Book: Блеск



Блеск

Анна Годберзен

Блеск

Пролог

Пятьдесят лет назад каждая американская девушка мечтала стать европейской принцессой. Это желание проскальзывало в нарядах и жестах, поскольку все девушки старались одеваться как европейские леди и подражать манерам, принятым в парижских салонах. Но теперь уже люди из Старого Света тянутся в Америку, чтобы посмотреть, как ведем себя и одеваемся мы. Они стоят на палубах пароходов и держатся затянутыми в перчатки руками за перила, в первый раз глядя на Манхэттен, остров высотных зданий и мрачных тайн, до краёв наполненный миллионами как процветающих, так и забытых жизней. И путешественники неизбежно с удивлением вспоминают об этой узкой полоске земли, когда начинают изучать Новый Свет, поскольку здесь их ждёт много увлекательных приключений.

Конечно, из гавани выходит столько же кораблей, сколько в неё входит. Даже те, чьи имена во всей своей сомнительной славе регулярно мелькают в колонках сплетен, и за кем неутомимым взором следит алчная публика, иногда должны уезжать. Сколько высокопоставленных людей доверились «Компании Кунарда», чей двенадцатичасовой пароход уже уверенно отошел от материка, следуя из Нью-Йорка во Францию? Толпа на деревянной палубе уменьшалась, как и город, который на глазах съеживался за бортом корабля. Опершиеся на перила джентльмены и леди больше не различали машущих им платочков, хотя и знали, что великолепно вышитые образцы по-прежнему колышутся в знойном летнем воздухе. Относились ли эти дамы и господа к родному городу с любовью, ностальгией или отвращением? Доставляло ли им радость смотреть, как город проплывает мимо, квартал за кварталом, или они уже скучали по привычным гостиным и темным клубам, по зеленеющему в самом центре города парку и обрамляющим его кварталам особняков?

Там, на палубе, эти богатые ньюйоркцы, глядя на родной город, могли думать: «Если я пойду по этой улице, то приду в «Рыбный ресторан Мами», а если по той, то дойду до Шунмейкеров или до особняка Бака, или до любого из домов Асторов». Вспоминая о примечательных домах города, они могли бы решить, что Нью-Йорк всегда был миром, который держит детей крепко прижатыми к груди или же отсылает их прочь бродить по миру, как изгнанников. От чего же могут пытаться сбежать эти путешественники под безоблачным июльским небом? От каких удушающих браков, в корне неверных в глазах общества шагов и непростительных ошибок, от каких презрения и неловкости?

В любой паре сияющих глаз, в последний раз окидывающих взглядом родной остров, виднелась определенная тоска по тому, что осталось позади. Но печаль отъезда с каждой проходящей секундой затмевалась всё возрастающим предвкушением того, что ждёт впереди. Особенно ждала грядущего девушка, которая, скажем, только недавно пришла к пониманию, на что способны любящие сердца, и куда могут привести любовь и здоровое любопытство; или парень, который только что впервые пережил захватывающе упоительный окончательный разрыв уз и стал хозяином своей судьбы. В конечном итоге всего за несколько сезонов можно выучить, как и с какой скоростью всё меняется, осознать, что шикарные и гротескные жизни, проживаемые обитателями ныне респектабельных особняков, скоро будут казаться чудными и старомодными. Нью-Йорк всегда будет стоять на месте, но с каждым днём начнет приобретать все более незнакомые черты, и даже если его обитатели останутся прежними, эти перемены невозможно будет остановить.

И, в конце концов, это неважно, потому что путешествие уже началось, а расстояние до берега быстро увеличилось так, что его стало невозможно переплыть. И теперь пути назад нет.


Глава 1 

Так как младшая мисс Холланд, Диана, к закрытию сезона уехала, в обществе стало невообразимо скучно, и приходится довольствоваться менее красивыми девушками. Многие помнят шоколадные глаза и блестящие кудри юной леди и на приёмах тоскуют по углам в ожидании её возвращения.

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», пятница, 6 июля 1900 года

По утрам ей нравилось прогуливаться по дамбе. Она гуляла в одиночестве и обычно встречала лишь одного или двух джентльменов, постукивающих тростями по камню, поскольку местные предпочитали выходить на променад позже, после сиесты. В последнее время погода испортилась, и случалось, что океан преграждал девушке путь. В первый раз она испугалась, но в ту влажную пятницу в начале июля уже расценивала это явление как своего рода крещение. Сила моря, как она написала в блокноте прошлой ночью перед сном, беспокоила её и успокаивала, заставляя чувствовать себя возрожденной.

Перейдя Пасео-дель-Прадо, она свернула в сторону старого города с его тенистыми сводами и крытыми черепицей зелеными патио, выходящими прямо на извилистые улочки. Людей там было больше; они маячили в арочных дверных проемах и сидели за столами на площадях. Головку путешественницы венчала широкополая соломенная шляпа, а короткие каштановые кудри были заколоты на затылке, чтобы скрыть необычную длину волос. Не то чтобы это имело значение — она была иностранкой, и все её особенности затмевались этим единственным отличием. Здесь её никто не узнавал, и ни для кого из встреченных на улице жителей Гаваны не имело значения, что она Диана Холланд.

Так её звали, и в других краях это имя играло определенную роль. Например, с младых ногтей её приучали к тому, что за стенами родного дома нельзя обнажать кожу рук и гулять по улицам без сопровождения. И хотя Диана обычно игнорировала эти предписания, до приезда на Кубу она никогда не знала, каково это — полностью избавиться от правил родного города. В светлом свободном платье на улицах зарубежной столицы она одновременно была заметной и в каком-то смысле невидимой. Она была безымянной, и это состояние, как и море, дарило ей обновление и очищение.

Теперь океан оказался за её спиной, как и синевато-серые тучи, которые нависли над гаванью и постепенно заполняли синее небо. По контрасту зелень пальм казалась кричащей. Воздух был душным и предвещал дождь, погода портилась, но Диану такой пейзаж даже устраивал. Темные тона и марево, казалось, выражали то, что накопилось у неё на душе. Рано или поздно начнется ливень. Сначала на землю упадут первые крупные капли, затем дождь польется стеной, и его струи промочат полосатые навесы и наводнят канавы. Диана приехала в Гавану не так давно (всего несколько недель назад, хотя ей уже казалось, что она находится здесь довольно долго), но быстро изучила местные погодные условия. Этот оттенок страдания был ей хорошо знаком.

Она была одна за тысячи миль от дома, но страдала не только поэтому. Если бы Диану как следует расспросили, ей пришлось бы признать, что хочет она лишь одного. Даже потеря пышной шевелюры не так сильно её огорчила. Она обрезала волосы из-за Генри Шунмейкера — по дурости попыталась завербоваться в армию вслед за ним, пусть он и был бывшим женихом её сестры Элизабет, а в настоящее время состоял в браке с довольно опасной особой, в девичестве носившей имя Пенелопа Хейз. Диана ни перед чем бы не остановилась, чтобы завоевать Генри. До приезда в Гавану она работала официанткой на роскошном лайнере, а раньше обманным путем добралась на поездах до Чикаго. Тогда она ещё верила, что Генри находится в полку, направляющемся на Тихоокеанское побережье через Сан-Франциско.

Диана привыкла к коротким волосам, которые сама же и остригла, и обрезанные топорщащиеся пряди ни в коей мере не умаляли женственности её хрупкого тела. За прошедшие месяцы она обнаружила, что способна на многие вещи, о которых и помыслить не могла в уютных комнатах старых нью-йоркских особняков. Во время своих приключений она никогда не оставалась без куска хлеба и крыши над головой. Но отсутствие Генри больно ранило её нежное сердечко.

С тех пор как в марте её мальчишеская стрижка не смогла убедить офицеров армии Соединенных Штатов, что она готова к учебной подготовке, Диана успела побывать во множестве мест, но ни одно из них не было похоже на это. Прогуливаясь, она не могла избавиться от ощущения, что находится в очень старом городе. Она знала, что Нью-Йорк не намного моложе Гаваны, но каким-то образом он более действенно предавал забвению свою историю. Диане нравилось мечтать, что соборы, мимо которых она проходила, фасады домов с коваными металлическими решетками и красные крыши над головой все ещё дают приют стареющим конкистадорам.

По официальной версии она находилась в Париже. Именно так сообщили в газетах с небольшой помощью её друга Дэвиса Барнарда, который вёл колонку светских новостей для «Нью-Йорк Империал». От него же Диана узнала, что Генри находится не там, где ему положено. Очевидно, старый Уильям Шунмейкер обладал достаточной властью и смог не только отправить своего сына на Кубу в более безопасную воинскую часть, но и заткнуть рты нью-йоркским газетчикам, чтобы никто не проболтался о переводе. Диане нравилось думать, что сейчас они с Генри оба находятся не там, где должны. Оба имели прикрытие где-то там, во внешнем мире, а сами украдкой двигались навстречу друг другу.

В эту самую минуту Диана пересекала площадь, где в тени лежали собаки, а мужчины попивали кофе в уличных кафе. Она никогда не бывала в Европе и не могла с уверенностью утверждать, но ей казалось, что в этом городе есть что-то от Старого Света: долгая память и обветшалые дома, призраки в переулках и звон колоколов в католических соборах, неспешные и приятные традиции.

В воздухе разливался запах, какой всегда возникает перед дождём, когда сухая городская пыль в последний раз поднимается вверх, прежде чем её смоют потоки воды, и Диана ускорила шаг, предвкушая начало ливня.

Она надеялась успеть домой, в небольшую арендованную квартиру, не вымокнув до нитки. Диана уже подошла к краю площади и двигалась так стремительно, что предусмотрительно решила придержать шляпку, чтобы та не слетела с головы. Впереди шли двое американских солдат в темно-синих мундирах и серых брюках, и внимание Дианы неотвратимо привлекла легкая походка солдата в лихо заломленной фуражке, который был повыше своего спутника. Его поступь притягивала ее взгляд, словно магнит, и казалась очень знакомой, и на какое-то мгновение Диана готова была поклясться, что, должно быть, солнечный луч пробился сквозь тучи и позолотил его шею тем самым привычным оттенком.

— Генри! — громко выкрикнула она. Диане было свойственно сначала говорить, а потом думать.

Высокий солдат обернулся первым. На секунду из легких Дианы словно выкачали весь воздух, а её ноги превратились в неподъемные копыта, неспособные двигаться вне зависимости от её желания броситься вперед. Она с усилием вдохнула, но к тому моменту уже успела разглядеть лицо мужчины и разочарованно понять, что его черты слишком мягкие и мальчишеские, а подбородок покрыт рыжеватой бородой, которая точно не могла принадлежать Генри. Парень выглядел озадаченным и явно не узнавал Диану, хотя не сводил с неё глаз. На несколько секунд он даже приоткрыл рот, но тут же расплылся в улыбке.

— Меня зовут не Генри, — протянул он. — Но вы, маленькая леди, можете называть меня как вам угодно.

Он продолжал смотреть на неё лихорадочным взглядом, и Диана была вынуждена слабо улыбнуться ему в ответ. Ей нравилось, когда ею восхищались, но задерживаться здесь не хотелось. Она уже совершила ошибку, потеряв Генри тогда, когда он ей ещё не принадлежал, и воспоминания об этом всё ещё внушали ей ужас.

Весь город наводнили американские войска, и когда-нибудь она встретит нужного человека. В этом Диана была уверена, словно ей подсказывала сама судьба.

А пока что она подмигнула высокому солдату, но совершенно без намека, и поспешила дальше к Калле Обрапиа[1], где собиралась переодеться к вечеру. День только начинался, город пестрил красками, а Генри был где-то здесь, и Диане хотелось быть готовой к тому часу, когда звезды сойдутся благополучно, и разлученные влюбленные снова встретятся. 




Глава 2 

…Конечно, также никто не видел старшую сестру мисс Дианы, в девичестве мисс Элизабет Холланд. Она счастливо вышла замуж за Сноудена Трэппа Кэрнса, делового партнера своего покойного отца, и, если верить слухам, к осени их ожидает прибавление в семействе. Мы поздравляем Кэрнсов; милая новобрачная заслуживает подобного счастья после всех тех мук, что претерпела прошлой зимой, когда обезумевший от любви бывший слуга Холландов похитил её, и ей едва удалось выжить после ужасной сцены на Центральном вокзале…

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», пятница, 6 июля 1900 года

Над дорожками Центрального парка раскинулись такие толстые и густо покрытые листвой ветки деревьев, что Элизабет Холланд Кэрнс, сидящей на бархатном сиденье фаэтона под частично открытой крышей из черной кожи, казалось, что она как будто заехала в тенистый грот. Стояло лето, и воздух уплотнился от влаги, поэтому никто не мог упрекнуть лошадей в излишне медленном шаге. Элизабет редко выходила на улицу с того самого зимнего дня, когда без лишнего шума сменила фамилию — ведь леди в её положении неприлично показываться на глаза людям. Но жара была столь удушающей, что казалось, будто потеют даже стены квартиры, и муж в конце концов убедил Элизабет, что прогулка в экипаже по парку пойдет ей на пользу. Она посмотрела на пятна света, пляшущие на запыленной тропинке, и положила руку на свой выступающий округлившийся живот. Умиротворяющий цокот копыт был нарушен голосом её мужа, Сноудена.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы долгое время находились на жаре, — сказал он и добавил нежное: — Дорогая.

Сколько Элизабет себя помнила, она была из тех молодых леди, которые не просто соблюдали правила приличия, но следовали хорошим манерам с неподдельным удовольствием. Элизабет испытывала глубокое чувство стыда, когда нарушались правила, но сейчас от любопытных глаз её защищали складывающаяся кожаная крыша и широкополая соломенная шляпа. Услышав пожелание мужа, она немного упала духом, поскольку наслаждалась запахом листвы и видом изредка мелькающих за окном юбок девушек, которые прогуливались со своими кавалерами. Элизабет скрыла разочарование под покорной улыбкой и наклонилась к Сноудену, глядя на него милыми карими глазами. Мистер Кэрнс не был красив, но смотрелся аккуратно и приятно с гладко зачесанными назад рано поседевшими волосами и безбородым несколько квадратным лицом.  

— Вам виднее, — добавила она, возможно, как легкое утешение, знак уважения, маскирующий тайную уклончивость, к которой Элизабет прибегала каждый раз, произнося слово «муж». Поскольку её мужем оставался покойный Уилл Келлер, а человек, которого все ошибочно считали отцом её ребенка, был не более чем своего рода щитом, закрывающим её от общественного порицания. В их браке никогда не было любви, и лишь немногие знали, что Элизабет замужем второй раз.

Фаэтон пошатнулся, когда Сноуден наклонился, чтобы дать указание кучеру, но Элизабет не стала его слушать. Лошади повернули и повезли их в другую сторону, но для неё это не имело значения. Когда она закрывала глаза, то снова оказывалась рядом с Уиллом, и они шли по теплым холмам Калифорнии, строя планы на будущее. Она любила Уилла с тех самых пор, когда он начал работать на Холландов. Тогда он был ещё ребенком, осиротевшим в результате пожара, прошедшего по трущобам, где влачили жалкое существование бедняки, для которых этот пожар стал последним. Ни Элизабет, ни Уилл не помнили, когда их дружба переросла в любовь, но это произошло, и их жизнь бесповоротно изменилась. Они пытались вернуться в Калифорнию, где были счастливы, и уже почти сели на поезд, когда их заметили полицейские и Уилла застрелили на месте.

Элизабет внезапно открыла глаза, испугавшись того, куда завели её мысли. Смесь горьких воспоминаний, нынешнего удовлетворения и не уходящего ни на минуту чувства вины бурлила под соломенной шляпкой бывшей мисс Холланд, пока экипаж выезжал из парка на неожиданный перекресток. Сейчас они находились на южной оконечности парка, проезжая по Пятой авеню мимо отелей «Плаза» и «Новая Голландия». Из их обиталища, скромной восьмикомнатной квартиры в Довере, дорога в парк шла со стороны Семидесятых улиц, но Элизабет видела, что кучер послушно везет пассажиров в центр города. Элизабет приоткрыла рот и перевела взгляд на мужа. Но он не повернулся к ней, а она была не из тех женщин, которые задают вопросы.

Они двинулись по Мэдисон-авеню, что принесло Элизабет облегчение. Здесь её вряд ли узнают, а даже если и так, она была уверена, что заметивший её человек будет достаточно воспитан, чтобы не упомянуть о том, как видел бывшую невинную принцессу высшего света Манхэттена в общественном месте с огромным животом.

На Пятой авеню любящие показную роскошь люди строили особняки, похожие на памятники мирским достижениям их хозяев, так что домовладельцы в равной мере могли и наблюдать за соседями, и сами хвастаться доходами. Эта улица притягивала людей наподобие Хейзов, с чьей единственной дочерью, Пенелопой, Элизабет когда-то дружила. Пенелопа, если ей предоставлялась возможность, всегда выбирала платье, в котором совершенно точно привлекла бы всеобщее внимание. Теперь говорили, что Пенелопа близко общается с Каролиной Брод, богатой наследницей, которая в прошлой жизни служила у Элизабет горничной. Сегодня вечером мисс Брод устраивала приём, приглашение на который хотели получить все, словно происхождение Каролины было не выдумкой. Сейчас, наверное, обитатели Пятой авеню и других фешенебельных районов прихорашиваются перед этим большим празднеством. Состав гостей разительно отличался от завсегдатаев балов полуторалетней давности, когда Элизабет была дебютанткой, с которой мечтал познакомиться каждый.

«Ошеломительно, — подумала она, — как же я изменилась». Но теперь супруги оказались на Мэдисон-авеню, где благородные семейства жили в более симпатичных и скромных домах, почитая старые традиции и не желая выставлять себя напоказ. Элизабет с облегчением вздохнула при мысли, что ей не предстоит сегодня посещать никаких балов, и мирно задумалась, что таится за простыми фасадами этих домов из коричневого камня.

— Не здесь ли живут Ливингстоны? — после длительного молчания спросил её Сноуден, указывая на каменный особняк на углу. Элизабет улыбнулась и кивнула, поскольку хотя и была уверена, что ответ мужу известен, но знала, что он позволяет ей выступить в роли экскурсовода по родному городу, и с радостью подыграла ему.

— А там Вандербильты из Уайтхолла?

Элизабет снова кивнула и по мере продвижения вперед отвечала на похожие вопросы, и даже сама указывала на интересные, по её мнению, дома. Ей нравилось давать что-то Сноудену, пусть она и делилась с ним лишь крупицами сведений, и переполнявшая её радость схлынула, лишь когда она услышала вопрос:

— А здесь живут Каттинги?

— О да, — прошептала Элизабет и резко повернулась, и впервые за этот день её черты оказались достаточно освещены, чтобы её могли узнать.

Поскольку единственным наследником судоходной империи Каттингов был парень по имени Тедди, который дважды предлагал ей руку и сердце ещё при жизни Уилла, вот только ни она, ни кто-либо другой не воспринимали Тедди всерьез. В конце концов, он же был Тедди, другом, который сидел рядом с Элизабет на похоронах её отца, тихим скромным мальчиком, казавшимся мисс Холланд невидимым в ту пору, когда она грезила лишь о крепком парне, живущем в конюшне её родного дома. Прошлой зимой, когда Элизабет поехала во Флориду со своей старой подругой Пенелопой, Тедди намекнул, что всё ещё питает нежные чувства, и старшая мисс Холланд надеялась получить ещё одно предложение в тот краткий период между днем, когда обнаружила, что беременна, и днем, когда он завербовался в армию. Если честно, когда-то Элизабет даже желала получить от него поцелуй или немного ласки, но давно уже похоронила это желание, и теперь ей было тяжело думать о Тедди. Ведь подобные мечты означали предательство уже двух мужей. А даже если и нет, теперь Тедди служит на Филиппинах, и ходят слухи, что по его возвращении от него ожидает предложения Джемма Ньюболд.

— А этот дом…

Элизабет моргнула и попыталась стряхнуть наваждение. Сноуден указывал на элегантный дом из коричневого камня, стоящий в середине квартала на западной стороне улицы. В нём было четыре этажа, и на каждом на улицу выходило по три окна. Над дверью располагался симпатичный витраж из белого и золотого стекла. Это был район тридцатых улиц, а недалеко отсюда находился особняк в парке Грэмерси, где выросла сама Элизабет, и всё ещё жила её семья. Элизабет должна была знать этот дом, но назвать его хозяев не получалось.

— Не уверена, что узнаю… — Элизабет приподняла брови и посмотрела на мужа.

— Полагаю, — начал Сноуден, пристально смотря ей в глаза и слегка улыбаясь, — здесь живут Кэрнсы.

— Простите? — Рука Элизабет невольно дернулась к груди. Она уже чувствовала разливающуюся в груди благодарность, вытесняющую прежнее смятение. Именно такой дом Элизабет выбрала бы для себя: большой, но не претенциозный, основательный и крепкий, построенный по аристократическим стандартам Нью-Йорка.

— Скоро родится ребенок, — просто сказал Сноуден, — и я подумал, что пришло время обзавестись приличным домом для моей жены.

Элизабет во все глаза смотрела на здание, где будет растить ребенка, с каждой секундой обретая всё большую уверенность в том, что это идеальное место.

— О, спасибо вам, мистер Кэрнс, огромное спасибо, — горячо поблагодарила она, вновь обретя голос. Она заморгала, всё ещё не совсем веря в то, что это правда. «Мне чертовски везет, — напомнила она себе, — и следует неусыпно об этом помнить». Звуки дорожного движения к концу дня стали громче, а дома вокруг позолотил свет предзакатного солнца. На лице Элизабет все ещё играла искренняя улыбка, которая озарила его при виде дома. А затем Сноуден наклонился вперед и совершил беспрецедентный поступок. Он прижался губами ко рту Элизабет и поцеловал её.

Между ними никогда не было романтических порывов, и этот внезапный жест вновь изменил настроение Элизабет. Возможно, она выглядела такой же потрясенной, как и чувствовала себя, потому что Сноуден похлопал её по колену, как дедушка, упрекающий внучку за то, что она не идёт спать в положенный час.  

— Мы можем переехать, как только вы захотите, — официальным тоном произнес он, прежде чем наклониться и приказать кучеру отвезти их обратно в Довер, чтобы начать собирать вещи. На обратном пути Сноуден не смотрел на жену, и ко времени приезда домой Элизабет убедилась, что если в его поцелуе и была похоть, то это не более чем игра её виноватого буйного воображения.


Глава 3

Положение на Тихом океане тяжелое, поскольку, хотя испанцам и здорово досталось, американское командование не имело понятия о размере Филиппинских островов до того, как попробовало удержать в оккупации провинции с населением около двухсот или трехсот тысяч враждебно настроенных жителей. Согласно мнению некоторых знатоков военного дела, американских военных на островах почти вдвое меньше, чем необходимо, чтобы сохранять спокойную обстановку в регионе. В свете этих новостей решение представителей голубых кровей из нашего родного города отправиться на службу выглядит поистине героическим. Среди них мистер Тедди Каттинг и мистер Генри Шунмейкер, точное местонахождение полков которых засекречено из соображений безопасности…

Из колонки главного редактора «Нью-Йорк Империал», пятница, 6 июля 1900 года

— Поговаривают, что скоро войска отправят домой, — сказал полковник Коппер, наклоняясь к бочонку, чтобы освежить свой напиток из рома, сахара и листьев мяты. Бочонок стоял на отполированной светлой палубе парусника, который Генри Шунмейкер вел через Гаванский залив. На Генри была белая наполовину расстегнутая полотняная рубашка и светлые армейские брюки. На коже выступили бисеринки пота. Легкая щетина покрывала его аристократический подбородок, а темные волосы были напомажены и разделены на пробор. Когда Генри только вступил в армию, он старался всегда держать лицо гладко выбритым, но сейчас в этом не было смысла. — Домой, а потом на Филиппины — туда, где они по-настоящему нужны.

Хотя слово «домой» и привлекло внимание юноши, взгляд его чёрных глаз скользнул от массивных туч над серо-голубой водой, где под полуденным ветерком дрейфовали разнообразные суда, к корме парусника — там несколько военных намного старше Генри по званию шептались с красивыми местными девушками, а те едва скрывали скуку. Над головой развевались паруса цвета слоновой кости; погода ещё не начала портиться, хотя солнце светило не так ярко как раньше, а значит, не сегодня-завтра должен начаться шторм. Парусник, конфискованный у беглого офицера испанского флота, был в таком же хорошем состоянии, как и суда, принадлежащие семье Шунмейкеров, и хотя у штурвала Генри чувствовал себя удобно, сегодня ему не удавалось насладиться прогулкой под парусом. Он всегда любил такое времяпрепровождение, но Нью-Йорк и человек, которым он был там, сейчас казались ему чужими.

— Значит, нас отправят на Филиппины? — спросил он, держа одной рукой штурвал из полированного дуба, а другой сжимая свой стакан. Его старый друг Тедди Каттинг сейчас находился на Тихом океане. Они записались в армию одновременно, но их воинская служба разительно отличалась. Когда-то Генри представлял себе, что умрет именно на Филиппинах, а если не умрет, то познает настоящую опасность и поймет, что значит быть мужчиной.

Полковник поднял глаза, и его висячие усы приподнялись, когда он изогнул губы в улыбке.

— Какие-то солдаты поедут. Но ты не волнуйся, мой мальчик — тебя среди них не будет. — Когда полковник откинулся на устилавшие палубу подушки, в пристегнутой к его ремню кожаной фляге раздался плеск. Она, как и весь облик Коппера, наводила на размышления о небрежно-дорогой спортивной мужественности. Когда-то Генри обвинил Тедди в излишней серьезности, но теперь всей душой желал оказаться рядом с ним, лишь бы не в этой дурацкой компании, в которой пребывал сейчас. — Ты слишком важен для меня здесь.

Полковник и не думал издеваться, но Генри расслышал в его словах насмешку. Чрезвычайная важность юноши заключалась в его умении водить небольшие парусные яхты в заливе, участвуя в регатах, которыми Коппер полюбил развлекать себя в начавшееся после июньских выборов мирное время.

Генри знал, что смешно досадовать на уверенность полковника, но сложно было воспринимать этого человека и жизнь под его руководством не насмешкой. Генри поднес стакан к губам и сделал глоток, а после перевел взгляд на небольшую бухту, куда корабли заходили на стоянку. На противоположной от черепичных крыш и узких улочек старого города стороне залива на холме возвышался навевающий ужас и мысли о войне замок Морро.

— Нет, я не позволю тебе сейчас покинуть Гавану. Не сейчас, когда через несколько дней предстоит регата с подполковником Харви! — хихикнул полковник Коппер.

Подполковник Харви был с ним солидарен. Генри бросил на них взгляд, заметив лишь красные прожилки на их крупных носах, и отвернулся. Говорят, между Кубой и Флоридой всего девяносто миль, и порой Генри мечтал преодолеть это расстояние. Он уже был во Флориде однажды, ещё как штатский, прошлой зимой. Тогда он чудовищно ошибся и поддался желаниям своей двуличной жены, но до сих пор вспоминал о теплых днях, предшествовавших его ошибке, тех днях, когда ещё мог надеяться на истинное чувство.

— Знаете, сеньориты, наш Генри родом из очень почтенной семьи. Говорят, Шунмейкеры входят в десятку богатейших…

Генри моргнул, когда ветерок подул ему в лицо, и почти пожалел полковника Коппера. В конце концов, тот виноват лишь в том, что поверил в иллюзию, которая затмевала умы многих людей: будто Генри хотел походить на Шунмейкеров, владеть яхтами и особняками на Пятой авеню, наслаждаться заметками о себе в газетах. Полковник не мог понять того, что Генри только недавно начал постигать: вся эта роскошь не давала заняться тем, чем на самом деле хочется или любить женщину, в которую на самом деле влюблен. Черт возьми, Генри даже в армию не смог вступить как положено! Полковник Коппер оценил молодого человека, узнал, что он из тех самых Шунмейкеров, и более-менее освободил его от любых активных боевых действий. На этом и закончился опыт воинской службы и вклад Генри в патриотический долг. Это случилось ещё в апреле. С тех пор его дни в основном начинались с плавания на яхте и заканчивались в душных бараках, где он, тщетно пытаясь уснуть, шептал имя Дианы Холланд.

На короткий миг любовь Дианы показалась ему возможной, той подлинной целью, которая придала бы смысл всем бесцельно прожитым годам. Но он повел себя отвратительно и привнес в жизнь милой девушки изрядную долю цинизма. Если Генри везло, то снились дни, когда Диана ещё верила ему, но гораздо чаще приходили кошмарные картины того вечера, когда он вошел в комнату и увидел возлюбленную в объятиях своего шурина. Она была там, его девочка, в темноте, прижатая к стене этим заядлым игроком. От воспоминаний о той сцене Генри до сих пор подташнивало, но он знал, что получил по заслугам. Ему хотелось умереть, но здесь это было невозможно, разве что от пьянства, поскольку пил он ничуть не меньше, чем в Нью-Йорке. В нём изменилась только кожа, загоревшая под жгучим солнцем.



— Разве присутствующие здесь дамы не покладисты и милы? — говорил за его спиной полковник, и хотя Генри не стал оборачиваться, ему было очевидно, что тот сейчас корчит жутковатые гримасы девушкам, сидящим по обе стороны от него. — Разве они не подмигивают и заигрывают так, как наши соотечественницы никогда себе не позволяют?

Генри охватило невероятное желание выброситься за борт или напиться до потери сознания. Первое казалось ему более геройским поступком, но, поразмыслив, он понял, что не умрёт, а только промокнет, хотя уже и так сильно вспотел от раздражения, вызванного пустой болтовней полковника.

— Ну же, Шунмейкер, довольно глазеть на море! Давай найдем тебе девушку.

Черные глаза Генри блеснули, а пальцы крепче вцепились в штурвал. По крену парусника молодой человек понял, что полковник встал, но все еще отказывался обернуться. По неизвестной причине его охватила ярость. Генри понимал лишь, что устал от Кубы, от себя, от всех мест, где побывал и от всего, чего желал, за исключением одного.

— Боже, сжалься, Шунмейкер, твоя жена ни о чем не узнает! Поживи немного, пока ещё можешь! Она не может быть настолько красива.

— Я беспокоюсь не о жене. — Генри выпрямился и развернулся, чтобы посмотреть в лицо старшего по званию, отчего парусник вновь качнулся, и девушки на корме испуганно взвизгнули. Генри вспомнил, как одна из них сказала, что не умеет плавать, когда нервно ступила на палубу с пирса, и хотя немного волновался за её безопасность, сейчас думал о другом. — Но, да, женщина, которой я верен, весьма красива.

— Генри, — продолжил полковник Коппер с фальшивой серьезностью, — я твой командир, и настаиваю, чтобы ты как следует повеселился!

Оба повернулись лицом к корме. Скоро наваждение пройдет, и положение будет казаться нелепым. Но в этот ленивый полдень полковник уже выпил несколько бокалов горячительного, а у Генри внезапно обострилась добродетель. В его взгляде читались ярость и замешательство — несмотря на все усилия, жизнь постоянно тянула его назад к послеобеденным коктейлям и бесцельно дрейфующим яхтам. Никто не сказал ни слова, и после затянувшегося молчания оба могли бы рассмеяться, но в эту минуту проходящее мимо грузовое судно подняло волну, качнувшую парусник, и не умеющая плавать девушка неуклюже схватилась за канат. Её действия привели в движение паруса. Гик пронесся над палубой, чудом не задев Генри, и он с облегчением понял, что по-прежнему находится на борту. В следующую секунду он услышал плеск и брань, и понял, что хотя его не задело, полковник упал за борт.

Впервые за день Генри улыбнулся. Вид полковника, барахтающегося в спокойной мутной воде, не мог вызвать иного отклика. Девицы визжали и подтягивались вперед, чтобы посмотреть на глупого американца, очутившегося в заливе прямо в модной форме. Они снова завизжали, когда Генри расстегнул пуговицы рубашки, бросил её на доски палубы и нырнул. Он глубоко погрузился в прохладную воду, и в эти секунды ему показалось, что до Флориды не так уж и далеко плыть. Вода, хоть и мутная, преображала.

Пока Генри хватал полковника, жадно глотал воздух, вынырнув на поверхность, и втаскивал командира на борт парусника, его гнев улетучился.

— Вы в порядке, сэр? — спросил он, помогая полковнику взобраться на борт. Досадная вялость, которую он испытывал, исчезла.

— Да, мой мальчик, — ответил полковник, хлопая Генри по мокрой спине. Он выглядел ошеломленным, но вроде бы был в порядке. — Всё отлично. Я больше не буду вещать тебе о девицах, если ты нальешь себе бокальчик и хотя бы притворишься, что отдыхаешь.

— Да, сэр. — Воздух показался прохладнее, и Генри вновь надел рубашку на мокрые плечи. Закончив возиться с пуговицами, он взял полный стакан рома, который налила ему девушка Харви. Остальные тоже наполнили бокалы.

— За Кубу, — провозгласила тост девушка, поднимая бокал. — И за Соединенные Штаты.

Они выпили за долгую дружбу между государствами, а Генри мысленно произнес ещё один тост: «За Диану, чем бы она сейчас не занималась, и за мизерную возможность того, что когда-нибудь она меня простит».


Глава 4

Этим вечером мисс Каролина Брод устраивает приём в своём новом особняке на Восточной Шестьдесят Третьей улице со стороны парка, и туда жаждет попасть каждый. Приглашены такие знаменитости как принц Баварии, мистер Реджинальд Ньюболд с молодой женой Аделаидой и миссис Генри Шунмейкер, бывшая мисс Пенелопа Хейз, которая долгое время выздоравливала после случившейся в начале весны небольшой семейной трагедии. Столь скорый выход миссис Шунмейкер в свет может вызвать скандал, ведь её муж до сих пор исполняет свой воинский долг за рубежом. Совершенно точно не придет один из приглашенных: новый сосед мисс Брод Лиланд Бушар, чья поездка в Европу несколько затянулась, а возвращение через Атлантику сейчас невозможно из-за непогоды…

Из светской хроники Нью-Йорка в «Уорлд газетт», пятница, 6 июля 1900 года

Стояла удушающая жара, и каждый дюйм пола — от блестящего гранита вестибюля до полированного дуба винтовой лестницы и паркета в ёлочку в гостиной — занимали чёрные выходные туфли и пышные юбки. Воздух наполняли аромат духов и прозрачные намеки, и невозможно было расслышать даже голос соседа или соседки, если он или она говорили подобающим тоном. Играла музыка, но танцевать продолжали лишь лучшие пары, поскольку места не хватало и общество осудило бы менее одаренных танцоров, решивших подергаться в столь ограниченном пространстве. Толпа теснилась у оклеенных бело-розовыми обоями стен первых трех этажей, и хотя все окна были раскрыты настежь, воздух всё равно не циркулировал. Конечно, ни у кого и в мыслях не было уйти. Тем вечером любому из гостей больше решительно некуда было пойти.

Хозяйка дома, мисс Каролина Брод ходила туда-сюда по лестнице. Куда бы она ни пошла, там начиналось небольшое волнение, и не только из-за её шелкового платья цвета лаванды, тесно облегающего бедра, открывающего плечи и тянущегося за ней как свадебный шлейф. Корсаж был расшит столь малым количеством бисера, что гости могли бы и не заметить бусинок, если бы они не переливались в свете свечей. Когда-то мисс Брод скрывала свои плечи — широкие и костлявые, летом они, как и её нос, покрывались веснушками — но, унаследовав огромное состояние своего покойного покровителя, Кэри Льюиса Лонгхорна, кое-чему научилась. И среди её новоприобретенных убеждений было то, что девушка, если она умна, пользуется всем, чем наделила её природа. Каролина приехала с Запада, обладала сколоченным на меди состоянием, которое по сравнению с её нынешним богатством казалось скромным. Так гласила официальная версия, и широкие обнаженные плечи с усеянной веснушками бледной кожей и чересчур крупные для рта Каролины зубы лишь подтверждали её. Теперь, если что-то в ней и выглядело слишком большим или грубым, это лишь добавляло ей обаяния.

Вечер был её триумфом, но Каролина никак не могла начать им наслаждаться. Единственный человек, которого она хотела видеть, находился где-то в море.

Желая отвлечься от разочарования, она торопливо двигалась, обмениваясь репликами с гостями, заполонившими залы и галереи её нового особняка с фасадом из красного кирпича и изящной планировкой. Каролина хотела купить один из тех огромных современных монолитов на Пятой авеню, но ещё больше мечтала приобрести дом именно в этом квартале, и единственным возможным вариантом представлялся номер пятнадцать. К удивлению Каролины, такой выбор принёс ей преимущество. Все знали, что она могла позволить себе дом побольше, но теперь хвалили её на страницах газет и за богато накрытыми к ужину столами за более подходящий для юной, не имеющей семьи наследницы выбор.

В эти дни, а сегодня — особенно, все хотели прошептать ей что-то на ухо. Каролина улыбалась и рисовалась, и раскрасневшиеся от тепла щечки лишь подчеркивали изумрудную зелень её глаз. Она обменялась комплиментами по поводу прически с миссис Реджинальд Ньюболд, в девичестве Аделаидой Уитмор, которая вместе с мужем стояла под ростовым портретом Каролины на лошади, висящим над камином в библиотеке на третьем этаже. Этот портрет был самым большим в коллекции Лонгхорна, и его последним приобретением. На полпути вниз Каролина сердечно поприветствовала Агнес Джонс, с которой одно время из сострадания дружила её подруга детства Элизабет Холланд. Сама по себе Агнес не была интересным человеком, но именно она, как недавно обнаружила Каролина, делилась сплетнями с ведущим раздела светской хроники в «Уорлд Газетт». Поэтому, если хорошо относиться к мисс Джонс, то можно рассчитывать, что за тебя замолвят лишнее словечко в прессе.

На пути к гостиной второго этажа, обшитой панелями розового дерева, слегка пофлиртовала с Амосом Вриволдом и убедилась, что его репутация откровенного дамского угодника оправдана. Устав от общения, она вышла из толпы и подошла к окнам, выходящим на юг. Напоенный летними ароматами город благоухал жарой, листвой и слегка попахивал животными. Внизу стояли лошади, запряженные в кареты, на козлах сидели кучера. Они будут ждать хозяев, наверное, до раннего утра, когда прием, к разочарованию гостей, окончится. Каролина вдохнула, словно впервые за долгое время, а затем сделала то, чем занималась каждый день, а порой и каждый час: осмелилась бросить взгляд на дом чуть дальше по улице, белый особняк с выгравированным на фасаде номером восемнадцать. Там жил Лиланд Бушар, когда находился в городе, но в последний раз он появлялся несколько месяцев назад.

На секунду девушка позволила себе понадеяться, что Лиланд наконец вернулся, но теперь видела, что окна его дома такие же темные и непроницаемые, какими были в последние несколько месяцев. Она удрученно сглотнула и опустила плечи. Лиланд должен был вернуться из Европы позавчера. Из светской хроники Каролина узнала, что он покинул Париж. Именно поэтому она и решила дать приём сегодня, именно поэтому и купила именно этот дом именно в этом квартале. Но штормовое море задержало корабль, на котором плыл Лиланд, и он не успел вернуться вовремя, чтобы посетить её новоселье. Они провели вместе несколько чудесных дней во Флориде, танцуя и воркуя, но это было ещё в феврале. Пару раз Каролина представляла себе, как с губ Лиланда слетают слова «Выходи за меня», хотя это, конечно, было бы слишком поспешным решением. В последний раз они виделись в Нью-Йорке ещё зимой, когда Каролина верила, что её жизнь разрушена. С тех пор она разбогатела, и все её потаённые страхи исчезли. Теперь каждую ночь ей снилось, что Лиланд наконец приходит и видит её во всем великолепии. Ожидание было томительным, и единственным способом смягчить его оставалось печально смотреть из южных окон на его дом, моля, чтобы в нём зажегся свет.

— О, мисс Брод, на что это вы смотрите?

Каролина повернулась слишком быстро, не успев скрыть заливший щеки румянец. Приближалась Пенелопа Шунмейкер, высокая и сияющая в зените своего знаменитого великолепия, которым не слишком баловала общество со времени «болезни». Мисс Брод моргнула и расцеловала миссис Шунмейкер в обе щеки. Хотя присутствие на девичнике Пенелопы в канун прошлого Нового года и придало Каролине веса в глазах общества, девушки не были такими подругами, которые бы показывали друг другу уязвимые места. Единственным человеком, кто знал о чувствах Каролины к Лиланду, была её сестра Клэр, все ещё служащая горничной у Холландов и смакующая каждую мелочь жизни младшей сестры среди красиво одетых людей. Но, безусловно, жизнь наследницы весьма насыщенна, и сестрам не представлялось возможности встретиться уже несколько недель. Или месяцев?  

— Твой дом очарователен, — заметила миссис Шунмейкер после паузы. Девушки расценивали друг друга как союзников, с которыми необходимо вести себя осторожно. Каролине польстило, что алебастровую шею Пенелопы обвивало лучшее бриллиантовое ожерелье, а овальное лицо было тщательным образом накрашено. И хозяйка, и гости прекрасно понимали, что Пенелопа долго готовилась к этому выходу в свет.

— Ты должна прийти ещё раз, когда будет поспокойнее, чтобы мы смогли поговорить в более интимной обстановке, — намеренно изысканным тоном ответила Каролина. — Раз уж ты снова начала выходить в свет.

— Было бы неплохо, — улыбнулась Пенелопа. Когда она снова заговорила, её голубые глаза пристально изучали Каролину, а в голосе звучала притворная обеспокоенность. — Но скажи мне, на что ты смотрела? Ты не можешь позволить себе отвлекаться во время своего первого приема.

— Нет, — с иронией в голосе ответила Каролина, хотя и притворилась, что согласна. Ей всё ещё хотелось оглянуться и украдкой посмотреть на пустой дом Лиланда. — Не могу.

— На твоем месте я бы не стала приглашать Агнес Джонс, — продолжила Пенелопа, поворачиваясь боком, чтобы окинуть взглядом богатых нью-йоркцев, стоявших по углам и в дверных проемах. — Хотя я обрадовалась, не увидев здесь этой разведенной Люси Карр. Жаль, что Лиланд Бушар не вернулся вовремя… — она зловеще замолчала. — Но о, посмотри, в его доме только что зажегся свет!

Каролина почувствовала, что во рту пересохло, и приоткрыла губки. Секунду она старалась не выдать себя и выдерживала проницательный взгляд подруги. Но не смогла превозмочь желание. Она развернулась и посмотрела на противоположную сторону улицы. Вид из окна, которым она столько раз любовалась после переезда в пятнадцатый дом, внезапно изменился. Теперь в окнах восемнадцатого дома горел свет, а рамы были распахнуты настежь. Из автомобиля выносили багаж, и носильщики с сумками исчезали в доме, внезапно показавшемся очень тёплым.

— Прошу меня извинить, — прошептала она. Ей не хотелось знать, что подумала Пенелопа. Необходимо было немедленно найти дворецкого и послать его за Лиландом.

Её тело словно превратилось в пушинку, пока она неслась к выходу. Ни влажный воздух, ни тяжелые юбки не мешали ей. По пути на второй этаж она остановилась лишь однажды, завидев кричаще накрашенное лицо, которое опознала как принадлежащее миссис Портии Тилт. Та нарядилась в акры зеленого атласа и выделялась на фоне лучших представителей манхэттенского общества, как муха на помадке. Зимой Каролина несколько дней работала на неё, но была уволена с должности личного секретаря после одного случая, когда вопиющим образом не подчинилась. Конечно, с тех пор Каролина унаследовала столько денег, сколько Тилты и помыслить не могли иметь, и побывала в обществе людей, с которыми миссис Тилт только надеялась познакомиться. На секунду Каролина задержала на ней взгляд, а затем недружелюбно улыбнулась — вызов достиг цели, и теперь миссис Тилт знала, кто из них самая влиятельная леди.

Они обменялись осторожными улыбками, а когда улыбка миссис Тилт только начала сходить с лица, Каролина уже удалялась от бывшей хозяйки в сторону забитой людьми лестницы. Она чувствовала нарастающее возбуждение, беспокоясь, что не сможет найти дворецкого сейчас, когда он так нужен. Люди слишком громко говорили, не оставляя ей возможности докричаться до него, и, скорее всего, сейчас слуга занят чем-нибудь бесполезным, например, меняет растаявший лёд под устрицами, в то время как все уже перестали обращать внимание на еду. Но в следующую секунду Каролина поняла, что помощь дворецкого ей не понадобится. Этажом ниже у дверей стоял Лиланд Бушар, разглядывая смеющихся гостей с их зажженными сигаретами и пустыми бокалами для шампанского. Лиланд выглядел очаровательно и казался слегка потерянным. 

— Мистер Бушар! — позвала она, пытаясь протолкнуться через толпу, наводнившую лестницу. В её голосе не прозвучало ни единой нотки правильно поставленного тона, который она оттачивала весь предыдущий сезон.

Лавандовый шёлк и шифон платья в некоторых местах сидели на ней впритык, вынуждая держать ровную осанку, а в других подчеркивали изгибы тела, делая Каролину похожей на благоуханный и манящий букет. Она моргнула и зачарованно оглядела высокую фигуру Лиланда, его немного отросшие светло-каштановые волосы, бесхитростные голубые глаза, великолепные широкие плечи. При виде подобной картины Каролине стоило огромных трудов сдержаться и не нарушить этикет.

Вокруг сновали мужчины в черных смокингах и женщины в мягких шелках, но для Каролины все они больше не имели значения. Невольная улыбка озарила её лицо, и Лиланд улыбнулся в ответ, отчего сердце девушки затрепетало. Она преодолела последнюю ступеньку и подошла к стоящему на блестящем гранитном полу Лиланду. Мечтая об их воссоединении, Каролина думала, что первым делом предложит ему экскурсию по дому или бокал виски, но в эту секунду ни то, ни другое не казалось ей существенным. Она находилась так близко к нему, что уже могла пожать его руку в знак приветствия. Но то, что она на самом деле мечтала сделать, было совершенно не похоже на подобающий леди поступок. Но ведь мисс Брод приехала с Запада, и, возможно, Лиланд предположит, что там иные порядки.

Когда она наконец решилась заговорить, ей удалось лишь невнятно пробормотать:

— И как вы находите Париж?

— О, чудесно. Я повидал множество автомобилей и разных мест. Я… — он остановился и покачал головой, словно теперь путешествие не имело никакого значения. — Я так часто думал о вас, что даже удивился.

На секунду элегантные сливки общества, прислонившиеся к перилам второго этажа, зажатые в гардеробной или курящие у окон, словно исчезли. В любом случае, было уже поздно, да и шампанского выпито немало. Каролина подняла лицо навстречу Лиланду и заметила, что он чуть засомневался, прежде чем целомудренно коснуться губами её рта. Когда он отстранился, его глаза сверкали серебристым блеском, а голос понизился.

— Каролина, вы не похожи на всех остальных.

Несколько часов спустя гости на втором и третьем этажах заключили, что хозяйка имела успех. Но Каролина теперь понимала, что по совершенно иным причинам ее успех случился в вестибюле наедине с Лиландом, и разыгравшаяся сцена была даже лучше любой из её фантазий. Каждый дюйм её кожи лучился от удовольствия, доставленного словами Лиланда. На языке вертелось откровение, и Каролина уже думала поведать своему красивому соседу, почему она отличается от остальных светских дам. Но ей не хотелось ничего портить, и поэтому она продолжала улыбаться ему, пока ночь стремилась к утру, а приём наверху продолжался уже без них.


Глава 5

Леди, которая берет под свое крылышко менее признанную особу, всегда рискует, что однажды воспитанница её затмит, и именно поэтому подобное благо следует расточать в меру и с величайшей осторожностью.

Мейв де Жун «Любовь и другие безумства великих семейств старого Нью-Йорка»

— Все так измельчали! — объявила Пенелопа Шунмейкер, когда через несколько часов после приезда на приём так и не получила приглашения на танец. Черты лица Пенелопы всегда называли очень выразительными, но сейчас её вытаращенные от недоверия глаза казались огромными. Миссис Шунмейкер уже могла на ощупь узнать обои мисс Брод, и это было отвратительно, ведь она никогда не относилась к девушкам, желающим оставаться незамеченными. Три месяца плохого самочувствия остались позади, и теперь Пенелопе ужасно хотелось веселиться, но начать было сложнее, чем в былые времена. — Бак, разве все они не выглядят карликами? — настойчиво переспросила она.

— Только не я, — ответил её друг Исаак Филлипс Бак с легким скромным смешком. Слова прозвучали шутливо, но были чистой правдой, поскольку он на целую голову возвышался над Пенелопой и был в два раза шире неё. Бак любил пускать пыль в глаза и позволять людям верить, что он происходит из августейших Баков, но в действительности его происхождение было сомнительным, а авторитет в обществе основывался только на репутации обязательного гостя любого светского мероприятия. Создать эту репутацию ему во многом помогла бывшая мисс Хейз. Но Бак совершенно точно не являлся маленьким человеком, хотя это и было одной из причин, почему сейчас его присутствие раздражало его старую подругу.

— Должно быть, у них совсем нет мозгов, если они в самом деле верят, что Каролина Брод так хороша, как они думают, — рявкнула Пенелопа. Как она знала, мода коварна и быстро проходит, но ведь молодая жена не так уж и долго пролежала в постели и по-прежнему выглядела лучше любой из девушек. Миссис Шунмейкер вспомнила, что Каролина когда-то была обычной недовольной служанкой, уволенной из дома Холландов, но эти события произошли до того, как она подружилась со старым холостяком Кэри Льюисом Лонгхорном и каким-то образом убедила его отписать ей обширное состояние. Поначалу она играла роль наследницы, но теперь стала ею по-настоящему, и доказательства этого окружали Пенелопу: лепнина на потолках и красивый фасад, на котором висела табличка с новым адресом Каролины. Пенелопу передергивало при мысли о том, как официально хозяйка дома разговаривала с ней, сделавшей для бывшей служанки так много, и как быстро извинилась и покинула её, чтобы пуститься в погоню за Лиландом Бушаром.

Для Пенелопы намного мучительнее физической боли были терзания, что она так долго стоит здесь, и ей совсем не уделяют внимания. На ней было броское ярко-красное платье, облегающее фигуру, как пёстрое оперение. Обтягивающее руки кружево и пояс из замши вокруг талии подчеркивали, как она похудела с последнего выхода в свет. Уложенные в прическу волосы напоминали полночное облако, а подчеркнутые черным глаза выглядели неестественно голубыми.

— До сегодняшнего дня я даже не догадывалась, насколько недобрым может быть Нью-Йорк, — горько заключила она. Ведь хотя в светской хронике о подобном не писали, Пенелопа так долго была прикована к постели потому, что потеряла ребенка, который должен был стать их с Генри первенцем. И в довершение всего, это трагическое событие произошло тогда, когда её ослепительный муж воевал.

Точнее, не воевал, потому что Уильям, отец Генри, устроил так, что сына отослали на Кубу, где опасность уже почти миновала. И никакого ребенка на самом деле не существовало, поскольку Пенелопа вовсе не была в тягости. Ребенок был выдумкой, которую она сочинила, чтобы привязать к себе Генри и наказать вызывающую раздражение девчонку, которую он якобы любил. Пенелопа даже не могла забеременеть, потому что они с Генри не жили как муж и жена по-настоящему, кроме одного случая во Флориде, когда Генри был сильно пьян. На секунду лицо Пенелопы расслабилось, а кровь согрели мысли о том лете, когда они с Генри сплетались в жарких объятиях в каждом укромном уголке то одного фамильного дома, то другого, в каком могли уединиться… Но Пенелопа приказала себе об этом не думать. Она находилась в комнате, полной лишенных сочувствия людей, очевидно, способных получить удовольствие при виде её низвержения, и поэтому не могла позволить себе тосковать.

— Смотри! — преувеличенно жизнерадостным тоном воскликнул Бак.

После короткой паузы Пенелопа посмотрела туда, куда он показал. Там, в толпе людей с покрасневшими лицами, глупо визжащих от восторга и неуклюже танцующих — или, предположила Пенелопа, в её отсутствие в бальном зале такое могло сойти и за грациозность — стоял высокий широкоплечий мужчина в чёрном облачении с почти такими же пронзительно-голубыми глазами, как у самой миссис Шунмейкер. Его каштановые волосы и сияющая улыбка выглядели цветуще, хотя и с изрядной долей экзотики.

— На что именно? — ответила Пенелопа деланным тоном, который обозначал, что она не впечатлена.

— Это принц Баварии. — Бак склонился к давней подруге и доверительно зашептал: — Он ненадолго прибыл в Нью-Йорк. Говорят, что скоро объявят о его помолвке с этой малюткой, которая сейчас стоит рядом с ним — француженка, на вид не больше шестнадцати — но её матушку, графиню, беспокоит страсть принца к путешествиям, и поэтому они везде следуют за ним по пятам.

Пенелопе пришлось приподняться на носочки атласных туфелек, расшитых жемчугом, и вытянуть шею, чтобы увидеть это создание. Сквозь море нарядов и потных лиц она заметила не одну француженку, а двоих, ни одна из которых не отличалась высоким ростом. Дама постарше с равнодушным видом обмахивалась веером, а младшая, в ожерелье из жемчуга и бриллиантов, с обожанием глазела на широкие плечи своего спутника. Что-то в её нежной коже и больших карих глазах напомнило Пенелопе о Диане Холланд, и она ощутила приступ гнева.

— Когда мы отдыхали во Флориде, он тоже был там, но я ни разу его не видела.

— Можно догадаться, какой красотой в молодости отличалась графиня.

— Да, — согласилась Пенелопа, но только после того, как мельком оглядела впавшие щеки и чересчур накрашенное лицо пожилой леди. Принц улыбался каким-то подхалимам с терпеливым презрением, которое Пенелопа сразу же узнала, поскольку сама часто к нему прибегала. Она почувствовала общность с этим мужчиной, потому что он так явно возвышается над окружающими, совсем как она сама. Затем принц поднял глаза и окинул её взглядом. За последние несколько месяцев Пенелопа привыкла держаться в напряжении, но при виде человека определенно своего круга она смягчилась.

— О… Миссис Шунмейкер.

Отвлекшись от принца, Пенелопа обернулась и увидела Аделаиду Ньюболд, в девичестве Уитмор. Новоиспеченная жена слегка улыбнулась, проходя мимо, и без остановки проследовала далее непримечательной бледно-лиловой тенью.

— И что это было? — Пенелопа сумела не повысить голос, но в нём и без того слышалась еле сдерживаемая ярость. Её, Пенелопу Шунмейкер, унизила девица, которая вышла замуж довольно поздно, причем за человека, гораздо менее значимого в обществе, чем Генри, и эта выходка до того возмутительна, что поверить в неё было почти невозможно. — Неправильно, что все они считают мисс Брод такой утонченной и воспитанной и в тоже время строят мне противные рожи. Думаешь, это разумно? — Бак молчал, пока она медленно переводила на него взгляд. — Так как?

— Возможно… — Бак сжал мясистые губы. Пухлые щеки угрожали заслонить его глаза. — Возможно, они полагают — конечно же, ошибочно, — что ты слишком быстро вышла в свет после твоей… болезни. В отсутствие мужа, то есть, это могло тебе навредить.

Бак выразился очень осторожно, но для ушей Пенелопы его слова прозвучали глупо и бессмысленно.

— Я хочу пить, — бросила она. — Принеси мне воды.

Она не стала смотреть Баку вслед, а сразу же с горделивой целеустремленностью двинулась через гостиную второго этажа нового дома Каролины Брод. Свет свечей играл на ткани её красного шёлкового платья, а кружева нижних юбок пенились вокруг изящных ног. Изысканно одетые гости, должно быть, внезапно обрели остатки разума, поскольку с почтительным видом отошли, уступая ей дорогу. Пенелопа вышла на середину залы, где стояла хрупкая девушка, напомнившая Пенелопе Диану Холланд, но быстро отвернулась от европейки.

— Представьте себе, за весь вечер никто ни разу не пригласил меня на танец! — воскликнула она, обращаясь к принцу Баварии. Пенелопа растягивала гласные на американский манер, а в её голосе отчетливо прозвучала нотка, подчеркивающая абсурдность заявления.

Принц на самом деле был необыкновенно высоким, как поняла Пенелопа, оказавшись рядом с ним, а его кожа светилась как редкий драгоценный фарфор. Он с любопытством оглядел незнакомку, и его лицо дрогнуло.

— Не могу поверить, — выдержав паузу, ответил он.

Пенелопа приподняла бровь и слегка вздернула подбородок, чтобы показать красоту своей лилейной шейки. Графиня и её дочь во все глаза смотрели на нахальную американку в неподобающе-красном платье. Без сомнения, они изучали её с типично европейским высокомерием, но в ту минуту их лица ничего не выражали.

Пока Пенелопа ждала, её уверенность росла так же, как и восторг от пребывания в центре внимания от того, что сделала что-то неподобающее. Затем принц взял её руку и запечатлел поцелуй с обратной стороны аляповатого обручального кольца, которое Пенелопе пришлось купить себе самой.

— Доставьте мне удовольствие первого танца, — ответил он на английском языке с лёгким иностранным акцентом.

Ни та, ни другой и не посмотрели в сторону француженок, когда принц, держа Пенелопу за руку, повел её в соседнюю залу. Некоторые из гостей мисс Брод всё ещё танцевали, но с благоговейным интересом расступились перед новой парой. По зале пронесся шепот. «Теперь все смотрят на меня», — поняла Пенелопа и слегка усмехнулась при мысли, что даже после всего случившегося завоевать внимание общества ей по-прежнему легко.

Принц снова бросил взгляд на её руку, прежде чем обнять Пенелопу за талию и уверенно повести в вальсе.

— Как жаль, что вы замужем, — сказал он голосом чуть более интимным, нежели положено после нескольких минут знакомства. Принц прижимал её к себе ближе, намного ближе, чем стал бы американец, но Пенелопа не стеснялась смотреть ему в глаза.

— Знаете ли, мой муж на войне, — ответила она, широко улыбаясь. — В таком положении никогда неизвестно, кто вернется домой, а кого мы больше не увидим, и поэтому леди должна повышать ставки.

На секунду Пенелопа испугалась, что зашла слишком далеко, и что принц сочтет столь бесцеремонное суждение о военной службе и возможной смерти Генри недостойным и оставит её одну в бальном зале. Но принц запрокинул голову назад и заразительно рассмеялся, и она последовала его примеру. Смех Пенелопы звенел, как колокольчик, эхом отражаясь от обшивки потолка.

Затем принц прижал Пенелопу к себе ещё теснее, и они закружились в танце так, что даже люди, лишь недавно относившиеся к миссис Шунмейкер пренебрежительно, оставили всё и с разинутыми ртами смотрели на них. Принц Баварии всё ещё смеялся, теперь немного самодовольно, и Пенелопа поняла, что у него довольно извращенное чувство юмора, и что этим вечером они хорошо проведут время вместе.

Дамские юбки вокруг них сомкнулись в прочную стену нежных пастельных цветов. Перешептывающиеся личики спрятались за веерами. От драгоценных камней на шее, запястьях и в волосах Пенелопы отражался свет. Нагоняющая ужас миссис Шунмейкер отсутствовала несколько месяцев, но, чтобы снова покорить высший свет, ей понадобилось совсем немного времени.


Глава 6

Джентльмен путешествует, чтобы обрести выносливость и опыт; леди путешествует, чтобы пополнить коллекцию шляпок, и должна беречься от чрезмерного познания мира.

Миссис Л.А.М. Бренкенридж «Законы пребывания в великосветских кругах»

— Так выпьем же, ребята! — крикнула Диана Холланд разухабистым тоном, который поверг бы её мать в ужас, находясь в месте, которое вызвало бы у пожилой леди слезы, узнай она об этом. — Ведь завтра может налететь ураган…

За дверью буйствовал ветер, но дождь ещё не начался. Внутри заведения сеньоры Конрад царила тёплая и праздничная атмосфера, и со своего места за длинной деревянной стойкой девушка с подобранными, чтобы не лезли в лицо, короткими каштановыми кудрями почти не могла разглядеть погоду за открытыми ставнями за плотной толпой солдат. Ткань застегнутой на все пуговицы белой рубашки струилась по её слегка вспотевшей коже. Рукава были закатаны по локоть, а подол — заправлен в длинную черную юбку, на поясе стянутую широким ремнем из коричневой кожи. Нежная кожа порозовела от напряжения, а ресницы чёрными коронами обрамляли блестящие глаза. В углу безумствовало фортепиано, побуждая ватагу солдат пить быстрее и смеяться громче, и этому предписанию они с радостью следовали.

— Скоро начнется дождь, — возвестила сеньора Конрад, сидящая на высоком стуле у края стойки.

— Но, — весело возразила Диана, наливая неразбавленный ром джентльменам, стоящим с другой стороны стойки, — пока что его нет.

Бар сеньоры Конрад находился рядом с Плаза-де-Армас. Аккуратно выставленные в ряд на деревянных полках бутылки отражали свет свечей. Сюда приходили в основном мужчины: кубинские дельцы и толпы американских военных, оставшихся на острове по окончанию войны.

Владелица бара была первой женой американца, чей интерес к Кубе иссяк. Дородная фигура миссис Конрад всегда была облачена в чёрное, словно женщина осталась вдовой, хотя на самом деле сеньор Конрад просто вернулся в Чикаго, где возобновил торговлю насущными мелочами и завел вторую семью с собственной троюродной сестрой. Но он любил свою Гертрудис и оставил ей дело, способное её прокормить.

Как и в местах для желающих промочить горло джентльменов в Нью-Йорке, многие здесь бахвалились своими подвигами, хотя ввиду отсутствия боевых действий сейчас рисовались меньше. Вечером пятницы все круглые столики занимали мужчины в форме, которые вытягивали длинные ноги на старом каменном полу и поднимали тосты за далёкий дом.

От раздавшегося совсем близко раската грома бутылки зашатались, а оконные стекла задребезжали. Посетители бара сразу же умолкли и посмотрели в окно на улицу. Хотя в воздухе уже присутствовала ощутимая влажность, первые капли ещё не падали с неба. Сеньора Конрад тихо присвистнула; мгновение спустя разговоры возобновились.

Затем все переместились в бар и потребовали ещё выпивки. Когда толпа начала реветь, старый бармен, работавший справа от Дианы напротив большого овального зеркала, снял галстук-бабочку, словно говоря, что наконец-то пришло время заняться делом. На его лбу выступили капли пота — даже им было лень двигаться, — и хотя Диана считала, что продолжить наблюдение за ним было бы интересно, люди вокруг требовали налить им. Она согнулась и принялась накладывать лёд в стаканы, готовя новые порции напитков.

От работы руки Дианы устали, но к этому изнеможению она уже привыкла и полюбила его. Не то чтобы она нуждалась в деньгах — Диана достаточно заработала на роскошном лайнере и к тому же обогатилась, продавая сплетни о пассажирах судна Барнарду, да и здесь написала несколько щедро впоследствии оплаченных зарисовок о местных нравах. А теперь начала понимать, что секреты можно узнать не только сидя на мягких диванчиках в гостиных за чаем, но и подслушав их вечером в баре, там, где собираются люди.

— Что делает в подобном месте милая американка? — окликнул её мужчина с густыми усами, когда Диана подтолкнула полный стакан в его направлении. Мисс Холланд, привычная к таким вопросам и довольно прямолинейной лести, обычно следовавшей за ними, с лукавой улыбкой взяла с него плату. Сначала её удивляло, как разительно отличается поведение мужчин по отношению к ней здесь. Они произносили фразы и намекали на услуги, о которых даже заикнуться не могли в Нью-Йорке. Но Диана быстро поняла, что они находятся вдали от дома, от оставшихся там жен и детей, и это расстояние в сочетании с выпивкой высвобождает их скрытые чаяния.

Позади усатого джентльмена, всё ещё разглядывающего Диану пьяными глазами, появился молодой солдат и робко попросил пива. Казалось, он не старше неё, и его вежливость ещё не была испорчена грубыми манерами сослуживцев, поскольку он стеснялся посмотреть Диане в глаза.

Она подмигнула парню и отвернулась, чтобы достать бутылку из ящика со льдом. Она уже привыкла подмигивать мужчинам, и когда потянулась за пивом в холодный ящик, решила, что должна избавиться от этой привычки до того, как найдет Генри. Когда она вновь повернулась, паренек уже исчез — как показалось Диане. Точнее, он стал так же невидим для неё, как и остальные посетители бара.

Диана приоткрыла рот, и в её груди зажегся радостный огонь. Она забыла о рабочих обязанностях и о том, как их надлежало исполнять. Единственный человек во всём помещении, которого она видела, сейчас был более загорелым, чем при их последней встрече, и его кожа смотрелась особенно темной по контрасту с воротником белой полотняной рубашки. Цвет его носа предполагал, что сегодня молодой человек весь день находился на солнце, а исчезающее с лица выражение показывало, что пару секунд назад он беспечно проводил время.

— Привет, солдат, — наконец вымолвила Диана, собравшись с духом.

— Диана? — произнес Генри, словно её имя могло чем-то подтвердить то, что именно она неожиданно возникла перед ним. — Как… — заикаясь, пробормотал он, — как ты сюда попала?

— Искала тебя. — Все слова, которые она мечтала сказать ему с того самого февральского дня, когда он вошёл в комнату и увидел её в объятиях другого мужчины, забылись.

Диана произнесла единственное, что пришло в голову, и в ту секунду ей казалось, что только в этих словах содержится искомый ответ.

— Правда?

— Да.

— Я имею в виду… Ты получила моё письмо?

Диана кивнула. О да, получила. Страницы теперь были вшиты в её чемодан. Она перечитала их сотни раз.

— Ты не ненавидишь меня?

Не существовало жеста, которым можно было бы передать, насколько далеки её чувства от ненависти, но Диана попыталась, покачав головой. Испытываемые сейчас чувства — смущение? смятение? — были для неё в новинку, и она немного удивилась тому, что чувствовала себя неуверенно перед Генри после всего, что между ними было и всего, что она сделала, чтобы найти его. Генри смотрел на неё непроницаемыми черными глазами. Сердце Дианы забилось от страха, что их встреча скоро окончится, и её миссия завершится здесь, потому что они не смогут сказать друг другу ни слова. В конце концов, Генри старше неё и опытнее, и, возможно, теперь, когда он стал солдатом, а не просто богатым бездельником-повесой, у него не осталось времени на юных девушек.

Прикосновение толстых пальцев сеньоры Конрад к плечу вернуло Диану к действительности. Комната всё ещё была полна людей, громко разговаривающих с работницами и стучащих по обшарпанной стойке стаканами, требуя налить ещё выпивки. Сеньора Конрад окинула взглядом их раскрасневшиеся от радости лица и снова посмотрела на Диану. В глазах пожилой женщины загорелся удивленный и понимающий огонек, и после осторожной паузы она за локоть вывела работницу из-за стойки.

— Идите сюда, — позвала она Генри, и, проведя их в заднюю часть заведения, открыла дверь в кладовую и по очереди втолкнула туда влюбленных.

Комната была заставлена ящиками, и закрытая дверь, пусть и немного, защищала Диану и Генри от шумного вечера. Их силуэты освещал тусклый свет единственной лампы, обмотанной бумагой.

Диана приподняла подбородок навстречу Генри в ожидании поцелуя, но тот пока мог только растерянно моргать. Чувство радостного облегчения начало расти в груди Дианы, хотя присутствие Генри всё ещё казалось ей ненастоящим. Генри шагнул вперед, и Диана в ожидании приоткрыла губы, но он не стал приникать к ним поцелуем. Вместо этого он обвил руками её талию и крепко сжал Диану в объятиях, оторвав от земли. Древний инстинкт подсказал ей уткнуться лицом в его плечо.

Совсем перед рассветом они заговорят, не в силах умолкнуть, а затем будут исследовать руками тела друг друга. Но в эту минуту Диана не хотела ничего иного, кроме как висеть в воздухе, на фут не доставая ногами до пола, и вдыхать единственный и неповторимый запах Генри. Даже в самых горячих мечтах она не могла себе представить, что всё будет именно так.


Глава 7

Те из нас, кто думал, что Элизабет Холланд — наиболее подготовленная к замужеству девушка — сделала шаг вниз по социальной лестнице, выйдя за бывшего компаньона отца, Сноудена Трэппа Кэрнса, теперь должны признать, что она ни в коем случае не обеднела, поскольку в выходные новоиспеченная миссис Кэрнс была замечена за покупкой новой мебели для симпатичного особняка на Мэдисон-авеню…

Из колонки светских новостей в «Уорлд газетт», суббота, 7 июля 1900 года

К четырем часам Элизабет достаточно утомилась, поскольку встала на рассвете, чтобы проследить за расстановкой антикварных диванов в гостиной и растопкой очага на кухне, чтобы леди, зашедшим поздравить её с новосельем, подали приемлемый чай. Среди её гостей были Агнес Джонс, перевернувшая весь фарфор в поисках подлинных клейм, и заскочившая к подруге по пути за покупками Пенелопа Шунмейкер, с которой Элизабет на публике поддерживала видимость дружбы. Они мило побеседовали, но Элизабет облегченно вздохнула, когда гостьи ушли. Ребенок вел себя беспокойно, а сделать предстояло ещё очень многое.

Особняк был обустроен не так, как дом номер семнадцать в парке Грэмерси, где Элизабет провела первые восемнадцать лет жизни. По одну сторону от главного входа располагалась большая гостиная с окнами от пола до потолка, а по другую — обеденная зала примерно тех же размеров. В заднем крыле дома находилась гостиная поменьше, рядом с которой размещалась кухня и другие помещения, которыми пользовались только слуги. Вестибюль был достаточно велик, чтобы достойно встречать гостей, но не претендовал на подобие приемной королевского дворца, как в некоторых крикливых новых особняках. У северной стены возвышалась лестница, ведущая на второй этаж, где выгодно расположились спальни, с открытыми дверями превращавшиеся в приемные. Элизабет очень нравился дом; простая прогулка по нему приводила её к мысли, что она сделала всё правильно для ребенка и своего любимого Уилла.

Именно этот неизбежный факт — что она никогда не забывала об Уилле, настоящем отце ребенка, — мешал ей лечь на один из новеньких диванов в гостиной или обрамленную рюшами кровать в спальне наверху. Хотя Пенелопа вела себя мило во время чайной церемонии, Элизабет чувствовала, что миссис Шунмейкер помнит недомогания старой подруги во время зимней поездки во Флориду, когда Элизабет только начала понимать, что с ней происходит. Она подозревала, что молодая миссис Шунмейкер сомневается в том, кто отец ребенка, а подобные слухи недостойны любого мужчины, в особенности того, кто так примерно заботится о жене. А Сноуден неустанно опекал Элизабет. Доказательства этого окружали её со всех сторон: крепкие стены, обитые чёрными кожаными панелями и обшитые полированной березой.

Чувство вины в сочетании с присущей Элизабет любовью к порядку, призвало её подняться по лестнице в комнату, превращенную в кабинет супруга. Это помещение находилось в заднем крыле, где Сноудена меньше тревожили бы слуги, доносящийся с улицы шум и предстоящие вскоре крики младенца. В кружевной блузе с высоким воротом и черной полотняной юбке Элизабет робко вошла в кабинет мужа, поскольку остро чувствовала, что Сноуден считал его укромным уголком. Но Элизабет воспитали трудолюбивой. Мужчина, чье предложение руки и сердца спасло её и ребенка, заслужил насладиться плодами способностей своей жены.

— Могу ли я помочь вам, миссис Кэрнс?

Домоправительница, миссис Шмидт, требовательная вдова средних лет, чей покойный муж много лет служил у Сноудена, возникла за спиной Элизабет и теперь маячила в дверях. Она казалась немного недовольной тем, что хозяйка дома осматривает свои владения.

— Мистер Кэрнс приказал мне присматривать, чтобы вы не переутомлялись, поэтому, пока он в отъезде, я должна следить, чтобы вы получали всё, что захотите…

Хозяйка дома положила руку на выпирающий живот и попыталась сердечно улыбнуться. За исключением Лины Броуд, её горничной времен девичества, с которой Элизабет рассталась при чрезвычайных обстоятельствах, у бывшей мисс Холланд всегда получалось находить общий язык с прислугой. Но на миссис Шмидт доброта Элизабет никак не влияла, и обеим женщинам ещё предстояло научиться непринужденно общаться друг с другом.

— Нет, всё нормально, но спасибо вам. — Когда домоправительница не сдвинулась с места, Элизабет добавила почти извиняющимся тоном: — Я хотела сама навести порядок в кабинете мистера Кэрнса.

— Конечно, — ответила миссис Шмидт, хотя всё ещё колебалась, пока Элизабет не отпустила её уверенным движением подбородка.

Когда миссис Шмидт ушла, Элизабет принялась раскладывать ручки и бумаги на большом столе мужа и приводить в порядок статуэтки. Она обдумывала, от скольких развешанных по стенам чучел она сумеет убедить Сноудена избавиться. Хотя Сноуден и любил охотиться, а она не хотела лишать его этого удовольствия, все же Элизабет чувствовала, что ее долг как жены дать ему возможность воспользоваться ее хорошим вкусом. А охотничьим трофеям, по её мнению, не место в столь изысканном доме. Когда комната наконец приобрела ухоженный вид, Элизабет повернулась к коробке с бумагами, нуждающимися в сортировке.

Рутинные хлопоты по дому успокоили Элизабет, но душевное равновесие испарилась, когда, осторожно сложив банковские отчеты и деловые бумаги в ящики стола, она заметила своё девичье имя, под которым жила восемнадцать лет. И не только его, поскольку рядом было написано имя, которое она произносила про себя каждую ночь перед тем как уснуть, которое всё ещё считала своим. Её карие глаза округлились.

К документу было прикреплено письмо Стэнли Бреннану, когда-то служившему бухгалтером её семьи, и часть, привлекшая внимание Элизабет, звучала так: «Позаботьтесь о том, чтобы калифорнийский прииск был должным образом передан в немедленное совместное владение Элизабет Адоре Холланд и Уильяму Келлеру». Письмо было подписано её покойным отцом за неделю до его смерти и отправлено с Юкона. Сердце Элизабет забилось, а на глазах выступили слезы, мешая читать. Но она продолжала смотреть на листок. Даже вид имени Уилла вызывал в памяти его образ в новом коричневом костюме в день их свадьбы, последний радостный день в её жизни. Прошло несколько минут, прежде чем Элизабет смогла собраться с духом и дочитать до конца, узнав в итоге, что бумага в её руках являлась дарственной на хорошо знакомую ей землю.

Она никак не могла понять, почему отец захотел поставить их с Уиллом имена рядом в любом документе, в особенности относящемся к земле, на которой они в самом деле довольно счастливо жили далеко отсюда, в Калифорнии. Она знала, мистер Холланд говорил Уиллу, что эти земли могли оказаться весьма доходными, но то, что они были собственностью отца и перешли к старшей дочери и бывшему слуге, ввергло её в смятение.

Элизабет с трудом поднялась на ноги и как могла быстро спустилась по лестнице в поисках миссис Шмидт.

— Мистер Кэрнс говорил, когда вернется? — потребовала она ответа, едва широкое лицо домоправительницы показалось в вестибюле внизу. Элизабет вцепилась в перила, чтобы удержать равновесие. Снизу её расплывшееся тело казалось огромным.

— Думаю, с минуты на минуту… — Домоправительница вытирала руки тряпкой. — Чем я могу вам помочь, миссис?

— Пожалуйста, когда он вернется, скажите ему, что я в гостиной на втором этаже. — Она прикрыла рот ладонью и попыталась унять головокружение. — Скажите, что я должна немедленно с ним поговорить.

Элизабет не знала, как долго прождала. То ли часа не прошло, то ли минуло несколько часов, когда она очнулась от сна в кресле-качалке в соседней с её спальней гостиной, и почувствовала, как бьется сердце от воспоминаний. Они нахлынули, как потоп, и то выбрасывали её на сухую землю, то вновь уносили бурным потоком. Одно время она была там — слегка загоревшая и согретая солнцем, готовила ужин Уиллу, пока он искал нефть, которая принесет им богатство, а в следующую секунду оказывалась на перроне Центрального вокзала, и в её ушах звучал жуткий грохот выстрелов, а желудок выворачивался наизнанку от запаха крови.

— Что случилось, дорогая?

Сноуден поспешно вошёл в комнату, словно Элизабет по-настоящему была его женой, и он предвкушал рождение собственного ребенка. Бледные ресницы миссис Кэрнс затрепетали. Когда он встал рядом с ней на колени, она напомнила себе, что и впрямь является его женой. Он взял её за руку, и Элизабет осознала, что он почти не прикасался к ней с того самого дня, когда поцеловал её в экипаже во время первого осмотра нового дома.

— Пожалуйста, объясните мне, что это? — голос Элизабет сорвался, когда она подняла странный документ и показала мужу.

Губы Сноудена дернулись, но вскоре растянулись в нежной улыбке. На нём был сюртук из коричневого шёлка в полоску. Эта ткань обычно не относилась к числу его любимых. Он взял бумагу и мельком взглянул на неё, прежде чем свернуть и убрать в карман.

— Это дарственная, — начал он. — Один из имущественных документов на землю, которую ваш отец приобрел в Калифорнии, недалеко от небольшого городка Сан-Педро…

— Да, — прошептала Элизабет. Посмотрела в глаза мужу, желая, чтобы он всё ей объяснил. — Я знаю те края.

— Да. — Сноуден смерил её взглядом и, вновь посмотрев ей в глаза, быстро продолжил: — Конечно, мы с вашей матерью обсуждали этот вопрос, когда вы вернулись из Калифорнии с… первым мужем. Ваш отец упоминал, что на этих землях залегает нефть, и ваша мать призналась в этом мне как близкому другу семьи. Я ей сказал, что, безусловно, разработка месторождений — это очень сложное занятие и превратить его в прибыльное дело ужасно трудно, но Уилл казался способным парнем, и если бы он не смог заработать на нефти, то уж точно разбогател бы на чем-нибудь другом…

Солнце садилось, и тени пролегали по всем предметам в комнате. Черты лица Сноудена в метре от Элизабет расплывались в неверном свете. У Элизабет перехватило дух и ей пришлось напоминать себе, что нужно вдохнуть. Она кивнула, давая мужу знак продолжать.

— После… трагедии, после смерти Уилла я начал искать объяснение весьма странным документам, которые нашел в бумагах вашего отца, когда впервые прибыл в ваш дом прошлой зимой. Конечно, тогда я не знал, кто такой Уильям Келлер.

Глаза Элизабет внезапно наполнились слезами, а бледно-розовые губы приоткрылись.

— Он знал, — прошептала она.

— Что там есть нефть? Наверное, он в это верил. Почему иначе такой человек, как Эдвард Холланд, заинтересовался этими землями?

— Нет… — Элизабет прикусила губу и тяжело сглотнула, осознавая, что отец благословил их с Уиллом любовь, а она узнала об этом уже после смерти обоих мужчин. — Отец знал, что Уилл любил меня, а я — его.

Сноуден отвернулся.

В более собранном состоянии Элизабет бы подумала об извинениях, но сейчас эта мысль даже не пришла ей в голову.

— Почему вы мне не сказали? — допытывалась она.

— Дорогая миссис Кэрнс, вы были не в том состоянии, чтобы огорошивать вас такими новостями. Но вам не нужно беспокоиться. Я действую в ваших интересах. Я уже несколько раз ездил в Калифорнию осматривать земли, и там действительно расположено богатое нефтяное месторождение. Уже запущена разработка, и вложения начали окупаться. А как вы думали я смог купить этот дом, дорогая? — Сноуден взмахнул рукой, и Элизабет проследила за его движением, словно оно символизировало дальновидность её отца. — Безусловно, природные богатства невозможно добыть за одну ночь, но очень скоро они воздадут нам — Холландам, конечно — за труды сторицей.

— О! — Элизабет сделала самый глубокий вдох в своей жизни. Её длинные изящные пальцы легли на грудь, и она храбро попыталась не разрыдаться. Значит, Уилл всё же приглядывал за ними.

Внезапно на неё нахлынула усталость, которую она подавляла весь день. Она уставилась на отросшую на подбородке Сноудена светлую щетину, на которую ложились последние отблески дня, и постаралась благодарно улыбнуться.

— Спасибо. — Она закрыла глаза, и, прошептав эти слова вновь, подумала о своем отце и отце своего нерожденного ребенка, возможно, прямо сейчас наблюдающих за нею с небес. — Спасибо.


Глава 8

Теперь, когда Каролина Брод показала всему высшему свету свой новый восхитительный дом и его чудесную обстановку, мы полагаем, что больше никто не сомневается в её принадлежности к нашему кругу. Хотя существенным доказательством этого мог бы послужить и гардероб, заказанный ею к первому летнему сезону, равно как и тот факт, что она унаследовала знаменитую ложу покойного Кэри Льюиса Лонгхорна в опере и часто появляется там.

«Городская болтовня», суббота, 7 июля 1900 года

Сливки нью-йоркского общества расположились в ложах, выстроенных огромной подковой над сценой оперы, где сегодня вечером шло трогательное мелодраматичное представление, внимание которому уделяли лишь единицы. Свет от гигантской люстры играл на украшениях зрителей и не менее роскошных лорнетах в их руках. Если изучать сквозь увеличительное стекло дам в платьях от Жака Дусе и сопровождающих их джентльменов, сегодня было на что посмотреть. Миссис Генри Шунмейкер присутствовала в свете второй вечер подряд, но никто не смел входить в её ложу, опасаясь разгневать её свекра. Элинор Уитмор, о которой говорили, что она в отчаянии ждёт предложения руки и сердца хоть от кого-нибудь после того, как в июне выступила посаженной матерью на свадьбе младшей сестры, вновь порхала рядом с известным распутником Амосом Вриволдом. Прошло меньше года с тех пор, как Каролина впервые сидела с горящими глазами в этой же ложе. Но сегодня её больше не интересовало, что можно увидеть или услышать вокруг, поскольку она сидела рядом со своей первой любовью — вернее, первой настоящей любовью. Её возлюбленный был одним из любимцев общества, заполнявшего ложи в опере, и поэтому Каролина знала, что сегодня, когда она находится рядом с ним, за ней исподтишка следят десятки глаз.

Ранее они поужинали в особняке Лиланда. Изначально выбор места разочаровал её, ведь Каролина так хотела поскорее выйти с новым кавалером в свет, но в конце концов она нашла в ужине тет-а-тет своеобразное очарование. «В подобной обстановке всё прошло более интимно», — Каролина представляла себе, как делится впечатлениями со служанкой, распускающей шнуровку её корсета, и эти слова были бы правдой. Ведь в освещенной лишь свечами комнате, когда их разделяла только вышитая скатерть из дамасского полотна, Лиланду было намного легче восхищенно любоваться фиолетовыми оборками платья Каролины и её болотно-зелеными глазами. И он достаточно расслабился, чтобы воодушевленно рассказать ей обо всех местах в Париже, где вспоминал о ней, и поведать о чертах характера, выделявших её из всех знакомых ему девушек. Теперь Каролина проигрывала в уме его слова, сидя в ложе Лонгхорна с затуманенными глазами и, наверное, глуповатой улыбкой. Бесполезно пытаться стряхнуть с себя это наваждение. Иногда Лиланд протягивал руку, чтобы пожать обтянутую перчаткой кисть Каролины под прикрытием её шали.

Теперь он наклонился к ней и заговорил так тихо, что ей пришлось подвинуться ближе к нему. Грубоватая кожа его подбородка защекотала шею Каролины, отчего уголки её рта неизбежно бы приподнялись, если бы она уже не улыбалась.

— В жизни вы гораздо лучше, — признался он.

Обнаженные руки и плечи Каролины словно покалывало, и это давало понять, насколько пристально её сейчас разглядывают со всех сторон, но ей хотелось быть такой же решительной, как и Лиланд, и так же не обращать внимания на любопытствующие взоры. Она отстранилась и с неприкрытым обожанием улыбнулась ему. Шли минуты, и прошёл уже почти час — хотя Каролина была не уверена, — прежде чем Лиланд снова заговорил. На сцене уже сменились исполнители.

— Как нам повезло жить в одном квартале! — не в силах поверить в это воскликнул он.

— Да! — согласно кивнула Каролина. — Какая удача.

Её глаза сияли. До сих пор она могла переносить присутствие Лиланда рядом, в этой самой ложе, лишь в малых дозах. Его рост, широкие плечи, отросшие пшеничные волосы, заправленные за уши, скрещенные длинные ноги в чёрных брюках, едва помещающиеся в узком пространстве — хватило бы и чего-то одного, чтобы у Каролины задрожали коленки. Она украдкой бросала на него взгляды, но потом он поворачивался и смотрел на неё изумленными глазами, словно чувствовал те же самые непередаваемые эмоции. От этого Каролина едва не падала в обморок. От самого вида Лиланда у неё перехватывало дух, и она отворачивалась.

Каролина оглядела просторный зал: подругу Пенелопу, чьи голубые глаза презрительно сверкали, Реджинальда Ньюболда и его жену Аделаиду с бриллиантовым колье на шее, Вандербильтов из Уайтхолла, которые по слухам не разговаривали друг с другом после поездки в Монте-Карло, и их нынешние позы подтверждали эту сплетню. Затем задержала взгляд на миссис Портии Тилт и её спутнике, который был намного моложе и стройнее её мужа. У мужчины были правильные скульптурные черты и гипнотический взгляд, хотя Каролину он ни в коей мере не привлекал. Разве что она почувствовала немедленное желание ничем не выказать, что знакома с ним.

Тристан Ригли работал продавцом в «Лорд энд Тейлор», но помимо этого представал во множестве разных ипостасей: жулика, первого мужчины, поцеловавшего Каролину, и человека, изначально предложившего ей извлечь выгоду из дружбы с Лонгхорном. Затем он встал, и Каролина поняла, что он перехватил её взгляд. Возможность того, что сейчас он войдет в её ложу, и она, Каролина Брод, будет на глазах всего нью-йоркского общества разговаривать с кем-то столь непримечательным, внезапно испугала девушку. 

Медленно, осторожно она выпустила руку Лиланда и встала.

К счастью для неё, в эту секунду в ложу вошёл Амос Вриволд. Каролина сразу же поняла, что объяснить своё отсутствие и тем самым избежать прихода стройного спутника Портии Тилт будет проще простого.

— О, мистер Вриволд, — поприветствовала она вошедшего. — Прошу меня извинить. Я как раз собиралась в дамскую комнату освежиться. Конечно, вам столько нужно обсудить с нашим дорогим мистером Бушаром.

— Вриволд! — воскликнул Лиланд, поворачиваясь к другу. — Ты совсем не изменился!

Каролина приподняла юбки и напомнила себе, что идёт её второй сезон в обществе, а она уже занимает самую желанную ложу в опере. Она последовала примеру своей подруги Пенелопы Шунмейкер и выбрала себе знаковый цвет, символизирующий её величие. Пенелопа предпочитала красный, а выбор Каролины пал на фиолетовый. Её нельзя не принимать всерьёз. Но выйдя в извилистый коридор, она сразу же столкнулась лицом к лицу с Тристаном Ригли.

— Чем могу быть полезна? — низким грудным голосом спросила она.

Тристан встретил её ледяной взгляд лукавой улыбкой, подчеркнувшей его обаяние. Неопытная девушка с легкостью приняла бы его за аристократа из-за благородной линии челюсти и высоких скул. Как и присутствующие джентльмены, Тристан был одет в черный смокинг с белой рубашкой и галстуком, который очень ему шёл. Хотя Каролина узнала бы его из тысячи, она продолжала смотреть на него безразличным взглядом. Но все же под лентами и бантами, под жесткими ребрами корсета, на её коже выступил холодный пот. Ведь в конце концов было невозможно полностью забыть о том, как он возник в её жизни в тот безумный период, когда она была всего лишь недавно уволенной горничной почтенной семьи Холландов, выставляющей себя дурой в лучших отелях Манхэттена.

Он окинул взглядом золотистых глаз её фигуру, оценив жемчуга в декольте и шифоновые оборки платья, облегающие её фигуру, как хрупкие фиолетовые листья. После неуместно долгой паузы он медленно одобрительно присвистнул:

— Да уж.

Каролина выпрямилась. Гнев, бывший неотъемлемой частью её личности, закипел в груди.

— Простите?

Он небрежно прислонился плечом к изогнутой стене коридора. Музыка оркестра звучала приглушенно и словно вдалеке. Мимо ещё никто не прошел, но сколько это продлится?

— Я смотрю, моя Каролина неплохо устроилась.

Он назвал её «моя Каролина» намеренно, словно хотел напомнить о той ночи, когда удивил её поцелуем в лифте, или о том коротком периоде после смерти мистера Лонгхорна, когда Каролина ещё не знала, насколько щедро тот её одарил, считала себя беспомощной и зависела от Тристана в вопросах жилья, и прочих обстоятельствах, о которых сейчас предпочитала забыть. Мысль о том, что Тристан сейчас станет ей об этом напоминать, подлила масла в огонь её гнева, и уши Каролины покраснели. Но затем она вспомнила, где находится, и оглянулась в сторону ложи. В занавесках была щель, сквозь которую она с облегчением увидела силуэты погруженных в разговор Лиланда и Амоса.

— Я не чья-нибудь Каролина, — отрезала она.

Тристан пожал плечами и шагнул к ней, наклонившись так близко, что она уловила исходящий от него лёгкий запах лука.

— Не могу утверждать, что сделал тебя сам, но ты прекрасно знаешь, что без меня не пробралась бы сюда. — Теперь его голос звучал злобно, а улыбка превратилась в гримасу. — Лонгхорн был моей задумкой, или ты забыла? Пожалуй, вы должны меня отблагодарить… мисс Броуд.

Сердце Каролины забилось быстрее. Она вздрогнула, услышав свою настоящую фамилию, и сильно захотела, чтобы всё это поскорее кончилось, а то и вообще не было правдой. Она отступила от Тристана, словно тем самым могла бы заставить исчезнуть своё прошлое и всё, что их связывало. Тристан столь же быстро сделал ещё один шаг к ней и не отводил от неё взгляда, пока она пятилась назад.

— Кто это?

Сердце Каролины ушло в пятки, а глаза округлились. Она повернулась и увидела, как из ложи в коридор выходят Амос и Лиланд. Радость сошла с их лиц, когда они заметили красивого ярко одетого парня, совершенно точно не входившего в их окружение. Каролина заметила, что мужчина, о котором она мечтала месяцами, с несчастным лицом выглядел ничуть не хуже, чем обычно. Возможное вторжение на его территорию придало его чертам величавость, которая понравилась Каролине. За несколько секунд она поняла, что сделает что угодно, лишь бы не дать Лиланду узнать кто она на самом деле, и удержать его.

— Понятия не имею. — Её голос прозвучал так легко и уверенно, что на минуту Каролина задумалась, не создана ли она для сцены. Когда она вновь посмотрела на Тристана, на её лице не отразилось ни малейшего проблеска узнавания. — Он думал, что мы знакомы, но ошибся.

— Тогда нам пора идти, — предложил Амос.

На лице Тристана мелькнуло нечто кровожадное, но Каролина уже немного успокоилась. Определенно, она заставила его замолчать. Возможно, его пыл, разгоревшийся в последние несколько минут, поумерили и два высоких аристократа в смокингах. За всё время их знакомства Каролина ни разу не видела Тристана испуганным, и сейчас была рада увидеть его страх. Он коротко поклонился и отошёл в сторону.

Когда Каролина снова повернулась к Лиланду, то обнаружила, что он все ещё охвачен очень льстившим ей собственническим гневом.

— Бедняга, — сказал он, пытаясь успокоиться, — прочитал о мисс Брод в газетах и размечтался, что сможет прошептать ей пару ласковых слов на ушко.

— Или подумал, что сможет выпросить приглашение на её следующий грандиозный приём, — смеясь, добавил Амос.

— Хватит, джентльмены, нет нужды никого высмеивать. — Каролина наклонила головку и непринужденно хихикнула. Внезапно ей захотелось остаться наедине с Лиландом и смотреть только на него. — Как мило было с вашей стороны почтить нас своим присутствием, мистер Вриволд, — объявила она, намекая ему, что пора и честь знать. — Спокойной ночи.

Они с Лиландом вернулись в ложу с мечтательными лицами и горящими глазами. Каролина широко улыбалась, словно прямо говоря, что произошедшее только что не значит для неё ничего. Меньше, чем ничего. В то же время она видела в позе Лиланда и его взглядах, чувствовала по тому, как скользят его руки по её рукам и юбке, что небольшая ревность сделала её ещё более привлекательной в его глазах. Она знала, что Тристан, должно быть, занимает своё место в ложе по соседству, но считала ниже своего достоинства даже смотреть в ту сторону.

Они ещё несколько часов оставались в её почетной ложе, и за ними пристально следили все присутствующие в этот вечер в опере. Лицо Каролины сияло от счастья, а движения были естественны, словно ничто ей не угрожало. Только однажды, в поездке в экипаже обратно на Шестьдесят третью улицу спокойствие изменило Каролине, и на секунду она задрожала, вспомнив о том, какой унизительной сцены ей едва удалось избежать.

Лиланд это заметил и спросил её, в чём дело.

— О, я всего лишь скучаю по Лонгхорну. Его ложа навевает на меня мысли о нём, — солгала она, закрывая глаза и словно позволяя нахлынувшей боли пронзить всё её тело. — Видите ли, он был моему отцу хорошим другом, и обещал, что защитит меня, но теперь его больше нет, и я чувствую себя настоящей сиротой, одной-одинешенькой в большом мире…

— Бедная моя мисс Брод! — воскликнул Лиланд, протягивая к ней руки. — Теперь вас обнимают две сильных руки, и вы больше не должны чувствовать себя одинокой!

Пока экипаж, покачиваясь, катил в сторону дома, Каролина, положив голову на плечо Лиланда, чувствовала нечто противоположное одиночеству. Ей пришло в голову, что вмешательство Тристана, возможно, даже пошло ей на пользу. Ведь те выдумки, которые ей пришлось озвучить, чтобы заставить его уйти, побудили Лиланда властно и бережно привлечь её к себе. Каролина постоянно подавляла разочарование от того, что ничто и никогда не происходит по её желанию, но затем внезапно удача повернулась к ней, и теперь казалось, что каждая волшебная секунда проходит исключительно ей на руку.


Глава 9

Между тем, я начинаю гадать, собирается ли Диана Холланд вообще возвращаться из Парижа, чтобы произвести фурор среди нью-йоркских благовоспитанных дам своими короткими волосами.

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», воскресенье, 8 июля 1900 года

— Как я рада, что нашла тебя именно сегодня, потому что собиралась посетить дом поэта, но, по правде говоря, не хотела идти туда одна. — Диана Холланд прекратила болтать и повернулась к Генри с выражением счастливого смущения из-за того, что так долго тараторила, на лице. Раньше Генри не раз смотрел ей в спину, когда она уходила от него в гневе или в печали, но никогда прежде Диана не двигалась так, как девушки её круга, например, Пенелопа или Элизабет: уверенно, гордо, словно обладали металлическим скелетом, а ноги не касались земли. Конечно, место, которое они сейчас искали, находилось далеко от гостиных, куда полагалось входить подобающим образом. Вокруг не было изысканных драпировок, утонченных статуэток и людей, считавших походку леди интересной темой для беседы. За Дианой, облаченной в платье из некрашеного полотна, простирались бесконечная зелень и стальное небо.

— Я имею в виду, — исправилась она мягким голоском, придерживая рукой широкополую соломенную шляпу, прикрывавшую её несуществующие кудри, — что очень рада пойти туда именно с тобой.

Поэтом был какой-то дряхлый испанец, давно уехавший отсюда или умерший. Генри не смог запомнить его имя, состоявшее по меньшей мере из восьми слогов, а в устах Дианы с её быстрой речью оно прозвучало не более чем милой чепухой. Для него мало значило, кем именно был поэт (Генри владел множеством книг, но разрезал страницы лишь в нескольких), поскольку на холм за городом молодого Шунмейкера погнала кипучая энергия Дианы, а литературный памятник был лишь эпизодом.

— Я тоже рад, — просто ответил он.

Затем Диана сделала несколько шагов к нему, безмятежно посмотрела в глаза сияющим взглядом и поцеловала его, наверное, в двадцатый раз за день. Её поцелуи не походили на те, которые удается сорвать на пикниках после долгих уговоров и медленного угасания желания дебютантки соблюдать правила приличия. Они были не тайными или украденными, а лёгкими и полными радости. Диана всегда обладала флёром великолепной бесшабашной невинности, которую Генри хотел вкусить в полной мере, и сейчас возлюбленная казалась ему ещё более храброй, поскольку теперь он знал, что она в одиночку проделала такое сложное путешествие. Ранее он уже упомянул это, и Диана радостно ответила, что ей уже семнадцать, с такой трогательной непочтительностью, что он лишь рассмеялся. Его жизнь словно началась заново тем поздним пятничным вечером, и каждый день с тех пор полнился чудесами и событиями, будто из библейской книги Бытия.

— Вон он, я его вижу! — Диана отстранилась от Генри, прервав поцелуй, который, казалось, продолжался вечность, перетекая из часа в час с короткими перерывами на разговор или еду, и указала на вершину холма, где Генри разглядел выступающие углы белых стен виллы. Город остался внизу, протянувшись до моря. Там же осталась площадь, где они утром ели круассаны и пили кофе с молоком среди курящих сигары апатичных джентльменов. Далеко внизу простирались трущобы и узкие улочки старого города. Генри один раз оглянулся, мельком подумав об обязательствах, ожидающих его там, а затем поспешил догнать Диану, устремившуюся к дому.

Несколько широких шагов, и они поднялись на вершину холма. Дорога резко ухнула вниз, а затем снова пошла в гору, устремляясь к вилле — когда-то белому одноэтажному зданию, окруженному внушительной террасой.

Пришедшее в упадок строение окружали пальмы, тропинки, соединявшие пристройки, заросли сорняками, а в густой листве порхали крохотные лазоревые птички.

Генри последовал за Дианой по газону и поднялся по лестнице, когда-то ведущей в господский дом. Они остановились перед впечатляющей деревянной дверью, резной и обветшалой, но запертой на огромный амбарный замок.

— Закрыто, — нахмурилась Диана, положив пальчики на дверную ручку, словно в подтверждение своих слов.

— Возможно, получится разбить окно, — предложил Генри, указывая на стеклянные створки, расположенные по обеим сторонам главного входа.

— Нет! Нет-нет. — Глаза Дианы округлились. Она взяла Генри за руку и повела по террасе с крышей, когда-то украшенной геометрически правильным сине-белым орнаментом и выложенной черепицей. — Нельзя ничего трогать, — мило увещевала она. — Я слышала от многих посетителей заведения сеньоры Конрад, что все в доме осталось точно таким же, как и в последний день присутствия поэта. Все книги на своих местах, и, должно быть, за домом присматривает бог, потому что сюда не удалось пробраться ни одному вору. Говорят, — она понизила голос до шёпота и изогнула шею так, что Генри увидел знакомое заговорщическое выражение на её личике, — что здесь он написал свои лучше стихи, а после отъезда перестал творить.

Они огибали дом, заглядывая в окна, чтобы увидеть старые кожаные кресла и бесформенные полки, уставленные книгами. С неба струился предзакатный персиковый свет, озаряя угнетающий серый кабинет и подсвечивая старые канделябры, картины и маски, развешанные по стенам дома, в котором когда-то обитал поэт. Дом представлял собой руины существования, разительно отличавшегося от их собственного, и они ходили вокруг него словно по безмолвным залам музея. Диана погрузилась в магию этого места, а Генри — в магию Дианы, наблюдая за тем, как на её лице отражается увлеченность. Диана оглянулась на него и распахнула глаза, словно собираясь сказать: «Веришь ли ты, что мы очутились в подобном месте?».

Возможно, именно потому, что Диана слишком увлеклась, воображая, как давным-давно вечерами здесь читали стихи, а Генри заворожило её невольно очаровательное выражение лица в тени пальм, ни один из них не заметил, как стало прохладнее, а в воздухе запахло приближающейся грозой. Всё ещё держась за руки, они уже почти полностью обошли дом, перемещаясь от одного окна к другому, когда на террасу начали падать крупные капли размером с виноградину.

— О! — изумленно воскликнула Диана, торопливо посмотрев наверх. Затем они оба пустились бежать по опоясывающей дом террасе к лестнице. Но их инстинктивное желание убежать от дождя, как Генри быстро понял, было глупостью. Когда они достигли поля, дождь полил нескончаемым потоком. Рубашка Генри промокла бы насквозь, если бы они не нырнули под сень садовой беседки, по счастью, с широким металлическим навесом.

Генри попытался открыть дверь, но та была заперта изнутри. К тому времени с лица Дианы сошли испуг и удивление, и теперь она радостно следила, как с неба льется вода, ручейками убегающая к подножию холма.

— Мы утонем, если попытаемся сейчас вернуться в город… — Генри вытер лицо ладонью. С того места, где они стояли, просматривалась вся дорога к заливу, где, без сомнения, дети сейчас неслись в укрытие, а канализация заполнялась водой.

— Да, — согласилась Диана. — Но как же это красиво!

— Красиво, — повторил Генри, понимая, что она права. Внезапно он почувствовал опьянение от неожиданно ярких цветов, окружавших его, и от того, что дышал полной грудью. Все посторонние ненужные мелочи словно смыло водой. — И смотри, как нам повезло!

В паре метров слева от него стояли круглый белый металлический столик и два стула, покрытых той же облупившейся краской. Жемчужные зубки Дианы блеснули под пухлыми губами, растянувшимися в довольной улыбке. Она развязала ленты шляпы, и они оба направились к столу. Генри открыл ивовую корзину, которую держал в руках. Они не были голодны, поэтому Генри откупорил две бутылки колы, которые Диана положила туда утром, когда на улице ещё было сухо и солнечно, и поджег сигареты для себя и Дианы.

— Разве не здорово смотреть, как солнечные лучи пробиваются даже сквозь эти тучи и непогоду?

Диана устроилась на стуле. Её розоватая кожа поблескивала от влаги, а темные влажные волосы облепили уши. Хотя Генри не хотел отрывать от неё взгляда, он всё равно оглянулся посмотреть на золотые лучи, все еще видимые даже через пелену дождя, и соперничающие черные и серые оттенки. С земли поднимался пар, смешиваясь со свежим запахом дождя; грохот водяных струй о жестяную крышу звучал как какофония. Генри отхлебнул сладкой жидкости и затянулся сигаретой. Его дыхание уже выровнялось, и после долгой прогулки и быстрого марш-броска он начал чувствовать приятную усталость. Хотя он и служил добровольцем в армии Соединенных Штатов, за двадцать один год своей жизни он никогда прежде не находился так далеко от удобств, окружавших его каждый день.

Отсюда до города было далеко, но Генри чувствовал, что сейчас у него есть всё необходимое. Он перевел взгляд черных глаз на девушку, так часто снившуюся ему в последние месяцы. Рядом с ним, именно в этот миг бытия, в центре ливня, она казалась донельзя настоящей и готовой сидеть здесь целую вечность. Она выдохнула сигаретный дым во влажный воздух и потянулась к руке Генри…  

* * *

Генри начал приятно пробуждаться ото сна. За дверью он слышал топот тяжелых сапог, далекие мужские голоса, побудку. Он снова очутился в бараках — туда было ближе всего бежать прошлой ночью, когда начался дождь. Несмотря на абсурдное желание Генри вечно сидеть за тем столиком, пить колу, курить и наблюдать, как дождь расцвечивает новыми красками зеленую равнину, молодые люди договорились, что постараются вернуться в город до темноты. Но ему нравилось быть рядом с Дианой и здесь. Она лежала рядом, сонная и податливая, непослушные кудряшки слегка прикрывали ее лицо, а из-под одеяла виднелся персиковый изгиб плеча. Она что-то пробормотала и пошевелилась во сне, прижавшись к Генри, как новорожденный котенок.

По приезде в Гавану Генри отчаянно желал доказать, что ничем не отличается от других расквартированных здесь солдат, и поэтому вставал вместе со всеми и наравне с остальными тяжело трудился. Но, пользуясь снисходительностью полковника, он неизбежно начал манкировать распорядком дня. Он продолжал пытаться рано вставать, что после ночи в ромовом угаре удавалось не так легко. Но теперь, вновь обретя Диану, он распростился с пагубной привычкой и этим утром, слушая, как другие солдаты занимаются зарядкой, остро почувствовал вину.

— Шунмейкер!

За грубым голосом последовал яркий утренний свет, озаривший комнату, когда открылась дверь комнаты в бараке, и в проеме появилось по-дурацки улыбающееся лицо полковника Коппера. При виде его усов Генри схватил одеяло и бережно накрыл им Диану, тем самым разбудив её. Он почувствовал, что её пальцы сжимаются у него на груди, и попытался мысленно внушить ей лежать тихо, очень тихо.

Неважно, насколько был ему неприятен полковник Коппер до этой минуты, ничто не могло сравниться с той ненавистью, которую Генри почувствовал сейчас, глядя на искривленное подобием улыбки лицо командира. Изумление, отразившееся на лице вошедшего, при виде второй фигуры под одеялом и последовавшее за ним удивление тому, что Генри не один, постепенно сменилось — медленно, полностью отразившись на лице — зловещим пониманием.

Генри был готов убить полковника лишь за одно это подмигивание.

— В чем дело? — спросил он спустя несколько секунд, поскольку полковник не говорил ни слова, хотя, безусловно, следил за происходящим во все глаза.

— А, Шунмейкер! — прогремел полковник. Мягкое тело рядом с Генри напряглось от этого звука. — Я беспокоился, потому что не видел тебя с пятницы, но теперь вижу, что ты решил последовать моему совету!

— Могу я чем-то вам помочь? — подсказал ему Генри.

— Ты пропустил побудку, — насмешливо заметил полковник.

— Я полагал…

— Ха! Даже не думай, мальчик мой… — Полковник прислонился к дверному косяку. Льющийся из-за его спины свет озарил саржевый мундир Генри, висящий на вбитом в стену крюке, пару брюк и рубашку. Одежда Дианы, мокрая и грязная после дороги под дождём от дома поэта, была свалена в кучу на деревянном стуле. — Хотя без тебя мне было одиноко со всеми этими неотесанными мужланами. Конечно, из-за шторма сегодня регата не состоится, но я думал, мы сможем обсудить…

Генри буравил его взглядом и пытался мимикой продемонстрировать, что присутствие полковника здесь и сейчас нежелательно. Казалось, это удалось, поскольку полковник подмигнул ему, попрощался и стукнул подошвой сапога по полу. Если Генри надеялся, что командир уйдет, не увидев Диану, то вскоре его постигло разочарование, поскольку Диана выскользнула из его объятий, попутно обнажив большую часть спины, чем Генри мог ей позволить.

— Ола, — с жутким акцентом произнес полковник.

— Здравствуйте, — сухо ответила Диана.

— Вы… американка. — Неприятная бодрость исчезла из его голоса, и сменившее её чувство вызвало у Генри ещё большее отвращение.

— А если и так? — Диана закуталась в одеяло и снова прижалась к груди Генри. Он инстинктивно обнял её обеими руками, но этим жестом он не смог отпугнуть полковника Коппера, чьи коричневые кожаные сапоги с огромными серебряными шпорами уже шумно топали по полу.

Теперь полковник вёл себя более чётко, по-военному, и, подойдя к узкой металлической кровати, стоящей в дальнем углу комнатушки, он выпятил грудь так, словно участвовал в победном залпе.

— И вы не просто рядовая американка.

Генри неподвижно смотрел, как Диана медленно отбрасывает в сторону одеяло и стряхивает с себя остатки сна, поворачиваясь к полковнику. Нет ничего удивительного, что она немного испугалась, поскольку неважно, какое бесчисленное количество правил приличия она нарушила, оказавшись в столь ранний час в этой постели вдали от дома, но вряд ли хоть раз в жизни видела столь прямолинейного и невежливого мужчину у своего ложа. Насколько Генри знал, он вообще был единственным мужчиной, когда-либо входившим в её спальню, и то, как Диана вытаращила глаза, окончательно утвердило его во мнении, что материнское воспитание с оглядкой на правила приличия ещё жило в её душе.

— Что это значит? — спросила она, силясь говорить слегка грубо.

— О боже. — Полковник отступил на шаг назад и посмотрел в глаза Генри. — Я её знаю.

— Нет. — Генри с облегчением вздохнул, когда полковник перестал пялиться, но ошибся в суждении о том, что именно стало причиной перемены. — Нет, не знаете.

— Да. Я весьма отчетливо её помню. — Полковник погрозил пальцем. Он заговорил вымученным голосом, словно твердил наизусть заученное описание из дневника: — Она была на приёме в честь адмирала Дьюи в «Уолдорф-Астории» в сентябре. На ней было платье лавандового цвета, и она танцевала с мистером Эдвардом Каттингом — уверен, потому что я, по-моему, это записал. И я совершенно уверен, что эта та самая дама, потому что сегодня утром читал светскую хронику — единственный в мире способ узнать, где сейчас находятся друзья — и наткнулся на абзац, в котором упоминалось, что у неё необычно короткие волосы, а вы, мисс, первая девушка с такими короткими волосами, которую я встречаю в жизни! Единственное несовпадение, — продолжил он, сцепив руки в замок, — заключается в том, что вы якобы в Париже…

— Вы с кем-то меня спутали, — возразила она, хихикнув, но её сердечко вздрогнуло от испуга, и Генри понял, что они попали в беду. Часы, проведенные в нескольких сантиметрах от бушующей стихии за курением, ожиданием и историями о путешествиях, всё ещё согревали ему душу, но он предчувствовал, что они больше не повторятся.

— Шунмейкер, как ты думаешь, чем я тут занимаюсь? Ты считаешь это фарсом? Нельзя приводить в бараки такую девушку! Она должна посещать балы в Париже и Нью-Йорке, и её наверняка ищут!

Даже сейчас Генри не чувствовал, что старший по званию на него сердится. Полковник Коппер лишь мерил шагами комнату, нервно поправляя фалды мундира. Он не злился, но боялся потерять свой воображаемый статус, а это было ещё хуже.

— За ней придут, — продолжил он, бормоча себе под нос, — но обвинят в случившемся меня. Скажут, что я устроил здесь высококлассный бордель, и моя репутация будет погублена. Она погубит меня. Нет, нет, нет, так не пойдет.

На лице Дианы появилось вопросительное выражение. Она молчаливо спрашивала Генри, чем всё кончится. Генри хотел бы дать ей какие-то обещания, но смог лишь потянуться за одеялом, обернуть им Диану и крепко прижать её к себе. Было очевидно, что полковник Коппер недоволен. Увиденное испугало его, и он не успокоится, пока не разберется с дебютанткой, тайком проскользнувшей в подведомственный ему барак, словно армейская шлюха. Улыбка Дианы погасла, и молодая пара повернулась к полковнику.

— Нет, — вынес он вердикт, на этот раз более решительно, и посмотрел на влюбленных голубков. Утренний свет залил узкое пространство комнаты и осветил лицо мужчины, когда он почти с грустью произнес: — Так не пойдет.


Глава 10

Кому: Уильяму С. Шунмейкеру 

Куда: Особняк Шунмейкеров, Пятая авеню, 416, Нью-Йорк

14:00, понедельник, 9 июля 1900 года

 Мистер Шунмейкер зпт вынужден сообщить зпт что отсылаю Генри обратно в Нью-Йорк с особым заданием тчк Пожалуйста зпт поймите зпт это решение продиктовано необходимостью тчк Причину объясню письмом тчк Ваш друг зпт полковник Коппер тчк

Каждый понедельник по утрам нарядно одетые люди заходили в особняк Шунмейкеров на Пятой авеню обменяться любезностями и своими глазами узреть дорогостоящую роскошную обстановку, окружавшую жильцов этого дома. За час до начала предполагаемых визитов Шунмейкеры собиралась вместе, чтобы патриарх семейства убедился, что каждый из его домочадцев выглядит подобающим образом.

Утром в понедельник, сразу после своего триумфального возвращения в общество, Пенелопа осторожно выскользнула из своих покоев и с оглядкой спустилась в гостиную. На алебастровом овале её лица совершенно не отражались охватившие Пенелопу презрение и беспокойство. Генри бросил её, ввергнув в бесконечную скуку, но некоторые влиятельные люди не одобрили её возвращение в высший свет. Газеты пока не освещали произошедший скандал, но если она продолжит себя так вести, то непременно этим займутся. Как было известно всем знакомым Пенелопы, она вовсе не дура и четко осознавала связь между своим положением в обществе и семьей, членом которой стала, выйдя замуж.

— А, миссис Генри, — окликнул её дворецкий, когда Пенелопа подошла к гостиной. Слуги называли её «миссис Генри», чтобы отличать от старшей миссис Шунмейкер, и Пенелопа подсознательно чувствовала, что таким образом они мягко дают понять, где её место. — Это пришло для вас, — сообщил он ровным тоном, указывая на мраморную столешницу. Глаза Пенелопы вспыхнули. В огромной инкрустированной золотом вазе стоял пышный букет пурпурных пионов. Цветов было так много, что казалось, ваза сейчас треснет.

— О! — воскликнула она. Букет представлял собой настолько поразительный натюрморт, что мускулы её лица поневоле расслабились.

— Их прислал принц Баварии, — продолжил дворецкий, отводя взгляд, — который нынче остановился в отеле «Новая Голландия»…

— О, — повторила Пенелопа уже иным тоном, коснувшись пальцами сомкнутых лепестков бутона. Они были совсем как она: яркими и редкими. От них было невозможно отвести взгляд, пусть они и хрупкие, и Пенелопа сразу же поняла, что принц распознал в ней эти черты. Так долго одолевавшее её предчувствие беды начало улетучиваться, и наслаждаясь красотой, она ощутила, как к ней вновь возвращается уверенность.

Эти цветы напомнили Пенелопе, что она по-прежнему весьма привлекательна и способна завоевать внимание достойных мужчин, даже несмотря на то, как плохо обращается с ней Генри.

— Спасибо, Конрад. — Она повертела украшавший запястье браслет из белого золота с агатами. Как и все красивые вещи, полученные после замужества, это был подарок старого мистера Шунмейкера. Состояние перешло к нему по наследству, и он многократно его приумножил, вложив деньги в железные дороги, недвижимость и прочие области дохода, о которых девушки круга Пенелопы по правилам приличия не должны любопытствовать.

Свекровь однажды обмолвилась, что только после свадьбы женщина начинает жить, поскольку больше никого не волнует её невинность, и сейчас, глядя на восхитительный букет, Пенелопа наконец признала это истиной. Прежде — сидя дома или постоянно зорко следя за сомнительной верностью мужа — она в этом сомневалась. Но теперь видела, что даже в отсутствие Генри можно много чем наслаждаться. Или — мысленно исправилась она, вспоминая, как восхищался ею принц в бальной зале дома Каролины Брод — особенно в отсутствие Генри. Она лукаво улыбнулась сама себе, бросив взгляд на свою пышную высокую прическу, отражавшуюся в настенном зеркале в раме из орехового дерева, и повернулась, чтобы встретиться лицом к лицу со свекрами.

— Как я счастлив, что скоро вновь смогу увидеть всю семью под одной крышей… — говорил Уильям Шунмейкер, входя в огромную гостиную первого этажа. Он был крупным мужчиной, но каждый сантиметр его мощного тела выглядел должным образом. Любая мелочь в его образе привлекала внимание, но в эти минуты Пенелопе было сложно выказывать почтение и даже уделять старику особое внимание. Да и к чему это ей, когда она привлекла внимание принца? — И как раз вовремя к балу, устраиваемому Партией развития семьи.

Единственная семья, чье развитие по-настоящему интересовало старого Шунмейкера, находилась в просторной гостиной, рассевшись по обтянутым шелком стульям эпохи Людовика XIV на безопасном расстоянии от огромной каминной доски, близ которой стоял глава семейства. Изабелла, вторая миссис Уильям Сакхауз-Шунмейкер, находилась к мужу ближе всех. Она оперлась на подлокотник своего кресла. Её по-девичьи светлые волосы и розовые щеки прекрасно подчеркивало платье с пышными рукавами, сужающимися к запястьям, главной деталью которого был огромный атласный бант на груди.

Лицом к Изабелле сидела её падчерица Пруденс, утопающая в бесформенном черном шелковом платье с белой оторочкой, делающей его похожим на одеяние монахини. Под их ногами лежал желто-сливовый персидский ковер. На нем устроился Разбойник, бостонский терьер Пенелопы, на которого никто не обращал внимания. Переступив порог, Пенелопа устремилась к оттоманке и уселась на неё, полностью скрыв бирюзовую обивку тканью своего роскошного одеяния. На ней была пышная юбка из лососевого крепдешина и темно-серая рубашка с высоким воротом, в тонкую поперечную полоску. Рукава буфами охватывали предплечья и, так же как у свекрови, сужались к запястьям. Яркий полуденный свет лился на Шунмейкеров из больших окон, выходивших на Пятую авеню, добавляя великолепия расставленным по комнате мраморным статуям, полированной мебели из красного дерева и складкам пышных юбок дам.

Слуги в бархатных ливреях с гербом Шунмейкеров скромно стояли вдоль стен, там, где на них удобнее всего не смотреть, если что-то понадобится. Пенелопа на секунду опустила накрашенные ресницы и, вновь открыв глаза, перевела взгляд на свекра.

— Какой бал? — любезно переспросила она.

— О, Пенни, ты же помнишь, — с оттенком упрека в голосе вмешалась миссис Уильям Шунмейкер.

Существовавшая между старшей и младшей миссис Шунмейкер приязнь куда-то испарилась с тех пор, как Пенелопа не пожелала оказать содействие росткам флирта между своим братом Грейсоном и его ровесницей Изабеллой. Жена патриарха семьи Шунмейкеров не понимала, насколько важен был Грейсон в плане Пенелопы уничтожить репутацию Дианы Холланд и разбить её сердце. В любом случае, всё это случилось давно и изначально пошло не так, как задумывалось, и теперь Грейсон вернулся в Лондон, всё ещё страдая по малышке Холланд и занимаясь делами семейного предприятия, поэтому ледяной тон свекрови, по мнению Пенелопы, был ни к чему.

— Бал Партии развития семьи, где будет объявлена кандидатура Уильяма на пост мэра, в следующую пятницу, — наконец соизволила пояснить Изабелла.

— Где общество наконец увидит воссоединенных мистера и миссис Генри Шунмейкер, — подхватил кандидат с тем, что Пенелопа сочла дружелюбной улыбкой. Если такой фальшивой добротой он надеялся смягчить свои слова, то это определенно не сработало, ведь летняя череда развлечений, которую уже воображала себе Пенелопа, отменилась всего одним предложением.

— Что? — резко переспросила она, никак не сумев скрыть разочарование. Перед её глазами, как в последнюю их встречу, снова встал Генри в парадном мундире и кожаных крагах на начищенных сапогах, уходящий прочь, безразличный к её страданиям.

— Покажи ей, — скомандовал свекор, и от стены отделился слуга. Пенелопа машинально взяла телеграмму, прочла её и положила на прежнее место на серебряном подносе. — Видишь? — продолжил старый Шунмейкер. — Скоро твой муж вернется.

Пенелопа взглянула на телеграмму — она уже знала, как это произойдет. Старый Шунмейкер устроит так, что менее серьезные газеты восхвалят Генри как по-настоящему храброго солдата. Эти менее серьезные газеты, конечно, читали закадычные друзья Пенелопы и её злейшие враги, и все они при встрече поздравят её с тем, что у неё такой чудесный муж, и что он целым и невредимым вернулся домой. Но для кипящей ненавистью на оттоманке Пенелопы ничто не казалось более несвоевременным.

После короткой паузы Пенелопа подняла глаза и фальшиво улыбнулась членам семьи. Она знала, что если люди судачат о ней, то стоит быть благодарной за возвращение мужа, но никак не могла выдавить из себя положенное ликование. Ей нравилось всегда побеждать, но уже давно её стратегия не приводила к победе.

— За Шунмейкеров! — воскликнул Уильям, поднимая бокал бурбона, в котором загремел лёд, отражающий льющийся в окна свет. — И за Партию развития семьи, — добавил он. Пенелопа не удержалась и закатила глаза, и не осталась одна, поскольку Изабелла недавно перестала притворяться, что заинтересована в политических стремлениях мужа, за исключением случаев, когда могла попрекнуть невестку недостаточным их знанием. — И за молодую пару, которая теперь сможет вернуться к важному делу продолжения нашего славного рода…

Хотя Пенелопе было горько это слышать, она знала, что в этот момент должна изобразить боль утраты, и поэтому позволила щекам слегка зарумяниться, а морщинкам прорезать гладкий высокий лоб. Гнетущая тишина повисла в богато обставленной комнате. Старый Шунмейкер, казалось, пожалел о неосторожно брошенной фразе. Все Шунмейкеры знали, что Генри поступил подло, когда ушел на службу, оставив беременную жену, и упоминать об этом сейчас было по меньшей мере необдуманно. Но, как и принято в бессердечном обществе, пауза затянулась лишь на минуту, чтобы дать неловкости пройти. Семья вернулась к безопасной теме. Пенелопа отчаянно моргала и сверкала глазами на Шунмейкеров, сидевших и стоявших неподвижно в своем великолепии, как на огромном и бессовестном портрете. Раны, нанесенные ей этой семьей, внезапно оказались разбережёнными.

— Прошу меня извинить, — невежливо бросила Пенелопа и вновь удивилась, поскольку никто не попытался её удержать, когда она встала и направилась к дверям. Никто не спросил, всё ли с ней хорошо, как она себя чувствует, и не вернулась ли к ней меланхолия. Осознание этого подстегнуло её, и Пенелопа зацокала каблучками по ведущему из гостиной коридору. Когда она дошла до холла, её зубы крепко сжались, а спина неестественно выпрямилась. В глазах появился нездоровый огонек, отчего Пенелопе стало тяжело фокусировать взгляд, но она успела заметить дворецкого, идущего к ней из вестибюля.

— Миссис Генри, — начал он, но договорить не получилось.

— Ах! Отлично, — Пенелопа говорила визгливым голосом, но её это не беспокоило. Ей было важно, чтобы её слова донеслись до ушей троих оставшихся в роскошной гостиной Шунмейкеров, несомненно, продолжающих хранить гробовое молчание. — Как вам известно, возвращается мой муж, и поэтому необходимо обустроить для него отдельную спальню, потому что я ещё слишком слаба и не желаю, чтобы кто-то вторгался в мою постель. Выделите ему комнату подальше от моей, возможно, в восточном крыле. Пожалуйста, перенесите туда все его вещи и сообщите прислуге, что мне неинтересно знать, чем он там занимается. А подарок принца Баварии поставьте на мой туалетный столик.

Затем Пенелопа развернулась и целеустремленным шагом направилась в свои покои. Оставшись без первого проблеска приятного времяпровождения за долгие месяцы, Пенелопа ощутила жгучую боль и совершенно не намеревалась облегчать жизнь любому человеку, имеющему хоть малейшее отношение к тому постыдному плену, в который превратился её брак.


Глава 11

Иногда конец на самом деле знаменует начало, а начало — конец. Или так заканчиваются некоторые приёмы из числа посещенных мною, что является ещё одной причиной, почему я никогда не путешествую без разнообразия в гардеробе.

Миссис Л.А.М. Брекинридж «Законы пребывания в великосветских кругах»

Диана смотрела, как очертания Гаваны медленно удаляются от неё, словно утопический берег, с которого она изгнана навеки. Барочные купола церквей становились все меньше и меньше, и Диана наконец начала свыкаться с мрачной мыслью, что больше никогда не пройдется по улицам старого города под дождем, не потрогает пальмовые листья на побережье, не увидит рассвет над мостовой после ночи тяжелой работы. Вместо этого вокруг будет Нью-Йорк, город, который она покинула глухой ночью. Там её поджидает жена возлюбленного Дианы, вооруженная знанием всех грехов, когда-либо совершенных соперницей. Но даже учитывая всё это, Диана не жалела себя. Генри стоял у нее за спиной, обнимая её так, словно хотел защитить от гуляющего по палубе ветра. Позади него маячили двое солдат из отряда полковника Коппера, которых уполномочили препроводить великосветскую барышню в отчий дом. Этим утром прозвучало множество разглагольствований и просьб, но полковник так и не изменил мнения, что подведет свою страну, если не настоит на отъезде мисс Холланд из зарубежного порта, в котором полковник, в конце концов, являлся одним из высших армейских чинов. Он хотел, чтобы Генри остался на Кубе, но тот настоял, что девушке будет непозволительно так долго путешествовать без сопровождения старинного друга семьи, к тому же женатого. И так как все доводы полковника сводились к правилам приличия, ему пришлось сдаться. Тем утром Генри надел военную форму и застегнул её на все пуговицы. Диана подумала, что долго будет вызывать в памяти этот образ: серьезное лицо, живой взгляд темных глаз, широкие плечи под синим мундиром. Изгнанники особо не разговаривали друг с другом с той самой минуты, когда их застигли в одной постели. Об ожидающем их будущем было слишком сложно говорить. В любом случае, первый огонек между ними пробежал, когда Генри, казалось, давным-давно был помолвлен со старшей сестрой Дианы, и в отношениях между влюбленными никогда не было места легкому разговору.

— Мне жаль, моя Диана, — прошептал Генри, уткнувшись ей в волосы. Они уже вышли из гавани, и покрытый зыбью океан тяжело вздыхал за кормой корабля. — Мне следовало вести себя осторожнее.

Диана запрокинула голову так, что его губы коснулись её макушки, и погладила пальцами руку возлюбленного. Она не могла передать свои чувства словами, а от морской качки её немного тошнило.

— Мне всегда нужно вести себя осторожнее, — продолжил Генри, немного наклонившись вперед, чтобы прижаться щекой к её щеке. — В Гаване, в Нью-Йорке, после свадьбы и до неё. Особенно до. Если бы я вел себя осторожнее, то мог бы вообще не жениться.

Диана слегка улыбнулась, вспомнив их первое совместное утро. Единственный раз, когда Генри ночевал в её спальне. Ночью, до того, она отдала ему свою невинность и никогда об этом не сожалела. Но на пороге появилась её горничная Клэр и увидела их, а потом, должно быть, рассказала сестре, Лине, в свою очередь поделившейся этим с Пенелопой. Та же пригрозила раззвонить о бесчестии Дианы всему достопочтенному обществу, в том числе друзьям и родственникам Холландов, если Генри не поведет её под венец. Пенелопа обменяла возможность уничтожить Диану на титул миссис Шунмейкер и этой сделкой почти разлучила Диану с возлюбленным.

— Именно я вела себя неосмотрительно, — спустя минуту возразила Диана и рассмеялась.

— Но я-то старше и опытнее, — настаивал Генри, устало вздохнув.

Конечно, его слова были правдой, но Диана, тем не менее, не удержалась от мысли, что тоже стала старше, да и путешествовала больше, чем Генри в её возрасте. Возможно, она даже способна его перепить. Она прижалась спиной к его груди и почувствовала, как тяжело он сглотнул, прежде чем снова заговорить. В его голосе прозвучали роковые нотки:

— Я больше никогда не буду вести себя с тобой так беспечно.

Диана глубоко вдохнула.

— Тебе не кажется, что сейчас это прозвучало искреннее, чем когда-либо?

— Да. — Скоро сядет солнце, а пока они смотрели, как по обшивке корабля плещут тёмные волны. Их каюты располагались на нижней палубе — конечно, отдельные — но ни Генри, ни Диана не хотели уходить с палубы, пока город, в котором они столь счастливо воссоединились, окончательно не скрылся за горизонтом. — Так и есть. Я не могу вообразить, что за жизнь у меня была прежде. Не могу вообразить ещё одну долгую разлуку с тобой.

Вызванная качкой тошнота смешалась с головокружением, накрывавшим Диану всякий раз, когда внимание Генри сосредотачивалось на ней. Диана прильнула к нему и напомнила себе, что надо дышать. В голосе Генри слышались твердая решимость и сила, а также брезжило обещание, которого она ждала долгие месяцы.

— Я не могу и думать о возвращении к старому жизненному укладу, не после того, что мы с тобой пережили. Диана… Я всегда хотел только тебя. Тебя. Тебя я должен был назвать своей женой.

Тошнота утихла при слове «женой». Бодрящий морской воздух, наполняющий ноздри и холодящий уши, приносил с собой кристальную ясность. Нутро Дианы словно окатило патокой, и она ласково прошептала на ухо Генри:

— Когда-то ты подарил мне украшение с гравировкой «Моей невесте». И, знаешь, я подумала, что это всерьез.

— Да, я знаю.

Диана отвернулась от бортика, чтобы взглянуть на четкий профиль загорелого лица Генри. Кожа обветрилась, а яркий свет заставлял влюбленных щуриться.

— В любом случае, ничего не будет так, как прежде. Не сейчас, когда мы были вместе так далеко от дома. Не сейчас, когда я нашла тебя, одного солдата из тысяч, в чужом городе. Просто не сможет.

Генри покачал головой и печально вздохнул:

— Но у нас впереди так много сложностей.

Диана немного отвернулась от него, но продолжала смотреть ему в глаза, слегка скривив ротик. Прежде она никогда даже на секунду не видела Генри настолько неуверенным в себе, неспособным представить, что его ждет, особенно в отношении девушки, так мало познавшей любовь, как она. В свое время он перевернул её мир вверх дном, поскольку слыл известным распутником, а она была лишь на вторых ролях при сестре.

— Генри… — прошептала Диана самым ласковым голосом, на какой была способна, и сомкнула руки вокруг его талии.

— Да?  

— Ни ты, ни я не сможем вернуться. Ни в Гавану, ни в прежнюю жизнь, даже если захотим, — она осторожно подбирала слова, невольно приходившие ей на ум. — Сейчас мы не сможем влиться в высший свет Нью-Йорка, даже если попытаемся. Он таит много трудностей, но как суждения и неодобрение этих людей помешают нам видеться? Ведь мы, в конце концов, любим друг друга.

— Ди… — Генри снова с трудом сглотнул. На этот раз он проглотил грусть, и боль прежних поступков оставила лишь едва заметный отпечаток на его лице. — Я не хочу, чтобы ты была мне всего лишь любовницей.

Корабль покачивался на волнах, а на беленых досках нижней палубы двое солдат наблюдали за тем, как обнимаются влюбленные, словно намереваясь попытать счастья на борту. Но Диана никогда прежде не чувствовала себя увереннее, чем сейчас. Тошнота почти прошла, и теперь Диана знала, что выросла достаточно, чтобы внезапно и так ясно увидеть, что мужчины могут быть слабым полом. Даже такие парни как Генри в подобные минуты ударяются в сентиментальность, и Диана поняла, что сейчас именно ей придется быть смелой и выложить карты на стол. И она улыбнулась терпеливой улыбкой, начав говорить так, словно рассказывала ему сказку:

— Но так будет не всегда, как и всё прочее, и я не против быть любовницей, если буду твоей любовницей. — Они склонились друг к другу, соприкоснувшись лбами. Внезапно перспектива пожертвовать достоинством ради него, ради большой любви, показалась Диане героической. — Как я могу не хотеть стать твоей любовницей, когда так сильно тебя люблю?

Генри лишь кивнул. Их прижатые друг к другу головы покачивались в мерном ритме дыхания океана. Прямо за спиной Дианы пролетела чайка, и девушка удивилась, что они ещё так близко к земле. Вокруг простиралось зеленовато-серое море, и покидаемый влюбленными город заволокло плотными тучами, сквозь которые порой прорывались последние в тот день солнечные лучи. Или в любой день, если смотреть на эту картину глазами Генри и Дианы. Место, куда они держали путь, взгляды, которые неизбежно будут к ним прикованы, — пока что Диана не могла их себе представить. Она прижалась к Генри в этом срединном месте и поняла, что её крошечное сердце счастливо находиться там, где бьется прямо сейчас.


Глава 12

Элизабет,

Случилось самое чудесное и неожиданное событие. Твою сестру только что вернули под мой кров двое военных, приехавших сегодня с Кубы. Она, конечно, наказана, и ей не позволено выходить из дома и уходить с моих глаз. Я рассчитываю, что ты покажешь ей, как жестоко она ошибалась в своих суждениях. Вечером мы придем к тебе на ужин, и я хочу, чтобы ты повлияла на неё рассказом о печальных последствиях, к которым привели твои приключения вдали от дома.

Мама.

В особняке Кэрнсов на самом респектабельном отрезке Мэдисон-авеню все было на своих местах, и в воздухе витала атмосфера процветающего благоденствия. Кухарка впервые готовила ужин на всех женщин семейства Холланд. У Элизабет выдалась трудная неделя, но днем ей наконец удалось отдохнуть. И теперь, когда она привела все в порядок, и это место стало намного больше похожим на дом, на щеки Элизабет вернулся здоровый румянец. Так она думала, немного задержавшись перед украшенным лентами зеркалом в своей спальне. За её спиной в алькове стояла кровать с белоснежным балдахином, а стены были оклеены обоями гранатового цвета. Элизабет всегда отличалась светлой кожей, но сейчас, изучая своё отражение в зеркале, подумала, что цвет её лица стал немного розоватым, как любил Уилл. С того дня, когда она узнала о его успешном вложении в землю, в которой скрывалась нефть, Элизабет одевалась только в черное, втайне изображая преданную вдову, но даже глухое черное платье — как не могла не заметить девушка — не делало её стройнее.

Скоро в эти двери войдет Диана, и Элизабет уже почти воочию представляла, как та в ожидании объятий раскинет руки и воскликнет: «Какая же ты огромная!». Несмотря на грозный тон материнской записки, Элизабет понимала, что пожилая леди вздохнула с облегчением, когда блудная младшая дочь вернулась под её крыло. И Элизабет ещё больше радовалась, что у неё такой красивый дом, думая, как встретит в нем сестру. Всю неделю она, как пчелка, облагораживала особняк, и теперь была счастлива, что трудилась без остановки, поскольку в эту минуту ей хотелось поприветствовать Диану как полагается.

Конечно, была и другая, едва заметная, причина того, что Элизабет постоянно чем-то занималась: любая длительная пауза вновь возвращала её мысли к документу, связавшему их с Уиллом имена задолго до свадьбы. Элизабет хотела знать, как отец догадался об их связи. Неужели Уилл сам ему признался? Но ответа на эти вопросы она никогда не получит, поскольку оба человека, способные их дать, мертвы. И желудок Элизабет наполнялся кислотой ещё и потому, что её муж, чьим именем её теперь звали в обществе, мужчина, поклявшийся защищать её, и которому она поклялась служить, так давно знал об этом и словом не обмолвился. Тихий внутренний голос в голове Элизабет настаивал, что Сноуден не должен прикасаться к тому, что предназначалось ей и Уиллу.

Элизабет смотрела на свое отражение долго, совсем как тщеславная девушка, какой была когда-то, а не как мать, которой скоро станет. Когда внизу прозвенел звонок, она заправила несколько выбившихся волосков в собранный на затылке узел и пощипала щеки, чтобы вернуть им румянец. И как она не заметила, что прошло столько времени?

Но выйдя — поспешно, и все же недостаточно быстро — в коридор, соединяющий комнаты второго этажа и заканчивающийся у ведущей в фойе крутой лестницы, она увидела, как сквозь витражное стекло струится солнечный свет, и поняла, что ещё слишком рано для прихода её семьи. Она подошла к перилам и посмотрела вниз. Этажом ниже до самой входной двери простирался ковер цвета жженой охры и бирюзы, выбранный ею в начале недели из-за красивого восточного узора. Элизабет не смогла удержаться от того, чтобы не остановится и не насладиться верным выбором. По ковру прошествовала миссис Шмидт и поприветствовала визитера. Элизабет шагнула вперед и положила руку на перила, но ей не было видно, кто пришёл: обзор загораживала люстра.

— Простите, но его нет дома, — говорила миссис Шмидт.

Элизабет сделала шажок влево, чтобы посмотреть на собеседника домоправительницы. Инстинктивно она почувствовала необъяснимое желание не выдавать своего присутствия, пусть и находилась у себя дома. Человек был ей знаком — но откуда? Крупный мужчина, одетый ни бедно, ни богато. Он не принадлежал к её классу, но и слугой не был. К Сноудену иногда приходили люди, работавшие на него в те времена, когда он проводил разведку месторождений, но этот человек был не из их числа.

Его лицо не отличалось особенной красотой, но уродливым назвать его тоже было нельзя. Он казался одновременно взрослым и юнцом, что однако же не заслуживало осуждения. Но Элизабет и его лицо, и он сам показались ужасными. Она вся похолодела — а ведь уже долгие недели постоянно обливалась потом от жары, с которой не справлялись никакие вентиляторы.

— Я прослежу, чтобы он это получил, — сказала миссис Шмидт и положила записку на розовый мраморный столик слева от входа. Дверь закрылась, и домоправительница удалилась в заднюю часть дома, ни разу не посмотрев наверх.

На втором этаже Элизабет со свистом втянула в себя воздух. Мужчина ушёл, но его лицо отпечаталось в её сознании. Она никак не могла понять, почему он вызвал у неё желание убежать и спрятаться, и почему её так тошнит. Оставленная им записка лежала на столике. Небольшой сложенный листок белой бумаги, но Элизабет чувствовала, что её как магнитом тянет к нему. Она медленно спустилась с лестницы, опираясь одной рукой на перила, а другой придерживая огромный живот. Когда она сошла с последней ступеньки, её сразу же ослепил заливающий вестибюль солнечный свет.

— Миссис Кэрнс, вы в порядке?

В горле Элизабет костью застряло смущение. Испугавшись, она повернулась и увидела, что в тени стоит миссис Шмидт. Элизабет охватил жгучий стыд за намерение прочесть адресованное мужу письмо и за все черные мысли, которые она лелеяла. Должно быть, дело в усталости. Она так утомилась, что была почти неспособна думать логически.

— Могу я вам чем-то помочь? — Пожилая домоправительница вышла из тени. Белый фартук украшал перед её черного платья, с которым она не расставалась даже в такую жару.

Элизабет собралась с духом и, преисполненная достоинства, нежно улыбнулась.

— Я слышала, как кто-то пришёл… — сладким голоском проговорила она.

— Приходили к мистеру Кэрнсу. Посетитель оставил записку. Может быть, вы…

— А, хорошо, — с натянутой легкостью ответила Элизабет. — Значит, мне не о чем беспокоиться! Думаю, я пойду наверх и попробую немного отдохнуть до прихода семьи.

Миссис Шмидт отвернулась, соглашаясь с намерением хозяйки, и Элизабет попыталась держаться так же властно, тяжело поднимаясь по ступенькам.

Дойдя до своей комнаты, она подошла к кровати, не в силах взглянуть на свои глаза в отражении. На самом деле она чувствовала облегчение, что её застали врасплох до того, как глупые эмоции привели её к чтению корреспонденции мужа, поскольку такой женой Элизабет быть никогда не хотела. Но хотя она легла, уснуть ей так и не удалось.


Глава 13

Если вы беспокоитесь, что мы можем ещё раз столкнуться как в опере, то я был бы счастлив встретиться лицом к лицу в удобное для вас время в любом месте.

 С уважением,

Т.Р.

Каролина вошла в отель на Пятой авеню в облаке дорогого парфюма, с украшенной ткаными цветами широкополой шляпой на голове и почувствовала поэзию выбранного ею места. Предстоящая сегодня задача заставляла её нервничать, но на Каролине был приталенный жакет в полоску из розово-бежевого полотна и юбка в тон, которые сидели так хорошо, как могут только дорогие вещи, и доказывали, как высоко она поднялась с того дня, когда из этого же отеля её выгнал грубый консьерж. Теперь её больше не пугала Пятая авеню, выходящая на Мэдисон-сквер. Отель был не такой современный и высококлассный как «Новая Голландия», где она жила какое-то время, или «Уолдорф-Астория», в самом названии которого слышались королевские нотки. На самом деле, она никогда не возвращалась сюда лишь потому, что это здание давно перестало казаться ей роскошным местом, а вовсе не потому, что в душе ещё таился страх встретиться с тем же самым консьержем.

— Мисс Каролина…

Она повернулась, слегка удивляясь тому, что ей немного прохладно, несмотря на дневную жару и личность обратившегося к ней человека, являвшего собой очевидную угрозу всему, за что она так долго боролась. Но в вестибюле отеля было темно и тихо, а всю прошлую неделю Каролина ходила на свидания с несравненным холостяком. За эти семь дней её вера в собственную привлекательность и высокое положение в обществе увеличилась вдесятеро. Если бы кто-то на Уолл-стрит неделю назад поставил на её непоколебимость, сегодня этот человек мог бы уйти на покой богатым как Крез. Её пухлые губы лишь слегка дернулись в улыбке, когда она посмотрела в золотистые глаза Тристана Ригли.

— О, мистер Ригли. — Спокойный тон стал частью её обаяния.

— Могу ли я соблазнить вас чаем, выпечкой или, возможно, аперитивом?

Его коричневое пальто и белая рубашка походили на те, что были на нём в день их первой встречи, когда Каролина убегала от консьержа, а Тристан уходил с работы в универмаге «Лорд энд Тейлор», и они столкнулись на тротуаре прямо перед отелем. Ей больше не нравилось вспоминать об этом, но последующие события отдавали распутством. Получив в среду записку от Тристана, она сразу же со стыдом вспомнила себя прежнюю и неловкую. Но потом заметила его корявый почерк, неуклюже подобранные слова и убедила себя, что отделаться от Тристана раз и навсегда будет не так сложно. Она глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

— Не думаю, мистер Ригли.

Заложив руки за спину, он слегка поклонился. Жест был галантным, но Каролина только через несколько секунд начала понимать, что, несмотря на притязания Тристана на часть её состояния как причину их встречи, он продолжал флиртовать с ней.

— В конце концов, я здесь по делу, — жеманно добавила она.

— Как пожелаете.

Под его высокими скулами пролегли морщинки от улыбки, а в ореховых глазах мелькнула искорка. Затем он протянул Каролине руку, словно провожая по перчаточному отделу универмага, и они прошли к узорчатой бархатной софе, скрытой от посторонних глаз пальмами в горшках.

Каролина присела на софу, расправила плечи, положила руки на колени и мило начала:

— Вы чувствуете, что вам чем-то обязаны.

— Нам обоим известно, что если бы я не вмешался, вы вернулись бы к работе горничной, а то и намного хуже, — ответил он не менее очаровательным тоном.

— Мистер Лонгхорн хорошо знал, кто я, и всё равно посчитал необходимым позаботиться обо мне. — Каролина перевела взгляд на свои юбки и несколько секунд водила пальчиками по дорогой ткани. Когда она снова заговорила, её голос был уже не таким медово-сладким: — Но всё же я знаю, кто вы, и полагаю, что и о вас не нужно забывать.

Она повернулась, чтобы оказаться с Тристаном лицом к лицу. Он глядел на неё, и на короткий миг она задумалась, не стало ли его желание с той ночи, когда он прижал её к стене лифта, совершенно невыносимым теперь, когда она превратилась в такую ухоженную даму.

— Я знал, что вы меня не забудете, Каролина.

— Возможно, вам стоит сказать, на какую сумму вы рассчитываете.

Он положил руку на спинку софы так, что ещё немного, и обнял бы собеседницу за плечи, и наклонился к ней, почти касаясь губами уха. В вестибюле отеля стоял низкий доброжелательный гул, коридорные с тележками сновали туда-сюда по толстым коврам винного цвета. Несколько гостей задержались у стойки администратора, но, как и думала Каролина, в этом отеле, когда-то бывшем лучшим в городе, не оказалось ни единого человека её круга. Тристан выдохнул и прошептал цифру, которая полгода назад прозвучала бы для её ушей столь же недосягаемо, сколько и восхитительно, но сейчас представляла собой лишь стоимость умеренного декадентского праздника. В конце концов, тогда она была девушкой, чей годовой заработок не покрывал даже стоимость костюма, пуговицы которого застегнули на ней этим утром. Каролина сдвинула шляпу на лоб, скрывая выражение своего лица, и безмолвно встала. К тому времени, как она подняла подбородок и посмотрела на Тристана, её лицо сделалось каменным. Он приоткрыл рот, наблюдая, как она протягивает ему затянутую в перчатку руку.

— Я выпишу чек на эту сумму, и до конца дня его доставят вам в «Лорд энд Тейлор».

— Возможно ли доставить его мне на квартиру? — немного поспешно попросил Тристан.

Каролина поняла, что он в долгах, отчаянно нуждается в деньгах и не хочет, чтобы его работодателям или ещё кому-либо стало об этом известно. В нём было что-то обнадёживающее и трогательное, чего она доселе не замечала.

— Конечно.

Через несколько минут это закончится, но Каролина поняла, что не спешит уходить. Будто почувствовав, что побеждает, она не хотела так быстро завершать эту битву. Она выпрямилась и горделиво положила руку на бедро. Она явно кокетничала и внезапно поняла, как льстит свет свечей её фигуре.

— Вы потрясающе выглядите, мисс Брод, — улыбнулся Тристан. Он тоже вздохнул с облегчением, догадалась Каролина. От комплимента по её телу прокатилась волна девичьей радости, и она почувствовала необходимость сказать фразу, долгие дни вертевшуюся у неё на языке в отсутствие подходящего слушателя. — Что с вами происходит? — поинтересовался Ригли.

Каролина невольно улыбнулась и не смогла сдержать рвущихся с языка слов.

— Я влюблена, — почти шёпотом ответила она. — Говорят, это придает девушкам обаяния.

Брови Тристана изогнулись, и на несколько секунд Каролина почувствовала себя нелепо из-за одного лишь упоминания расцветающего романа с Лиландом в присутствии продавца, знавшего её в худшие дни.

— Сейчас? — спросил он более лукаво, чем по-рыцарски. Змеиное коварство и натянутые манеры проявились вновь. — В этого Бушара?

Каролина кашлянула и сделала шаг назад, пытаясь обрести прежнее высокомерие. Но снова занервничала:

— Ожидайте чек, мистер Ригли. Вряд ли мы с вами ещё встретимся.

И так быстро, как только могла, Каролина повернулась на каблуках и направилась к выходу, внезапно больше всего на свете желая, чтобы её последняя фраза оказалась пророческой.


Глава 14

Сегодня Диана Холланд, та самая, с коротко стрижеными волосами, та самая, о мерцающих, как звёзды, глазах которой слагали истории, сойдёт с плывущего на континент корабля в распахнутые объятия родного Нью-Йорка. Добро пожаловать домой, леди Ди.

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк империал», пятница, 13 июля 1900 года

— О, семнадцатый дом! — Диана закружилась в изящном пируэте, прежде чем впорхнуть в комнату, где случилось столько важных событий её жизни. В гостиной особняка Холландов всё осталось прежним: обтянутые кожей оливкового цвета панели, испещренный пятнами резной потолок из дерева, турецкий уголок с грудой подушек, но после долгих странствий комната в целом казалась Диане старой, пыльной и отчего-то крошечной. — Мне теперь тоже семнадцать, — хихикнув, добавила она.

— Я твоя мать, — ледяным тоном сказала миссис Холланд, остановившись у выходящего на улицу стрельчатого окна. — И мне превосходно известно, сколько лет ты ходишь по божьей земле.

Вокруг дома раскинулся небольшой парк с густой листвой, занявший квадрат между Двадцатой и Двадцать первой улицами и Третьей и Парк-авеню. Благодушный коричневый фасад с большими окнами дал приют и определенный статус трём поколениям семьи Холланд. Здесь родился отец Дианы, Эдвард, а его младшая сестра Эдит — сейчас возлежащая на диване у дальней стены гостиной первого этажа — прожила здесь всю жизнь. Межкомнатные двери всё ещё поскрипывали, но намного меньше, чем тогда, когда Диана уезжала, поскольку бедность, пережитая Холландами прошлой осенью, прошла, как холодная зима. Самой младшей из членов семьи было сложно понять, как так произошло. В любом случае, урожденная Луиза Гансвоорт, вышедшая замуж за Эдварда Холланда в довольно позднем возрасте двадцати пяти лет, выглядела как обычно хрупкой, но сохранила жесткую осанку, ставшую когда-то её отличительной приметой.

— Где Клэр? — спросила Диана, заметив съежившуюся в прихожей незнакомую горничную в простом чёрном платье, казавшуюся слишком худой, чтобы удержать в руках чайный поднос.

— Кто?

— Клэр Броуд, — возмущенно напомнила Диана, поскольку Клэр помимо того, что была честной и доброй девушкой, ещё и проработала на Холландов много лет, и на самом деле воспитала сестер. Фальшивое невежество, только что продемонстрированное матерью, было всего лишь попыткой продемонстрировать статус.

— Она уволилась, — соизволила обронить мать.

— О. — Диана перевела взгляд на собственные молитвенно сжатые руки, и к горлу подкатило сожаление. Она знала, что Клэр чувствует вину за то, что выдала секрет хозяйки и за ужасные последствия пересказа его Пенелопе. Но Клэр не собиралась вредить ей, как и никому другому, и Диана не держала на неё зла. Но её внезапно осенило, что служанке это неизвестно.

— В любом случае, — холодно продолжила миссис Холланд, — я признательна тебе за то, что ты заранее запустила газетную утку, объяснившую твоё исчезновение и скрывшую правду о твоих похождениях. Твоя сестра до такого не додумалась… — Диана, стоявшая у холодного камина, приподняла бровь, но мать замолчала, изучая свои руки.

Элизабет, решив убежать, обставила побег более драматично, заставив всех поверить в свою смерть. Мать пригладила перед шифонового жакета цвета ржавчины, надетого поверх длинного чёрного платья. Должно быть, после ночного побега Дианы миссис Холланд перестала носить траурные одеяния. Также на ней не было вдовьей вуали, но её отсутствие лишь открывало проблески седины в тёмных волосах, собранных в низкий пучок. — Я говорила с миссис Пеннингтон Гор, старой Бабулей Ньюболд и Одеттой, маникюршей, и все они попались на твой крючок. От этого мне легче. Но как я волновалась за тебя… — В голосе пожилой леди послышалась дрожь. — Ты даже не можешь себе представить.

Диана в голубом хлопчатобумажном платье, перехваченном на талии коричневым кожаным ремнем и свободно облегающем её руки и ноги, шагнула к старым креслам бержер, с нарочитой небрежностью расставленным по выцветшему персидскому ковру. Она позаимствовала у Генри немного помады, и её волосы теперь были разделены на косой пробор и напомажены так, что чёлка наполовину прикрывала лоб и уходила дальше за уши, как у матадора. Диана чувствовала себя свободной и безмятежной. Всем своим существом она хотела преодолевать большие расстояния, пить вино, громко разговаривать и танцевать часами напролет. Она с успехом сделала свою жизнь интереснее любого романа, но вовсе не собиралась причинять матери боль.

— Я бы сказала тебе, — мило прощебетала она, — но не думаю, что ты позволила бы мне уехать.

Миссис Холланд резко отвернулась от окна. Её чёрные глаза блестели. Тетя Эдит в платье из сливочно-белого сирсакера, на удивление похожая на Диану, хихикнула в кулачок.

— В этом ты была права, — сурово сказала Диане мать.

— И, видишь ли, — храбро продолжила Диана, — я знала, что мне было совершенно необходимо…

— Я решаю, что для тебя необходимо! — Миссис Холланд была хрупкой женщиной, но умела внушить ужас одним тоном. Чуть тише, но не менее грозно, она продолжила: — Ты ещё ребенок и вряд ли знаешь, что для тебя лучше. Ты волевая девочка, и в этом моя вина. В твоей жизни не было воспитания и образования, подобающего юной леди. Если ты выросла слегка диковатой — а это определенно так — то львиная доля вины лежит на мне.

Лицо Дианы постепенно теряло милое выражение. Конечно, она этого ожидала, но успела столько повидать, что чувствовала себя выше ограниченных представлений матери о правилах приличия и больше не знала, что на это ответить.

— Миссис Кэрнс согласилась вечером поговорить с тобой в своём новом доме.

— Элизабет! — В душе Дианы возродилась радость. — Мы сегодня к ней пойдем?

— Да, — хмуро подтвердила мать, — потому что она собирается тебе рассказать, как следует себя вести. Мы с Эдит будем тебя сопровождать. Потом ты не выйдешь из дома, покуда я не сочту нужным. А до этого часа пройдёт очень и очень много времени. — Её строгий тон почти смешил Диану, и девушка знала, что её щеки залились румянцем. Она попыталась повернуться в сторону Эдит, с которой всегда негласно разделяла девичьи секреты, но мать почувствовала её сопротивление. — А затем, когда придёт время, твоей компаньонкой стану я.

Полуденный свет струился в окна, бросая блики на покрытые пылью драгоценные старинные безделушки, показывая все их изъяны, и точно так же казались абсурдными старомодные убеждения миссис Холланд под чистым незамутненным взглядом Дианы. Через пару секунд Диана поняла, что материнские методы принуждения всего лишь способ устрашения, а озабоченность правилами приличия — слова, брошенные на ветер.

— Я работала в салунах и спала в бараках! — Диана выпрямилась и положила руку на бедро. — И не могу даже помыслить о том, чтобы день за днём тратить время на рукоделие и чтение Библии!

Миссис Холланд отошла от окна быстрой напряженной походкой. Её длинный указательный палец поднялся на уровень глаз:

— Если ты собираешься намекнуть…

— Я собираюсь намекнуть — и намекаю — говорю! — что хотя теперь я и дома, не жди, что я стану просить дозволения на каждую мелочь, которую захочу сделать. — Диана поправила воротник платья с V-образным вырезом на груди и набрала в грудь воздуха, чтобы немного смягчить голос. — Теперь я просто не смогу так жить, — решительно произнесла она, и оправдание прозвучало почти печально.

Тонкая верхняя губа миссис Холланд растянулась над передними зубами.

— Вечером ты пойдешь со мной к сестре.

— О да.

— Да? — Издевка в голосе миссис Холланд прозвучала так хлёстко, что желудок Дианы взбунтовался, и на секунду она задумалась, неужели и впрямь осмелилась сказать матери в лицо то, что сказала. Но в следующую секунду вспомнила, что уличила мать в блефе, и теперь больше ничего не будет по-прежнему.

— Да, сегодня я пойду к Элизабет. Но сначала схожу и куплю для неё цветов. В лавке на Бродвее. Одна.

Диана выдержала взгляд матери. В её шоколадных глазах сверкали молнии, и на несколько секунд мать и дочь неподвижно замерли среди антикварных вещиц, наследия продолжавшейся полвека коллекционерской тяги Холландов. Миссис Холланд была поражена, разъярена или и то, и другое, а Диана не хотела задерживаться, чтобы узнать точнее. Она широко и бесхитростно улыбнулась и двинулась к выходу из комнаты.

На улице в мареве жары в голубом небе лениво плыли белые облака. Фасады домов на Бродвее тянулись ввысь кукольно-белыми колоннами и карнизами, а длинные ряды окон казались рамами для происходящих внутри домов любопытных сцен. Над головой висели ярко раскрашенные вывески, а по мостовой стучали трости.

День подходил к завершению, и люди лениво брели по улице, словно чувствуя сильнейшее облегчение, что не сидят в душных комнатах, а поэтому не видя смысла в определенной цели прогулки. Диана пробиралась сквозь толпу, радуясь, что идёт по улицам родного города одна, и ей всё равно, кто увидит столь неподобающее поведение.

Хлопчатобумажное платье было не новым — оно висело в шкафу Дианы в доме номер семнадцать с ранней осени 1899 года, но теперь она носила его по-другому. Синий оттенок, как у рабочей блузы, выгодно оттенял загорелую кожу, а свободный покрой раболепно льстил изгибам тела. В эти минуты Диане всё казалось знакомым, но одновременно она будто взглянула на город свежим взглядом.

«Я — любовница женатого человека», — думала она, шагая по Бродвею. При этой мысли внутри всколыхнулось приятное ощущение бесконечного счастья. Если бы проходящий мимо незнакомец спросил, кто она такая, она, наверное, не смогла бы удержаться, чтобы эти слова не сорвались с губ. «Я — любовница женатого человека», — снова подумала Диана, и её щечки дрогнули от этого тайного удовольствия. Она открыла стеклянную дверь цветочной лавки «Ландриз». Внутри помещение было отделано белой шестиугольной плиткой и зеркалами в золотых рамах. Диана вдохнула аромат лепестков и пыльцы и окинула зал взглядом в поисках так любимых Элизабет лилий.

Вместо этого её внимание привлёк красовавшийся на медном столике огромный букет ярко-розовых пионов, собранных в изысканную композицию. Диана никогда прежде не видела пионов такого оттенка.

— Что это? — спросила она у девушки за серой мраморной стойкой.

— Это?

Девушка была примерно одного возраста с Дианой. Она посмотрела на яркий букет. Затем выражение её лица претерпело некоторые изменения, столь знакомые Диане по прежней работе обозревателя светских новостей: сначала глаза округлились от воспоминания о тайне, затем брови сошлись на переносице, словно цветочница намеревалась сохранить секрет, а потом лицо расслабилось, потому что девушка приняла счастливое порывистое решение поделиться интересной сплетней. Она оперлась локтями на стойку и наклонилась вперед:

— Это для младшей миссис Шунмейкер, чей муж только что вернулся с войны… Но можете ли вы себе представить, от кого они?

Это имя вызвало в сердце Дианы гнев и боль, но одновременно её снедало любопытство.

— Нет. И от кого же?

— Вовсе не от её мужа, а от принца Баварии, который гостит в отеле «Новая Голландия»! И это уже не в первый раз. Он заплатил огромную сумму, чтобы такие букеты отсылали ей каждый день!

— Нет! — Диана притворилась потрясенной. — Неужели миссис Шунмейкер так близко дружит с принцем?

Девушка широко открыла рот, приподняла брови и развела руками, будто желая сказать: «Кто знает?», а затем добавила, словно это всё объясняло:

— Говорят, они вместе танцевали на новоселье у Каролины Брод.

Обсудив скандальную историю, девушки обменялись довольными улыбками, и Диана заказала две дюжины ярко-желтых лилий. Вернувшись на улицу с завернутым в коричневую бумагу букетом в руках, Диана отчетливо чувствовала, что с небес за нею кто-то присматривает. Потому что она оказалась юной леди, в руках которой одновременно очутились возможность опубликовать сплетню и сомнительная тайна её несравненно одиозной соперницы.


Глава 15

Приглашаем Вас посетить празднование, устраиваемое Партией развития семьи в честь Уильяма С. Шунмейкера, кандидата в мэры от партии. Прием состоится в пятницу тринадцатого июля в девять часов вечера в «Уолдорф-Астории».

Над украшенной позолотой бальной залой «Уолдорф-Астории» витали клубы сигарного дыма. Мужчины в смокингах и дамы в ярких нарядах толпились у длинных банкетных столов или танцевали при свете свечей. Здесь было вдоволь красавиц и выпивки, что прежде потешило бы Генри, но сейчас он вернулся из долгой поездки, окончательно изменившей его жизнь.

Его не радовало то, что он сидит на возвышении в дальнем конце комнаты и по настоянию отца продолжает носить форму, хотя сам не уверен, остается ли формально солдатом. Отец продолжал звать его героем войны, а Генри от этого чувствовал себя клоуном.

Жирные объедки и хлебные крошки усеивали атласное знамя Партии развития семьи, устилавшее стол Шунмейкеров и ниспадавшее с него, чтобы напомнить всем в зале, за кого следует голосовать на выборах. Семей, которым предполагалось оказывать партийную поддержку, на этом вечере видно не было — даже специально приглашенный в качестве символа партии житель многоквартирного дома куда-то подевался. Единственный раз за весь вечер Генри улыбнулся, с мрачным юмором подметив, насколько же ироничным и язвительным был политический расчет, поставивший именно Уильяма Шунмейкера на место лидера именно этой партии. Солидный и велеречивый кандидат в мэры сидел справа от Генри, а место слева занимала разодетая Пенелопа с выражением смертельной скуки на лице.

Низкое квадратное декольте её синего платья было обшито золотой тесьмой, а губы накрашены кроваво-красной помадой. Острые бледные локотки Пенелопы упирались в скатерть, а на мужа она предпочитала не смотреть. Или он не желал смотреть на неё. Генри больше не понимал. Он чувствовал, что поступил с Пенелопой несправедливо: она так горда, а текущее положение, должно быть, уязвляло её. Но затем вспомнил, как жестоко она очерняла репутацию единственной в его жизни чистой и милой девушки, и ему стало невыносимо даже думать о том, чтобы вслух назвать жену по имени. Генри немного завидовал Диане: им обоим было нелегко находиться порознь, но ей хотя бы не приходилось появляться на людях в обществе своей мучительницы.

— Генри Шунмейкер, и как вам дома, в Нью-Йорке? — Генри устало поднял глаза от остатков своего ужина на стройного мужчину в плохо сидящем костюме. Генри смутно помнил, что это журналист из «Уорлд», с которым дружил старший Шунмейкер, и догадался, что собеседник хотя бы частично ответственен за ложное представление обществу военных подвигов Генри Шунмейкера. — Должно быть, чертовски здорово приехать домой к такой красивой жене…

Неумолкающий гул ненадолго затих, и Генри расслышал шорох юбки Пенелопы, когда та заерзала на стуле. Она внимательно слушала, что он ответит. Генри подумал о Диане и о том, как невыносимо не знать, чем она занята, после всех этих долгих часов, проведенных вместе. Холланды тоже должны были получить приглашение на этот прием, но Генри тщетно искал возлюбленную глазами и в конце концов решил, что мать запретила Диане показываться в обществе.

— И как прикажете ответить на подобный вопрос? — раздраженно отозвался он.

— Конечно, нет, да и могло ли быть иначе? — выдохнула Пенелопа. Её характер и так не отличался излишним добродушием, но прозвучавшим сейчас в её голосе сарказмом можно было бы покалечить. — Вы же видите как он загорел, плавая там на яхтах, а от этого занятия любому не захочется отказываться.  

— На… яхтах? — Журналист потупил взгляд, словно и его смутил этот тон, и он надеялся, что больше никого так не разочаровали. Ему явно хотелось услышать другой рассказ.

— Генри просто немного нервничает после месяцев службы, — мягким, но повелительным голосом вмешался старший Шунмейкер. — Как и его жена.

Газетчик почтительно кивнул и поспешил прочь.

Старик наклонился к уху сына и прошипел:

— Пригласи жену на танец.

— Но она только что… — запротестовал Генри.

— Она просто сердится, — вполголоса просветил сына Уильям. — Женщины всегда так делают. Пригласи её потанцевать, и она скоро забудет о пустяке, из-за которого вы пререкались.

Генри закрыл глаза и пожалел, что уехал с Кубы. Теперь он понимал, что они с Дианой могли бы убежать и до сих пор оставались бы на свободе. Позволив полковнику отправить их обратно, он совершил ошибку, колоссальную ошибку. Генри во многом просчитался: следовало бы выказывать полковнику большее расположение, упорнее пытаться уговорить его не отправлять влюбленных домой. Не следовало упускать Диану из виду, не нужно было возвращаться в особняк Шунмейкеров, как трусливый пес, который возвращается к суровому хозяину, когда не знает, куда ещё пойти. А теперь ему приходилось со смешанными чувствами играть навязанную отцом и Пенелопой роль.

— Давай, — продолжил отец, сменив тон с ободряющего на настойчивый.

Генри попытался напомнить себе, что провоцирование Пенелопы, каким бы заманчивым оно ни казалось, не имело смысла, и пока он рядом с женой, то должен защищать свою дорогую Диану и не злить Пенелопу лишний раз.

— Пенни… — начал он, поднимаясь, чтобы предложить жене руку, но Пенелопа действовала быстро и очевидно желала обидеть его. Она вытянула ногу вперед, Генри споткнулся и неуклюже зашатался. Если бы он не успел схватиться за спинку её стула, то точно повалился бы ничком. Генри состроил отцу гримасу, словно надеясь, что старик внезапно поймет весь парадокс ситуации, но выражение лица старшего Шунмейкера давало понять, что отступать он не велит.

Генри провел рукой по напомаженным волосам, приглаживая их, словно надеясь, что напоминание о его изумительной внешности изгладит из памяти неприятную сцену. Он попытался вспомнить, как удачно когда-то заставил Пенелопу охотиться за ним.

— Миссис Шунмейкер, — снова процедил он сквозь сжатые зубы, хотя и сам удивился прозвучавшей в голосе враждебности. — Позвольте вас пригласить?

Она отстранилась, уперлась подбородком в ладонь и окинула взглядом бальную залу, притворяясь, что не услышала его слов.

Генри наклонился к ней и тихо, но — он надеялся — с нажимом сказал:

— Я твой муж. И хочу с тобой потанцевать.

Пенелопа с ненавистью развернулась к нему.

— Ты никогда не пытался изображать из себя примерного мужа, — выплюнула она.

— Ну, — ответил Генри. Гнев жег ему глотку, поэтому он смог сказать лишь это, чтобы не выплеснуть его наружу. — Я никогда и не стремился к этой роли.

Пенелопа сощурилась:

— Может, и нет, но ты поклялся им быть.

— Ты так торопилась загнать меня к алтарю, что едва заметила — я не удосужился произнести добрую половину положенных клятв.

Пенелопа хлопнула по столу.

— И зачем ты тогда вернулся? Просто унизить меня? Или ты думаешь, я настолько глупа, что не заметила, что ты вернулся в Нью-Йорк в один день с малышкой Ди…

— Прекрати, — очень вовремя оборвал её Генри. Если бы имя Дианы сорвалось со столь злого языка, включились бы все защитные инстинкты молодого Шунмейкера, обострившиеся после воссоединения с возлюбленной на Кубе. Мысль о том, что собиралась произнести Пенелопа, привела его в ярость, и он стиснул зубы так, чтобы жена это заметила.

— Потанцуй со мной, — приказал он.

Пенелопа подняла голову. На её губах плясала ядовитая улыбка. Музыка оркестра, тихое обсуждение политических условий и молчаливая досада отца будто поглотили весь воздух в помещении. В бесстрастных глазах Пенелопы зажегся огонек, и она протянула руку в перчатке мужу.

— О… хорошо. — Её голос стал девичьим, почти кокетливым, но Генри слишком хорошо знал её, чтобы понять, что Пенелопа согласилась лишь в угоду свекру, в конце концов, оплачивавшему счета за её безделушки, но на самом деле её слова были объявлением войны. — Но мне это не по душе.

Затем она встала и позволила мужу проводить её в бальный зал «Уолдорф-Астории», где они уже танцевали пару раз в более простые времена, когда ещё нравились друг другу. Генри поклонился жене, а Пенелопа присела в глубоком реверансе, после чего танец начался. Несколько человек в толпе ахнули, а затем музыка заиграла громче, и зрители восторженно захлопали. На короткий миг мистер и миссис Генри Шунмейкер создали иллюзию восхитительно красивой молодой влюбленной пары.


Глава 16

Каким бы соблазнительным это ни казалось, но ни в коем случае не следует позволять дочерям выступать компаньонками или воспитательницами друг для друга. Подобные отношения всегда приводят к беде.

Миссис Гамильтон В. Бридфельт. Избранное из «Воспитания молодых леди», 1899 год

Уже убрали остатки ужина и в гостиной подали портвейн, когда сестрам Холланд наконец удалось улизнуть от остальных членов семьи и остаться наедине. Как хорошо обученная хозяйка, каковой и была, Элизабет оглянулась через плечо, чтобы удостовериться, что гости всем довольны. Членов семьи освещал голубоватый свет керосиновой лампы, поскольку дом был не новым, и хотя Сноуден настаивал на том, чтобы электричество провели поскорее, времени это сделать у них пока не нашлось. В душе Элизабет предпочитала старомодное освещение, потому что оно было ненавязчивым, почти незаметным в сравнении со светом ламп накаливания. В напольных бронзовых вазах красовались веточки кизила, а у камина Сноуден вел серьезную беседу с миссис Холланд. Несомненно, они говорили о нефтяных скважинах, о которых молодая жена Сноудена до недавнего времени даже не знала. Весь день Сноуден был страшно занят — распоряжение собственностью Уилла определенно занимало много времени — и вернулся домой как раз перед приходом гостей.

— Ты похожа на симпатичного испанского паренька, — с ласковой насмешкой прошептала Элизабет, запустив пальцы в короткие волосы сестры, уже достаточно отросшие, чтобы прикрыть шею. Диана усмирила непокорные кудри и выпрямила их каким-то мужским средством для волос, и новая прическа добавляла её большим карим глазам таинственности.

— Ну, — ответила младшая сестра с неискренней улыбкой, — я мало знакома с симпатичными испанскими юношами.

— О, Ди. — Элизабет попыталась изобразить неодобрение. Но её переполняло облегчение от того, что сестра наконец-то дома, и она подозревала, что неодобрение выразить не удалось. На Диане был отделанный кружевом бледно-желтый наряд, подчеркивающий загар. Элизабет стояла рядом с сестрой в голубом платье из сирсакера, подчеркивающем фигуру, несмотря на увеличившиеся живот и грудь.

— О, Лиз, я серьезно. Я имею в виду, что могла бы и обращать на них внимание, но все время думала лишь о Генри, а когда нашла его, он так меня поглотил, что не думаю, что заметила бы испанских красавчиков, даже если бы стояла в комнате, где никого кроме них бы не было.

Диана говорила громко и отрывисто, действуя сестре на нервы. Белокурая головка Элизабет дернулась от страха, что их услышат, но мать, тетя и муж Элизабет были увлечены разговором, а слуги находились слишком далеко, и не услышали бы ничего, даже если бы пожелали.

— Нельзя так говорить, — прошептала она.

— Но это же правда! — Диана хихикнула и провела рукой по выпуклому животу сестры.

— Он ведь женатый человек, Диана, и ты находишься в очень уязвимом положении. Наша семья и так уже многим рискнула, и нам повезло, что удалось сохранить доброе имя. Мама хотела, чтобы я поговорила с тобой о…

— Да, она мне сказала. Она желает, чтобы ты образумила меня, и надеется, что я стану вести себя прилично, если увещевать меня станешь ты. — Диана пристроила голову на плечо сестры и устало, но мило вздохнула. — Но зря она на это рассчитывает. Как можешь ты убедить меня не рискнуть всем ради любимого мужчины?

Голубые глаза Элизабет сверкнули, когда она поняла, что с подобной логикой не поспоришь. Она посмотрела в окно. Влажный воздух застыл, а уличные фонари подсвечивали жаркий мрак. Миссис Холланд наняла нового кучера — тоже, должно быть, вследствие таинственных дел Сноудена — и теперь юноша устало прислонился к старой коляске. Он был не таким плотным, как Уилл, и определенно не таким бдительным. Но сердце ёкнуло при одной лишь мысли о том, что этот парень спит на том же сеновале, где когда-то спал Уилл, и куда она сама так часто залезала по вечерам. Диана права: она не вправе кого-либо предостерегать.

— Ты на самом деле любишь его? — Конечно, Элизабет знала, что Диана его любит, знала ещё с того мимолетного странного времени, когда сама носила обручальное кольцо Генри Шунмейкера. Она имела в виду, а любила ли Диана Генри так же, как она сама любила Уилла? Желала ли, чтобы её дни были заполнены одним лишь им? Однажды, прямо после смерти Уилла, она верила, что чувства Дианы к Генри могли быть столь же глубокими, что подобные эмоции в этом мире возможны даже после всего пережитого. И сейчас Элизабет больше чем когда-либо хотела в это верить.

— Да, — прошептала Диана, и на минуту её голос посерьезнел. — О да, и иногда так сильно, что даже становится больно.

— Ах, — ответила Элизабет. Её голос задрожал от воспоминаний. — Так оно и бывает.

— Я никогда не думала, что способна любить так сильно! — продолжила Диана, и в её голос вернулись смешливые нотки. — И мы будем вместе. Он найдет способ оставить Пенелопу. Нам только нужно немного времени. Но я никогда в жизни не была так уверена, что поступаю правильно, и я…

— Нет. — Глаза Элизабет все ещё были подернуты поволокой, но её сердце глухо забилось. Она заговорила, будто обуреваемая видением. Красиво обставленная комната, обитая светлым деревом с черной отделкой, воспитанные гости, организованный ужин — все потеряло для неё значение. — Вы никогда не будете вместе, если отдадитесь на волю времени и станете ждать и надеяться.

Диана повернула к сестре румяное личико:

— Но…

— Он же любит тебя. — Это был не вопрос, и Элизабет кивнула, соглашаясь с собственными словами. — Значит, вы должны уехать.

— Уехать… откуда?

— Из Нью-Йорка. — В горле Элизабет застрял ком, которому она пыталась не поддаться. Все пережитые трудности вновь ожили в её памяти, и на секунду она задумалась, что отдала бы все, лишь бы снова оказаться в Калифорнии и отказаться от дурацкого желания вернуться домой. — Единственное, что я сделала неправильно — вернулась сюда. Все эти навязываемые правила приличия… Они бы никогда не позволили такому, как Уилл, любить такую, как я. Только не в этом городе, похожем на золотую клетку, — Элизабет замолчала и посмотрела сестре в глаза. — И у тебя вряд ли будет по-другому, Ди.

Повисла тишина. Возможно, Элизабет никогда в жизни не говорила так горячо. Её не волновало, кто мог услышать её слова, хотя это и не имело особенного значения, потому что миссис Холланд, тетя Эдит и Сноуден продолжали разговаривать.

— О, Лиз, — спустя несколько секунд прошептала Диана.

Элизабет твердо кивнула головой. Она свела брови, сжала аккуратные губки и перевела взгляд на парня, стоящего на улице в пурпурной ночи. Он выглядел готовым задремать, прислонившись к обитому черной кожей экипажу.

— Если ты его любишь — уезжайте. Здесь они никогда не позволят вам быть вместе.  

* * *

Её полное одиночество в новом доме на Мэдисон-авеню не казалось Элизабет очевидным, пока члены семьи не появились здесь, наполнив эти стены знакомыми голосами, движениями и ласковыми словами, а затем вновь вернулись в свой дом в парке Грэмерси. Они уехали уже давно, но Элизабет невольно позволила себе поддаться внезапным эмоциям, и теперь не могла заснуть. Посреди ночи она поняла, что сна ни в одном глазу, и нестерпимо хочется съесть бутерброд со сладким маслом. Наверное, её внимание легко переключалось, потому что Элизабет позабыла о еде, пока спускалась с лестницы, цепляясь за перила, чтобы держать неповоротливое тело в равновесии. Ко времени, когда она наконец ступила на пол первого этажа, все ее мысли занимала записка на столике розового мрамора у двери. Похоже, Сноуден слишком спешил присоединиться к гостям, поскольку даже не обратил внимания на почту.

Элизабет вновь вспомнила о своих подозрениях по поводу визитера и в этом беспокойном бессонном состоянии почувствовала усилившееся ощущение неотложности. Она остановилась, положила руку на поясницу и уже потянулась было к сложенной пополам записке, стоящей на мраморе, как карточный домик, когда внезапно заметила кое-что ещё.

Рядом с запиской лежала голубая коробочка весьма знакомых размеров и цвета стояла рядом с запиской, и Элизабет сразу же поняла, что это серебряная погремушка от Тиффани. Она узнала коробочку, потому что в прежней жизни не раз заказывала именно этот подарок для старших замужних кузин. Охватившая её тревога на время отступила, и Элизабет провела пальцами по краю коробочки, размышляя, как это мило со стороны Сноудена знать её так хорошо, чтобы догадаться, что она оценит подношение. Безусловно, он очень добр, и ей стоило бы перестать мысленно клеветать на него. Но затем она положила коробочку и все-таки взяла листок бумаги.

«Мистер Кэрнс, прекратите, пожалуйста, меня избегать. Я знаю, что вы сделали на Клондайке, и если не продолжите мне платить, буду вынужден обнародовать эти сведения.

Ваш О.Л.»

Элизабет положила записку обратно на столик, убедившись, что листок лежит так, как прежде, словно никто его не читал. Слово «Клондайк» имело для неё глубокий смысл, ведь именно там погиб её отец.  

Ему нравилось путешествовать по экзотическим местам и много размышлять, и ему всегда было все равно, считают ли его умелым дельцом или нет. Именно там он и встретился впервые со Сноуденом. Сноуденом, её мужем, человеком, купившим ей серебряную погремушку от Тиффани. Элизабет отступила от записки, сгорая от стыда. Окружающие её ступеньки и коридоры были темны и пусты, и Элизабет вздохнула с облегчением от того, что никто не стал свидетелем её прегрешения. Поскольку урок был ясен: не стоит бродить в ночи, если не желаете увидеть призраков.


Глава 17

Давайте уйдем отсюда

Каролина проглядела записку настолько мельком, что сначала не вполне поняла смысла написанного, но как только осознание пришло, её щёки вспыхнули румянцем. Рукой в перчатке она быстро скомкала обрывок бумаги, вырванный из меню, прежде чем разведенная Люси Карр его заметила. Миссис Карр была одной из первых подруг Каролины, когда мисс Брод только начала выходить в свет, и хотя эту женщину средних лет вряд ли можно было отнести к «приличным людям», Лонгхорн находил её забавной. Каролина и Люси провели вместе много вечеров, хохоча над тем или иным, пока Лонгхорн попивал коньяк, и хотя сейчас, разбогатев, Каролина не видела пользы в дважды выходившей замуж блондинке, ей все равно не хотелось так быстро прощаться с давней знакомой.

— Читала, вы опять помолвлены? — спросила Каролина, надеясь, что с лица уже сошел неловкий румянец. По натертому до блеска паркетному полу бальной залы «Уолдорф-Астории» кружились леди в юбках из атласа и органзы, а мужчины в жилетах с набивным рисунком небольшими группками стояли вокруг начищенных мраморных колонн. Сегодня Каролина надела пышное платье из шифона персикового цвета, украшенное белыми кружевными аппликациями и серебряными блестками. Волосы её были приподняты надо лбом, а сзади ниспадали на шею крупными локонами, перехваченными лентой. Ниже собранного в греческом стиле на плечах слоя ткани её веснушчатые руки были обнажены.

— О да! — Когда-то у миссис Карр были очень красивые глаза, но из-за постоянного подмигивания за долгие годы их окружила сетка морщин, которая со временем превратилась в пересохшие русла рек, доходившие до висков. — С мистером Харрисоном Ульрихом! — Хихикая, она вытянула руку вперед, чтобы продемонстрировать обручальное кольцо.

— Красивое. — В кои-то веки Каролина сказала правду.

Миссис Карр сжала губы, силясь не улыбнуться, а её брови, нарисованные слишком темной сурьмой, выгнулись. Затем она медленно скосила глаза на Лиланда, записку которого Каролина все ещё сжимала в кулаке, и этим взглядом словно спросила: «А вы?».

Но Каролина ответила лишь банальной равнодушной улыбкой. Через несколько секунд миссис Карр двинулась дальше, что позволило Каролине скомкать записку и уронить её под стол, где её бы никто не нашёл.

— Пойдем со мной, — настойчиво прошептал ей на ухо Лиланд.

Каролина положила руку на его локоть и нервным взглядом окинула комнату. Будучи протеже Лонгхорна, а затем его наследницей, она уже несколько раз посещала знаменитый отель, но он все равно казался ей волшебным. Мысль о том, чтобы рано уйти из этих коридоров и бальных залов, казалась ей вопиюще скандальной. Кроме того, сегодня она пришла по приглашению миссис Шунмейкер, и хотя сейчас девушки дружили не так близко, как раньше, Каролина чувствовала себя в долгу перед Пенелопой за содействие в достижении своего текущего положения. Что скажут люди, если она так неожиданно покинет семейный прием Шунмейкеров?

— Но вечер в самом разгаре, — вяло запротестовала она.

Шунмейкеры только что вышли танцевать, а это значило, что в эту ночь могут родиться новые чарующие и достойные внимания истории.

— Пойдем со мной, — настаивал Лиланд, и в его голосе слышалась такая твердость и уверенность, что, несмотря на разгар праздника, Каролина захотела поддаться ему. Сказать «да» на всё, что он предложит.

Спустя минуту они уже спешным шагом шли от зала, где Партия развития семьи чествовала своего кандидата в мэры, по украшенным драгоценностями коридорам отеля. Они проходили мимо зеркальных панелей и альковов из янтарного мрамора, обитых золотым бархатом диванов, на которых сидели простые люди и во все глаза смотрели на нескончаемый парад разодетых леди и джентльменов, переходящих с одного светского события на другое. Это место в газетах метко прозвали Павлиньей аллеей: ибо Лина Броуд могла прийти туда лишь в качестве зрителя, а на Каролину Брод смотрели все.

Теперь Каролина могла признать — тайно, лишь в собственных мыслях, — то, что долго отрицала: если бы она набралась смелости, то приходила бы сюда, как и другие работающие девушки, чтобы посмотреть на богатых людей. Но она притворялась, что выше этого, и вела долгие беседы с кучером Уиллом Келлером о глупом тщеславии великосветских зануд. Те ночи и признания сейчас казались такими далекими, и, возможно, именно поэтому Каролина смогла посмотреть на лица девушек, завороженно любующихся шествием: румяные и неаккуратно накрашенные, со слишком большими ртами и почти отсутствующими подбородками. Мисс Брод на ходу одарила их легкой улыбкой, словно благословляя. Но её улыбка померкла, когда взгляд упал на знакомое лицо.

— Клэр? — не подумав, воскликнула она. Сидящая на скамье девушка подняла на Каролину потрясенные и восхищенные глаза. Сестра Каролины втиснулась между двумя другими девушками, определенно горничными. Платье Клэр было немногим лучше того, что она носила, работая у Холландов. Красивые рыжие волосы были убраны в простой узел. — Что ты здесь делаешь?

На секунду Каролина порадовалась, что Клэр смогла увидеть её такой высокой и разодетой, со словно мерцающим под кожей наслаждением приятным вечером. Затем она поняла, что Лиланд, идущий на несколько шагов впереди неё, остановился и изумленно оглянулся назад, и улыбка исчезла с её губ.

Клэр перевела взгляд больших глаз с джентльмена в смокинге на свою младшую сестру.

— Мисс Брод, — поспешно ответила она уважительным тоном. — Как любезно с вашей стороны поздороваться. Вы превосходно выглядите, — застенчиво улыбаясь, добавила она.

— Спасибо. — Каролина, внезапно вспомнив о присутствии Лиланда, расправила плечи и в своей обычной манере постаралась быстро завершить разговор. — Как поживаешь?

— Сейчас я работаю у миссис Карр. — Клэр покосилась на Лиланда и вновь воззрилась на Каролину. Выражение её лица с коровьими глазами словно умоляло: «Наслаждайся жизнью! Не думай обо мне!». — Я помогала ей в дамской комнате, и она сказала, что не возражает, чтобы я посидела здесь, разглядывая платья, вместо того, чтобы сразу пойти домой.

— Миссис Карр очень добра. — Каролина знала, что если задержится еще немного, потребуется объяснение, но ей очень хотелось, чтобы сестра в полной мере оценила её великолепие или хотя бы просто спросила, где она сейчас живет. — Значит, полагаю, скоро мы увидимся?

— Да, я на это надеюсь, мисс.

Пышная прическа Каролины слегка качнулась вперед, но старшая сестра уже отвела взгляд, и Лиланд повел свою спутницу к выходу.

— Кто это?

— О… Просто служанка. — Голос Каролины прозвучал фальшиво, и она печально прислушалась, как он эхом раздается в ушах.

— Непривычно было видеть, как вы остановились и так по-дружески заговорили с ней. — На секунду лицо Каролины похолодело, но затем Лиланд восхищенно продолжил: — Вы очень добры. Я никогда не видел, чтобы такая леди, как вы, была так добра с подобной девушкой.

— Да-да… Я немного знаю о её трудностях. — Теперь её голос зазвучал увереннее, когда Каролина поняла, какой линии поведения стоит придерживаться. — Она бездомная, которой Лонгхорн когда-то помог. Он увидел её на улице и помог найти работу. Он всегда помогал таким людям. И в самом начале попросил меня присмотреть за ней, сходить и проверить, как у неё дела. Так как это может сделать только другая девушка. Не так уж и много.

Они подходили к оживленному входу в отель, и Каролине казалось, что они идут так плавно, будто плывут по воздуху.

— Вы невероятно добры.

Каролина расслабила спину. Она поняла, что с каждым днем нравится Лиланду все больше и больше. Для пущего впечатления она слегка покраснела.

— Ну, — смущенно прошептала она, — все мы делаем, что можем.

Они зашагали быстрее, оставив отель позади. Лиланд приподнял тонкую черную накидку Каролины, чтобы защитить спутницу от любопытных глаз, пока они пробирались через толпу у входа.

— Да, вы поступаете так, потому что вы милы и добры! Но какие же зануды! Какие же все остальные зануды! — воскликнул Лиланд, запрыгивая следом за Каролиной в поджидающий его фаэтон и давая кучеру знак трогаться. Оборки персикового платья Каролины обтекали её стройные бедра и струились на пол, накрывая брючины Лиланда. Каролина была ошеломлена тем, как он говорит о знаменитых Шунмейкерах и их друзьях, но в следующий миг поняла, что Лиланд совершенно прав: все эти люди, несмотря на их громкие имена, изысканные наряды и дорогие украшения, только что провели абсурдно скучный вечер в одном из самых лучших залов города.

— О боже, простите меня! — Она расхохоталась. Фаэтон двигался по Пятой авеню, и сквозь открытые окна виднелись фонари, освещающие тротуары и особняки, казавшиеся усталыми от событий долгого сезона. — Как мне удалось настоять, чтобы вы посетили столь скучное собрание?

— Не знаю, — усмехнулся Лиланд. — Должно быть, я что-то натворил или вы все ещё злитесь на меня за то, что из Франции я не черкнул вам ни строчки…

— Нет! Нет, я вовсе не хотела вам мстить. Но, боже мой, раз уж я вас до смерти утомила, то возможно вы меня разлюбите… — Последнее слово эхом отдалось в её ушах, и Каролина почувствовала, что её лицо и шея приобретают тот оттенок красного, который доселе она считала невозможным. Вот она во всей красе, её привычка говорить, не подумав, от которой Каролина считала, что избавилась. — То есть, возможно, я перестану вам нравиться…

— Любовь? — Искренние голубые глаза Лиланда широко распахнулись, и он выпрямился.

— О, я не… — заикнулась Каролина.

— Вы меня любите?

Каролина поняла, что улыбается невольной неуклюжей улыбкой, и понадеялась, что в тусклом свете её кавалер не станет слишком пристально вглядываться в её лицо. Они сидели рядом в фаэтоне, и хотя их лица находились в тени, дыхание заметно участилось.

— Да, — сорвалось с её губ, и Каролина подивилась собственной неизвестно откуда взявшей смелости.

— Знаете, — начал Лиланд, беря её за руку, — я весь день твердил себе: «Я люблю её», «Я люблю её», но не думал, что мои чувства взаимны.

— Не думали? Да как вы могли… — Каролина не смогла договорить из-за подступавшего к горлу недоверчивого смеха.

— Я не слишком хорошо умею флиртовать, и никогда не уделял дамам столько внимания, сколько они хотели. Но также я никогда не встречал девушку, похожую на вас. Вы такая же прелестная, как и все они, но в вас есть нечто необычное. Вы живее любой из них. Вы настоящая. Не такая жеманная и изнеженная. О, я даже не знаю, в чем дело. — Лиланд покачал головой, словно расстроенный своей неспособностью выразить все, что думает. Он посмотрел на их сомкнутые руки, лежащие на её коленях, и произнес: — О Каролина, как же я вас люблю.

Фаэтон покачнулся, столкнув пассажиров друг с другом, и покатился дальше в темноту. Душная тенистая ночь была словно осязаемой сквозь открытые окна, но ни одного из влюбленных не интересовало ничего за пределами экипажа. Ресницы Каролины коснулись ещё красных щек, и девушка позволила сладости слов Лиланда обволочь её язык и уголки рта.

— Правда? — прошептала она.

— Вы мне не верите?

— Это просто невероятно.

— Я люблю вас. — Лиланд приподнял её руки и принялся целовать каждый пальчик. — Но я сказал об этом уже трижды, а вы пока ни разу! Скажите же.

— Да. — Она не стала открывать глаза, потому что сердце было готово выскочить из груди. Хорошо, что она сидела, потому что чувства в её душе так бушевали, что Каролина боялась, равновесие бы её подвело. — Я люблю вас.

Лиланд склонил голову и обнял Каролину одной рукой за талию. Зарылся носом в её волосы и нежно прижался губами к шее. От этих ласковых прикосновений Каролина так затрепетала, что её глаза закатились, а пухлые губки приоткрылись, и она почувствовала, что должна сидеть неподвижно, иначе с её губ сорвется крик.

— О Каролина, — вздохнул он, указательным пальцем приподнимая её подбородок и приникая к её губам.

Они долго ехали по Пятой авеню и парку, и все ближе прижимались друг к другу, лишь иногда прерываясь, чтобы повторить эти чудесные слова. За окном экипажа не спадала жара, а высоко над головой небо было усеяно звездами. Каролина не знала, что поцелуи могут быть такими, что они могут длиться так долго. За эту поездку её знания о поцелуях углубились, и теперь она понимала, почему это занятие считается столь скандальным, и все об этом так много шепчутся. Мисс Брод не возражала бы, если бы они никогда не прекращали целоваться, но спустя некоторое время влюбленные все же оторвались друг от друга, а кучер Лиланда все ещё вез их по маленьким мостикам и лесным тропинкам Центрального парка.

Казалось, день начался очень давно. Каролина вспомнила, что проснулась рано, чтобы выбрать платье и подогнать его по фигуре, а затем её накрасили и сделали прическу, сейчас в художественном беспорядке рассыпавшуюся по плечам. В «Уолдорфе» она танцевала и общалась с людьми, считавшимися столпами общества. Затем была встреча с Клэр и паника, сопровождавшая последующее объяснение, а также легкая грусть при мысли о том, что её сестре пришлось покинуть дом, в котором они жили с детства, никому об этом не сказав, потому что семьи у неё нет. Внезапно Каролина почувствовала себя обессиленной. Её охватила та самая приятная усталость, какой Каролина не испытывала — или ей не позволяли испытывать — с самого детства. Ей не хотелось вновь бороться с утомлением, и поэтому Каролина уронила голову на плечо Лиланда и считанные секунды уснула, но в блаженном состоянии, предшествующем сну, успела заметить, что Лиланд взял с сидения рядом с ней тонкий полотняный платок и накинул ткань на её обнаженные плечи.


Глава 18

Миссис Генри Шунмейкер, чей муж недавно возвратился с военной службы за рубежом, довольно ярко вернулась в светское общество, и хотя её сторонники утверждают, что своим скандальным танцем с принцем Баварии она всего лишь вдохнула в мертвый сезон жизнь, действия принца говорят об обратном. Ходят слухи, что принц оплатил ежедневную доставку букета экзотических цветов по адресу бывшей мисс Хейз, в особняк Шунмейкеров на Пятой авеню. Кстати, сегодня вечером по тому же адресу состоится торжественный ужин в честь возвращения юного Генри…

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», понедельник, 16 июля 1900 года

В понедельник после обеда Пенелопа вошла в просторную гостиную на втором этаже и, усевшись рядом со свекровью, постаралась вести себя как обычно. Ей было сложно совладать с собой, поскольку «Империал» лежала на медной подставке для газет, стоявшей между мраморными статуями Орфея и Эвридики. Хотя никто ни слова не сказал, Пенелопа догадалась, что кое-кто в особняке уже знает правду о пионах. Она попросила принести ей чаю с лимоном и постаралась по возможности небрежно просмотреть не имеющие к ней отношения колонки газеты. На Пенелопе были светло-вишневая приталенная блузка, крой которой искусно скрывал по-летнему легкий вес ткани, и длинная шиферно-серая юбка, украшенная тремя рядами рюшей вокруг щиколоток, словно башня поднимавшаяся от ног к невероятно тонкой талии. Сегодня снова был «день» Изабеллы, и поэтому Пенелопа принарядилась, предвосхищая послеобеденные визиты посетителей, уже прочитавших скандальную заметку о ней и принце.

Ярко-розовый сноп цветущих пионов прибыл в обычное время, чтобы заменить в её спальне вчерашний, но сегодня Пенелопа отчего-то меньше гордилась им, чем ещё вчера утром. Обладая экзотической внешностью и стройной фигурой, Пенелопа никогда не стеснялась привлекать к себе внимание. Но также ей не хотелось — и неважно, насколько глупо и грубо вел себя Генри — расставаться с именем молодой миссис Шунмейкер, титулом, вознесшим её на вершину положения в обществе и на некоторое время утихомирившим обвинения в том, что она всего лишь дочь нувориша. Конечно, Шунмейкеры желали развода в семье не больше Хейзов, которые в свою очередь не хотели его ни в коем случае. Но Пенелопе стоило опасаться, что если в светских новостях все чаще начнут мелькать заметки о ней и принце Баварии, то стрелки симпатий общества в паре Генри и Пенелопы скоро перестанут склоняться в сторону молодой жены.

— Не волнуйся, — прохладно сказала Изабелла, когда рядом не осталось никого значимого. Свекровь возвышалась над облаком травянисто-зеленых юбок из органзы, а её светлые кудри были зачесаны назад в тщательно продуманном живописном беспорядке. — Разве я не говорила тебе, что веселье — удел замужних женщин? Они скоро обо всем забудут, а ты в следующий раз веди себя осторожнее. Лучше не оставлять улик в газетах.

Пенелопа постаралась не выдать свое раздражение. Ведь она хранила в тайне чувства старшей миссис Шунмейкер к Грейсону. И совершенно точно знала, что когда живописец Лиспенард Брэдли (который в эту минуту вошел в гостиную, преклонил колено перед хозяйкой и принялся расточать похвальбу её красоте) жаловался, что ему уже давно не представлялась возможность порисовать Изабеллу, он говорил в переносном смысле.

Сидящая на соседнем стуле Пруденс, младшая сестра Генри, яростно смотрела на Брэдли и Изабеллу, и если бы Пенелопа не была поглощена собственными тяготами, она бы задумалась, нет ли здесь какого-то отвратительного любовного треугольника. Много недель Пенелопа провела в томительном ожидании возвращения Генри, зная, что он не изменит своего отношения к ней и останется столь же холодным и безразличным. Но его продолжительное отсутствие укрепило её обиду на него, и теперь Пенелопе казалось невозможным наслаждаться его миловидной внешностью или сосредотачивать все силы на убеждение супруга в том, что она все-таки идеальная жена.

Он был дома уже целые выходные и за все это время посмотрел ей в глаза всего пару раз. Но, похоже, все винят в супружеской неверности именно её, и, осознавая эту несправедливость, Пенелопа с размаху сердито поставила чашку и блюдце на мраморную поверхность стола. Секунду спустя она поняла, что разбила хрупкий фарфор. Чай коричневой лужицей растекся по столу, а долька лимона скользнула на пол. Пенелопа встала, потрясенная собственной неуклюжестью. Она всегда гордилась своей аккуратностью.

— О! — воскликнула она, когда тут же появившаяся горничная в черном платье и белом переднике принялась вытирать со стола.

Брэдли тоже встал, а Изабелла посмотрела на невестку взглядом, в котором затихало то ли сострадание, то ли пренебрежение — Пенелопа не была уверена, а ведь обычно полагалась на свое умение распознавать мысли людей по мимике.

— Пенелопа, ты в порядке? — поинтересовалась Изабелла.

— Да, я… — Пенелопа поморщилась, силясь стряхнуть с себя ощущение уязвимости. — Думаю, просто немного голова кружится, так что я, пожалуй…

Пенелопа не успела заявить о своем намерении уйти из гостиной пораньше, потому что как раз в эту секунду в дверях возник дворецкий и, выдержав театральную паузу, объявил:

— Его королевское высочество принц Баварии.

Изабелла встала. Рукава её кремовой блузки скользнули вниз, пока хозяйка дома поправляла одежду.

Несколько секунд спустя Пруденс несколько неохотно поднялась вслед за мачехой. В гостиной Шунмейкеров повисло напряженное молчание. И тут вошел принц в костюме цвета слоновой кости и с соломенным канотье в руках. Он щелкнул каблуками черных парадных туфель, кивнул и принялся целовать дамам руки, шепча каждой «Вы прелестны».

К Пенелопе он подошёл в последнюю очередь и задержался возле неё, не отпуская кончики её пальцев после поцелуя. Горничная, убравшая пролитый Пенелопой чай, всё ещё суетилась поблизости, склонив голову в белом чепце с рюшами. Пенелопа жестом подозвала её и сказала:

— Что будете пить, ваше высочество?

— Шампанское.

Принц выпустил её руку, но глаз не отвел. Горничная, услышав его пожелание, забрала у гостя шляпу и пошла за напитком. Принц оказался выше, чем помнила Пенелопа, а его глаза — светлее. Казалось, он совсем не моргал, а лишь откровенно пожирал её глазами так долго, что Пенелопа даже почувствовала приятное потрясение.

— Вы уже бывали у нас? — быстро спросила она, понимая, что за ними наблюдают. — Наш дом очень красив. Члены семьи моего мужа — видные коллекционеры.

Принц наконец оторвал от неё взгляд и осмотрел обшивку потолка и богато украшенные стены.

— Да, вижу, — пресыщенным тоном отозвался он.

Пенелопа наклонила голову с высокой прической, и принц протянул ей руку, словно приглашая обойти комнату и осмотреть портреты и скульптуры. Когда они отошли от остальных присутствующих, Брэдли уселся рядом со старшей миссис Шунмейкер, а Пруденс обиженно уткнулась в книгу.

— Не могу выразить словами, как мне понравились цветы, принц…

— Можете называть меня Фредерик, мадам.

— Хорошо, принц Фредерик. Не могу выразить словами, как мне понравились цветы, хотя могу себе представить, что вас привела в замешательство утренняя заметка в «Империал». Надеюсь, вы не думаете, что я настолько некультурна, что предала вашу заботливость огласке?

— Это была не заботливость. — Принц широко улыбнулся, блеснув большими здоровыми зубами, и Пенелопа сразу поняла, что именно такой комплимент она хотела услышать. Нос принца был крупнее, чем у Генри, и Пенелопа предполагала, что причина тому королевская кровь. — Знаете, дорогая, на континенте, когда мужчина — настоящий мужчина — видит что-то красивое, что он жаждет получить, он не тратит время на замешательство, а просто выказывает свой интерес. Вот и все, что я сделал.

В груди Пенелопы расцвела приятная жизнерадостность, и девушка улыбнулась, медленно, но уверенно, адресуя улыбку ему одному. Она уже забыла, каково это: флиртовать с незнакомым мужчиной. Во время прогулки они держались на безопасном расстоянии друг от друга, разве что локоток Пенелопы устроился на сгибе руки принца.

Соприкосновение их рук стало для Пенелопы неким волшебством, словно намекая на то, что принц желал касаться её не только рукой.

— Так значит, вы настоящий мужчина? — слегка шутливо спросила Пенелопа.

— Мне жаль, если при нашем… знакомстве вы посчитали меня не таким, — в столь же беззаботной манере ответил он. — Но уверяю вас, с этого дня вам больше не удастся спутать настоящего мужчину с кем-то менее надежным.

Они обошли ещё одно скопление антикварных диванов и алебастровых торшеров и развернулись обратно в направлении вестибюля. Полуденный свет играл на высоких скулах Пенелопы и блестящих волосах смелого гостя. Пенелопа невольно улыбнулась и, оглянувшись, поняла, что у порога гостиной стоит Генри. Он остановился в дверях и в своем коричневом костюме и почти такой же, как у принца, шляпе казался портретом в дверной раме из красного дерева.

— Как нам повезло, что нас посетил гость, способный не только очаровывать, но и наставлять, — сказала она, глядя на Генри, но обращаясь обольстительным шепотом к принцу. — Я искренне желаю, чтобы ваше общество доказало, что я не заблуждаюсь.

Принц отвел взгляд от Пенелопы, посмотрел на силуэт в холле и сразу же понял, в чем дело, но не ослабил руку, на сгибе которой покоился локоток Пенелопы, и никоим иным образом не попытался отстраниться от спутницы. Они находились возмутительно близко друг к другу для замужней женщины и мужчины, который, по слухам, ухаживал за французской аристократкой.

— Но зачем мне вести себя столь безрассудно? — ответил принц как раз перед тем, как Генри надвинул шляпу на лоб и тронулся с места.

Пенелопа повернулась лицом к гостю и медленно, со смыслом подмигнула ему.

— Не думаю, что вы на это пойдете, — сказала она и завела его в тихий уголок, где можно было говорить, не опасаясь чужих ушей, но и света было достаточно, чтобы принц в полной мере оценил её красоту. Устроившись там и приняв напитки из рук ливрейного лакея, Пенелопа лениво предложила: — Знаете, сегодня вечером мой свекор устраивает прием в честь моего мужа, который только что вернулся из армии. Может быть, придете и докажете мне, что далеко не безрассудны?


Глава 19

О, Кони-Айленд, летняя безопасная отдушина для горожан, неистовая игровая площадка для взрослых, где не существует запретов, и люди всегда показывают свои истинные лица…

Из колонки главного редактора «Нью-Йорк Таймс», понедельник, 16 июля 1900 года

Молодая пара спустилась с высокого перрона и влилась в толпу, бредущую по Сёрф-авеню к деревянной набережной. Они выглядели обыкновенной парой: юноша в коричневом костюме из тонкой шерсти и соломенной шляпе и девушка в белой приталенной рубашке и длинной темно-синей юбке. Единственное, что отличало их от прочих визжащих загорелых любителей развлечений — короткие волосы девушки, но их сложно было заметить под частично скрывавшей лицо соломенной шляпкой. Пока они не вышли на набережную, девушка держалась чуть позади, но едва ступив на дощатый променад, юноша развернулся и обнял спутницу за талию.

— Я соскучилась, — прошептала Диана, прикусывая нижнюю губу от нахлынувших на неё чувств. Встреча с Генри показалась ей столь сладкой после несправедливой разлуки. — Без тебя мне невыносимо.

— Это чересчур, — сухо ответил Генри. Но тут же рассмеялся и подхватил Диану под мышки, подняв её в воздух и закружившись вместе с ней. — Думаю, я с ума схожу, — добавил он, почти крича. — Я так по тебе соскучился!

Но никому на Кони-Айленде не было дела до ещё одной влюбленной парочки, потерявшей голову от любви, и любая возможность выдать себя потонула в визге, раскатах смеха, скрипе карусели и далеком рокоте прибоя. Воздух был теплым, несмотря на солоноватый ветерок, и вскоре Генри снял пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Сейчас молодые люди находились вдалеке от гостиных Манхэттена.

День только начинался, и какое-то время у Дианы и Генри голова шла кругом. Они прокатились на карусели — Генри крепко держал Диану перед собой, пока механические лошади неслись по кругу, — а затем отправились предаваться простым развлечениям.

Диана успела проехать через всю страну, но её сердце все равно замирало, а глаза распахивались от диковинок, увиденных здесь. Они с Генри посмотрели в калейдоскоп, затем увидели бородатую женщину, татуированного мужчину, карлика и великана. Позже сели под полосатым тентом выпить пива с жареными моллюсками. Они смотрели друг на друга счастливыми глазами, в которых плясали солнечные блики, и в блаженном молчании наслаждались любимым обществом.

— Как бы я хотел проводить так каждый день, — спустя некоторое время сказал Генри.

Женщины в оборчатых купальных костюмах щеголяли обнаженными лодыжками, словно это в порядке вещей, привлекая свист и ленивые одобрительные улыбки совершенно не кажущихся возмущенными джентльменов с подкрученными вверх длинными усами. Диана протянула руку и коснулась кончиками пальцев подбородка Генри, любимой части его тела. Со времени их последней встречи он побрился, и теперь его кожа казалась по-девичьи мягкой, что шло вразрез с нарочито нахмуренными бровями.

— Почему бы и нет? — с легкостью в голосе отозвалась Диана.

— Потому что у тебя самая строгая мать во всем Нью-Йорке… — начал Генри, поднимая бутылку пива и чокаясь с Дианой.

— …на которую я совершенно не обращаю внимания, — перебила его девушка, с хихиканьем касаясь своей бутылкой его пива, прежде чем сделать долгий глоток.

— … а я женат на самой жутко самодурствующей светской даме в городе.

— О, — беззаботно отозвалась Диана. — Она.

— Да, она. Господи, ну почему мы не сбежали, когда была такая возможность? — Голос Генри звучал мрачно, хотя типично ослепительный для побережья солнечный свет с такой любовью падал на его кожу, что она казалась почти золотой, и Диана почти видела тонкие нити, из которых была соткана его белая рубашка с воротником. Закинув ногу на ногу, Генри откинулся назад на складном деревянном стуле и мог бы показаться любому стороннему наблюдателю полноценно отдыхающим человеком. Но Диана провела рядом с ним много часов и услышала в его голосе беспокойство. — Мы не должны были позволять этим гарпиям вновь нас увидеть. Вообще не должны были возвращаться в Нью-Йорк.

— То же самое говорит и Элизабет, — заметила Диана, словно подумав вслух, глядя на море. — Она говорит, что здесь не место для нас.

Складной деревянный стул скрипнул по потрепанным морем доскам, когда Генри резко выпрямился.

— Ты рассказала о нас Элизабет?

— Конечно, она же моя сестра! — Диана рассмеялась и ласково положила руку на плечо Генри. — И не делай такое лицо, она полностью на нашей стороне.

— Правда? — Генри изумленно покачал головой. Он на секунду замолчал, собираясь с мыслями. — Как думаешь, что она имела в виду, говоря «не место для нас»?

— Нью-Йорк, Манхэттен, гостиные и бальные залы, скачки, особняки на Лонг-Айленде… — Диана вздохнула и счастливо пожала плечами, прервавшись, чтобы посмотреть на веселящихся прохожих. — Она говорит, что здесь нам никогда не позволят быть вместе, — добавила девушка и, хотя собиралась пояснить это беззаботно, почувствовала, что голос её против воли понизился, а тон стал более зловещим. — И чтобы жить счастливо, нам нужно уехать.

Генри пристально посмотрел на неё и положил обтянутую брюками лодыжку на колено другой ноги. Вытащил из кармана рубашки сигарету и взял её в рот, отвернувшись от Дианы лишь на секунду, чтобы зажечь спичку. Он затушил огонек, бросил обгоревшую спичку между досками и на выдохе вновь посмотрел Диане в глаза.

— Поехали, — сказал он. Медленный ленивый тон исчез, и Диана уставилась на дернувшееся горло Генри, единственную часть его тела, не оставшуюся спокойной и уравновешенной. Диана наклонилась и вытащила из нагрудного кармана Генри сигарету для себя. Влюбленные не отводили друг от друга взгляда, пока Генри перегибался через небольшой круглый столик, чтобы помочь Диане прикурить.

— Куда? — после паузы спросила Диана.

Генри окинул взглядом черных глаз волны и людей на пляже и вновь посмотрел на неё.

— А куда ещё едут американцы, когда устают от родной страны? В Париж.

— В Париж? — Диана быстро затянулась и выпустила дым. Курение напомнило ей о проливном серебристом дожде в Гаване. Сбежав из дома, она пристрастилась к курению и понимала, что сейчас эта привычка её радует, поскольку сердце билось очень быстро, а табак успокаивал нервы. Диана точно не знала, отчего так занервничала, услышав предложение Генри: ведь у неё легко получилось в одиночестве гнаться за ним через всю страну. Но в прошлый раз она убегала из дома с тяжестью на сердце, зная, что совершает ужасный поступок. Тогда она уезжала с четко обозначенной целью. А предложение Генри означало, что придется отринуть прошлое ради места, которое никогда не видела и будущего, которое не могла себе вообразить. — Но на что мы будем жить?

— У меня есть немного личных денег из тех, что завещала мне мать… — Генри выдохнул клуб дыма, на секунду затуманивший его благородное загорелое лицо, и отбросил окурок в сторону. — Я больше не могу притворяться, не могу выносить детских игр с Пенелопой. Не могу больше терпеть постоянных мыслей о тебе без возможности обладать тобой. Пожалуйста, давай уедем, и все встанет на свои места.

Диана закрыла глаза и позволила себе отбросить все предположения о том, как пройдет остаток её жизни, и чем будут заняты её дни. Она слегка кивнула, словно собираясь с духом, и потянулась через деревянный столик к руке Генри.

— Ты хочешь уехать в Париж со мной?

Он накрыл её руку обеими ладонями.

— Больше, чем чего-либо в жизни. Я бы уехал прямо сегодня, если бы ты сказала «да».

— Значит, да. Давай уедем сегодня.

Внезапно в голосе Генри послышались легкие нервные нотки практичности.

— Трансатлантические корабли «Компании Кунарда» отплывают по вторникам. Поэтому до завтра уехать мы не сможем.

Когда Диана открыла глаза, на несколько секунд яркие лучи солнца ослепили её, но она улыбнулась вслепую и вскоре сумела разглядеть лицо Генри. Долгое время они не говорили ни слова, пока их сердца бешено колотились.

День клонился к концу, когда они наконец встали из-за деревянного столика и пошли обратно к поезду медленнее, чем утром, но гораздо целеустремленнее. На этот раз они не стали искать места в противоположных концах вагона, и Генри обнял Диану за плечи, устроившись рядом с ней. Когда поезд тронулся, набирая ход в сторону их домов, где они соберут необходимые вещи и попрощаются с избранными людьми, Диана выглянула в окно, чтобы бросить взгляд на колесо обозрения, возвышающееся над парком, словно полная луна. Остаток жизни раскинулся далеко внизу, будто Диана смотрела на него с невероятной высоты, находясь в одной из трясущихся кабинок, медленно ползущих по кругу. Мысль о том, что ей предстоит, вызывала у Дианы головокружение, живость и страх, и девушка была рада, что Генри поедет с ней, куда бы она ни отправилась.


Глава 20

Семья Шунмейкеров приглашает вас на ужин  

в честь возвращения героя войны,  

рядового первого класса Генри Шунмейкера.  

Ужин состоится в понедельник, 16 июля, в восемь часов вечера  

в особняке Шунмейкеров по адресу Пятая авеню, 416

Обе миссис Шунмейкер рука об руку неспешно шли по полированному полу главного зала фамильного особняка. Днем, когда они наряжались к предстоящему ужину, Пенелопа поняла, что свекровь пребывает в благостном настроении, и за несколько часов дамы вновь сблизились, как сестры. Дом полнился запахами гиацинтов и тубероз, а из лабиринта небольших галерей и гостиных доносились обрывки чинных светских бесед. Дамы оделись в стиле греческих богинь: старшая, с пышными светлыми локонами, ниспадающими по обе стороны кукольного лица, — в длинный наряд из бледно-лилового крепдешина с глубоким овальным вырезом, а младшая — в расшитое золотым бисером платье с завышенной талией из тонкой белой ткани с черным бархатным корсажем. Рукава были пышными, но лилейные плечи Пенелопы оставались полностью обнаженными, а темные волосы, начесанные над чистым лбом, были уложены в изысканный узел, украшенный страусиными перьями. Длинные серьги из розового золота и бриллиантов переливались, подчеркивая подбородок.

— Мне нравится твой принц, — прошептала старшая миссис Шунмейкер, когда дамы подошли к гостиной первого этажа, где гости уже наслаждались аперитивами в ожидании приветствий.

— О, он вовсе не мой, — слабо возразила Пенелопа. Она чувствовала себя донельзя царственной после того внимания, что принц уделил ей во время дневного визита. С тех пор Пенелопа каждым движением демонстрировала преувеличенную самоуверенность. — Тем более в газетах пишут, что скоро состоится его помолвка с дочерью графа де Ланглуа.

— Все к лучшему, дорогая, — хихикнула Изабелла и, потворствуя своему желанию, затараторила: — Я сама прилично устала от Брэдли. Уже год как, но всегда возвращаюсь к нему, когда вокруг нет никого более стоящего. Я думала, что художники окажутся поинтереснее джентльменов, но они занимаются любовью точно так же, как и прочие мужчины, а когда дело доходит до знаков внимания, оказывается, что они стеснены в средствах. С твоей стороны очень умно флиртовать с европейцами, особенно знатными. 

С этими словами они вошли в обитую дубовыми панелями комнату, где мужчины в черных костюмах и дамы в тюле и лентах тут же восторженно забормотали при виде хозяек торжества. В соседней комнате играл струнный ансамбль, а в инкрустированных позолоченной мозаикой вазах красовались цветущие вишневые деревья, возвышаясь над головами гостей.

Пенелопа смело окинула взглядом комнату, встретившись глазами с новобрачными мистером и миссис Реджинальд Ньюболд, симпатичным братом Изабеллы, Джеймсом де Фордом и кое с кем ещё, но никого не удостоила ни подмигиванием, ни комплиментом. По раскрасневшемуся лицу старого мистера Шунмейкера Пенелопа поняла, что свекор уже выпил несколько бокалов спиртного, хотя до ужина оставалось ещё довольно много времени — Пенелопа полагала, что поваров вызвали в последний момент. Свекор вышел в соседнюю галерею в сопровождении группы мужчин в похожих темных костюмах со словно надутыми на животах жилетами.

Они отправились предаваться исключительно мужским удовольствиям, поняла Пенелопа: курить сигары и обсуждать развлечения, до которых не допускались дамы.

— А где же ваш очаровательный супруг?

Пенелопа высокомерно повернулась к значительно уступавшей ей в росте Агнес Джонс. Младшая миссис Шунмейкер и подумать не могла, что список гостей столь либерален.

— Приходится устраивать подобие битвы, чтобы он пришел, раз уж он теперь солдат, — бросила она и устремилась в комнату.

Они с Изабеллой разошлись в разные стороны, медленно обходя собравшихся на ковре из верблюжьей шерсти гостей. В комнате находилось около тридцати человек — сплошь именитые мужчины и дамы в фамильных ожерельях.

Молодая миссис Шунмейкер собрала вокруг себя полукруг гостей, радостно воркуя при виде старых друзей, изящно протягивая джентльменам унизанную браслетами руку для поцелуя и осыпая тщательно подобранными комплиментами платья леди, сидящие хуже, чем её собственное. Пенелопе предстояло обойти ещё половину гостей, когда она заметила мистера Шунмейкера — молодого, считавшегося её супругом — входящего в комнату из главного вестибюля.

Увидев его, Пенелопа изумленно приоткрыла рот, поскольку Генри был без пиджака и в полностью расстегнутом жилете. С другой стороны комнаты Изабелла бросила на невестку встревоженный взгляд.

Кажется, все тоже заметили его появление, поскольку гомон стал на пару тонов тише. Стараясь не встретиться взглядом ни с женой, ни с кем-либо другим, Генри невозмутимо шествовал к галерее на восточной стороне комнаты. Именно в этом направлении ушел в курительную комнату его отец. Пенелопа так скромно, как только могла, улыбнулась Николасу Ливингстону, с которым обсуждала предстоящий в выходные бал на Лонг-Айленде, и, огибая мягкие кресла винного цвета и группки гостей, поспешила вслед за своевольным супругом.

— От тебя пахнет пивом, — слегка раздраженно заметила она, наконец поравнявшись с Генри на пороге смежной с гостиной галереи. Заграничный загар Генри постепенно светлел, и сейчас его кожа приобрела благородный золотистый цвет, но Пенелопа заметила, что за день его нос успел обгореть на солнце. — И ты опоздал.

Генри, поколебавшись, остановился, глядя на полированный паркет под ногами, и только спустя несколько секунд поднял глаза на Пенелопу.

— Боюсь, сегодня вечером я не смогу сыграть роль Генри Шунмейкера, героя войны, — наконец вымолвил он, и хотя сарказм в его голосе был еле уловим, Пенелопа его услышала.

— Твоему отцу это не понравится. — Она шагнула к мужу, чтобы в глазах любопытных зрителей, которые, без сомнения, украдкой косились на них, они с мужем выглядели влюбленной парой. Тем не менее, слова Пенелопы прозвучали угрожающе. За спиной Пенелопа слышала голоса гостей, обычным тоном обсуждающих последнюю регату, а шепотом — странное поведение хозяев вечера.

— Нет, — ответил Генри. — Но тебе не стоит беспокоиться, потому что я как раз собирался ему об этом сообщить.

На секунду Пенелопе показалось, что она вдохнула кристаллы льда. Когда Генри отступил на несколько шагов в галерею, жена тут же последовала за ним.

— Сообщить о чем? — потребовала она ответа.

Рубашка Генри была расстегнута до половины груди, а под мышками расплывались темные круги от пота. От него прямо-таки разило местом, откуда он только что явился.

Пенелопа не удержалась от мысли, что Генри по-прежнему очень красив, и тут же возненавидела и себя, и его за то, что эти мысли снова закрадываются в её разум.

Генри вздохнул и покачал головой. Нетерпеливость, которую он выражал ранее, испарилась, и когда он снова заговорил, его голос звучал ровно, будто надломленно.

— Что я ухожу от тебя.

— Нет. Ты не уйдешь.

— Да… — кивнул Генри и немигающим взглядом посмотрел жене в глаза. — Уйду.

Пенелопа сжала губы и попыталась сдержать жгучие слезы злости. Но изначально вызванный этой новостью гнев быстро остыл, поскольку за считанные секунды Пенелопе пришла на ум более удобное возражение.

— Генри, — натянуто улыбаясь, прошептала она, — все эти люди думают, что ты герой войны, но я-то знаю правду. Я сильно сомневаюсь, что у тебя хватит смелости.

— Ладно, Пенни, — устало сказал Генри. — Ты все равно узнаешь через пару минут. Я не люблю тебя, и ты об этом знаешь, поэтому довольно смешно продолжать ломать эту комедию. Я люблю Диану и собираюсь быть с ней — на сей раз по-настоящему. И мне непонятно, почему тебе до сих пор есть до меня дело, потому что я сильно сомневаюсь в твоей любви ко мне. Знаешь, ведь сегодня я видел тебя с этим принцем…

Если бы Пенелопа не была столь решительно настроена переубедить мужа, она бы задумалась, а не прозвучал ли в голосе Генри тонкий намек на собственнический инстинкт. Но слова рвались с её языка, и, небрежно взмахнув затянутой в перчатку рукой, Пенелопа продолжила:

— О, Генри, не бери в голову. Конечно же, я люблю тебя, тем более мы клялись друг другу в верности перед лицом многих достойных людей. Вот что такое брак, Генри, для таких богатых и красивых людей, как мы. Ты вообразил, что влюблен в малышку Диану Холланд, я принимаю знаки внимания от принца Фредерика, но они оба лишь временные увлечения. — Ноздри Пенелопы властно раздувались. — Мы просто развлекаемся.

Лицо Генри осталось непроницаемым. Он смотрел жене в глаза, словно в замешательстве, хотя это определение казалось не совсем верным.

— Ты развлекаешься, — наконец сказал он и развернулся на каблуках. — Не я.

Первой мыслью Пенелопы было ринуться за ним и закатить сцену, всё что угодно, лишь бы не дать ему увидеть отца и наговорить тому глупостей. Но почему-то Пенелопа оглянулась и в теплом свете гостиной за изысканными высокими прическами и пышными вишневыми деревьями разглядела силуэт принца. Его густые блестящие каштановые волосы ниспадали на лоб над царственными бровями, голубые глаза светились весельем, а рот лишь слегка подергивался в улыбке, которую могла разглядеть только такая девушка, как Пенелопа. На принце был хорошо сидящий темно-синий китель с золотыми кисточками на эполетах и красной орденской лентой на груди — днем он обмолвился, что произведен в офицеры прусской армии. Шаги Генри по паркету затихали вдали, но Пенелопа больше не беспокоилась. Или его решимость поколеблется, или же старик поставит его на место — Пенелопу устроил бы любой исход.

Молодая миссис Шунмейкер была полностью уверена, что только что произнесенное мужем предупреждение ничем не отличается от предыдущих пустых угроз, направленных в основном на то, чтобы причинить ей боль. Генри мог шататься по дому и шуметь так, как ему вздумается, а она больше не позволит его настроению портить ей веселье. Взгляд стоящего на другом конце комнаты принца нашел её глаза, и она вытянула длинную белоснежную шейку, слегка наклонив подбородок влево. А затем прикрыла густо накрашенные черные ресницы и медленно подмигнула.


Глава 21

Каролина, прошу меня извинить:

я не смогу увидеться с тобой до ужина и отвезти тебя.

Встретимся в нашем семейном особняке по адресу

Вашингтон-сквер, дом 16 в восемь часов.

Л.Б.

«Но почему он не приехал за мной?»

Глаза Каролины наполнились слезами. Сидя в своем экипаже, по дороге в центр города девушка беспокойно оглядывалась по сторонам, подперев лицо кулачком, глядя, как остаются позади дома, и раз за разом обдумывая ответ на свой вопрос. Сегодня Каролина облачилась в приталенное пальто из угольно-черного шелка с рюшами на рукавах и сборкой на талии и платье из белого фая с кружевом цвета грейпфрута, присборенное на бедрах и ниспадающее волнами до пят. Она собиралась предстать перед семьей Лиланда скромницей, а теперь ехала к ним домой одна и размышляла, не похож ли её наряд на один из тех, что в попытке выглядеть скромными, выбирают девушки, по ночам разъезжающие в экипажах с молодыми людьми. Помимо этого её мысли занимали прочие собственные промахи, о худших из которых она ещё даже не догадывалась, да и разве не говорится, что любовь мимолетна? Возможно, произнесенные вслух слова рассеяли чувства Лиланда навсегда.

Бушары происходили из старинного рода банкиров, а мать Лиланда была плодом союза между Ласками и Кортлендами, представителями двух старейших и богатейших семейств страны. Родители Лиланда жили в двух объединенных особняках на северной стороне парка Вашингтон-сквер с четырьмя из шести младших братьев и сестер Лиланда. Семья обитала по этому адресу уже много поколений и так благоговела перед традициями, что даже и не думала о переезде в более модный район города. Именно поэтому они выкупили недвижимость по соседству, когда фамильный особняк стал слишком тесен для такого обширного клана. Каролина узнала об этом много лет назад, ещё будучи горничной, из колонок светских сплетен, которые Клэр обычно зачитывала ей вслух. Также мисс Брод было известно, что Чарли, двумя годами младше Лиланда, служил во флоте, а Кэтрин, сестра-близнец Чарли, недавно вышла замуж за Питера Харвуда Гора, хотя, судя по словам Лиланда, сегодня будет присутствовать на ужине.

Весь день Каролину переполняла радость от того, что кавалер представит её своим родным — это сулило лишь хорошее. Она твердила себе о добром предзнаменовании во время сборов, пока горничная затягивала на ней корсет, завивала волосы и укладывала их в высокую прическу, красила ей ресницы и запудривала веснушки. Но затем, за несколько часов до предполагаемого приезда Лиланда, прибыла записка от него, и с тех пор настроение Каролины становилось все мрачнее и мнительнее.

Она не уставала надеяться, что Лиланд приедет и скажет, что это была ошибка, что он сопроводит её, но эта мечта так и не стала явью. Когда кучер помогал ей сесть в экипаж, Каролина уже безоговорочно верила, что умрет от разрыва сердца ещё до того, как сможет войти в комнату, где собрались такие благородные люди. Кроме того, она каталась с Лиландом в его фаэтоне и целовалась с ним так, как не пристало невинной дебютантке, а разве могущественные и знатные Бушары, которые в отличие от неё действительно являлись сливками общества, не поймут это с первого взгляда?

Прибыв на место, Каролина задержалась в экипаже и вышла из него только когда кучер заметил её бледность и спросил, не отвезти ли её домой. Услышав это, Каролина рассердилась на слугу за такие слова и на себя за то, что дала ему повод так говорить. Сквозь пышную листву парковых деревьев она видела мраморную арку работы известного архитектора Стэнфорда Уайта, отливающую оранжевым в свете заходящего солнца. «Здесь начинается Пятая авеню», — вздрогнув, подумала Каролина и начала подниматься по белым каменным ступеням крыльца особняка из красного кирпича с греческими колоннами по обе стороны от парадного входа.

Дверь открылась ещё до того, как Каролина успела позвонить, и на пороге появилась розовощекая светловолосая малышка, радостная улыбка которой обнаруживала отсутствие двух передних зубов. На белом ситцевом платьице девочки красовался простой синий передник, и на секунду Каролина задумалась, не ребенок ли это кого-то из слуг. Но тут девочка обратилась к ней.

— Вы Каролина! — Девочка лучезарно улыбнулась, но тут же внезапно застеснялась и прикрыла личико. — Я Оливия, — объяснила она, наполовину спрятавшись за дверью. — Лиланд — мой брат.

Каролина попыталась выдавить улыбку, но так тряслась от волнения, что все её силы уходили на то, чтобы просто стоять ровно. Позади девочки возникла женщина с уложенными в простую прическу седыми волосами, одетая в серебристо-серое платье с высоким воротником.

— Оливия, — сказала она, — кого же ты нашла?

— Каролину! — воскликнула малышка, стеснительность которой сразу же улетучилась.

— Добро пожаловать, мисс Брод. Я миссис Бушар, — приятным низким голосом произнесла женщина, приглашая гостью войти и приветливо целуя её в щеки. — Лиланд так много о вас рассказывал.

Каролина, ожидавшая, что у двери её встретит дворецкий, экономка или какой-то другой слуга в униформе, спохватилась, что из головы вылетели все подобающие ситуации фразы и даже слова. Она лишь слегка приоткрыла рот, но если это сошло за улыбку, то она поистине счастливица.

Отделанный деревом вестибюль был темным, а потолки — низкими, как это часто бывает в старых домах. Когда глаза Каролины привыкли к полумраку, она увидела широкий дверной проем, за которым располагалась парадная гостиная. В угасающем свете дня было видно, что комната заполнена старинными картинами и безделушками, совсем как в доме Холландов, но помимо вещей там также собралось довольно впечатляющее общество.

Горничная, одетая не в черно-белую униформу или ливрею, а в простое черное платье вроде тех, что когда-то носила каждый день Каролина, отошла от каминной доски, где только что зажгла свечи в большом медном подсвечнике, и вышла в вестибюль.

— Простите, миссис Бушар, — торопливо сказала она. Девушка была примерно одного возраста с Каролиной, но казалась гораздо меньше охваченной беспокойством.

— Все нормально, Хильда, — ответила хозяйка дома.

Хильда протянула руку к гостье, и секунду спустя Каролина поняла, что горничная ждет её пальто. Сняв верхнюю одежду, Каролина увидела, что рюши, воланы, кружево и отделка платья почти ослепляли обилием деталей. Она оделась слишком нарядно.

Подошла мать Лиланда и непринужденно взяла Каролину под руку. Другую руку она положила на плечо Оливии, увлекая дочь за собой.

— Где же Лиланд? — спросила она гостью.

— Я… не знаю, — глупо промямлила Каролина.

— Как невоспитанно с его стороны отправить вас сюда одну.

Возможно, пожилая женщина и шутила, но в её голосе чувствовались стальные нотки — по крайней мере, Каролине так показалось — и внезапно девушке пришло в голову, что она, молодая леди, вышла из дому и явилась в гости к такой почтенной и воспитанной семье без сопровождения.

— Моя компаньонка… — заикнулась она.

— Да? — Миссис Бушар посмотрела на гостью. Струящийся из соседней комнаты свет плясал в её голубых глазах.

— У меня её нет, — сорвалось с губ Каролины.

— О, чепуха! — рассмеялась миссис Бушар. — Если вас это беспокоит, я охотно буду вашей компаньонкой, и если сюда заглянет полиция, чтобы проверить обстановку, уверена, служители закона одобрят мою работу. А теперь идемте.

Они переступили порог и вошли в просторную комнату с низким потолком, заполненную креслами, обитыми тканью с узорами из ананасов и пальм, и портретами суровых деятелей прошлого века. По всей комнате стояли покрытые черной эмалью вазы с бледно-розовыми хризантемами, а на всех диванчиках лежали красивые покрывала.

Каролина увидела, что семья Бушаров — это поистине клан. Их было так много, что они едва помещались на персидских коврах. У камина восседал пожилой джентльмен — вероятно, отец Лиланда, — а у его ног распростерся огромный пес тигрового окраса. Патриарх семейства был таким же крупным и долговязым как Лиланд, и хотя его волосы полностью поседели, нос оставался таким же четко очерченным, как и у сына. В отличие от всех остальных присутствующих, он не встал при виде гостьи, и Каролина поняла, что мистер Бушар лет на десять старше жены и не так уж здоров.

— Идите сюда, мисс Брод! — громогласно позвал её старик, величественно улыбаясь, и протянул к ней длинную руку.

После секундной заминки Каролина подчинилась ему: робко отступила от миссис Бушар и прошла между мягких оттоманок и столиков в колониальном стиле к отцу семейства. Тот взял её за руку и долго изучал таким дотошным взглядом, что сердце Каролины вновь заколотилось в страхе изобличения.

— Спасибо, что пригласили меня на ужин, — неловко сказала она.

— Она слишком красива для моего ужасного сына, — не обратив внимания на робость Каролины, объявил Эверетт Бушар и громко, и радостно расхохотался. — Но очень хороша, и мне бы хотелось, чтобы она осталась здесь подольше, чтобы вы все сумели её очаровать!

Вслед за ним рассмеялись и остальные Бушары, и впервые с момента получения записки от Лиланда в четыре часа лицо Каролины озарила искренняя улыбка. Одетая в ладно скроенную рубашку цвета слоновой кости и темно-желтую юбку из изысканной ткани молодая женщина с медово-каштановыми волосами отошла от камина и встала рядом с Каролиной.

— Я Кэти, сестра Лиланда, — представилась она, обнимая гостью. Кэти была немногим старше Каролины, возможно, на год-два. — А это мой муж, Питер, — сказала она, показывая на хорошо одетого молодого человека у камина. — Это Беатрис, — продолжила Кэти, указывая на скромно устроившуюся на диванчике высокую худую девочку в белом, ещё слишком юную, чтобы выходить в свет. — Джон. — Мальчик рядом с ней, ростом со взрослого мужчину, но с лицом двенадцатилетнего ребенка. — Гарольд. — Ещё малыш, сидит на полу с игрушечным поездом. — И, конечно же, Оливия, самая младшая. Она встретила вас на пороге. Знаете, нас семеро.

Каролина лучезарно улыбнулась, и все улыбнулись ей в ответ.

— Да, — кивнула она. — Лиланд мне рассказывал, и как же я ему завидую! Я единственный ребенок в семье, — солгала она, одновременно подумав, что если бы это и впрямь было так, ей жилось бы значительно легче, а затем внезапно ощутила укол вины и понадеялась, что кровать Клэр в доме миссис Карр удобнее той, что сестры делили на чердаке у Холландов. 

— Как жаль! Но вам нужно сесть, дорогая, — вмешалась из угла гостиной миссис Бушар. — А так как вы у нас особенная гостья, мы нарушим традицию пить только за столом и выпьем немного шампанского перед ужином…

Но прежде чем Каролина успела сесть, или Хильду отправили за шампанским, дверь снова открылась, и на пороге возникла высокая фигура Лиланда Бушара. Секунду он смотрел в глаза Каролине, и в его взгляде она увидела, что он не сопроводил её сюда отнюдь не из-за недостатка любви к ней. Затем младшие дети ринулись к Лиланду и обняли его так, словно не видели несколько месяцев, а он наклонился, чтобы поцеловать их макушки.

— Хорошо выглядишь, Лиланд, — невозмутимо отметила миссис Бушар, целуя сына в щеку.

— Как и вы, матушка, — ответил он.

В вестибюль вышел пожилой лакей, и Лиланд быстро снял синее пальто с широкими лацканами. Протянув его слуге, он наклонился и прошептал старику что-то такое, отчего глаза слуги округлились. Старик похлопал наследника Бушаров по спине и исчез вместе с его пальто, а Лиланд вошел в комнату и обошел всех родных, целуя дам и пожимая руки джентльменов. Дойдя до отца, он наклонился и крепко обнял его.

— Ну как она тебе, папа? — спросил Лиланд.

— Можешь продолжать, — кивнул мистер Бушар.

Глядя, как Лиланд идет к ней, Каролина почувствовала, что сердце забилось чаще, а колени ослабели. Именно этого Каролина желала всю жизнь и теперь чувствовала, как расцветает её любовь к нему в те короткие секунды, что потребовались Лиланду, чтобы преодолеть разделявшее их небольшое расстояние и подойти к ней, стоящей прямо рядом с троном его отца.

Но какие бы сильные эмоции не вызвал у неё вид Лиланда в кругу семьи, они не шли ни в какое сравнение с его следующим поступком. Он повернулся к ней, заглянул в глаза и опустился на одно колено. Все в комнате замолчали, и впервые с той минуты, что он вошел в дом, Лиланд замялся. Он пытался что-то вытащить из жилетного кармана. Отвернулся, а когда снова посмотрел на Каролину, то приоткрыл рот и вынул небольшую коробочку. До того, как он открыл крышку и заговорил, упрямый разум Каролины отказывался верить в происходящее. Но теперь она смотрела на золотое кольцо с тремя бриллиантами, а в воздухе повисли слова: «Каролина Брод, окажете ли вы мне честь стать моей женой?»

Весь клан Бушаров в ожидании задержал дыхание, глядя на неё сверкающими глазами.

Каролина отчаянно старалась не заплакать. Более совершенной эту минуту торжества могло сделать лишь присутствие её матери с руками, огрубевшими от долгих лет стирки чужого белья. Но, возможно, сейчас она смотрит на дочь с небес.

— Да, — ответила она четко и ясно. На улице совсем стемнело, но, возможно, свет дня неким образом перешел в лицо Каролины, поскольку она сияла, как восход солнца за городом. Хильда, пожилой лакей и ещё несколько слуг тоже зашли в гостиную, чтобы посмотреть на происходящее, а члены семьи заулыбались и захлопали. Лиланд надел кольцо на безымянный палец левой руки невесты, поднялся на ноги, взял лицо Каролины в ладони и внешне невинно, но все равно мастерски, поцеловал её в губы.

— Из вас получится очень хорошая миссис Бушар, дорогая, — услышала Каролина слова отца Лиланда, когда тот коснулся её руки и улыбнулся, поздравляя будущую сноху.

Каролина ошеломленно кивнула в знак благодарности. Теперь ни её платье, ни поведение не казались слишком вычурными; она уже чувствовала себя членом семьи.


Глава 22

Наш век породил множество великих людей — разбойничьих баронов, гениальных изобретателей, асов приумножения капитала, чье ошеломляющее богатство, ни с чем не сравнимая жестокость и окружающие их легенды, казалось бы, доказывают их первенство в естественном отборе. Но чтобы полностью усомниться в теории эволюции, достаточно лишь посмотреть на их сыновей.

Доктор Бертран Легман Коппер, «Проблемы науки и общества в изложении познавшего и то, и другое», 1900 год

Генри смотрел на алебастровый овал лица девушки, по воле судьбы ставшей его женой. На нем розовели лишь высокие скулы и крупные полные губы, а все остальное казалось ледяным. На секунду Генри онемел, услышав её возмутительно грубые слова, и впервые в жизни подумал: когда первое очарование проходит, открывается правда. Ведь раньше Пенелопа казалась ему великолепной, веселой, а её порочность неумолимо притягивала его. И только когда он решил, что больше не хочет её, она превратилась в мегеру и своим отвратительным поведением затмила его воспоминания о себе прежней.

Ты развлекаешься, — твердо ответил он, придя в себя. Он отвернулся от жены, не желая больше созерцать написанную на её лице ненависть, и, уходя, добавил, почти чтобы утвердиться в собственном превосходстве: — Не я.

Он почти ожидал, что она кинется вслед за ним, и с облегчением вздохнул, поняв, что его догоняет лишь эхо собственных шагов. Путь, которым он шел, был ему не совсем знаком, поскольку, хотя Генри и жил здесь всю жизнь, дом был весьма большим и запутанным, да и в годы беззаботной юности младший Шунмейкер редко заходил в деловую епархию отца. Для старика эти комнаты были священны и поэтому мало интересовали Генри. В любом случае, если требовались деньги, всегда существовали более легкие пути их раздобыть. Но сейчас он готовился к чему-то более серьезному, и инстинкт его не подвел. Вскоре Генри подошел к курительной комнате с изысканным резным потолком, для изготовления которого потребовалось выписывать итальянских мастеров с их родины, и клубными стульями коньячного цвета.

— Да, каждый вдовец полагает, что ему требуется молодая жена, чтобы заменить безвременно почившую, — вещал Шунмейкер-старший. — Но только до того, как она начинает отдавать все его деньги портному и перестает заботиться о ведении хозяйства, если вообще когда-то о нем думала!

Генри переступил через порог и вошел в комнату, полную мужчин в темных пиджаках. Все курили сигары и в облаках дыма казались тенями. Большинство были старше Генри: деловые партнеры отца и недавно появившиеся близкие друзья из политических кругов. Развращенность наложила отпечаток на их раздутые животы и красные лица. И отец Генри, чей нос алел во всем великолепии, не был исключением.

— Генри… — Отец заметил сына, прежде чем тот успел заговорить, и в голосе старшего Шунмейкера прозвучала неуверенность: стоит ли изобразить радость при виде почетного гостя или же разъяриться от того, что молодой солдат не потрудился к началу приема подобающе одеться и расчесать волосы. — Сигару?

— Нет, папа, мне нужно кое-что тебе сказать, а затем я уйду. Но не думаю, что смогу остаться на твоем приеме.

Присутствующие повернули к ним головы, изумленно округлив глаза. Они заложили сигары во рты в ожидании ответа непревзойденного Уильяма Сакхауза Шунмейкера. Влиятельный же человек расправил плечи, не отрывая глаз от сына. Спустя несколько секунд его лицо расплылось в улыбке:

— Что… Разве сегодня тебе необходимо участвовать в бою?

Гости расхохотались. Генри уставился в пол и сунул руку в карман брюк.

Он дождался, пока утихнет смех, и посмотрел отцу в глаза:

— Я не такой уж и солдат, верно?

— Ладно тебе, Генри, я лишь…

Но Генри не желал слышать ободрений и перебил отца прежде, чем тот успел извиниться:

— Я не могу остаться, потому что завтра уезжаю из Нью-Йорка. Корабль в Париж отплывает в полдень. И я буду там, вместе с Дианой Холланд. Видишь ли, я люблю её, а не Пенелопу. Я женился на мисс Хейз, потому что думал, что у меня получится жить спокойно под фальшивым фасадом респектабельности, но больше не могу этого выносить. — Лицо старшего Шунмейкера побелело — предположительно, от ярости — и он медленно опустил руку с сигарой. — Я больше не могу лгать о своем браке и службе на благо страны. Не хочу притворяться героем Тихого океана, когда вы все знаете, что на самом деле я поехал на Кубу уже после того, как испанцы потерпели поражение, и не сделал ни единого выстрела. Если Пенелопа захочет, она вправе развестись со мной или же продолжать этот фарс, называя себя миссис Генри Шунмейкер. — Генри презрительно махнул рукой и понял, что рад показать себя мужчиной на глазах у друзей отца. Он постепенно повышал голос, объявляя о своих намерениях и переживая минуту славы, давая старику понять, что тот больше ничего не сможет сделать, и его насмешки и угрозы лишить сына наследства отныне мало что значат для Генри. В эту минуту молодой человек упивался свободой, выше которой была, возможно, лишь та, что он чувствовал в объятиях Дианы. Радуясь произведенному впечатлению, о котором будет жалеть до конца своих дней, он выхватил из опущенной руки отца наполовину выкуренную сигару и взял её в зубы. — Мне все равно, — закончил он, — тем более что, как бы там ни вышло, я не стану этому свидетелем.

В комнате воцарилась тишина. Стена мужчин в смокингах маячила за спиной Уильяма Шунмейкера. У того от удивления отвисла челюсть. На секунду в лице старика мелькнули те же самые черты, которыми покорял дебютанток его сын, но уже изничтоженные годами гнева, соперничества, чревоугодия и употребления крепких напитков. Лицо осталось непроницаемым, но какие бы тайны оно ни скрывало, это не ослабляло его суровости. Уильям Шунмейкер неуверенно шагнул вперед, и на секунду Генри подумал, что сейчас отец сразится с ним за остаток сигары.

Но затем на плечо Генри обрушилась колоссальная масса, и в следующую секунду он понял, что отец не смог удержаться на ногах. Он попытался поднять старика, и несколько секунд мужчины действительно боролись: тяжелое тело Уильяма стремилось к земле, а молодой и стройный Генри пытался преодолеть силу тяжести и удержать отца в вертикальном положении. Старик хрипел и хватал ртом воздух. Шли секунды, и Генри больше не смог поддерживать отца — тот рухнул на пол, и сын тут же опустился рядом с ним.

— На помощь! — закричал Генри, обращаясь ко всем элегантно одетым мужчинам, чьи карманные часы мерцали в льстивом приглушенном свете. — Кто-нибудь, позовите врача!

Послышался шорох, перешептывания, и наконец кто-то отправился за доктором. Выкрашенные в черный цвет волосы Уильяма Шунмейкера растрепались, лицо раскраснелось от нехватки воздуха.

В его глазах плескались страх и ярость, но при взгляде на сына эти чувства сменились чем-то иным. Генри, как ребенок, захлопал ресницами и положил руку на сердце старика, словно это чем-то могло помочь. Из толпы вышел человек и подошел к лежащему на полу патриарху.

Генри поднял глаза и увидел высокую фигуру Иеремии Лоуренса, поверенного Уильяма Шунмейкера.

— Он умер, — объявил Лоуренс, и ещё до того, как снова взглянуть на отца, Генри понял, что это правда.


Глава 23

Сочетание европейского титула и американских денег уже настолько проверенный способ заключения удачных союзов, что вряд ли стоит об этом говорить, хотя следует помнить, что в Европе другие нравы и матери должны быть осторожны во время ухаживания, чтобы юные леди не поддались пришедшему с Континента упадку нравственности.

Миссис Гамильтон В. Бридфельт, избранные главы из «Воспитания молодых леди», издание 1899 года

— Так кто из этих парней мой соперник? — спросил принц, с заговорщическим видом склонившись к Пенелопе и ненадолго задержав взгляд на гладкой белой коже её декольте, прежде чем рассмотреть остальных гостей. Белая газовая юбка ниспадала до пят молодой миссис Шунмейкер, а свет люстры играл на унизывающих руки кольцах и браслетах.

— Сегодня мистер Шунмейкер ведет себя странно, — ответила она, наслаждаясь звучанием слова «соперник». От этого комплимента она чувствовала себя будто покрытой золотом. — Поэтому не думаю, что вы встретитесь.

— А. — В глазах принца плясали искорки, когда он вновь перевел взгляд на Пенелопу, и хотя она не была уверена, но ей показалось, что он провел рукой по задней поверхности её бедра. В синем военном кителе принц выглядел особенно жестким и сильным. — Значит, тем больше достанется мне? — продолжил он уже более тихим и плотоядным голосом.

Гости Шунмейкеров перешли ко вторым бокалам шампанского, и обстановка постепенно становилась праздничной. В разгар лета все хотели показать себя и насмотреться на общество, прежде чем отправиться в круизы по Ривьере и загородные особняки в Ньюпорте пережидать август. Спрятавшись за веером, Изабелла что-то шепотом рассказывала Брэдли, и Пенелопа поняла, что если мачеха завела любовника, то ей не стоит доверять. Уже сейчас она, вероятно, дословно пересказывала слова Пенелопы о принце Баварии человеку, которому не было нужды беречь свою репутацию.

— Знаете, все смотрят на нас, — помолчав, сказала Пенелопа, подчеркивая каждое слово и тем самым давая принцу понять, что думает, будто они на самом деле занимаются таким, на что стоит посмотреть.

— Они все стараются отвести глаза, — возразил он.

— Да, в этой стране так принято.

— Эти ухищрения мне знакомы. — Принц оглядел присутствующих и выразительно поднял свой бокал в воздух, чтобы луч света прошел через почти прозрачную жидкость. — Но что мы могли натворить, чтобы вызвать такой интерес?

Пенелопа закатила большие голубые глаза, отводя взгляд в притворной скромности и смущении.

— Вы утверждаете, мой принц, что ничего такого не случилось?

На короткий миг она задумалась, а не зашла ли снова слишком далеко, но тут уголки губ принца приподнялись в улыбке.

— Дорогая, всегда можно сделать больше. — Он не сводил с неё глаз, пока допивал шампанское, а затем взял её за руку, прижался губами к уху и с приятной хрипотцой в голосе прошептал: — Почему бы вам не показать мне дом?

Выходя в главный коридор под руку с джентльменом в эполетах, Пенелопа оглянулась на гостей — лукаво, лишь едва скосив глаза. Она не пыталась скрываться.

Ранее этим вечером, ещё до встречи с принцем, Пенелопа считала, что чрезвычайно хорошо выглядит и намеревалась не упускать такой замечательной возможности покрасоваться. Но затем ощущение собственной привлекательности вознеслось до небес, и, шагая под руку со своим первым поклонником королевской крови, она представляла, будто парит по воздуху.

— Как видите, у нас здесь много превосходных гобеленов… — говорила она, пока они шли по коридору. Пенелопа вновь вернулась к отвлеченной манере разговора, будто была обыкновенной молодой женой, показывающей гостю фамильные сокровища. — Но, полагаю, вы уже устали от гобеленов.

— Да, — отозвался принц пресным тоном, противоречащим движению его руки, скользнувшей с локтя Пенелопы на её талию, — в моей стране гобеленов в избытке. Моя несравненная миссис Шунмейкер, я проделал весь этот путь не для того, чтобы найти здесь ещё несколько.

Они прошли по анфиладе коридоров. Разговоры и музыка стихли вдали. За углом и вниз по лестнице располагалась оранжерея, в которой любил устраивать тайные встречи Генри в те дни, когда ещё желал её.

— Что бы вы хотели увидеть? У нас богатая коллекция статуй и множество видов оранжерейных цветов…

Принц опустил руку и на секунду отошел от Пенелопы, словно на самом деле раздумывая, какую часть дома ему было бы любопытно посмотреть. Он лениво улыбнулся, поднял ухоженный палец и коснулся им обнаженной ключицы Пенелопы. Затем медленно провел по гладкой коже её груди, а достигнув затейливой золотой вышивки, окаймляющей декольте черного бархатного корсета, всё так же неспешно проследовал вдоль вышитой тесьмы, пока не коснулся правой руки Пенелопы, и тогда уже проследил линию вверх, к правой ключице. Никуда не торопясь, он чуть приоткрыл рот, а когда наконец убрал руку, грудь Пенелопы уже вздымалась и опадала чаще.

Голоса в доме зазвучали громче, и Пенелопа поняла, что вечер становится все оживленнее. Она здесь хозяйка, и скоро её хватятся. Из оранжереи, для Пенелопы навсегда связанной только с одним занятием, пахло цветами и влажной землей. Она намеревалась показать принцу то, что скрывается под её платьем, но знала, что время пока не пришло. Она вытянула шею в ожидании поцелуя. Принц прильнул к её губам с таким напором, что медали на его кителе слегка впечатались в нежную кожу груди Пенелопы, а спиной девушка ощутила поверхность стены. «Вот как должны целоваться короли», — успела подумать Пенелопа, прежде чем раздался крик, призывающий обеих миссис Шунмейкер. Шаги приближались, и Пенелопа понимала, что сейчас их с принцем легко могут застать на месте преступления, но до последнего не двигалась с места, глядя любовнику в глаза и прижимаясь к нему.


Глава 24

Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное; и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царство Божие.

Мф. 19:23–24

Тусклый газовый свет падал на мистера и миссис Кэрнс, пока хозяин дома молча смотрел в окно на улицу, а его жена читала раскрытую Библию, упиравшуюся в её выступающий живот. С ужина, который и сам по себе прошел немногословно, они почти не говорили. Элизабет не переставала гадать, что занимает мысли Сноудена, и, осознав это, почувствовала себя грубиянкой. Муж так много для неё сделал — и великолепно подобранная серебряная погремушка была лишь последним знаком его расположения, — а она до сих пор не прекратила размышлять, что за заботы его так тяготят.

И конечно же, раз за разом её мысли возвращались к нацарапанному неуклюжим детским почерком слову «Клондайк». Она попыталась отогнать это воспоминание, а затем отложила небольшую Библию и пересекла комнату. Кроме освещенных фонарями участков, улица за высокими окнами казалась темно-фиолетовой, и по ней лишь изредка проезжали экипажи. Элизабет слышала разговоры слуг о том, что, несмотря на понедельник, Шунмейкеры и кто-то ещё давали сегодня приемы. Скоро сезон закончится, и по опыту прошлых лет, когда она ещё была в центре всеобщего внимания, Элизабет хорошо знала бесшабашную оживленность общества в эту пору.

— Все в порядке, мистер Кэрнс? — спросила она, встав за спиной мужа и глядя на их отражение в оконном стекле.

Сноуден кивнул.

— Мне нужно кое в чем признаться, — продолжила она тихим слегка подрагивающим голоском. Именно так она разговаривала, играя роль гостеприимной хозяйки, милой скромной девушки, стремящейся произвести наилучшее впечатление на гостей.

В отражении Элизабет увидела, как бровь супруга приподнялась, а затем он повернул голову, но недостаточно, чтобы встретиться с ней взглядом.

— О?

— Да. — Её голос источал медовую сладость, хотя сейчас она говорила несколько поспешно. — Я видела погремушку — то есть, я не разворачивала подарок, но не раз дарила другим такие же, и поэтому знаю, что там лежит. Простите, но меня весь день переполняла благодарность за то, что вы купили мне такую милую вещь, и мне хотелось сказать вам спасибо.

— О. Я рад, что вам она понравилась, — ответил Сноуден тоном, которого она никогда прежде от него не слышала — будто бы испытывал облегчение, но не совсем так. — Точнее, понравится, — исправился он.

Сноуден не стал поворачиваться, чтобы посмотреть на жену, и поэтому она ободрительным жестом коснулась его руки и ненадолго задержала там ладонь. Сноуден не проронил ни звука и не удостоил её взглядом, но Элизабет все равно думала, что ведет себя как истинная жена, и когда почувствовала, что её прикосновение достигло цели, вышла из комнаты поискать что-нибудь, что можно было бы подать мужу. Возможно, чай, а ещё лучше — бренди, которое слуги пока ещё не успели перелить в хрустальные бутылки, предназначавшиеся для сервировочного столика в стиле эпохи Регентства в главной гостиной.

Казалось, с каждым днем Элизабет увеличивалась в размерах и становилась все более неповоротливой. Ребенок внутри нее отнимал все силы. Она долго искала поднос, бренди и бокал. В этот час на кухне было тихо — весьма требовательная миссис Шмидт всегда следила, чтобы все было вымыто и убрано сразу после ужина — и Элизабет ненадолго забыла о своем намерении, отвлекшись на развешанные по стенам медные горшки и выступающие белые печные изразцы размером с кирпич. Её новый дом был построен в те же годы, что и тот, где она выросла, поэтому и угольная печь с железной заслонкой, и фарфоровая раковина, и чан с горячей водой напоминали ей о кухне в доме номер семнадцать в парке Грэмерси, которую она так хорошо помнила. Вовсе не потому, что проводила там много времени, а потому, что ей приходилось пробираться через кухню, идя на тайные ночные свидания с Уиллом. Кухня всегда означала для неё предвкушение: слабый запах кулинарного жира и мыла был последним, что она слышала перед тем, как спуститься в конюшню, где жил Уилл.

Эти приятные воспоминания во многом затмили тревогу и чувство вины перед Сноуденом. Возвращаясь в холл, Элизабет мельком посмотрела в висящее напротив лестницы овальное зеркало и увидела, что почти улыбается. И тут она услышала мужской голос, непохожий на голос мужа, вскоре сменившийся более знакомым тембром.

— Уже поздно, — недовольно произнес Сноуден. 

— Поздно, поздно… Знаю я. — Элизабет поняла, что подобный акцент вряд ли принадлежит завсегдатаю светских гостиных. — Потому и пришел, чтобы точно застать вас дома.

Стоя в тени лестницы, Элизабет понимала, что должна обозначить свое присутствие. Но не сдвинулась с места и бросила взгляд на стоящий на подносе бокал. Его содержимое беззвучно плескалось.

— Тогда давай поскорее. Что тебе нужно? Хотя можно предположить, что я и так дал тебе достаточно, учитывая, сколько ты из меня высосал за эти месяцы.

— Ага, но то был гонорар за оказанные услуги, а теперь я узнал кое-что новенькое: одну маленькую историю о вас, и думаю, что вы вряд ли желаете предавать ее огласке. Мне кажется, что оба мы будем спать спокойнее от того облегчения, что всегда наступает, когда деньги переходят из рук в руки.

— Тогда поспеши. Это дом моей семьи, — поторопил Сноуден.

Его собеседник издал звук, похожий на смешок, но Элизабет он показался самым ужасным и мерзким, что она слышала за всю жизнь.

— Семьи, — повторил мужчина, и Элизабет поняла, что тот жуткий звук относился к ней, её ребенку и её браку. К горлу подступила тошнота. — Я о том, что вы сделали на Клондайке…

Значит, этот поздний посетитель и был автором записки. Элизабет пробрала дрожь, и хотя летний зной никуда не делся, на секунду миссис Кэрнс показалось, что она несколько часов простояла на пронизывающем зимнем ветру. Но это чувство охватило её не только изнутри, поскольку руки затряслись и в следующий миг поднос вместе со стоящим на нем бокалом выскользнул из них. Элизабет беспомощно попыталась его поймать, но лишь ускорила падение, и когда поднос рухнул на пол, стекло с громким звоном разлетелось на осколки, а ноздри Элизабет наполнились дурманяще-сладким ароматом бренди.

С напряженно округлившимся ртом она смотрела на учиненный ею кавардак, а в следующую секунду по другую сторону боковой двери показался Сноуден. Позади него маячил мужчина с круглым мальчишеским лицом, изрытым оспинами. Когда он взглянул в глаза Элизабет, то показался столь же удивленным встрече с ней, как и она, и после этого миссис Кэрнс окончательно уверилась.

«Он должен быть в мундире», — подумала она и тут же начала извиняться, и наклонилась подобрать с пола крупные осколки.

— Приходи завтра, когда не будешь так волновать мою жену, и тогда мы обсудим наш уговор, — услышала Элизабет слова Сноудена и раздавшийся тут же звук удаляющихся шагов посетителя и щелчок дверного замка.

Человек быстро ушел, но успел так испугать Элизабет, что дрожь в пальцах никак не унималась. Она попыталась собирать осколки обеими руками, но это не помогло унять дрожь, и спустя несколько секунд несчастная поняла, что порезалась, и теперь кровь капает с ладони на белое хлопковое платье.

— Вы в порядке? — Теперь Сноуден навис над ней.

— Нет… — Она совершенно точно не в порядке. Обрывки фраз «оказанные услуги», «что вы сделали на Клондайке» и «деньги переходят из рук в руки» все ещё звенели у нее в ушах. — Я… Я знаю этого человека.

— Это невозможно, — отрезал Сноуден.

— Да, конечно, нет… Я не имею в виду, что знакома с ним. Но я его видела. Он полицейский, и был одним из тех, кто… — Тошнота волнами раскатывалась по телу, и Элизабет тяжело привалилась к стене. — Одним из полицейских, убивших моего мужа!

— Ваш муж — это я.

— Уилла. — Слова тяжело давались Элизабет. Она помнила тот ужас и страх так четко, будто до сих пор стояла на платформе Центрального вокзала под огромным стеклянным навесом, в ушах до сих пор звучал свист пуль, а в воздухе пахло кровью ее мужа. Когда дым рассеялся, к ней подбежали полицейские и подняли её на ноги — этот рябой мужчина, он тоже был там. — Он один из тех, кто убил Уилла.

Сноуден наклонился и помог Элизабет встать. Её тело обмякло, и, чтобы держаться на ногах, ей требовалась помощь.

— Вы переутомились, дорогая, вы так устаете…

— Нет! Мне знакомо это лицо! Я видела его в кошмарах. Переживала те страшные секунды бесчисленное множество раз. — Она перешла на пронзительный крик и тяжело оперлась на плечо Сноудена. — Но что он здесь делал? Что ему от вас нужно? О Боже… — Она потрясенно ахнула, поняв, какую именно услугу тот человек оказал Сноудену.

— О Боже, Боже, Боже…

— Вы бредите, любовь моя.

Она инстинктивно отшатнулась от Сноудена словно от чего-то гадкого.

— Он убил Уилла по вашему приказу, — прошептала она. Стоя поодаль от мужа, Элизабет снова оперлась на стену. — Вот почему вы ему платите. Вы заплатили ему за убийство Уилла, чтобы жениться на мне. Чтобы завладеть землей в Калифорнии и той нефтью, на доходы с которой мы теперь живем.

В неподвижно застывшей настороженной позе Сноудена чувствовалось нервное спокойствие. Он слушал Элизабет, но больше не пытался разубедить её. В темноте были видны его светлые волосы, но Элизабет не могла посмотреть ему в глаза.

— Но что насчет Клондайка? Что ему за дело до Клондайка? Что могло случиться на Клондайке? — К горлу подступала желчь, и Элизабет пришлось поднять руки и прикрыть рот. Поскольку в той отдаленной части страны случилось лишь одно, до чего Элизабет было дело — там умер её отец. Она знала, что Сноуден в ответе и за это, не совсем понимая как именно. Она все отступала, одной рукой опираясь на стену, и вслух собирала кусочки мозаики вместе. — Те деньги, что вы прошлой осенью дали матушке, вы ведь украли их? Вы не собирались отдавать нам долю отца. Вы убили его за эти деньги и оставили бы их все себе, но смекнули, что можно заработать и больше, если поддерживать отношения с его вдовой и дочерьми. И жениться на одной из них. — Она подняла руки, прикрыла ладонями глаза и простонала: — О Боже.

В следующую секунду Сноуден подошел к ней и отнял руки от лица. В струящемся в окошко над дверью лунном свете стали видны его глаза, и в них Элизабет увидела безыскусную неистовую алчность, из-за которой Сноуден и начал охоту на неё и близких ей людей.

— Вы переутомились, дорогая, — повторил он. Уговаривающие нотки пропали из его голоса. Сейчас он попросту говорил, что произойдет. — Вы нездоровы, а в вашем положении это может быть опасно. Сколько женщин умирает, пытаясь подарить жизнь своим драгоценным малюткам? Думаю, стоит уложить вас в постель и держать там так долго, насколько возможно.

Элизабет попыталась отстраниться от него, но он крепко держал её за руки. До неё наконец-то начало доходить, на что в действительности способен человек, с которым она прожила так много месяцев, и тошнота прошла, сменившись паникой. Это неприметное квадратное лицо за считанные минуты превратилось для неё в смертельную угрозу, и хотя Элизабет убеждала себя закричать, охвативший её страх был так силен, что вопль застрял в горле. Последнее, что она помнила до того, как лишилась чувств — как Сноуден грубо подхватил её на руки и понес по лестнице наверх. 


Глава 25

Пароход «Кампания» судоходной компании «Кунард Лайн», следующий из Нью-Йорка в Гавр через Саутгемптон, отходит в полдень от пятьдесят четвертой пристани. На борту будут находиться также известные пассажиры: направляющаяся в Монте-Карло Грейс Вандербильт и возвращающиеся в родовое имение герцог и герцогиня Мальборо.

Из колонки светских новостей в «Уорлд Газетт», вторник, 17 июля 1900 года

Во вторник жара спала, и для Дианы Нью-Йорк уже успел превратиться в смягченное ностальгическими красками место, откуда она собиралась уехать навсегда. Густая листва деревьев небольшого парка зеленела, как никогда прежде.

— Шунмейкеры всегда были любвеобильны, — тихо заметила тетя Эдит. Они с племянницей сидели рядышком на обтянутом потертым жаккардом шезлонге у окна в большой гостиной и допивали кофе: Диана в синем хлопчатобумажном платье, а тетушка в белом. Утренний свет почти ослеплял, отражаясь от фарфоровых чашек и падая на тонкие пальцы пожилой леди. «Как мелодраматично, — думала Диана, — что все вокруг начинает исчезать». Завтрак закончился, совсем недавно пробило восемь, и через час или два она пойдет на запад, к пристани, где её уже будет ждать Генри. Они договорились, что Генри купит билеты в последний момент, дабы избежать упоминания о бегстве в газетных новостях, а затем встретится с Дианой, и они вместе сядут на корабль прямо перед отплытием.

— Но не старый Уильям Шунмейкер, это просто невозможно, — рассеянно ответила Диана. Она все думала о пока что спрятанном под кроватью маленьком саквояже, в котором лежали несколько её любимых книг и другие необходимые вещи, и размышляла, как бы незаметно пронести его от спальни до входной двери.

Миссис Холланд бросала любопытные взгляды на перешептывающихся на шезлонге родственниц. У Дианы всегда было много общего с тетей Эдит, и каким-то странным образом она чувствовала, что пожилая леди поймет её поступок. Но девушка не стала рассказывать тетушке об их с Генри замысле. В душе боясь, что обо всем узнает мать, Диана лишь скармливала тете обрывки рассказов об увиденном за границей и очень общими фразами намекала на происходящее между ней и Генри.

— О, но в молодости… — говорила тетушка, словно обращаясь к окну. — Генри — его вылитый портрет.

Диана отвлеклась, увидев, что мать отложила утренние газеты и пошла к шезлонгу. На миссис Холланд было строгое приталенное платье винного цвета почти без оборок, и её взгляд был таким же строгим.

— О чем разговариваете?

Эдит посмотрела на невестку, словно на знакомую, о существовании которой давно забыла, но внезапно увидела перед собой, и отстраненно улыбнулась.

— О… о древней истории, — ответила она.

— Диана, — продолжила миссис Холланд, не обратив внимания на слова Эдит, и встала между двумя романтичными особами, разрушив идиллию. — После завтрака у нас осталось много выпечки. Не отнесешь ли её сестре?

С того места, где сидела Диана, миссис Холланд, казалось, окружало смешение поколений: портрет покойного мужа над каминной доской, множество истертых кресел-бержер, кожаные панели и небольшие декоративные столики, турецкий уголок слева. Услышав простую просьбу матери, Диана тотчас смекнула, как улизнуть из отчего дома вместе с саквояжем. Вот только уйдет она раньше, чем собиралась, и оставшиеся на прощание с домом минуты резко сократятся. От этого потрясения с Дианы мгновенно слетел весь налет дерзости. Она не тронулась с места, переводя взгляд с матери на тетку и поправляя широкий пояс на тонкой девичьей талии.

— Значит, ступай, — поторопила её миссис Холланд. — Можешь взять экипаж.

Диана постаралась выйти из гостиной, не оглядываясь: единственный способ уйти навсегда — сделать это как можно быстрее.

Добравшись до дома Элизабет, Диана сказала новому кучеру, Дональду, что хочет пройтись домой пешком, благо погода ясная и нежаркая. Она взяла большой бумажный пакет с выпечкой и свой маленький саквояж, который прятала под полой длинного плаща — хотя Дональд и не смотрел на неё — и поднялась на крыльцо к входной двери. Хотя она знала, что Элизабет не любит Сноудена, сестра казалась счастливой в семейной жизни, и Диана радовалась, что из сестер Холланд именно старшей, а не младшей, пришлось менять девичью фамилию на титул миссис Кэрнс. Ведь было время, прошлой зимой, еще до возвращения Элизабет, когда миссис Холланд просила Ди быть поласковее с бывшим деловым партнером отца, сделавшим для их семьи столько хорошего. И с этой нежной благодарностью — за все, от чего он спас Элизабет и чего не лишил её саму — Диана поприветствовала зятя.

— Вы выглядите усталым, — мило отметила она, увидев синяки под глазами Сноудена и восприняв их как подлинное доказательство его заботы о ребенке Элизабет как о собственном. Они несколько секунд стояли, глядя друг на друга, в прихожей, которая показалась Диане слишком пустой и немного неприятной: панели из тисненой черной кожи резко контрастировали с обшивкой из полированной березы.

— Да… — начал он. — Вашей сестре нехорошо. Вчера ночью приходил врач. До рождения ребенка он прописал ей постельный режим и выписал лекарство, чтобы ей лучше спалось.

Диана не смогла подавить короткую вспышку раздражения, поняв, что здоровье сестры может стать угрозой побегу. Но когда спросила, все ли будет хорошо, Сноуден тут же уверенно кивнул, и страх задержаться немедленно испарился.

— Конечно, если Лиз будет следовать предписанию врача и соблюдать постельный режим.

— Значит, я отдам это вам, — беспечно пропела Диана, вновь обретая уверенность. Она передала зятю пакет с утренними булочками и выпечкой, ставший предлогом для последнего визита к сестре. — И быстренько поцелую сестру…

— Не уверен, что…

— Мистер Кэрнс, — перебила Диана, развязывая ленточку на горле, удерживающую шляпу на месте, — вы женаты на девушке из семьи Холландов, поэтому должны знать, что слово «нет» в качестве ответа меня не устроит.

Похоже, Сноуден собирался настаивать на том, что Диане не стоит беспокоить Элизабет, которая и так много несла на плечах, а теперь еще прибавилось беспокойство за ребенка. Но через несколько часов Диана уезжала, надолго и без каких либо надежд по поводу возвращения, и ни один взволнованный отец в мире не смог бы сейчас её остановить. Она протиснулась мимо него и помчалась по лестнице наверх.

— Мисс Диана, — окликнул Сноуден, последовав за ней, — должен настоять…

Оказавшись возле двери в спальню сестры, Диана развернулась и любезно улыбнулась Сноудену — так, как уверенно улыбалась поклонникам Лиз.

— Я посижу всего минутку и уйду. Лиз это не навредит.

Диана вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

Элизабет лежала в заваленной тканью кровати с белым балдахином, выступающий живот был едва различим под слоем одеял. Голова больной утопала в подушках, а пепельные волосы разметались вокруг. Она дышала немного шумно для той Элизабет, которую Диана считала соблюдающей правила хорошего тона даже во сне. В воздухе пахло чем-то противным, приторно-сладким, и Диана никак не могла понять, чем, пока не вспомнила, что здесь был врач.

Да, это именно тот самый запах: как будто здесь побывал врач.

Подойдя ближе и присев на краешек кровати, Диана заметила, что обои гранатового цвета немного подсвечивают милое лицо спящей Элизабет и придают её бледным щекам легкий румянец.

— О, Лиз, — сказала Диана и взяла руку сестры. Та казалась безжизненной, но Элизабет и так никогда не отличалась крепкой хваткой. Больная приоткрыла рот и закрыла его на выдохе, и Диана восприняла это как знак продолжать. — Я следую твоему совету и уезжаю — мы уезжаем. — Она хотела произнести это громче, но ей удалось лишь прошептать. Это намерение было настолько невероятным, что даже со своим богатым воображением Диана не могла себе представить, какой будет её жизнь всего лишь через месяц. — Мне так жаль, что я не смогу порадоваться рождению твоего малыша. Но мы будем часто писать… Как ты сказала, для нас с Генри это единственная возможность быть вместе.

Какое-то время она продолжала монолог — тихим голосом, поскольку предполагала, что не стоит будить Элизабет, если той и вправду нехорошо. Слова сливались в бессвязный поток неистового смешения чувств: предвкушения, волнения и присоединившегося к ним чувства вины за то, что она оставляет беременную сестру. Диана могла бы продолжать ещё долго, пусть время и шло, и ей предстояла встреча, на которую нельзя опоздать, но тут пальцы сестры крепче сжали её руку.

— Лиз? — прошептала она.

— Мне нехорошо, — полусонно сказала Элизабет, не открывая глаз.

— Знаю, — сочувственно отозвалась Диана. — Но скоро тебе станет легче. Могу я что-то тебе принести?

— Тедди.

— Что?

Тем же сонным голосом Элизабет пояснила:

— Пожалуйста, приведи ко мне Тедди Каттинга.

Диана изумленно приоткрыла рот. Странно. Она еще немного поразмышляла бы об этом или погрузилась бы в воспоминания о сестре, идущей под руку с Тедди во Флориде, но тут открылась дверь. Диана оглянулась и увидела плотную фигуру домоправительницы.

— Здравствуйте, миссис Шмидт, — сказала Диана. — Лиз и впрямь нехорошо. Она говорит какую-то чепуху.

— Да. — Женщина вошла в комнату. — Думаю, вам стоит позволить ей отдохнуть, мисс.

Диана вздохнула и в последний раз посмотрела на сестру, заворочавшуюся на подушках.

— Не забудь, Ди, — прошептала Элизабет, проваливаясь в забытье.

— Пока, Лиз. — Диана наклонилась и поцеловала сестру в лоб, словно внезапно стала старшей дочерью в семье.

— Пора в путь, — намекнула возвышающаяся над девушками домоправительница, и Диана знала, что женщина права. Пора оставить прежнюю жизнь. Диана положила ладони на колени, будто собираясь с силами, и позволила вывести себя из комнаты на первый этаж.

— Мой зять ещё дома? — спросила она уже у двери.

— Он вышел, — ответила миссис Шмидт.

— Тогда попрощайтесь с ним от моего имени, — наказала Диана и чуть менее убедительным тоном добавила: — Прошу, передайте ему, что я с нетерпением жду нашей следующей встречи.

— Хорошо.

Надев соломенную шляпу и завязав ленту, Диана подхватила саквояж, по-прежнему спрятанный под полой длинного плаща, и вышла на улицу. Юные служанки, работавшие в богатых домах, куда-то спешили по тротуару, а экипажи и автомобили торопились обогнать друг друга по мостовой. Диана глубоко вдохнула, набираясь мужества, но прежде чем спуститься с лестницы, поняла, что была недостаточно бдительна: у обочины стояла тетушка Эдит в коричневом жакете поверх белого платья и простой полотняной шляпе.

Секунду Диана пыталась убедить себя, что их разделяет значительное расстояние, и она могла бы скрыться незамеченной. Но тут тетушка поманила её к себе, и Диане ничего не оставалось, кроме как выдавить улыбку и шагнуть к ней. Оказавшись рядом с племянницей, Эдит обняла её за плечи и отвела в сторону от дома Кэрнсов.

— Слышала новости? — спросила пожилая леди. Несмотря на бескрайнюю голубизну неба, в её голосе слышались мрачноватые нотки.

— Нет… — Диана предположила, что мать знала о побеге с самого начала, и устыдилась того, что до сих страшится гнева миссис Холланд.

— Уильям Шунмейкер… скончался вчера вечером.

— Что? — с диким взглядом переспросила Диана.

Тетушка побледнела, мучительно подбирая слова, и прикрыла рот затянутой в перчатку ладонью.

— Это принесли тебе. Я сумела перехватить её, пока не увидела твоя мать, и подумала, что ты захочешь взглянуть, прежде чем…  прежде чем сделаешь что-то ещё.

Она протянула племяннице листок бумаги, который Диана тут же развернула. Нервная дрожь прекратилась, и в душе появилось странное спокойствие.

Дорогая Ди, случилось нечто ужасное, о чем ты не сегодня-завтра прочитаешь в газетах. Из-за этих событий я не смогу встретиться с тобой в полдень. Я скоро приду к тебе, и уже в следующий вторник мы осуществим задуманное.

Г.Ш.

Значит, все произойдет не сегодня. Она окинула взглядом дома, теснившиеся друг к другу вдоль улицы, как и все прочие дома на всех прочих улицах, пронизывающих остров. После заката они никуда не исчезнут. Диана смяла записку в кулаке. Внутри поселилась пустота — минуту назад её переполняли захватывающие ожидания, а сейчас она не успела до конца понять, что их заменило — облегчение или разочарование. В жизни её возлюбленного случилась ужасная трагедия, а она до сей минуты ничего об этом не знала. Свет больше не пробуждал ностальгических чувств — он казался чужим.

— В дни моей молодости мы обычно съедали такие записки, — заметила Эдит.

Диана почувствовала, как к ней возвращается ощущение пространства, и рассмеялась.

— Ты серьезно думаешь, что это необходимо? Я хотела просто выбросить её в канаву.

Эдит тоже улыбнулась:

— Это было бы излишне драматично, верно? Ладно, ты поражена. Обещаю не задавать никаких вопросов, но настаиваю на обеде в каком-нибудь заведении, где днем подают шампанское…

Диана пожала плечами в знак согласия, и обе леди под руку пошли в сторону центра. В конце концов, когда ещё Диане представится возможность провести день с тетушкой? В следующий вторник она уедет, а в неделе никогда не бывает столько часов, сколько нужно: они всегда летят очень быстро и никто не знает, на что будут потрачены..


Глава 26

Следует поздравить мистера Лиланда Бушара и мисс Каролину Брод, о чьей помолвке объявили этим утром. Говорят, что сегодня будут разосланы приглашения на воскресную свадьбу в церкви Благодати Божьей. Хотя мы склонны верить в любовь с первого взгляда, внутренний скептицизм заставляет задуматься, чем вызвана такая спешка. Может, дело в жажде скорости видного автолюбителя Лиланда Бушара? Или же здесь сыграла роль значительная разница в происхождении между девушкой, появившейся в высшем свете меньше года назад, и знатным родом, который, обладая запасом времени, задумался бы о выборе более подходящей невесты?

«Городская болтовня», среда, 18 июля 1900 года

— Это просто невозможно, — сказала Каролина, глядя на свое отражение, которое за последние несколько дней полюбила так, как никогда прежде не могла и представить.

Возможно ли, что за неделю она подросла? Конечно, она стояла в примерочной, и в двухметровом трехстворчатом зеркале теперь отражались три Каролины в полный рост. Но её глаза совершенно точно стали зеленее. Темные волосы мисс Брод были собраны в высокую прическу, чтобы мадам Бристед — портниха, выбранная для неё Лонгхорном в период их недолгой дружбы, — лучше видела изысканное кружево и пуговки на изящном затылке, которым Каролина была недовольна, хотя и знала, что он весьма красив. В свете скоропалительной помолвки они с Лиландом договорились, что не станут оглядываться на чужое мнение, поскольку и так потратили впустую много лет, не зная друг друга. Меньше чем через неделю они уже будут женаты.

— Делаю все, что могу, мисс Брод, — отозвалась мадам Бристед, согнувшаяся над расшитым жемчугом подолом.

Для Каролины уже начали шить новое замысловатое платье, но изначально оно не задумывалось как свадебное, и поэтому за последние сутки с пышной юбки шаг за шагом сняли черное кружево и заменили его серовато-бежевым газом. Две девушки в углу, не покладая усталых, но проворных рук, трудились над расшитым страусиными перьями и опаловыми бусинами шлейфом.

Рядом с ними сидела рыжеволосая горничная, которую Каролина после долгих уговоров одолжила на эту неделю у миссис Карр, и в тихом изумлении наблюдала за происходящим, держа на коленях аккуратно сложенную одежду временной хозяйки. Со дня случайной встречи в отеле Каролина была поглощена мыслями найти способ приблизить сестру к себе, а после получения предложения желала, чтобы Клэр присутствовала на свадьбе. И ей удалось осуществить задуманное.

— Но у меня меньше недели, и мне жаль признать, что я не успею.

Сказав это, портниха подняла глаза на Каролину, будто вспомнив, что говорит не с везучей выскочкой, а с будущей миссис Лиланд Бушар. С одной стороны, Каролине хотелось возмутиться и высказать всё о важности этого платья, этой свадьбы и, безусловно, своей собственной значимости, но с другой — сдерживать гнев помогало переполнявшее её ощущение счастья от того, как сильно изменилась её жизнь. На неё нахлынули воспоминания, как Лиланд при всех сделал ей предложение — эту сцену она прокручивала в уме по несколько раз в час, — и легкие Каролины сжались, а глаза увлажнились от радости, и продолжать спор с мадам Бристед показалось невозможным.

Она улыбнулась. Портниха улыбнулась в ответ и вернулась к работе. Нет, Каролина прибережет гнев для флориста и Исаака Филлипса Бака, которого наняла распорядителем своей слишком поспешной свадьбы. Сейчас Бак маячил у стены. Ранее Каролина заметила, как ей повезло, что на этой неделе Пенелопа в нем не нуждалась, на что Бак ответил дипломатическим молчанием, истолковывать которое у Каролины просто не было времени.

— Доставка для мисс Брод, — объявила помощница швеи, просунув голову в дверь. Каролина и вправду владела всем, о чем могла бы мечтать любая девушка, но все равно прислушалась, радуясь этим словам. — От мистера Бушара. Пришел продавец из «Лорд энд Тейлор».

— Мы заняты, — не подняв глаз, буркнула миссис Бристед. — Просто скажите ему оставить то, что он принес.

— Он говорит, что ему также необходимо кое-что сообщить мисс Брод наедине.

Портниха подняла усталые глаза на требовательную заказчицу в немом вопросе.

— Это займет всего минуту, — решила Каролина. Ей все равно льстил очередной подарок, пусть название магазина и не внушало ничего хорошего.

Тяжело вздохнув, портниха встала и знаком поманила за собой сидящих в углу девушек. К огорчению Каролины, Клэр последовала за ними — но ведь обе девушки старались не привлекать внимания к своим близким отношениям.

— Будьте аккуратны, — перед уходом сказала мадам Бристед Каролине, указывая на изобилующую деталями юбку.

Будущая невеста осторожно вышла из примерочной и прошествовала к обтянутому потертым синим бархатом дивану в углу.

— Дорогая мисс Брод, вы очаровательны.

Каролина повернула голову, чтобы увидеть за спиной знакомый силуэт вошедшего Тристана. При виде продавца её настроение ничуть не улучшилось.

— Мистер Ригли, надеюсь, вы принесли нечто особенное, поскольку я уже заплатила вам внушительную сумму в надежде избавить себя от вашего присутствия.

— Вы и впрямь это сделали, и очень быстро. — Улыбка Тристана не погасла, а в его глазах зажегся огонек. — Но, боюсь, схитрили.

— Думаю, вам лучше уйти, — холодно ответила она.

— Постойте, но между нами уговор.

— Думаю, нет. Раньше — да, но тот вопрос уже решен.

— Да. Тот вопрос решен. — Тристан шагнул вперед в непринужденно-внимательной манере, так льстившей глупым посетительницам универмага. — Но это было до того, как вы оказались помолвлены с Лиландом Бушаром, что делает вас по меньшей мере в полтора раза богаче, не говоря уж о том, что вы станете членом одной из тех семей, которые беспокоятся о чистоте своей крови и, верно, будут менее воодушевлены выбором сына, если узнают, кто его невеста на самом деле.

Каролина выпятила пухлую нижнюю губу, вновь ощутив прилив ярости.

— Это грабеж! — возмутилась она.

Тристан пожал плечами:

— Называйте как хотите. Это не значит, что вы не желаете мне счастья и покоя.

Он подобрался к ней достаточно близко. А теперь наклонился вперед и оказался с Каролиной лицом к лицу так близко, что если бы в разговоре из его рта брызнула слюна, собеседница почувствовала бы влагу.

— Вы мне отвратительны, — прошипела Каролина, отстраняясь.

— Уж это вряд ли.

Каролина потянулась к ридикюлю, который по приходу сюда небрежно бросила в угол дивана, и вытащила двадцатидолларовую банкноту, всегда имевшуюся при себе на всякий случай.

— Вот, — сказала она, не глядя Тристану в глаза. — Это все, что у меня есть. Знаете ли, мои расходы возросли, поэтому, боюсь, вам придется считать, что вам повезло.

— О, мисс Брод, вы же не думаете…

— Бак! — завизжала Каролина.

Тристан тут же отошел. Бак вбежал в комнату так скоро, как только смог, учитывая его полноту.

— Да, мадемуазель?

— Этот человек преследует меня. Прошу, проследите, чтобы он никогда больше ко мне не приближался.

Она потупила глаза, пока Бак выталкивал Тристана из комнаты. Шантажист шаркал ногами, но ушел безропотно. Затем Каролина набрала в грудь воздуха в ожидании, что неприятный отзвук фразы «кто его невеста на самом деле» утихнет.

Каролина вспомнила, как в детстве перед сном мама шептала ей, что она создана для лучшей жизни, и если бы отец прожил подольше, то все было бы по-другому. Миссис Броуд была красавицей, и поэтому Каролина привыкла верить, что когда-нибудь и её внешность будут превозносить и считать саму Каролину великолепной. Но теперь это не просто мечты. «Я — Бушар, и всем придется смириться с этим. Точнее, стану членом семьи через несколько дней», — подумала Каролина, выпрямившись и сделав шаг обратно в примерочную, чтобы вновь насладиться тремя отражениями прелестной невесты в полный рост. После свадьбы уже не останется никаких вопросов, кто она такая на самом деле.


Глава 27

Сегодня Уильям Сакхауз-Шунмейкер, один из великих людей нашего поколения, упокоится с миром на кладбище церкви Святой Троицы в верхнем Манхэттене. Он находился в расцвете своего могущества, и ходят разные слухи о том, какие же слова сына как раз перед смертью мистера Шунмейкера привели к такому трагическому исходу.

Из колонки светских новостей в «Уорлд Газетт», среда, 18 июля 1900 года

— Что она здесь делает?

Стоял безветренный день, и небо над кладбищем на пересечении Сто пятьдесят пятой улицы и Риверсайд было безоблачно-голубым. Крупные зеленые листья на деревьях неподвижно замерли, совсем как белые надгробные плиты, бесконечными рядами тянущиеся по холму от Бродвея к Гудзону, который виднелся за черными шляпами дам из высшего света, окружавших Диану Холланд, молча обозревавшую скорбную процессию. Она стояла слишком далеко от священника и не слышала его слов: безусловно, проститься с таким человеком как Уильям Шунмейкер пришло множество людей. Пыльца витала в воздухе золотыми искорками. Все сплетничали, и Диана подумала, что если бы описывала похороны буквально, а не с точки зрения светских пересудов, то различия в выборе слов были бы почти незаметны.

— Говорят, что они с Генри Шунмейкером вместе ездили в Индию, и она остригла волосы, следуя индуистскому ритуалу…

Диана резко развернулась и посмотрела в глаза миссис Олин Вриволд. Та беседовала со старой девой Дженни Ливингстон, и хотя взгляда Дианы хватило, чтобы заставить их замолчать, лица женщин под черными вуалями остались кислыми. Все обсуждали то, что Генри наговорил отцу, хотя газеты, к счастью, постеснялись публиковать эту неприглядную историю на одной неделе с похоронами старика. Диана не была уверена, что на следующей неделе они продолжат молчать, но к тому времени они с Генри уже уедут. А пока что она хотела заработать больше денег. Её старый друг Дэвис Барнард, ведущий колонку светских новостей, давно говорил, что смерть всегда либо раздувает скандал, либо забирает его с собой в могилу.

— Возможно, он захотел, чтобы она пришла, — прошептала Дженни, едва Диана отвернулась.

Прежде чем Диана успела решить, что на это ответить, раздался заунывный вой волынок, и толпа начала расходиться. Пока одетые в черное скорбящие отходили от свежей могилы, Диана заметила, что они, как и миссис Вриволд и Дженни Ливингстон, смотрели на неё пронизывающими презрительными взглядами.

Щеки Дианы слегка покраснели, и она вздернула подбородок в ответ на молчаливое порицание. Она никогда не стремилась следовать правилам приличия, но прежде никто не награждал её такими взглядами. Затем появился Генри в немыслимом при такой жаре черном фраке с траурной повязкой из черного крепа на рукаве. Его красивое лицо казалось усталым и печальным, и он задержал взгляд на Диане дольше, чем того позволяли обстоятельства. Ему хватило секунды, чтобы дать Диане понять: он бы вырезал целую деревню, лишь бы сейчас оказаться наедине с любимой, и Диана попыталась ответить ему легкой улыбкой. Пенелопа, как любящая жена, суетилась рядом с ним весь день, но её лицо скрывалось под черной вуалью, и поэтому было непонятно, грустит ли она искренне или просто держится за свой титул миссис Генри Шунмейкер. С другой стороны за руку Генри цеплялась его мачеха, Изабелла, лицо которой даже через вуаль казалось пораженным молнией. Пока Диана размышляла, Генри уже начал подниматься на холм, где ждал семейный экипаж.

Несколько секунд Диана глупо смотрела в спину удаляющимся Шунмейкерам, но затем напомнила себе, что не должна выдать себя и что тоже потеряла отца, поэтому должна проявить терпение. Генри делал все, что мог, и возможно, его мучают угрызения совести. В любом случае вскоре они уже будут вместе.

— Мисс Холланд?

Диана вздрогнула. Она не понимала, насколько ей одиноко и неловко в этой толпе, пока не увидела протянутую руку Тедди Каттинга, стоящего чуть ниже. На Тедди был офицерский мундир, а на аристократичном лбу под зачесанными назад светлыми волосами залегли новые морщинки. Если это вообще возможно, его серые глаза казались ещё более искренними, чем при их последней встрече в отеле «Ройял Поинсиана» во Флориде. Диана смутно помнила, что он был в армии, но ведь она тоже уезжала, и встреча здесь и сейчас показалась ей подобающей.

— Мистер Каттинг, как я рада вас видеть, — поздоровалась она, благодарно беря его под руку.

— А я вас, мисс Холланд. — Вместе с остальными они двинулись на холм. — Я отсутствовал всего пять месяцев, но кажется, что весь мир — да хотя бы Нью-Йорк — перевернулся с ног на голову. Не могу поверить, что мистер Шунмейкер так быстро угас. А ваша сестра… скоро станет матерью?

Диана с жалостью посмотрела на Тедди — когда речь заходила о Лиз, он всегда становился сентиментальным — и попыталась сменить тему.

— Да, должно быть, город кажется вам провинциальным после того, как вы побывали на Филиппинах, повидали мир и пережили множество захватывающих приключений?

— Приключений… — Тедди издал сдавленный усталый смешок. Он окинул взглядом зелень, окружающих людей, спускающуюся с холма к воде тропинку, словно чувствовал вину за то, что целый и невредимый стоит здесь, в спокойной обстановке. Более серьезным голосом он продолжил: — Восхитительной маленькой войны не существует. Я много повидал на Тихом океане… — Он замолчал, пытаясь отогнать от себя воспоминания. — Но ведь вы леди, и не должны об этом думать. Достаточно будет сказать, что назад я не вернусь. Но расскажите же мне о себе и о вашей семье. Все ли у вас хорошо?

— Мама такая же, как всегда: пьет чай только с самыми важными особами и выстраивает закулисные союзы, — начала Диана, пытаясь говорить беззаботно. — Вчера утром я видела Элизабет — до недавнего времени она была в порядке, но сейчас доктор прописал ей постельный режим до… до рождения ребенка… и она выглядела такой усталой, что едва ворочала языком.

Казалось, эти новости огорчили Тедди.

— Хотелось бы мне навестить её.

— О, но вы непременно должны это сделать. — Они отходили от могилы, из-под ног сыпались гравий и земля, и, несмотря на этот печальный день, к Диане начала возвращаться природная живость характера. — Любопытно, что за все время моего визита Лиз не сказала ни слова, но когда я собралась уходить, она произнесла ваше имя. Я подумала, что ослышалась, но тут она четко наказала мне привести к ней Тедди Каттинга.

— Но я не могу, ведь неприлично навещать Лиз в её положении, и…

— Тедди, — перебила его Диана.

Они подошли к скользким каменным ступеням, и Тедди поддержал Диану, помогая ей подниматься. Женщины вокруг перешептывались, говоря, что репутация Дианы погублена её поступком, и надеясь на то, что это правда, они смогут немного поразвлечься, щебеча об этом в своих одинаковых гостиных, выдержанных в одинаково самовлюбленных тонах и захламленных одинаковыми безделушками, вдвойне бесполезными из-за покрывавшей их со всех сторон позолоты. — Не будьте смешным. Вы друг моей сестры, и если вы настоящий друг, то должны навестить Лиз, когда она больна, и неважно, кто там что подумает.

Они вышли на улицу, где стояла вереница экипажей, и на секунду Тедди задержал взгляд на Диане, обдумывая её слова.

— Спасибо вам, — наконец сказал он. На его лице одновременно отразились стыд и надежда. — Конечно, вы правы. Подвезти вас до дома?

Впереди Шунмейкеры уже отъезжали. Рядом со свежим надгробным камнем выли волынки, а вдалеке по Гудзону плыли лодки. Диана поняла, что больше никто не согласится её отвезти, да и она успокаивалась в компании лучшего друга Генри, в разное время сознательно и несознательно игравшего второстепенную роль в их отношениях. В любом случае он уже вел её к своему экипажу к досаде обозленных клуш, с преувеличенным отвращением смаковавших домыслы о том, что же произошло между Дианой Холланд и Генри Шунмейкером.


Глава 28

Человек состоит из сплошных изъянов. И мертвецы с каждым днем загробной жизни выглядят все более и более непогрешимыми в глазах тех, кто ещё ходит по бренной земле.

Мейв де Жун. «Любовь и другие безумства великих семейств старого Нью-Йорка»

Бормотание священника прекратилось и вступили волынки. Генри поднял глаза к небу. Воздух был полон жизни, но юноша чувствовал внутри пустоту и не был уверен, чем её заполнить.

Безоблачное голубое небо над головой и нежная зелень листьев казались ему неправильными, как и плодородная земля, комья которой он только что бросал на гроб отца. Старик всегда виделся Генри устрашающе внушительным, с тех самых пор, как оставшийся без матери мальчик прятался за юбками гувернанток до того дня, когда Уильям Шунмейкер настоял на свадьбе сына с Элизабет Холланд, угрожая ему лишением наследства. Теперь отец не имел никакой власти и вскоре превратится в прах. Старший и младший Шунмейкеры никогда не были близки, и Генри знал, что по-хорошему должен чувствовать себя так, будто с его плеч внезапно сняли тяжелую зимнюю одежду. Но стоя на кладбище и моргая в ответ на сочувственные взгляды, он подумал, что от летнего солнца, как ни странно, веет холодом.

Несколько дней назад Генри мечтал о Париже. Сегодня отдал бы все, чтобы уже оказаться там, спать в объятиях Дианы в какой-нибудь мансарде, где никто бы не додумался его искать.

Когда сегодня он заметил Диану, потребовалась вся его воля, чтобы не прервать подъем семейства Шунмейкеров на холм и не броситься в объятия любимой. Она стояла там, хрупкая и красивая, и на фоне платья из черного крепа её лицо казалось ещё более румяным и прелестным, чем обычно. Придерживающая шляпку черная лента ярко выделялась под маленьким вздернутым подбородком Дианы. Добрые карие глаза, опушенные густыми ресницами, смотрели на него так, что Генри едва смог выдержать их взгляд.

— Пора идти, — сказала стоящая рядом с ним Пенелопа. Сегодня она облачилась в приталенное черное платье и шляпку с перьями, и весь день вела себя на удивление смирно и покорно. Генри покосился на своего лучшего друга, Тедди Каттинга, стоявшего чуть поодаль вместе с другими мужчинами, выносившими гроб. Генри был благодарен уже за одно то, что старый добрый Тедди выбрал для возвращения в Нью-Йорк именно этот день. Позже они все обсудят за бокалом горячительного, а сейчас Генри кивком показал другу, что в его обществе нуждается жена, взял под руку мачеху и вместе с остальной процессией двинулся на холм.

Через несколько минут молодой человек принимал последние соболезнования от столпившихся у семейного экипажа Шунмейкеров деловых партнеров отца, которых, по правде говоря, не слишком отличал друг от друга.

— Генри, — всхлипнула Изабелла, едва они сели в экипаж. Она шумно высморкалась в черный платок. — Что нам теперь делать?

Лошади тронулись в долгий путь, унося Шунмейкеров по Бродвею в центр города.

Генри оглянулся через плечо, чтобы посмотреть в маленькое окно в задней стенке экипажа на отдающих последние почести людей и реку, на глади которой переливались лучи полуденного солнца. Генри совсем не знал, что должна делать Изабелла, но странный голос — незнакомый ему, но исходящий из его собственной глотки, — произнес:

— Мы — Шунмейкеры. Мы справимся.

Слева, где сидела Пенелопа, послышался еле различимый смешок. Сидящая напротив сестра Генри, Пруденс, одарила брата обиженным скептическим взглядом.

— Уильям был настоящим мужчиной, — продолжила Изабелла свой скорбный панегирик. — Великим человеком. Слишком хорошим.

Генри повернул голову вправо, где, утопая в черном крепе, сидела бледная, как никогда мачеха. Её девичьи золотистые кудряшки скрывала шляпа с вуалью. Никто и никогда не называл старшего Шунмейкера слишком хорошим, даже без ударения на слове «слишком», даже в детстве. Генри удивился, подумав, что Изабелла, как-никак приходившаяся отцу второй женой всего несколько лет и не родившая ему детей, возможно, полагала, что её положение в семье стало уязвимым. В выражении её лица читалось истинное потрясение, и, немного поразмыслив, Генри пришел к выводу, что скорее она чувствует себя виноватой за свои романтические эскапады последних месяцев.

Затем Изабелла сняла шляпку, и Генри впервые в жизни понял, насколько чудно сердце: ведь в красных глазах и призрачно-бледном лице мачехи он увидел, что, несмотря на все другие чувства, когда-то она любила его отца, и воспоминания о той потерянной близости будут мучить её до самой смерти.

— О, Генри, ты должен продолжить его дело. Уильям возлагал на тебя большие надежды. Он всегда рассказывал о твоей учебе в Гарварде, мечтал, что ты возьмешь в свои руки семейное дело, хвастался, какой ты сердцеед… — Пенелопа снова фыркнула, но старшая миссис Шунмейкер не обратила на неё никакого внимания. — И говорил, каким достойным представителем семьи ты станешь по окончании бурной молодости.

Экипаж подпрыгнул на ухабе, и все четверо пассажиров столкнулись друг с другом. Изабеллу бросило вперед, а затем обратно к Генри, потрясенному услышанным настолько, что он не удивился бы, даже если у экипажа внезапно выросли бы крылья и он взлетел. Генри не мог вспомнить ни минуты сознательного существования, когда он не знал бы о неодобрении отцом его разгульного образа жизни, равно как ни разу не слышал от старика ни единого доброго слова. Тем временем мачеха положила голову на грудь Генри.

— Вот увидишь, — сказала она, поливая слезами его рубашку. — Он был строг с тобой, потому что хотел, чтобы ты тоже стал великим, и в свое время ты поймешь, что он всегда был прав.

Генри положил руку на вздрагивающее плечо Изабеллы и попытался сесть ровно и величественно, словно пытаясь примерить на себя образ того сына, каким его всегда хотел видеть отец.


Глава 29

Правда ли, что один юноша из манхэттенского высшего света, весьма публично записавшийся добровольцем в армию и, как было объявлено, отправившийся на Филиппины, никогда там не был? А если это так, чем же он занимался, и не гадает ли сейчас его жена, за какого человека вышла замуж?

«Городская болтовня», среда, 18 июля 1900 года

Поездка с кладбища в особняк Шунмейкеров на Пятой авеню выдалась бесконечной. Кроме Изабеллы, никто не говорил, да и её слова из-за постоянного всхлипывания звучали почти неразборчиво. По мнению её невестки, такое поведение выглядело донельзя сентиментальным и было вызвано лишь тем, что во время смерти супруга молодая вдова флиртовала с похотливым художником Лиспенардом Брэдли. Но теперь Изабелле нечего бояться, поскольку мертвые мужья, в конце концов, не подают на развод. Но Генри мог это сделать, горько признавала Пенелопа, и бурное неодобрение отца отныне не остановит его от подобного скандального решения. При жизни Уильям Шунмейкер приструнил бы Генри, но теперь молодой Шунмейкер стал главой семьи и мог вести себя так непристойно, как ему вздумается. Его намерение оставить жену, которым он откровенно поделился с отцом непосредственно перед смертью старика, уже превратилось в сплетню. Если бы Пенелопа знала, что у свёкра настолько слабое здоровье, то хорошо бы подумала перед тем, как задерживаться в оранжерее с вожделенно прижимающимся к ней принцем Баварии.

Но так как изменить случившееся было невозможно, сегодня она весь день пыталась изображать из себя примерную жену. Но вовсе не желала играть эту роль. Даже в период влюбленности в Генри ей было скучно думать о выглаженных костюмах, поданном вовремя кофе и слежением за почтой мужа. Сейчас же сама мысль об этом оскорбляла её и заставляла чувствовать себя служанкой, человеком второго сорта, каким Пенелопа совершенно точно не была. Но кем она станет, если лишится титула миссис Шунмейкер сейчас, когда ещё и года не прошло с их свадьбы и нет детей, способных удержать её в семье? С таким трудом завоеванное место под солнцем на небосводе высшего света испарится так же, как последний вздох Уильяма Шунмейкера.

Вся аристократия Нью-Йорка сегодня видела, как она скромно и терпеливо стоит рядом с сокрушенным горем мужем. Очко в её пользу. Общество вспомнит об этом позже, если Генри все же настоит на огласке своей интрижки с девицей Холланд. Но если Пенелопа хочет, чтобы посаженное ею семя хорошего впечатления о себе дало всходы, необходимо продолжать в том же духе. Она не понимала, насколько это будет трудно осуществить, до тех самых пор, пока не вышла из экипажа и не услышала свое имя.

— Да? — повернулась она. Уже вечерело, и было сложно разобрать, кто её зовет.

— Миссис Шунмейкер, я здесь. — При этих словах Пенелопа узнала голос, и в следующую секунду увидела принца Фредерика, поджидающего её в элегантном черном фаэтоне с поднятой крышей. Кучер отсутствовал, и принц небрежно держал поводья в обтянутой перчаткой сильной руке, словно в любую секунду был готов сорваться с места.

Пенелопа оглянулась, надеясь, что больше никто не заметил посетителя. Генри с тяжело опирающейся на его руку мачехой уже преодолели несколько крутых каменных ступеней крыльца особняка. Подходя к принцу, Пенелопа не поднимала глаз.

— Не следовало вам сегодня приезжать, — сказала она и внезапно распахнула голубые глаза так, чтобы, несмотря на кажущуюся скромность, на лице отразились переживания.

— Нет… — Он снова улыбался ей в своей невозможно легкой учтивой манере. — Но я не смог удержаться. В любом случае теперь вы главная миссис Шунмейкер, и, думаю, вам нужно выпить.

— Так и есть, — согласилась Пенелопа, позволяя ему увидеть, что ей стоит большого труда не улыбнуться в ответ. — Как умно.

— Тогда почему бы мне не сопроводить вас на обед? Поверьте, ваш муж весь вечер будет занят бумажной работой и, думаю, оценит, что я не позволил вам заскучать.

Пенелопа приподняла бровь и притворилась, что обдумывает его предложение. Оранжевый свет закатного солнца казался ещё прекраснее на четкой линии подбородка её высокородного друга. Принц бросил взгляд на задрапированные черным окна особняка Шунмейкеров и снова посмотрел на Пенелопу. Расчетливая матрона в ней говорила, что стоит остаться дома сортировать письма с соболезнованиями, но ведь Генри за весь день и двух слов ей не сказал, и в конечном счете верх взяла рассерженная и униженная восемнадцатилетняя девушка.

— Ладно, если вы так настаиваете. Но знайте, я соглашаюсь вопреки здравому смыслу и только потому, что вы приехали в нашу страну так ненадолго. Только подождите меня немного, хорошо? Ненавижу эту черную одежду.

Принц оперся локтем на полированный бок экипажа, наклонился вперед и ответил серьезным голосом, которого Пенелопа прежде не слышала:

— Я бы ждал вас целую вечность.

Пенелопа подмигнула и отвернулась, чтобы уйти вслед за супругом. Она уже вошла в дом, когда поняла, насколько улучшилось её настроение от последних слов принца.

Вечером Пенелопа понадеялась, что Генри не заметит, как она выскользнула из дома в ниспадающем волнами красно-коричневом кисейном платье и украшенной жемчугом эгретке. Но танцуя в бальном зале «Шерриз» с одним рослым господином королевской крови, она больше не думала о муже. Ведь, как уже не раз замечал её спутник, только дурак не станет обращать внимания на столь яркую жену, и Пенелопа не стала бы возражать, если бы Генри пришлось смотреть, пусть и недолго, на одобрительные взгляды, которыми Фредерик награждал её обнаженные плечи и стройную фигуру.

Безусловно, на неё смотрели все, и когда Фредерик положил руку на её поясницу, Пенелопа затрепетала от тихих перешептываний присутствующих в зале и ощущения того, что о ней снова говорят. Принц надел черный костюм и зализал назад волосы. Он походил на Генри, на любого красивого джентльмена из высшего света, разве что выглядел представительнее её мужа и не сводил с неё проницательных глаз. Пенелопа знала, что они очень хорошо смотрятся вместе. Задолго до того как сыграть инженю, чтобы выйти замуж за наследника одной из старейших и богатейших семей Нью-Йорка, она частенько заводила короткие интрижки исключительно ради развлечения. И ей нравилось переживать те ощущения снова, нравилось танцевать в паре с таким восхитительно уверенным в себе мужчиной. Но затем, когда музыка смолкла, Пенелопа увидела, что даже разведенная Люси Карр не пыталась скрыть своего презрения.

— Я вела себя очень плохо, — сказала она не так дерзко, как намеревалась, когда принц проводил её к столику, где уже сменилось около восьми блюд, от которых молодая миссис Шунмейкер отщипнула едва ли не столько же кусочков.

— Надеюсь, ваши соотечественники не станут судить вас слишком строго. — Принц отодвинул для Пенелопы стул, дождался, пока она сядет, и сел сам. Он вытащил бутылку шампанского из стоявшего в центре стола запотевшего ведерка со льдом и заново наполнил бокалы. Затем оглядел просторную комнату, заполненную круглыми столиками, под которыми не помещались пышные юбки. Свет люстры льстиво золотил лица слегка подвыпивших посетителей ресторана. Принц Фредерик в буквальном смысле слова блистал.

— О нет, станут. — Пенелопа поправила белые перчатки на несколько сантиметров повыше локтя и уперлась кулачком в подбородок. Она выпила больше шампанского, чем обычно, и уже достаточно захмелела, понимая, что это не лучшим образом отразилось на цвете её лица, да и в качестве предмета для слухов казалось нежелательным, но все равно меланхолично покрутила бокал в пальцах и сделала глоток.

— Бедная моя миссис Шунмейкер, — посетовал принц. — Ей так безнадежно грустно.

— Я не грущу, — возразила она. — Лишь слегка устала. День выдался длинным.

Это было правдой. День был грустным и одиноким и требовал значительного самообладания. К тому же, Пенелопа очень долго стояла в новеньких черных туфлях из кожи с отделкой из лент, и теперь у нее болели пальцы ног. Но усталость беспокоила её вполовину меньше, чем то, что принц может её пожалеть — она не из тех девушек, к которым позволительно испытывать жалость.

Но в следующую секунду это перестало её беспокоить, потому что принц положил руку ей на плечо и провел по предплечью, скользя ногтями сначала по обнаженной коже, а затем по шелковой перчатке, тем самым вызывая легкий трепет во всем теле Пенелопы. Её уже давно никто так не трогал. Она почти невольно закрыла глаза и поняла, что нестерпимо жаждет, чтобы принц снова её поцеловал. И с легким испугом почувствовала, что это желание не имеет никакого отношения к стремлению вызвать ревность мужа или развлечься скандалом. Но тут она почувствовала теплое дыхание Фредерика у темных прядей волос, собранных над ухом.

— Вы бы не выглядели такой печальной, если бы были принцессой, — прошептал он.

Никакие другие слова не могли бы прозвучать для ушей Пенелопы слаще. Хотя принц говорил с умыслом, Пенелопе его слова подарили то самое головокружительное девичье ощущение, которого она не испытывала уже год, а то и больше. Оно было чудесным, и девушка ещё несколько секунд сидела с закрытыми глазами, потому что в её душе поселилось чувство, в чем-то совсем неотличимое от любви. Впервые за несколько лет Пенелопа задумалась, что титул миссис Генри Шунмейкер не предел того, что она может достичь.


Глава 30

Сержант Тедди Каттинг вернулся с Тихого океана, отчего лицо Джеммы Ньюболд, о которой говорят, что миссис Каттинг прочит именно её в жены единственному сыну, вчера украшала улыбка, а головку — чрезвычайно модный чепчик, хотя возвращение мистера Каттинга в общество проходило на торжественных похоронах мистера Уильяма Шунмейкера…

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», четверг, 19 июля 1900 года

— Публике нравятся такие вещи, — сказал Дэвис Барнард, стоя у буфета, где разливал виски в кофейные чашки. Газетчик говорил о пикантных новостях, которыми вчера после похорон поделилась с ним Диана. У мистера Барнарда были темные резкие брови, вздернутый нос и телосложение, по его собственному часто выражаемому мнению, символизирующее хорошую жизнь. — Но, по моему убеждению, сейчас людям гораздо интереснее было бы прочесть интимный дневник Дианы Холланд с иллюстрациями. Вы, дорогая моя, могли бы обеспечить рекордный тираж.

Диана рассеянно улыбнулась с тахты у окна, где сидела в длинной темно-синей юбке и перламутрово-розовой блузке, облегающей её миниатюрную аппетитную фигуру. Она неплохо изучила небольшую квартиру Барнарда на третьем этаже дома на Восточной Шестнадцатой улице: трещины в рассветно-голубой краске, оттиски в рамках, худо-бедно прикрывающие щели, большая хрустальная чаша для пунша на застекленном шкафчике, боксерские перчатки над камином, который летом использовался в качестве тумбочки для многочисленных книг. До своего отъезда во вторник Диана намеревалась спасти несколько экземпляров из этой кипы изданий.

— О, это все пустые разговоры, — ответила она и отвернулась к окну понаблюдать за пушистыми белыми облаками, плывущими по невероятно чистому небу.

Дэвис смерил её взглядом и протянул «кофе» Диане и своему другу Джорджу Грассу, писателю, сидящему на стуле из ротанга напротив Дианы.

— Не верю ни единому слову, а вы, Грасс?

Грасс поднес чашку к своему длинному лошадиному лицу и глотнул. Все его тело было длинным и тоже похожим на лошадиное, а ноги он скрестил на манер бывалого гуляки. Когда полчаса назад писатель появился на пороге, Диана подумала, что он уродлив, но интересен.

— Совершенно не понимаю, о чем вы. — Он вытянул руку, чтобы чокнуться чашками с Дианой. — Сплетни — лишь инструмент отвлечения людей, которым больше нечем заняться, от зависти к тем немногим из нас, чьи сердца все ещё благородны.

Диана запрокинула кудрявую головку и рассмеялась, а Дэвис скорчил кислую мину.

— Этот «инструмент» оплатил виски, которым вы сейчас наслаждаетесь, — заметил он, но Диана видела, что он не возражает. Дэвис частенько подшучивал над собой, называя себя наемным писакой.

— Не думайте, что я не благодарен. — Грасс улыбнулся, обнажив коричневые зубы. — Искусством сыт не будешь.

— Ну же, мисс Холланд, — продолжил Дэвис, не обратив внимания на слова друга. — В следующий раз, когда вы убежите на другой край света, я не хочу узнать об этом из телеграммы с просьбой выслать денег и требованием напечатать в газетах ваше алиби.

Через несколько дней она снова уедет, и с нетерпением этого ждет. Ей казалось, что прошли уже годы с тех пор, как они с Генри оставались наедине. Это отдельный вид агонии — такое долгое отсутствие тайных встреч. Ночью Диана засыпала, представляя, какой поцелуй вновь соединит их с Генри. К тому же в последние дни за ней повсюду следовали порицающие взгляды и ядовитые перешептывания, а мать носилась по дому в безмолвной ярости, ожидая, когда история официально появится в газетах и репутация семьи погибнет безвозвратно. Диане не хотелось задерживаться в этой обстановке.

— Мисс Холланд, я могу разглядеть шутку, лежащую прямо на поверхности. — Грасс проницательно, но беззлобно смотрел на Диану. Та попыталась напустить на себя таинственный вид, но внутреннее сияние выдало её. — Вы что-то задумали!

— Не сердитесь, мистер Барнард. — Диана перевела взгляд на старого друга, стоявшего прямо за стулом из ротанга. Она прикусила пухлую нижнюю губу, размышляя о том, что сейчас скажет. — Но у меня есть план побега.

— Куда вы собрались? — печально поинтересовался Дэвис. Диана давно подозревала, что его привязанность к ней основывается не только на её способности разузнавать сплетни о происходящем в высшем обществе, и попыталась не быть настолько милой.

— В Париж, на этот раз по-настоящему.

— Одна?

Она покраснела.

— Не спрашивайте её об этом, — вмешался Грасс. — Скоро мы и так все узнаем, — философски добавил он.

— Вы будете продолжать слать мне телеграммы, когда станете есть улиток и секретничать с виконтессой де Как-бишь-её?

— Нет, не будет. — В голосе Грасса послышались возбужденные нотки, когда он представил в уме картину. — Мисс Холланд будет слишком занята написанием романов. Едва лишь она уедет подальше от этой жутко пуританской страны, её разум освободится, и она сможет превратить свои наблюдения в глубоких персонажей и закрученные сюжеты.

— Но чем она будет питаться, дорогой Грасс? — Барнард прислонился к стене и скептически скрестил руки на груди.

— Багетом с красным вином, чистым искусством, грязным воздухом. Посмотрите на неё: она создана из лепестков роз, мир позаботится о ней. А если нет, то наши сердца будут тронуты столь изумительно изысканной трагедией. — Писатель поставил чашку и наклонился к Диане с вопросом в глазах. Из его рта пахло так, будто там гнил зуб. Диана удивилась настойчивости, с которой он к ней обращался, хотя знала, что его слова должны были ей польстить, да и описанная им жизнь казалась весьма насыщенной. — Дорогая, вы приняли правильное решение. Здесь вы станете хорошенькой женой кому-то, о ком по прошествии времени все забудут. А там… Там вы достигнете величия. Поверьте на слово, ни один американец не способен увидеть себя и понять свою страну, находясь здесь, в гуще этого гомона и сумбурной коммерции. Суматоха застилает взор, вы поймете, когда уедете. Франция — совсем иная страна, там каждый булыжник сыграл свою роль в истории. Ваши глаза будут широко раскрыты.

Закончив, он не сразу закрыл рот, а его глаза сверкали от силы произнесенных слов. Диана попыталась выглядеть достойной столь пылкой речи. Она пожалела, что рядом нет Генри, и он не услышал об их будущем доме, не заразился мечтами о булыжниках, багете и красном вине. Затем она погрузилась в мысли о Генри и задумалась, правда ли он несчастен, третирует ли его Пенелопа, и сколько раз в день он замирает, представляя Диану обнаженной.

— Значит, за широко раскрытые глаза, — воскликнула она, поднимая кофейную чашку.

Они снова чокнулись.

— За широко раскрытые глаза, — хором повторили Грасс и Барнард.

— Но вы должны пообещать мне, что будете скучать, мистер Барнард, иначе по другую сторону Атлантического океана я каждую ночь буду плакать перед сном и сомневаться в своем выборе, — шутливо продолжила она.

— О, мисс Ди, мы все будем скучать по вас так, что не передать словами!

Когда Барнард и Грасс переключились на другие темы, Диана поняла, что её воображение все возвращается к выходящему на узкую улочку окошку, которое она распахнула ранним утром, когда её тело, как и тело лежащего рядом Генри, было ещё слабым после сна.


Глава 31

Ожидая ребенка, леди обычно скрывается от людских глаз и старается, чтобы её имя не появлялось на страницах газет. В последние годы некоторые женщины принимали гостей на поздних сроках беременности, но я подобного поведения не одобряю.

Миссис Л.А.М. Брекенридж, «Законы пребывания в великосветских кругах»

Стены были темно-красными. Кружевной белый балдахин заслонял потолок. Зеркало в раме с декоративным бантом, блестящий полированный комод с выдвижными ящиками. Руками Элизабет нащупала живот, все ещё огромный под платьем. На улице лето. Жара. На лбу и под нижней губой выступил пот. Элизабет приоткрыла рот и попыталась извлечь из пересохшего горла хоть какой-нибудь звук. Она была измучена и уже много дней не вставала с постели. И на неё снова нахлынули воспоминания.

В снах Сноуден охотился за её семьей. Он выхватывал монеты из их карманов и ночью тайком забирал ребенка Элизабет. Но когда она просыпалась и видела его наяву, он никогда не казался ей воплощением похотливого мерзкого зла. Его неприметное лицо было спокойным, когда обмакивал белый платок в прозрачную жидкость и накрывал им её рот и нос, и через несколько секунд она проваливалась в темноту. Иногда он давал ей побыть в сознании достаточно долго, чтобы миссис Шмидт покормила и выкупала её. Затем снова усыплял её, и с небес спускался как всегда сильный и теперь крылатый Уилл, подхватывал её и относил к отцу, который сидел с трубкой на облаке, наблюдая за ними и читая давно забытые стихи. Иногда вместо Уилла появлялся Тедди, и на неё смотрели не бледно-голубые, а серые глаза, но ангел с той же нежностью поднимал её с белых простыней и уносил прочь.  

Возможно, именно поэтому она не удивилась, услышав доносящийся из вестибюля знакомый голос, который тихо настаивал на том, чтобы увидеть её.

— Но, мистер Каттинг, как я уже говорил, джентльмену не пристало видеть леди в положении, особенно когда она чувствует себя не очень хорошо, чтобы встретить его в гостиной. Уверен, если бы Элизабет не спала, она бы пришла в ужас от одной лишь мысли, что вы войдете в её спальню…

— Мистер Кэрнс, я прекрасно понимаю ваше беспокойство, и, поверьте, совершенно не желаю обидеть вас и вашу жену. Но Элизабет моя старая подруга, мы знакомы с детства, а я прибыл в город ненадолго. Мне хорошо известна её добродетель, но я знаю, что в этом случае Элизабет сделала бы исключение. А если в качестве компаньона выступает её собственный муж, то даже миссис Гамильтон Бридфельт одобрила бы мой визит.

Глаза Элизабет округлились, и она затаила дыхание в ожидании продолжения. Не услышав ничего, она попыталась закричать, но отвыкшие от речи голосовые связки подвели её. Затем открылась дверь, и в обманчиво солнечную комнату вошел Сноуден, за которым по пятам следовал Тедди. Один лишь его вид в эту секунду являл собой надежду. Несчастная смотрела на его печальные серые глаза, тонкие, но резкие черты, выдававшие благородное происхождение, как обычно напомаженные, но более коротко стриженые волосы и нежные свежевыбритые щеки. Та самая терпеливая, почти вежливая сдержанность читалась в его позе даже через всю комнату — Тедди держался поодаль ради соблюдения правил приличия, — и Элизабет увидела, что он глубоко опечален её болезнью, а может быть, мыслью о том, что она замужем за другим. Вид старого друга вызвал у неё желание заплакать. Хотя она знала, что должна умолять его о помощи, у неё перехватило дух.

— Привет, Лиззи, — тихо поздоровался Тедди. На нем была военная форма, и в ней он выглядел таким сильным и представительным, что Элизабет слегка расслабилась. Он пришел за ней. И сумел к ней попасть. Он легко сможет понять, что она находится в заточении, и спасет её.

Элизабет зашевелила губами, но не смогла издать ни звука. «Помоги», — пыталась сказать она, но голос не возвращался, а Тедди стоял на другом конце комнаты. Наконец она смогла сдавленно прохрипеть, но вымученное ею слово не относилось ни к одному известному языку.

— Видите? — сказал Сноуден. Он заметил, что жена пытается сделать, и быстро подошёл к ней, заслоняя собой Тедди. — Миссис Кэрнс в самом деле нездоровится, и она едва может говорить. Как вы сказали, вы её хорошо знаете, и поэтому я уверен, что вам известно, насколько она чувствительна. Прошу вас. Боюсь, вы потрясли её.

Затем он наклонился, притворяясь, что прислушивается, но на самом деле зажал жене рот. Элизабет охватила паника, поскольку ей пришло в голову, что Сноуден каким-то образом заставит её молчать, пока Тедди не уйдет. Её сердце бешено заколотилось. Она умудрилась произнести что-то похожее на призыв о помощи, но её слова заглушило основание ладони Сноудена, которое давило на её непослушные губы.

— Да, — согласился Тедди. В его голосе слышались ошеломленные низкие нотки, словно ему невыносимо видеть девушку, руки которой он не раз просил. — Да, я вел себя неподобающе. Простите. Я, пожалуй, пойду.

— Нет! — попыталась крикнуть Элизабет, но её мольба потонула в крепкой хватке Сноудена. Шаги Тедди уже удалялись. Она моргнула, Сноуден с едва сдерживаемой яростью посмотрел на неё. Он подождал ещё немного, и Элизабет резко вдохнула, пытаясь сохранить дыхание. Она слышала, как Тедди спускается по лестнице. Сноуден убрал руку, и больная приоткрыла рот, чтобы закричать. Но муж действовал быстрее, и другой рукой уже накрывал её лицо влажным платком.

Она по-прежнему явственно видела Тедди, стоявшего в комнате, как ее спаситель, но на самом деле он уже шел к выходу, а её глаза закрывались и она проваливалась в темноту.


Глава 32

Со смертью Уильяма С. Шунмейкера город потерял одного из самых уважаемых магнатов. Едва перешагнувший пятидесятилетний рубеж мистер Шунмейкер щедро одаривал многие лучшие организации и учреждения Нью-Йорка и был старожилом высшего света. Говорят, он оставил второй жене, в девичестве Изабелле де Форд, с которой не имел общих детей, и своей дочери Пруденс по сто тысяч долларов. И пусть это наследство и кажется внушительным, оно не идет ни в какое сравнение с прочим имуществом мистера Шунмейкера, которое полностью переходит его единственному сыну, Генри.

С первой страницы «Нью-Йорк таймс» от 20 июля 1900 года

— Благодарю вас, джентльмены.

Генри стоял на пороге особняка Шунмейкеров, засунув руки в карманы черных брюк. Он был бледен от событий прошедшей недели. Отец оставил ему значительно большее состояние, чем он вообще мог представить, и Генри несколько дней пытался понять, из чего складывается его наследство. Ему казалось, что отец владел значительной долей в любом из предприятий города, если не всей страны. И теперь все это перешло к младшему Шунмейкеру, как и дом с ведущими к входной двери театральными ступенями из известняка, сейчас простиравшимися перед ним. Спустились сумерки, и на обочине в обманчивом спокойствии застыли экипажи деловых партнеров отца. Мужчины приехали, чтобы посмотреть, как это злополучное неожиданное событие скажется на них и их интересах.

— Спасибо, мистер Шунмейкер, — по очереди ответили они. Сочувственно похлопав его по спине и обменявшись рукопожатиями, соболезнующие непрерывным потоком темных шляп и пиджаков потянулись на улицу к ожидающим их экипажам. Генри уже начинал узнавать этих солидных господ в лицо.

— Вы их успокоили, — сказал стоящий рядом с Генри Иеремия Лоуренс, когда посетители оказались вне пределов слышимости. С закатанными до локтей рукавами поверенный выглядел так, словно все это время шелушил кукурузу.

— Они думают, я слишком молод, — вздохнул Генри. Он тоже снял пиджак и остался лишь в черном жилете поверх парадной рубашки цвета слоновой кости с расстегнутым воротничком. Ночь была влажной, сиреневой, а откуда-то сверху доносилось громкое курлыканье голубя, распустившего перья и потиравшего крылья друг о друга.

— Да, по приезде они думали, что вы щенок. Но, полагаю, вы их удивили. Ваша серьезность и внимание к деталям наследства произвели на них впечатление.

— Я удивил их тем, что вообще пришел, — сухо заметил Генри.

Лоуренс рассмеялся и положил руку на плечо молодого Шунмейкера.

— О, они знали, что делать это вам было необязательно. Вы вообще могли не появляться на этом формальном мероприятии и все равно оказаться очень богатым человеком.

— Я тоже об этом думал, — признался Генри, — но, наверное, все мы когда-нибудь должны вырасти, не так ли?

— Нет. — Теперь настала очередь Лоуренса иронизировать. — Не у всех получается.

Впервые за этот день рот Генри изогнулся в подобии улыбки.  

— Хотя ваш батюшка всегда думал, что из вас получится неплохой делец, — продолжил Лоуренс, вновь обретя серьезный вид и глядя на Генри совсем не как на юношу двадцати одного года от роду. — Думаю, ему было бы приятно увидеть, как вы вели себя сегодня.

Это замечание поразило Генри не меньше, чем вчерашние слова мачехи. С тех пор он прокручивал в голове бесчисленные споры с отцом в поисках скрытых подсказок, и хотя в некоторых воспоминаниях улавливал суровую заботу, озадаченность не исчезала. Но на неделе, последовавшей за смертью отца, вряд ли уместно ставить под сомнение его тайное доверие и великодушие, и Генри подумал, что и так увидит, оправдана ли вера старшего Шунмейкера в сына.

— Значит, я стал его наследником не по досадной оплошности? Он всегда угрожал вычеркнуть меня из завещания, и я предполагал, что он успел это сделать.

— Ваш отец не допускал подобных оплошностей. Он вообще никогда не ошибался, — хихикнул Лоуренс. — Не будете и вы, я об этом позабочусь, хотя, думаю, со временем вы уже сами будете упрекать меня в недостаточной внимательности. Но эти дни для вас выдались долгими и трудными. О наследстве покойного хорошо позаботились. Нам стоит отложить дела и выпить.

Возможно, на красивом лице Генри отразилась вся буря эмоций, пережитых за последнюю неделю, так что Лоуренс быстро исправился:

— Точнее, я имел в виду, что вам стоит выпить, молодой человек. С друзьями или с женой…

Генри прикрыл глаза, подумав о Диане. Они обменялись множеством записок, но не виделись с самых похорон, где смотрели друг на друга на расстоянии. Он часто ловил себя на том, что представляет её сияющие глаза и лукавую улыбку, но чувствовал, что его охватывает странное стремление к порядку. К удивлению Генри, эти дни, когда ответственность за все легла на его плечи, и люди прислушивались к его ответам на вопросы, показались ему чем-то очень правильным. Он не хотел тревожить это новое для него чувство, и не получал удовольствия от волнения.

— Вы не худший собутыльник, — помолчав, ответил Генри. Они медленно пошли по мраморному полу главного коридора, освещенного золотистым светом свисающих с потолка люстр. Позади них лакей запер дверь. — Разве что я не совсем в настроении праздновать.

— Нет, сэр. Конечно. Я только немного приберу в кабинете, чтобы завтра мы смогли возобновить работу.

— Благодарю вас, Лоуренс. — Генри признательно поклонился и крепко пожал руку поверенного. Когда мужчина исчез, Генри медленно пошел по коридорам особняка, не до конца понимая, что делать дальше.

Он знал, что мог быть где угодно, но все же здесь его стены, его крыша над головой. Проходя мимо большой гостиной, где миссис Уильям Шунмейкер по понедельникам принимала гостей, он услышал тихие всхлипывания молодой вдовы своего отца.

— Изабелла… — сказал он, подходя к диванчику, на котором мачеха свернулась под слоями черного крепа, уткнувшись лицом в подушки. Генри встал рядом с ней на колени, положил руку ей на плечо и подумал, уже не в первый раз за эту неделю, что за такое короткое время старшая миссис Шунмейкер стала как будто меньше.

— О Генри. — Он видел только половину её лица, поскольку Изабелла прикрыла рот рукой и обратила на него испуганный взгляд. Её перчатки покрывали темные пятна слез, а глаза припухли и покраснели от печали и жалости к себе. — Что со мной станет?

Светлые волосы, которые Изабелла всегда изысканно завивала, теперь скрывались под черным вдовьим чепцом. Глядя на неё в траурном наряде там, где она, бывало, собирала умных людей и слушала забавные истории, Генри понял, что мачеха ослабела, возможно, навсегда, и боялась потери статуса навечно. Вспомнив, как постоянно выводил отца из себя, как раздражал его до самой смерти, Генри почувствовал себя виноватым. Он не внес никакого вклада в богатство Шунмейкеров, но, к лучшему или к худшему, сейчас завладел им.

— Настали плохие времена, — медленно начал он. Генри не был мастером утешения, но чувствовал, что должен что-то сказать. — Но вот увидите, вы снова будете принимать гостей по понедельникам и носить красивые платья всех цветов радуги. Вы — миссис Уильям Шунмейкер, и должны продолжать жить, как и я.

Глаза Изабеллы бегали туда-сюда. Она шмыгнула носом и попыталась вытереть слезы со щеки тыльной стороной ладони.

— Я могу остаться здесь?

— Конечно.

— А ты будешь управлять домом?

— Думаю, отцу бы этого хотелось. — Изабелла согласно закивала. — А уж мне-то как, — тихо добавил он.

Изабелла поморщилась, стянула перчатки, нервно дергая за каждый палец, и отбросила их в сторону. Затем коснулась маленькой ладонью щеки Генри.

— Знаешь, Генри, он был прав в отношении тебя, — сказала она, когда опасность снова разрыдаться миновала. — А сейчас будь хорошим мальчиком и отведи меня в спальню.

Проводив мачеху в её комнаты и вызвав к ней горничную, Генри пошел в переделанную из кабинета комнату, где хранились его вещи. Она находилась рядом с его бывшей спальней, которую теперь занимала Пенелопа, отделав её по своему вкусу в бело-золотых тонах, как детскую для детей Марии-Антуанетты. Из-под её двери уже несколько дней не лился свет. Слуги осторожно доложили молодому хозяину, что со вторника его жена приходит поздно, спит до обеда, затем одевается и снова уходит. На их лицах были написаны обеспокоенность и преданность, но для Генри поведение Пенелопы стало ещё одним знаком, что его жизнь обретала какой-то пока невидимый, но совершенный смысл. Он зажег лампу и поискал карточки с напечатанной монограммой. Затем написал короткую записку Диане с просьбой о встрече и отправился искать гонца, чтобы доставить послание.


Глава 33

Семья Эверетт-Бушар будет рада увидеть Вас на свадьбе их сына мистера Лиланда Бушара с мисс Каролиной Брод в церкви Благодати Божьей в час дня двадцать второго июля одна тысяча девятисотого года.

Колокола уже прозвонили час дня, но все почтенные, изысканные и очень богатые люди, занимающие ряды церкви Благодати Божьей, не сдвинулись с места, ожидая союза человека своего круга и недавно разбогатевшей наследницы. В небольшом зале на задах церкви, оформленном Исааком Филлипсом Баком как будуар заезжей принцессы с мягкими креслами и множеством цветов, царило волнение. Каролине казалось, что её тело в любую секунду может распасться и разлететься по ветру. Она ни в коем случае не боялась выходить замуж за Лиланда — этого события она как раз ждала с нетерпением, особенно после нескольких дней невыносимой для жениха и невесты разлуки, на которых настояла его старомодная семья. Каролина боялась лишь того, что где-то ошибется теперь, в самый великолепный день в своей жизни, когда уже слишком поздно что-то менять.

— Мисс Брод, вы готовы?

За её спиной, в полный рост отражаясь в зеркале с золотой рамой — настолько тяжелом, что его несли сюда и устанавливали трое мужчин, — маячил Бак. Каролина быстро взглянула на него посветлевшими зелеными глазами и снова уставилась на свое отражение. Старинное кружево плотно облегало её тело от подбородка до запястий. Талию подчеркивал расшитый жемчугом пояс из белого атласа, а под ним раскинулась пышная затейливая юбка со шлейфом, достойным облачения для коронации. Из-за юбки и шлейфа девушка уже несколько часов не сидела, и ноги немного устали. Темные волосы Каролины разделили на прямой пробор и собрали в низкий узел. Белые цветы и крошечные бриллианты усыпали тиару, поддерживающую на месте тонкую фату.

— Ваш жених ждет, — мягко продолжил Бак.

— Но хорошо ли я выгляжу?

Каролина знала, что это так. Ей казалось, что за последние дни её избавили от последних шероховатостей, чтобы по-настоящему милые и необычные черты её лица засияли. Темные веснушки, усеивающие бледную кожу, больше не казались недостатком, а скорее выглядели признаком соответствия высшему сословию. Бак, который не понаслышке знал о тревоге за свое положение в обществе, подошел к Каролине и положил руку ей на плечо.

— Вы прелестнейшая из всех невест, что я видел за свою жизнь, — сказал он. — А вам известно, что я помогал готовиться к свадьбе очень и очень многим.

Впервые за этот день Каролина улыбнулась при мысли о том, что Бак положительно оценивал её в сравнении с Пенелопой Шунмейкер. Но она была стольким обязана этой даме, без сомнения, ожидающей свадьбы среди остальных гостей, и знала, что неприлично давить дальше, пытаясь ещё больше насладиться комплиментом. Особенно в такой важный день. Она закусила верхнюю губу и почти шепотом сказала:

— Думаю, я готова.

«Все сошлось как пасьянс», — напомнила себе она. Мадам Бристед как раз вовремя закончила шить свадебное платье и персиковые наряды подружек невесты: Кэти, Беатрис, Элинор Уитмор и Джорджины Вриволд. Газеты пространно писали о великолепной блестящей паре. Даже Бог, казалось, внес свой вклад, подарив молодым один из прохладных летних дней, когда солнце золотым диском украшало бескрайне голубое небо. Каролине удалось привести сюда сестру, пусть ради этого и потребовалось пригласить миссис Карр; Клэр помогала горничной одевать невесту, и теперь стояла в тени, с тихим благоговением наблюдая за последними минутами перед церемонией. Вскоре вся помпезность и церемониал закончатся, и Каролина официально станет миссис Лиланд Бушар.

Они с мужем сойдут со ступеней церкви, улыбаясь их собственной прекрасной погоде. Новобрачная внезапно поняла, что ей больше не будет дела до того, осудят её или нет все богатые нью-йоркцы, которых ей так хотелось впечатлить, потому что уже через несколько дней она и Лиланд сядут на пароход, отходящий в Европу, где молодожены проведут медовый месяц.

Бак повернул к ней лоснящееся лицо:

— Мне привести мистера Бушара?

Дождавшись от Каролины кивка, он махнул двум горничным. На пути к арочной двери Клэр не посмотрела сестре в глаза. Сестры почти не общались из-за того, что на этой неделе было так много посетителей, но в глазах Клэр Каролина видела, что сестра рада этому сказочному концу, пусть сама и продолжала носить простое черное платье. Она изящнее, чем обычно, заплела рыжие волосы в косы, а это что-то значило. Каролина убеждала себя, что очень важно то, что Клэр здесь, что она втайне увидит, как выходит замуж последняя её оставшаяся в живых родственница.

Так как у Каролины не было отца, к алтарю её вызвался отвести отец жениха. Она с грустью подумала о мистере Лонгхорне — как бы ему понравилось выступить посаженным отцом на её свадьбе! — и о собственном отце, которого едва помнила, и который бы поразился, узнав, что его младшая дочь выходит замуж с такой помпой. Внезапно Каролина поняла, что с нетерпением ждет начала церемонии, и почувствовала, что каждая секунда, отделяющая её от первого поцелуя с мужем, станет пыткой. Улыбка, которой она одарила Бака, теперь озарила все её лицо.

— О, мисс Брод, из вас получилась премилая невеста.

Улыбка Каролины померкла, когда она поняла, что в отражении показался силуэт не её будущего свекра, а, к несчастью, знакомая фигура Тристана Ригли. Продавец приоделся в черный смокинг, слаксы, серый жилет и парадную рубашку с узким воротничком, и всем своим видом походил на обычного гостя такой роскошной свадьбы. Костюм сидел на нем хорошо, и благодаря ему и симпатичной внешности Тристан, вероятно, показался швейцарам, несущим караул у дверей церкви, человеком благородного происхождения.

— Как вы сюда попали? — прошептала она.

— О, мисс Брод, — тем же светским тоном ответил Тристан. — Весь Нью-Йорк знает, что сегодня в церкви Благодати Божьей состоится ваша свадьба с Лиландом Бушаром. Я просто зашел сюда, как и все остальные ваши шикарные друзья. Или вы на самом деле думали, что избавитесь от меня, сунув двадцатидолларовую купюру, как будто я всего лишь парень, когда-то давно придержавший ваш палантин?

Пока он говорил, с его лица не сходила узнаваемая поздравительная улыбка, но в его словах Каролина услышала угрозу.

— Вам придется сейчас уйти, — дрожащим голосом произнесла она. — Сюда идет мой свекор. Будет весьма неприлично, если вы будете здесь, когда он войдет.

— Несомненно. Хотя он вам пока ещё не свекор.

— Но скоро им станет, — парировала Каролина, надеясь, что Тристан не уловил неуверенные нотки в её голосе.

— Ладно. Но я думал, что вы заслужили честно узнать о моем присутствии, и когда священник спросит, известна ли кому-то из собравшихся причина, по которой стоящим перед алтарем мужчине и женщине нельзя вступать в брак, я почувствую себя обязанным сказать…

— Нет! — Каролина оторвала взгляд от отражения в зеркале и повернулась Тристану. — Вы не можете. Не делайте так.

— Не делать? — Светлые брови Тристана изогнулись. — Но с чего бы мне оказывать вам услугу, умалчивая прекрасно известные вам факты — что вы бывшая горничная и притворщица, а ваше богатство получено путем весьма непристойных отношений, — когда вы со мной так холодны?

— Эти отношения не были непристойными, — возразила Каролина, краснея. Ведь в её биографии был один факт, делающий её идеальной невестой, и он не был ложью: она подойдет к алтарю девственницей. Какой-то гневный инстинкт взбунтовался в ней при мысли, что Тристан каким-то образом отберет у неё добродетель.

— Не мне судить, — слегка пожав плечами, отозвался её мучитель.

— Чего вы хотите? — Каролину трясло, и она попыталась напомнить себе о самообладании и сдержанности, обретенным наравне с драгоценностями, картинами, акциями и облигациями. Тристан может продолжать вымогать у неё деньги, но он глупее неё, и если она не потеряет голову, то сумеет его перехитрить.

— Я не жаден, — плавно ответил Тристан. — Мне только хочется получить заслуженную долю за то, что вы стали такой богатой дамой.

Каролина глубоко вдохнула и силой воли подавила выступивший на щеках румянец. Она медленно и серьезно заговорила, глядя в искрящиеся глаза Тристана:

— Клянусь, вы все получите сполна. Только, прошу, уйдите сейчас…

В секунду, перед тем как дверь примерочной Каролины снова распахнулась, девушка увидела в лице Тристана, что убедила его, и теперь он готов мирно уйти и дать ей спокойно выйти замуж. Но прежде чем они успели пожать друг другу руки, из прихожей донеслись громкие голоса. Каролина и Тристан застыли.

— Скорее всего, это просто какой-то незнакомец, Лиланд, я о нем позабочусь. — Сердце Каролины ушло в пятки, когда она узнала голос отца Лиланда. — Ты не должен видеть невесту!

— Папа, при всем уважении, она моя невеста, и если я подозреваю, что её преследует какой-то старый поклонник…

Каролина разжала губы. «Возможно, — быстро подумала она, — мне удастся выдумать себе оправдание». Но прежде чем она успела что-то сочинить, Лиланд ворвался в комнату и схватил Тристана за лацканы пиджака, толкая его к огромному зеркалу. Стекло задрожало, отбрасывая блики на каменные стены. Обеспокоенные отец Лиланда и Бак молча маячили на пороге.

— Ублюдок! — крикнул Лиланд. Он покраснел, совсем как его невеста несколько минут назад. Каролина поняла, что все это время он таил ревность к красавчику из оперы, и его злила сама мысль о том, что его суженая могла принадлежать кому-то ещё. От притока крови к лицу глаза Лиланда казались особенно голубыми. Он был одет и причесан более изысканно, чем обычно, и даже в сложившемся положении Каролина не смогла удержаться от мысли, насколько он красив в костюме жениха. — Как ты посмел заявиться сюда сегодня — в день нашей свадьбы! Как смеешь ты вообще докучать моей невесте, не говоря уж о том, что ты ворвался в храм Божий!

На лице Тристана отразились смятение и страх. Он бросил взгляд на Каролину. Лиланд навис над ним — и из них двоих он был крупнее. Мысль, что человек, подаривший ей первый поцелуй, и мужчина, за которого она собирается замуж, сейчас сцепятся, на секунду отвлекла Каролину, и ее сердце невольно забилось быстрее. «Неплохо для девушки, на которую год назад никто не обращал внимания», — не сдержавшись, подумала она.

— На что ты смотришь? — орал Лиланд на продавца «Лорд энд Тейлор». Каролина бросила взгляд на Бака и старого Бушара в надежде, что они вмешаются, но оба мужчины старались не смотреть ей в глаза. А Лиланд ударил Тристана ладонью по лицу с такой силой, что рассек тому губу. — Скажи, зачем ты здесь!

— Мисс Брод? — беспомощно взмолился Тристан.

Но Каролина отвлеклась на кровь, брызнувшую из губы Тристана на идеальный белый подол её платья.

— Не обращайся к ней!

Тристан начал бороться, но Лиланд был сильнее. Они толкались, но вскоре рухнули на пол к ногам Каролины. Она в ужасе смотрела на кровь, запачкавшую белый шелк, и оторванные от платья перышки и жемчужинки.

— Прошу, Лина… — снова сказал Тристан. Он был полностью повержен, соперник прижал его голову к каменному полу. В голосе Тристана слышалась истинная беспомощность и что-то ещё знакомое, навевающее мысли о том, как давно они знакомы. Лиланд тряс противника и колотил головой о серые плиты пола. Каролина поняла, что если он продолжит в том же духе, то убьет Тристана.

— Прекратите! — воскликнула она, поднимая руки к щекам.

Лиланд медленно перевел взгляд на свою невесту. Все трое тяжело дышали. Теперь окровавленным и испорченным было не только платье Каролины, но и белая парадная рубашка Лиланда. В таком неприглядном виде они просто не смогут пожениться сегодня. Несколько секунд Лиланд молча смотрел на невесту, а затем спросил:

— Почему, любовь моя? — Когда она промолчала в ответ, ласка ушла из голоса Лиланда и голосом, в котором начало сквозить понимание, он спросил: — Кто он для тебя?

Каролина поднесла руки к глазам, но это ничем не помогло изгнать ледяным ветром захлестнувшие её сознание мысли о следующем событии, уже бывшем в самом разгаре. Она молила слезы чуть задержаться, и они подчинились.

— Мистер Бушар, мистер Бак, вы не оставите нас? — попросила она, отнимая руки от лица и опуская их до затянутой в корсет талии. Теперь, когда правда клокотала в её горле, Каролину обуяло странное спокойствие. — Тристан, идите — вы уже и так все испортили.  

Лиланд медленно поднялся на ноги. Человек, с которым он так нещадно боролся, пополз к двери, там встал и бросился наутек. Отец Лиланда и Бак обменялись кивками и вышли из комнаты. Все это время Лиланд сверлил Каролину тяжелым настороженным взглядом. Она больше не могла его выдерживать.

По лицу Лиланда было видно, что его обуревает множество вопросов, но сказал он только:

— Тристан?.. В опере ты сказала, что не знаешь его…

— Дорогой, — начала она, опуская глаза на испорченное платье и нервно заламывая руки. Ласковое обращение отдалось в её ушах фальшью; это не то слово, которое использовали такие девушки, как она. Когда её голос зазвучал снова, он был настоящим, собирающимся рассказать всю горькую правду. — У меня есть несколько тайн, которые следовало открыть тебе намного раньше.


Глава 34

Возможно, жара повлияла и на самых состоятельных жителей города, поскольку этот месяц обернулся чередой скоропалительных свадеб, экстравагантных причесок и непростительного поведения. Под последним я подразумеваю, безусловно, эскапады миссис Генри Шунмейкер, не раз замеченной в обществе заезжего баварского принца без малейшей попытки напустить на себя хоть сколько-нибудь невинный вид. И какими такими коктейлями наслаждается высшее общество?

«Городская болтовня», воскресенье, 22 июля 1900 года

Миссис Генри Шунмейкер была рада выйти из готической церкви на нижнем Бродвее в солнечный июльский полдень. Несмотря на следующие за ней повсюду перешептывания на ее губах играла дерзкая улыбка, а на голове красовалась широкополая шляпа, украшенная ткаными розами и прочими изысками. В последний момент свадьбу Каролины Брод неожиданно отменили, но Пенелопе это было на руку, поскольку её наряд — расшитое золотыми нитями приталенное болеро цвета слоновой кости и красное крепдешиновое платье, скроенное так, чтобы наилучшим образом подчеркнуть от природы тонкую талию — был слишком хорош, чтобы тратить его на бога. Хотя Пенелопа и чувствовала легкое разочарование от того, что девушка, чья репутация имела к ней отношение, так опозорилась, это не слишком её беспокоило. Не тревожили её и недобрые взгляды женщин, ещё неделю назад считавших именно её оскорбленной стороной в случившемся между Шунмейкерами скандале. Очень скоро ей не понадобится ни их дружба, ни завоеванное с трудом имя, в последнее время доставляющее лишь раздражение.

Последние несколько дней прошли как в дурмане. Каждый вечер Пенелопа с принцем ужинали вместе, а после еды танцевали до утра в местах, где подавали холодное дорогое шампанское. Сколько общего с собой Пенелопа видела в этом сильном блистательном аристократе! Он был так же высок, темноволос, голубоглаз и абсолютно уверен, что достоин в жизни только лучшего. Пенелопа всегда мечтала встретить человека со схожими вкусами, такого же красивого и богатого, как она. Когда-то она думала, что Генри идеально ей подходит, но их взгляды на жизнь отличались, да и сейчас это больше не имело значения, потому что даже если муж запоздало опомнится, он все равно не сможет сделать её принцессой. Не по-настоящему.

— Теперь, со смертью старого Шунмейкера, его домочадцы пустились во все тяжкие… — сказала Джемма Ньюболд, выходя за Пенелопой из церкви под руку со старшим братом, Реджинальдом. Джемма намеренно сказала это так, чтобы, несмотря на пристойный негромкий тон, её слова достигли цели.  

Пенелопа шумно выдохнула и так пожала плечами, чтобы признанная красавица мисс Ньюболд, тем не менее не получившая ещё ни одного предложения, точно заметила это движение. За последние несколько дней молодая миссис Шунмейкер узнала, что европейцы ведут себя с соперниками более раскованно и не считают вселенской трагедией, если замужняя женщина иногда развлекается на стороне. «Пусть говорят», — твердил ей принц, когда на неё накатывала скромность, и к воскресенью она ему поверила. С этих пор именно так Пенелопа и будет жить.

Не оглядываясь, она спустилась по ступеням церкви Благодати Божьей, позволила кучеру помочь ей сесть в полированный фаэтон и отдала приказ ехать в отель «Новая Голландия».

Прошлой ночью Фредерик рассказывал о зимнем фамильном замке в Альпах, где собирался провести Рождество, катаясь на лыжах и обмениваясь редкими подарками с многочисленными родственниками. Тогда он предположил, что если Пенелопа будет рядом, празднование пройдет намного приятнее. Пенелопа подумала, что декабрь не за горами, и мысль о более роскошной жизни уже начала пускать ростки в её сознании, но, с другой стороны, она никогда не относилась к тем девушкам, которые стесняются быстрого развития отношений. По дороге в отель она написала записку Генри.

— Питер, — сказала Пенелопа, когда кучер помог ей выйти из экипажа, — пожалуйста, доставь это мистеру Шунмейкеру.

— Да, мэм, — кивнул парень. Все называли его парнем, хотя годами он почти сравнялся с отцом Пенелопы. — Когда прикажете за вами заехать?

— О, в этом нет необходимости.

Остался лишь один этап её соблазнительного замысла. Ярко-красные губы Пенелопы изогнулись в улыбке, когда она вручила Питеру пятидесятицентовую монетку. Она прощалась с ним.

 * * *

Из окон номера принца открывался вид на парк, а сама комната была обставлена изысканной антикварной мебелью, отчего все вместе напоминало британский охотничий домик столетней давности. За прошедшую неделю Пенелопа хорошо изучила эту комнату, но никогда прежде не бывала здесь так рано. Тяжелые шторы почти всегда были закрыты, и рассеянный свет лишь слегка озарял добротную мебель красного дерева и медные крепления. Пенелопа остановилась, слегка раздосадованная тем, что эта обстановка не совсем подходит для демонстрации её красоты: кожа будет казаться слишком светящейся, а платье — недостаточно красным.

— Принц ещё в постели, — сообщил лакей, англичанин неопределенного возраста с безукоризненно недружелюбными манерами. — Разбудить его?

Пенелопа спустилась по четырем ведущим в гостиную ступенькам и направилась к окну.

— Непременно, — ответила она, развязывая шляпную ленту и бросая головной убор на обтянутое зеленым и золотым жаккардом кресло. Царственно прошла мимо приставных столиков и резных пепельниц, словно все эти предметы уже принадлежали ей, и раздвинула шторы.

— Так намного лучше! — услышала она за спиной голос принца, едва полуденный свет залил комнату. — Мне бы хотелось чаще просыпаться и видеть вас, миссис Шунмейкер.

Пенелопа повернулась и многообещающе приоткрыла губы. На Фредерике был шелковый халат винного цвета, завязанный на талии. Густые растрепанные каштановые волосы стояли торчком надо лбом. Халат принц завязал небрежно, и теперь Пенелопе открывался более откровенный вид на его грудь, чем когда-либо. Пока она стояла, разглядывая его и чувствуя, как против воли ускоряется сердцебиение, принц сумасбродно усмехнулся, как улыбался всегда только ей — по крайней мере, Пенелопа думала так.

— Вас это радует? — медленно, со значением отозвалась она.

— О да.

Снова появился лакей, и, не глядя на принца и его гостью, поставил на низкий резной столик в центре комнаты поднос с круассанами, кофе, апельсиновым соком и бутылкой шампанского. Фредерик поблагодарил слугу и дал указания, какая одежда потребуется ему и миссис Шунмейкер для вечернего выхода. Слуга поклонился и вышел, а Фредерик подошел к столику и взял бутылку шампанского. Из горлышка ещё шел дымок, будто бутылку открыли только что. Принц наполнил свой бокал и сел на диван, откинувшись на спинку.

— За вещи, которые меня радуют! — провозгласил он и, подняв бокал, сделал глоток.

Пальчики Пенелопы принялись расстегивать крохотные пуговицы болеро. Расстегнув их все, она сбросила облачение на пол. Теперь Фредерик не сводил с неё глаз. Она сделала несколько шагов и остановилась перед принцем, глядя ему прямо в глаза. Забрала у него бокал и осушила его до дна, а затем упала на колени перед Фредериком, обняв его за талию. Она знала, что синие озера её глаз наиболее убедительны, когда в них смотрят сверху вниз.

До того, как стать миссис Шунмейкер, Пенелопа позволяла целовать себя лишь троим, и Генри был единственным, кому она позволила зайти дальше поцелуев. Но она уже чувствовала некую близость с Фредериком, словно сама была одной из тех взбалмошных европеек, заводящих любовников без лишних раздумий, и Пенелопе хотелось дать ему понять, насколько они похожи.

Она невинно моргнула, а затем, по-прежнему сидя у него в ногах, потянулась к лицу принца, приглашая того к поцелую. Последовал томительный момент сомнений. Принц потянулся вперед, словно желая взять лицо Пенелопы в ладони, но вместо этого одну за другой принялся вытаскивать из её прически шпильки, пока волосы не рассыпались по плечам соблазнительницы блестящей темной волной. Только тогда он прижался ртом к губам Пенелопы. Он поражал мощью и теплотой, и Пенелопа страстно возжелала крепче прижаться к нему. Уверенные пальцы принца пропутешествовали от её волос к спине, а затем он схватил гостью за руки и потянул вверх.

— Вот так, — сказал он, усадив Пенелопу себе на колени и зарывшись руками в пышные нижние юбки. — Не думаю, что вечером нам все же понадобится одежда, а ты, принцесса?


Глава 35

Г., прошедшая неделя была кошмаром, и когда она закончилась, я поняла, что устала гоняться за тобой. Если ты хочешь развода, он состоится, и я даже не буду возражать.

П.

Генри приходилось ждать на крыльце дома номер семнадцать в парке Грэмерси в разную погоду, но в такую хорошую — никогда. Его рукав по-прежнему опоясывала траурная повязка, и, стоя там в темном пиджаке и котелке, Генри думал о более серьезных вещах, нежели солнечный свет. В записках, выведенных изящным почерком, Диана сообщала, что он в любое время может её навестить, и не нужно оглядываться на чье-то мнение, но Генри был так занят, что нашел время зайти к Холландам только в воскресенье. Прежде чем поднести палец к кнопке звонка, он не успел подумать, что прошел уже почти год с тех пор, как он ждал на том же самом месте, с неохотой собираясь сделать предложение старшей сестре девушки, в которую позже влюбился. На этом настоял его отец, добавив, что воскресенье — приемный день у Холландов, и если бы Генри тогда не послушался его, кто знает, что бы случилось.

По другую сторону стеклянной двери показалась стройная девушка с большими зубами. Протягивая шляпу, Генри сначала принял её за ту самую служанку, что застала их с Дианой после первой совместной ночи. Генри задумался, что получила та горничная за их тайну, где она сейчас, и поразилась ли бы, услышав, что Пенелопе Хейз, однажды заплатившей несомненно высокую цену за эти сведения, стал безразличен собственный брак. По крайней мере, это следовало из лежащей в его кармане сложенной записки, прочтенной уже бесчисленное множество раз.

— Дома ли мисс Диана? — спросил он.

— Да, — нерешительно ответила девушка. — Как и миссис Холланд, и мисс Эдит Холланд, — добавила она, словно предупреждая.

— Пожалуйста, скажите им, что пришел мистер Генри Шу…

— Я знаю, кто вы, мистер Шунмейкер. — Горничная неловко наклонила голову, словно жалея о своих словах, и открыла скрипучую боковую дверь. Генри подождал, пока служанка объявит о его приходе, а затем вошел в небольшую старомодную гостиную, где принимали гостей женщины семейства Холланд.

— Здравствуйте, Генри, — поприветствовала его миссис Холланд, поднимаясь со своего места возле окна.

Сидевшая ближе к пыльной каминной доске Эдит тоже встала, а Диана, с как всегда цветущим и слегка запыхавшимся видом утопающая в подушках турецкого уголка, приподнялась на локтях. Слова хозяйки дома прозвучали прохладно. По колебанию миссис Холланд, стоявшей от него на расстоянии целого персидского ковра с вытертым за годы использования узором, Генри понял, что до неё дошли неприятные слухи о его связи с Дианой. Но, конечно же, миссис Холланд не выражалась открыто.

— Соболезную вашей утрате, — так же холодно продолжила она.

— Как и все мы, — добавила тетя Дианы голосом, показавшимся мягким в сравнении с тоном вдовы её брата.

— И мне очень жаль, что я не смогла прийти на похороны, — продолжила миссис Холланд, не обращая внимания на родственницу. — Но думаю, что Диана достойно представила нашу семью. — Она втянула воздух, и Генри понял, что пожилая леди не знала о задумке Дианы явиться на похороны, потому что если бы это было в её власти, она не позволила бы никому из Холландов и близко подойти к Шунмейкерам, пока ходят такие слухи.

Диана быстро переводила взгляд влажных темных глаз с Генри на мать и обратно. Значит, она без разрешения матери отправилась посмотреть, как хоронят его отца. К своему удивлению, Генри понял, что способен любить Диану ещё сильнее за мужество и беспечность, которые потребовались от неё, чтобы мирно и бесхитростно стоять там, поодаль, но достаточно близко, чтобы он мог чувствовать её присутствие.

— Конечно, я понимаю, что сейчас сложно не мне одному, — ответил он. — Мы все что-то потеряли. Хотя я слышал, что у Элизабет все хорошо — пусть наша помолвка не закончилась так, как задумывалось, надеюсь, вы знаете, что я очень рад за вашу дочь.

— Спасибо.

— Для меня стало великим утешением, что член семьи Холланд пришёл на похороны моего отца — знаю, он бы это оценил — и я вдвойне рад, что этим человеком оказалась мисс Диана, чудесное зрелище для моих глаз, измученных после долгих месяцев на фронте и этой внезапной трагедии.

Миссис Холланд на секунду прикрыла веки, распознав ложь, и ещё пристальнее уставилась на гостя. Но Генри не дрогнул. Он взял себя в руки и понял, что способен стоять перед этой величественной хрупкой матроной со всем достоинством представительного мужчины своего класса.

— Не позволите ли мне пригласить вашу дочь на короткую прогулку в парке? Она всегда находит верные слова утешения, а меня в эти дни мало что может успокоить.

Диана уже поднялась. Её все ещё немного загорелая грудь и руки обтягивал бледно-розовый жатый ситец — Генри почти удивился, увидев её в красивом платье после их приключений на Кубе и заметив, что её густые каштановые волосы отросли достаточно, чтобы завиваться чуть ниже ушей. Одежда никогда не скрывала её характера, и то, как платье дополняло её движения, лишь подчеркивало так обожаемые Генри живость и девичье поведение.

— Я не указ своей дочери. — Слова миссис Холланд прозвучали сухо, с едва заметной ноткой гнева.

— Я скоро верну её вам, — пообещал Генри. А затем слегка поклонился на прощание.

Диана не спеша и грациозно прошла через уставленную мебелью гостиную, хотя Генри хорошо знал, что она прилагает массу усилий, чтобы не броситься к нему. Сам же он с трудом сдерживал улыбку, рвущуюся наружу при мысли, как же ему повезло, что в него влюбилась такая красавица. С каждой новой встречей Диана только хорошела. Генри вышел за ней в коридор и подождал, пока она завязывала на шее ленту соломенной шляпки.

Они неторопливо пошли по парку. Диана легонько опиралась на руку Генри. Совсем так же он гулял с Элизабет в тот день, когда сделал ей предложение, ещё не зная, какой восхитительной окажется её сестра. Тогда он был неловок, а сейчас чувствовал себя полностью свободным. Конечно, он старался не вести себя чересчур интимно, поскольку мать Дианы определенно наблюдала за ними из окна. Генри осенило, что он не стал бы возражать против молчания на протяжении всей прогулки этим теплым летним днем.

Когда они обогнули северо-западный угол парка, Диана весьма церемонно сказала:

— Как жаль, что в последнее время мы мало видим вас, мистер Шунмейкер. — Ей словно нравилась сама идея притворяться едва знакомыми, дабы избежать косых взглядов и сплетен. Генри хотел поддержать её игру, но понял, что от этого ему становится грустно. Он не видел ничего смешного в разлуке. Внезапно разговор в подобном ключе, с соблюдением манер и светских уловок, показался ему напрасной тратой времени. — Но мне известно, что на вас свалилось очень много дел после того рокового происшествия.

Он взглянул на её лицо, по большей части прикрытое тенью от шляпы, и пожалел, что не может сейчас показать, насколько сильно любит её.

— Я скучал по вас, — тихо ответил он.

— А я по вас, — ответила она тем же манерным голоском, а затем прошептала: — Вы даже не представляете, насколько.

— Я мог бы с этим согласиться… — возразил Генри, за руку с Дианой проходя через открытые ворота в зеленый парк. Под их ногами шуршал гравий, пока они шли мимо скамеек и цветочных клумб. — Но я тоже остро чувствую, как мне вас не хватает.

Генри заметил, как под соломенными полями шляпки её ротик изогнулся в улыбке, и это порадовало его, хотя он все сильнее хотел очутиться с Дианой лицом к лицу.

— Ну, очень скоро, мистер Шунмейкер, мы с вами взойдем на борт корабля, направляющегося в страну, где нас никто не знает, и где я буду всецело принадлежать вам. 

Генри невольно закрыл глаза.

— Как раз об этом… — начал он.

— О Генри. — Диана остановилась и развернулась, чтобы наконец посмотреть прямо ему в глаза. — Не откладывай отъезд ещё на неделю. Я этого не вынесу.

— Но все изменилось! — Генри не заготовил речь и сейчас жалел об этом. Почему-то он считал, что Диана уже успела сама понять, как им повезло. Генри искренне радовался тому, как удачно все сложилось, но слова нехарактерно для него не шли с языка теперь, когда понадобилось объяснить сложившееся положение Диане. — Неожиданная смерть моего отца, безусловно, трагична, но из неё можно извлечь и пользу: мы наконец можем быть вместе. По-настоящему вместе. Его политические амбиции и влияние больше ничего не значат. Теперь, когда он умер, я получу все его наследство, и мне ничто не мешает развестись с Пенелопой, кроме нескольких старомодных пораженцев, которые в любом случае сойдут с ума задолго до того, как наши дети сделают первые шаги. — При мысли об этом Генри улыбнулся. — Даже Пенелопа больше не станет нам препятствовать.

Он сунул руку в карман и вытащил смятую записку, которую беспокойно теребил на пути к Холландам. Диана прочла записку, но, хотя та была короткой, долго не поднимала на Генри глаз.

— Диана, разве это не чудесно? Смотри — неделю назад все было так запутанно и сложно. Но не сегодня. — Он взял её тонкие ручки, говоря почти нараспев: — Теперь у меня есть собственные деньги и собственный дом. Все сделают так, как я скажу. Они назовут тебя миссис Генри Шунмейкер, и ты станешь хозяйкой дома!

Наконец Диана вздернула подбородок и посмотрела Генри в глаза. При виде её лица он сначала вздохнул с облегчением, но затем растерялся, разглядев в нем пустоту. Описываемое им будущее казалось ему таким ясным, таким великолепным, но на лице Дианы отражалось лишь смятение. Было похоже, что она тщится понять, о чем он толкует. Солнце стояло высоко в небе, и Диана щурилась от света.

— Ведь ты же хотела именно этого? — спустя несколько секунд спросил он.

— Генри, мне жаль, но… — Она выпустила его руки. — Нет. Я хочу не этого. Чего я хочу, так… Я хочу…

На её лице бушевала буря эмоций, и в следующую секунду Генри понял, что Диана не может закончить предложение, потому что вот-вот расплачется. Слово «нет» оглушило его и теперь звенело в ушах, словно рядом кто-то ударил в огромные цимбалы.

— Но… — начал он, да так и не договорил. Диана уже помчалась прочь из парка, оставив Генри в потрясенном одиночестве под неуместно ярким солнцем.


Глава 36

Год назад ходили слухи, что мисс Пенелопа Хейз и мисс Элизабет Холланд вовсе не лучшие подруги, а скорее соперницы за внимание жениха Элизабет, Генри Шунмейкера. Теперь леди Элизабет стала миссис Сноуден Кэрнс, и кажется, что соперницей Пенелопы Шунмейкер все время была не старшая мисс Холланд, а младшая.

Из колонки светских новостей в «Уорлд газетт», воскресенье, 22 июля 1900 года

Диана сняла шляпку и бросила её на столик у входной двери, где стоял серебряный поднос с гостевыми карточками и приглашениями на чай и музыкальные вечера. После смерти старого Шунмейкера количество посетителей и приглашений сократилось, вероятно, из-за слухов, возникших из-за последних слов Генри в адрес отца.

Девушка не стала оглядываться посмотреть, не пошёл ли Генри за ней. Возможно, он остался в парке, замерев неподвижно, мгновенно повзрослевший и внезапно превратившийся в невозмутимого джентльмена. Лицо Дианы подрагивало от импульсивного желания броситься назад, чтобы догнать Генри и сказать, что она принадлежит ему, навсегда и на любых условиях. Но, нахмурив брови, она не двинулась с места. Посмотрела на свое розовое платье, неосмотрительно вынутое утром из гардероба и теперь казавшееся ей весьма неподобающим, как костюм маленькой девочки на женщине, отдающей приказы двадцати подчиненным, и пошла наверх.

Предложение Генри было пределом мечтаний: показать Пенелопе и всему миру, что именно её, Диану, по-настоящему любил Генри, и продолжать показывать это до самого конца. Но сердце Дианы сжалось, а душа спряталась в темных закоулках сознания. Мысль о том, чтобы утереть Пенелопе нос, сейчас казалась блеклой. Девушка остановилась в вестибюле второго этажа перед высоким окном, выходящим на север, и увидела, как Генри широким уверенным шагом идёт к своему экипажу. Он запрыгнул внутрь, словно куда-то очень торопился.

— Миссис Генри Шунмейкер.

Диана произнесла эти слова вслух и нахмурилась. Ни доски пола, ни все остальные предметы обстановки не шелохнулись. Затем Диана вернулась в свою маленькую спальню, в стенах которой таилось множество фантазий о местах, куда хотела отправиться её хозяйка, людях, с которыми она повстречается и о том, как будет выглядеть её невероятный жизненный путь, когда биограф наконец сядет за его описание и воздаст ей должное. Возможно, её жизнеописание начнется именно здесь, в этой комнате с выцветшими лососевыми обоями, узкой кроватью из красного дерева и ковром из медвежьей шкуры, где Диана впервые подарила себя Генри, отдавшись ему полностью. В этих четырех стенах произошло множество важных событий, но они не шли ни в какое сравнение с историями, которые рассказывала сама себе Диана, лежа под довольно низким потолком.

Она жалела, что Клэр здесь больше не работает: сейчас она бы позвала её, и рыжеволосая горничная помогла бы ей раздеться, а потом обсудила с ней любовь, судьбу и другие темы, о которых обе девушки, как они втайне подозревали, ничего не знали. На секунду Диана задумалась, а не позвать ли новую служанку, Гретхен, потому что пуговицы платья от шеи до копчика тяжело застегивались, и достать до них было сложно. Но сейчас все безвозвратно изменилось: Диана чувствовала себя более одинокой, чем когда-либо, и в конце концов расстегнула пуговицы сама и отложила платье на стул рядом с резным туалетным столиком с овальным зеркалом, обрамленным по потемневшему от времени дереву рамы ангелочками и лилиями. Среди пудрениц и духов на столике прятался серебряный портсигар, и Диана достала оттуда тонкую сигарету и чиркнула спичкой. Легла на пол в белых хлопковых панталонах и корсаже из того же материала, окаймленном бледно-голубой лентой, и поставила рядом стеклянную пепельницу, подаренную в качестве сувенира сеньорой Конрад. Подперла голову ладошкой, затянулась и лениво выдохнула дым кольцами в украшенный гипсовой лепниной потолок.

Она проехала огромное расстояние просто чтобы найти Генри, узнать его получше и стать его возлюбленной. Теперь из-за счастливого стечения обстоятельств Генри всецело принадлежал ей, и не только в нестерпимой обстановке тайны. Он хотел на ней жениться. Так почему же при одной лишь мысли об этом её горло так сжимается? Диана задумалась, нет ли в её характере некой пагубной черты, выискивающей трудности и сомневающейся во всем, что доставалось легко. Возможно, драматическая жилка втягивала Диану в неприятности и внушала ей недоверие к огромному богатству.

Диана выкурила ещё одну сигарету, а следом ещё одну, пока не пересохло во рту и не закололо в груди. Когда в пепельнице образовался холмик пепла и жженого табака, Диана встала и подошла к кровати. Вытащила все ещё готовый к отъезду саквояж с кое-какой одеждой и памятной шляпой и достала из него дневник. Шумно вздохнув, она рухнула на белое стеганое покрывало. На секунду почувствовала себя очень юной и немного глуповатой от того, что проводит послеобеденные часы именно так, а в это же время где-то в городе её богатый любовник принимает важные решения, позже способные повлиять на жизни сотен, тысяч людей. Но едва начав писать, Диана не смогла остановиться, пока не исписала несколько страниц. Она начала:

«Какой миссис Шунмейкер я стану? Порочной, легкомысленной или недолго прожившей? Буду ли я тщеславной, счастливой или быстро забытой? Конечно, не сплетниками и осуждающими, поскольку у них долгая память и именно они летописцы нашего времени…»


Глава 37

Человек, советовавший всегда говорить правду, несомненно, вел очень праведную жизнь, хотя сложно представить, что ему удалось бы снискать успех в обществе подобном нашему, где столь яростно блюдут приличия.

Мейв де Жун, «Любовь и другие безумства великих семейств старого Нью-Йорка»

К трем часам Каролина сняла фату, хотя по-прежнему оставалась в белом платье — дорогостоящем результате недели кропотливого труда. Она перестала беспокоиться, что помнет юбки, и села в мягкое кресло, ещё утром поставленное Баком в примерочной. Рядом стоял поднос из начищенного серебра с чаем и бутербродами, но она не притронулась к ним. Каролина и думать не могла о еде. Она была наслышана о хрупких леди, страдающих от полного отсутствия аппетита, но сама доселе никогда не испытывала ничего подобного.

Все её тяжелые мысли стремились к Лиланду, где бы он ни был. Когда они остались одни, она начала объяснять, кто такой Тристан, думая, что сможет рассказать лишь долю правды, покаянно улыбнуться и понадеяться на прощение. Но едва лишь раскрыла рот, как поняла, что рассказывает всё: свое настоящее имя, место рождения, кем была её семья, как сама работала горничной, как познакомилась с Лонгхорном. Лиланд молча слушал и запоминал её слова, а потом спокойным голосом сказал, что ему необходимо прогуляться и обдумать сказанное. Но он должен был обязательно вернуться. Он пообещал, что придет.

Несколько часов назад её беспокоил лишь собственный наряд и возможная косноязычность. Она даже не ожидала чего-то столь унизительного, как случившееся, но теперь понимала, до чего же мало её волнуют презрительное отношение к ней высокопоставленных гостей и скандальные репортажи в газетах, которые, несомненно, появятся завтра. Её бы воля, она обменяла бы все наследство Лонгхорна на уверенность в неугасимой любви Лиланда. Она бы отдала свой дом, лишь бы узнать, какой квартал молодой человек сейчас меряет шагами.

Ожидание в одиночестве было самым тягостным из всего, что ей пришлось вынести за всю жизнь. Каролине пришло в голову, что сестра, возможно, где-то поблизости, и со своим неиссякаемым запасом доброты могла бы помочь успокоиться до возвращения жениха. Но одновременно с сухой исповедью пришло понимание, что с её стороны было весьма черство попросить Клэр играть роль безмолвной горничной на свадьбе единственной родственницы, и поэтому ни о каком утешении не стоит и помышлять.

Плакать ей не хотелось. С одной стороны, она отчаянно ждала возвращения Лиланда, а с другой — все эти долгие часы сидела тихо. С тех пор как она стала Каролиной Брод, каждую минуту ее жизни наполнял потаенный страх, что однажды она выдаст свое прошлое и свой секрет: низкое происхождение и необразованность. Но теперь, открыв свой ужасный секрет единственному человеку, чье мнение имело для неё значение, Каролина думала, что сможет наконец-то расслабиться.

Комната была маленькой и тихой, но потолок стремился вверх, отчего создавалось возвышенное и безмолвное, как в храме, настроение. Каролина хотела бы помолиться, только не знала как. Но даже без ее мольбы к Богу Лиланд сдержал слово. Он вошел в примерочную — намного менее воодушевленный, чем прежде, и с посеревшим лицом. Каролина окинула взглядом его угольно-черный смокинг и подчеркивающую мощную фигуру парадную рубашку, пусть и смятую и испачканную кровью.

Некоторое время они оба молчали. Каролина встала и выпрямилась, зашуршав многослойными юбками платья и накрахмаленными оборками. В монашеской тишине комнаты шорох её наряда показался чересчур громким для двоих присутствующих. Мужчина, который в это время уже должен был стать её мужем, поднял на Каролину голубые глаза, но ему, вероятно, было слишком больно смотреть на неё, и поэтому он быстро потупил взгляд.

— Каролина… — начал он, и одновременно с ним она выпалила:

— Мне так жаль, что…

— Не нужно.

— Что? — Сердце Каролины, как и все до единой клеточки её тела, затрепетало, словно под летним ветерком.

— Я понимаю, — продолжил Лиланд. Он говорил тихо, побежденно, уткнувшись взглядом в пол. — Понимаю, почему ты солгала мне о себе. О том, кто ты и откуда. В каком-то смысле я даже думаю, что с твоей стороны было весьма отважно обвести вокруг пальца всех этих великосветских дурней и заставить их поверить, что ты столь же родовита, как любой из них.

— Правда? — прошептала она и шагнула вперед, слушая, как шуршат по каменному полу сильно накрахмаленные нижние юбки. Тени на лице Лиланда сводили её с ума, поскольку ей ничего не хотелось больше, чем увидеть его и показать ему настоящую себя.

— Да. Но, безусловно, никто из этих людей никогда не имел для меня особого значения, и мне всю жизнь были безразличны их балы, наряды и разговоры. Думаю, я всегда знал, что ты от них отличаешься, и именно поэтому захотел тебя. Я бродил часами, мучаясь вопросом: если бы ты с самого начала сказала мне, что ты не наследница, а горничная, влюбился бы я в тебя тогда? — Он наконец-то поднял голову. Струящийся из высокого окна свет озарил его черты, а взгляд Лиланда сосредоточился на лице несостоявшейся невесты.— Думаю, что да, Каролина. Думаю, что смог бы полюбить тебя любой.

Каролина приоткрыла рот, и из её горла исторгся доселе неслыханный звук: что-то среднее между бульканьем и всхлипом. Ей хотелось ответить ему чем-то столь же красивым, как его слова, но на глазах уже выступили слезы, и даже если бы их не было, Каролина никак не могла выразить клокочущие в ней в эту минуту чувства. Она уже представляла себе скромную церемонию, возможно, на борту корабля, и как они с мужем уплывают прочь от города и его желчи. Она шагнула вперед и взяла руки Лиланда.

— Жаль, что ты не поведала мне об этом в самом начале. Или когда мы уже познакомились поближе. — Лиланд сжал её ладони, а затем выпустил их. — Но ты сказала, что одна в семье, хотя у тебя есть сестра. Что искала дружбы Лонгхорна ради денежной выгоды — пусть и невольно. Что выросла здесь, совсем рядом со мной, и думала, что сможешь скрывать это от меня всю жизнь. Ты так долго лгала мне, что вряд ли я смогу тебе это простить.

— Нет… пожалуйста! — ахнула Каролина. За считанные секунды внутри неё что-то оборвалось. Она бросилась к Лиланду, и он обнял её, позволив уткнуться лицом ему в грудь.

Слезы полились рекой, а от всхлипов содрогалось всё её тело. Рубашка Лиланда промокла насквозь, но Каролина не могла об этом думать, а Лиланд, казалось, не возражал.

Когда рыдания стихли, превратившись в тихий плач, Лиланд принялся укачивать её.

— Но я люблю тебя, — глупо и тщетно простонала она.

— Я тоже любил тебя, — ответил Лиланд, и ещё долго они стояли там в тишине.

Каролина была рада, что он обнимает её, но чувствовала, что все изменилось. Пока он позволял ей, она не отнимала лица от его груди, пытаясь получить как можно больше утешения, поскольку знала, что опустошение как внутри неё, так и снаружи, только начинается.


Глава 38

Истерия — это состояние, весьма часто случающееся с женщинами из высшего общества. Её симптомы: нервозность, частые обмороки, нехватка воздуха, бессонница, вспыльчивость и склонность к скандалам. Знахари прописывают ограничение внешних раздражителей и покупку разнообразных безделушек. На самом деле лучшее лекарство от истерии — обильное питание и несколько сотен часов постельного режима, после чего хрупкие цветочки светских гостиных возвращаются в прежнее здоровое состояние.

«Женский домашний доктор», издание 1897 года

Ангелы больше не являлись Элизабет даже в туманных водах глубокого сна. Проводимые в сознании минуты она хныкала, молилась и упрашивала. Она пыталась представить себе, что все происходит не наяву и поверить, что Сноуден всего лишь беспокоится о её здоровье. Но потом видела жестокое спокойствие, с которым он снова и снова укладывал её в постель, и вспоминала, что он и прежде убивал с холодным расчетом. Она знала это с какой-то боязливой инстинктивной уверенностью. Возможно, её отец не умер без борьбы, и она знала, что Уилл встретил смерть так же отважно, как и все остальные трудности в своей короткой жизни. Она же станет для Сноудена легкой добычей — он обставит её смерть так, будто жена скончалась во время родов, и наследник имущества Холландов окажется в его власти. Ведь зачем кому-то сомневаться в его отцовстве, когда Элизабет будет медленно рассыпаться в прах под толщей земли и не сможет заговорить?

Было уже далеко за полночь, когда глаза Элизабет распахнулись, и осознание происходящего обдало ее холодом. Ей никак не узнать, какой день на календаре. Сердце, уже пережившее достаточно издевательств, билось как героический механизм. Сначала на Элизабет обрушились воспоминания о жутких событиях, за которыми последовали ощущения, прокатившиеся по всему телу до кончиков пальцев рук и ног. Её мучили голод и жажда, и она была не против получить ободряющую улыбку от кого угодно, но больше всего желала выбраться из этой постели и этого дома.

Все вокруг казалось туманным, нечетким, темным. Бедняжка яростно заморгала, пытаясь разглядеть очертания предметов в комнате и придумать, как лучше поступить. Но она понимала, что такой возможности больше может не представиться, и ей позволили проснуться лишь по какому-то недосмотру, что для её мужа вовсе нехарактерно. В снах Тедди приходил, чтобы ее спасти, но в реальности ушел — строгое воспитание не позволило ему разглядеть, что происходит с Элизабет на самом деле. А она могла думать лишь об одном: лестница, дверь, улица. И Элизабет отбросила тяжелые одеяла и нетвердо встала на ноги.

Её походка всегда была легкой. Об этом, как и о многом другом, часто писали в газетах, восхваляя юную дебютантку. В бальном зале она двигалась так грациозно, что никто бы даже не заметил её присутствия, если бы все не сводили с неё глаз. Да, такой была Элизабет Холланд, и это качество здорово ей послужило сейчас, пока она, как призрак, скользила к вестибюлю.

Сквозь слуховое окно над входной дверью струился лунный свет. Весь остальной дом был залит тьмой. Выйдя на площадку второго этажа, Элизабет подумала, что, возможно, подготовка к блистательному дебюту однажды сгодится ей на стезе воровки-верхолазки. Но эта мысль казалась причудой, а нынешнее положение Элизабет было очень опасным, и она гадала, чем же таким прозрачным и удушливым смачивал свой платок Сноуден перед тем, как накрыть им её рот и нос, и не сводило ли это вещество её с ума, кроме того, что усыпляло.

Эти мысли отвлекли её ровно настолько, чтобы пульс чуть замедлился, когда она подошла к лестнице. Затем Элизабет услышала скрип досок недалеко внизу и напряглась. Хотя не было видно ни зги, она знала, что это Сноуден. Лунный луч на секунду осветил бутылку прозрачной жидкости в его руках. Значит, возможность встать представилась ей лишь потому, что он ненадолго задержался, перед тем как вновь погрузить жену в сон. Гнусность его намерения возмутила Элизабет. Человек, чей очаг она перед Богом и людьми пообещала хранить до конца своих дней, замышлял не меньше чем истребление её семьи! Элизабет никогда не испытывала такой ярости, как сейчас. Гнев пронизывал её всю словно электричеством.  

В голове всплыли минуты перед смертью Уилла. На его лице отражались лишь страх и смятение, тело содрогалось в конвульсиях боли. По мере приближения к площадке второго этажа, движения Сноудена замедлились — возможно, потому, что он проснулся лишь недавно. Элизабет могла взять над ним верх в эту минуту — пока он смотрит вниз, но уверенно идет к своей ясной цели. Он не заметил жену, но она не смела и вдохнуть с той секунды, как услышала его шаги на лестнице. Кэрнс дышал ровно, будто крепко спал в мягкой постели. Он по-прежнему не видел её, когда она взялась за перила. Сноуден так и не понял, что она здесь, замерла в ожидании, и выпучил глаза, когда жена вытянула руки и с силой толкнула его в грудь.

Между ними ни в коем разе не могло состояться равной битвы. Сноуден был мужчиной крепкого сложения, а Элизабет — почти бесплотной и неустойчивой из-за огромного живота. Придала ли ей сил ярость, или материнский инстинкт, или в эту страшную минуту ею руководила рука Господа? Позже, когда Элизабет перестанет сотрясаться от ужаса и потрясения, она поймет, что ей помог Уилл, крылатый ангел из снов, защитивший возлюбленную в последний раз.

Последствия толчка оказались внезапными и роковыми. Домашние тапочки Сноудена соскользнули со ступеньки, и он отчаянно замахал руками. Его глаза выпучились при виде хрупкой светловолосой феи, которую он с такой легкостью держал в подчинении много дней. Но было уже слишком поздно, и земля жестоко тянула его к себе. Он глухо рухнул у подножия лестницы. Услышав это, Элизабет несколько раз шумно вдохнула, но успокоиться не смогла. Она положила руку на живот, силясь унять дрожь внутри. Сделанного не воротишь.  

И Элизабет на цыпочках пошла вперед, чтобы посмотреть на деяние рук своих.


Глава 39

…и можешь ли ты представить, как будут пожирать нас глазами все эти женщины, называя меня второй женой и критикуя мои способности хозяйки? Я совсем не хочу играть в эту игру, равно как и жить в этом городе, потерявшем для меня вкус. Я не могу жить без тебя, но также не могу оставаться здесь. Поехали со мной в Париж. Буду ждать тебя завтра на пирсе у корабля, отправляющегося в полдень. Со всем обожанием, на которое способно моё трепещущее сердце,

 Д.Х.

Всю ночь на вторник Генри не ложился спать, работая с документами, имеющими отношение к интересам отца на железной дороге, но когда небо окрасилось предрассветной персиковой дымкой, они с мистером Лоуренсом уже закончили с делами, и теперь наследник Шунмейкеров готовился перейти к по-настоящему важным бумагам. Он тревожился за Диану: шел уже второй день с тех пор, как она убежала от него, и он желал показать ей, что между ним и Пенелопой официально все кончено — как на бумаге, так и в жизни. Слуги доложили, что прошлой ночью миссис Шунмейкер не ночевала дома. Не объявилась она и сегодня, и стряпчий Генри уже приготовился составлять бумаги о разводе по причине супружеской неверности. Лоуренс уверил молодого Шунмейкера, что сведения об этом не просочатся в газеты, особенно если оформить развод быстро, пока призрак Уильяма Сакхауза Шунмейкера ещё держит городских газетчиков в страхе.

Лакей принес письмо для Генри как раз в ту минуту, когда они с Лоуренсом перешли к деталям. Генри бросил взгляд на конверт и по изящному витиеватому почерку сразу же понял, кто автор этих строк.

— Когда оно пришло? — потребовал он ответа.

— Вчера, мистер Шунмейкер.

— И почему вы не принесли его раньше? — Генри не понимал, с каким нажимом говорит, пока не увидел на худом лице парня волнение.

— Мы думали, что вы заняты… Мы…

— Неважно, — оборвал его Генри. — Что сделано, то сделано. Не беспокойтесь, — добавил он, пытаясь привнести в голос нотки доброты. Он валился с ног от усталости, и слуг, конечно, смущали и пугали произошедшие с ним изменения. Лицо Генри заострилось от переутомления, а стройная фигура скрывалась под черными слаксами и заправленной в них белой рубашкой. Его пиджак и жилет были где-то здесь, но в последние несколько дней Генри вообще почти не думал об одежде. Теперь он вел себя по-другому и знал, что ходит по коридорам особняка с вниманием собственника, которым прежде не обладал. — Не думайте об этом. Можете идти.

После ухода лакея Генри встал и разложил исписанные листки по массивному темному столу с вырезанными на тяжелых боках незамысловатыми пасторальными мотивами. Отец купил этот стол на аукционе, где распродавалась мебель из загородного имения какого-то английского лорда. В прошлой жизни стол был бастионом, перед которым приходилось представать крестьянам, пришедшим уплатить десятину. Отцу Генри всегда нравилось помнить историю этого стола и делать так, чтобы приходящие в его кабинет партнеры, чиновники и соперники тоже немного чувствовали себя крестьянами. В последние несколько дней Генри наконец познакомился с этой частью особняка и, к своему удивлению, заметил, что чувствует себя в кабинете отца в своей тарелке.

«Любовь моя, с чего бы мне начать?» — так начиналось письмо Дианы. За этим вопросом следовали абзацы жарких и томительных фраз. Несмотря на описываемую Дианой безнадежную ситуацию, Генри улыбнулся. Диана такая живая и непосредственная малышка. Каждая клеточка её тела, каждая капелька крови пылает чувствами. Она любила его — и эта любовь читалась в каждом предложении её письма, пусть даже оно и было написано в ультимативной форме. За прошлый год было так много случаев, когда Генри предпринимал неверные шаги в отношении Дианы, но он изменился и теперь мог прочесть её доводы и мольбы с неослабевающей самонадеянностью. На этот раз он сделает всё правильно.

Закончив чтение, Генри свернул листки и положил их в верхний ящик стола. Он ненавидел себя за то, что так долго колебался, что не начал действовать раньше. Теперь он понимал, почему она убежала от него в парке — потому что он повел себя чудовищно. Он по умолчанию считал, что Диана влюблена в него, тогда как стоило скромно просить её руки. Как же он жалел, что не показал ей, как сильно изменился. За эту грустную и суетливую неделю он понял, каким мужчиной хочет стать: мужчиной, которого Диана с гордостью назовет своим супругом.

Лоуренс, сидящий на углу массивного стола в одном из черных кожаных кресел, купленных старым мистером Шунмейкером на том же аукционе, поднял глаза. Его окруженные морщинками водянистые глаза выжидающе смотрели на Генри, словно чувствуя, что сейчас последует приказ.

Генри подошел к большим квадратным окнам, выходившим на самую известную улицу города. В столь ранний час ничего не происходило, разве что небо с каждой секундой становилось все ярче. Генри задумчиво стоял, расставив ноги, и смотрел на зарождающийся день. Он вложил в тонкий аристократичный рот сигарету и несколько секунд колебался, прежде чем зажечь спичку. Затем дым пополз к окну, смешиваясь с дымом очагов, которые в этот час разжигали во всех лучших кухнях Нью-Йорка.

— Мистер Лоуренс, — сказал Генри спустя несколько минут молчаливых раздумий. — Как скоро будут готовы бумаги о разводе? Может быть, мы сможем вручить их миссис Шунмейкер сегодня днем?

— Не вижу никаких препятствий, — ответил поверенный.

— Замечательно. — Генри бросил окурок на пол и затушил его носком ботинка. — В таком случае, пожалуйста, поручите кому-нибудь позвонить в «Тиффани». Сегодня им придется рано открыться для меня…


Глава 40

Миссис Сноуден Кэрнс отличалась слабым здоровьем ещё будучи известной под именем Элизабет Холланд. Конечно, она не бывала в обществе с тех пор, как стало известно, что она ждет ребенка, но даже лучшие подруги вроде мисс Агнес Джонс давно её не видели, и начинают поговаривать, выдержит ли хрупкая жизнь миссис Кэрнс ещё одно потрясение…

Из колонки светских новостей в «Уорлд газетт», вторник, 24 июля 1900 года

За окошком над дверью особняка Кэрнсов забрезжил рассвет. Скоро в дверь застучат утренние посыльные, а на улице начнется летний день. Посередине ведущей наверх крутой лестницы сидела Элизабет Кэрнс, несмотря на жару дрожащая от холода и неспособная пойти ни вверх, ни вниз. У подножия ступенек лежало безжизненное тело её второго мужа с изогнутой под неестественным углом головой. Пепельно-белокурые волосы ниспадали со склоненной головы Элизабет на плечи. Обе её руки лежали на выступающем животе, словно щитом прикрывая нерожденного ребенка от первого взгляда на ужас, способный существовать в этом мире.

В своей жизни Элизабет поступала плохо слишком много раз для девушки, воспитанной с единственной целью быть милой и вести себя порядочно. Но ничто не шло в сравнение с тем, что она сделала этой ночью: своими руками по собственной воле лишила жизни человека. Элизабет знала, что скоро придет кто-то из слуг Сноудена, или его домоправительница, или ещё кто-то, представляющий для неё возможную угрозу. Но, сбежав из дома, она лишь признает свою вину в этом постыдном деянии. И поэтому продолжала сидеть, покачиваясь, пока шли часы.

Она так обезумела и ушла в себя, что едва заметила, как открывается дверь. Услышав скрип, поняла, что доносившийся до неё несколько минут неясный звук был не чем иным, как стуком в дверь.

— О… Элизабет…

Нежность, с которой было произнесено её имя, так походила на столь нужную сейчас ласку, что когда Элизабет подняла голову и посмотрела в глаза Тедди Каттингу, её собственные глаза наполнились слезами. На нем был приталенный синий мундир с медными пуговицами и черные брюки, а на добром лице застыла скорбная тоска. У бедра был пристегнут пистолет в кожаной кобуре — и Элизабет показалось странным увидеть своего воспитанного светловолосого друга вооруженным.

— О боже, — сказал он, глядя на изломанное тело на полу между нижней ступенькой лестницы и пестрым ковром. — Я опоздал.

— Нет, — прошептала она. Ей хотелось сказать, что он пришел как раз вовремя, но слова не шли с языка. Тедди поспешил к ней, переступив через Сноудена и перепрыгивая через ступеньки. Элизабет попыталась встать, чтобы поприветствовать его, но ноги казались ватными, и в следующую секунду молодая вдова рухнула в заботливые объятия Тедди. Привалилась к нему всем весом и поняла, что он удержит её. — Ты знал, — наконец прошептала она.

— Позавчера, когда я приходил навестить тебя, я увидел, что ты зовешь на помощь, — почти извиняющимся тоном начал он. Тедди положил ладонь на затылок Элизабет, а другой рукой поддержал её за талию. Элизабет так устала, что боялась уснуть прямо в таком положении. — Я почувствовал в комнате запах эфира, и отчего-то был уверен, что ты вряд ли в нем нуждалась или желала его принимать. Но твой су… — голос Тедди сорвался на этом слове, — супруг охранял твой покой, и я побоялся, что твоя матушка мне не поверит, если я пойду к ней. В конце концов, он был твоим… твоим мужем, да и откуда мне знать, что тебе нужно, а что нет?

Тедди покачал головой. Морщинки на его лбу углубились. Элизабет знала, что должна что-то сказать, но не могла вымолвить ни слова, и через минуту Тедди продолжил:

— Но шли дни, и я не мог спать от беспокойства. Сегодня утром я по-прежнему не знал, что делать, но понимал, что не смогу пережить этот день, не зайдя к тебе. Поэтому я решил сам поговорить с твоим мужем и попытаться забрать тебя отсюда, не вызвав скандала. Но перед тем как идти сюда, я зашел в полицию и попросил их зайти чуть попозже, на случай если… моя попытка не увенчается успехом.

Тедди встал поудобнее, прислонившись к стене, чтобы держать Элизабет крепче. Она хотела навсегда остаться здесь, у него на груди, и поэтому вздохнула и прижалась к нему теснее. Она вспомнила, что весьма странно и неправильно позволять знакомому джентльмену вот такие объятия. Но в ту минуту её совершенно не волновали правила приличия, ведь сама её жизнь гротескно перевернулась с ног на голову, да и хорошие манеры принесли ей и Тедди уже достаточно боли и непонимания.

— Но я должен был прийти раньше. До того, как случилось… А что именно произошло?

Карие глаза Элизабет округлились, пока она думала, как можно объяснить произошедшее. Она подняла глаза на как обычно гладкое лицо Тедди: юношу можно было принять за шестнадцатилетнего подростка, если бы не складки над бровями, рост и пистолет на поясе.

— Может показаться невозможным, но… — начала она.

— Ты не обязана пояснять — мягко перебил Тедди, когда она заколебалась.

Но Элизабет хотела объяснить, и продолжила бы, но тут снова постучали в дверь. От стука они с Тедди замерли.

Из задней части дома сонно выплыла коренастая миссис Шмидт еще в халате и открыла дверь. На крыльце маячили двое в полицейской форме со значками на груди. Миссис Шмидт посторонилась, полицейские сняли шляпы и переступили порог. Приветливые и благодарные лица переменились, едва служители закона увидели странную картину: почти висящую на руках стоящего посредине лестницы Тедди Каттинга хозяйку дома с взъерошенными волосами и в тягости, а у подножия ступенек — безжизненное тело её мужа.

— О! — воскликнула миссис Шмидт, закрывая рот рукой. — Мистер Кэрнс!

— Что это? — спросил один из вошедших. — Кто-то совершил убийство.

Элизабет вздрогнула, не только потому что полицейский искал виновного, хотя об этом она тоже подумала, но потому что видела это лицо как раз перед тем, как её силой уложили в постель. То самое мальчишечье лицо в рытвинах от какой-то детской болезни, которое в тот раз мгновенно воскресило в памяти все горести, выпавшие на долю несчастной за последний год. Сейчас это лицо показалось ей ещё более гнусным, и Элизабет покрепче вцепилась в Тедди. Он тоже сжал хватку и медленно принялся спускаться по лестнице, поддерживая подругу.

— Миссис Кэрнс пережила чудовищное потрясение, — сказал Тедди, едва они осторожно переступили через тело Сноудена. Покойный лежал спиной вверх, но его застывшее в ужасе лицо смотрело в потолок. — Боюсь, винить в этом стоит только меня. Утром я пришел навестить хозяйку дома, а мистер Кэрнс отказал мне в визите. Видите ли, она моя старая подруга, и, боюсь, мы с ним немного повздорили. Я искренне не понимаю, как это случилось, но старина Кэрнс просто оступился и…

Полицейские и миссис Шмидт озадаченно и недоверчиво уставились на Тедди. Элизабет подумала, что Тедди никогда не умел лгать. Знакомый ей со дня смерти Уилла полицейский поднял глаза от мертвого тела на пытающегося извернуться джентльмена с аристократичным выговором, и его глаза налились гневом. Безусловно, у него был повод злиться — он надеялся вытянуть деньги из мужчины, больше не способного выписать чек.

— Вы пытались обнять его жену до или после того, как столкнули его с лестницы? — рявкнул полицейский. Он шагнул к Тедди, одновременно потянувшись к висящим на поясе наручникам. — Мне придется арестовать вас, сэр.

— Вы не сделаете ничего подобного. — Элизабет не могла стоять без посторонней помощи, но у неё внезапно прорезался голос. — Вы больше ни шагу не сделаете в его сторону.

Полицейский вздернул бровь и с презрением обратился к молодой вдове:

— Он убийца, миссис Кэрнс. Возможно, вы не считаете, что таких, как вы, могут упечь в тюрьму, но уверяю вас, это именно тот случай.

— Мой муж упал по неосторожности, — продолжила Элизабет спокойным ровным тоном, невзирая на бешеное сердцебиение. — Полиции не следует этим заниматься. Это печальный факт и ничего более. Вы никому ни слова не скажете об увиденном здесь, иначе я буду вынуждена сообщить вашему начальству, что вы шантажировали моего мужа. И прослежу, чтобы ваша служба в полиции закончилась. Но на этом не остановлюсь, потому что вы совершили намного более тяжелое преступление, которому я, к своему несчастью, также стала свидетелем. — Она понизила голос и почувствовала необходимость закрыть глаза. — Помните парня, которого вы застрелили на Центральном вокзале? Ради собственной выгоды? Если вы ещё хоть раз потревожите меня, мистера Каттинга или наши семьи, я сделаю все, чтобы вас судили за убийство Уильяма Келлера. — Сердце колотилось в груди Элизабет так бешено, что она была уверена, что его стук слышно в пяти кварталах от дома. Изящество черт ее лица всегда восхищало людей из высшего общества, но в эту минуту Элизабет знала, что сейчас оно выражает свирепость и страдание, заключенные в ней с того самого разрушившего её мечты Нового года. — Я любила убитого вами парня, и если вы считаете, что я слишком забочусь о приличиях, чтобы повторить это со свидетельской трибуны и рассказать всем, кем он был для меня и что вы с ним сделали, то вы глубоко заблуждаетесь.

На жутком лице полицейского не промелькнуло ни тени сожаления или раскаяния. Хотя Элизабет видела, что её слова не пришлись ему по душе, он ещё минуту сверлил её глазами, прежде чем кивнуть напарнику и в вызывающем молчании выйти из комнаты. Элизабет знала, что это не последнее решение, которое ей предстоит принять, и не последний бой, и поэтому — по-прежнему цепляясь за Тедди — повернулась к миссис Шмидт.

— Сейчас я еду домой. К моему возвращению, или когда я отправлю сюда гонца, вас здесь быть не должно. Ясно?

Тяжелая жизнь сделала облик миссис Шмидт настолько невозмутимым, что она не выказала ни страха, ни угрозы. Но кивнула, и Элизабет поняла, что домоправительница понимает, в чем её вина, и больше не причинит беспокойства. Затем Элизабет в ожидании повернула голову к Тедди, словно её мужем был он, а не человек, лежащий в паре метров от них.

— Ты отвезешь меня домой? — спросила она.

Его четкие аристократические скулы немного дрогнули в ответ на дружеский тон её слов. Глаза Тедди лучились заботой.

— Да, Лиззи, я отвезу тебя домой, — кивнул он.

Элизабет шагнула вперед, все так же не отходя от Тедди, но поняла, что исчерпала весь запас сил. Её ноги задрожали, и она обмякла, держась за друга.

— Не надо, — почти прошептал Тедди. Он наклонился и подхватил её на руки, унося подальше от места омерзительного происшествия в занимавшийся новый день.


Глава 41

Когда «Люсида» сегодня отплывет в Европу, среди её пассажиров окажутся мистер и миссис Реджинальд Ньюболд, их гостья Дженни Ливингстон, принц Баварии и его свита, художник Лиспенард Брэдли, путешествующий в компании Абеляра Гора, и графиня де Периньон с дочерью, которым, по слухам, Нью-Йорк понравился не так сильно, как они надеялись…

Из колонки светских новостей в «Уорлд газетт», вторник, 24 июля 1900 года

— Надеюсь, это вас не затруднит, — с нехарактерным раскаянием сказала миссис Генри Шунмейкер. Она окинула взглядом величественный вход в особняк Шунмейкеров, возможно, в последний раз, и кривовато улыбнулась алыми губами. Затруднение, о котором она говорила, представляло собой перегородившие весь холл восемь или девять сундуков с её лучшими нарядами и драгоценностями. Только ранним утром этого дня она наконец покинула постель принца Баварии и использовала эту возможность, чтобы вновь прихорошиться для него. Пенелопа выкупалась и переоделась с помощью горничной, и теперь стояла на пороге особняка, чистая, свежая и высокая в приталенном жакете цвета слоновой кости и того же цвета юбке. Длинную шею Пенелопы обвивали нежно-голубые кружева, а собранные в высокую прическу темные волосы скрывала широкополая соломенная шляпа, украшенная декоративными воробушками. — Я поручила забрать их мистеру Ратмиллу, дворецкому нашей семьи.

Дворецкий Шунмейкеров холодно кивнул.

— Тогда до свидания, — заключила Пенелопа, натягивая перчатки. Она старалась вести себя мило, потому что хотя они с Генри и желали быстрого расторжения брака, никогда не известно, как поведут себя в подобной ситуации их семьи, и вдобавок здесь осталось ещё несколько сотен предметов, которые Пенелопе в случае чего хотелось бы видеть в особняке Хейзов. Но день продолжался, и запас ее доброжелательности исчерпался. Пенелопа вышла через парадную дверь и, не оглядываясь, спустилась по белокаменным ступеням.

Девушкам её класса не полагалось ездить в наемных экипажах, но Пенелопа сейчас оказалась в неудобном положении, когда пользоваться конюшней супруга ей уже не позволялось, а брать коляску любовника ещё не пришло время. В любом случае она не дебютантка, а замужняя женщина, соблазнившая принца. И он совершенно точно уже станет её мужем ко времени Рождества в Альпах. Она махнула рукой извозчику прямо на Пятой авеню, на виду у проносящихся мимо экипажей, полных любопытных глаз и болтливых языков. Заняв свое место, приказала отвезти её в отель «Новая Голландия».

Войдя в вестибюль отеля с его натертым до блеска мозаичным полом, запахом цветов и чая и снующими туда-сюда коридорными в синей униформе, Пенелопа не смогла удержаться от мысли, что однажды вернется в Нью-Йорк и остановится здесь. Тогда она будет уже взрослее, гораздо более холеной и обладать парой новых титулов, и на неё нахлынут воспоминания о первом имеющем значение любовном приключении. Потому что сейчас, глядя на все свысока, она понимала, что Генри был лишь первым блином.

— Мадам, чем могу вам помочь?

На неё смотрел мистер Каллен, щуплый консьерж. Он сцепил руки в замок за спиной, и Пенелопе показалось странным, что он подошел к ней посреди обычной гостиничной суматохи, хотя совершенно точно знал, что предыдущие две ночи она провела здесь. Разве что хотел соблюсти правила приличия.

Но вся странность улетучилась, когда Пенелопа улыбнулась и произнесла:

— Я пришла к принцу Баварии.

Секунду на это не последовало никакого ответа, поэтому она решила уточнить:

— Фредерику.

Мистер Каллен набрал в грудь воздуха:

— Принц больше не постоялец отеля, мадам.

— Должно быть, вы ошибаетесь, — с налетом уверенности и легкого раздражения ответила Пенелопа.

— Совершенно точно, мадам, но его лакей сейчас вон там…

Пенелопа резко оглянулась и в дальнем конце холла рядом с рощей пальм в кадках заметила слугу принца, руководящего погрузкой груды багажа. Не обращая более внимания на консьержа, она поспешила туда.

— Где Фредерик? — потребовала ответа она, подойдя к груде кожаных чемоданов и упакованных сундуков.

— А… миссис Шунмейкер. — Слуга поднял глаза от сложенного большого листа бумаги. В его чопорном британском акценте Пенелопа отчетливо услышала все ассоциации, навеянные лакею её фамилией. — Боюсь, он уже отбыл.

— Что вы имеете в виду, говоря «отбыл»? — Плечи Пенелопы застыли под жакетом. — Отбыл куда? В другой отель? Неужели его обслужили не как подобает? Моя семья часто устраивает приемы в «Новой Голландии», и если требуется, чтобы мой отец поговорил с управляющим…

— Сегодня принц отплывает в Европу.

— Он просил что-либо мне передать? — После этой досадной новости в голосе Пенелопы отчетливо слышалось отчаяние, и она корила себя за это, но ничего не могла поделать. — Должна ли я встретиться с ним в порту, или…

— Принц сегодня отплывает, — продолжил лакей, тщательно подбирая слова. — Он обручился с Терезой, будущей графиней Периньон, и пожелал уехать ради разговора с родными как можно быстрее. Он надеется успеть сообщить им новость, прежде чем её предадут огласке.

— Но… — Пенелопа закрыла глаза, чувствуя себя бесконечно униженной. — Я думала… — начала она, но чудом сдержалась и не сказала «Я думала, он любит меня».

Слуга определенно заметил, как её овальное лицо побледнело от потрясения и унижения. Возможно, он даже немного сочувствовал ей, поскольку шепотом продолжил:

— Вам стоит расценить это как комплимент, потому что на родине принц известен как искусный соблазнитель, и леди, отдавшие ему свою честь, хвастаются этим ещё долгие годы. 

— О Господи, какая же я дура! — выплюнула Пенелопа. Чтобы удержать равновесие, ей пришлось положить руку на знаменитую тонкую талию. С этого дня талия бесполезна, поскольку Пенелопе ещё нет и двадцати, а она уже товар второго сорта. Девушка, репутация которой испорчена. Она не станет принцессой, это будущее ей не суждено. Ей придется остаться в Нью-Йорке, где все уже злобно перешептываются, обсуждая её непристойное поведение, а муж находится на грани того, чтобы поменять постылую жену на привилегированную юную мисс.  

— Думаю, вы ещё успеете с ним встретиться. — Лакей с сомнением посмотрел на неё. — Корабль отходит в полдень, но принц захотел выехать пораньше, чтобы убедиться, что его невеста и её мать хорошо устроились.

Но Пенелопа не желала ехать на пристань. Для девушки, которую принц использовал и вскоре выбросил за ненадобностью, унижения и так было предостаточно. На этой неделе она провела с ним так много времени, не отходила от него ни на секунду с того дня, как отменили свадьбу Каролины Брод, и ей казалось невозможным, что он умудрился выкроить час, чтобы сделать предложение крохотной француженке. Но потом Пенелопа поняла, что он, возможно, уже был обручен, когда она приехала к нему в воскресенье. За считанные минуты всё её стройное тело пронзила ошеломляющая дрожь стыда. Это было слишком, и огромные голубые глаза Пенелопы скрылись за густыми ресницами. Её высокая фигура в белом покачнулась и рухнула на пол, словно разлетевшись на куски. Склонив голову на плечо и теряя сознание, Пенелопа успела услышать топот ног. Кто-то звал врача. Последним она уловила лукавый женский голос, сказавший:

— Честное слово, это и есть падшая миссис Шунмейкер.


Глава 42

Я с превеликим интересом следил за историей Каролины Брод, наследницы с Запада, чье имя впервые было представлено высшему свету именно в этой колонке. Но её быстрый взлет оказался слишком хорош, чтобы быть правдой. В это воскресенье её свадьба с одним из самых завидных холостяков Нью-Йорка вопиющим образом отменилась. Как выяснилось, мисс Брод была всего лишь служанкой нью-йоркской леди, но мечтала одеваться как её хозяйка. Но, хотя Каролина Брод лишилась возможности войти в одну из самых знатных семей, она по-прежнему остается богатой: мистер Кэри Льюис Лонгхорн оставил ей значительное состояние. И мы не можем не признать, что увидели в произошедшем будущее высшего света: богатство без происхождения.

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», вторник, 24 июля 1900 года

— Мисс Брод, могу ли я вам что-то принести, чай или…

— Нет. — Обмякнув на обтянутом шелком диванчике у окна в гостиной второго этажа своего особняка, Каролина даже не моргнула, отказываясь от предложения горничной. На Каролине было коралловое кружевное платье, обтягивающее тело и ниспадавшее к ногам бесчисленными складками. Она рассеянно предположила, что день уже клонился к закату, и стоило бы надеть более пышное платье, но не находила в себе сил этим заняться. Каролина уже устала смотреть в окно на дом Лиланда, где ничего не происходило. Одна из девушек с кухни сказала, что слышала от горничной Бушаров, будто хозяин уже уехал из города, чтобы провести какое-то время в загородном доме семьи на Лонг-Айленде. — Не надо.

С самого возвращения из церкви в воскресенье Каролина разговаривала только односложными предложениями и ничего не хотела.

— Не надо, — говорила она снова и снова. Еда, чай, напитки, цветы, платья, украшения, солнце, звезды — все это казалось ей бессмысленным. Единственным, чего она хотела во всей бескрайней вселенной, был Лиланд, а он был для неё недосягаем. Её веки опухли от слез. Казалось, все тело высохло, потеряв столь большое количество влаги.

Каролине больше не казалось, что она действительно одна из богатейших дам среди знакомых. Но, тем не менее, именно такой она и была. Тристан больше ничем не мог ей угрожать и, возможно, понимая это, уже не пытался требовать вознаграждения за то, что знал о её прошлом. Скромный особняк у парка по-прежнему принадлежал Каролине, разве что казался ей чересчур огромным теперь, когда она оказалась в столь нестерпимом одиночестве. Само богатство казалось ей невыносимым, раз уж на все эти деньги нельзя приобрести единственное, чего она желала.

— Возможно, вы хотите книгу, пирога, газет?..

— Никаких газет. — Каролина приподняла бледное поцелованное солнцем плечо к щеке и закрыла глаза. — Пожалуйста, уйдите.

Горничная удалилась, и Каролина попыталась заснуть, но не смогла вырваться из постылой комнаты и полной воспоминаний улицы в сны. В животе было слишком кисло, горечь сожаления пульсировала в голове каждый раз, когда Каролина намеревалась задремать. Время шло, она потеряла ему счет, и тут услышала, как скрипят ступени лестницы от того, как кто-то поднимается наверх.

— Мисс Брод, простите за беспокойство… — начала служанка.

— Я сказала, уходите, — пробормотала Каролина, не открывая глаз.

— Но, Лина, — вмешался новый голос, — ты ведь не можешь бесцельно пролежать здесь весь день.

Ресницы Каролины дрогнули. Струящиеся по паркету солнечные лучи прочертили дорожку к месту, где Клэр поставила на пол черный чемоданчик, почти серый от возраста.

— О, дорогая, — вздохнула старшая сестра. Её рыжие волосы были убраны под скромную шляпку, а платье с высоким воротом долгие годы служило униформой обеим сестрам Броуд. — О, что с тобой?

На секунду хозяйка дома номер пятнадцать по Восточной Шестьдесят третьей улице разозлилась, что Клэр увидела её после поражения. Но тяга к человеческому теплу перевесила гнев. Каролина вытянула сначала одну, затем вторую ослабленную руку. Старшая сестра поспешила к младшей и крепко обняла её, как делала всегда в детстве после смерти матери, когда Каролине снились кошмары.

— Я оказалась фальшивкой, — простонала Каролина.

Клэр поцеловала её в лоб, возле линии роста волос. К Каролине возвращалась способность чувствовать, но это лишь пробудило в ней воспоминания о потерянном, и она снова заплакала.

— Они забрали у меня все, — всхлипывала она, пока сестра пыталась стереть с её щек соленые капли. Но слезы больше не имели значения: все тело Каролины тряслось от рыданий. — Они забрали его у меня.

— О, моя малышка Лина, малышка Лина, — шептала Клэр, убаюкивая сестру. — Ты ведь на самом деле любишь его, да?

— Да.

— По крайней мере, ты познала это чувство, — увещевала её Клэр. — По крайней мере, ты не такая как я, которая никогда не была влюблена…

Намерение было добрым, но после таких слов сказать было нечего. Для Каролины после этой фразы положение показалось даже менее радужным. Она снова всхлипнула и уткнулась лицом в грудь сестры.

— Послушай, — продолжила Клэр, когда рыдания немного утихли. — Я принесла кое-что, способное тебя приободрить, — она замолчала, вынимая из кармана обрывок газеты. — Разве не смешно, что девушка следит за каждым шагом сестры посредством новостей? Должно быть, ты думаешь, что я глупая простушка.

Возможно, несколько дней назад Каролина ответила бы на это со смесью надменности и стыда. Но сейчас её жизнь пошла кувырком, вылилась наружу и растеклась по полу, и сама идея, что кому-то интересно прочесть о ней в газетах казалась верхом бессмыслицы, не говоря уже о том, что этот человек, по ее мнению, глуп или простак. Ей почти хотелось рассмеяться, и даже находясь в глубочайшей печали, она умудрилась выдавить смешок.

— Глупы или я, или мир, но не ты.

При звуке смеха сестры на простом круглом лице Клэр отразилось облегчение.

— Послушай, — настаивала она. — Это из колонки в «Империал»: «Мы не можем не признать, что увидели в произошедшем будущее высшего света: богатство без происхождения. И хотя я уверен, что многие будут оплакивать конец эпохи, думаю, вырождающиеся старые семьи нашего города правили достаточно долго, и если новую кровь привнесет девушка, которая, вне зависимости от своих прочих качеств, настолько очаровала такого знатока как Лонгхорн, что он оставил ей всё свое состояние, я склонен считать это не самым плохим знаком».

Каролина видела, как губы сестры расплываются в улыбке, а свет солнца отражается в её жизнерадостных глазах. Комната за спиной была полна призраков прошлых и будущих балов и суаре. Каролина помнила, как сидела на этом же месте вечерами, когда сюда заходил Лиланд, и от её вида на его лице вспыхивала радость. На секунду Каролина испугалась, что этот дом всегда будет её печалить. Но, окинув взглядом красивые панели из розового дерева, блестящую хрустальную люстру и дорогой паркет, несостоявшаяся миссис Бушар поняла, что это такой же прелестный дом, как и неделю назад.

— Не будь букой, милая. Здесь не так уж и плохо, разве не видишь? Только представь себе — моя Каролина в светской колонке «Империал»! Автор думает, что неважно, что говорят о тебе сейчас: ты независима и представляешь собой направление, в котором двигается весь высший свет. «За Каролиной Брод будущее», вот как он сказал. И это ты!

— Нет. — Каролина взяла сестру за руку и попыталась улыбнуться пухлыми губами. Темные волосы, не так давно завитые в локоны, рассыпались по плечам и груди. Когда её лицо приняло более счастливое выражение, Каролина поняла, что и чувствует себя лучше, и, возможно, в конце концов жизнь подарит ей немного радости, способной прогнать меланхолию. Ткань платья приятно льнула к коже, теплый воздух вокруг был напоен ароматами, а сидящая рядом с ней девушка любила её, несмотря ни на что. — Это мы. Надеюсь, в этом старом чемоданчике ты привезла от миссис Карр все, что хотела, и попрощалась с этой леди, потому что с этой минуты ты живешь здесь, со мной, и мы вместе устроим потрясающий бал.


Глава 43

Возвращение Тедди Каттинга — истинное благо для матерей девушек на выданье, поскольку он уже долгое время является для них наиболее ценной дичью.

«Городская болтовня», вторник, 24 июля 1900 года

— Не знаю, готова ли я туда войти, — сказала Элизабет, глядя из окна экипажа Тедди на простой коричневый фасад дома номер семнадцать. Она расчесала волосы пальцами и заплела их в косу, чтобы выглядеть более прилично. Но знала, что все равно похожа на пугало, и не хотела беспокоить мать. Сидя на мягком синем бархате в небольшом темном пространстве экипажа, она чувствовала, что сердцебиение потихоньку успокаивается.

— Тебе и необязательно, — ответил Тедди. — Можешь оставаться здесь сколько захочешь.

— Спасибо. — Воздух был напоен летней сладостью. Всю неспешную дорогу он проникал внутрь экипажа. Рассеянный свет, струящийся из-под густой зеленой листвы, слегка подсвечивал хрупкие плечи Элизабет, по-прежнему обтянутые лишь белым хлопковым домашним халатом, и изящную вишенку рта. — Но, конечно, сегодня ты уже сделал для меня так много и великодушно выслушал мои излияния, и я уверена, что тебе ещё много куда нужно успеть.

На лице сидящего рядом с ней Тедди отразилось изумление.

— И куда же мне нужно? — спросил он спустя минуту.

— О, даже не знаю, — протянула Элизабет голоском, скорее, подошедшим бы случайной встрече в гостиной её дома год назад. — Теперь ты солдат, поэтому, возможно, у тебя есть какие-то солдатские дела? В любом случае, уверена, что в этом городе живет много незамужних девиц, более заслуживающих твоей компании, нежели я, — беззаботно продолжила она. Ей ни в коем разе не было легко произнести эти слова, но не стоило злоупотреблять успокаивающим присутствием Тедди, поскольку, даже если он по-своему ещё любит её, между ними по-прежнему стоит большой живот, в котором растет ребенок другого мужчины. Элизабет и так отняла у Тедди много времени, объясняя, что сделал Сноуден с ней и её отцом. — Тебе вовсе не обязательно беспокоиться обо мне. Я сильнее, чем кажусь.

Тедди приоткрыл рот, в узкой полоске сверкнули зубы, но, казалось, важность того, что он пытался сказать, его ошеломила.

— Я знаю, как ты сильна, — наконец начал он, задумчиво качая головой. — И всегда знал, что ты намного сильнее меня, и только стремился быть тебя достойным. Я ушел на войну, думая, что смогу показать себя в деле и вернуться человеком, заслуживающим тебя… Но на войне я видел и творил жуткие вещи, и знаю, что я не солдат. Сегодня я надел это, — он указал на синий мундир с латунными пуговицами и несмело улыбнулся, — только потому, что подумал, возможно, форма испугает мистера Кэрнса.

Это признание навеяло Элизабет воспоминания о застенчивом юноше, приходившем к ней на чай по воскресеньям. Она мило ответила:

— Уверена, что так бы и было.

— Но это больше неважно, Лиззи. Его больше нет, и слава Богу. Не знаю, смогу ли когда-нибудь себе простить, что так долго медлил, прежде чем прийти тебе на выручку… — Он кивнул сам себе, словно пытаясь прервать тщетные мысли. — Важно лишь, что ты и ребенок теперь в порядке.

Снаружи слышалось чириканье птиц, топот лошадиных копыт на другой стороне парка и далекие отголоски уличного движения.

— Когда я вернулся и услышал, что ты замужем… Думал, за это я тоже никогда не смогу себя простить. Тогда я понял, как глупо было с моей стороны считать, что я могу стать мужчиной твоей мечты, объехав весь мир. Мое место здесь, и, полагаю, в какой-то степени я могу вести достойную жизнь в своем родном городе. Безусловно, так и будет… — Тедди замолчал и кашлянул. Его лицо замерло и побледнело, и Элизабет поняла, что он взволнован. В это же время кровь в ее жилах загудела. — Но я совершенно точно знаю, что моя жизнь будет достойной, если ты согласишься стать моей женой и провести со мной остаток наших дней.

Утонченная манера изъясняться исчезла, и ротик Элизабет округлился.

— Я не нужна тебе, — прошептала она, собираясь сказать что-то более вразумительное и убедительное, но угроза расплакаться была слишком велика.

Ответ Тедди прозвучал поспешно и взволнованно:

— Мы оба не новички в жизни, Элизабет. Уверяю, я тоже не такой совершенный джентльмен, каким меня считают. — Он зажмурился, словно пережидая приступ невыносимой боли. Снова открыв глаза, Тедди заговорил более уверенно и посмотрел на Элизабет. — Но я никогда ни на секунду не сомневался, что мы станем счастливой парой, и клянусь тебе всей душой, вне зависимости от обстоятельств, ты совершенно точно нужна мне.

Теперь отвернуться пришлось Элизабет. Ей было сложно выносить взгляд честных глаз Тедди и искренность, с которой он к ней обращался. Буря эмоций, поднявшаяся внутри, почти захлестнула ее. Она не хотела отвечать ему ничего, кроме «да», но вечное чувство приличия напомнило ей, что Тедди заслуживает узнать кое о чем ещё.

— Знаешь, отцом моего ребенка был не Кэрнс. Я никогда… не была с ним в этом смысле.

— Знаю. Я догадывался, что ты не стала бы выходить замуж в такой спешке за кого-то подвернувшегося под руку, если бы не находилась в отчаянном положении. И уже давно я понял, что за твоим похищением стоит намного большее, чем писали газеты.

Элизабет склонила голову. Ей не хотелось рассказывать Тедди обо всем, но глубоко внутри она чувствовала, что он ей друг и поймет её.

— Его звали Уилл Келлер. Он служил у моего отца кучером. Я влюбилась в него ещё девчонкой и хотела остаться с ним. Здесь это было невозможно, поэтому мы уехали в Калифорнию… — Было очень странно говорить об этом вслух после долгого умалчивания. Теперь это её история, поняла Элизабет, и скоро она останется в прошлом. — Недавно я обнаружила, что мой отец знал о нас с Уиллом с самого начала и пытался устроить так, чтобы мы смогли жить вместе. Если бы семья не тянула меня назад… — Она затихла, когда Тедди крепко сжал её руки.

— Лиззи, я так долго любил тебя. — Его пристальный взгляд говорил без слов. — И всегда буду любить.

Пока он произносил эти слова, лицо Элизабет стало мокрым от слез. Её нос блестел от влаги, и она бы вытерла его, но не хотела даже на секунду выпускать руки Тедди.

— Я тут думала, если родится мальчик, то я хочу назвать его Келлером. Мы сможем?

Наконец серьезное лицо Тедди озарила улыбка.

— Келлер Каттинг? Думаю, неплохое имя для мальчика — или девочки. Знаешь, когда я выбирал для тебя погремушку, то никак не мог отделаться от мысли, что неважно, кто твой муж и как мне жаль, что я не успел им стать: я буду рад видеть тебя матерью, и мне будет приятно многие годы дарить подарки твоему ребенку.

— Погремушка от «Тиффани»? Так это ты её послал?

Тедди кивнул. Элизабет было открыла рот, чтобы рассказать ему, кого она ошибочно считала отправителем подарка, но радость от понимания, что погремушку купил для неё так хорошо знавший её вкусы Тедди, была столь очевидна, что объяснения не требовала.

— Когда мы были во Флориде, — продолжила Элизабет, одновременно смеясь и плача, — я так хотела поцеловать тебя. Но все было так сложно и запутанно… Я чувствовала вину по любому поводу, а моя жизнь казалась такой… — Она хотела сказать Тедди ещё о многом, но внезапно в потоке слов поняла, что значение имеют только три. — Я люблю тебя, — прошептала она.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал от тебя этих слов.

Тедди вытащил из кармана мундира платок с монограммой и попытался вытереть слезы Элизабет. Затем взял её лицо в ладони и приблизил его к своему. Элизабет смотрела на него во все глаза, видя в его взгляде все те годы, что он мечтал сделать именно так. Она почувствовала слабость от сладкого ожидания первого поцелуя, за которым последует долгая совместная жизнь. Их дыхание смешалось в летней тишине, а потом Тедди чуть повернулся и приник губами ко рту любимой.


Глава 44

Девушке, лишившейся репутации, в конце концов позволят вернуться в лоно скромных посиделок и пышных балов высшего света, но никогда не разрешат ей забыть о проступке во избежание того, что юные девушки неверно поймут её предостерегающую историю и поддадутся искушению повторить те же ошибки.

Миссис Гамильтон В. Бридфельт, избранные главы из «Воспитания молодых леди», издание 1899 года

Бывали дни, а может, и годы, когда Диане не приходило в голову, что она живет на острове. Выступающий с Восемнадцатой улицы в воды Гудзона пирс находился не так далеко от дома, где она родилась, но ветерок, соленый воздух, крики, постоянное перемещение багажа и контейнеров и поднимающиеся по раскачивающимся доскам сотни пассажиров казались совершенно иным миром. «Неудивительно, что я чувствовала себя здесь как в ловушке», — подумала Диана, глядя на Гудзон, забитый баржами, буксирами и яликами под безоблачным июльским небом. Вода окружала старый Нью-Йорк со всех сторон, и только подойдя к его границе, Диана увидела ширь простора за высокими стенами.

Перехваченный ремнем на талии тонкий плащ защитного цвета оберегал Диану от ветра и наполовину прикрывал её длинную темную юбку. На голову Диана надела черный котелок, имевший для неё сакральное значение. В одной руке она несла маленький саквояж, а в другой — буклет с билетом в каюту второго класса, брошюру и список пассажиров. Она купила билет на собственные деньги, заработанные во время путешествия и от продажи статей Дэвису Барнарду. Подружившийся с ней писатель Грасс снабдил её списком знакомых, к которым стоит зайти в Париже, и нескольких отелей, где можно недорого остановиться на первых порах. Барнард предложил Диане присылать ему материалы для статей и пообещал, что когда она обзаведется связями в новом для себя городе, то станет еженедельно писать «Письмо из Парижа». Диану радовала поднимающаяся от воды прохлада, немного остужавшая её, поскольку если бы не холодок, она испугалась бы, сколько оставляет позади.

Диана отправила письма матери, тете и сестре; они получат их завтра или послезавтра, и беглянка надеялась, что родные поймут её поступок. Она знала, что Генри уже получил её послание, поскольку вчера доставила его лично, поднявшись по грозным каменным ступеням огромного особняка Шунмейкеров: подобие последнего непристойного поступка за её короткий путь нью-йоркской дебютантки. Диану уязвляло, что Генри не пришел сюда раньше неё, но она была наделена даром воображения и в отдаленном уголке души чувствовала, что увидит его в любую секунду, издалека заметит его идеально уложенные темные волосы. Потом Генри подойдет к ней быстрым городским шагом, шепотом попросит прощения за то, что ему пришлось улаживать последние срочные дела, перед тем как оставить прежнюю жизнь, а затем обнимет любимую за плечи и поведет по доске на борт.

Все это время огромный железный корпус судна возвышался над ней как некое чудовище из морских глубин: вздымались из воды непробиваемые черные стены, далеко вверху виднелась белая краска палубы, а ещё выше — иллюминаторы, канаты и дымовые трубы. Уже скоро будут выкрикивать имена опаздывающих пассажиров, а потом Диана на самом деле уедет навсегда. От невероятности такого поворота событий у Дианы захватывало дух, но она все еще не могла в это поверить. И не поверит, пока не окажется на палубе, а водная гладь между нею и берегом станет слишком широкой, чтобы её переплыть.

Она повернулась на просоленных досках пирса и оглядела огромную толпу: отъезжающих путешествовать и провожающих их в дорогу. Восторг, тревога и печаль читались на их лицах, вытянутых и пухлощеких, молодых и пожилых. На пирсе сгустилась атмосфера ожидания и предвкушения. Диана увидела пробирающегося сквозь толпу мужчину с напомаженными до блеска волосами и в расстегнутом пиджаке, под которым виднелся жилет.

Диана приоткрыла рот и улыбнулась, когда их взгляды встретились. Сосредоточенный взгляд Генри давал понять, что он заметил любимую задолго до того, как сам попал ей на глаза, и за секунду весь страх улетучился, и Диана поняла, что была права. Конечно, Генри пришел. Они вместе едут в Париж, и ей не стоит волноваться и беспокоиться. В чистом голубом небе над головой безмолвно плыли безмятежные облака. Вокруг продолжали сновать и кричать люди, словно ничего особенного не было в том, что эти двое встретились у отплывающего в Европу парохода. Когда Генри наконец добрался до Дианы, она радостно улыбалась. Он забрал у неё билет и положил в карман пиджака. А затем, не говоря ни слова, взял затянутую в перчатку руку Дианы и опустился на одно колено.

— Я вел себя не так, как мне следовало — и на этой неделе, и всегда. Но также я никогда не встречал другую девушку, которую любил бы как тебя, и если ты согласишься стать моей женой, обещаю, что остаток дней я проведу, исправляя свои ошибки. — Он посмотрел на Диану. Темные глаза, в которых подчас нелегко было прочесть его мысли, светились искренностью. Генри не улыбался. Его лицо выражало только серьезные намерения. Через несколько секунд он достал небольшую коробочку. — Диана, ты выйдешь за меня замуж? Останешься ли здесь и будешь моей женой? Обещаю, у нас будет настоящая помолвка, пышная свадьба в церкви, а сплетники пусть говорят все что угодно — черт с ними, я буду рядом с тобой. И никогда больше не стану воспринимать твою любовь как нечто само собой разумеющееся.

Генри открыл коробочку, и Диана увидела выбранное им кольцо. Оно не походило на то, что он вручил её сестре, равно как и на то, что носила Пенелопа в жалкой попытке изобразить романтическую помолвку. Кольцо Дианы было в форме цветка с крупным сапфиром в центре на украшенном бриллиантами изящном золотом ободке. Очень женственное, но одновременно смелое и дерзкое, совсем как сама Диана. Она знала, что Генри все время думал о ней, выбирая кольцо, и от этого её напряженные плечи немного расслабились. Она вдохнула полные легкие морского воздуха. Но в следующую секунду представила себе замечания, которые скоро начнут отпускать дамы, называющие себя подругами её матери, или сторонники Пенелопы, или другие люди с большим количеством свободного времени. «Что она о себе думает, с таким-то кольцом?» — будут возмущаться они все то время, что она станет носить подарок Генри, что значит вечность, если она примет предложение.

«Вечность», — подумала Диана, словно впервые попробовав на вкус это слово. Не дожидаясь ответа, Генри снял с неё перчатку, сунул её в карман, где уже лежал билет, и надел кольцо на палец мисс Холланд. Он встал и обнял девушку за шею, запутавшись пальцами в кудрях. Диана закрыла глаза и почувствовала головокружение от того, что Генри пришел вот так уговаривать её отдаться ему. Через несколько секунд их губы встретились, между влюбленными вспыхнул прежний магнетизм, и Диана поняла, что начинает сдаваться.

Они так бы и продолжали целоваться на пирсе, несмотря на палящее солнце и снующих вокруг людей, если бы не поднялся ветер. Сильный порыв сбил с головы Дианы шляпу, взлохматив темно-каштановые волосы девушки и отправив головной убор в воду. Диана несчастно ахнула. Это была шляпа Генри, та, которую он подарил ей в самом начале их флирта, когда они ещё не полюбили друг друга по-настоящему. Потеря этого талисмана на мгновение показалась мучительной.

— Моя шляпа! — воскликнула Диана, разочарованно хмуря брови.

— Не волнуйся, я её достану.

Диана изучала профиль Генри, его четко очерченный подбородок и выступающие скулы, пока он пристально оглядывал толпу и доки, пытаясь определить, где находится потерявшийся головной убор. От созерцания его позы и внешности завидного и желанного для всего Нью-Йорка мужчины сердечко Дианы забилось быстрее. Тревога за потерянную шляпу утихла, и Диана была потрясена тем, как быстро успокоилась. Её карие глаза заблестели, будто в преддверии слез, но расплакаться Диане вряд ли грозило.

— Нет, — сказала она, хватая Генри за руки и не отпуская их.

Генри опустил глаза на неё, и его губы наконец начали расплываться в улыбке, словно Диана только что сказала ему какой-то шаловливый секрет.

— Значит, пусть плывет? — спросил он.

— Да. — Диана улыбнулась ему в ответ, потеплев от этих минут наедине. — Да, пусть плывет. Но нет — нет, я не могу выйти за тебя замуж. Не здесь, не в Нью-Йорке, не так.

— Что? — Счастливое выражение сразу исчезло с лица Генри.

— О Генри. — На губах Дианы ещё сохранился отблеск улыбки, но она больше не могла смотреть возлюбленному в глаза. Уверенность в том, что она должна сделать, пришла быстро, ещё до того, как Диана подобрала подходящие слова. — Я угрожала отъездом не потому, что ты не сделал мне романтичного предложения. Чей ещё период ухаживаний романтичнее нашего? Но дело в том, что если я выйду за тебя, то навсегда останусь скомпрометированной второй женой, и леди будут предостерегать дочерей от повторения моей судьбы.

— Да какая разница? — быстро произнес Генри. — Какое вообще значение имеют их мысли, когда я так люблю тебя и хочу, чтобы ты была рядом? Сейчас моя жизнь изменилась, у меня есть обязательства, которые необходимо выполнять, но я не знаю, как буду этим заниматься, если рядом не будет тебя, моей жены. Мне нет дела до слов и поступков этих людей.

Диана кивнула и притворилась, что размышляет. Если на них кто-то и смотрел, им с Генри это было неизвестно.

— Не то чтобы меня волнует, что они скажут, и я знаю, что и тебе все равно. Но я не хочу жить в городе, где слышу только перешептывания о том, какая я маленькая распутница. Сами люди не имеют для меня значения, но они олицетворяют собой Нью-Йорк. С ними нам предстоит обедать день за днем, а их мышление настолько узколобо, что само пребывание в их обществе наводит на меня тоску. Я хочу слышать другие звуки, другие голоса, хочу, чтобы из окна открывался вид на… — Она замолчала, задумавшись об извилистых улочках древних городов и зная, что стоящий перед ней мужчина не видит их очарования. Прикусила нижнюю губу, похлопала ресницами и посмотрела в глаза Генри. — Я хочу уехать в Париж.

— Тогда я поеду с тобой, — ответил он, но Диана поняла, что слова были сказаны лишь из чувства долга.

— Нет, Генри. Твое место здесь. — Она сняла с пальца кольцо и положила ему на ладонь. Затем вытащила из его кармана билет и перчатку. Всегда окружавший Генри золотой флер беспутности и удачи, сейчас покинул его, и Диана видела, что молодой Шунмейкер потерял дар речи. И хорошо, потому что она не желала выслушивать его уговоры. Впереди её ждал только долгий путь по доскам в одиночестве, а затем ощущение движущегося здания под ногами.

— Не волнуйся, — продолжила Диана и издала хриплый смешок, одновременно печальный и мудрый. — Ты влюбишься снова. Только знай, что куда бы ни занесла меня судьба, частичка тебя всегда сохранится со мной. Ты был моей первой любовью.

— Но…

Диана обхватила Генри за шею, заставляя замолчать, и принялась жадно его целовать. Поцелуи были нежными, влажными и ненасытными, словно оба пытались испить чего-то в последний раз, и могли бы продолжаться бесконечно, если бы команда не начала звать опаздывающих пассажиров на борт. Затем толпа вокруг Генри и Дианы взорвалась прощальными криками находящимся высоко на палубе мужьям, детям и друзьям, и влюбленных поглотили неразбериха и суматоха.

Сказать больше было нечего, поэтому Диана сжала руку Генри и прошептала:

— Прощай.

Затем она подхватила саквояж и побежала по настилу из досок, прежде чем его подняли на борт.


Глава 45

Я часто это видела: для многих пар весь золотой блеск брака начинается после потери любви.

Мейв де Жун «Любовь и другие безумства великих семей старого Нью-Йорка»

К своему ужасу, Пенелопа очнулась в собственной бело-золотой спальне, дома — или чем там теперь являлся для неё особняк Шунмейкеров. Она не помнила, как очутилась здесь, а возвращаться к произошедшему накануне было немного боязно. Ощупав себя, Пенелопа поняла, что кто-то распустил ей волосы и снял корсет. На виске под шелковистыми темными локонами выросла овальная шишка размером с яйцо, а перекатившись на бок ради лучшего угла обзора, Пенелопа заметила висящую на стуле юбку цвета слоновой кости, в которой была днем. Именно эту юбку она выбрала для встречи с принцем Баварии, когда ещё верила, что он сделает её принцессой. «О Боже, — подумала Пенелопа, — принц Баварии». На неё внезапно нахлынула волна отвращения при воспоминании о том, какой жалкой она показала себя на публике. Рядом с кроватью тяжело дышал её бостонский терьер Разбойник, осуждающе глядя на хозяйку черными глазами-бусинками.

— Замолчи, — сказала Пенелопа, откидывая в сторону одеяло, поднимая ноги и тяжело опуская их на пол. Напуганный песик забегал туда-сюда по ковру.

На Пенелопе была тонкая белая ночная сорочка из шелка и обручальные кольца. Темные волосы свободно ниспадали почти до талии. Её мучила жажда, и впервые в жизни страх обуревал её больше, чем ненависть.

— Что с нами будет? — жалея себя, спросила она Разбойника. Но зверек наполовину скрылся за пуфиком; по крайней мере, он тоже казался перепуганным, но не настолько, как требовалось в их отчаянном положении. Пенелопа пересекла комнату — точнее, сказать, проковыляла по ней, поскольку голова все ещё кружилась после падения в отеле, а ноги подгибались — в попытке найти что-нибудь, чем можно утолить жажду.

Ей не оставили ничего. Ни кувшина холодной воды с дольками яблока, ни стакана лимонада. Она отлично знала, что такой жест от столь вышколенных слуг, как у Шунмейкеров, можно расценить только как знак враждебности. Но это и не было неожиданностью. В доме мужа Пенелопа всегда была чужой, издевалась над слугами и не пыталась завоевать их расположение. Пенелопа поклялась себе, что если ей повезет снова выйти замуж, она будет достаточно разумной, чтобы вести себя дипломатично.

Она повернулась к Разбойнику и наклонилась к нему с полуоформившейся надеждой, что он подарит немного тепла её протянутым рукам. Но песик заметил её приближение и ринулся прочь.

Утром Пенелопа считала, что почти окрутила принца, но сейчас, когда время клонилось к вечеру, настолько упала духом, что не видела причины не погнаться за собакой. Разбойник взбежал по маленькой лестнице, ведущей в соседнюю комнату, когда-то служившую Генри кабинетом, а позже — подобием его спальни. До того как отправиться на войну, большинство ночей он проводил именно там. Пенелопа босиком поспешила за Разбойником в затененную комнату, где не горела ни одна лампа, а сквозь выходящее на запад окно струился приглушенный свет вечерних сумерек. Непослушный питомец побежал в ту сторону, исчезнув под одним из двух больших кресел из красного дерева и кожи, в котором, к своему удивлению, Пенелопа заметила погруженного в раздумья неподвижного человека.

— О… Пенни. Это ты. — Сидящий в кресле Генри отвернулся от неё и вновь уставился в окно. Супруг уже давно не видел её иначе, чем в полном облачении, и на секунду Пенелопа смутилась, что из-под рюшей ночного наряда торчат её худые лодыжки. Генри скрестил ноги и уперся локтем в подлокотник. Пенелопа удивилась, но в том, что муж находился здесь, было что-то естественное.

— Что ты здесь делаешь? — начала она, и добавила более жестко: — Я-то думала, ты уехал со своей любимой Дианой.

— Нет, — сказал Генри и вздохнул с нехарактерной для себя сокрушенной меланхолией. — Все кончено.

— Кончено?

— Да. Днем она уехала в Париж. В конце концов, роль жены Генри Шунмейкера не показалась ей такой уж привлекательной. — Оранжево-розовое небо придавало лицу Генри некую теплоту и отбрасывало на него тени, словно подчеркивающие грустные изгибы бровей и рта. Пенелопа встала сзади него, не зная, что именно сказать. Она полагала, что для неё подобный поворот событий выгоден — если сердце Генри разбито, он будет не в силах вышвырнуть её из дома тотчас, и, возможно, Пенелопа успеет придумать новый план до окончательного падения. — Полагаю, ты удивлена, что находишься здесь? Слуги сказали, ты отослала лучшие вещи в родительский дом.

— Да… — осторожно согласилась Пенелопа.

— С тобой все нормально? Видимо, тебя принесли служащие из «Новой Голландии». Сказали, что ты упала в обморок, но подробностей не сообщили.

— О… да. Не знаю, я не помню. — Голову Пенелопы пронзила острая боль, как толчок землетрясения. Пенелопа не хотела, чтобы её заставляли думать о произошедшем инциденте. — То есть, я, конечно, помню «Новую Голландию», но совсем не помню, почему там оказалась и как попала сюда.

Генри не ответил. Возможно, её постыдные деяния просто были ему безразличны и не привлекали внимания. Он казался удручающе честным, и Пенелопа предположила, что после всего учиненного ими хаоса ни у неё, ни у мужа не осталось сил на гнев и хитрости. Она перевела взгляд на черный пиджак Генри, лежавший кучей на полу, и черную бархатную коробочку рядом с ним.

— Можно взглянуть? — просила она, на цыпочках делая шаг вперед и поднимая коробочку.

— Почему нет? — безжизненно ответил Генри. Он залез в нагрудный карман и вытащил оттуда сигарету. Сладкий запах табачного дыма защекотал ноздри Пенелопы, пока она открывала крышечку, под которой скрывался огромный сапфир в окружении короны из бриллиантов.

— О! — ахнула она.

— Оно предназначалось Диане.

Темные брови Пенелопы подпрыгнули на идеальный алебастровый лоб.

— И даже после такого она не согласилась остаться?

— Нет, — выдохнул Генри и добавил, словно желая сменить тему: — Где твой принц?

На языке Пенелопы вертелась тысяча отговорок, но ни одна из них не могла бы помочь восстановить её достоинство.

— Он отплыл в Европу днем, — как ни в чем ни бывало начала она и поморщилась, вспомнив, как изощренно принц её использовал и как глупа она была, поверив в его любовь и позволив себе множество бурных фантазий о будущем. Но избежать фактов, которые скоро опубликуют газеты, невозможно. — Он отправился назад, чтобы сообщить семье о своей помолвке с дочерью графа де Периньона.

— О. — Генри по-прежнему не отрывал взгляда от зданий на фоне неба, выделяющихся геометрическими очертаниями в закатном свете. — Мне жаль, что ты его потеряла, — добавил он, и Пенелопа подумала, что, возможно, он говорит искренне.

— Да, мужчины такие дураки, — ответила Пенелопа. В её голос наконец вернулись раздраженные нотки. — Дай мне одну.

Генри повернул голову и смерил жену взглядом. Затем предложил ей сигарету из тонкого золотого портсигара и чиркнул спичкой.

— Что же мы натворили, — сказала Пенелопа, выдыхая в сгущающуюся темноту. В голове по-прежнему пульсировало, но Пенелопа поняла, что её успокаивает стоять вот так, наполнять легкие дымом и устало и с сожалением беседовать с юношей, которого она когда-то считала наивысшим достижением.

— Да, — ответил Генри, пусть и не столь покаянно. Его голос звучал сломлено, изнуренно и равнодушно. Муж и жена молчали, докуривая свои сигареты, а затем Генри зажег две новые и протянул одну Пенелопе. Та с благодарностью взяла её.

— Кто год назад мог бы представить, — с горьким смешком неожиданно начал Генри, — что все будет именно так? Тогда было так же жарко, помнишь? Ты жила с родителями на Пятой авеню, и мы встречались в номерах гостиниц по всему городу, и оба не считали наши отношения чем-то серьезным. А теперь мы женаты и несчастны, а все вокруг превратилось в руины.

— По крайней мере, вы хорошо переносите страдания, мистер Шунмейкер, — сухо заметила Пенелопа.

Генри ответил с тем же грустным смехом:

— Да какая разница?

— Ты имеешь в виду, есть ли разница, переносим ли мы страдания ужасно или блистательно? Думаю, нет. Но поскольку мы оба несчастны, красивы и находимся здесь, то почему бы нам не выпить? — На секунду Пенелопа испугалась, что ведет себя слишком по-дружески, и Генри в конце концов скажет ей уйти, и поспешно добавила: — Мне бы не помешало.

— Да. — Генри так и не смотрел ей в глаза. — Думаю, это правильно.

Пенелопа зажала сигарету губами и прошла к заставленному хрустальными бутылками серванту. Она налила себе и мужу по порции скотча и вернулась к окну, протянула Генри его бокал и села в соседнее кресло. Её больше не волновало, что она выглядела несколько потрепанно: простоволосая, с прямым пробором. Беззащитная небрежность. Пенелопа знала, что без объемного платья она иногда казалась слишком худой, но какое это сейчас имело значение? Генри снял запонки и расстегнул воротник хорошо скроенной белой рубашки.

— Выпьем. — Пенелопа подняла бокал и попыталась шаловливо улыбнуться. Они чокнулись. — За разбитые сердца.

— За разбитые сердца. — Черные глаза Генри на секунду дернулись в сторону жены, и он сделал глоток. — Возможно, мы друг друга заслуживаем, — добавил он, ерзая на кресле и устраиваясь поудобнее. Смерил Пенелопу оценивающим взглядом и вздохнул, словно ожидал какой-то боли — вроде ощущения в ушибленном пальце — которая секунду кажется нечеловеческой, но вскоре забывается.

Пенелопа подняла длинные ноги, скрестила хрупкие лодыжки и положила их на колени Генри. Он не ответил, но и не оттолкнул её. Она повернула голову и посмотрела вниз на Пятую авеню. Солнце село, воздух вокруг супругов стал теплым и лиловым, и Пенелопа начала чувствовать, что они с Генри могут продолжить жить так, как живут, ещё очень, очень долго.


Эпилог

— Я всегда вздыхаю с облегчением, глядя, как он исчезает.

Стоя на верхней палубе «Люсиды», Диана Холланд повернула непокрытую голову, увитую совсем растрепавшимися на ветру короткими кудрями, и увидела хорошо одетую девушку примерно своего возраста, совершенно некрасивую, но обладающую неким обаянием, притягивающим взгляд.

— Когда кто исчезает? — поинтересовалась Диана.

— Нью-Йорк, — ответила девушка не то чтобы нелюбезно, но словно подразумевая очевидное, а затем вернулась к созерцанию машущих платочками на берегу силуэтов людей, все более неясных, нечетких и крохотных по мере того, как корабль выходил в залив. В следующую секунду Диана поняла, что среди вихря обуревающих её эмоций тоже присутствует некое облегчение. Конечно, она переживала и приятное возбуждение, и томительную тоску по Генри и другим людям и вещам, которые любила и оставила позади. Какое-то время она смотрела на Генри, стоящего на пристани в хорошо подогнанном черном костюме и провожающего глазами корабль, словно судно каким-то образом могло объяснить ему, чего он лишился. Диана думала, что Генри ещё там, но не была уверена, поскольку он стал таким маленьким вдали, и вид застил белый дым из труб парохода. Какое-то время она убеждала себя, что все было бы гораздо легче перенести, если бы с ней осталась шляпа Генри, но потом поняла, что лучше было потерять сувенир там, на пристани, а не намного позже в будущем, переезжая с одного чердака на другой и расставаясь с памятными вещами.

Впереди её ждут беспокойные годы, полные ошибок и страстей. Диана излечит разбитое сердце только чтобы понять, что оно с легкостью разбивается вновь. Позже она узнает, что разные мужчины любят по-разному, и каждый будет оставлять её более взрослой, мудрой и с ворохом историй для блокнотов. Все эти годы она будет получать письма от Генри, и хотя сила, с которой он станет уговаривать её вернуться, со временем ослабнет, он никогда не избавится от интонаций сожаления и желания. На пристани Диана не лгала — Генри навсегда останется её первой любовью.

Диана задержалась на пассажирской палубе первого класса, изучая список пассажиров, поскольку среди них были выдающиеся люди, возможно, способные пригласить её на бал в новом для неё городе или же поделиться историями, которые она сможет телеграфировать Дэвису Барнарду. Некоторые имена Диана знала, некоторые смутно помнила — и все эти люди занимали каюты намного лучше той, где поселилась она. Среди пассажиров была племянница губернатора Рузвельта Элеонора, которая родилась в один год с Дианой и ехала в Англию заканчивать школу. Также на пароходе присутствовал принц Баварии, путешествующий с графиней де Периньон и её дочерью, о которой говорили, что она примерно возраста Дианы и далеко не так красива, как Пенелопа. И хотя Диана не радовалась такой развязке, она не смогла удержаться от слабой улыбки. Ведь неважно, насколько искушенной считала себя бывшая мисс Хейз, поскольку все равно была по-американски наивной, и судьба сыграла с ней хорошую шутку, когда Пенелопу настолько ослепило желание лечь в постель с королевской особой, что она позволила обвести себя вокруг пальца. На самом деле, это казалось подходящим концом для хорошей истории. Судьба Пенелопы — оставаться женой красавца, которого она так сильно желала в восемнадцать лет. Они никогда не будут до конца верны друг другу, равно как и не поймут друг друга ещё долгое время. Супруги станут появляться вместе на приемах и изредка смеяться вдвоем, но будут предавать друг друга снова и снова в свойственном им прелюбопытнейшем брачном ритуале.

Возможно, дело было в погоде над океаном или легкой дрожи при осознании содеянного, но в эти минуты Диана чувствовала себя очень восприимчиво. Она верила, что это ощущение — символ истинного облегчения от того, что подобный брак не стал её судьбой, совсем как цвета кажутся ярче тому, кто едва избежал смерти. Конечно, семейная жизнь Элизабет будет другой, поскольку сестра Дианы наконец обрела себя рядом с человеком настолько преданным ей, что он никогда не посмотрит ни на кого другого и не скажет ни единого жестокого слова. У них родится ребенок, Келлер Каттинг, а затем ещё несколько детишек. Они пустят доходы от неожиданно обретенной Холландами нефти на отделку красивых домов в Нью-Йорке и Ньюпорте. Будут устраивать пышные балы, способные посоперничать с теми, что станет закатывать миссис Шунмейкер, с которой миссис Каттинг будет поддерживать осторожные приятельские отношения. Газеты поименуют их соперничающими хозяйками, хотя на самом деле миссис Каттинг больше никогда не станет воспринимать свою светскую роль всерьез.

В любом случае их эпохе пришел конец. Самые обсуждаемые вечера грядущих лет останутся за сестрами Брод, Клэр и Каролиной, о чьем скромном происхождении все счастливо забудут под влиянием дорогого шампанского, экзотических сувениров и выходок, которые буквально сразу станут переходить в разряд легенд. Имена вроде Холланд, Шунмейкер и Хейз вскоре выйдут из моды под наплывом этих новых богатых особ.

Но все эти истории произойдут только в будущем. Родной город Дианы уменьшался на глазах, как школьная диорама. В таком виде он казался терпимым, и Диана могла объяснить все, что там видела и делала. Со временем она так и сделает: напишет запутанные романы о предательствах в светских гостиных и невозможной любви. Её мозг фонтанировал идеями. Ясным днем издалека все эти величественные особняки казались ей временными иллюзиями. Она видела, как шагает вперед мода и как стены дворцов и особняков американских дельцов оседают под ударами груши для сноса, уступая место растущим универмагам.

Постепенно небо превратилось из василькового в гиацинтовое, и колесо обозрения на Кони-Айленде показалось бриллиантовым венцом на фоне сумерек. Нью-Йорк — город, состоящий из каньонов между высотными зданиями и богато украшенных домов, полных сверкающих вещиц, способных навеки поймать девушку в свои сети — стал лишь несколькими точками на бескрайнем горизонте. Воздух был кристально чист, и перед Дианой открывался незамутненный вид. Только отсюда она смогла увидеть, насколько мал этот город, и насколько обширным внезапно может стать мир.



__________________________________________________

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru

Куратор: LuSt (Ласт Милинская)           

Над переводом работала: LuSt (Ласт Милинская)          

Беты: Королева, Bad Girl 


Внимание!

Электронная версия книги не предназначена для коммерческого использования. Скачивая книгу, Вы соглашаетесь использовать ее исключительно в целях ознакомления и никоим образом не нарушать прав автора и издателя. Электронный текст представлен без целей коммерческого использования. Права в отношении книги принадлежат их законным правообладателям. Любое распространение и/или коммерческое использование без разрешения законных правообладателей запрещено.

Примечания

1

Обрапиа (calle Obrapía) — по-испански — «улица Милосердия». Здесь, в доме №158, более известным как «Каса-де-ла-Обрапиа», в конце XVII века жил испанский аристократ-благотворитель Мартин Кальво де ла Пуэрта-и-Аррьета, немало сделавший для неимущих горожан. На Обрапиа находится несколько отреставрированных старинных особняков — Каса-де-Мексико, Каса-де-Гуайясамин, Каса-де-Африка (дом № 157 — изящный, окрашенный в нежно-яичный цвет. В этом доме, построенном в XVIII веке и перестроенном в конце XIX для одного плантатора, ныне расположился музей, рассказывающих о культуре и религии привезенных на Кубу чернокожих рабов).


home | my bookshelf | | Блеск |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу