Book: Рыцари черешневого цветка



Рыцари черешневого цветка

Константин Кирицэ

Рыцари черешневого цветка

Глава первая

1

Рыцари черешневого цветка

Почти пятьдесят лет циферблаты больших часов на школьной башне указывали на четыре главные стороны света; почти пятьдесят лет их исполинские стрелки безошибочно показывали точное время. Иногда зимой снег останавливал стрелки на западном циферблате, а весной голуби, вороны или другие птицы, бездельничая, подгоняли какую-либо из минутных стрелок. Но каждый раз мош[1] Тимофте Пестревану, школьный сторож (он начал службу, когда еще не было этих исполинских часов, и он же, как твердили старшеклассники, когда-то в последний раз остановит часы), поднимался на башню, дергал за массивные шестерни и начинал вращать огромный, словно ось телеги, рычаг.

Далее, немного послушав громкое тиканье и покивав головой, дед Тимофте доставая из-за пояса круглую металлическую коробку величиной с миску, клал ее на колено и стучал сверху кулаком. На коробке сразу же отскакивала крышка и появлялся циферблат, расписанный такими же красивыми римскими цифрами, что и часы на башне. Сторож пристально вглядывался, который час, и подкручивал стрелки «Великана» — так он называл часы на башне. Потом сильным ударом кулака закрывал крышку «Малыша» — своих часов. Лишнее, наверное, говорить, что цепь, на которой он носил это металлическое чудовище, могла бы удержать огромную собаку-волкодава.

Потом, неспешно спустившись по лестнице, старик выходил во двор, останавливался посредине, вслух повторял время, которое показывали часы на башне, и если это было во время уроков, он быстро, тоже вслух, подсчитывал, сколько осталось до перерыва.

И даже когда до звонка было еще долго, дед Тимофте не сверял уже потом ни Великана, ни Малыша. Хоть как бы он не был поглощен заботами (имелись и другие дела), все равно колокольчик извещал о конце урока точь-в-точь секунда в секунду.

И это была бы не вся правда, если бы мы не прибавили, что все-таки несколько дней в году дед Тимофте не придерживался точного времени. (Пусть старик простит нам эту неделикатность, но правда есть правда; до сих пор нам не приходилось встречать другого порядочного человека, который был бы в таких обостренных отношениях со справедливостью, как дед Тимофте.) Итак, несколько раз в году школьный сторож вступал в конфликт с точным временем. Это было накануне каникул, в последние дни обучения. Именно тогда дед Тимофте ошибался регулярно, подавая сигнал на перерыв. Каждый раз звонок звонил на несколько минут раньше, чем надо. Пятеро или шестеро придирчивых директоров в свое время заметили эту странную привычку, но дед Тимофте лишь пожимал плечами и очень спокойным и равнодушным голосом объяснял, что в эти дни Великан и Малыш не могут договориться: «Великан спешит, Малыш отстает, а я, как умею, стараюсь примирить их. Если вы можете, то сделайте это по-иному…»

Директора недоуменно смотрели на него, силясь понять, кто такой Великан, а кто Малыш, и, перебирая догадку за догадкой, приходили целиком к другим выводам, забывая тем временем и про деда Тимофте, и про его причуду.

И каждый раз, когда в большую двухэтажную школу на холме на северной окраине города приходил новый директор, обсуждались две насущные проблемы. На общем школьном собрании подчеркивали, что лицей уже весьма постарел, так как победоносно пережил целый век и теперь так же победоносно переживает новый, уже прихватив четверть этого века, а в канцелярии между преподавателями и новым директором заводилась речь о странной привычке деда Тимофте дарить ученикам в последние дни обучения несколько лишних минут перерыва. Преподаватели склоняли головы перед ней, словно перед старым непреложным законом, а сами вспоминали возбуждение и нетерпение учеников в те дни… и оставляли деда Тимофте в покое — пусть остается при нем его давняя причуда.

А впрочем, дед Тимофте — самый пунктуальный и самый порядочный человек из всех, кто когда-либо бывал здесь. За все пятьдесят лет его работы в школе он не имел ни единого прогула, ни разу не опоздал на службу и именно поэтому терпеть не мог всяких сорванцов и бездельников. Тех, кто убегал с уроков, он находил везде, где бы они ни прятались, как бы как мастерски ни выбирали тайник. Сделать это было ой как нелегко, так как на школьном дворе не пересчитать помещений и пристроек, а еще ведь есть школьный сад, где много фруктовых и декоративных деревьев со страшными, как язвы, дуплами и кустов, где легко прятались сорванцы. Но сторож все равно находил их, вытягивал за шиворот на солнце, тормошил и сердито ругал. В такие минуты от него можно было узнать про всех уважаемых людей, которые закончили эту школу — учителей, профессоров, писателей, артистов, ученых, «так как они понимали, что школа — это гнездо, где тебя учат летать, а не грязь, где учат ползать, словно противную тварь». И здесь же вспоминал достойных печальной памяти некоторых мелких мошенников, «которые тоже начинали так же, как и вы, обманывать школу, а потом начали обманывать отца, мать, друзей и страну».

Сердитый дед Тимофте потирал свою острую бородку, выплевывал давно угасший окурок и люто растирал его каблуком ботинка. Даже голос у него леденел. Следующие часы он переживал очень тяжело, словно на него сваливалась кто знает какая беда. Он не находил себе места, ходил, словно неприкаянный, что-то без умолку бормотал, и его не могли утешить тогда даже любимейшие ученики. И лишь тогда, когда некоторые из сорванцов, извлеченных на солнце, приходили к нему просить прощения, и в том намерении не было ни капли неискренности, дед Тимофте отходил. «Ну, вот так… Но одних только слов мало…» — бормотал старик уже не сердито и, еще хмурый, немедленно искал себе какую-то важную работу. Сердце его колотилось чаще, но уже скрытно искрилась слеза радости в еще пасмурном взгляде.

На памяти деда Тимофте было немало подобных случаев, которые сыграли положительную роль в жизни некоторых людей, которыми потом гордилась школа.

Очень много значило, если дед Тимофте положительно отметит кого-то. Для кое-кого из своих любимцев он мог отворить в любой час дня и ночи классные комнаты, лаборатории, спортивный зал, пусть даже после этого приходилось трудиться несколько часов подряд, лишь бы придать им такой же вид, который был здесь раньше.

Иногда он мог вмешаться со своими довольно здравыми советами в конфликты между учителями и учениками, в особенности тогда, когда какой-нибудь стыдливый ученик попадал в немилость к учителю. Старик умел замечать подобные «случаи», умел, как никто другой, понять душу напуганного сорванца и так же хорошо знал, как повлиять на сердитого учителя, чтобы сгладить неприятную ситуацию, которая могла бы без его вмешательства длиться до окончания обучения. Ученики даже твердили, что, например, когда речь идет о переэкзаменовке по определенным предметам, то лучше поговорить с дедом Тимофте, чем писать письменное заявление в дирекцию.

Но для того, чтобы тебя полюбил дед Тимофте, тебе нужно стать «первостепенным» учеником, другими словами — наилучшим, образцом из образцов. И уж если дед избирает тебя своим любимцем, а у тебя возникает конфликт с педагогами, то будь уверен — будущее твое обеспечено. Довольно назвать два — три случая с большими людьми, которые оказывались когда-то в подобных ситуациях — преподаватели начинали смотреть иначе на все и понемногу изменяли мнение, — так как старик всегда говорил откровенно, резал правду-матку, смотрел при этом прямо в глаза и, кажется, не ошибся ни разу, беря кого-то под защиту.

В тот год, когда начинается наш рассказ, у деда Тимофте были, как всегда, любимцы и паршивцы. И, ясное дело, только случайно произошло так, что основные его любимцы были учениками восьмого класса, все они жили в квартале Черешен, поэтому всех их называли «черешары». И так же случайно среди наибольших «негодников» были двое, тоже из восьмого, которых он однажды утром нашел во рву, заросшем сорняками, в то время, как их коллеги сидели все, как один, на уроке геологии.

Но надо сказать с самого начала, что первым из первейших любимцев деда Тимофте был один сорванец из пятого, шалопай, которому не было равных во всей школе, а может даже и за всю историю школы, но ему старик ни разу не показывал своего отношения. Даже больше — он ругал его за все затеи и шалости, никогда его не жалел даже ради шутки, как это он делал с другими учениками, которых отмечал. И если бы за пятьдесят лет службы деда Тимофте у него не случалось ничего подобного, в частности, если бы тридцать пять лет тому назад сердце его не останавливалось каждую минуту из-за одного сорванца — шалопая, который на каждом шагу выкидывал какие-то коленца и каждой фразой старался подколоть, а сейчас он — один из самых знаменитых людей в стране, то более чем вероятно, что хитрый вихрастый белокурый сорванец оказался бы в группе «невыносимых». Но поскольку старик имел ясную память о минувших событиях и умел безошибочно предугадывать события, то он сознательно подчинился веселому и воинствующему характеру Тика и зачислил его к своим любимцам. То есть он предвидел для него большое будущее.

Однако Тик не знал этого и каждый раз, идя мимо деда Тимофте, если не свистел во все пальцы, то тянул за собою огромного пса на толстой цепи и спрашивал именно тогда, когда проходил рядом с каморкой старого сторожа:

— Ну-ка, Малыш, покажи хвостом, который час?..

Младшие ученики смеялись до упаду, дед Тимофте хмурился и сурово грозил пальцем, а Тик недоуменно, изо всех сил старался узнать, почему это всем так весело. И парень так привык к этой невиновной затее, что даже добавлял имя Малыш к Цомби, к имени своего верного пса, которого хотел сделать знаменитым. Он мучился, как черт, стараясь научить его определять время по солнцу. Но поскольку новое имя — это просто прибавление, которому светило преждевременное забвение, сорванец решил называть пса Малышом тогда, когда его надо было ругать, а Цомби — когда хвалить. Тик много репетировал, пока научился механически произносить вот такие фразы:

— Пошлая шавка, ничтожество, проклятый Малыш, куда ты затянул мой ботинок? Ну-ка, марш в будку, Малявка! Марш!

— Браво, Цомби! Браво! В следующий раз оборви ему всю шерсть, только хвост оставь…

Наперекор этой видимости, Тик сблизился с дедом Тимофте, даже больше — в глубине души он очень любил его. Парень пародировал его, имитировал его голос и кашель, постоянно свистел в пальцы, но кто, как не он, в определенный день каждую неделю незаметно приносил в будку сторожу апельсин, хорошенько завернутый в красную шелковистую бумагу? По счастливой случайности сорванец узнал, что старый сторож больше всего в мире любит апельсины и решил из шкуры вылезти, а всегда иметь при себе этот фрукт.

Итак, как видим, ни старик, ни малыш не решались выставлять напоказ любовь, какую каждый из них носил в души. Что было впервые в их жизни.

2

Мош Тимофте долго тряс звонок. Точнее, это был обычный колокольчик, который не звучал бы фальшиво даже в престольный праздник на расшатанной учениками, летучими мышами и собаками колокольне церкви святого Дмитрия, что стояла через дорогу от школы.

Для деда Тимофте звонить на перерыв — не просто обязанность или привычка, а настоящее наслаждение, и он для этого ни за что на свете не пользовался электрическими звонками, уже давно установленными в школе, их невыразительное однообразное жужжание не вызывало у старика никаких эмоций. Он лучше согласился бы пройти всеми коридорами лицея и звонить под дверью каждого класса, чем нажимать эту маленькую кнопку возле канцелярии, которая никогда не сможет передать волнения или песню, как это делал звонок в его руке. А были же еще и электрические часы, установленные точь-в-точь над той кнопкой, что очень бесило бы старика, если бы дед Тимофте принял этот новейший стиль подачи сигнала на перерыв. Ему казалось, что он попадет под контроль часов, он, под надзором которого вот уже пятьдесят лет безошибочно показывает время Великан на башне. Именно поэтому он даже не глянул на электрические часы, когда вторично начал трясти звонок.

Но если бы кто-то посмотрел на эти часы, то с удивлением увидел бы, что до перерыва остается еще почти пять минут. И поскольку это первый удлиненный перерыв в нынешнем году, то оригинальным языком деда Тимофте это означало, что до больших каникул остается несколько дней.

«Именно так!» — мысленно сам себе сказал старик, в третий и в последний раз начиная трясти колокольчик, переливчатый звон которого был словно усыпан нежными звуками.

После этого, повесив звонок на место, старик спустился длинными каменными ступенями, которые вели на школьный двор. На последней ступеньке он остановился, словно дежурный, возле бронзового льва и немного подождал. Встрепенулся на звук двери, которые отворились, глянул туда и проследил взглядом за фигурой, которая промелькнула на лестнице. Удовлетворенно улыбнувшись, дед Тимофте пошел назад и остановился возле канцелярии. Не ошибся он и на этот раз. Первый ученик, который выскочил на перерыв, был, ясное дело, Тик.

Так, так! Именно Тик первым пронзительным воплем оповестил, что начался перерыв. За несколько мгновений просторный двор, усаженный тополями и каштанами, с длинными рядами скамеек и отдельных лавочек, двор, на котором можно было бы проводить десятки футбольных матчей одновременно, сразу захватила шумная и разношерстная детвора. Ученики разбивались на группы, восстанавливали игры, прерванные предыдущим уроком, или начинали новые, по классам, по группам в несусветном оглушительном шуме, однако каждый здесь делал свое: лошадиные бега, прыжки, мяч, эквилибристика, бег наперегонки, вопли, смех, восклицания, аплодисменты, кривлянья, доверие тайн, футбол, похвальба, клятвы, бутерброды, украдкой брошенные взгляды, подтягивания и снова футбол. Но была здесь и территория только для старших учеников — те готовились к экзаменам или степенно прогуливались, заложив руки за спины, комментируя спортивный сезон или последние фильмы, и время от времени выказывали презрение к малышам, от чьего гама и воплей даже в ушах закладывало. А малыши тайком показывали им вслед языки, даже не думая о том, что через несколько лет они будут вести себя точь-в-точь так же; но сейчас-лишь бы досадить старшим, они снова заводили игрища и развлечения с таким шумом, который звучал, словно постоянная канонада на спокойной до сих пор территории в тени каштанов.

В одном из закоулков на скорую руку сымпровизировали футбольное поле, и все зрители подтянулись к воротам: здесь поочередно подвергали испытанию свое счастье футболисты из средних классов. За штанги ворот, как и всегда, сходили груды из одежды, картузов, камней и свитеров. Вратарь, ученик восьмого класса, не пропускал ни единого мяча. Даже когда Тик, единственный из малышей, которого не прогнали, так как он чужак (причины эти выяснятся позднее), метнулся стрелой к мячу, притворяясь, что изо всех сил ударит в левый угол, а на самом деле направил шут в правый, вратарь не растерялся и остановил мяч, говоря банальным спортивным языком, на самой линии ворот. Раздосадованный бедолага-нападающий показал вратарю большой язык и, конечно, разочарованный неудачей, подался в другую сторону. За ним потащилась, словно покоряясь какому-то давно заведенному порядку, целая ватага ребят.

— Ты видел, Тик, как сегодня стоит Сергей! Держу пари — ты сегодня ему не забьешь, чтобы я так жил!

Тик пренебрежительным взглядом окинул дерзкого малыша и решил немедленно поставить его на место:

— Я? Ему?!. Ха-ха!.. Я бы и тебя оставил голым, если бы согласился с тобой на пари, слышишь? И ты остался бы, словно скелет в анатомическом атласе. Я даже шкуру твою забрал бы… Если бы я не был сейчас учеником, то уже играл бы в национальной сборной…

— Та-а-ак! Я знаю… Ты хвастун. А я тебе говорю, что сегодня никто не сможет забить Сергею! Давай спорить!

— Твое счастье, что мне не нравятся бедняки, то есть обнищавшие люди… Иначе немедленно принял бы твое предложение.

Рука Тика угрожающе потащилась к носу бравого любителя заключать пари, еще сильнее ошарашив приверженца вратаря.

Тик приметил на площадке гимнастических снарядов высокого парня, который начинал заниматься акробатикой. Одинокому смельчаку было не более чем шестнадцать, но его телосложение, в особенности мускулистые руки, выдавали при каждом движении чрезвычайную силу и гибкость.

Тик двинулся с места и компания послушно подалась за своим проводником, повторяя и его походку, и его движения. Медленно двигаясь, вытянув шеи и устремив взгляд в одном направлении, малыши словно выполняли какой-то загадочный и неизвестный ритуал. Это подтверждал ритм шагов и в особенности то, что эта шумная и безумная школьная компания ошеломительно молчала.



Полнейшая тишина стояла и на площадке гимнастических снарядов. Зрители — и большие, и маленькие — смотрели с замиранием сердца на то, что происходило у них над головами. Парень по веревке без узлов и, не помогая себе ногами, как быстро отметил Тик, взобрался вверх, к перекладине, где были прикреплены спортивные снаряды, и оттуда легким прыжком, почти сальто-мортале, как снова отметил Тик, перелетел и уцепился за толстый кабель, который висел без дела в пяти метрах выше над всем школьным двором. Потом очень спокойно, улыбаясь кому-то свыше, он за несколько секунд нашел наилучшую позицию для отдыха.

— Видите! — обратился Тик к своим малышам, которые перепугано стояли кругом. — Это Урсу, одноклассник моей сестры и наилучший мой приятель. Мы с ним вместе работаем на брусьях. Увидели бы вы, как мы оба делаем сальто-мортале… А это — мелочи…

— Хвались меньше, хлюпик, — резко бросил ему долговязый парень. — Так доболтаешься до того, что тебя уже приняли выступать в цирке.

Обидные слова, сказанные долговязым при малышах, сбили с толку Тика, и он на миг даже рот разинул. К счастью, долговязый сразу же подался искать другу жертву, а выбирал их лишь из наименьших, поэтому и не почувствовал, как Тик говорил своим спутникам:

— Когда вас кто-то спросит, как называется та глуповатая птичка, которая все время трясет хвостом, то вы говорите — трясогузка…

Малышу не удалось довести до конца свою фразу только потому, что его наилучший друг, атлет, которого он называл Урсу, начал новое упражнение наверху, у них над головами. Парень начал быстро идти — а шел он по перекладине на руках и еще и при каждом движении переворачивался, держась на одной руке, — а это, надо сказать, по силам далеко не каждому. Когда от перекладины до бревна оставалось четыре-пять метров, парень неожиданно качнулся и пролетел в воздухе. У зрителей вырвался вопль, но только на миг, так как руки акробата уверенно ухватились за одну из бечевок на бревне, и тело превратилось в обычный маятник.

— Ну, видишь! — бросился Тик к бравому любителю споров. — Что ты теперь скажешь? Теперь видишь!.. Покажи мне еще кого-то, кроме меня и Урсу, кто может сделать такое. Ты даже не знаешь, как называется эта фигура! «Полет летучей мыши», вот как!

Но малыша так напугало увиденное, что он не мог полностью воспринять Тиковые слова. А поскольку страх имеет способность быстро убеждать, то мальчуган по крайней мере половину из хвастовства своего товарища взял на веру.

— Смотри, если хочешь, — твердил дальше Тик, — я за один миг буду возле Урсу. Что, думаешь, мне страшно?

Правда, не за один миг, а за несколько Тик был-таки возле Урсу. Не для того, чтобы повторить эту фигуру, а потому, что чернявый румяный парень начал трясти веревку, на которой висел Урсу, и подавал знаки спускаться. Великан спустился на землю так быстро, что почти всем зрителям показалось, словно он упал. И лишь один — единственный из всех, словно ласточка, метнулся к Урсу. Это был не кто иной, как Тик. Ему посчастливилось, так как он успел услышать несколько слов, которые Дан, смуглый румяный парень, загадочно прошептал бесшабашному акробату:

— …Нас созывает Виктор. Под каштаном возле фонтана. Иди и быстро передай девчонкам.

Слова Дана превратил Урсу в молнию, а Тика — в искру, если можно так сказать. Зрители, пораженные скоростью Урсу, расступились, давая ему дорогу, по ней триумфально промчался и Тик. А когда они вдвоем, словно ракеты, выскочили к воротам, которые защищал феноменальный Сергей, перед Тиком появился мяч, посланный неизвестно откуда и кем. Маленький сорванец в порыве высочайшего вдохновения на полном бегу неожиданно ударил мячом по воротам. Сергей даже пошевелиться не успел, только и почувствовал, как мяч просвистел у него над ухом. И тут Тик, осознав, что он сделал, остановился под радостные восклицания, напрочь забыл про Урсу. Для начала он еще раз презрительным взглядом окинул Сергея, потом глянул на присутствующих, ошеломленных тем, что произошло, ища бравого любителя пари. Тик был настроен если и не раздеть совсем дерзкого малыша, то по крайней мере снять с него носки. То есть разуть его, так как еще никому не удавалось снять носки, не сняв обувь.

— Мамочки, какой классный гол я забил! — хвалился Тик. — У всех даже дыхание сперло! Ну, скажи, анатомическая схема! Ты до сих пор считаешь, что я только хвалюсь? Посмотри на Сергея!

Удивленный и сбитый с толку таким ударом, Сергей оставил ворота. Так думал Тик, но это была только половина правды. Вторая состояла в загадочных словах, которые сказал вратарю долговязый парень, которому Тик придумал прозвище — Трясогузка.

— Черешары снова собираются. Что будем делать, Сергей?

Сергей раздумывал только миг. И сразу же ответил Трясогузке:

— Я еще покручусь здесь, а ты… Где они собираются?

— На своем месте, под каштаном возле фонтана.

— Чудесно!.. Как, ты до сих пор не понял? Они под каштаном… а ты — на каштане, болван! Бегом!

3

Урсу остановился так внезапно, что едва не полетел кубарем. Он увидел перед собой на скамье, которая пряталась в тени каштана, двух девчат. Одна черноволосая, почти бледная, с длинными косами, которые свисали на грудь, с мечтательными, спокойными глазами; вторая белокурая, с подстриженными по-мальчишески волосами, резкими уверенными движениями, с некоторой резкостью и в голосе, и в поведении, в отличие от своей кроткой подруги. С этой точки зрения они были полнейшей противоположностью одна другой.

Белокурая девушка, которой очень подходило ее имя — Лучия, холодно глянула на онемевшего посланца:

— Ты словно попал под циклон из Японского моря. Что произошло?

Урсу избегал ее взгляда. Немного растерявшись, он пробормотал:

— Дан сказал, что Виктор добыл, в конце концов, карту…

Обе девушки вздрогнули. Мария, черноволосая, с длинными лоснящимися косами, ловко соскочила со скамьи.

— Карта! — Это слово на миг пробудило ее мечты. — Лучия! Ты понимаешь?

Лучия тотчас изменилась. Она стала строгая, педантичная, словно неуверенная учительница:

— Послушайте меня секунду и не теряйте спокойствия. Я буду заниматься третичным периодом. Сама очень быстро поставлю все на место. Четвертичный, если вы ничего не имеете против, я могла бы скопировать вместе с Даном.

Растерянная Мария попробовала запротестовать:

— Лучия! Ты разве не понимаешь, что…

— Понимаю, даже очень хорошо понимаю. Думаю, что ты не понимаешь. Так как очень быстро падаешь духом. Смотри, лишь бы ты была спокойная, я обещаю, что помогу Урсу, если ему, конечно, нужна будет моя помощь. Карта четвертичного периода довольно хорошо воспроизведена в учебнике. Сергей! У тебя есть при себе учебник?

При этих словах Лучия медленно, почти лениво повернула в сторону голову. Там, на краешке скамьи, спрятавшись за молоденьким тополем, Сергей внимательно читал какую-то книжку, или точнее, как очень быстро поняли трое черешар, притворялся, что углубился в чтение. Обозленный, что его так быстро разоблачили, неудачник — шпион рыкнул на нее:

— Нет у меня никакого учебника, а если бы даже был, то все равно я не дал бы его вам. Так!

Когда Сергей исчез в толпе учеников, Лучия начала укорять своих друзей:

— Мы до сих пор после стольких случаев не поняли, что надо быть осторожными, когда речь идет об экспедиции. Неужели до вас до сих пор не дошло, что Сергей и вся его группа следит за каждым нашим шагом? Если мы не в состоянии уберечься от них, то обсудим наш план на классном собрании.

Урсу и Мария нахмурились. Мария спросила — скорее сама себя:

— Неужели он что-то услышал? Я не верю…

Недовольство не оставляло только Лучию. Имелся один принцип, к которому она стремилась приучить и остальных своих товарищей: чтобы сохранить что-то в тайне, не обязательно покрывать это загадочностью. Ведь так ты только привлекаешь внимание к тому, что может остаться незамеченным. Легче сохранить тайну, твердила Лучия, если не обращать никакого внимания на тот объект, который содержит тайну. Поэтому каждый раз, обсуждая проблему, а такие возможности выпадали не редко, она неутомимо, просто докучливо напоминала рассказ Эдгара По, который очень поразил ее и, собственно, подсказал сам принцип. В этом рассказе речь идет о том, что исчез весьма важный документ, и полиция разыскивала его очень настойчиво, в особенности потому, что знала и комнату, где спрятан документ. И хотя они разбились в лепешку: прокалывали иглой, простукивали каждый квадратный сантиметр этой комнаты-тайника — найти документ никому не удалось. А все потому, что он был на глазах у всех, в конверте, брошенном, будто случайно, в коробку с корреспонденцией. Лучия развила идею, твердя, что документ был бы скрыт еще лучше, может, даже лучше всего, если бы его бросили в корзину для мусора. Вот откуда и как появился принцип, названный черешарами «секретом Лучии», который коротко звучал бы так: секрет имеет наибольшие шансы остаться секретом, если его не считать секретом.

Затем Лучия посчитала нужным добавить еще несколько слов своим приятелям:

— Довольно сказать несколько слов шепотом, и сразу все кругом навострят уши. Итак, обсуждайте наш план, притворяясь, словно мы готовимся к экзаменам.

Тут Урсу принял такой равнодушный вид, из-за которого обе девушки не удержались от смеха.

— Мы встретимся под нашим каштаном, — сказал Урсу. — Возле фонтана. Это — распоряжение Виктора.

Контраст между гримасами Урсу и его словами был несравненный. Такое поведение парня вынудила Лучию поучительно воскликнуть:

— Теодор — Урсу! Двойка!

Великан Теодор, прозванный по-доброму Урсу[2] за его силу, которая все больше прибывала с возрастом, недоуменно смотрел на обеих девчат, которые пошли, о чем-то разговаривая, к месту встречи черешар. Не способный постичь причины их неожиданной перемены, он не нашел ничего лучшего, как пойти вслед за ними, заложив руки в карманы, устремив взгляд куда-то в небо, чем вынудил десятки учеников искать там то, не зная что.

— Где оно, а?..

— Я потерял…

— Что ты потерял?

— Не знаю…

— Вон оно! Вон там, над тополем. Снова спряталось…

Десятки, сотни восклицаний, вопросов, сотни пар глаз, которые настойчиво вглядывались в чистый, без единой тучки небесный купол. И только случайно их глаза натолкнулись на одинокого ястреба, а голоса превратили его в сокола, в орла. Даже больше — несколько школьников клялись, что видели, как орел выпустил из когтей ягненка. Выведенный из задумчивости восклицаниями, Урсу, прислушавшись к болтовне, начал и сам вглядываться в небесный свод.

4

Каштан возле фонтана — каштан-великан, королевский каштан, так они его называли. Он мог бы спрятать в своей кроне целую школу. Под этим деревом и сидел один парень, все тот же Виктор, который, по словам Дана, раздобыл карту. Хотя он и склонился над какими-то бумагами, но очень легко можно было оценить его фигуру — высокую, крепко сбитую и стройную. У него было удлиненное лицо, глубокие черные глаза, темные волосы. Внешне похожий на многих своих ровесников, но, присмотревшись внимательнее, можно было бы заметить признак зрелости в чертах, жестах, в поведении.

Но не только это отличало Виктора. Он был математиком, который ошеломлял логикой мышления и силой доказательств. Лишнее говорить, что его знали во всей школе, и что редко кто из учителей возлагал большие надежды на какого-либо другого ученика. Но, несмотря на свое раннее развитие, Виктор был по-детски склонен к мечтаниям, экскурсиям и приключениям.

Углубившись в изучение карт, парень не заметил фигуры, которая пряталась за стволом каштана и даже не почувствовал некоторое время спустя, как едва слышно зашелестела листва, словно всасывая у себя гибкую и молчаливую, словно призрак, фигуру. Если бы пришелец, который сейчас прятался в листве каштана, опоздал хоть на несколько секунд, его непременно заметили бы Урсу, Лучия и Мария, которые подходили к дереву. Но поскольку никто ничего не увидел, разговор, кажется, начался под знаком строгой секретности, но без излишнего опасения.

— Виктор, неужели ты в самом деле раздобыл карту? — спросила Мария. — Это невероятно…

— Как видите, — ответил Виктор, разворачивая перед ними лист бумаги.

Взгляды всех жадно приникли к карте. Только Виктор спокойно, словно сам себя, спросил:

— Почему нет Ионела и Дана?

И именно в этот момент появился, тяжело дыша, Дан.

— Он не хочет идти!.. Я просил его, грозил, кривлялся перед ним… А он не хочет! Говорит, надо повторить геологию… Покажите и мне карту!

Виктор глянул на часы. До звонка оставалось еще семь минут.

— Что будем делать? — спросил он. — Мария… Ты не хочешь попробовать привести Ионела?

Легко было видеть, что предложение Виктора не принесло никакого удовлетворения Марии, но она не имела привычки возражать, поэтому и согласилась, не забыв при этом несколько раз скривить нос. Если бы это просил кто-то другой, она бы не удержалась от крика или даже ссоры, на которую не хватило бы целого перерыва. Но поскольку просил Виктор… Мария быстро пошла, даже побежала к помещению школы.

Все снова склонились над картой. Они держали ее на коленях и вглядывались в нее пытливыми глазами.

— А что означают эти синие линии? — спросил Дан.

— И этого не знаешь ты, ты, большой чемпион по ребусам?! — пришла в изумление Лучия. — Что бы это могло быть?

— Да это же подземные реки! — вмиг догадался Дан. — Мама родная, всюду — только речки… — Но его вмиг охватило беспокойство: — Мама родная, а как же мы их перейдем?

— В том то и дело, — ответил Виктор. — Это проблема номер один! Как нам перейти речки? Об их глубине карта не говорит ни единого слова… А еще вы забыли об озерах. Может быть, они очень глубокие. Итак, как нам быть?

Лучия несколько раз хлопнула рукой по спинке скамьи:

— Внимание! Две минуты на раздумье — как найти наилучшее решение! Начали!..

Все принялись выполнять приказ Лучии, хотя неожиданный и странный. Голову в руки, глаза закрыты, полная сосредоточенность.

И этой неожиданной паузой воспользовался Трясогузка — тот долговязый парень, которому это прозвище недавно прилепил Тик. Он успел своевременно спрятаться за каштаном, но сейчас ему доводилось плохо. С горем пополам он-таки взобрался на дерево, хотя не обошлось без царапин на руках, но теперь в добавок ко всему по нему вплоть до затылка бегал целый муравейник. Парень удобнее устроился на развилке и начал встряхивать муравьев, молча терпя страшные страдания. Тем не менее даже в этом незавидном положении уши его были настроены, готовясь уловить каждое слово.

На его несчастье, время, предложенное Лучией, закончилось. А несколько наиболее любознательных мурашей залезли ему под рубашку и побежали по животу.

5

Но не только на одного Трясогузку напали мурашки.

В одном из классов двое подростков, Мария и Ионел, хоть по ним и не ползали муравьи, испытывали сейчас приблизительно те же самые ощущения. Не прошло и двух минут, а им удалось поссориться так, как другим не удается и за три дня, это потому, что когда Мария нашла Ионела, тот один стоял в классе, взобравшись на подоконник, и молча смотрел куда-то вдаль.

— А нам сказали, что юный Эдисон готовится к геологии, — набросилась на него Мария, — или, может, он старается вообразить, какой вид имеет юрский период на школьном дворе…

— А тебе что от меня надо, выкрашенная Косинзяна?[3]

— Невыносимый!

— Безобразная!

— Эдисон бесхребетный!

— Что?

— То, что услышал! Бесхребетный! Мы все тебя ждем, а ты корчишь из себя неизвестно что. Стоит и считает листья на акации. Если уже посчитал стебли травы…

— А зачем мне стебли травы? — спросил тот недоуменно. — Зачем?..

— Чтобы увидеть, хватит ли тебе на десерт…

— Слушай, негодная! Если ты сейчас же не уйдешь отсюда, то твои косички пострадают…

— Что ты говоришь? — разозлилась Мария. — Мне кажется, ты весьма ценишь свои щечки, чтобы решиться на такое. Тебе никто не говорил, что ты очень смешон?

Ионелу, кажется, надоели все эти оскорбления:

— Да и ты тоже не способна на что-то остроумное. Наверное, научилась этому от своего братца…

Мария, как рой, набросилась на него:

— Ты думаешь, мне сейчас до острот? Я просто разозлилась, а ты — еще больший шут… Ведь ты знаешь, что Виктор скопировал карту; знаешь, что нам надо многое решить; знаешь, что мы собираемся под каштаном… Чего ты ждешь? Что мы придем все и будем тебя умолять? Не понимаешь, что у нас есть карта?

— Отстаньте от меня с вашей картой. Точно сделали неизвестно какое дело. Карта, ну… и довольно. Когда будет время, взгляну на нее… А, впрочем, через несколько минут должен быть звонок…

— Очень хорошо! — Мария нашла спасающий выход. — Если не хочешь идти, не иди! Но думаю, ты достаточно воспитан, чтобы проводить меня туда…

— А это что еще за хитрость?



— К сожалению, никакая не хитрость… Сергей и Трясогузка…

— Пусть они катятся к черту оба, и ты оставь меня в покое, слышишь?

Мария сделала реверанс:

— Пусть они идут к черту, как ты говоришь. Я ничего не имею против. Даже можешь помочь им как можно скорее добраться туда, если проведешь меня к каштану. Они оба ждут меня во дворе и тоже грозились испортить мою прическу. Ты же не можешь оставить меня одну…

Но, на ее удивление, Ионел и не думал пойти с ней. Он развернул книжку и начал рассматривать какие-то рисунки. Мария в сердцах стукнула каблуком об пол:

— Трус!

— Прочь отсюда, страшила! Не видишь, у меня дела… И, правду говоря, нет у меня ни капли сочувствия к твоим косам. Ну, прочь отсюда!

— Я не пойду!

— Делай, как знаешь… Итак, различие между архаикой и палеозоем…

— Состоит в том, что архаик был населен простейшими организмами, без единых свойств, их точнее нужно было бы назвать Ионелами, а палеозой…

— Имел единое деформированное, лживое и невыносимое естество… — поторопился парень.

— Которое называлось развитый Ионел! — поставила точку в разговоре Мария и, стремглав, выскочила за дверь, а Ионел только рот разинул.

6

Хотя минуты, отведенные на раздумья, минули, подростки под каштаном не спешили озвучивать свои решения. Несколько дней, с тех пор как Виктор наткнулся на карту в старом архиве, он день и ночь думал про нужный им объект, но тот казался таким далеким, что он даже не осмеливался назвать его. Дан, в конце концов, затаив дыхание, заговорил, но таким жалобным голосом, словно преодолевал непреодолимое препятствие:

— Лодка, вот что нам надо, мама дорогая…

Все согласились с Даном, кивнув головами, пряча вместе с тем печальные и растерянные взгляды. Только Урсу попробовал сгладить такую жалобную увертюру:

— Ну и что? Большое дело — лодка… Если…

Но под удивленным взглядом Лучии слова замерли у него на губах. И именно здесь появилась нахмуренная Мария.

— Он наотрез отказался идти, — сообщила она. — Шут! И я уверенна — это все от гордыни!

Но про Ионела ли им сейчас думать? Все забыли о нем, их угнетал другой вопрос.

Удивленная, что ей никто ничего не ответил, Мария обратилась негодующе ко всем:

— Вы смеетесь надо мной? Что здесь произошло? Говорите же! Словно у вас корабли потонули…

На какой-то миг зависло молчание, потом громкий хохот был ответом на ее слова, а это еще сильнее сбило с толку девушку. Она ничего не могла понять, но Дан, понимая ее состояние, начал успокаивать на свой манер:

— Эге-ге!.. Как бы хорошо было, Мария, как это хорошо было бы, если бы у нас потонуло несколько кораблей… Мама родная, тогда у нас остался хотя бы один… Что? Ты до сих пор считаешь, что мы шутим? А мы же только о кораблях и лодках думаем… Вот глянь на карту, глянь: речки, озера… Как нам их перейти?

В это мгновение острая головка Трясогузки выдвинулась из листвы и тихонько, насколько разрешала шея, поползла вниз, а большие, словно луковицы, глаза шпиона впились в карту.

А несколькими метрами выше от него, на одном и том же каштане, тоненькая и очень ловкая, судя по тому, как она двигалась, рука осторожно поднялась и молниеносно метнула мягкий, но колючий плод. Он пролетел по точно заданной траектории, то есть с миллиметровой точностью попал в макушку Трясогузке. Катастрофы избежать уже было нельзя. Лишь на долю секунды утратил он равновесие, и так довольно ненадежное, и теперь уже никто и ничто не могло спасти его от падения.

Под страшный аккомпанемент воплей, треска, шума тело Трясогузки полетело к земле, которую он так воровато покинул. Но старый забытый сучок пожалел ребра и кости неудачника-шпиона и подхватил его в полете за штаны, уберег таким образом от жуткого удара о землю, удержав в подвешенном состоянии в каких-то двух метрах над землей. Если бы парень не орал так перепугано, кто-нибудь, увидев сейчас то, как он трепыхается в воздухе, подумал бы, что тот отрабатывает упражнения в условиях невесомости.


Рыцари черешневого цветка

Неожиданное зрелище, целиком клоунское, вызвало невероятный смех в группе черешар. Только Урсу, не теряя самообладания, так как ему часто слушалось бывать в непривычных ситуациях, снял беднягу с сучка, поставил на землю, сурово глянул на него и гаркнул: — Ну-у-у!

Пережитый страх и хмурый вид Урсу вынудили Трясогузку вложить в ноги остатки своих сил. Черешары потом клялись, что ни один чистокровный рысак на больших скачках не смог бы посоревноваться с Трясогузкой, когда тот безумно рванул к школе. И хотя он полетел, словно выпущенная из лука стрела, все равно сзади в штанах виднелась приличная дырка, через которую выбивалась, словно белый хвост, рубашка.

Если бы кто-то из черешар догадался хоть на миг глянуть на верхушку каштана, то они увидели бы там белокурого нахохленного сорванца, на которого напал такой смех, что он чуть сдерживал его, одной рукой зажав себе рот, а второй поддерживая живот. Тот сорванец был не кто иной, как Тик. Именно этим объясняется и падение Трясогузки, и то, что малыш не мог утратить равновесия, хоть бы его даже скрутило от смеха.

Но черешары уже не имели времени вглядываться на вершину каштана, так как секунда в секунду, как это и положено, дед Тимофте на каменных ступенях начал трясти звонок.

Помещения школы брали таким же самым бесшабашным приступом, как и выходили из него. Дед Тимофте даже не пошевелился на своем месте, пока в коридор не зашли последние школьники. Ими были Сергей и Трясогузка. Старик долго смотрел вслед Трясогузке и только сокрушенно качал головой, увидев его порванные штаны. В глубине души он жалел этого несчастного шалопая.

Сергей, наоборот, горько упрекал разведчика:

— Ты что, неспособен даже удержаться на дереве?

— Провалиться мне сквозь землю, это меня Урсу скинул с дерева!

— Что ты мелешь, разве Урсу был на дереве?

— Не был… Но… то есть…

И только теперь Трясогузка понял, почему он упал. Урсу все время был на земле. А кто же тогда его так толкнул? Кто его ударил? Ведь кто-то ударил его кулаком по макушке, от этого он утратил равновесие и упал.

В большие двери школы проскочил в конце концов и последний из последних. Дед Тимофте сердито взглянул на него, даже глухо кашлянул несколько раз, но это скорее для того, чтобы тот посмотрел на себя, так как у него был такой вид, что хоть караул кричи. Однако несколькими движениями сорванец смел все до единого следы своего загадочного и бесшабашного подъема и спуска по дереву. Рубашка заправлена в штаны, ворот разглажен, носки подтянуты, штаны отряхнуты — и все это за несколько секунд. Даже больше — он еще успел хитровато подмигнуть деду Тимофте, потом засунул руки в карманы и глянул, насвистывая, на разорванные штаны Трясогузки.

Но Трясогузка не слышал его и не видел. Он только спрашивал, еще не зная, что к нему прилипло прозвище, данное Тиком:

— Кто же это к черту меня скинул?

Но в ответ прозвучал только хохот взъерошенного сорванца, который бегом поднимался на второй этаж.

7

Дед Тимофте повесил колокольчик на место в уголке в коридоре, но не сразу пошел посмотреть, что делается на дворе и в саду, как это всегда делал. Он постоял немного в коридоре, почистил и набил трубку, следя за дверью канцелярии. Ему надо было перекинуться несколькими словами с учителем географии и природоведения, классным руководителем восьмого класса. Он хорошо его знал еще с того времени, как тот юношей с белокурым непокорным чубом, уверенный и быстрый в движениях, с веселым открытым взглядом впервые поднялся по ступеням лицея, чтобы начать здесь преподавание своего предмета. Дед Тимофте был тогда первым проводником нового учителя в школьных лабиринтах. Юноша оказался пытливым, он не пропускал для этого ни одной возможности: взбирался на гряды, заглядывал во все ямы и рвы, интересовался каждым деревом; в нем чувствовалась жажда знать все, познакомиться со всем на своей новой родине — так он называл школу и ее владения.

— Эта школа — настоящая родина, родина, в которой нельзя чувствовать себя плохо…

— Это уж как сказать, — попробовал возразить ему сторож. — Может, вам захочется уйти отсюда… Не знаю уж, кто мне говорил: странствовать — это очень красиво…

Молодой учитель ответил не сразу. Он помолчал немного, и это молчание свидетельствовало о его твердом решении. Когда он повернулся лицом к сторожу, глаза его как-то удивительно блестели, в них скрывалась, наверное, боль глубокой разлуки с чем-то.

— Так… — сказал он. — Я пущу здесь корни или брошу якорь, не знаю, как лучше сказать. Но не уеду отсюда. Поскольку вы так искренне поздравили меня с прибытием, то я вам скажу, что чувствую сейчас… Я хочу быть наставником учеников с пытливыми глазами, я научу их любить страну, мир и жизнь… Вот и все, что мне надо…

Но учитель, который теперь вышел из двери канцелярии, этот чахлый человечек, немного сгорбленный, лысый, на голове лишь два пучка волос, словно два белых рожка вытянулись у него на висках, сухое, словно пергаментная маска, лицо было в густых морщинах, был тот же самый мужчина, который не повернулся спиной к жизни, а встретил её грудью. Движения его были медлительны, старость подкашивала ноги, он уже не шутил так, как когда-то; случалось и то, что какой-либо бессердечный ученик старался досадить ему на уроке. Однако во всем городе не было другого человека, которого бы так уважали. Ни одного другого учителя не любили сильнее и не слушали так, как его, в течение почти четырех десятков лет учительства, ни один другой педагог не имел большего признания со стороны своих бывших учеников и выпускников школы. А все потому, что все эти сорок лет он оставался верен юношеской клятве, данной одним осенним днем.

Дед Тимофте медленно пошел следом за учителем. Он побоялся, что не догонит его. Знал, что прежде чем зайти в класс, он остановится перед дверью и постоит неподвижно, задумавшись на какое-то время. Все знали про эту его привычку, но никто не осмеливался спросить, о чем он думает тогда. Даже дед Тимофте, который многократно заставал его в такой позе.

Учитель остановился перед дверью. Он закрыл глаза и вмиг увидел перед собою класс — спокойный, притихший, каждый ученик на своем месте. Он проверит их всех по журналу, еще раз окинет взглядом, улыбнется кое-кому… Но неожиданно все лица растворятся во тьме, останется одно-единственное: лицо испуганного ученика, неуверенного в себе, который шарит взглядом вокруг себя, словно ищет помощи. Учитель раскрывает глаза и мысленно кивает головой. Может, что-то произошло с этим учеником? Может, он напугал его или совершил что-то плохое, поставив незаслуженно плохую оценку, или это просто беспомощный, слабый ученик?

Когда он, взявшись за ручку двери, услышал голос деда Тимофте, то уже с первого звука понял, чего хочет старик.

— Говорите откровенно, дед Тимофте. Хотите просить за кого-то…

— И как вы догадались! — притворился очень пораженным старик. — Только вы!.. Только вы можете так догадываться!

— Оставьте, не надо, — успокоил его учитель. — Если вы стоите за справедливость, то это все одно означает, что вы хотите помочь кому-то…

— Конечно! — согласился радостно старик. — Речь про одного ученика из вашего класса. Вы не подумайте, что он жаловался мне. Я ощутил все сам. Вы не очень ему симпатизируете, или сказать так, вы не смотрите на него добрыми глазами. Очевидно, у вас с ним случилось какое-то недоразумение… Но я вам скажу: он учит целый день, бедняга… а я, насколько его знаю, готов поклясться, что из него будет толк…

— Вы, наверное, имеете в виду Теодора, — сказал учитель, все еще держа ручку двери.

Дед Тимофте на миг онемел. Он хотел было сказать, что речь идет не о Теодоре, но не успел, так как учитель, еще раз взглянув на часы, пошел к классу. Затем старик, чуточку сердитый, несколько раз махнув трубкой, в конце концов пришел в себя:

— Но все это так, бесспорно, так! — сказал он, словно учитель и до сих пор стоял перед ним. — Только вы думаете о Теодоре, а я — про Урсу. И все одно — пусть ему добром будет…

И только теперь, учитывая, что учитель уже зашел в класс, дед Тимофте отворил дверь и сказал весело с порога именно в тот момент, когда учитель становился за кафедру:

— О нем я думаю, учитель, вот только забыл его настоящую фамилию… — И быстро затворил дверь, озадачив весь класс.

Учитель улыбнулся вслед деду Тимофте, сделал это на свой манер, подперев подбородок кулаками и пошатывая головой. Отрывистый, едва слышный посвист сопровождал его движение. Но так длилось недолго. Легким движением учитель отодвинул журнал, вышел из-за кафедры и, прохаживаясь перед партами, обратился кротко к ученикам:

— Сегодня мы отправимся в мир, о котором вы знаете очень мало, мир скрытый, темный, загадочный, он, кажется, уже давно интересует кое-кого из вас… Так… Попробуем проникнуть на определенное время в мир пещер…

Виктор посмотрел вокруг. Все черешары раскрыли тетради. Все превратились в зрение и слух. Потом посмотрели на учителя, тот встретил их взгляды улыбкой — родительской, теплой, почти нежной.

Странствие понесло слушателей в фантастический мир — обольстительный, полный невиданного. Исполинские залы, словно настоящие дворцы, чудесно украшенные узорами из льда и известняка, с мраморными атоллами или хрустальными гирляндами, переходят в другие залы, похожие на лунный пейзаж, потом разбегаются в бесчисленные ниши и коридоры, которые упираются в мрак и загадочность. И там же время голубые ленты подземных речек, глубоких и холодных чистых озер с неровными берегами, кое-где пробиваются к свету трещины, иногда случаются опасные обвалы, шумные водопады, и снова — залы и лабиринты, постоянная водная нить Ариадны. И все, исключительно все подземные чудеса открывали свои тайны. Описания иногда пересыпались понятиями, законами и точными формулами, которые были для учеников словно целебные лекарства. Карандаши давно замерли в руках. Последние слова давно сказаны, но только что нарисованные картины мелькали в головах ребят, словно отголоски в пещерах.

В тишине, которая настала после сказанного, между черешарами начали летать записки, но ни одна из них не была написана обычной азбукой — черешары общались между собою азбукой Морзе. Только что сам Виктор взялся за ручку, как перед ним оказалась записка Лучии с пометкой: «д. д. — быстро». Он мгновенно прочитал ее: «Внимание! За тобой Сергей списывает все, что пишешь ты. Но ты не переживай, он лишь только начал. Еще раз: внимание! Лучия».

Виктор не повернул голову, чтобы не выдать сигнала предупреждения, полученного от Лучии. Он достал из кармана зеркальце, закрепил его между книжками и затем увидел, что происходило сзади. Сергей в самом деле казался жертвой страшного волнения: изо всех сил старался не пропустить ни единого знака Виктора, который тот делал в тетради или в записке.

Черешар задумался на миг, и ему в голову пришла какая-то мысль. Он перелистнул страницу в тетради и на чистом поле начал чертить линии и точки. Если бы он посмотрел в зеркало, то увидел бы, что Сергей тщательно списывает все с его тетради, так небрежно положенной. Лучия, которая не могла быть в роли безучастного свидетеля, послала еще одну записку с еще более взволнованной пометкой: «д. д. д. д. д. — быстро!» Но Виктор весь погрузился в свои мысли и в написанное, чтобы обратить внимание на новую записку. Он и дальше писал, сидя в неудобной позе, опершись на левый локоть и склонившись налево, словно спал или вспоминал что-то, а тетрадь с линиями и точками, отложенная в правую сторону, не составляла никакой тайны для Сергея.

Крайне расстроенная безрассудным поведением Виктора, Лучия уже не посылала записки, как надумала было, а обратилась к другому средству, более точному и надежному. Она тихо встала из-за парты и, бросив мгновенный взгляд на класс, подошла к Виктору и забрала тетрадь, которую черешар только что готовился закрыть. Но все это, очевидно, произошло весьма поздно, так как сзади Виктора Сергей светился — впервые в жизни, как ангел. Радость, удовлетворение, невиновность, в особенности, невиновность — можно было прочитать у него на лице. Все, что писал Виктор, он точь-в-точь перекатал себе в тетрадь и, чтобы уберечься от всяких возможных неожиданностей, засунул её за пазуху, ощущая свое сокровище при каждом вздохе.

Загадочные занятия учеников прервал голос учителя:

— Прежде чем сказать: «До свидания!», — я хотел бы предложить вам небольшое испытание. Оно особое, в нем никто не обязан принимать участие. Если ответ будет положительный, очень хорошо; если неточный или отрицательный, никто вам не будет ставить в укор. Испытания касается прежде всего вашей логики, и я еще раз подчеркиваю: в нем могут принять участие только добровольцы.

Волнения охватило почти весь класс. Все хорошо знали эту привычку учителя каждый раз в конце года предлагать ученикам особенно сложный вопрос, словно дополнительный экзамен, который нельзя было пройти, просто напрягая память. Привычка была хорошо известная, этого события ждали с волнением, боязнью и нетерпением, так как каждый раз вопросы, которые давались для решения, были разные. И почти за четыре десятилетия учитель ни разу не потерпел неудачу в своих попытках, и это неслучайность, ведь он каждый год сам выбирал класс, ученика или учеников, которые должны были пройти через необыкновенный экзамен.

Были и волнения, и беспокойство, и волна страха в классе. Но и голос учителя звучал взволнованно.

— Хорошо… Поскольку кое-кто остался под впечатлением или, может, с мечтами о мире, с которым мы должны расстаться, возвратитесь еще раз в этот мир и попробуйте пройти по нему другой дорогой, дорогой ума. Итак, коротко: как объяснить образование одних пещер с широкими просторными залами, а других — с узкими, высокими и длинными нишами? Не забудьте об одной существенной вещи: часто, очень часто мы находим оба феномена в одной и той же пещере.

В классе наступила полнейшая тишина. Кажется, слышно было, как колотятся сердца. Учитель медленно сел на стул и окинул взглядом учеников. Тишина приближалась к тому моменту, когда вот-вот должна была взорваться. Откуда-то нетерпеливо поднялась Ионелова рука. Потом тихонько, почти безразлично — Виктора. За ним подняли поочередно руки Лучия, Дан. Мария. За спиной Виктора Сергей пристально вглядывался в учебник, даже не подумав, что там ответа не найдешь. В конце класса Трясогузка толкнул Дана:

— Скажи и мне! Почему ты такой эгоист?

Дан ответил ему сразу же, тоже шепотом:

— Мы не на математике и не на истории, ясно? Но ты тоже можешь поднять руку, тебя все одно никто не будет спрашивать.

— Ага!.. Значит, ты тоже не знаешь…

На последней парте Урсу словно горел в огне. Лицо его вспыхнуло и покраснело, руки пекло вплоть до кончиков пальцев, даже ногти горели белым накалом. Кулаки бились друг о друга под партой, словно хотели подвергнуть испытанию силу другого. И хотя он был в том состоянии, когда одним ударом мог сокрушить парту, тем не менее ему не удавалось поднять на полметра над партой руку и распрямить пальцы — соорудить тот общий знак, когда ученик знает ответ.

Учитель поискал его взглядом и нашел. По невидимым антеннам уловил невыразимое волнение ученика. И может, впервые, с каких пор учительствовал, на него накатилась волна страха, а вместе с ней и решительность, которая все более усиливалась. Он не смотрел на поднятые руки на передних партах, на учеников, которые всегда могут правильно ответить. Волнение парня с последней парты было весьма значительным; его страдание, трудное и молчаливое, заслуживало риска. И здесь учителю показалось, словно это он сам направляется на решающий экзамен.

— Ответит нам Теодор…

Урсу привставал так, словно его кто-то держал за ноги, и этот кто-то схватил его невидимыми когтями еще и за горло. Парень что-то пробормотал и замолк.

— Мы ждем! — напомнил ему строгим тоном с кафедры учитель.

Урсу глубоко вдохнул, и его слова начали все более увереннее падать в тишину, переполненную удивлением:

— Думаю, что это вследствие действия воды… То есть, знаете, как бы это вам сказать… Вода действует… Знаете… если вода расширяет трещины в направлении известняковых пластов, пещера приобретает удлиненную форму… она, знаете, создает словно длинные и не очень высокие залы… А если вода размывает трещины… те, которые падают… Ну, как вам сказать?.. Знаете, те…

И когда Урсу рубанул рукой воздух, учитель, волнуясь все больше, помог ему: — Вертикальные…

— Так вот… вертикальные, — успокоился Урсу, — вертикальные в направлении к напластованиям, тогда получаются… то есть… так, получаются высокие и узкие ниши…

Будто высвободившись из тисков, Урсу напряг мышцы на груди, жадно вдохнул чистый воздух, который, он ощущал, ворвался через окно. На лице у него заиграла какая-то вымученная улыбка, в особенности после того, как он инстинктивно поднес руку к лбу и убедился, что тот мокрый и горячий неизвестно почему.

Как и каждый год, учитель подошел пожать руку ученику, который мог ответить только так — точно и правильно; разве что на этот раз он пожал ее немного сильнее, чем всегда. Чтобы не утратить настоящего удовлетворения, он еще и тайком обменялся эмоциями с учеником, которого выбрал в последний миг, и который превратил его боязнь в неожиданную радость.

Давно прозвучал звонок, но никто его не слышал. И даже самые большие лентяи в классе, и те до сих пор не могли прийти в себя от удивления, вызванного успехом Урсу.

Учитель возвратился на кафедру, взял журнал и по дороге к двери остановился проститься с учениками:

— Так… В этом году я расстаюсь с вами удовлетворенным. Может, даже более удовлетворенным, чем в другие годы. Я думал не только об этом подарке, который вы мне сегодня сделали, я думаю о силе всего класса. И мне кажется, что вы первые, о ком я говорю: это наилучший класс, с которым мне пришлось встретиться! Я уверен, кое-кто из вас уже избрал себе путь в будущем, но я не хочу заставлять вас прыгать туда заранее. Я хотел бы, чтобы вы прожили полно, живо, взволнованно, свободно эти неповторимые года, когда мечта и фантазия не признают никаких преград, когда каждый удар сердца дарится целому миру. Я знаю: очень много вещей и людей вокруг вас кажутся вам таинственными, даже если на самом деле они элементарно простые. Может, вы видите всё иным только благодаря преувеличению, присущему именно вашему возрасту, который стремится придать наибольший вес любому жесту, каким бы простым он не был; есть что-то красивое в этом, так как всё подчиненно намерению или желанию дарить очень много. Один миг или один жест могут концентрировать в себе всю твердость и всю нашу веру, даже если этот жест или этот миг держатся на мечте, на фантазии. Но мне приятно думать, что главная правда, высшая справедливость пробуждаются у вас тогда, когда вы замечаете, что вас окружают тайны: любая вещь и любое существо скрывают в себе чудо… И я желаю вам узнать как можно больше таких чудес за те дни свободы, которые у вас впереди…

И в полной тишине учитель, немного сгорбленный, с двумя пучками белых волос на висках утомленными шагами вышел из класса. Ученики встали. И еще долго после этого в классе — ни движения, ни звука.

Глава вторая

1

Это была просто меблированная комната: диван, стол, стеллажи, где лежало несколько книжек, зато много карт и папок, несколько стульев, расставленных кое-как, шкаф, засунутый в нишу, почти голые стены, несколько фотографий со спортивными сюжетами над стеллажом, косой потолок, выкрашенный в какой-то странный голубой цвет, и именно поэтому кто-то ее окрестил голубой комнатой. Но несколько дней назад она начала называться по-иному. И об этом новом тайном названии знали только двое и еще кто-то третий неясно догадывался о нем. — Какое новое название? Наблюдательный пункт. — Кто те двое, которые ее переименовали? Сергей и Трясогузка. — А третий, кто об этом догадался? Тик!

Комната принадлежала Стефану, брату Трясогузки, находилась она в мансарде трехэтажного дома в восточной части города, возле перекрестка. Одна из улиц, которая проходила там, называлась Черешневой, и из голубой комнаты видно было, словно на ладони, весь квартал Черешен. И это сразу проясняет многое.

Гость, Сергей, прибыл на место встречи раньше «хозяина» и ждал уже с полчаса перед домом. Ждал — легко сказать. Так как он суетился, словно воробей, и если бы имел перья, то все время был бы взъерошенный и колючий. Бедняга! Он ходил так, словно ступал босиком по стеклу, а голова его — словно шарниры на плечах. Левая рука нервно сжималась на каждом шагу, но правая ни на миг не отрывалась от груди. Тетрадь с бесценным сокровищем обжигала ему пальцы, а этот шалопай Трясогузка шляется неизвестно где. И что мог написать Виктор?.. Вопрос донимал его, не оставляя ни на секунду. Из-за него он даже не пообедал, а проклятый Трясогузка…

Трясогузка неожиданно выскочил из-за угла, едва переводя дух:

— Стой… подожди… — попросил он. — Я уже думал, что нам конец. Стефан не хотел давать ключ… Сказал, что мы разведем грязь в комнате. Пришлось ждать, пока он уйдет, чтобы стибрить второй ключ.

Сергей вдруг ощутил, что ноги у него прикипели к земле:

— А если он нас застукает?

— Не застукает, я спрашивал у него. Даже проследил, куда он пошел. А пошел он на тренировку по волейболу. Я видел его в трико на площадке…

— А если он все же вернется? — снова задрожал голос у Сергея.

— Не вернется! Я сам слышал собственными ушами, когда он сказал тренеру, что до семи не уйдет. В воскресенье у них трудный матч… А сейчас нет еще и четырех… Три часа нам хватит с излишком…

Сергей немного успокоился, но от его задора, с каким он пришел на встречу, не осталось почти ничего. Успокоился он окончательно только на наблюдательном пункте. Трясогузка был в замечательной форме: у него тоже имелся сюрприз…

— Трясогузка, я не говорил тебе до сих пор: я раздобыл важный трофей..

— Оставь меня со своими россказнями. Сейчас я покажу то, что сделал за последние дни… Иди-ка сюда!

Из какой-то папки Трясогузка достал большой лист бумаги и начал торжественно разворачивать его перед Сергеем. На листе было нагромождение геометрических линий и тел, сделанных красным и голубым, обозначенных цифрами и буквами.

— Угадай, что это? — спросил Трясогузка.

— Понятие не имею… Может, шпаргалка по геометрии…

— Это карта, оригинальная карта…

— Карта!!! — оторопел Сергей. — Тогда я могу сказать, что эти пуговицы — миски…

— Ничего ты не понимаешь! — разошелся Трясогузка. — Иди-ка сюда, к окну. Посмотри и скажи, что ты видишь вон там?

Сергей покорился и глянул туда, куда показывал рукой Трясогузка.

— Улица Черешневая, очень много мозгов надо иметь, что бы догадаться…

— А здесь что? — пренебрежительно спросил Трясогузка, ткнув бумагу под самый нос Сергею.

— Итак, ты хочешь сказать?..

— Именно это я и хочу сказать! Ты что, ослеп? Вот дом Марии, квадрат обозначен цифрой три. А вот Виктора. Вот Урсу, вон там Дана, в этом треугольнике с буквой Д…

— А этот круг с буквой Й, — заторопился Сергей, — помещения Ионела…

— Естественно! Теперь видишь, какое большое дело я сделал. Теперь все черешары у нас в руках…

Сергей вынужден был сейчас признать правоту Трясогузки, но одна неожиданная и злорадная мысль посетила его:

— А для чего, собственно, нам может пригодиться твоя карта?

— Как это для чего пригодиться? Ты хочешь, чтобы я лег перед тобой на обе лапы? Три дня я мучился, пока сделал ее, а ты спрашиваешь, для чего она может пригодиться… Разве здесь нет помещений всех черешар?

— Если ты так говоришь, — сдвинул плечами Сергей. — Но их же очень легко увидеть из окна. Вон тот белый дом с крыльцом, обвитым плющом и с круглой беседкой — Марии. А там, в глубине…

— Ты что, думаешь, я не знаю? — разозлился Трясогузка. — В глубине виднеется дом Урсу. И я тебя прошу, не прикидывайся бестолочью, не то я тебя подцеплю так, как это ты делаешь с рыбой… Ты злишься, что я сам догадался сделать карту, а ты не сделал ничего…

— Оп-па! — сказал Сергей, смотря полным пренебрежения взглядом на своего друга и врага одновременно. — Прошу!

Он с проворностью фокусника выхватил из-за пазухи тетрадь, та по кривой пролетела в воздухе и упал прямо к ногам Трясогузки.

— Тоже мне трофей! — отверг его Трясогузка, выслушав рассказ Сергея. — Спрячь его снова за пазуху. Это, наверное, конспект какого-либо урока, а сейчас нам не до уроков.

— Именно сейчас… — не уступал Сергей.

— Ну! — снова разозлился Трясогузка. — Если ты и дальше будешь такой бестолочью, я тебе двину по почкам. Приходишь ко мне домой и вместо того, чтобы говорить: «Добрый день»…

— А ты, когда приходишь ко мне, что делаешь? Бабушка затыкает уши ватой, чтобы не слышать твою болтовню…

— Пусть она будет здорова, но я не учил ее подслушивать под дверью…

— Ты наглец! — разозлился Сергей. — Если так, то скажи мне, есть ли на весь город еще хоть один с такими роскошными ушами, как у сына твоего отца?

Только чудо способно было остановить жестокую рукопашную схватку, которая вот-вот должна была вспыхнуть. И это чудо явилось: в дверь трижды постучали, пауза, потом — снова трижды.

Оба спорщика сразу стали похожи на чучела, из которых высыпали труху. Каждый ждал помощи от второго…

— Кто принудил меня думать о роскошных ушах сына твоего отца? — шепотом пожаловался Сергей.

— Что нам делать?

— Это не он! — пояснил вдруг Трясогузка и не смог удержать дрожания, которое охватило его от головы до пят. — У него есть ключ…

— Словно он не мог потерять ключ, — мрачно возразил Сергей.

— Тс-с! Могила! — скомандовал Трясогузка.

Стук повторился снова, и они услышали голос, который не могли не узнать:

— Открывайте!.. Это я…

Храбрецу даже не пришлось назвать себя по имени — это был Тик.

— А пусть ему пусто будет! — обругал его шепотом Трясогузка. — Сейчас я ему покажу, где раки зимуют!..

— Это же друг Урсу! — испугался Сергей.

— Эй там! Вы слышите?.. — снова прозвучал голос за дверью. — Я же видел вас обоих в окне.

— Что будем делать? — спросил Трясогузка.

— Классно! — осенило теперь уже Сергея. — Ты знаешь азбуку Морзе?

— Понятия не имею… Да и ты тоже не осмелишься утверждать, что знаешь ее…

— Мы используем Тика! — сказал Сергей. — Он ее знает. Мы заставим его расшифровать то, что написал Виктор.

Трясогузка сразу же согласился, потом спросил, словно издалека:

— Кто там стучит в эту пору?

— Я пришел бы раньше, — ответил Тик, заходя в дверь, — но мне не дал… Цомби.

— Кто тебе сказал, что мы здесь? — начал допрашивать его Трясогузка.

— Никто… Если бы я вас не увидел в окне… А чья это комната?

— Ты об этом не узнаешь никогда! — буркнул Сергей.

— Неужели? — улыбнулся наименьший из черешар, осматриваясь вокруг. — Но если здесь… если здесь…

Тик глянул на фотографии над стеллажом, где были зафиксированы моменты волейбольных матчей. В центре каждой фотографии — один и тот же герой.

— У тебя знаменитый брат, — подмигнул шалопай Трясогузке. — Я не рискнул бы оставить на вас такую комнату, как эта…

— Мы время от времени приходим сюда убираться, — ответил ему Трясогузка, подмигивая в ответ. — А почему ты не рискнул бы оставить на нас комнату?

Вопрос был задиристым, и Сергею, который все время думал про тетради, он не понравился. Тику тоже.

— Ну, говори! — настаивал Трясогузка. — Почему ты не оставил бы ее на нас?

— Так как… у меня ее нет… — рассмеялся малыш.

— И что ты говоришь! — вмешался Сергей. — Если ты в самом деле такой мудрый, то скажи, кто изобрел телеграф?

«Что это он хочет от меня?» — подумал Тик, а вслух сказал: — Конечно, я знаю…

— И телеграфную азбуку знаешь?

— С закрытыми глазами! — ответил малыш.

— Азбуку Морзе? Ты — хвастун…

— Пари? — подколол его Тик.

— Пари! — согласился Сергей. — Но с одним условием. Ты должен написать ее тут, при нас, вот на этом листе бумаги и не более чем за пять минут!

Тик хоть и ощущал какой-то подвох во всем этом, все равно согласился на такое условие: если он напишет азбуку Морзе за пять минут, то сможет взять из этой комнаты любую книжку не более чем на двести страниц: если не успеет написать, то три дня будет перерисовывать карты из учебника географии для восьмого класса.

— Ага-а! — понял Тик. — Вы хотите похвастаться образцовой тетрадью на экзамене!.. Только не видеть вам этого… Согласны?

— Честное слово! — поддержал Сергей пари.

— Честное слово! — торжественно подкрепил Тик.

Одно только забыли все: сверить часы. И кто об этом думал тогда? По меньшей мере, не Тик. Малыш быстро взялся за работу и меньше чем за пять минут написал всю азбуку Морзе. Видя, что остается немного времени, он прибавил еще одну колонку, и именно в тот миг, когда подавал Сергею лист бумаги, его часы показали: прошло ровно пять минут.

— Ты проиграл! — воскликнул Сергей, взяв лист. — Ты перебрал… десять секунд…

— Это неправда! — запротестовал Тик. — Я отдал тебе лист секунда в секунду по моим часам. Спроси у Трясогузки!

— Нет! Он перебрал не десять секунд, — ответил Трясогузка, глянув на часы, — а… тринадцать…

— Честное слово, — начал убеждать их Тик. — Я мог бы отдать и раньше, так как закончил за четыре минуты, но решил сделать вам подарок и дописал также цифры. Вот они, смотрите… За сколько я мог их написать? По меньшей мере за тридцать секунд, не так ли? Итак даже если бы я перебрал время, как вы говорите, то все равно успел бы переписать азбуку своевременно…

— Ты не старайся обманывать нас, — угрожающе задрал нос Трясогузка, — а то подцеплю тебя ногой так, что надолго запомнишь! Ты перебрал время, ясно!

Тик понял, что здесь он проиграл. В особенности тогда, когда почувствовал, как Сергей спросил:

— А, в сущности, чего он пришел сюда?

— Я увидел вас через окно и подумал, может, у вас есть книжка со старыми сказками. Я уже везде спрашивал…

— Хочешь сказать, что ищешь сказки? — угрожающе спросил Трясогузка.

— Это правда… Если бы я хотел вам наврать, то придумал бы что-то более разумное… Честное слово! Нам надо подготовить работу по одной сказке, так как заканчивается год, а я…

— А ты… — не дал ему договорить Сергей. — Было бы лучше всего, что бы ты исчез отсюда, пока мы тебе не помогли…

Они стали по бокам его, заслонив дорогу к двери, и малыш решил искать другой путь к спасению:

— Я пойду сам… И пойду прямо к Стефану. Я знаю, где он…

Страх Трясогузки длился лишь миг:

— Ты напрасно собьешь ноги… Сегодня у него нет тренировки…

Маленький черешар бросил камень наугад и почти без надежды попасть в какого-либо несчастного зайчика — и вот тебе на: получил даже двух, и еще и каких, зайцев! Во-первых, он узнал, что «хитрецы» боятся Стефана, а потом узнал и о месте, где его можно найти. Поэтому быстро выработал план мести, которая начиналась из очень невинной попытки:

— Но в воскресенье он должен прийти на матч.

— Ха-ха! — натянуто рассмеялся Сергей. — В воскресенье мы будем отмечать конец учебного года…

— Итак, следующее воскресенье… — окончательно успокоился Тик. — Но если вы и мне дадите папиросу, то я не скажу…

— Папиросу? — пришел в изумление Трясогузка. — А где ты видишь папиросы?

— А вон там, на полке, за голубой папкой.

Черешар подошел с протянутой рукой и достал с полки пачку папирос «Карпац». Открытие Тика ошеломило обоих хитрецов. Они смотрели на пачку папирос, спокойно положенную на стол, припоминали просьбу гостя, и как он ее нашел, но ничего путного ответить не могли.

Черешар воспользовался моментом и прилип к двери, хорошо, что полка, с которой он взял папиросы, была возле порога. Когда оба в конце концов опомнились, то только увидели Тикову спину, а нога Сергея, хоть он и бросил ее, словно стрелу, пронзила пустоту.

— Как жаль, что я не достал его! — едва не расплакался Сергей. — Он вплоть до потолка подлетел бы! Вот проныра! Ты видел, какой у него шпионский взгляд? Держи меня, я вылезу в окно за ним…

— Обожди, уймись… — успокаивал его Трясогузка. — Зачем нам сердиться? Зачем, скажи?! Нам следует хохотать до упаду и похвалить самих себя. Ха-ха! Он пришел к нам с мордой кота, а мы из него сделали скумбрию! Мы принудили его написать азбуку, обманули его с моим братом, посмеялись над ним, а вдобавок ко всему он раздобыл нам папиросы… И как он их увидел, шпион этакий! Мы сто раз смотрели сюда, ходили возле них и не видели… Но в конце-концов клоп все равно клюнул на крючок. Мы выкачали из него все!

— Твоя правда! — повеселел и Сергей. — Теперь видишь, что такое быть умным? Тебе нужно признать. Трясогузка, что мысль о пари и об азбуке была замечательной…

— И моя мысль о карте замечательная. Мы сможем отмечать на карте каждый их шаг… Но… расшифруем лучше текст!

Почти через час мучений и усилий, страданий и вздохов Сергею удалось, в конце концов, прочитать вот такой текст:

«Черешары! Остерегайтесь Сергея и Трясогузку. Они хотят узнать о месте нашей экспедиции и дате выхода. Никто не имеет права произносить слова: «Форельное озеро» и называть дату — 5 июля. Виктор».

— Прекрасно! — воскликнул Трясогузка. — Вот это мы нанесли удар! Или сейчас они в наших руках, или никогда! Весь секрет черешар в наших руках! Чудесно! — Ну, может, ты хотя бы теперь признаешь, что я гениальный? — прошил его взглядом Сергей. — Без этой бумажки мы ничего не узнали бы о планах черешар и ничего не…

— И без карты было бы нехорошо, — прервал его Трясогузка. — Признай и ты, что нельзя сделать ни одного интересного дела без карты. Так что мы не далеко один от другого. Я не говорю, что ты не имеешь определенного преимущества… но если ты сравниваешь все, то я тоже выскажу важную мысль: а что будет, если мы выкурим по папиросе? Увидим, как оно, а?..

Сергей нерешительно глянул на пачку, оставленную Тиком на столе:

— А я знаю?.. Я даже не очень знаю, как их…

— А ты вспомни, как в фильмах герои сидят в креслах и курят, когда обдумывают какие-то важные дела. Папироса — признак умного человека… Что ты скажешь на это?

Однако Сергей все равно колебался:

— А твой брат не заметит, что в пачке недостает папирос? Как бы чего не вышло ненароком из этого преступления…

— Ничего он не заметит, — уверил его Трясогузка, немного засомневавшись. — Так как мы купим еще одну пачку и положим ее вместо этой, начатой. Правда же, мудро?

— Но у нас же, кажется, нет спичек… — в последний раз попробовал возразить Сергей.

А спичек-таки нигде не было видно. Не нашли они их и через четверть часа, обыскав везде — то есть в ящиках, на полках и под диваном, в шкафу. Зато после этого комната имела такой вид, словно здесь прошли орды варваров, но молодые цивилизованные хитрецы двадцатого столетия даже не заметили этого.

— Эврика! — закричал Сергей так возвышенно, что, наверное, перевернулся покойник в известной могиле в Сиракузах. — Утюг!

— То есть?.. — не понял Трясогузка.

— Мы разогреем утюг до красна!.. Ну как?

— Годится… — признал Трясогузка. — Но ведь и карта моя…

Они не только разогрели утюг докрасна, а и оставили его так включенным, пока оба садились в кресла и протягивали ноги на перекинутые стулья. До сих пор они никогда не курили, но тысячи раз видели, как зажигаются папиросы, как они курятся, так что им не тяжело было это сделать со сноровкой опытных курильщиков. Кашель и слезы душили их, но они были весьма отважны, чтобы признать себя побежденными, в особенности потому, что между затяжками могли прославлять великие дела сегодняшнего дня, начиная с того, что произошло на перерыве, и заканчивая последним: курением. При этом все время вспоминали Тика и так удовлетворенно хохотали над своей затеей, что уже не могли отличить смеха от приступа кашля.

Такими их и застал Стефан, когда злобно распахнул дверь.

— Итак, в той записке, которую я получил на тренировке, написана правда! Что вы здесь натворили, варвары, преступники, засранцы!

К несчастью обоих, последние слова Стефан произносил не наугад. Пока его ладони хлопали звучно, уверенно и ловко, Трясогузка, съежившись, словно еж, который оттопырил иглы, попробовал отгородиться:

— Это не я, честное слово… чтоб мне провалиться… это он нашел утюг!..

— Что? — заорал Стефан, увидев утюг в гуще дыма. — О боже!..

Но мы лучше перевернем страницу.

Глава третья

1

Кто-то другой на месте Тика, может, по-своему осуществил бы план мести: он, вероятно, постоял бы перед окнами «Наблюдательного пункта» и послушал бы немало радостных восклицаний и воплей, а потом ушел бы удовлетворенный. По своим делам. Однако малыш был не жестокий, а скорее честный и склонен к справедливости: на причиненную ему подлость он не мог ответить равнодушием, поэтому начал месть с жертвы папирос, которые ему купил один сосед, потом подался на волейбольную площадку и передал тревожную записку Стефану. Правда, увидев потом, как тот сильно и ловко бьет по мячу, он ощутил что-то похоже на жалость к тем двум, и если б мог, то перехватил бы записку. Но что сделано, того не возвратить. Здесь уже ничего не поделаешь. Записка с кратким сообщением, что Сергей и Трясогузка курят в комнате, сразу сделала свое дело еще и потому, что адресат три дня назад бросил курить и страдал, словно мученик, видя кого-то с папиросой в зубах. Но Тик не должен был знать обо всем этом. Он даже не думал, что хитрецы из «Наблюдательного пункта» будут пойманы на горячем, а представлял себе, что их застанут с нераскрытой пачкой, и они будут наказаны только за намерение. Однако малыш знал из собственного опыта, что намерение наказывается не так сурово, как сам поступок. К счастью для него, так думал и отец, который дома исполнял приговоры; мама же считала иначе: она строже наказывала именно за намерение. У нее был принцип: ребенка надо бить прежде, чем он разобьет горшок, а не после того, как посуда расколота…

В конце концов, Тик в особенности и не стремился довести месть до конца. Прежде всего потому, что он не жестокий, а еще у него было несколько неотложных дел, и среди них одно, которое его весьма угнетало: где раздобыть сказку, чтобы покрасоваться перед одноклассниками и учителем, в особенности перед учителем, с которым у него был конфликт: один непослушный самолетик вместо того, чтобы полететь в окно, опустился на кафедру именно тогда, когда учитель готовился поставить в журнале напротив его фамилии огромную десятку[4]. А еще ему надо узнать место экспедиции черешар и дату, когда они отправляются, это ему надо не для того, ясное дело, чтобы выведать чужие секреты и тайны, а чтобы лучше спланировать свои каникулы.

Трудная дилемма… но не для Тика, наделенного неслыханным практическим нюхом. Вспомнив невольно присказку о двух зайцах, черешар мигом забыл и о сказке, и о самолете, а решил во что бы то ни стало раскрыть тайну старших черешар. Не надо иметь большого ума, чтобы догадаться, что если тайну экспедиции сравнить с водой, которая циркулирует в трубопроводе, то непременно существуют и несколько кранов, из которых вода попадает в него. Первый и ближайший «кран» — Мария, его сестра. Хорошо… Но это же еще не означает ничего. Как подойти к ней? Бр-р! Надо быть очень осторожным… Марию нелегко провести, она весьма капризна и часто даже не замечает его, хоть бы что он не сделал. Как же к ней подкатиться?..

Не успел он задать немой вопрос самому себе, как вернейший его друг и советник трудных дней подошел и послушно сел возле ног.


Рыцари черешневого цветка

— Ну, так что скажешь, Цомби, надо нам начинать наступление?

Цомби утвердительно крутанул хвостом.

— А если не удастся?

Цомби сердито заворчал, показывая зубы.

— Не будь самоуверенным. Цомби. Мария не боится угроз. Здесь нужное что-то другое!

Собака легла на живот, вытянула лапы перед мордой, повернула голову с полузакрытыми глазами, превратившись в настоящий памятник угодливости. В особенности потому, что собачий хвост метался мягко, словно его кто-то поглаживал.

— Вот так, разбойник! Думаю, надо воспользоваться твоей методикой. Не может быть, чтобы девушка не клюнула на нее. Итак, мы объяснимся. Только не выдай наших намерений скулением…

Собака порывисто вскочила на ноги, навострила уши и так и стояла, склонив голову с растерянными глазами, изображая самое обиженное существо на земном шаре.

— Ну, хорошо, не бери близко к сердцу. Словно не знаешь, что я пошутил!.. Я же тебя знаю, мой советник… Довольно шуток! За работу!

Осторожно, чтобы не учинить ни малейшего шума, Тик в сопровождении своего верного советника прокрался на крыльцо, обвитое плющом. На противоположном конце крыльца в шезлонге, поставленном почти горизонтально, под подвижными лучами света, которые пробивались сквозь зелень, отдыхала Мария. Она прикрыла глаза косами и погрузилась в мечты. В руках у нее была тетрадь со стихами.

Начать наступление первому довелось Цомби. Он подошел и молча сел возле Марии, положил голову на лапы, а глазами уперся в стихи. Первым помыслом Марии было прогнать пса, но, увидев его умное выражение, она начала ласково гладить его мордочку, отороченную черными латочками. Мечтательным теплым голосом начала читать поэтические строки.

Тик, стоя на крыльце, — его словно иглами кололо, такой он был нетерпеливый, — едва слушал стихи. Но у него хватило сил дослушать их до конца. Ощущая близость хозяина, так как тот несколько раз гикнул и вздохнул, пес повернул голову, и по властному взмаху снова улегся на свои тоненькие лапы. Глубокий вздох-вздох удивления, даже увлечения очень четко и речисто вырвался из Тиковой груди.

— О-о-ох! Если бы ты знала, как ты чудесно читаешь стихи, Мария…

Захваченная неожиданно не столько неожиданным появлением братца, как его непривычным голосом, Мария окинула его длинным вопрошающим взглядом.

— Честное слово, Мария… — заливался дальше Тик. — По мне даже мурашки пробежали. У тебя такой красивый голос!.. Ты не думала никогда о том, чтобы стать артисткой?

— Тикуш, говори откровенно, что ты хочешь?

— Я хотел бы, чтобы ты меня любила!

— Ничего себе! А откуда ты взял, что я тебя не люблю?

— А я хочу, чтобы ты меня очень любила… Настолько, чтобы никогда не расставалась со мной.

Мария кротко взглянула на него:

— Но я же люблю тебя, невыносимый ты такой! А кто тебе сказал, что мы расстаемся?

— Я и так знаю, — надулся он. — Так как вижу, что ты хочешь провести каникулы без меня.

Волна кротости исчезла с лица Марии, вместе с тем появился недоверчивый блеск, подозрение и удивление. Все, что говорил Тик, не вязалось с его характером. И девушке пришла мысль:

— Та-ак?!. Тикуш! Если ты будешь послушен, то мы пойдем вместе… к бабушке, в село.

— К бабушке? — разочарованно ответил малыш. — Большая важность! К бабушке я и сам могу пойти…

— А как же тогда твое заявление о любви? Ведь ты сам сказал, что не хочешь, чтобы мы расставались хоть на миг…

Но и Тику пришла мысль, которая вывела его из безысходности:

— Если я сам поеду к бабушке, то мне будет очень не хватать тебя… А ты считаешь иначе?

Мария задумчиво покачала головой:

— Тик, ты знаешь, что ты умный парень?

— Ага! И уже давно…

— По правде говоря, сейчас я не так тебя люблю, как когда-то, — удостоверила Мария. — Но говоря твоими словами, когда я поеду на несколько дней куда-нибудь, то мне тоже будет очень не хватать тебя!..

— Так возьми и меня с собою, Мария… Ну, пожалуйста…

— А если не возьму, то это будет означать, что я тебя не люблю и даже не хочу любить… по твоему принципу…

— Ну и что! — рванулся вперед Тик. — Если ты меня возьмешь, то это уже не важно.

— Постой-ка Тикуш, что-то я тебя не понимаю. Сперва ты говорил, что хочешь, чтобы я тебя лишь любила, так?

— Я хочу, чтобы ты взяла меня с собой!

— Я тебя совсем не понимаю, — подколола его Мария.

— Говори! Берешь меня с собой или нет?

— Тик! Я искренне прошу поверить мне. Я не беру тебя с собою, так как очень тебя люблю.

Мария в самом деле была растрогана. В ее воображении начали возникать страшные угрозы и опасности на пути экспедиции, и она не хотела допускать к ним своего дорогого братца.

— Тик! Мы проведем все каникулы вместе, говорю тебе от чистого сердца. Только первых несколько дней…

— Я хочу знать точно: берешь меня?

— А зачем тебе такая точность?

— Говори! — настаивал малыш. — Берешь меня или нет?

— Нет!

— Точно?

— Точно!

Тик угрожающе заскрежетал зубами.

— Идем, Цомби! Мы только потеряли время… Ты не сестра, ты… ты баба-яга!

— Тикуш!

— И если хочешь знать, то ты понятия не имеешь, как читать стихи!

2

Доверившись практическому духу, который властвовал в нем, Тик не долго переживал поражение. Он несколько раз гаркнул на Цомби, обозвав его шавкой и паршивым псом, свалив на него вину — главную причину неудачи, потом решил попробовать счастья со вторым зайцем, то есть, пойти поискать сказку, так как до завтра, когда надо появиться со сказкой, оставалось очень мало времени, но пока что он ни сном ни духом не знал, как и где ему найти книжку. Итак, сейчас хочешь не хочешь приходилось отказываться от раскрытия тайны черешар… Но на следующий день, он их непременно-таки достанет… Отягощенный или облегченный этими мыслями, он остановился перед воротами. На его удивление, ворота отворились раньше, чем он притронулся к ним рукой… Малыш едва успел спрятаться за спасительное дерево. С огромным облегчением парень вынужден был поменять зайцев, то есть вернуться к решению, избранному раньше, так как в ворота зашли с загадочными лицами трое черешар — Виктор, Дан и Урсу. Бежать за сказками означало бы отвергнуть близкое счастье, и Тик, известный своей способностью быстро принимать решение, не хотел делать из счастья врага. Практичный, как всегда, он сразу нашел себе какое-то дело во дворе к огромной радости Цомби.

Мария нетерпеливо вышла навстречу ребятам.

— Вы нашли какую-то корабельню?

Дан, наиболее печальный из всех, ответил коротко:

— Нет!

— И даже не знаем, где ее искать. — прибавил Виктор. — Кто имеет лодку в городе? И для чего ее здесь можно иметь?

— Несчастье наше, что мы родились здесь, — разозлился Дан. — Слышите! Кому пришло в голову основать этот город на берегу притока шириной как лошадиная шея и глубиной с наперсток?.. Ох, была б моя воля, я перенес бы его на берег моря и развлекался с водой, лодками, пароходами…

— Я удовлетворилась бы меньшим, — охладила его задор Мария. — Лишь лодкой. Или легоньким парусником, или небольшой моторкой, или…

Взгляд Марии непроизвольно упал на фонтан, и слова ее вмиг замерли на устах. Там, стоя у потока, Тик живо пускал на воду кораблики. По меньшей мере десять бумажных корабликов плавали в луже.

— …Или бумажным корабликом, — дополнил Дан. — Как видите, это единственное, что нам по силам. Мама родная, нам выпали трудные дороги…

— Не совсем так — вмешался Виктор. — Проблема не является неразрешимой, как тебе кажется, Дан. Было бы проще, например, построить плот. Не знаю, не придем ли мы, наконец, именно к этому…

— А почему бы нам не начать его строить? — спросил Урсу. — Материала, слава богу, есть вдоволь.

— Если ты пообещаешь донести его туда на спине… — рассмеялся Виктор.

Урсу хотел было ответить, что он готов нести два плота на спине, лишь бы только удалась экспедиция, но побоялся, что не сможет четко изложить это словами.

— А как ты, Виктор, думаешь транспортировать их? — спросила Мария.

— Элементарно: в рюкзаках.

— Покажи-ка мне, как это будет, и я стану гусыней, — смело взглянул на него Дан.

— Ты хочешь сказать — гусем, — поправила его Мария.

— А хоть бы чем — гусыней, гусем, уткой, всем, кем вы захотите. Даже целым птичником, если надо будет. Чтобы вы мне общипывали перья…

— Вот глянь, дорогой мой перепончатолапый, как можно транспортировать плот, — начал объяснять Виктор. — Мы берем в рюкзаки гвозди, молотки, плоскогубцы, бечевки, скобы…

— Доски, рельса, колья, бревна, — прибавил Дан.

— Нет! — остановил его Виктор. — Нам не надо их брать с собой. Дерева довольно в горах, или ты забыл, что горы… Как там сказано в стихотворении, Мария?

Мария не замедлила ответить:

— «С шапками лесов на головах»…

— Так, — улыбнулся Виктор. — Шапки деревьев…

Мария, Урсу и даже Тик, который четко напряг слух, поняли Викторов план.

— Итак, проблема почти решена, — сказала Мария.

— Не совсем так, — вслух размышлял Виктор. — Плот имеет немало недостатков. Для озера, для большой речки, для одного человека, для двух — это очень важно. Кроме того…

— Подожди! — закричал Дан. — Я придумал, мама родная!

Все изумленно глянули на него и ждали, что он скажет. Но Дан молчал, подавая всякие знаки и гримасы, чтобы другие поняли, что он не скажет ничего, пока навострил уши Тик, который игрался с собакой, подступив ближе к ним еще на несколько шагов.

— Тикуш! — в конце концов позвал Дан. — Тебе еще нужны сказки?

Маленький сорванец, который как раз считал — сколько волосинок в усах у собаки, услышал обращение Дана только с третьего раза.

— Ты это мне? — безразлично спросил он.

— А разве здесь еще кого-то так зовут?

— А когда ты говоришь: «Мама родная!», то непременно обращаешься к маме? — быстро, не раздумывая, ответил Тик.

Дан даже рот разинул так же, впрочем, как и остальные. Итак, Тик слышал совершенно все, что здесь говорилось. Надо спасать то, что еще можно было спасти.

— Тикуш! — обрадовано воскликнул Дан. — Я нашел для тебя сказку!

— Ты думаешь, я не догадался? — ответил малыш.

— Нет, я серьезно. Я знаю, от кого ты можешь услышать настоящую сказку.

— Оставь, ведь я понимаю, куда ты хочешь меня спровадить, — отказал Тик.

— Честное слово, Тикуш, — настаивал на своем Дан. — Ты спрашивал деда Тимофте? Это же лучший сказочник на весь город, а может, и на весь мир.

Взъерошенный мальчуган непроизвольно хлопнул себя по лбу. Если по правде, то этот жест был наполовину искренен. Так как же это он не подумал про деда Тимофте, и ясно, что Дан ничего не выдумывает. Правда и то, что больше он не сможет следить за черешарами, оставаясь незамеченным. Итак, снова надо менять зайцев, но уже в последний раз… — решил он… — до завтра, до утра. С этой мыслью Тик тронулся к воротам, но перед этим бросил несколько словечек Дану:

— Ты не думай, словно я иду просто так, мама родная. Чего смеешься? Чтобы ты знал, дед Тимофте более интересен, чем вы все вместе! Бррр!

Но и на этот раз ворота отворились раньше, чем Тик притронулся к ним. Именно в тот момент, когда он потянулся к ручке, ворота подались вбок. Тик отступил на несколько шагов и начал рассматривать небо. Мимо него прошли Ионел и Лучия, или лучше сказать, проплыли какие-то исполинские пакеты, под которыми были Ионел и Лучия. А поскольку Тик был практичным ребенком… на этот раз он в самом деле вышел через ворота, даже не глянув ни на кого и уголком глаз.

3

В конце концов, черешары собрались все. Вблизи не было ни единого шпиона, ни одного незваного гостя, который мог бы раскрыть их тайны. Правда, Цомби бегал вокруг них, но вел себя так умно, так угодливое и невинно, что даже Лучия, самая подозрительная и осторожная из них, только изредка посматривала на него. Единственный, кто остерегался пса, — Ионел, но не потому, что тот мог понять слова, а просто боялся за свои икры.

Загвоздка с лодкой, которой нельзя было нигде раздобыть, огорчила черешар и дальше доставляла им хлопоты, но на омраченном небе их забот появился светлый оазис, когда прибыли Лучия и Ионел — оба веселые, настоящие вестники доброго расположения духа. Вид у Лучии был такой ясный, что показался Дану похожим на ангельский. И парень подумал, что никогда до сих пор не видел ее более красивой. Ионел же загордился, словно индюк, и готов был наследовать даже походку этой птицы, если бы не ощущал вблизи Цомби. Он смотрел на друзей с такой высоты, куда не долетали даже отважнейшие космонавты — Полярная звезда, да и только.

Веселость обоих черешар — просветленность Лучии и прыжки к звездам Ионела — не были беспричинными. Правду говоря, героем дня стал Ионел, хотя Мария упрямо придерживалась того мнения, что «у Лучии точь-в-точь такие же права на славу». Обоим ученикам удалось после почти трех месяцев попыток, неудач и успехов, после пролитого «большого количества неученического пота», как смеялся Дан, сделать два радиоаппарата — простые, переносные, для передач на короткие расстояния, чрезвычайно необходимые для экспедиции. Но их намерения так и могли бы остаться добрыми намерениями, если бы дети не нашли себе горячего и великодушного приверженца в лице деда Тимофте. Хотя, честно говоря, старый сторож немного недолюбливал Ионела, однако не упускал любой возможности помочь черешарам: десятки раз отворял им дверь физической лаборатории, всегда наводил порядок после них, а главное — приносил обоим конструкторам всякие нужные им инструменты и материалы со складов лицея.

Очарованные его добротой, черешары решили сделать ему подарок. Старик пронюхал что-то и несколькими точными вопросами выведал у Урсу об их намерениях. Напрасно сейчас здесь описывать печаль и горечь деда Тимофте. Так как в глубине души он даже чувствовал себя оскорбленным. Ходил хмурый, даже в конце концов одним вечером, когда уже смеркалось, собрал всех черешар в школьном саду и внезапно начал:

— У меня нет детей, внуки мои разлетелись по всей стране, и я потерял их следы. Единственная радость для меня — это вы и такие, как вы. Вы даже не можете себе вообразить, как мне становится радостно на сердце, когда я вижу школьников, которые своевременно поняли, что для человека обучения очень важно. Как я говорю, отсюда начинается богатство страны и богатство мира… Мне часто приходилось встречать таких учеников, и они для меня — словно родные дети. Как я могу это ощущать? Здесь словами не скажешь, и они и не имеют значения. Но у меня в шкафу очень много писем от учеников. Когда я узнаю, что кто-то из них стал большим человеком, то радуюсь так, как радуется, наверное, отец, прослышав о добрых делах своего сына. Мои слова могут показаться хвастовством, но не проходит года, чтобы меня не приходили проведать уважаемые люди. Я не говорю, что они приходят только ради меня. Они приходят в школу повидать учителей, посетить места детства, но ни один из них до сих пор не забыл посетить и меня, побыть немного в моей будке, походить вместе со мной по школьному двору и саду… Вот такая часть моей жизни, самая святая часть… Хоть бы сколько золота мне не давали, я не взял бы его в обмен на свою радость. Будьте здоровы и не забывайте деда Тимофте. Больше мне ничего не надо. Может… кто знает, доживу я до того времени, когда и вы станете славными людьми. Дед Тимофте будет уже совсем старый, но он будет помнить имя каждого, и ему будет радостно, когда вы проведаете его и пройдете вместе с ним двором школы, а он напомнит вам все шалости, которые вы вытворяли в школьные годы…

4

Перед крыльцом на деревянном столе со вкопанными в землю ножками, сделанными в виде буквы «X», стояли два радиоаппарата. И хотя своим обрамлением они не очень радовали зрение, черешары смотрели на них с трепетом и гордостью, словно на неоценимое сокровище. Только Цомби по возможности тихо покинул свое место на крыльце, прокрался, словно неслышная утомленная тень, и лишь тогда, когда его уже не могли видеть те, кто отдавал предпочтение гнилым доскам и ржавому железу перед его шерстью, мелькнул, как призрак, и остановился только возле забора, около замаскированного пролома, о котором кроме него знало лишь одно живое существо. Увидев это создание — оно как раз пролезло в в пролом с такой ловкостью, которая превосходила его собственную, Цомби преодолел зависть, преодолел собственную наглость и сделал сальто-мортале назад. И все это в полнейшей тишине.

Хотя Тика жутко подгоняло удивление на лицах у подростков возле крыльца, он все равно не забыл пожать лапу, которую протянула ему собака, а потом кротко погладил его по обоим оттопыренным ушам. И лишь закончив давно заведенный ритуал, малыш тихонечко тронулся к цели, которую узрел еще из-за забора: к кадке близ крыльца. Собака шла за ним, светясь от счастья — хозяин его сегодня очень великодушный, так как обычно гладил только одно ухо; от радости пес готов был сделать раз восемь подряд сальто-мортале, но ощутил, что следует вести себя очень осторожно. Поэтому он не заскулил, даже увидев, как Тик исчезает, словно тень, в бочке. Только почувствовал, что там захлюпало, но поспешил перекрыть это хлюпанье, громко заворчав, словно на кота.

Оказавшись в воде по щиколотки, еще и обрызгавшись весь вплоть до головы, так как он весьма энергично прыгнул в кадку, Тик пытался унять дрожь, которая уже охватывала его.

Другой давно послал бы все к такой-то матери и вылез бы из тайника. Но Тик умел удивительно избегать неприятностей: вместо того, чтобы думать, что его преследуют неудачи, он, наоборот, воображал себя любимчиком судьбы. И потому, чтобы превратить какую-то неприятность в радость, ему надо было лишь несколько секунд и несколько вопросов. Например, в этом положении, в котором он оказался сейчас: а если бы накануне шел дождь?.. А если бы два дня назад из кадки не выбрали на стройку почти всю воду?.. А если бы вместо воды здесь были пепел, известь или смола?.. А если бы вместо кадки здесь стоял ящик для мусора?.. Понемногу он уже не ощущал, что ноги в воде, и дрожание исчезло. И это было очень своевременно, так как перед крыльцом наметилось оживление.

— Как видите, я исполнил свой долг, — сказал Ионел, блуждая довольно неспокойным взглядом по чистому небу. — Как мы и договаривались, я принес аппараты… А вы, наверное, уже успели решить вопрос с лодкой, не такой уж сложный…

Марии напрочь не понравились слова, а в особенности Ионелов тон, и она подумала: «Ага! Начинаешь театральную игру, дорогой наш изобретатель… Ну, так я тебе сейчас покажу!»

Но Дан ощутил ее намерение и немедленно опередил ее:

— Почему бы нам не решить его?.. Виктор уже давно нашел, как это сделать. Не так ли?.. Сейчас ты увидишь, Ионел! Скажи, что может сравниться с лодкой?.. Не мучай свой мозг, мама родная! Я тебе скажу: плот!

Лицо Ионела помрачнело:

— Плот?! Но это же безрассудно, необдуманно, это… просто ерунда. Или мы идем, снаряженные как следует, или отказывайтесь от экспедиции. А что, если бы я вместо раций принес горны?

Взгляды всех обратились к Виктору, и в них можно было прочитать желание выдать остроту. Но ответил Виктор не сразу. В определенной мере он был согласен с Ионелом, так как хорошо понимал с самого начала, что плот — крайнее средство, может не такое уж плохое, но определенно рискованное, главное из которых — что будет, если вся экспедиция сядет на мель. Ведь плот неуклюжий, им тяжело управлять, его тяжело остановить, тяжело транспортировать там, где нет воды, сложно проводить среди узких берегов, он мог стать мучением для них, но отказаться из-за этого от экспедиции, которую они так рассчитали и к которой готовились так тщательно? Нет! Подобное никому не приходило в голову!

— Если не найдем лучшей идеи, вынуждены будем воспользоваться плотом, — сказал Виктор. — Кто знает?.. Может, там, на месте, плот окажется лучше, чем лодка…

— Виктор верно говорит, — сказала Мария. — Нечего и думать отказываться от экспедиции. Я пойду сама, если вы не захотите!

Дан, Урсу и Лучия высказались так же категорично. Нахмурившись на какой-то миг, Ионел сам рубанул рукой воздух:

— По правде, я тоже так мыслю. Бесспорно, мы же не будем лезть в каждую ловушку. А впрочем, даже с лодкой нельзя чувствовать себя в полной безопасности…

— Если бы мы слушали тебя, — Мария не упустила возможности уколоть его, — то даже в подводной лодке не чувствовали бы себя в безопасности… то есть в полной безопасности. Даже на броненосце…

— Что ты знаешь о подводных лодках и броненосцах? — вспыхнул Ионел. — Смотри за своим бумажным хламом с нарисованными сердцами и стрелами… с кручиной, любовью, мучениями, смертью и…

Ссора вот-вот должна была разразиться. В глазах замелькали молнии — предвестники грома… Но Лучия, к их удивлению, выступила удивительным громоотводом:

— Кажется, вам нужная лодка, не ли так?.. Лодка легкая, красивая, просторная…

— В конце концов, и до тебе дошло, — сочувственно глянул на нее Дан.

— Думаю, ты правду говоришь. Я в конце концов проснулась… Но проснулась только я, так как вы все еще спите… До сих пор еще спите!.. Но я все равно не понимаю, почему вам не снится… лодка Петрекеску… его охотничья лодка…

Все черешары даже глаза вытаращили. Дан так хлопнул себя по лбу, что хлопок прокатился по всему двору. Тик не удержался от любопытства и выглянул из бочки. К счастью, его никто не увидел.

— Петрекеску! — закричал Дан. — Святой Петрекеску! Святая надувная лодка Петрекеску! Санта Лучия!.. Как же это тебе самому не пришло в голову, не святой Дан!.. Мама родная, что это за лодка!.. Легкая, словно снежинка, и вместительная, словно автобус!

Ну, кто не знал лодки Петрекеску?! Кто не восхищался ей?! Петрекеску нашел её несколько лет тому назад во время одного из своих охотничьих странствий. Лодку кто-то запрятал в покинутой хибаре во время войны да и забыл её там. Лодка в самом деле святая, как говорил Дан, то есть это именно то, что надо было черешарам для их загадочной экспедиции.

— Неужели Петрекеску даст нам её? — послышался несмелый голос Урсу. — Все люди говорят, что охотник немного того…

В самом деле, весь город подозревал, что Петрекеску немного не в себе; никто не знал, когда он трепался, а когда он говорил серьезно. Кроме того, его прозывали «сухой по-черному», что языком здешних людей означало — невероятно скупой. Это его несчастье и сумасшествие, — следствие войны. Петрекеску был кадровым офицером, но осколок мины, пробив ему череп, остановил воинскую карьеру. Мужчина перепробовал много профессий, но все напрасно, пока не стал заготовителем в кооперативе. Он беззаботно бродил селами и по нехоженым местам, и все знали, что настоящее его занятие — охота. Немало было тех, кто считал, что такого охотника, как он, нет во всей округе. Никогда, твердили эти люди, он, стреляя, не промазал.

— Неужели он даст нам лодку? — снова тихо, словно сам себя, спросил Урсу.

— А почему бы ему не дать? — вспыхнул Дан. — Мы все пойдем к нему… Мама родная, вы знаете как?.. Мы оденемся в блузки и белые рубашки, синие юбки и штаны, черные носки и туфли. В униформе, выстроенные в две шеренги. Мы его обставим, ты и мигнуть не успеешь. А если он будет капризничать и будет отпираться… я введу в бой все резервы, а надо будет — подключим и Тика…

Тик в бочке показал длинный язык и еще даже махнул локтем в сторону Дана. Но старший черешар этого не знал, только поведение Цомби, который угрожающе глянул на него, одно ухо оттопырив, а второе прижав, один клык выставив, а второй спрятав, показалась ему немного странным.

— Что с тобой, псина?.. Ну-ка, прочь отсюда… Слышишь?

Цомби сразу пригнул и второе ухо, показал второй клык, но какой-то шорох, который не смогло бы уловить ни одно другое ухо, мигом изменил его мысли и намерения. Пес тихонько потащился к бочке, однако Дан расценил это удивительное отступление как выполнение его собственного приказа.

— Благодарю вас за идею, — сказала с ледяной улыбкой Лучия. — Думаю, настала в конце концов пора перейти к радиоаппаратам.

Черешары неожиданно открыли для себя, что у них есть и вторая радость или, точнее, две радости: лодка и рации.

Ионел, оказавшись на этот раз в своей тарелке, быстро предложил мастерский план испытания аппаратов.

Сколько времени, с каким волнением ждали черешары этого величественного момента! Они разделились на две группы, взяв по аппарату. Одна группа должна была остаться здесь, возле стола перед крыльцом, вторая — пройти два с половиной километра через сад, который своими сливами простирался до Кладбищенского холма, потом через виноградник, который углублялся в перелесок, и уже там, возле перелеска, около опознавательного знака — могилы в форме шапки — нужно было остановиться. Времени выделялось маловато: полчаса — дорога к могиле, десять минут — подготовка аппаратов, десять минут — обмен передачами, то есть проверка, десять минут — пауза, полчаса — на обратный путь. Всего — полторы часа. Группа на крыльце — Ионел, Мария и Дан. Вторая — Лучия, Виктор и Урсу.

5

Для тех, кто остался во дворе, самые неторопливые полчаса достались… Тику. Малышу удалось после мучительных усилий вытолкать втулку из бочки. Он даже кожу содрал на пальцах, и когда наконец присмотрелся к дырочке, то увидел массу интересного.

Только стол и аппарат, который, бесспорно, стоял на нем, не попали в поле его зрения. Если бы в кадке не было дна, малыш быстро придумал бы, как увидеть стол, но в том положении, в котором оказался Тик, оставалось делать только одно, чтобы полюбоваться на то диво перед крыльцом: время от времени он приподнимал немного голову из кадки. Правда, это было весьма рискованно, учитывая недоразумение между Ионелом и Цомби. Пес лежал неподвижно, положив голову на лапы, посредине между кадкой и крыльцом. Ионел, постоянно ощущая угрозу, следил уголком глаз за каждым движением собаки.

А время тянулось так медленно, что Тик готов был грызть заклепки в кадке.

Но и черешары на крыльце не чувствовали себя комфортно, их тоже пробирала дрожь, хотя они и не стояли ногами в воде, как дотошный малыш. Ожидание убивало их, и они, наверное, чувствовали себя еще хуже, чем узник в кадке.

В конце концов Ионел взглянул на часы:

— Прошло тридцать пять минут… У-у-ух! Как тяжело…

Мария на секунду забыла о всех своих ссорах с Ионелом. Она, охваченная каким-то вдохновением, подошла к нему и горячо следила, затаив дыхание, за каждым его движением. Юный физик еще раз взглянул на часы, глубоко вздохнул и начал передавать сигналы. Ключ ритмично двигался с каждым касанием пальцев. Выстукивание — то сильнее, то слабее — слышалось ясно, сигналы повторялись, повторялись, повторялись… с паузами между ними, с паузами для ответа, но… ответа не было.

Охваченный тревогой, Ионел еще раз глянул на часы. Сжав кулаки, он снова склонился над рацией. Сигнал, сигнал, сигнал, но паузы были пусты. Страхом и болью искривилось лицо физика, когда он взглянул на Марию. Ионел ожидал обидных слов, испепеляющих взглядов, одним словом, ждал хорошей взбучки.

Но Мария, стоя рядом с Даном, ощущала то же самое волнение и тот же страх, что и Ионел.

— Не может быть! — кипятилась она. — Не может быть! Попробуй-ка еще раз!

Ионел покорился приказу, увидев, что и Дан энергично кивает головой. Он снова послал сигнал, но рация и дальше молчала.

Трое черешар думали об одном: или плохо сделаны аппараты, или что-то произошло там, на холме.

6

А на холме в самом деле произошло кое-что. Именно тогда, когда Виктор и Лучия хотели устанавливать антенну на вершине холма, их остановил властный голос Урсу:

— Стойте! — велел парень. — Гляньте на склон холма… На одну ладонь от леса, возле раздвоенного дерева… Видите?.. Я не я буду, если тот мужчина в островерхой шапке не Петрекеску!

Лучия и Виктор приложили ладони лодочкой к глазам и посмотрели туда, куда указывал Урсу. Они тоже увидели мужчину, но не могли различить голову и шапку. Фигура, которая виднелась все более четко, была весьма странной, чтобы бы ее можно было перепутать с какой-то другой.

— Кажется, он! — отозвал Виктор. — Что будем делать?

— Сначала спрячем аппарат в кустах, — сказала Лучия. — Только чтобы потом не забыть место.

— Если я вам говорю!.. — Урсу ощутил себя немного оскорбленным.

— Это-таки Петрекеску, — подтвердил Виктор, — и лучшее, что мы можем сделать сейчас, — подойти к нему, чтобы он не подошел к нам. Пряча аппарат, мы рискуем еще больше привлечь его внимание…

— Чудесно! — согласилась Лучия. — И притворимся, словно ищем именно его…

Теперь уже ни у кого не было сомнения. Мужчина, который направлялся большими шагами, долговязый и тонкий, словно шест, в зеленой шляпе с петушиным пером на самой верхушке, с ружьем за плечами, в лоснящихся сапогах, которые плотно облегали его ноги, был не кто иной, как Петрекеску, владелец надувной лодки.

Оставив аппарат на непредсказуемый уход птичек, все трое побежали к охотнику. Петрекеску шел прямо на них, но только немного замедлив ход, когда убедился, что именно он нужен трем подросткам.

— Что произошло, граждане? — встретил он их тоненьким писклявым голоском. — За вами гонится какой-то зверь?

Все «граждане» вежливо поздоровались с ним. Но говорить мог только Урсу, так как Лучия и Виктор не могли перевести дух. И Урсу, преодолев стыдливость, почти закричал охотнику:

— Мы на несколько дней направляемся на экскурсию…

— Не надо кричать, сударь, — охладил его задор охотник. — Я хорошо слышу. Вдобавок, на оба уха, а не так, как говорят люди.

Урсу вмиг смешался:

— Знаете… То есть не на экскурсию… Мы решили, что мы… знаете… научная экспедиция… Мы с нашими друзьями… знаете… Может, и вы нам поможете…

— Ага! — понял в конце концов охотник. — Вы хотите, чтобы я помог вам провести экскурсию… Если это будет в моих силах, то я охотно, честное слово… Ведь никто лучше меня не знает здешних мест, честное слово… И что же вы хотите?

Урсу, в конце концов, решился:

— Мы просили бы вас от чистого сердца одолжить нам на несколько дней… одолжить вашу надувную лодку…

Охотник почесал пальцами под шапкой, потом натянул её на глаза.

— Гм… Лодку!.. Это редчайшая вещь… — размышлял он. — Гм… Такой второй просто не найти… Невозможно найти, честное слово.

— Если… Даже не знаю, как вам сказать… — вмешалась Лучия. — Мы имели в виду… не бесплатно… То есть мы думали, может, вы захотите продать его… Мы готовы отдать все наши сбережения…

Охотник внимательнее взглянул на все троих и, еще раз почесав голову, твердо проговорил:

— Гм… Вы говорите о плате, а я не собираюсь продавать лодку до смерти, честное слово. Я не продам ее и за пятнадцать тысяч, даже если вы предложите вместо него корабль… А в какую сторону вы думаете идти на экскурсию? К Чертовым Воротам?

Лучия легенько тронула Виктора локтем, и юноша, словно пробудившись от длинных раздумий, сказал:

— А-а, нет, не к Чертовым Воротам. Может, мы пойдем туда позднее, но к Чертовым Воротам лодка не нужна. Мы решили на несколько дней пойти на Форельное озеро…

Охотник помрачнел. Он хотел было сказать что-то, уже даже раскрыл рот, но передумал.

— Там очень красивые места и неисследованные, — сказала просящим тоном Лучия. — Мы можем найти там много интересного для себя…

— Знаю… знаю, — ответил ей насмешливо охотник. — Но, к сожалению, я мог бы одолжить вам лодку только в конце августа. А до того времени никак не могу, честное слово.

— Лишь на несколько дней, — еще раз уточнил Урсу.

Охотник поскреб бороду.

— Гм… Я не имею привычки бросать слова на ветер, честное слово. Вам подходит в августе — хорошо! Не подходит — до свидания! Ясно или нет?.. Хотя я вам по-отцовски посоветовал бы: поищите для экскурсии другое место. Там очень много опасностей, честное слово.

В последний раз дав честное слово, охотник приподнял шапку с горделивым пером и пошел теми же самыми огромными шагами.

Черешары грустно переглянулись. Безысходность просто парализовала их, но это длилось не долго. Они все вдруг вспомнили, словно по сигналу, об аппарате, оставленном на склоне могилы, и метнулись туда, решив перекрыть все рекорды по бегу с препятствиями. Первым к могиле, далеко обогнав товарищей, прибежал, ясное дело, Урсу.

7

На крыльце не хватало только звуков похоронного марша. Во взглядах каждого было столько скорби, а в руках столько вялости и мучительного оцепенения, словно они проводили к яме лучшего друга. Ионеловы пальцы, скорее, по инерции, так как уже не могли остановиться, время от времени механически в надлежащем ритме нажимали на ключ. Но именно тогда, когда была утрачена всякая надежда, точь-в-точь так, как это случается в очень многих книжках, в аппарате неожиданно что-то цокнуло. Словно очнувшись от плохого сна, Ионел отстукал сигнал приема и подал рукой знак Дану записывать послание из могилы. И Мария, и Дан, и даже Ионел левой рукой записывали в блокноты многочисленные черточки и точки, а расшифровать их — это для них пустяк:

«Неудача. Полный провал. Охотник отказался дать нам лодку. Немедленно возвращаемся».

— Что, неудача? — закричал Ионел, охваченный сумасшедшей радостью. — К черту лодку, охотника и всяческую ерунду! Меня ничто больше не интересует! Аппараты работают! Работают! Ура-а!

— Браво, Ионел! — обрадовалась и Мария. — Честное слово, я очень рада!

— И я тоже, — сказал Дан с какой-то странной интонацией в голосе. — Но меня весьма угнетает загвоздка с лодкой. Итак, чтобы бы вы знали, они встретили на холме охотника. Поэтому и задержались с выходом на связь. Но почему он не захотел дать нам лодку?

— А ну ее к черту, эту лодку! — словно гвоздями прошил Ионел. — Ты не понимаешь, человек, какую я одержал победу? Теперь ты должен был бы махнуть на все рукой и хвалиться всем, что ты мой друг!

Мария быстро пришла в себя:

— Что с тобой произошло, Ионел? Как ты можешь говорить, что тебя ничего больше не интересует?

Ионел с кичливым презрением бросил им в лицо:

— Покажи мне еще кого-то, кто в таком возрасте сконструировал бы коротковолновую рацию!

Искры удивления, а потом и злости сверкнули в глазах чернявой девушки с косами:

— А ты словно не знаешь? Или только прикидываешься?

Ионел в самом деле был ошарашен ее словами:

— Хочешь сказать — Е…

— Нет! — жестко прервала его Мария. — Не Е, не Ме, и не один из тех, о ком ты сейчас думаешь. Я знаю, кто на самом деле это сделал!

— Кто? — вытаращил глаза Ионел. — Это даже весьма интересно…

— Лучия!

— Лучия?! Тоже мне… С нею или без нее — все равно, если по-справедливости..

— Именно, по-справедливости, лживое создание! Если бы я не видела вас обоих, и если бы я не видела Лучию саму, и если бы я не знала, что в голове и в руках Лучии…

Ионел махнул на нее:

— Ты всегда была противной…

— А ты зануда, каких поискать… И в этом ты всегда будешь первейший…

— Ничтожество!

— Бесстыдник!

Только теперь Цомби вспомнил, что Ионела следует поприветствовать за его успехи. И он метнулся к ему. Но Ионел не понял его, даже больше — истолковал целиком по-своему, так как боялся Цомби, и ощутил себя сейчас так, словно оказался на охоте на львов без ружья в руках, а на него выскочил разъяренный зверь. Не долго думая, парень метнулся по двору, хотя лучше было бы спрятаться где-то на крыльце. Это было начало неудачи. На дворе валялся камешек, может, единственный на весь двор, и именно об него споткнулся Ионел. Однако неудача этим не удовлетворилась. Вместо того, чтобы упасть на землю и растянуться возле камня, Ионела подбросило вверх, в воздухе он скрутился, а на землю уже упал, словно изо всех сил брошенный кем-то бублик. А неудача тем временем не утихала: бублик, в которого превратился Ионел, покатился по двору и, не найдя обо что зацепиться, ударился о бочку — самый безучастный здесь предмет. Сильный и неожиданный удар вмиг перевернул бочку, остановив Ионела.

Когда всё успокоилось, возникло и чудо: с земли поднялся не один несчастный, а двое. Запыленный Ионел, на лице которого был нарисован страх, и Тик — сбитый с толку, мокрый как дождевик.


Рыцари черешневого цветка

Словно понимая, что единственная причина несчастья — именно он, Цомби бросился к ногам своего хозяина, готовый принять на свою сухую шерсть всю воду, которая ручьем стекала с Тиковой одежды.

— Видишь, Тикуш… — кротко сказал ему Дан. — Не лучше было бы тебе пойти-таки к деду Тимофте?

Тик встрепенулся, словно мокрый пес, ненароком копируя своего друга, который прислонялся ему к ногам.

— Я иду, конечно, я иду, — ответил он. — Только переоденусь…

На этот раз никто уже не сомневался в искренности слов мокрого малыша.

Глава четвертая

1

Мош Тимофте долго копошился в сундуке, пока нашел то, что искал. Это была трубка, старейшая в его коллекции, разбросанной по всему дому, ее подарил ему тридцать лет тому назад один из директоров лицея, известный собиратель народного творчества. Это была красивая трубка, тонкой работы, мастерски выгнутая. Учитель раздобыл ее в каком-то древнем немецком городке, известном своими научными учреждениями и фольклорными традициями. Он подарила ее деду Тимофте, правда, тогда дед Тимофте еще не был дедом, в знак благодарности за ту ревностность, с которой сторож выискивал по чердакам старинные книжки и журналы. Старик берег трубку как бесценное сокровище и доставал ее очень редко. Почему ему пришло в голову раскурить ее именно этим вечером, трудно сказать… Но только он услышал просьбу Тика, как его охватила невыразимая радость… Курносый малыш с вечно лохматым чубом, при котором всегда полный мешок шуток и затей, согревал ему сердце…

Неторопливыми, по-стариковски мягкими движениями дед Тимофте набил табаком трубку, степенно разжег ее, несколько раз пыхнул дымом, потом глянул на Тика и заговорил:

— Так, так… Нет никого в городе, кто знал бы такие красивые сказки, как я… Это чуточку похоже на хвастовство? Да, но совсем немного — словно следы земли под ногтями…

— Даже меньше, — удостоверил Тик.

— Ну, если даже меньше этого, — сказал старик, пряча усмешку, — тогда ты услышишь старинную сказку, очень давнюю, может, даже древнейшую в здешних краях…

Старик еще несколько раз затянулся из трубки, не торопясь обвел взглядом скромно меблированное, которое просто сияло чистотой, помещение и, разогнав ладонью перед глазами клубы дыма, снова уперся взглядом в своего гостя, который почти с боязнью следил за этим неизвестным ему ритуалом:

— Та-а-ак… Старая, очень старая сказка… Я слышал ее, когда еще сам был ребенком, от одного старого пастуха. Начинается она и заканчивается, как и всякая сказка, но мудрость в ней великая…

Малышу не терпелось услышать сказку, и он поудобнее примостился на стуле. Деду Тимофте даже смотреть на него не надо было, чтобы знать, что происходит с мальчуганом, и он решил не тянуть дальше:

— Так вот, жил когда-то один богатый и славный царь. С ним никто не мог сравняться в мире, а слава про его силу и богатство достигала даже края земли. И было у того царя три дочурки… Что за девчата это были!.. Красивые, как весна, и трудолюбивые, словно пчелки. И любил царь дочерей больше, чем зрачки собственных глаз, и не жалел для них добра и ценностей. Кто хоть раз видел девушек, не мог забыть их до смерти… И вот однажды, как раз перед заходом солнца, царь, сидя на троне, позвал девчат и сказал так:

«Я, дети мои, ощущаю, что уже старею, и дни мои на исходе. В один прекрасный день наше замечательное царство останется без меня, и тогда надо будет, чтобы одна из вас надела корону и начала править в нем. Одна-единственная, дорогие мои дети, таков закон, и так будет справедливо. Хотя я люблю вас всех одинаково сильно, но для отчизны будет лучше, когда она останется единой в руках одного правителя. А если мы поделим ее на три маленьких царства, то их легко смогут захватить враги… И чтобы убедиться, кто из вас заслуживает чести править страной, я решил испытать вас.

Здесь дверь растворились, и меж советников, которые стояли рядами, склонив голову, появился смуглый человек, который держал в руках блюдо, покрытое черным бархатом. Человечек поставил блюдо перед троном и ушел так же молча, как и появился. Дверь затворились, царь снова остался со своими дочерьми с глазу на глаз. Когда он открыл блюдо, то оно все засветилось, словно взошло солнце: на подносе лежали три бриллианта невыразимой красоты, каждый был огромный, как голубиное яйцо. Девушки пришли в изумление, от того что они такие большие и так сияют, потом посмотрели на трон и стали ждать, что скажет их гордый отец.

«Вот, дети мои, — сказал царь, — пусть каждая из вас возьмет по камню и сделает с ним, что захочет. А послезавтра под вечер тут, на этом самом месте, вы расскажете мне о своих делах. Делайте все без спешки, справедливо, а ваши поступки удостоверят, кому из вас править царством».

И царь, опираясь на золотой посох, усеянный бриллиантами, пошел к своим советникам, которые ждали его за дверью, оставив девчат наедине с их мыслями…

Мош Тимофте на минутку замолк, чтобы прикурить давно погасшую трубку и посмотреть из-под бровей на пораженного мальчика. Глубоко затянувшись дымом, он продолжил дальше:

— Та-а-ак… И вот на следующий день утром старшая царевна побежала к золотарю и велела ему сделать к обеду маленькую золотую коробочку и цепочку из золота. А перед обедом она появилась перед царем, показывая, что ценный камень находится в коробочке, с которой она никогда не расстанется.

Довольный царь сказал своей дочурке так:

«Мудро ты сделала, доченька моя! Твой поступок достойный всяческой похвалы. Ты посчитала, что царство — наиболее дорогая вещь, с которым нельзя никогда расставаться, так как его судьба — твоя судьба, а твоя судьба — его судьба. Ты доказала своим поступком, что можешь хорошо править страной. Но справедливость требует от нас посмотреть — что сделали твои сестры…»

Средняя царевна еще с ночи созвала умелых мастеров-каменщиков со всего царства и велела им за один день построить исполинскую башню, верхушка которой тонула бы в тучах.

Только мастера достроили эту башню, девушка в самой высокой комнате поместила свой бриллиант. И засиял он оттуда, с высоты, так сильно, словно над миром взошло второе солнце. А девушка поставила вокруг башни огромное количество вооруженных до зубов воинов, от одного вида которых пронзала дрожь.

Увидев все это, царь удовлетворенно улыбнулся, и радость осветила его стариковское лицо. И он сказал так:

«Ты мудро поступила, дочь моя! Ты посчитала, что честь страны должна сиять как солнце над всей землей. И еще ты подумала, что все это надо защитить от врагов. Ты доказала своим поступком, что можешь хорошо править страной. Но справедливость требует от нас дождаться, что сделала твоя третья сестра».

Тем временем младшая царевна, которая, как и все меньшие девицы в сказках, была самая красивая, бродила полями и лесами вокруг дворца, горько терзаясь мыслями: что сделать с этим ценным камнем, чтобы доказать свою мудрость и силу, как будущего правителя. Уже давно и ночь опустилась на землю, а девушка все никак не могла ничего придумать.

Тогда решила она возвратиться во дворец и попросить у отца еще один день на раздумье. А когда шла назад, углубившись в свои мысли, то сбилась с дороги. Итак идет она, идет и, может, шла бы очень долго, если бы ей не послышалось, будто где-то кто-то плачет. Остановилась девушка, прислушалась, и снова послышался плач. Добрая по характеру, она пошла на этот звук, рвущий ей сердце, и оказалась перед лачугой за исполинскими деревьями, перед бедной разваливающейся хижиной, каких она до сих пор не видела, не читала и даже и не слышала о таких.

Заглянула девушка внутрь через окно и увидела убогое помещение, освещенное одной-единственной свечкой, да и та уже догорала. За низеньким трехногим столиком сидели двое людей: мужчина и женщина, оба в лохмотьях. Они просто захлебывались от плача.

Царевна пришла в изумление, увидев все это, так как, я говорю, до сих пор она никогда не видела ни лачуг, ни людей в лохмотьях, а как люди плачут — видела только на похоронах. В царском дворце люди всегда смеялись и были веселы. Девушке захотелось немедленно узнать, почему эти люди так горько плачут. Она зашла в хижину, забыв постучать в дверь, и кротко спросила этих двух людей, напуганных неожиданным посещением:

«Что произошло, люди добрые, почему вы так горько плачете?»

Мужчина помрачнел еще больше и не решился сказать ничего, так как узнал в нежданной гостье дочку самого царя, а жена его, как и всякая женщина, начала изливать перед девушкой душу, а та окаменело слушала ее:

«Как же нам не плакать, принцесса, когда нашу лачугу облепила бедность, как мухи падаль. Семеро детей послал нам господь, и все семеро больны и голодны, и мы не знаем, дотянут ли они до завтрашнего дня. Каждый грош бежит без оглядки из нашего дома, словно серна от волка, хлеб в нашем доме — такая же редкость, как и горе в доме богача. Целебные лекарства никогда не появлялись у нас, равно как не заходила сюда и радость. Единственные свет и надежда, которые отважились прийти сюда, — это ты, величественная и прекрасная принцесса».

Царевна вздрогнула от всего услышанного, но еще сильнее она вздрогнула, когда увидела семерых детей-желтых, как воск, и тоненьких, как лист камышины, в беспамятстве от боли и голода, которые лежали на деревянных кроватках.

«Люди добрые, — сказала она с неуемной болью в голосе, — я расскажу царю обо всем, что здесь видела, и он поможет вам, так как он чрезвычайно сильный, богатый и справедливый. Но пока он поступит по-справедливости, возьмите этот ценный камень, пойдите с ним в город и скажите купцам, что это я дала его вам и велела продать только за его настоящую цену. Иначе их ждет наказание».

И прежде, чем несчастные люди успели упасть на колени, девушка положила ценный камень на низенький трехногий стол, быстро вышла из лачуги и не останавливалась, пока не пришла к своему царственному отцу. Глубоко поклонившись ему, как и положено по обычаю, она сказала голосом, который весь дрожал от радости:

«Преславный отец, ты всегда учил нас, что страна и все ее богатство — для жизни и счастья людей, которые ее населяют. Я отдала ценный камень одним бедным людям, обойденным счастьем и справедливостью в твоем царстве. С его помощью семеро детей спасутся от смерти и будут жить в радости и благосостоянии до конца дней своих».

И девушка рассказала царю и советникам, которые поспешно собрались, про свое приключение в лесу.

Царь сперва побледнел, потом позеленел от злости, дальше покраснел, словно свекла, и гаркнул так, что даже вздрогнули стены дворца, а души советников ушли в пятки:

«Сгинь с глаз моих, мерзавка, дуреха, если ты способна была выставить на посмешище и отца, и страну! Сгинь с глаз моих, сумасшедшая, если не умеешь беречь ценнейшие из вещей! Иди к своим нищим и даже близко не появляйся здесь никогда. Сейчас же ступай отсюда, безрассудная!»

А потом сказал придворным, которых охватил страх:

«Пусть знают во всем царстве, что теперь у меня только две дочки, а кто осмелится принять у себя третью или хотя бы имя ее вспомнит, тот будет брошен в глубокую и сырую темницу, он будет подвержен самой страшной пытке и никогда не увидит света солнца. И пусть знают во всем мире, что после моей смерти царствовать будут две мои старшие дочери, которые своими поступками доказали свою мудрость и умение!» А меньшая царевна этой же ночью убежала из дворца, и никто не посмел посмотреть сочувственно ей вслед или хотя бы промолвить одно-единственное кроткое слово. Может, это сестры оговорили ее, нашептав царю на ухо, будто она безумна и выступает против порядка в стране.

И отправилась младшая царевна в дорогу без конца и без края в холодную и зловещую ночь. Остановилась только ночью через много дней, когда царская обувь напрочь истерлась, а платье, красивое платье из пурпурного шелка, превратилась в лохмотья. Ноги ее покрылись кровавыми пузырями, жестоко донимали ее голод и усталость, но поскольку девушка все время бежала через лес, то нигде не нашла человеческого жилья или ворот, в которые можно было бы постучать. Но больше всего мучила ее тоска по отцу и родным сестрам.

Вышла девушка на полянку с густой шелковистой травой. Обессиленная от усталости, упала под каким-то дряхлым деревом и, заплакав, словно маленькое дитя, вмиг заснула…

Дед Тимофте начал набивать трубку, а Тик, воспользовавшись паузой, высказал вслух одну мысль, которая не давала ему покоя.

— Как же царь мог прогнать девушку, когда она сделало такое хорошее дело?.. Я на его месте оставил бы ей царство!

— Конечно, однако, не все люди размышляли подобным образом в те времена. Но раз сказка стоит на своем, то пусть так и будет…

— А как звали меньшую дочку?

Дед Тимофте бессильно сдвинул плечи:

— Это, скажу тебе по правде, я забыл или, может, не спросил тогда пастуха. А впрочем, кажется, звали ее то ли Илана, то ли Мария, не припомню уже точно… Хорошо, на чем мы остановились?.. — спросил старик, чтобы убедиться, внимательно ли слушает гость сказку, так как сам хорошо знал, на чем он остановился.

— Там, на лужайке, под деревом…

— Ага, так… Там… Так… Только заснула девушка, как неожиданно ее разбудил какой-то шум. Она напрягла слух и взглянула туда, откуда он слышался, — это было очень близко, под самым деревом, где она спала. И увидела там, между корнем, горбуна, старого карлика с длинной бородой — от мучился, стараясь закинуть несколько камешков в дупло на дереве.

Девушка вскочила на ноги и помогла карлику. Вместе с последним камнем исчез во тьме и карлик, но вскоре появился и так сказал изгнаннице:

«Красивейшая и добрейшая из принцесс! Я знаю твою судьбу и знаю, почему твой отец в минуту неправого суда выгнал тебя из дома. Ты совершила доброе дело там, в хибарке, оно достойно совсем другой отплаты, а сейчас, оказав мне помощь, ты еще раз доказала, что душа у тебя добрая, справедливая и честная. Хотя я тебе и не обещал никакого вознаграждения и даже не просил о помощи, ты сделала это сама. Добрая и прекрасная принцесса! Все мое имущество — эта коробочка, которую ты сейчас увидишь…»

И при этих словах карлик показал девушке маленькую серую коробочку, самую обычную металлическую коробочку, только очень блестящую.

«Эта коробочка — это все, что я могу тебе подарить, — сказал дальше карлик, — но учти, она — волшебная, в ней скрыта неслыханная сила. Когда тебе будет грустно, ты открой коробочку, и пусть твои слезы падают внутрь. А когда тебе будет угрожать опасность, прижми коробочку к груди и трижды произнеси волшебное слово».

Карлик подошел к принцессе и прошептал ей на ухо волшебное слово. А потом заговорил уже вслух:

«Коробочка и волшебное слово спасут тебя от любой опасности, какой бы она ни была. Но остерегайся, дорогая принцесса, открыть кому-то другому волшебное слово! Коробочка в тот же миг утратит всю свою волшебную силу. А теперь будь здорова и верь в доброту своего сердца!»

И прежде чем девушка успела опомниться, карлик исчез. Она искала его, искала везде, чтобы хотя бы словом поблагодарить, но не нашла нигде. Тогда девушка взяла коробочку, спрятала ее за пазуху да и пошла своей дорогой. И поскольку голод, усталость и грусть росли в ней с каждым шагом, она, измученная, села на камень и начала плакать, как это всегда делают женщины, чтобы успокоиться. Горемычная принцесса, как горько она плакала!..

Но сразу же, вспомнив совет карлика, достала коробочку, открыла ее и поставила так, чтобы слезы падали внутрь. И чудо, большое чудо произошло! Каждая слеза, едва достигнув дна коробочки, превращалась в драгоценный камень. Скоро коробочка наполнилась бриллиантами и рубинами.

Услышав человеческие голоса, которые приближались, девушка закрыла коробочку и хотела уже убежать, но остановилась, так как увидела лесорубов — уставшие и голодные, они возвращались с работы.

Увидев ее в таком жалком состоянии — утомленную, бледную, ободранную — лесорубы проявили сострадание. Они взяли девушку с собой, поделились с ней куском хлеба. От них она узнала об их горькой и тяжелой жизни. Но прежде чем пойти дальше, девушка оставила беднякам, которые так заботливо помогли ей, все ценности из серой коробочки.

Затем царевна, забытая семьей и изгнанная из дворца, обошла пешком всю страну. И каждый раз, когда она видела бедность и горе, слезы ее падали в волшебную коробочку. Много, очень много несчастных и нуждающимся людей, которые жили в этом «прекрасном царстве», испытали на себе помощь прекрасной принцессы.

Однажды, когда она была в где-то в середине пути, она услышала вдали звуки труб. Поспешив туда, она к огромной радости увидела своего отца вместе с обеими сестрами во главе царской свиты.

Забыв обо всех несчастьях, которые выпали ей, о своих страданиях, которые испытала после жестокого указа царя, девушка бросилась навстречу тем, кого она ни на минуту не забывала.

Но царь, увидев ее, ужасно разозлился. Выхватив из-за пояса саблю, он громовым голосом велел слугам зарубить девушку, которая бросилась к его ногам.

Но девушка, вспомнив давний совет, прижала коробочку к груди и быстро-быстро трижды произнесла волшебное слово.

И тотчас услышала, как царь, который был в двух шагах от нее, закричал дико, словно израненный зверь:

«Где она, эта сумасшедшая? Куда исчезла бунтовщица, которая посмела появиться перед моими глазами? Найдите ее и убейте!»

Но царские воины с обнаженными саблями бегали вокруг девушки и не видели ее, хотя она лежала тут же, свернувшись клубочком под копытами коней.

Тик встрепенулся и напряг слух. Дед Тимофте ласково глянул на него и продолжил дальше:

— Так оно было! Коробочка могла делать невидимым того, кто ее открывал и знал волшебное слово. Так что воины искали напрасно. Девушка невидимой выбралась на край поля, а царская свита пошла дальше. И когда проехал последний воин из свиты, пошла она своей дорогой, куда глаза глядят.

Она исходила все дороги царства, деля хлеб с бедняками, ночуя, где придется, и всегда платила за добро и гостеприимство ценностями из серой коробочки. И если по правде, то кто другой, как не бедняки и труженики, заслуживали это богатство?

Когда ее донимала тоска по дому, когда она ощущала, что не может дальше жить, не видя отца-матери и сестер, девушка шептала коробочке волшебное слово и проходила, днем или ночью, между охраной, отворяла, невидимая, ворота и двери царского дворца и заходила у комнаты, где жила раньше. Никто ее не видел, никто не слышал, зато она видела и слышала все. Иногда, когда сестры спали, она гладила их по волосам, спящих, и говорила шепотом слова любви. А потом снова бродила по стране, заходила в отдаленные закоулки, жила среди людей, которые благодаря своей доброте и честности стали для нее такими же близкими, как отец с матерью и сестры.

И вот однажды на дорогах страны появились царские гонцы, которые оповестили людей, что царство оказалось в большой опасности. Враги собрали огромное войско и хотят напасть на страну одновременно с трех сторон. Царю, как он не старался, не удалось собрать столько войск, как у врагов. Люди были недовольны его жестокостью, несправедливыми порядками и не спешили защищать страну, в которой они жили в страданиях и мучениях.

Услышав все это, младшая царевна прошла вдоль и поперек всю страну, стучала в дверь к тем людям, которым она помогала, говорила всем со страстью и болью об опасности, которая приближается, и люди, услышав ее мудрые слова, соглашались с нею и недолго медлили. Они прощались со своими домами и шли за принцессой, вооруженные кто чем для страшной битвы.

И вот к величайшему удивлению царя, стража в один из дней известила, что к стольному городу подходит обвитое тучей пыли огромное войско. Царь сперва задрожал от страха, но разведчики вскоре принесли добрую весть — войско, которое приближается к дворцу, не вражеские отряды, а царское ополчение.

Когда предводители этого войска, в доспехах, с блестящими мечами, появились перед царским двором, все придворные замерли, а когда царь спросил, по чьему приказу они отправились на битву, те ответили без малейшего страха:

«Мы пришли по велению милостивой и мудрейшей твоей дочери, которую ты когда-то прогнал из дома и которая, проникнувшись нашими болями и страданиями, всегда была вместе с нами».

И они рассказали царю о делах славных младшей принцессы.

И лишь тогда царь понял, что его меньшая дочь была самая мудрая, так как она лучше всего показала, какой может быть судьба богатств страны. И еще царь вспомнил, что свои ценные камни его старшие дочери давно утратили: одна потеряла, купаясь, а камень с вершины башни украли хищные птицы…

Дед Тимофте замолк на минутку, чтобы разжечь трубку и взглянуть на гостя, потом, удовлетворенный, продолжил дальше:

— Та-ак… Сказочники рассказывают: увидев такое сильное войско, враги не посмели напасть на страну, а отправили послов, так как поняли, что им придется воевать не с войском, а со всем народом. И еще они рассказывают: после смерти царя страной правила младшая царевна. Она никогда не нарушала принципов справедливости, всегда была честная и человечная. А еще говорят рассказчики, как было бы хорошо, если бы и в других странах правители брали с нее пример…

Тик понял, что дед Тимофте закончил сказку, но не уходил. Он замер от волнения, которое охватило его, и сидел, молча, на стуле.

— А та коробочка, с которой царевна становилась невидимой, куда она девалась? — опомнившись в конце концов, спросил он.

— Одни сказочники твердят, — ответил дед Тимофте, — что царевна завещала перед смертью похоронить коробочку вместе с нею, а другие говорят, якобы она в свое время перешла к Стефану Великому, тот последним владел ею.

— А потом никто о ней ничего не слышал?

Дед Тимофте ответил не сразу. Он словно перебирал воспоминания:

— Если я не ошибаюсь, — в конце концов сказал он, — тот пастух, который мне рассказывал сказку, твердил, что коробочку как-будто спрятали в какой-то пещере. Но все это сказки, басни…

Однако Тик не разделял мыслей деда Тимофте. Он был твердо убежден, что волшебная коробочка существовала, а потому не могла исчезнуть бесследно. Больно уж она ценная, что бы так просто могли забыть о ней, ее где-то очень хорошо запрятали, да и только.

— А тот человек, который пас овец, не сказал, в какой именно пещере спрятана коробочка? — продолжал расспрашивать малыш деда Тимофте.

— Говорил, что это могло бы быть даже здесь, в наших горах, может, и в Черной пещере… Но разве можно так прямо верить словам, когда речь идет о басне, о сказке?

Тик мысленно решил не прекословить деду Тимофте, а попробовал узнать как можно больше:

— А волшебное слово, каким оно могло бы быть, дед Тимофте?

— Ага-а! Волшебное слово… — пробудился старик уже от других мыслей. — Припоминаю, я тоже спрашивал рассказчика, когда он закончил рассказывать сказку… А был я тогда в том самом возрасте, как ты… Но он не знал. Никто его не знает… Забрала волшебное слово принцесса с собой в могилу…

— Не может быть, дед Тимофте! — возразил Тик. — Я знаю от Марии, своей сестры, что девчата болтливые. Не может такого быть, чтобы она не проговорилась кому-нибудь.

Дед Тимофте спрятал улыбку в усы, услышав слова Тика, а в особенности его весьма серьезный и уверенный тон. Поэтому добавил:

— Принцесса, может, что-то и сказала кому-то, но об этом в сказке не рассказывается.

— Та-а-ак?.. А я думаю, что тот человек просто не захотел вам сказать. И я все равно узнаю!

— А может, оно написано на коробочке? — высказал догадку дед Тимофте.

— Это плохо! Кто же сейчас знает древний язык?

Старик достал часы и сказал вслух, который час. Тик вскочил, словно очнувшись, так как давно уже так не опаздывал. Он от чистого сердца поблагодарил деда Тимофте и собрался идти. Но дед остановил его на миг, ровно на столько, сколько надо было, чтобы достать из ниши завернутый в тоненькую красноватую бумагу апельсин.

— Держи. — сказал он. — Я же знаю, что ты любишь апельсины.

Малыш не знал, что делать. Он схватил апельсин и стремглав метнулся в дверь, забыв сказать «Доброй ночи!». Он боялся, что дед заметит его слезы. Дорогой поклялся, что никогда больше не разрешит себе ничего плохого против деда Тимофте и сотрет в порошок каждого, кто будет скверно с ним себя вести. А дома, когда уже заснул, ему приснилось, словно он стал властителем волшебной коробочки. Прошептал волшебное слово и стал невидимый. Теребил за нос Ионела, толкал Трясогузку, пошел в кино без билета, услышал все тайные разговоры черешар, исправлял оценки в журнале. И никто его не видел, никто. Прошептал волшебное слово — и вмиг сделался невидимым… И каких только шуток он напридумывал бы, благодаря этому!..

Встав утром, Тик помнил все, ну, все, вот только напрочь забыл волшебное слово…

Глава пятая

1

Почти полстолетия, с тех пор как этот лицей перебрался в помещение с башней и часами, которое высилось над северной частью города, большой амфитеатр открывался не более чем трижды в году: в начале учебного года, в середине марта, когда праздновалось основание лицея, и в конце учебного года. Всякие другие мероприятия, какие бы важные они не были, проводились всегда в спортзале или в аудитории на втором этаже. Даже директор никогда не отваживался нарушать традицию. Потом амфитеатр оставался самым заманчивым местом в школе, но не потому, что редко отворялся, а потому, что его строгая, мастерская архитектура с блеском мрамора умиляла глаза и перекрывала дыхание.

Очарование, которое амфитеатр производил на учеников, имело и другую причину. Этот зал с течением времени стал словно хранилищем казны; все, что получала школа от своих бывших учеников, было там, в рядах застекленных витрин, которые стояли под полукруглой нишей. Вещи в витринах не были украшениями, но все они, собранные и выставленные в одном месте, свидетельствовали о том влиянии, которое оказала школа на судьбы своих бывших воспитанников; так вот надежды или воспоминания зрителей превращали все эти вещи в неоценимое сокровище.

Чего там только не было!.. Газеты и книжки, коллекции минералов и изделия из керамики, найденные в стране или где-то в мире известными геологами и археологами, блокноты писателей и известных ученых, макеты больших сооружений, между ними и макет лицея, дипломы и важные грамоты, миниатюры, которые представляли замыслы или престижные технические инженерные проекты, которыми гордилась румынская политехника, чертежные планшеты, карты с письмами и телеграммами, портреты и фотографии, карты районов Румынии рядом с картой какой-то экзотической страны, сделанной группой исследователей (среди них был и отечественный ученый), и много других вещей, которые представляли все поколения лицеистов. Каждый, достигнув апогея своей славы, испытывал потребность и обязанность показать каким-то, может, очень простым, но искренним жестом определяющую роль школы в его жизни. Была в этой такой разнообразной казне и ученическая работа — взятый просто с парты и принесенный в амфитеатр лист бумаги, заполненный цифрами и алгебраическими формулами — «Экстемпораль (то есть — письменная работа) по математике», ее автор, ученик седьмого класса, три десятка лет тому назад решил сложную задачу из высшей алгебры, продемонстрировав четыре варианта ее решения, последний из них, глубоко оригинальный, вызвал после оповещения настоящую сенсацию в математическом мире. Развитая со временем мастерами алгебраических формул ошеломляющая идея школьника стала оригинальной теорией, которая заняла целый раздел, до сих пор неведанный в математике. Но несчастный случай оборвал жизнь юноши на первом курсе обучения на факультете. После парня осталась только видимо-невидимо неоформленных листов и эта работа математике, которая почтительно хранилась в амфитеатре лицея.

С того дня, когда открывался амфитеатр, вход ученикам и родителям в него разрешался на двенадцать часов — с восьми утра до восьми вечера без перерыва. В такой день лицей принимал после обеда группы учеников и учителей из соседних сел и городов, которых больше всего привлекала сюда роскошь амфитеатра. Но утром амфитеатр был открытый лишь для здешних лицеистов. Последние три дня перед его открытием миновали под знаком нетерпения, волнения, даже боязни, но ни один из них не был таким желанным, как день празднования окончания учебного года. Здесь дело вот в чем. Кроме обычных для всех школам премий, по три для каждого класса, по традиции лицея в этот день вручалась почетная премия лучшему ученику школы и премия канцелярии ученику, которого определял учительский корпус на основании критериев, которые никогда не были зафиксированы или определенны и которые, как правило, никогда не пояснялись. И именно благодаря этой возможности в знак уважения школьных традиций просачивались на поверхность определенные факты, которые поднимали престиж лицея и приносили страдания некоторым ученикам.

Если классные лауреаты были известны задолго до окончанию учебного года, если лауреат почетной премии как лучший ученик — был известен перед началом праздника, так как его фамилия была написана накануне праздника большими золотистыми буквами на мраморной доске с правой стороны сцены, то кто будет удостоен премии канцелярии, никто не знал до последней минуты. То есть о нем узнавали лишь тогда, когда называлось его имя и вручалась премия. Это был единственный лауреат без диплома, зато премия — не символическая; преимущественно это был ценный подарок, какая-то вещь, но каждый раз разная.

Само собой разумеется, что премия канцелярии разжигала богатую фантазию. Поэтому в эти дни между завершением учебного года и его празднованием говорилось только о большой премии, как ее еще называли. Делались прогнозы, рождались предположения, назывались десятки имен, придумывались фантастические подарки, упоминались невероятнейшие случаи, которые могли быть основанием для героев-кандидатов на специальную премию.

Правда и то, что некоторые группы школьников делались более замкнутыми и менее шумными, хотя, казалось, дни настали более свободные. Но порывы учеников остужала боязнь напоминания про недалекие «подвиги», которые, ох как хотелось бы, чтобы стали еще более далекими: а что, если кто-то упомянет об этом и расскажет перед всей школой? Тогда не избежать кары — ледяного молчания всех присутствующих!

Но ничто не могло сравняться с притягательной силой большой премии… Кто ее может получить? И за что? И что именно он получит?.. Большая премия — не маленькая и ни одного известного условия. Ею мог быть отмечен кто угодно, иногда даже не за школьные дела. Несколько лет назад премировали одного ученика, очень слабого в учении, за то, что спас ребенка, который тонул. Отмеченный был сыном не бедных родителей. Ему подарили пару редчайших голубей, так как юный пловец только и мечтал о голубях. В другой год премию дали тринадцатилетнему парню, посредственному ученику, спокойному, болезненному, который ничем особым не отличался на протяжении всего года. Может, только своей молчаливостью и стыдливостью. И лишь через несколько лет узнали, что у него нет мамы, что его покинул отец, и два месяца парень жил и держался сам, рубил дрова, носил воду соседям, но никому не жаловался. Некоторых учеников премировали за победы в национальных литературных и научных конкурсах или за исключительные лабораторные работы, за смелые поступки и трогательное поведение перед коллегами, учителями или перед незнакомыми людьми.

Премией канцелярии отмечались исключительные способности и духовные качества учеников.

Иногда имя-фамилия счастливчика угадывалось, но это не означало ничего. В школе бытовало пословица: «Если хочешь быть отмечен большой премией, не думай о ней никогда…»

Вопрос оставался открыт: кто будет счастливчиком в этом году?

2

Амфитеатр уже стонал от народа. Родители и дети, родители даже больше, чем дети, терзались одинаковым волнением, которое они пытались скрыть его за разговорами, и все превратилось в странный хор, неподвластный ритму, где понять что-то — напрасно и думать. Спрашивалось одно, отвечалось другое, диалоги не имели никакого смысла; если бы даже кто-то сказал со страстью «Отче наш», его сосед ответил бы ему филиппикой в адрес местной волейбольной команды, и никого не привело бы в удивление, что такой разговор закончился горячим пожатием рук, и каждый из этих двух думал бы, что собеседник с ним согласился.

Но были и островки покоя в этом бушующем море, было и превосходство, были и такие, кому волнение разрывало грудь или кого время от времени охватывал страх.

Черешары, как и договорились раньше, встретились возле витрины с картами. Они были жадные до новостей, но продолжительное время удовлетворялись только молчаливыми жестами, перебрасывались взглядами или же изредка шепотом перекидывались словами.

Сергей и Трясогузка пристали к ним, словно две тени. И не прятались. Даже больше — в какой-то момент Сергей приложил к уху бумажную воронку, чтобы лучше было слышно и, ясное дело, для того, чтобы позлить Марию — она как раз что-то шептала Урсу. Хорошо, что Дан был в добром настроении. Он нагнулся к воронке и сказал с непоколебимой уверенностью:

— Ты слышал о маленькой бомбе? Двух учеников из нашего класса выставят как отрицательный образец!.. Мама родная!.. Я же думал, что это Виктор! Подожди, Сергей! Подожди, я же пошутил!..

Но куда там!.. Пусть бы Дан пал перед ним на колени, пусть бы призывал всех святых на помощь… За какой-то миг Сергея и Трясогузку словно ветром унесло отсюда. Даже Урсу с его особым зрением не мог их увидеть.

— Держу пари на надувную лодку — они уже спрятались в каком-то закоулке, — сказал тот, что прогнал их. — И три дня не будут выходить оттуда.

Бегство двух шпионов не развеселила группу. Наоборот. Молчание накрыло их, словно колпаком, изолировав черешар от остального мира. Они все смотрели на витрину с картами, но не видели линий, знаков и цветов, не ощущали радости, которую дает встреча с картой. Они видели и слышали шум водопадов, видели вершины и пропасти, спокойные лужайки и буйные заросли, тропы и леса, а в особенности видели себя на них — как они идут неутомимо пересеченной местностью и со временем становятся знаками, линиями и цветами на картах.

— Может, мы найдем что-то исключительное, такое, чего еще никто не видел! — прошептала Мария. — Может, когда-то здесь будет и наша карта…

Из всех присутствующих только Виктор услышал ее шепот, и взгляд его невольно устремился к витрине, в которой находился пожелтевший от времени лист «Экстемпорали по математике».

— Может, мы найдем гигантский бриллиант… — мечтала и дальше Мария. — Или фантастическое сокровище… И оно будет стоять в витрине рядом с классной письменной работой. От черешар. И мы не напишем ни единой фамилии. А только подпись — «черешары»…

— Почему это мы не напишем ни единой фамилии? — тоже шепотом спросил Ионел. — Разве «экстемпораль» не подписана?

И вдруг все услышали оглушительный шум. Словно они только что вошли в амфитеатр. Первым очухался Дан:

— Если мы не перестанем перешептываться, — начал он, — то рискуем привлечь к себе общее внимание. Ионел справедливо говорит. Подпишемся все!

— Что-то весьма рано мы начали делить шкуру медведя, — въедливо заметила Лучия. — Как бы нам случайно не найти какого-нибудь пса вместо медведя…

— Зачем нам думать о медведе, — рассердился Ионел, — когда мы приведем на цепи настоящего льва? И я убежден, что витрина с «экстемпоралью» может обогатиться даже сегодня!

И столько уверенности было в Ионеловых словах, что молчание снова воцарилось на островке черешар.

— Ага-а! — догадалась Мария. — Я знаю, что ты имеешь в виду…

— А что, разве не имею права?

— Только вместе с Лучией! — вспыхнула Мария.

Дан тронул локтем Урсу:

— У меня такое впечатление, что назревает чрезвычайное событие. Ты ничего не ощущаешь? Тебе не кажется, что задерживается начало праздника?.. Что будет, если открыть витрину?.. Но нет же, мама родная! Вот было бы несчастье. Останемся с одним аппаратом… Слушай, Ионел… Удовлетворись ты только большой премией… Что ты скажешь на это, Виктор? Останемся без аппарата?

Виктор пожал плечами. Его что-то словно немного беспокоило, но вместе с тем он ощущал себя обязанным сказать:

— Не думаю… «Экстемпораль» — это что-то другое, это — идея, теория, до которой никто не додумался раньше, чем этот ученик. Наши аппараты похожи на другие и намного примитивнее. Для нас они, ясное дело, уникальные, но я не думаю, что этого достаточно, чтобы выставлять их здесь.

Лучия сразу же поддержала его, но Ионел даже пожелтел от досады. Голос его задрожал:

— Я так и думал… Вы просто лопаетесь от зависти. Вы увидите, вот вы увидите… Я поставлю его на витрину. Только свой!

— Ага-а-а! — поймала его на слове Мария. — Теперь ты и сам признаешь, что один из аппаратов сделала Лучия!.. Ну, говори! Как же ты можешь быть таким хвастуном и таким эгоистом? Невероятно!

— Гоп! — послышался спасательный голос Дана. — Хорошо, что никто не побился об заклад, мама родная! Вон посмотрите! Вон там, в глубине, возле деда Тимофте. Сергей и Трясогузка… Кто их привел из курилки? Сами они не пришли бы ни в коем случае…

И в самом деле, два недруга черешар снова появились в зале. Но Дан был недалек от правды. Дед Тимофте поймал их именно в тот момент, когда они хотели перескочить через школьный забор, и хорошенько обругал их. Словно двух маленьких щенков, связанных невидимой цепью, он отправил их к амфитеатру. Сгорбленные и молчаливые, они оба ждали сурового приговора.

Старик забыл о них. Его внимание и интерес были прикованы к другому. Вот он увидел Тика: всегда неусидчивый малыш с живым серебром в глазах имел сейчас жалкий вид. Господи! Какое у него лица! Что с ним? Он все время старается спрятаться за спины кого-нибудь из старших учеников!

Дед Тимофте вздохнул. Его одолевала нерешительность. Сердце стремилось подать какой-то знак малышу и постоять возле него; он уже даже готов был сделать это. Но что-то сдерживало его, какая-то стариковская слабость, охо-хо… Вот так вот! Надо было страдать вдвоем… В другой момент он рассудил бы мудро и отважно… А сейчас — не получается!

Дед Тимофте от многих слышал, что произошло с Тиком в последний день обучения, уже под конец последнего урока, как раз перед сдачей письменной работы по родному языку. Сказка о младшей царевне, по убеждению малыша, заслуживала премии. Это было оправдание за его коленца, которые он выкидывал в течение учебного года. Но на этот раз он был не виновен. Все, что он сделал, было на пользу справедливости; это было очень важно для его собственного удовлетворения — так извинялся Тик и перед своим отцом… Так…

Ему оставалось написать заключительную фразу. Но какой-то черт, с которым никогда нельзя прийти к соглашению, подтолкнул его, и именно в этот миг он триумфально посмотрел на весь класс. Один лишь миг, но этого хватило, чтобы его беспокойный взгляд раскрыл двойное мошенничество.

Тик сидел в среднем ряду на последней парте. По правую и по левую сторону от него два лоботряса торопливо списывали со шпаргалок, спрятав их в рукава. Это уже слишком! Сначала он рассердился от такой несправедливости, а потом ощутил некую робость: а что, если один из этих лоботрясов напишет работу лучшую, чем у него? Прощай тогда премия!

И здесь он ощутил, как что-то приятно защекотало его ладонь. Не долго думая, Тик соорудил маленькую рогатку на пальцах левой руки, достал из потайного кармана пару простых бумажных зарядов и в одну секунду установил неслыханный рекорд — точно попал в одинаковые места на затылках обоих мошенников. Атака была проведена так молниеносно, что каждый из тех двоих, мигом повернув голову, подумал, что его ударил тот, второй.

Могла бы начаться под конец урока страшная ссора между обоими шалопаями, если бы Тиковы достижения не заметил один-единственный свидетель, но этим свидетелем оказался учитель.

Десять минут озорника распекали перед всем классом, а под самый конец пригрозили суровым наказанием. Прежде чем попросить его выйти за дверь, учитель в последнем приступе доброты спросил, научился ли он чему-нибудь из того, что произошло. И Тик, какой-то миг помолчав, ответил дрожащим, словно извиняющимся голосом:

— Правду говорят старшие: «Если хочешь получить большую премию, не надо никогда думать о ней!..»

И бы как странно это ни показалось, но именно эти непонятные слова спасли Тика… так как учитель, вдумавшись в них, наконец-то понял их смысл.

Но малыш ничего не знал об этом. К сожалению, не знал он, что и дед Тимофте что-то знает; так что вместо того, чтобы подойти к старику для объяснений, он избегал его, словно черт ладана.

«Проклятый миг!» — молча укорял себя маленький черешар. А угроза приближалась стремительно… так как на сцене директор начал традиционную речь.

Полнейшая тишина — по всему амфитеатру. Время от времени аплодисменты, потом снова тишина… Зачитываются имена премированных… Пятый класс… Услышав свое имя среди отмеченных второй премией. Тик не крутанулся на одной ноге, не подпрыгнул вверх от радости, как того опасался дед Тимофте. Неужели он считал, что заслуживает первой премии?.. Нет! Так как были в классе двое зубрил, которых невозможно победить, даже отказавшись от перерыва и загадочных послеобеденных рейдов. Ведь для него они более дорогие, чем кровь и свет! Нет! Он даже мгновенье не надеялся и не думал о первой премии. И не поэтому не спешил радоваться малыш. Он боялся радоваться преждевременно, или лучше сказать — для того, чтобы испытать полностью радость, ему надо было сперва молниеносно сделать короткий, но крайне необходимый расчет: можно ли получить вторую премию и вместе с тем не быть выставленным на посмешище всего города?.. Нельзя!.. И вот теперь малыш ощутил полную радость, словно приятную прохладу после продолжительной жары…

Пришел в себя он немного спустя, когда услышал имена черешар: Виктор, Ионел, Лучия, Мария, Дан… Одни отмечены премией, другие — в списке специальных наград… Никого не забыли… Но вдруг малыша пронизала дрожь, и вся радость его выветрилась: он не услышал имени Урсу.

Тишина в амфитеатре не была полной. В первых рядах, то есть там, где не было ни единого ученика, все все комментировали. Одни очень вдохновенно, другие спокойнее, почти шепотом, но все говорили о детях которых вызывали на сцену для наград и поздравлений.

Когда назвали имя Ионела, одна очень элегантная женщина, весьма заметная благодаря исполинской шляпе в форме тарелки, словно умышленно так приспособленной у нее на затылке, чтобы мешать тем, кто позади, бурно встрепенулась и метнула взгляды вокруг с видимым намерением избрать себе жертву. И поскольку по правую сторону от нее сидел еще молодой мужчина, который до сих пор интриговал ее своим почти равнодушным и стеснительным поведением ко всему, она не колебалась в своем выборе:

— Вы слышали? «За исключительные технические способности»! Вы считаете, что об одном ученике можно сказать больше?

Мужчина не скрывал волнения:

— Я не педагог… Я не знаю критериев…

— Пардон! — сказала с искренним удивлением Ионелова мать. — Разве может быть что-то выше, чем «исключительный»?! У меня тоже есть ум… Исключительный — это есть исключительный!

Ее жертва начала вытирать пот, который струйками катился по лбу:

— Конечно… Ваша правда… Я думал о другом. То есть… о других параметрах… Технические способности… Литературные способности… Научный дух… Все может быть исключительным… Я уверен, что ваш сын…

— Может, вас привело в удивление что-то другое? — прервала его Ионелова мама. — То, что он получил только вторую премию…

— Я не услышал…

— Вы, очевидно, ничего не поняли… так как там есть другая подоплека. Если бы он умел подлизываться к преподавателям, если бы он подпевал им, то получил бы первую премию… Беда его, что он дружит с никчемными товарищами, скажу вам по правде…

Увидев сына на сцене, женщина откаталась от дальнейшей болтовни, чтобы посвятить себя аплодисментам и приветственным жестам, поправив перед этим на себе шляпку. Краткий миг для людей сзади нее был очень коротким, чтобы они могли успеть увидеть что-то. Когда Ионел спускался со сцены, она начала поправлять шляпку. Но после этого, повернув голову направо, мама Ионела увидела вместо смущенного мужчины женщину, одетую в черное, словно монахиня, в вишневом платке на голове. Новая соседка не очень понравилась ей, в особенности потому, что улыбнулась ей весьма по-простому. Чтобы отбить у соседки любое желание поговорить, элегантная дама сразу перешла в атаку:

— У вас, кажется, тоже мальчик, одноклассник моего сына… Почему он не берет пример с Ионела? Он, часом, не имеет переэкзаменовки?

Женщина в черном не растерялась:

— Он, бедняга, присматривает за домом, так как отца у него нет… уже семь лет… То, что надо делать по дому, я его учу… а в школе он учится сам. Выпутывается как-то…

— Лишь бы он не остался на второй год, так как лишится друзей. Ионел не будет…

Неожиданно волна тишины остановила ее. Директор приготовился вручать почетную премию и впервые вынужден был обратиться к долгим объяснениям:

— В этом году, — начал он, — мы имели два кандидата на почетную премию. У обоих одинаковые данные, оба имеют безупречное поведение. Один ученик восьмого класса, второй — одиннадцатого. Но традиция школы не разрешает выдавать две премии. После продолжительного раздумья мы остановили свой выбор на том кандидате, который, кроме многочисленных положительных качеств, доказал, и в школе, и вне школы, что ему присущий высокий дух братства. Поэтому можем с гордостью прибавить, что наш выбор одобрил с искренним пониманием лауреат этой премии минувшего года. Почетная премия лучшему ученику присуждается Виктору.

Когда черешар поднялся на сцену, женщина в первом ряду, охваченная неслыханной радостью, толкнула локтем женщину в шляпке:

— Ой до чего же он умный, этот парень! Он часто приходит к нам, иногда даже ночует у нас. Они с сыном лучшие друзья.

— Вы радуетесь так, словно вы его мама! — сказала ошеломленная женщина в шляпке. — Невероятно!

— У него, бедняги, нет мамы. Только отец… Тот высокий мужчина, который уступил мне место, он недавно разговаривал с вами…

Ионелова мама ощутила, как у нее зашевелилась шляпка на голове, или точнее — голова под шляпкой.

Премия канцелярии была присуждена без комментариев: альпинистский костюм — от ледоруба до ботинок, наверное, лучших ботинок, которые когда кто-нибудь видел в городе. Счастливчика звали Теодор, или Урсу, как его называли и в школе, и вне её. Стыдливый, смущенный, вспотевший, красный, словно рак, Урсу спускался со сцены с полными руками. Ботинки свисали у него в руках, словно пушечные ядра. Когда он миновал первый ряд, раздался взволнованный голос женщины в черном:

— Следи, сынок, что б не потерять…

Глава шестая

1

На завалинке маленького, словно игрушечного, дома, обвитого виноградом и плющом, Урсу, голый по пояс, вырезал складным ножом на земле очертания плота, не беспокоясь о жарком летнем послеобеденном солнце. Неподалеку от него в тени отдыхали горные ботинки, утомленные после долгой примерки и ласкового ухода. Рисунок, который возникал под лезвием ножа, терял свои контуры, линии перепутывались и терялись где-то в земле. Урсу забыл о плоте; старые воспоминания растормошили его и оставили во рту горький привкус. Лето было в разгаре, светило горячее солнце, а воспоминания несли его в холодную пору с дождем и снегом на разбитые, хмурые дороги. Он словно видел свои ноги, как они тяжело увязают в снегу и грязи, и словно ощущал сырость, мороз и грязь, которая донимала его, проникая сквозь латаную-перелатаную обувь, приобретенную не известно кем и у кого. Сколько раз он клялся в своей детской душе, когда обувка подсыхала возле печки, что накупит себе, когда вырастет, несчетное количество пар туфель, сапог, ботинок, выставит их напоказ и будет менять обувь каждый день. Он прислонял голые пальцы к печке и держал их так, пока не начинала слезать кожа. Он проклинал зиму с дождями и снегом, и всегда ее приближение вызвало у него страх, начинали болеть ноги. Как он стремился, как он мечтал о том дне, когда будет иметь новую обувь!

Но сейчас было лето, и можно ходить босиком по шелковистой траве на полях или по мягкому песку на тропах.

Урсу повернул к солнцу растерянное от воспоминаний лицо. Лицо скуластое, с правильными чертами, преждевременно возмужавшее, но кроткое благодаря большим глазам, чистым, невероятно голубым. Он заслонил глаза рукой, потом посмотрел туда, где в тени стояли ботинки. И словно увидел их впервые. Обрадовавшись, словно ребенок, он быстренько натянул шерстяные носки на ноги, погладил их своими исполинскими ладонями, потом медленно, словно в замедленном кино, начал обувать ботинки.

В окне у него за спиной появилось бледное улыбающееся лицо матери. Женщина тихо кивала головой, тяжело вздыхала, но следила за сыном всепонимающим взглядом. И голос у женщины был кроткий:

— Оставь, сынок, ботинки, так как ты с позавчерашнего дня ничего больше и не делаешь. Управился бы лучше в хлеву!

Молниеносным движением Урсу снял ботинки с ног и, не оборачиваясь, побросал их в открытое окно дома. Но такая метаморфоза состоялась с ним не из-за материнских слов, а потому, что в воротах неожиданно появился Ионел.

— Ты мне принес что-то? — немного недоуменно встретил его Урсу.

Ионел не сразу ответил на вопрос, а только смотрел ошеломленно, часто мигая. Одет Урсу был весьма удивительно: на нем только шорты, а на ногах шерстяные носки вплоть до колен.

— Что с тобой, Урсу?

— Ничего. Я немного занимался гимнастикой…

— Гимнастикой?

— Да… А чего ты удивляешься?.. Я тренировался на перекладине… Специальные упражнения с перекручиванием и подтягиванием…

— На перекладине? В шерстяных носках?

Урсу лишь теперь понял, почему испытывает удивление Ионел, и вмиг ощутил, как щеки его вспыхнули. К счастью, ему пришла в голову спасительная идея.

— Ага! Ты даже вообразить себе не можешь, как хорошо тренироваться на перекладине в шерстяных носках. Все чемпионы так делают, но это по секрету…

Ионел вынужден был удовлетвориться этим объяснением, в особенности потому, что в своей жизни не выполнил ни единого упражнения на перекладине. Откуда же ему знать таинственные обычаи акробатов!

— Ты принес что-то? — повторил Урсу вопрос. Вместо ответа Ионел показал ему битком набитый портфель, который он до сих пор держал, спрятав за спиной. По-настоящему обрадовавшись, Урсу схватил приятеля за руку, и они оба пошли к дощатому хлеву, который примыкал к дому.

Ионел просто сгорал от нетерпения удивить товарища, так как имелось чем. С трепетом держа портфель возле груди, словно неоценимый трофей, он подался вслед за Урсу по направлению к хлеву. Тесное деревянное помещение с покоробленными стенами, с перекошенной крышей, с густым плетением паутины по уголкам было превращено в настоящий храм. Здесь было ну почти все, необходимое туристу, то есть группе туристов. Как основательно готовились черешары к походу! Что было в этом хлеве? Рюкзаки, ледорубы, бечевки, топоры, лопаты, молотки, гвозди, скобы, нитки, коробки и многое другое.

Увидев все это, собранное в одном месте, нельзя было не спросить себя: неужели что-то забыли юные исследователи? И надо быть очень осведомленным, чтобы заметить недостаток чего-то, без которого невозможна экспедиция. И именно эта вещь была у Ионела в портфеле.

Гость, весьма пораженный и утешенный любопытством и нетерпением, с которым Урсу смотрел на портфель, открыл его, словно выполняя какой-то ритуал, и достал из него… три очень красивых фонаря и дюжину круглых батареек.

Урсу изо всех сил хлопнул правым кулаком по левой ладони: так он высказывал свою нечаянную радость. Лишь его собственная ладонь способная была выдержать удар такой силы. Всякое другое препятствие было бы разрушено. Парень был очень рад. Сколько раз он останавливался перед витриной магазина в центре города, чтобы полюбоваться этими фонарями, большими, длинной с человеческую руку! Они до боли захватывали его, и он даже не представлял себе в такие минуты, что вскоре фонари станут собственностью черешар и даже будут храниться у него в хлеву.

Три охотничьих фонаря! Почему три, если для любой экспедиции хватило бы одного, двух или, по крайней мере, трех маленьких?.. Неужели черешары должны были путешествовать и ночью? Или их поход имел другую цель, достичь которой нельзя без фонарей?.. И, наконец, что же это за тайна экспедиции черешар?

2

Много было тех, кто старался разгадать тайну черешар, загадку их экспедиции, но никто не стремился так горячо и с таким риском, как Тик. Мария уже терпеть его не могла, он заставлял ее убегать, куда глаза глядят. Малыш не давал ей покоя ни на миг, он всюду преследовал ее угрозами или с лестью, следил за ней открыто или тайно, упрямо желая достичь своего во что бы то ни стало. Малыш выработал дьявольский план: не отходить от Марии ни на шаг и все время быть при ней с одним и тем самым вопросом на устах:

«Ну, ответь пожалуйста, куда вы идете в экспедицию? Я никому не скажу, ни словечком не обмолвлюсь. Даже Цомби…»

И так все время, каждую секунду, если удастся. Наконец она не выдержит и скажет одну-единственную фразу, например такую:

«Так, заноза! Мы идем вот туда, ясно?»

Туда, по замыслу Тика, означало бы место экспедиции, число, одним словом — все.

Но чернавка с косами и глазами, цвет которых она одолжила у неба, была неслыханно упряма. Она и сама не могла бы объяснить, откуда у нее столько сил держаться. Белокурый сорванец неутомимо и постоянно подтачивал ее, словно вода камень, нервы девушки были в ужасном напряжении, однако она находила в себе силы смотреть на своего братца равнодушным взглядом, словно и не видела его. Если бы он подошел хоть чуть-чуть ближе, она наклонилась бы к его уху и кричала бы десять часов подряд то, что он заслужил. Но малыш ни разу не сделал опасного шага. Он ходил себе поодаль, убежденный, что терпение — наилучший его друг.

Увидев Виктора возле ворот, Мария поняла, что в конце концов ей выпало несколько свободных минут: Тик ощущал какой-то непостижимый трепет перед Виктором, робость, которую ему никогда не удавалось ни преодолеть, ни спрятать. Поэтому Мария весело пошла навстречу гостю, увидев, что братец юркнул куда-то отсюда, подобрав свою решимость, а за ним вслед Цомби — подняв свой хвост знаком вопроса.

— Господи! Когда мы уже пойдем? Вероятно, даже четвертованные не испытывают большие мучения на гильотине… Ух-х! Хорошо, что ты пришел!

Виктор кое-что подозревал о том, что происходит между Марией и ее братцем. Чтобы избавить ее от навязчивых мыслей, он притворился, будто не слышит слов девушки, и сразу начал пересказывать последние новости… то есть хвалиться тремя охотничьими фонарями. А уж потом открыл и цель неожиданного посещения:

— Надо переписать тайный шифр. Может произойти так, что он нужен будет нам в нескольких экземплярах.

— А зачем нам много экземпляров? — пришла в изумление Мария.

— Мне не дает покоя одна мысль, — ответил Виктор немного обеспокоено. — Она какая-то неясная, будь она неладна, это скорее предчувствие, со временем все прояснится, Мария. И гони это кислое выражение с лица. Все, что я могу тебе сказать, это то, что нам следует предпринять некоторые шаги, и одно из них — переписать шифр.

Марии не надо было объяснять несколько раз. Она очень хорошо знала Виктора, может, даже лучше, чем другие черешары; в частности, то, что Виктор не спрашивает, чтобы только спросить, и что он не любит говорить о неясных вещах. Итак, она принялась выполнять поручение: быстро побежала к дому, развевая косы по ветру, а Виктор, ожидая ее, следил за затеями Цомби.

Где-то посреди двора пса словно охватило неистовство. Он то задирал голову, то поднимал хвост, то становился в стойку, то делал сальто-мортале, то катался по траве, то невероятно быстро бегал вокруг какого-то невидимого центра. И все это на очень маленьком клочке, ни разу не переступив его, словно им дирижировал какой-то умелый кукловод.

Раздраженный голос Марии отвлек внимание Виктора от собаки:

— Невероятно! Я не могу найти тетради! Я же сама положила её на полку между книжками!

— А может, ты перенесла ее в другое место, даже не заметив этого? Такое случается…

— Я хорошо все помню! — сжала Мария кулаки. — Я не прикасалась к ней. Но если ты считаешь…

Мария перевернула верх дном все помещение, а потом начала снова, все сначала. Еще раз поискала в ящиках, сняла каждую книжку с полки, просмотрела газеты, проверила даже отцовские папки и ящики. Нет нигде. Она попробовала отворить массивный дубовый шкаф с книжками, в котором инженер Флореску держал свои рабочие книги. Шкаф был заперт. Но Мария знала, что там не может быть ее тетради. Отец держал свои вещи в идеальном порядке, и каждый раз, найдя что-то лишнее среди своих вещей, пусть даже обыкновенный кусок бумаги, он не только возвращал его Марии или Тику, все равно кому он ни принадлежал, но и обязательно отчитывал обоим.

Не остался не обследованным ни один, даже самый маленький закоулок помещения. Под креслами, под столом, под коврами — Мария смотрела повсюду, но нигде и следа тетради. Разгневанная, без сил, она снова выскочила к Виктору.

— Нет! Я пересмотрела уже все… Мне хочется выть!

— Когда ты в последний раз держала ее в руках?

— Позавчера, после праздника. Я сделала там несколько заметок. Положила ее на полку, туда, куда кладу всегда, и с того времени не выходила из дома. Даже у Ионела не была вчера. Мама уехала из города, и квартира осталась на мне. Если бы отец не прислал телеграмму, что приезжает, я не могла бы ему сказать, что иду на экскурсию.

— А он в самом деле прибывает? — обеспокоено спросил Виктор.

— Абсолютно точно… Но если бы он даже не прибыл, это все равно ничего не изменило бы. Если отец разрешил что-то, то это закон. Он никогда не берет назад слов.

— Я не об этом думал… — улыбнулся Виктор. — Кто останется с Тиком?

— Не беспокойся ты о нем! Во-первых, мама приедет раньше, чем мы отправимся… а во-вторых, он и сам может о себе позаботиться… Кажется, это ему даже больше по душе..

Их разговор неожиданно оборвал своим пронзительным лаем Цомби. Охваченный какой-то сумасшедшей радостью, пес все время забрасывал голову и неистово лаял в небо.

— Что это с ним такое? — спросила Мария. — Цомби! Хулиганище! Иди сюда!

Но пес и ухом не повел на призыв Марии.

— Он, наверное, ополоумел от жары, — рассмеялся Виктор. — Жаль, что мы не можем быть такими веселыми, хоть и нас жара донимает… Что будем делать с тетрадью? Боюсь, как бы не пришлось, наконец, придумывать новый шифр.

— Не может быть! — запротестовала Мария. — Мне нужно её найти! Не провалилась же он сквозь землю…

Мария не ошиблась в своих предположениях. Тетрадь не провалилась сквозь землю. То есть она не пошла вниз. Зато поднялась вверх. Там она была и сейчас, наверху. Не очень высоко. Лежала раскрытой, прижатой камнем, на крыше дома. Возле нее лежала еще одна тетрадь, чистая. А возле чистой тетради сидел курносый непричесанный малыш. В руке у малыша — остро заточенный карандаш. И за несколько минут кончик карандаша притупился, а тетрадь уже не была кристально чистой. На первой странице тетради появились какие-то фразы. Карандаш добросовестно исполнил свой долг и теперь имел право отдохнуть в кармане. Что и было немедленно сделано. Потом малыш запустил пальцы в белокурые торчащие волосы и посмотрел на все какую-то минуту, скажем так — с высоты, из-под небес. Сказка закончилась. То есть началась. Или лучше сказать, тайна черешар перестала, в конце концов, быть тайной для маленького смельчака на крыше.

Сложные знаки в тетради Марии перекочевали во вторую тетрадь в виде обычных букв. Перед Тиком были все частички тайны, и даже копия шифра, которым черешары были намерены пользоваться в радиопередачах… А была еще в отдельности заметка на первой странице, коротенькая, зато чрезвычайно важная для маленького детектива, составленного для самого себя. Отметка была сделана в форме заголовка:

НАУЧНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ В ЧЕРНУЮ ПЕЩЕРУ

А внизу еще одна запись, тоже важная, но не совсем ясная:

Отъезд в четверг, 5 июля в 5 ч. у.

Были там еще фразы. Тик переписал их в чистую тетрадь, но все они казались ему неинтересными.

Еще раз прочитав заголовок, малыш впервые вздрогнул. Черная пещера! Место, где спрятана волшебная коробочка, которая могла бы сделать его невидимым!.. Это та-ак! Лишь бы ему раздобыть коробочку! Если бы он ей владел!.. Можно было бы пойти с черешарами, быть между ними… Вот он ошеломил бы их, в особенности невыносимую Марию! И Дана… и всех… И никто его не увидел бы… Но разрешит ли отец ему пойти?

Прочитав следующую фразу, Тик вздрогнул вторично. И лишь тогда понял ее жестокость:

«Отъезд в четверг, 5 июля…»

Ведь… Так-так!.. Это же завтра! А он еще не подготовился! Ни ранца, ни ботинок, ни веревки, ни фонарика, ничего… Решительно ничего у него нет! Когда он успеет собрать все это!.. Но он сделает все возможное и невозможное… Только так! Он не будет спать. Будет работать целую ночь. Он найдет иглу, и только его будет побеждать сон, он сам себя будет колоть ею… Но разрешит ли отец?

Тик вздрогнул в третий раз, когда взглянул на двор. Цомби такое вытворял во дворе и так таращил глаза, что даже удивительно было, как Тика до сих пор не заметили.

«Ну, подожди, я тебе покажу, ничтожество! Я завяжу тебе хвост узлом, а в тот узел вплету красную ленту, чтобы ты стал посмешищем для всего собачьего рода…»

Малыш, услышав голос Марии, которая звала Цомби, снова вздрогнул. Но на этот раз так сильно, что немного утратил равновесие, благодаря которому держался на крыше. Двинувшись куда-то, он невольно правой рукой зацепил тетрадь, куда перенес все записи. Этим движением он восстановил равновесие, но не последствия. Тетрадь подлетела и в свою очередь натолкнулась на первую преграду: на тетрадь Марии. Еще долю секунды та оставалась незыблемой, и Тику удалось дотянуться до нее кончиком пальца, спасая от падения. Но тетрадь не имела опоры чтобы зацепиться, и ни одно чудо в мире не шевельнуло и пальцем, чтобы её остановить. Она невольно двинулась вниз…

Какое жестокое несчастье! Тик был в состоянии лишь взглядом проводить траекторию падения бомбы, падения пушечного ядра… Никогда малыш не был еще так бессилен…

Тетрадь зацепилась за карниз, а потом… Тик закрыл глаза и до боли сжал кулаки, словно эта страшная тетрадь должна была упасть ему на голову, а не на голову Марии, которая спокойно разговаривала с Виктором на крыльце.

3

Черешары должны были встретиться с Урсу в неприметном месте за хлевом-складом. Ребята прибыли точно в договоренное время, но девчата опаздывали. Мария хоть предупредила Виктора, что, может, задержится или совсем не придет. Но с Лучией произошло что-то невероятное. Она не предупредила никого и вообще никому ничего не сказала.

Но не это привело в удивление ребят. Лучия всегда была очень пунктуальна и на любую встречу приходила первой. Дан даже прозвал ее «Королевой вежливости», и все остерегались ее острого язычка, когда речь шла о точном времени. Вот почему было что-то непонятное в опоздании Лучии.

— Санта Лучия! — нервничал Дан. — В конце концов и она допустила ошибку. Мама родная, как я поиздеваюсь над ней, ха-ха!

— Не случилось бы с ней чего-нибудь! — встревожился Урсу.

— Я об этом тоже думаю, — сказал Ионел. — И даже подозреваю, что это-таки произошло… Думаю, ее не пускает отец! Не забывайте — он доктор, а такие люди не видят ничего, не думают больше ни о чем, кроме микробов, переломов и кровотечений. Для них экскурсия, очевидно, просто несчастный случай… Ведь…

— Ведь… лучше всего будет, если мы подождем немного, — предложил Виктор. — Не спешите с выводами… Может, и произошло что-то, а может, ничего особенного…

— Я остаюсь при своих мыслях, — закончил Ионел. — В этом и вы вскоре убедитесь. Не разрешит ей доктор, даже более — не будет ничего странного, когда он и нам начнет ставить палки в колеса… Вот смотрите, разве я вам не говорил?

Ионел кивнул на ворота. Все сразу же глянули туда. Оттуда, где они стояли, черешары могли видеть ворота, самих же их не было видно. На двор заходила Лучия, но не одна, а в сопровождении какого-то низенького мужчины, еще не старого, но с напрочь седой головой.

Очки в золотой оправе добавляли еще большей почтенности его фигуре. Только улыбка, которую знал целый город, как бы исчезла с лица доктора Истрате.

— Ну теперь держитесь! — испугался Ионел.

— Хватит уже, ворон несчастный! — грохнул Дан. — Ты уже три дня каркаешь беду, словно ворона…

— Ворона ты, или тот индивид, который притаился в твоей одежде! — быстро отрезал Ионел.

Перебранка происходила шепотом и на ходу, так как ребята вынуждены были идти навстречу гостям.

Доктор едва улыбнулся ребятам в ответ на не очень бурные приветствия. Он подал каждому руку, а когда Лучия отрекомендовала ему Урсу, лицо его совсем помрачнело:

— Ага, так это ты — Урсу, чемпион по боксу! У меня из-за тебя немало хлопот с носами и ребрами ребят. Ты мог бы бить немного слабее и попадать в солнечное сплетение. Это надежнее и не оставляет следов… Итак, как говорится, ты — ангел-хранитель группы…

Смущенный Урсу попробовал возразить:

— Вы знаете… я… мы все вместе… все за одного…

— Зна-аю… Как же не знать, — ответил доктор очень серьезно, но сразу повеселел и прибавил: — Если ты тоже направляешься в экспедицию, то я спокоен…

Дан невольно толкнул локтем Ионела, но обратился к гостю:

— Мы боялись, что вы не разрешите Лучии, и хотели вас уверить все — я, Ионел…

— Зачем все? — рассмеялся доктор. — Это было бы невыгодно для вас. Я, например, не очень в хороших отношениях с теми, кто не занимается спортом. Так как они трусливы и более слабы, чем спортсмены… Я не доверил бы дочь тому, кто вместо того, чтобы удержать ее от падения в какую-то коварную яму, мог бы упасть туда первым и, застряв, увеличил бы ее шансы остаться на дне ямы… Итак, это ты получил премию?

Одним поворотом фразы доктор Истрате успокоил всех ребят, кроме Урсу, — тот стал еще более растерянный, еще более взволнованный.

— Вы знаете… я даже не думал… То есть… Мне даже не приходило в голову ни разу…

— Очень хорошо! — похвалил его гость. — Если бы ты хоть раз подумал о ней, она досталась бы кому-то другому. Точь-в-точь так же, как и в мою молодость… Через год-два ты узнаешь, за что тебе ее дали… Вы все собрались в дорогу?

Еще один поворот, от которого Урсу повеселел. Вспомнив, что он здесь хозяин, парень пригласил прибывшего и, ясное дело, его дочку на свой склад. Пошел с ними и Виктор, на дворе остались только Дан и Ионел.

— Ну, что ты скажешь? — набросился Дан на товарища. — Как тебе нравится доктор: микробы, переломы и кровоизлияния?

— Этот доктор, наверное, любит спорт, — не очень уверенно попробовал отговориться Ионел.

— Лучше признайся, что он может… может поставить тебя на место…

— Твои шутки похожи на облезлую кошку.

— Вот здесь ты ошибаешься, — сразу же возразил Дан. — Они похожие на тебя, так как так же бессмысленны…

Ссора невольно разгорелась и подходила уже к верхней точке, когда объект, который вызвал ее, вышел в конце концов со склада в сопровождении Лучии, Виктора и Урсу. Неплохо… — со знанием дела похвалил прибывший. — Мне нравится. Я убежден, что и дети… пардон, юноши могут иногда быть серьезными. Это хорошо, хорошо…

Ионел не промедлил похвастаться:

— Если бы мы отправлялись просто в экспедицию, это было бы одно. Не знаю, говорила ли вам Лучия… мы подготовились к научной экспедиции, а не просто к экскурсии…

— Лучия мне навешала колокольчиков на уши, — пригрозил ей доктор. — От них мне до сих пор непрерывно звенит в голове. Извиняюсь, я не хочу показаться нескромным, не мог бы я узнать о цели вашей экспедиции?

Ионел только этого и ждал:

— Мы хотим уточнить карту района, скорректировать ее, исправить ошибки, которые, возможно, допущены там, и дополнить ее. На карте, которую мы нашли в музее, полно белых пятен… она очень приблизительна и поверхностна…

— Неплохо, — согласился доктор. — Мне нравится, очень нравится. А в ваши планы, наверное, входит составить и карту пещеры?

Новый поворот сбил с толку всех черешар. Юноши договаривались не говорить родителям ничего о пещере, а представить все так, словно она не представляет для них какого-либо особого интереса, будто они посетят ее мимоходом. Вопрос загнал их в тупик. Дан, воспользовавшись возможностью, что доктор не смотрит на него, моргнул Лучии — пусть она отвечает.

— Мы зайдем и в пещеру, — сказала она. — Но я тебя очень прошу, папочка, не проговорись об этом нигде ни одним словом. Это наша главная тайна!

— Ты не доверяешь своему отцу? — выдал из себя удивление и оскорбление доктор Истрате.

— У каждого свои намерения, — вмешался Ионел. — Я, например, хотел бы сделать важное научное открытие…

— Неплохо… Мне нравится…

Это прозвучало, как приглашение продолжать, и Ионел не растерялся:

— Вы знаете… Горные образования в нашем регионе очень старые, палеозойской эры. Но я думаю, что они, эти образования, на самом деле более поздние, и существуют еще одни, более древние.

— То есть… так считает наш учитель природоведения, — уточнил Дан. — На предпоследнем уроке…

— Извини, — прервал его Ионел. — Значит, я хочу доказать, что палеозойские формирования не древнейшие…

— Ага! — понял отец Лучии. — Вы хотите воспользоваться этим естественным дуплом, этим зондажем, который представляет собой пещера, чтобы найти древнейшие отложения…

— Точно! — горячо подтвердил Ионел. — Я целиком уверен, что мы натолкнемся на самые древнейшие образования.

— А в худшем случае — на остатки старого гранита. — сказал Виктор.

— Будем надеяться, что вам посчастливится, — улыбнулся доктор. — Ну, если бы вы до конца были искренними, то откровенность за откровенность. На обычную экскурсию я Лучию с вами не отпустил бы. Но поскольку вы по всем правилам задумали научную экспедицию, то это другое дело. Я убедился, что вы тщательно подготовились к ней, и верю, что будете осмотрительны. Именно поэтому я и хотел бы дать вам один совет…

— Мы не забудем его! — уверил Дан.

— Вы его сперва выслушайте… — продолжал доктор. — Мне понравилось, как вы основательно подготовились… А впрочем… вы кое-что упустили, и это существенно. Это я вам говорю не как медик, а как опытный турист… Прежде чем идти к вам, я спросил Лучию, имеете ли вы аптечку первой помощи, и… наконец… решил подготовить ее для вас сам. Поэтому мы и опоздали, за что просим оба у вас извинения.

Врач передал аптечку, крепко пожал всем руки, пожелал всяких успехов и уже от калитки помахал на прощание рукой.

4

Вечер накрывал город темными волнами. Тени сперва были прозрачные, нечеткие, трепетные, но в них уже угадывались ростки тех загадочных теней, которые густо прорастут ночью. Лениво загорались фонари, разгоняя тьму.

Черешары были у парка в центре города, в молчаливой тени исполинского дерева, их собрал туда Урсу специальным посланием, которое использовалось только в спешных случаях. Пришли все, в том числе и Мария, покорившись властному призыву. Все смотрели в одном направлении, на эстраду для духового оркестра. Перед самой эстрадой на скамье без спинки сидел ровно и неподвижно, смотря в зенит, Петрекеску — охотник, собственник надувной лодки.

— Неужели это он? — спросила Мария. — Словно столб или ствол какого-то дерева. Неужели можно сидеть окаменело столько времени?

— Это, наверное, его призрак, — попробовал пошутить Дан.

— Не тратьте времени, — решилась Лучия. — Надо что-то делать! Кто пойдет к ему?

— Пойдем все! — вспомнил Дан бывшее свое предложение. — Может, мы его уговорим и он даст нам лодку…

Черешары пошли группками, по двое, молчаливые, не слыша собственных шагов. Такой ход бессознательно определили Мария и Дан, которые шли первые. Подойдя ближе к деревянному возвышению, группа быстро развернулась веером, окружив ряд, на котором сидел Петрекеску. Охотник подскочил, словно его укололи иглой, а руки мигом потянулись в карманы.

— Что такое?.. Что такое?.. — забормотал он.

— Добрый вечер! — хором приветствовали его черешары.

— Что вы хотите? — спросил он, все еще сбитый с толку.

— Вы нас не припоминаете?.. — начал Урсу. — Мы уже встречались с вами на холме, тогда, когда просили лодку…

Охотник пристально присмотрелся к ним, сперва немного недоверчиво, но вскоре успокоился. Троих из тех, кто его окружил, он видел. И даже улыбнулся четвертому, Ионелу. В конце концов облегченно вздохнул и сел на скамью.

— Ага! Итак, это были вы! А я уже думал, что на меня хотят напасть, и ей-богу, было бы вам на орехи, честное слово… Ну! Вы передумали?.. Вы идете в другую сторону? Погодите, погодите… я хочу вам что-то сказать: это нехорошо ходить хвостом за человеком. Некрасиво! Честное слово!

— Мы случайно шли через парк, — извинился Виктор. — А увидев вас…

— Я вас лучше радушно принял бы дома… Здесь, как сами видите, я не могу быть хорошим хозяином, честное слово. Не могу вам предложить ничего… только несколько слов. Но сперва садитесь на скамью… Нет! Нет… Сперва девчата, так как велит обычай, а уже потом, если останется место, то и рыцари…

Словоохотливость охотника не очень понравилась Виктору. Она показалась ему угрожающим, опасным вступлением.

И лишь узнав, ради чего побеспокоили его мечты, Петрекеску начал своим писклявым голоском:

— Так, сообщество… Вас шестеро, — в самый раз! Исключительно, честное слово!.. Невероятное совпадение… Сейчас почти… так, ровно сорок лет тому назад… вы только гляньте, как прошло время! Невероятно!.. Так, были мы на Оленихе, на Поляне Оленей… Знаменитое место… Нас было тоже шестеро, шестеро ребят, как у вас, шесть рыцарей!.. Вот место для веселой экскурсии, друзья мои, честное слово!

Боясь, что охотник ударится в весьма длинное повествование, Лучия воспользовалась первой же паузой, чтобы прервать его:

— Вы не обижайтесь, но мы не хотим вас задерживать. Может, у вас есть какие-то дела…

— Я не сержусь, честное слово! Мне даже очень приятно поговорить немного с молодыми…

Не в состоянии что-либо сделать, Лучия попробовала последнее утешение: мысленно считать, сколько раз охотник скажет «честное слово».

— Как я уже вам сказал… Так, друзья мои… Были мы на Оленихе, шестеро таких ребят, как вы, мы только пошли на экскурсию, веселые, честное слово…

— Раз! — по ошибке вслух вырвалось у Лучии.

— Извините? — переспросил охотник, но, не услышав ответа, продолжил дальше: — Были мы на Оленихе…

— Шестеро ребят, таких, как мы, — передразнила его Мария, — шестеро друзей…

— Расположились полукругом, — прибавил Дан.

— Конечно, честное слово! Сидели мы на бревне… На поваленном стволе, честное слово! Шестеро героев нас было, и все собрались вокруг одного знаменитого стрельца… чемпиона из чемпионов… Звали его Добреску, честное слово… Сидели мы возле него на бревне, точь-в-точь как это сейчас вы сидите возле меня… Чрезвычайно, друзья! Если бы меня звали Добреску, то мне могло бы показаться, словно я на Оленихе, честное слово… Но ведь нет! Так что мы тогда встретились уже во тьме, то есть уже где-то около полуночи… Если бы сейчас было чуть позже, если бы меня звали Добреску и если бы мы были на Оленихе, так, друзья мои, было бы прекрасно, честное слово!..

— Может статься, что мы досидимся до полуночи, — жалобным тоном добросил Дан.

— Это было бы чудесно, честное слово… Было бы точь-в-точь, как и тогда… То есть, погодите… Нам надо было бы быть на Оленихе, на бревне…

— И надо было бы, что бы вас звали Добреску. — напомнила ему Мария.

— Так, так… Я забыл, честное слово. Надо было бы мне сперва назваться Добреску.

— А вы никогда не думали сменить себе фамилия? — спросил Дан.

— Я думал, друг мой, я об этом подумал лишь минуту назад, честное слово… Но для этого надо потратить очень много времени, а я не люблю расточать время, честное слово… Итак, друзья мои… Было уже около полуночи, бесспорно, больше десяти, а может, даже одиннадцати… и было тепло невероятно! У нас мозг плавился, честное слово… Откуда такая жара?.. Не знаю… Словно солнце спряталось в бревно, такой знойный был воздух… Как у нас плавились мозги, господи! Но все были большие молодцы, честное слово! Мы не шевелились вокруг Добреску. Мы слушали его, он нам рассказывал свои охотничьи приключения, а мы его слушали, и было тепло, невероятно жарко, словно вся земля горела, честное слово…

— И как это можно вытерпеть? — спросил Виктор, думая, ясное дело, про черешар, а не об охотнике.

— А как же мы могли не вытерпеть, друг мой, если с нами был Добреску?.. Мы могли бы вытерпеть что угодно… Эге! Сейчас приятно: вечер, прохлада, честное слово… И не думаю, что я хуже, чем Добреску… Я, друзья мои, такой стрелец, как Добреску… Если бы сейчас допекала жара, если бы по вам стекал потоками пот, как тогда по нам, это было бы чудесно, честное слово!

— Добреску хорошо рассказывал? — спросила мечтательно Мария.

— Как на охоте! Он — невероятный рассказчик, честное слово… От него я и научился рассказывать… Эге! Случаи не рассказываются так просто, друзья мои…

Черешары испытывали невыносимые мучения, но они готовы были на все, могли все вытерпеть, лишь бы только охотник одолжил им надувную лодку. Так как, если по правде, то за те мучения, которых они испытывали, они заслуживали не лодку, а целую флотилию.

— Так, друзья мои, — вздохнул охотник. — Сидели мы кругом Добреску, шестеро нас было, а он рассказывал, рассказывал так, словно из книги, честное слово…

5

Пока черешары в темном парке слушали невероятные басенки охотника, проклиная дни и ночи, и их съедала жгучая ненависть ко всем надувным лодкам в мире, в другом конце города, на крыльце, обвитом плющом, курносый малыш с непослушным чубом переживал еще большие мучения. Он прогнал Цомби куда-то во двор и даже не слышал его отчаянное скуление или, может, даже не хотел его слышать. Малыш сидел словно на иголках. Он крутился, замирал, очумело качал головой и снова крутился, а в него впивались тысячи игл, или, по крайней мере, грозили впиться. Иногда он, затаив сердце, бесстрашно отправлялся к освещенному столу, но в тот момент, когда оказывался возле двери и видел своего отца, склоненного над чертежной доской, душа его убегала в пятки. Все ясно! Тик, очевидно, был сам не свой. В чем угодно можно было бы заподозрить малыша, но никто не мог бы заподозрить, что Тику не хватает смелости… Однако, несмотря на это, он неспособен был нажать ручку и переступить порог! Он, который…

И, чтобы прибавить себе смелости, малыш начал припоминать собственные подвиги, которые в свое время вызвали удивление у всей городской детворы.

Однажды на уроке математики он отвечал так вдохновенно и смело, что учитель, всегда пасмурный и скупой на слова, назвал его настоящим Гауссом. После этого Тик, воспользовавшись невнимательностью учителя — тот как раз ставил ему в журнале отличную оценку — быстро отворил окно и, нисколько не колеблясь, сиганул в пустоту… то есть схватился руками за ветвь клена, которую присмотрел и проверил заранее. Но одноклассники ничего не знали об этом, так как сделал он все очень тайно, они знали только, что их класс на втором этаже, в нескольких метрах над землей.

В классе наступила такая отчаянная тишина, от которой даже учитель окаменел. Необъяснимая мертвая молчанка продолжалась с минуту, потом раздался стук в дверь. Обычный себе стук, но сейчас он прозвучал, как взрыв бомбы.

Первым пришел в себя учитель. Вместо того, чтобы позвать того, кто стучал, в класс, он сам бросился к двери и, отворив ее, увидел… Тика!

Учитель отшатнулся на два шага назад, снял очки, подышал на них, протер платочком, а когда снова нацепил их на нос, подошел к двери и начал пристально присматриваться к курносому чуду, время от времени посматривая на пустую парту под окном.

Наперекор всяким молниеносным расчетам учитель, известный тем, что невероятно быстро решал любую задачу, никак не мог взять в толк, что произошло. Ученика, которого он слушал несколько минут назад, этого маленького Гаусса, на самом деле не было в классе? Выйти ему не было куда, так как в классе лишь одни двери, они в нескольких шагах от кафедры… Учитель, очевидно, старался решить задачу, исходя от абсурдного…

О нахлобучке, которую Тик получил за эту затею и в учительской, и дома, — это другой рассказ…

А еще как-то он посреди белого дня на заполненными людьми улице остановил новенькую машину — Тик давно уже присматривался к ней, и она ему показалась наглой. Машина шла на бешенной скорости, но мальчугану удалось остановить ее — он просто окаменел, словно крест, посреди дороги. Шофер-любитель, юноша с черной острой бородкой, негодующе спросил его, что произошло.

— Вы, пожалуйста, не сердитесь, — быстро ответил малыш. — Я держал пари вон с теми малышами через дорогу, что остановлю машину и скажу вам, что остановил ее с помощью пари…

Две девушки, один парень и, конечно, шофер, то есть все пассажиры в машине пришли в невероятное изумление, услышав такие слова от малыша с живым серебром в глазах.

— И еще я поставил, — продолжал дальше Тик, — что вы будете от души смеяться, а шофер с бородкой побежит за мной…

Все было именно так, как и предусматривал Тик. Шофер с бородкой выскочил из машины и во весь дух бросился за оригинальным самоубийцей. Но малыш стартовал резво, он еще успел даже повернуть голову на бегу и докончить фразу:

— …и он меня не поймает!

И в самом деле, водитель не поймал его — перед двумя бегунами возник исполинский забор, может, самый высокий в городе. В заборе была единственная дырка с ладонь шириной, но Тик промелькнул в нее, словно молния. Шофер остался по ту сторону забора, от Тика его отделяли лишь несколько сантиметров, и это были, наверное, наиболее длинные сантиметры, которые ему когда-то приходилось встречать в жизни. Бессильный, он крутился перед дыркой, похожий на обозленного пса, от которого ушла добыча, которую он только что держал в лапах.

Покрутившись так перед забором, водитель, в конце концов, пошел к машине с таким видом, словно его вываляли в крапиве, но по дороге увидел сорванцов, с которыми поспорил Тик, — те даже ослепли от слез, вызванных неугомонным смехом. Затем парень с бородкой произвел короткое действие, что-то среднее между шлепком и пинком, — слезы теперь стали обильнее, но причина их, к сожалению для малышей, сменилась.

А Тик и это предусмотрел, и даже доказал несколькими минутами спустя, когда опасность отдалилась со скоростью ста двадцати километров в час. Он пошарил в кармане одного сорванца и нашел там кусок бумаги, где черным по белому было записано: «и если хоть один из вас не получит взбучки, то я проиграл пари. Тик». Он засунул бумажку в чужой карман именно тогда, когда заключал пари…

Ясное дело, затейник не имел ничего личного ни к машине, ни к ее пассажирам, он только поспорил с этими шалопаями, которые целыми днями не делали ничего, а лишь швыряли камни по машинам. Так вот и решил, что наилучшие для них лекарство — профессиональная порка. Так он и сказал об этом дома, когда пришлось извиняться в час изобличения и наказания. Даже наполовину помилованный — удостоверенный грех требовал искупления — мальчуган получил несколько звучных санкций, не вскрикнув и даже не моргнув. Итак, имеет ли кто-нибудь право приписывать ему страх?

А ему таки страшно было нажать ручку, переступить порог и попросить самого родного человека разрешить пойти в экспедицию вместе с черешарами. Согласие самих черешар его не интересовало… Наконец, они все могли пойти к бесу, так как ни один из них не проговорился ему об экспедиции… Лишь бы только отец разрешил, вот он бы им показал…

Мысль об этом сюрпризе-наказании, которую заслужили черешары, переполнила малыша отвагой. Он вмиг пришел в себя от того, что стучит в дверь, а может, то было биение его собственного сердца, однако потом, даже не понимая, ответили ли ему, он зашел в кабинет.

— Что произошло, господин начальник? — спросил его инженер. — Мне показалось, или ты и в самом деле какое-то время крутишься под дверью?

— Так! — ответил Тик.

— Итак, есть возможность ответить на первый вопрос…

— Папа, что означает «ч. у.»?

Инженер глянул на него, не понимая:

— О каком «ч. у.» ты говоришь? Какая-то новая ерунда?

— Нет, папочка… Что означает «пять ч. у.»?

— Вон оно что! — понял в конце концов инженер. — Пять ч. у.! Это пять часов утра.

Первого успеха Тик достиг легко. И он смело двинулся на штурм второго:

— Папочка… Я тоже хочу пойти в экспедицию с Марией…

— Нет! — ответил инженер, склоняясь к бумагам. Он ответил очень спокойно, и Тик понял, что все потеряно. Если бы хоть понять, где и когда он допустил ошибку. Может, еще раз попробовать? Напрасно! Он знал, что нет никакого смысла настаивать. Отец никогда не брал слов назад. А будь оно неладно! Итак, когда и где он ошибся?

Но малыш не ошибся. Хоть бы что он не сделал, хоть бы как проявлял себя перед отцом, хоть бы когда пришел, все равно он услышал бы один и тот же ответ. Однако малыш таки нашел силы оставить кабинет с равнодушным видом:

— Хорошо, папочка… Доброй ночи…

И когда вышел на крыльцо, из его глаз струйкой хлынули слезы.

Доброй ночи… Инженеру Флореску очень нужно было такое пожелание, так как он предчувствовал тяжелую ночь. Он ждал вопрос Тика, с тех пор как пришел домой, и был очень удивлен, что долго его не слышит. Он знал, что Тик будет страдать до слез, но хотел видеть его дома, пусть помучается здесь, чем думать о нем все время, как тот будет там, в неизвестных местах, где полно опасностей… Может, это жестоко?.. Но это уже не имеет значения.

Тик был печален, очень печален, он чуть сдерживался, чтобы не разреветься вслух. Но не имел зла на отца. Ум его все время усердно искал хоть какую-то лазейку, ждал ангелов-спасителей, припоминал сказки с чудом в последний миг, особенно сказку о младшей царевной, волшебную коробочку…

Если бы дед Тимофте вспомнил, где она запрятана!.. Но разве сейчас ему может пригодиться волшебная коробочка? Зачем огорчать деда Тимофте?.. Видимый или невидимый — теперь уже все равно. Ему запрещено идти…

Неожиданно малышу пришла одна идея, неслыханная мысль… Не тратя ни секунды времени, он метнулся назад, отворил дверь кабинета и спросил, притворившись равнодушным:

— Папочка, можно мне выйти в город на полчасика?

Инженер ответил ему таким же тоном:

— На полчаса можно…

Тик спокойно притворил за собою дверь, спокойно сделал три шага, а потом помчался стрелой.

Даже Цомби, невыразимо удивленный, не мог держаться его темпа в этой погоне за последней надеждой.

6

В парке черешары впервые ощутили — и начали умолять всех святых и нечистых, чтобы это было в последний раз — реальное содержание понятия: быть изможденным. Они были измождены…

— Так, друзья! — не утихал охотник. — Добреску, настоящий дьявол, честное слово! Возле нас — горелое бревно такое, словно оно была напихано жаром, и нас шестеро, веселых, господи, и мы слушали его, словно святого, у нас расплывались мозги в головах, но мы даже не шевелились на бревне, честное слово. И если бы сейчас уже перевалило за полночь, а мы были на Оленихе…

— Если бы вас звали Добреску… — сказал Дан уже из последних сил.

— Именно, друг мой! Это было бы точнее, честное слово!

— Сто сорок девять! — простонала Лучия голосом умирающего.

— Извиняюсь? Не сорок девять… Я уже вам сказал, честное слово! Ровно сорок лет тому назад, друзья мои!.. Как нам тогда рассказывал Добреску! Эге-ге! Все большие охотники должны уметь рассказывать, честное слово!

— Честное слово! — почти закричал Урсу. — Вы не хотите одолжить нам лодку на несколько дней?

Охотник посмотрел на них так, словно они лишь только что появились перед ним:

— Мою лодку? Какую лодку?

— Вашу надувную лодку! — взорвалась и Лучия. — Мы возвратим ее вам назад. Мы уже думали и об оплате… Или, если хотите, то купим ее у вас…

— Итак, вы все-таки идете… Господи ты мой!.. На Форельное озеро, так?.. Честное слово?..

Поняв, что молчанка подростков означает согласие, охотник попробовал вложить в свои слова всю силу убеждения:

— Господи, я же вас предупреждал! Лишь бы потом не говорили, что я вам не говорил, честное слово! Друзья мои, там пекло, там опасности, это же не шутки. Опасности подстерегают, словно волки. Да и настоящие волки там есть, честное слово… А в озере нет дна. Я мучился десятки раз, чтобы достать дно, и — черт возьми! — не смог…

— А может, это потому, что вам не повстречался более сильный черт, — прибавил Дан вполголоса.

— Друзья мои, я уже вам сказал! А если не говорил, то повторяю, честное слово… Пусть вас бог бережет от водоворотов на Форельном озере. И Добреску нам говорил об этом, уже на смертном одре, честное слово! Там настоящие ураганы, катаклизмы…

— Вы были там?

— Был, друг мой! Я там был дважды. Однажды меня так закрутил водоворот, который разбил в щепки лодку, едва не проломил мне голову, честное слово…

Черешары не обращали внимание на бессмыслицу, им хотелось во что бы то ни стало раздобыть лодку.

— Не может быть, чтобы ваша лодка не выдержала, — Мария попробовала обратиться к лести.

— Это единственная лодка, друзья мои, единственная лодка, которая может выдержать, честное слово. Иначе водоворот… Но там есть и другие опасности, более худшие, еще страшнее, чем водовороты, честное слово. Господи, это же говорю вам я! По озеру ходят нечистые, духи. В каждом гроте полно вурдалаков и призраков… Это настоящие духи, друзья мои, это не болтовня и не россказни, честное слово…

— И вы их видели? — спросил Ионел.

— Так же, как вас возле себя. Несколько призраков в двух метрах. И они так орут, друзья мои, даже голова раскалывается. Кто их раз увидит, то уже не будет нормальным человеком, честное слово!

— Это уж точно! — подтвердил Виктор.

— Так, так, друг мой! Я не ошибаюсь. У меня острое зрение. Так и Добреску сказал мне на Оленихе: «Парень! У тебя зоркие глаза!» Это большое дело, друзья мои, честное слово!

Дан уже не мог терпеть. Он только и был в состоянии спросить таким тоном, которым спрашивают, который час или где ближайший почтовый ящик:

— Вы над нами смеетесь, или это над вами кто-то пошутил?

Охотник горделиво встал со скамьи:

— Юноша, я тебе не разрешаю! И прошу тебя быть вежливым! Ты знаешь, с кем разговариваешь? Честное слово! Даже тогда, на Оленихе, Добреску сказал мне…

— Вот вы и нам скажите! — прервал его Дан. — Вы даете нам лодку или нет?

Ультиматум разгневал охотника:

— Вам должно быть стыдно! Если бы здесь не было директорского сына, то я мог бы сказать, что вы — настоящие ослы, честное слово!

Директорский сын понял, что есть возможность вмешаться:

— Мы очень убедительно просим вас хотя бы сказать, вы сможете или не сможете одолжить нам лодку?

Петрекеску бессильно опустил плечи перед Ионелом:

— Дорогой мой, это невозможно. Когда-то я смог бы, но сейчас не могу… Лодку я давно продал, честное слово!

Черешары ощутили, как у них пошатнулась земля под ногами. Кто и за что обрек их на такие пытки?

Дан бросился на охотника, словно сумасшедший. Это счастье, что Урсу успел остановить его в последний миг.

— Ну, хорошо, сударь! — запричитал Дан. — Вы не могли нам сказать это прежде, чем морочить голову всеми этими бревнами, Добресками, Оленихами и другой фигней?

Охотник закипел от злости. Слова вылетали из его уст, словно патроны:

— Юноша! Честное слово!

После этого быстро, по-военному, он встал. Урсу закрыл глаза и упал снопом на скамью:

— Сударь! Если так будет длиться еще минуту, то мы вырвем с корнем вон то дерево и посадим его вам на голову вместо шляпы! Честное слово!

Дерево, на которое он показывал, было самым большим во всем парка.

7

Ночь уже набрала полную силу. С непроглядным мраком, с неожиданными шумами, с бесчисленными тайнами. И с месяцем, лучи которого запутывались в гуще деревьев.

На перекрестке улиц двое ребят, вступив в союз с ночными духами, шепотом подгоняли друг друга:

— Иди ты, каракатица застывшая!

— А почему не идешь ты?

— Тебе страшно, болван?! Хватит костями звенеть…

— Мне страшно? А ты не видишь, что сам дрожишь, словно тряпка на ветру?

— Если я не вставлю тебе металлических колец в челюсти, то натру язык наждаком, обормот!..

Конечно, это были они — Сергей и Трясогузка. И разговаривали своим, ясное дело, обычным языком. Хотели что-то совершить, но им не хватало смелости.

— Итак, ты не идешь? Я хочу знать точно!

— Ты же не шеф. Наконец, кто ты такой? Ишак… Я возвращаюсь…

— Подожди! Мне пришла гениальная идея! А что, если нам пойти вдвоем?

— Согласен. Идем вместе…

— Надо было всего полчаса, чтобы решить такое простое дело.

В конце концов, они, сперва поглазев во все стороны, отправились. Ступали на носочках, прислоняясь к заборам, прячась в тени деревьев, словно двое людей с нечистыми намерениями… Какая-то улица… еще одна… Большой дом с многочисленными огнями, перед которым они окаменели на минутку.

— Дом Ионела, — прошептал Трясогузка. — Видишь, как хорошо, что мы захватили карту!..

— А кто не знает, что это дом Ионела? — огрызнулся Сергей.

Они пошли дальше, прячась в тени заборов, остерегаясь произвести даже минимальный шум. Остановились за каким-то углом, перед крепкими воротами. Заглянули во двор. Там — ни движения. Ни один звук не нарушал ночной тишины. Маленький, словно игрушка, домик, который тонул в зелени, нечетко виднелся в сиянии месяца. В одном из окон брезжил свет.

— Если он дома, то попросим одолжить учебник по физике, — прошептал Сергей. — Скажем, что готовимся к переэкзаменовке.

— Думаешь, он такой простодушный? Лишь бы не пронюхал чего-то, и не было бы неприятностей.

— Нет, что ты! Мы легко обведем его. Скажем, что едем вместе завтра утром в село на все каникулы. Расскажем нашу выдумку про то, что потеряли книжки… Выпутаемся…

— Выпутаемся, — согласился Трясогузка, — но тогда — прощай, план…

— Может, его нет дома… Ох, господи!

Лоботрясы собрались с духом и зашли во двор.

Перед самым домом их что-то легенько остановило, и они снова ощутили дрожь и взаимное презрение.

— Ну, что? Ты замерз?.. Не убьет же он нас за то, что мы пришли одолжить книжку по физике…

Сергей, затаив сердце, постучал в двери. Изнутри послышался женский голос:

— Заходи, сынок, заходи, двери же не заперты…

Они подтолкнули друг друга, но зашли вместе. Едва пролезли в узкие двери.

— Добрый вечер! Урсу дома?

— Нет, и даже не сказал, куда идет. А вы садитесь, детки… Он должен вот-вот вернуться, завтра уходит, а надо же и поспать немного…

— Мы пришли одолжить у него книжку, — сказал Сергей. — Мы тоже завтра едем…

— Если вы пришли только ради этого и завтра тоже едете, то поищите книжку у него в комнате… Зачем же вам тратить время…

Гости торопливо поблагодарили хозяйку и зашли в комнату Урсу.

Маленькое помещение сияло чистотой, где каждая вещь была на своем месте. Школьные учебники стояли на столе. Трясогузка принялся рыскать между ними. Сергей взялся за другое. В конце концов нашел то, что искал: тоненькая легкая туристическая одежда, словно соткана из карманов и карманчиков. Ловко расстегнул один из карманов и вложил у нее блестящую деревянную коробочку, немного меньшую, чем табакерка. Готово! Потом так же быстро застегнул карман и оказался возле Трясогузки в тот самый раз, когда тот нашел учебник физики между другими книгами.

— Сделано! — подтолкнул его Сергей. — Поспешим!

Они вышли из комнаты Урсу с такой радостью в глазах и в движениях, словно только что побывали в раю. Трясогузка держал учебник физики, словно пропуск на свободный проход. Оба очень вежливо поблагодарили хозяйку, которая плела спицами свитер сыну, и, стремглав, метнулись за дверь. Когда уже были среди двора, услышали, как скрипнула калитка. У обоих подкосились ноги, и они вмиг оказались на траве, так и не поняв — попадали сами, или их туда кто-то бросил. Но, на их удивление и счастье, фигура, которая скользнула мимо них, и голос, который они услышали, был не голосом Урсу.

— Мадам Теодору! Мадам Урсу! — почувствовался встревоженный голос какой-то женщины.

В тот самый момент, когда женщина с пронзительным голосом переступала порог дома Урсу, две темные тени поднялись с травы.

— Это же мама Ионела! Убираемся!

Если убираться означает мчать быстрее, чем поезд, то Трясогузка в самом деле нашел точное слово.

8

Маленькая и худая женщина, одетая вся в черное и рано состарившаяся, ощутила себя сперва очень польщенной посещением соседки, что жила через дорогу, хотя никто до сих пор так ее и не звал: «Мадам Урсу». Однако увидев, как соседка одета — в домашнем халате, в цветных тапках, а в особенности заметив ее бледность и растерянность, поняла, что лишь какое-то весьма спешное дело вынудило ее перейти через дорогу…

— Ой, горюшко! — ударилась об пол мать Урсу. — Неужели и ваш парень пристрастился к той пакости, которая называется бокс?.. Господи, го-о-осподи, сколько хлопот у меня из за него… Очень часто приходит чья-то мать и жалуется, что Урсу побил ее сына… И пусть меня бог подвергнет наказанию, если они в самом деле не ходят за ним, как за медведем, и часами умоляют, лишь бы он их побил… Я такого еще не видела: просить человека, даже платить ему, лишь бы он тебя побил. Может, вы мне не поверите, но чем сильнее он их бьет, тем они более довольны… ей-богу, мир перевернулся…

Мать Ионела ответила спокойно:

— Нет, мадам Урсу, Ионел не занимается боксом… — она в особенности подчеркнула последнее слово с благородным намерением научить соседку говорить немного правильнее. — Это в самом деле пакость, мадам Урсу…

Хозяйка вытаращила глаза и бессознательно пожала плечами. Гостья сидела на стуле, потом плотнее завернулась, словно ее донимал холод, в халат из красного бархата, который полами волочился по полу.

— Это пакость, мадам Урсу, — повторила она. — Мой муж поехал в Бухарест, на заседание министерства. Думаю, знаете и вы, что министр без него ничего не может сделать… И я осталась одна, мадам Урсу, и вы единственный человек здесь, с которым я могу посоветоваться… Недавно приходил ко мне один служащий, то есть ему помог устроиться мой муж… вы его должны знать… Это Петрекеску, охотник, майор Петрекеску, он еще когда-то имел домик такой со львами возле Рыболовецкого моста…

— Как же его не знать! Это такой тонкий, как шест, с шапкой на голове, словно гнездо. Люди говорят, что он непревзойденный охотник…

— Именно, мадам Урсу, именно так и есть, как говорят люди. Вы знаете, он приносит нам каждое воскресенье дичь… Ну, и хорошо, мадам Урсу, майору было очень досадно, что он не застал моего мужа дома, что бы рассказать ему, какие опасности подстерегают Ионела… Мне кажется, ваш сын тоже завтра уходит…

— Конечно, Теодор завтра идет… Еще до рассвета… Горемычные! Они уже целый месяц только и думают об этом странствии!..

— Ой, горюшко, мадам Урсу! Как вы можете говорить так?! Ведь там столько неслыханных опасностей!.. Мне сказал охотник. Ведь там столько пропастей, вода без дна, полным-полно зверей… там есть даже духи, мадам Урсу… Вы слышали? Говорят, выходят ночами и вурдалаки, и призраки… Майор клялся честью, что видел там всякие видения… Он встречал там и Добреску, очень почтенного мужчину… И Олениху, это, наверное, бывшая боярыня… Он сказал мне, что не верит, что кто-то возвратится оттуда живой… ей-богу, мадам Урсу! Он меня просил, чтобы я не пускала Ионела, и еще он меня просил пересказать это и другим родителям… В особенности вам, так как вы же моя соседка…

Женщина выслушала все, часто кивая головой, словно подтверждая каждое слово гостьи в красном халате.

— Я не говорю, что нет опасностей и зверей, — говорила она. — Но опасности же встречаются повсюду, на каждом шагу. Идешь улицей, а тебе может упасть кирпич на голову, или ты споткнешься и сломаешь себе ногу… И даже в доме можешь подскользнуться на ступенях и сломать шею, как это произошло год назад с мадам Василиу. И звери встречаются на каждом шагу, одни настоящие, вторые — в человеческом облике… И здесь, у нас, на склоне холма зимой появляются волки. А они же появляются и летом… Что же до вурдалаков, призраков и других явлений — то это все басни, выдуманные для того, чтобы пугать грудных детей.

Мама Ионела немножко скривила нос, услышав такие слова от мадам Урсу. Но это быстро прошло. Другое донимало ее: старушка не хотела верить тому, о чем говорил охотник.

— Итак, вы не верите в духов, мадам Урсу? Пусть Вас бог бережет!

— А что же мне делать, если за пятьдесят лет я не встретила ни одного духа, ни доброго, ни лихого? Я говорю себе: береги меня, боже, от людей, а от духов я уберегусь сама!

— Итак, вы верите, что ни один дух не нападет на парня?

— Пусть даст бог, чтобы это была единственная опасность… Я не говорю, что их не будет… Но чтобы поломать руку или ободрать ногу, то такое и в доме может случиться. Пусть они берегутся и остерегаются. А то плохо, когда человек сызмальства приучается ко всему готовому. Иначе вырастет боязливым, словно заяц, и ничего не будет знать, словно птенец…

— Да… наверное, Вы правы, — начала успокаиваться мама Ионела.

— Разрешите ему, соседка, пусть отправляется! Когда уже и девчата собираются в дорогу! Что, они более защищены от опасностей, чем ваш сын? Видели бы вы доктора Истрате, как он подгонял дочку…

Ионелова мама не знала, что еще сказать. Она забыла о страхе, который вынудил ее перейти через улицу в халате и в тапках. Она возвращалась домой уже в другом расположении духа. А возле калитки даже поблагодарила мать Урсу за то, что подбодрила ее.

— Так уже устроен человек, — ответил ей старушка. — Надо по-хорошему думать о завтрашнем дне, так как если у тебя в голове только черные мысли, то такая жизнь не может называться жизнью.

— Правда ваша, мадам Урсу…

— И ничего не бойтесь… — решила старушка полностью развеять всяческие страхи своей гостье. — Если ваш парень разобьет голову или даже поломает ногу, то быстро вылечится, так как доктор Истрате дал им полную сумку врачебных инструментов и лекарства…

Мама Ионела задрожала и чуть не выскользнула из халата.

9

В парикмахерской «Гигиена», известной во всем городе, двое работников ждали часа закрытия. Один из них, высокий мужчина, такой высокий, словно природа утратила ощущение меры, наделив его таким ростом, давал перед вторым бесплатный спектакль оперной музыки. Так он делал всегда, когда не было клиентов. А поскольку такое случалось довольно часто благодаря давним неписаным законам, которые вменяли в обязанность жителей города пользоваться только собственными бритвами, а стричься лишь накануне больших праздников, его высочество со временем стал довольно известным артистом. Правда, аудитория была не очень многочисленная: лишь один меломан в лице его коллеги, да и репертуар весьма не богатый: одна-единственная ария, зато это — бессмертная каватина его пращура по цеху из Севильи. Может, сама ария и не передавалась с чрезмерной музыкальной точностью, так как там иногда переплетались между собою бекары и бемоли, одни ноты удлинялись, другие исчезали совсем… зато исполнитель проявлял столько энтузиазма и так жестикулировал, что даже Тито Гобби или Рикардо Страччиари не могли бы сравниться с ним. Он готовил арию, выгибая спину дугой. Потом клал чистое полотенце на левую руку. В правую руку брал бритву, после этого вытягивал от середины комнаты к порогу двери левую ногу. Рука с бритвой выписывал исполинский полукруг, который всегда пугал пауков, которые разбегались по уголкам комнаты. Но он еще не начинал. Сперва, он считал, следует улыбнуться. Потом засмеяться. Далее — уже хохот. Хохот переходил в трели. Артист начинал арию: «Хо-о, хо, хо, хо, хо! Хо-о!..» И пока трели выбрасывали слова арии, голова его приходила в движение врассыпную с ошеломляющей скоростью: вправо, влево, вниз, вверх, вперед, назад, наискось, накрест, по кругу, параллельно, и с такой силой, что даже страшно. Но в этой уникальной жестикуляции принимала участие не только голова. Рука с полотенцем, оживленная силой октав, выгоняла последнюю мушку из помещения, а рука с бритвой… не оставляла ни единого кубического миллиметра в помещении, которое не было бы выдраено до блеска не раз, а десятки раз за время одного-единственного спектакля. Когда артист доходил к месту, которое в переводе означало бы: «Я наилучший цирюльник», он демонстрировал такой инстинкт цирюльника, естественно, если он существует, этот инстинкт, что тогда кто-угодно мог бы поучиться там этому прекрасному искусству. Иногда он разводил такие неистовые пируэты, что должен был выбегать во двор, что бы временами его голова не пробила потолок и не прошла сквозь крышу, словно дымовая труба. Одной ногой он стоял посреди комнаты, а второй выписывал круги под потолком, тело выгибалось гигантским полумесяцем, а голос… и что там говорить! — в такие моменты голос его своей силой переходил в канонаду. Целая казарма, превращенная в хор, звучала бы рядом с его голосом, словно звук одной капли в хоре водопада. Финал был похож на начало арии, только фигура артиста представляла утомительную дорогу к вершине искусства. Наибольшая беда состояла в том, что спектакль проходил внутри помещения, а не перед ним. Не имела бы тогда парикмахерская «Гигиена» отбоя от клиентов! Но, кроме этого недостатка, большой артист был очень порядочным человеком. Первоклассный мастер, сердечный, честный до наивности, приятель для всех: богатых и бедных, веселых и печальных, кроме этого, он был активнейший и известнейший читатель городской библиотеки. Почти каждый день он читал в парикмахерской какой-нибудь роман, этому великодушно оказывали содействие и жители города — они никогда не стояли в очереди на бритье или стрижку. Поэтому, будучи в соответствующем расположении духа, великан-артист останавливал на улице какого-нибудь небритого индивида и давал ему наилучший рецепт:

— Вы хотите навсегда избавиться от мучений бритья?.. Отпускайте бороду!

Вдохновенный и непризнанный артист только что исполнил знаменитую арию и готовился заканчивать ночной концерт, так как его аудитория, то есть товарищ, наперекор пронзительным звукам, от которых даже стены дрожали, спокойно спал на стуле. Часы показывали, что пора уже закрывать парикмахерскую. Артист принялся наводить порядок, с невероятной сноровкой размахивая предлинными руками.

И именно сейчас в дверях появился Дан… его сын. Черешар был невероятно утомлен, еле передвигал ноги. Он зашел в парикмахерскую — и чтобы вместе с отцом пойти домой, и чтобы немного отдохнуть. Парень утомленно опустился на стул и пересказал отцу последние неприятности. Парикмахер махнул сыну рукой, чтобы тот замолк, так как увидел через дорогу фигуру, которая стремглав мчалась к парикмахерской.

— Вильгельм Тель! — вздрогнул он. — Очень может быть, что хочет побриться!

Черешар с досадой посмотрел на дверь… и еле успел спрятаться за шкаф. Вильгельм Тель — это был Петрекеску, охотник!

Не говоря ни слова, поздний клиент упал в кресло перед зеркалом и показал рукой на бороду. Артист, заклятый противник молчаливых людей, подтолкнул его к разговору:

— Когда идете на охоту, маэстро?

По какой-то волне трудных раздумий Петрекеску решился ответить:

— С сегодняшнего дня я, сударь, в отпуске. Три недели я даже не появлюсь в городе… Ружье, дичь, ущелья, честное слово…

— Вы пойдете на Олениху, маэстро?

— Как вам сказать… я не очень уверен, честное слово…

— А как там было чудесно сорок лет тому! — раззадоривал его парикмахер. — Добреску, бревно и мозги, мозги, маэстро!

— Послушайте, сударь! — взорвался охотник. — Некоторые бродяги, какие-то ослы… Я им говорю про Добреску и про Олениху, а они… Болваны, честное слово…

— Да что вы говорите? — пришел в изумление Фигаро. — Не может такого быть! Они не попадали на колени перед вами, слушая вас?.. И кто же это такие, маэстро?

— Некоторые школьники, сударь, товарищи директорского сына, честное слово… Кажется, ваш сын тоже водит дружбу с директорским сыном?

— Кажется, так, — ответил дипломатически Фигаро. — Я его спрошу уже сегодня вечером, маэстро.

Свой ответ парикмахер прочитал из немых жестов черешара, что спрятался за шкафом.

— И ваш сын тоже куда-то направляется?

— Я что-то слышал о какой-то экскурсии, — ответил Фигаро, скосив перед тем глаз на своего сына.

— Сударь! Вы не должны его пускать! Там смерть, там несчастья, честное слово. И даже сам Добреску говорил…

— Если вы твердите, что там очень опасно, я не пущу его! Будьте уверены!

— Так, сударь! И хорошо было бы, если бы вы передали это и другим родителям. Может, я кажусь вам немного чудаковатым, честное слово, но я же хочу для них только добра. Не пускайте их, сударь…

Дан вышел из укрытия, но не для того, чтобы лучше слышать, что будет говорить Петрекеску. Нет… Поколдовав немного парикмахерскими инструментами и кремами, Фигаро щедро намылил охотника, потом механическим жестом взял со стола бритву, именно ту, которую пододвинул ему Дан. С редчайшей деликатностью он начал брить клиента, но при каждом движении бритвы охотник вздрагивал и скрежетал зубами. Бравому парикмахеру было невдомек что происходит с клиентом. Никогда еще он не видел его таким нервным. Охотник начал просить пощады:

— Смените, пожалуйста, бритву! Вы хотите меня замучить? Честное слово…

Фигаро, внимательнее глянул на инструмент, и с удивлением отметил, что вместо бритвы ему служит планка для разжигания огня. Он даже не нашел силы чтобы извиниться. Взял другу бритву, настоящую, и движения его стали еще элегантнее. На лице охотника появилось настоящее удовольствие.

Умыв клиента, Фигаро великодушно попудрил ему щеки, шею, затылок. Охотник расплатился, но прежде, чем уйти, еще раз напомнил парикмахеру:

— Не пускайте его, сударь! Честное слово. Так как и Добреску то…

Но он не закончил. Втянув голову в плечи, он начал тереть шею, чесать затылок ребра, спину, часто шевелить плечами, а потом снова чесать затылок, тереть шею. На него словно напала какая-то неизвестная болезнь, или может, он хотел, во что бы то ни стало, дать ночной концерт мимики.

Фигаро не мог отвести удивленного взгляда от долговязой фигуры, которая прыгала с места на место, останавливалась, потом снова прыгала и снова останавливалась.

Дан, воспользовавшись тем, что на него никто не смотрит, быстро пересыпал то, что было в коробочке из-под пудры, в бумажный кулек — теперь у него был самый настоящий порошок для зуда из тех, которые когда-либо вырабатывались.

10

В кабинете инженера Флореску еще не погас свет. К этому все привыкли в квартале. Непривычно было другое: визит к инженеру в этот поздний ночной час. Удивление длилось недолго — миг, другой — так как радость иметь таких гостей быстро пересиливает удивление. Дед Тимофте был одет в праздничный костюм, а в руках держал, словно талисман, свою знаменитую трубку.

— Садитесь, дед Тимофте! — пригласил его инженер. — Чувствуйте себя как дома. Садитесь вот сюда, в кресло…

Старик сел, набил трубку, не торопясь пыхнул.

— Та-а-ак… — сказал он. — Я пришел поздно, но знаю, что в этой комнате свет рано не гасят…

— Вы всегда здесь желанный гость, дед Тимофте. И Вы же сами знаете очень хорошо…

В кабинете инженера было полно папок и бумаг, и старик, увидев все, одобрительно закивал головой:

— Трудное дело, эта инженерия… Но и хорошее, говорят люди… А я припоминаю, что в пятом классе ты хотел стать артистом цирка…

Каждый раз, вспоминая тот случай, инженер ухмылялся. В самом деле, тогда, после серьезной школьной неудачи, он надумал убежать с цирком, и никто об этом не знал, даже ближайший друг. Парень тренировался, целый день делал разнообразнейшие акробатические и жонглерские упражнения, воображал, как будет выполнять невероятнейшие номера. Такие, которыми пленил его цирк. А перед тем, как он хотел сказать все отцу-матери, появился дед Тимофте…

Со временем Флореску смеялся, вспоминая тот случай, но что за страшные тогда были минуты! И как дед Тимофте догадался? Никогда он не спрашивал об этом у него.

— Как вы тогда догадались, дед Тимофте, что я хочу убежать с цирком?..

— Ты даже сейчас об этом спрашиваешь, — улыбнулся старик. — Прошло уже столько времени, я уже и не припоминаю хорошо… Наверное, потому, что весьма часто видел, как ты кувыркаешься через себя и ходишь вокруг цирка… Я немного пришел в изумление и пошел к ним…

— Вы разговаривали с работниками цирка?

— А откуда же я мог бы узнать, что ты хочешь уйти?.. Я взял их в разработку, и они мне сказали все… Ну, поскольку сейчас нет уже никакой опасности, то я могу сказать, как у них загорались глаза из за тебя.

Засмеялся и инженер. Правда, немного двусмысленно. Его охватили необъяснимые ощущения и сентиментальность.

— А вы знаете, что для меня не ясно, дед Тимофте?.. Почему вы ничего не сказали отцу…

Старик повеселел:

— Немного припоминаю… Я, кажется, опасался. Думал, что когда об этом узнает кто-то из домашних, то ты убежишь с другим цирком.

Повеселел и инженер:

— Наверное, так оно и было бы… Если бы мне только кто-то сказал хоть слово наперекор, если бы я только ощутил один-единственный жест, то пошел бы куда глаза глядят… Это ваше особое душевное качество, дед Тимофте. Вы всегда знаете, когда и куда надо что-то направить.

— Может, так оно и есть, как ты говоришь, — скромно согласился старик. — Я все принимаю близко к сердцу…

Увлекшись разговором, инженер забыл, что он хозяин в доме. А вспомнив, быстро поставил перед гостем вазу, полную цитрусовых.

— Угощайтесь, дед Тимофте… Чувствуйте себя, как дома…

Старик внимательно посмотрел на апельсины, заботливо завернутые в красную шелковистую бумагу. Неожиданная мысль появилась у него в голове.

— Где вы нашли так заботливо завернутые апельсины? — поинтересовался старик.

— В доме инженера Флореску! — ответил, улыбаясь, хозяин. — Это одно из Тиковых удовольствий: заворачивать апельсины, так говорит его мать… А я скорее думаю, что настоящее удовольствие для него — искать, где я прячу красную бумагу. Так как я каждый раз меняю тайник, а он каждый раз его находит…

— А я думаю, что ему по душе заворачивать их, — мягко запротестовал дед Тимофте.

— Если так говорите вы, то так оно и есть… Бесспорно, так и есть, дед Тимофте. На днях как-то я пошутил…

— Тогда я не хотел бы продолжать. Ты только что сказал, словно у меня есть хорошее душевное качество. Может, это и правда.

— Так, дед Тимофте: вы всегда знаете, когда и как надо что-то сделать…

— Так вот… я тебя очень просил бы, чтобы ты отпустил парня вместе с другими в пещеру.

Инженер ответил, не поднимая взгляда на старика, который, побледнев, ждал ответа:

— Я отпускаю, дед Тимофте…

* * *

На дворе дед Тимофте услышал, как его кто-то позвал шепотом от окна:

— Я иду, дед Тимофте?

— Идешь…

Курносый малыш припал головой к плечу деда Тимофте. И умилил его до слез.

Стояла непроглядная ночь, поэтому никто никогда не смог бы утверждать, что якобы видел, как плачет дед Тимофте.

Глава седьмая

1

(Здесь автор впервые разрешает себе обратиться непосредственно к читателю.)

Ночи накануне больших странствий… Белые огромные паруса, поднятые на корабле детства… Я вижу тебя на берегу неспокойного далекого океана; и кто бы ты ни был, ты несешь чистый флаг детства; я ощущаю все твои страхи, в особенности боязнь разлуки и боязнь противоположного берега, который плывет к тебе на всех волнах…

Ночи накануне больших странствий… Ты жил и мечтал о них столько раз, и если они тебе не припоминаются, значит, они перешли ко мне, и именно поэтому в это мгновение я возвращаю их тебе назад… Сперва ты грезил ими много дней, недель, может, месяцев, и в течении тех многих дней ты узнал цену времени, часов и минут. За эти дни ты отдал всего себя движению, подружился со всеми мечтами, тебе хотелось бы закрыть глаза и сказать большому времени: иди! иди быстрее! Я хочу, чтобы настала большая ночь…

Но это обыкновенная ночь, ночь, похожая на все другие, и тогда ты просишь сон, чтобы он подошел к глазам. И веки твои закрываются, но в голове у тебя полно молний, которые освещают странные громады большого странствия. Тебе хотелось бы спать, погрузиться в эфемерный сон, оставить свое время, полететь в другое время, которое мчит вперед без тебя, без твоих мыслей, без твоих желаний, без твоего огромного нетерпения. Но сон не приходит, молнии не гаснут, дрожь не оставляет твоего тела.

Мало-помалу твои мысли, посланные в далекое странствование, встречаются с другими мыслями, которые приходят из мира, которого ты не будешь знать никогда. Видения твоих мыслей стираются нереалистичными картинами, которые наваливаются из ничего, они увеличиваются и начинают заполнять все. Какой-то танец галлюцинаций, без смысла, размывает их контуры. Откуда столько черных, гибких гостей таких невероятных размеров? Как быстро они успокаивают тебя! Ты — их раб, а они существуют только в эти исключительные мгновения. Немного спустя от них не останется даже упоминания. Ничего-ничего, только лишь ощущения, что они были. Были… были… Кто?.. Ты не узнаешь никогда… А гости тем временем растут, мягко наваливаются на тебя, укрывают тебя черными покрывалами, поднимают по спирали, поднимают, поднимают, и ты ощущаешь, что веки твои давно закрылись, и ты знаешь, в конце концов, ощущаешь в один коротенький миг просветления, что пришел сон… Сон… Сон… Ты заснул. Мир вокруг тебя, который касается тебя, может, благодаря тебе, узнает счастье.

Руки сна теплые и кроткие, словно мамины руки еще с той поры, которой ты и припомнить не можешь. Ты спишь… И лишь снежинки в своем молчаливом полете похожи на тебя. Те большие снежинки… их покой., их полет, о котором я не знаю ничего… их имена… из кротких сочетаний, которые образовывают… сне-жин-ки… прошепчи же… сне-жин-ки…

А со временем приходит сон, этот удивительный мир, весь замкнутый в тебе, который заполняет все пространство и время. Новые гости фамильярнее, обстановка, может быть, из твоего повседневного мира, а они могут быть больше обычного, могут быть веселее, благодаря твоему воображению. Одни тебя ласкают, другие колют или ранят, третьи, злейшие враги, могут тебя убить… Но перед большими странствиями приходят другие гости. Они берут тебя за руку и ведут в неведомые пространства, которыми ты, может, когда-то и бродил, но забыл. А может, никогда и не был в этом мире, а нашел его в книжках или на старой нечеткой карте фантазии… или в том самом сне.

Фантастические миры! Отвесные склоны, островерхие скалы, на которых ты отдыхал в сказках детства и с которых взлетал на волшебном коне из тех же сказок. Ох, всесильные и благородные сказки детства!..

Но есть и трясины, которые только и ждут, чтобы ты ступил туда ногой, есть и лес, населенный существами-монстрами. И тогда сон путается, ты вгоняешь ногти в плоть, ощущаешь боль и начинаешь плакать… Но всегда в последний миг добрая рука погладит твои веки, кроткое дыхание успокоит твое разбуженное дыхание…

Визитеры из сна исчезают так же, как и появляются, в один миг! Исчезают навсегда и уже никогда не возвращаются. Сны не повторяются никогда…

И сон спокойно покатится к светлому дню, перейдет, словно ласковый свет, сквозь цвета рассвета, мягко победит восход солнца и исчезнет тихонько и бессознательно, как тает белая тучка в голубом плесе неба. Зори тебя погладят легчайшими пальцами, первое дыхание солнца, которое тебя разбудит, — это чистое, прохладное дыхание…

О величественные, изнурительные ночи накануне больших странствий…

* * *

Полночь настала тихо, засветив звезды на затопленном небе. Весь мир словно закутался саваном сна. Город спокойно спал под звездным сводом. Только изредка во сне перешептывалась листва, разбуженная дуновением ветра, изредка пугались спросонок птенцы в теплом гнезде, где-то слышался посвист невидимых крыльев, но все покорялось всесильности ночной тишины. Была ночь и тишина: ночь — тишина… Была ночь накануне больших странствий…

Ни один черешар не спал. Пальцы теплые и пальцы холодные перебирали тоненькие струны, скрытые в их душах. Волнение у всех у них было одинаковое, словно у капель воды, но как по-разному они его переживали!

2

Дан выбрал простейшее лекарство, чтобы успокоить волнение: заменить его другим волнением. То есть читать, до тех пор пока книжка выпадет из рук, голова ляжет на подушку, а веки тяжело закроются.

Книга увела его в средневековье, во времена дуэлей и кавалькад; он уже читал ее несколько раз, это была одна из его любимейший книжек, и он с наслаждением перечитывал любимые страницы, но все равно не замечал, когда и как оказывался в опасном гроте, который угрожал льдом и пропастью, и надо было до боли сжимать веки, чтобы отыскать замок со свечами.

Мать, которой мешал свет, попросила его ложиться спать, но отец стал на защиту сына:

— Думаешь, человеку можно вменить в обязанность лечь спать так же, как брить бороду?

— Я знаю одно — когда темно, то ребенок спит. Вот и все!

— Здесь ты ошибаешься. Дан — уже не ребенок…

— Ваше дело… Если вы оба сговорились испортить мне ночь…

Дан погасил свет и сразу же, когда его окутала тьма, подумал о дневнике, дневнике путешествия. Он будет вести его в полной тайне, станет записывать в нем смешные приключения, та-ак!.. приключения, ссоры, недоразумения, которые могут появиться, это будет оригинальный дневник… А под конец экспедиции или, может, позднее, даже намного позднее, он соберет товарищей и прочитает им… глаза Дана вспыхнули, и перед ним встал дневник и карандаш в руке, который быстро бегал по бумаге, нанизывая строки о страхах и радости, об успехах и неудачах, много строк, которые тьма грота стремилась стереть…

Итак, не чтение, как думал Дан, а это странное правописание слепило ему веки.

3

Лучии тоже, только она закрыла глаза, пришла мысль о дневнике. Кто-то словно уколол ее, так быстро девушка вскочила на постели. Ум ее вмиг прояснился: как же они могли забыть о такой важной вещи?.. В экспедиции должен быть секретарь, человек, которая может фиксировать все основные моменты их путешествия… Кто знает? Может, они откроют много важных вещей, рядом с которыми карта пещеры окажется детской игрушкой… И все легко может быть утрачено или даже просто проигнорировано, если это не упорядочить, как важные справочные материалы. Лучия зажгла свет. Вся она была похожа на знак вопроса, нарисованный из страха и наивности, из стремления и дрожи. Может, еще никогда вещи, которые окружали ее, и которые она знала до мельчайшей подробности, не несли в себе столько чистоты и красоты. Но все длилось только миг. Твердое решение обострило ее черты, затуманило золотистый блеск глаз. Она спрыгнула с кровати и начала рыться в ящике. Движения точные, уверенные. В конце концов, нашла то, что искала: толстая тетрадь в кожаном переплете и несколько цветных, заботливо подобранных карандашей. Сразу поделила тетрадь на четыре важнейших раздела: геология… фауна… флора… собственные впечатления. На каждый раздел отвела равное количество страниц. Распределила она и карандаши: красный — для геологии, голубой — для фауны, зеленый — для флоры, черный карандаш — для личных впечатлений… так! Оставались еще передачи по рации… Они будут в последнем разделе.

Положив все в карман рюкзака, Лучия погасила свет и легла в кровать. Сон блуждал где-то далеко, и, чтобы как можно скорее покориться ему, она закрыла глаза. Однако мысли не хотели успокаиваться. Тетрадь в кожаной оправе безустанно будоражила их. Красный карандаш поднимался в воздухе знаком вопроса. Потом стал, словно пограничный столб. Триасовые и юрские слои стремились доказать в горячем споре свое существование и свою первичность. Они встретились на кончике красного карандаша, карандаш невольно стал горизонтально, и отложения завязались узлом на нем посредине и уравновесились. Что из них перевесит? Какой из них важнее? Они качались, Лучию поглотило их движение, и именно сейчас она ощутила, словно что-то забыла… забыла что-то… Вот не может вспомнить, что именно… Слои покачивались тихонько, умиротворяюще…

4

В долине было полно папоротников и пальм, кедров и эвкалиптов. Колибри и попугаи, пингвины и орлы встретились возле голубого водопада. Высокие струи, словно вертикальные радуги, выпрыгивали из зубчатых айсбергов. Огромный листок, цветок или потерянное перо плыло над водой, над паром и тучами. Мария с высоты рассматривала фантастическую долину. Она спит? Мечтает?.. И сама не знает… Крылья поднимают ее, все время поднимают вверх, и долина становится уже островком, остров — пятнышком, а пятнышко — цветком, цветком со многими лепестками, розой… Запоздалый взмах — и экран сделался белый, а девушку с мечтами и рассыпанными косами охватил, не известно почему, страх. Уста ее раскрылись, словно она хотела запеть забытую песню, но экран задрожал, сперва на нем появились волны и пятна, потом возник какой-либо рельеф, цвета и контуры.

Гнетущая тьма, и только тьма… И все-таки появляются ниши, гроты, пещеры и крики… Вот они! Квадратные, мохнатые, без лба, с длинными вплоть до колен руками серые монстры, клыки у них величиной с руку. Они катят каменюки ко входу, несут подмышками колы с заостренными каменными наконечниками, другие держат зажженные палки и черепа, полные жара. Становятся один против одного. У одних — сила, жестокость, многочисленность… У вторых — черепа, полные жара, и горящие палки… И звери прыгают… И она убегает, несется сквозь темные ущелья, сквозь ниши, сквозь мрак. Но мрак клейкий, и она застревает в нем. Она оказалась в трясине, которая хочет засосать ее. Лишь бы Мария могла хоть на миг раскрыть глаза, все исчезло бы. Она кричит и не слышит даже собственного крика, а трясина засасывает ее, горячая, клейкая, мокрая…

Мария в конце концов открывает глаза и просыпается, задыхающаяся, мокрая от пота, под одеялом, покрытая с головой. Она швыряет одеяло прочь и ищет взглядом какой-нибудь предмет, который мог бы спасти ее от воспоминаний о кошмаре. Вот возле нее на ночном столике тикает будильник. Фосфорические стрелки и цифры показывают такой поздний час, что она понимает: проснулась слишком рано. Подложив под голову руки, с распущенными косами, она погружается до утра в чистый сон.

5

Урсу спал во дворе, на завалинке. Там он сделал себе летнюю постель: твердый соломенный матрас — лучшая кровать для спортсмена, как учил его тренер. Но парень не спал. Он положил голову на огромный вещевой мешок, куда вместился почти все имущество экспедиции, и вглядывался куда-то в ночь. А в сенях до сих пор не потух свет. Урсу несколько раз заглядывал в окно и видел мать со спицами в руках — она плела, плела все время. Он не рискнул побеспокоить ее. Если бы сказал, что ему не нужней свитер, над которым она мучается уже столько времени, то тяжело обидел бы ее. А где она взяла деньги, чтобы купить шерсти? Это загадка для Урсу. Десять дней назад ему светило идти в экспедицию в старом, вытертом и выцветшем свитере, который трещал уже на нем. И вот однажды вечером он увидел, как мать торопливо плетет новый, примеряя к старому свитеру, который лежал перед ней. Плела она лишь вечерами, украдкой, чтобы он не видел. Она готовила ему очень красивый подарок.

Как тяжело парню было владеть самим собой! Ему хотелось зайти и стать перед ней на колени. Вот на тебе! Уже несколько дней, как у него в руках было все, что надо для юноши, который хочет провести каникулы в горах. Абсолютно все… и даже свитер… такого ни у кого нет в городе… Узнает ли он когда-нибудь, за что ему дали специальную премию?

Свет в сенях погас. Урсу вздохнул. Его начали донимать другие мысли. Экспедиция была опасная или могла стать опасной. Никто не знал того района, никто не знал, чего следует остерегаться и как именно. Одни были осторожны, как Ионел. Другие заинтересованы, как Виктор. А остальные?.. В особенности девчата? Смогут ли они выстоять перед трудностями и неожиданностями?.. Мария — да… А Лучия? Не слишком ли она нежная?.. Да нет!.. Наибольшие опасности подстерегают Марию. Она весьма нетерпеливая, ее смелость может перейти в неосторожность… И еще был Дан, в особенности Дан! Мягкотелый, физически слабый, он впервые в своей жизни идет в экспедицию, неспособный выпутаться из сложного положения… Та-ак!.. Мария и Дан… их обоих нельзя выпускать из виду, в особенности в диких и ненадежных местах… А Лучия?.. Урсу хотел было напрячь руки, что бы подвергнуть испытанию силу, которая, как он ощущал, могла бы сдвинуть горы, но руки тихонько соскользнули вниз — сон поборол и их.

6

Оказавшись в кровати, Ионел думал об одном: кто возглавит экспедицию? И горько ставил в укор себе, что давно не попросил ответа на этот вопрос. Даже хуже — остерегался сделать это… Так как надеялся сперва получить премию канцелярии. Это правда! Если бы он получил премию, может, тогда этот вопрос и не появился бы… Он был уверен… И вот теперь вопрос стал главным. Кто может быть руководителем экспедиции?.. Урсу? Нет! На то есть много причин, а в особенности одна — он не годится для такого дела… Дан? Тоже нет… Кто-то из девчат? Ни одна из них не имеет к этому ни малейшего желания желания, и, в особенности, не захотят они оказаться в смешном положении… Виктор! Единственный противник… Ионел знал об этом уже давно, понимал он и то, что Виктора тяжело будет превзойти. Поэтому и надеялся на премию…

Ионел ощутил, что весь покрывается потом. Все в нем бурлило. Он не мог терпеть никого, кем бы тот ни был, командиром над собою. И не только это. Что сделал Виктор для экспедиции? Нашел какую-то никчемную карту в музее? А он мучился месяцами — по воскресеньям, ночами, когда конструировал радиопередатчики. Работал, словно сумасшедший, словно проклятый. Ведь вся мощь и красота экспедиции… а в особенности безопасность путешествия состояла в радиопередатчиках. Хотя что бы там Мария ни говорила… Это было бы несправедливо, если бы Виктор возглавил экспедицию…

Ионел вскочил с кровати и начал шагами мерить комнату. Несколько раз он останавливался перед дипломами, полученными на разных конкурсах: по физике, природоведению, химии… Если бы он учился в другой школе, то всегда получал бы почетные премии! Здесь все несправедливо! Проклятое невезение! Может, именно поэтому он стал такой одинокий, завистливый, замкнутый и еще… Всегда второй… Нет! На этот раз он не согласится. Он обогатил экспедицию радиопередатчиками, он должен и руководить ею!..

Теперь уже вторично упав на кровать, Ионел не мучился сомнениями. Он знал, что надо делать. Сперва надо убедить Лучию, а потом поговорить с Виктором… Да! Может, Виктор даже не думает возглавлять экспедицию. И, может, именно ему Виктор предложит руководство…

Ионел сразу же заснул. Видно было по нему, что ему снится очень красивый сон.

7

Виктор стоял в оцепенении возле окна. Он придвинул туда свой стул и, опершись локтями, уже долго вглядывался в звезды, не видя их. Его донимали жестокие сомнения. Все началось с карты. Глянув на нее, может, в тысячный раз, хоть это и напрасно, так как он знал ее наизусть со всеми линиями, неожиданно ощутил, что его преследует видимо-невидимо вопросов. Разве это не бесшабашная смелость черешар — исследовать неисследованную с давних времен пещеру — очень малоизвестную в здешних краях? Разве это не безрассудство?..

Но Виктор сознательно игнорировал этот вопрос. Он постоянно отвергал его. Пока что это — лишь мысль, намерение, и нельзя говорить о неосторожности. Неужели пещера осталась такая самая, какой она была изображена на карте? Ведь после этого прошло столько времени…

Это был самый болезненный вопрос. Виктор искал ответ в книжках, интересовался мыслями учителей и знал, что ни в одной пещере никогда не заканчивается процесс эрозии. Он длится все время, чаще всего медленно, иногда бурно, происходят изменения в слоях, случаются обвалы, обычные потоки превращаются в озера и подземные водопады. Кто знает, сколько перемен случилось в Черной пещере с того времени! Может, карта уже не отвечает новым изменениям в пещере. Но это, именно это и привлекало черешар: сделать новую карту, которая и будет представлять рельеф пещеры. Рельеф новый, измененный, может, целиком другой, так как карта пещеры будет картой черешар!

Но был и еще один весьма болезненный вопрос: а что, если процесс преобразований как раз в расцвете и в пещере произойдет обвал именно тогда, когда черешары будут находиться в ней?.. Если обвал случится перед ними, то никакой опасности не будет… Но если он произойдет позади них?.. Это значит, что они будут похоронены живьем в глубине горы…

Эта мысль более всего беспокоила Виктора, и он, в конце концов, нашел ответ. Такое решение — вполне им по силам. Надо разбиться на две группы: одна будет исследовать пещеру, а вторая, параллельно, склон горы. Одна пойдет в пещеру, друга останется на поверхности. Регулярная радиотелеграфная связь — обязательна! На случай опасности — SOS! В таком случае группа на склоне горы поднимет тревогу и обеспечит спасение тем, кто будет в пещере.

Виктор поблагодарил мысленно Ионела и Лучию за их работу: радиоаппараты. С ними черешары все время будут вместе. Итак! Теперь ясно: полная безопасность экспедиции состояла в том, чтобы разбиться на две группы. Прежде чем заснуть, Виктор подумал, что первый, с кем надо обсудить детали деления на группы, будет Ионел.

8

Со стола исчез карандаш. Он поднялся в воздух, сделал несколько кругов, потом опустился на место. В классе отворились двери, но в них не зашел никто, хотя на столе раскрылся журнал и измененный голос, чтобы его не смог узнать никто, провозгласил оценки: «Апостолеску! Родной язык — четыре… История — два!.. Два! И тебе не стыдно, болван?..» Кто-то дернул Трясогузку за волосы. Тот осмотрелся — никого… Кто-то огрел его ботинком по спине — снова никого. Какой-то крюк схватил его за нос, но никого не было ни перед ним, ни сзади, ни сбоку. Напуганный, Трясогузка бросился бежать, куда глаза глядят…

Дед Тимофте спит. Сквозь открытое окно пробиваются лишь лучи полумесяца. Но на столе начала шевелиться трубка. Неизвестно откуда в нее посыпался табак. Самый пахучий табак для трубки, который только существует в мире. На пустой тарелке начали появляться один за другим апельсины, завернутые в красную шелковистую бумагу. Четыре, пять, шесть… Сквозь сон старик почувствовал, как ему почесали брови… Он приоткрыл глаза — никого. Снова заснул…

Удивительные, неслыханные вещи!.. Все это происходит в голове одного малыша, который смеется, смеется все время. В конце концов волшебная коробочка у него в кармане! Надо только сказать три слова, тихонько дохнуть на нее — и все! Можешь делать, что захочешь.

Как хорошо быть невидимым! Фью-ить!.. Одно-единственное слово… Но какое же оно, это волшебное слово?

Тик напрягает голову и ищет, ищет, но все напрасно. Слово… Какое слово?.. Веки его склеиваются, глаза закрываются… Но вот он быстро вздрагивает. Открывает глаза, ощупывает лицо… Может, надо было бы найти иглу?..

Он не имеет права спать! Кроме отца, никто не знает, что и он отправляется в экспедицию. И не должен знать… Он проводит черешар вплоть до выхода из города и еще немного, он перегонит их обходной дорогой, так как хорошо ее знает, и неожиданно появится перед ними! Ну, как вытянутся у них лица! В особенности у невыносимой, отвратительной…! Сперва он ей не скажет, что папочка ему разрешил… Пусть себе думает, что он убежал из дома!.. Как же ему мог разрешить отец?..

Какой хороший дед Тимофте! Тик уже думал, что тот не придет… придет… придет… Нет! Нельзя спать. Может, в самом деле лучше найти иглу?.. Он не имеет права заснуть… Лишь бы не пропустить, когда они будут выходить… Какое же волшебное слово? Тьма? Сон?.. Мягкость?.. Звонок?.. Звонок?.. Так! Звонок!.. Так оно и есть: звонок…

Будильник сердито разбудил Марию, вырвав ее из самого сладкого сна. Но она сразу же соскочила с кровати, нажала на кнопку звонка и глянула на улицу: светает…

В соседней комнате Тик, малыш, который так настырно воевал со сном, был самым счастливым человеком на земле. Он отыскал волшебное слово… Сон и сновидения нарисовали на его лице невыразимое счастье открытия.

Колокольчики времени молчали, и никто, ну совсем никто, не шепнул ему на ухо, что он спит. Только волшебная фея нагнулась и поцеловала его в глаза. Но шума торопливых шагов на рассвете он не услышал…

Глава восьмая

1

Все улицы города, какими извилистыми и запутанными они бы не были, где бы они ни начинались, выходили, в конце концов, к главному шоссе и вливались в него, превращая его таким образом в единую дорогу, которая вела из города к горам, которые виднелись вдали. Речка с обрывистыми берегами окружала город, словно крепостной ров и не давала возможности другим улицам выходить за город. Через речку перекинули только один мост — большой каменный на северной стороне. Это место называлось «Возле барьера». В течение нескольких лет здесь выросли единичные перекошенные избушки и деревянные будки, съеденные временем. Ночью барьер спал крепким сном, его изредка беспокоил скрип подводы и клаксон автомобиля, зато уже с самого утра начинался гам и не умолкал он вплоть до захода солнца. Подорожные, подводы, запряженные волами, легкие экипажи, велосипеды, изредка легковые или грузовые машины, лошадиные упряжки, а в особенности подводы с полотняным верхом плыли и плыли беспрерывным потоком к городу. Чужие или знакомые люди поздравляли один другого тем странным способом, который заведен повсюду, и всегда рассказывали, для чего они прибыли в город. Люди возле барьера разговаривали приблизительно вот так:

— Доброго дня тебе, кум! А меня вот послала жена с овощами…

Его собеседник, может, и в самом деле кум, а может, и совсем чужой человек, вежливо отвечал:

— Пусть тебе бог помогает! Сегодня, наверное, будет сложно на базаре с птицей…

Еще кто-то торопился вставить свое слово:

— Желаю тебе всего доброго! Такого большого, как твое сердце. Сегодня вечером я уже буду возвращаться в село не пешком — куплю себе велосипед.

— Вот тебе на! Разве ногам от этого легче?

Люди знакомились, обменивались новостями, выкуривали по трубке, ободряли, одним словом, все так же, как перед въездом в любой город. А поскольку каждому надо было приобрести в городе какой-либо товар, они не забывали справиться о ценах. Без такой болтовни возле барьера люди уже не могли обойтись. Так они привыкли. А когда здесь появлялся какой-либо незнакомец, наперебой торопились отгадать, что же он за человек, судя по его товару и по его поведению.

— Этот из-под леса, из Цурлуя… Глянь на его гамаши!

А чтобы убедиться самому или убедить других, надо было бросить один единственный вопрос:

— Что везешь? Сливы или абрикосы?

— И то, и то…

— Вот видите, я же говорил, что он из-под леса, с Цурлуя…

Однажды утром знатоки возле барьера оказались в затруднительном положении.

— Кто бы это мог быть, тот старик?.. Глянь-ка на него!

— Я сказал бы: путешественник, так как он побрился с вечера…

— И ну тебя! Разве не видишь, что на нем ботинки!

— Может, какой-нибудь контролер…

— А как же, контролер! Еще скажешь — дипломат. Что ему здесь делать?..

— А я думаю, это какой-либо голова… Вы гляньте, как он таращит глаза на черешни!

— Ты разбираешься в людях так, как моя дочка в кулинарии…

— Эге же! Это очень похвально слышать от тебя!

— Это и не похвала, и не осуждение, так как у моей доченьки только-только прорезались зубы…

Людям стало весело. Тот, у которого маленькая дочурка, продолжал дальше:

— По одежде можно было бы сказать — он из города… Жаль, что не курит. Так как человека можно узнать и по тому, как он держит папиросу.

— Вон, глянь! Есть! Он закурил трубку!

— Из города! Так как весьма взволнован для своего возраста. Я сказал бы, что он пенсионер или учитель… Трубка…

— Э, нет! Я готов дать руку на отсечение! Трубку курят только учителя. В нашем селе двое таких: одного зовут Петека, второго Прогаб. И оба сосут трубку.

— Эге! Здесь это не подходит… Если мы будем считать так, то тогда выйдет, что каждый с посохом — пожарник…

— С чего бы! Что ты этим хочешь сказать?

— В нашем селе есть один мужчина с палкой. Звать его Скурту. Он пожарник, повредил себе на пожаре ногу…

Люди снова рассмеялись, но все равно им не удалось определить специальность незнакомого странника возле барьера, который стоял себе, опершись на деревянные перила. И вскоре люди забыли о нем, но не потому, что им надо было упорядочить кладь на подводах или напоить скот. Другое привлекло их внимание: на дороге появилась группа юношей, которых они не очень часто видели, хотя почти все были из под гор.

— Вы только взгляните, что это за явление! Словно у них сотни голов и сотни ног… Только на головах у них котелки, а сбоку к ногам прицепили кадки, словно не нашли другого места для груза…

— Это, наверное, студенты… У них вон и топоры, и лопаты. А вон гляньте, какое чудо! Это, наверное, киноаппараты, а может, то, чем долбят горы…

— Какое там! Студенты!.. Разве не видно, что они напрочь зеленые, еще даже пушок не пробивается! Какие-то дети…

— Ничего себе детки! Померься-ка силой вон с тем великаном, который… ты только глянь-ка!.. взял на спину целый дом, а в придачу прихватил еще и амбар…

— Они, наверное, взялись за какое-то большое дело…

— Знаю я таких, видел не раз. Пройдет полкилометра, потом вытащит язык и начнет ныть, почему не поехали поездом…

— Это не беда… Будем возвращаться вечером и возьмем их на подводы… Километров пять-шесть они, может, пройдут…

— Ты смотри, как бы ты не попросил их взять свою клячу на спину…

— А начальник их, кажется, не очень рослый…

— Это который?

— Тот, что с фонарем у ноги…

— Ну, если каждый, кто с фонарем, начальник, то тогда наш фонарщик, который…

— Да подожди-ка! Ты глянь, как он идет, засунув руки в карманы… и только малюсенький мешочек у него на спине…

— А, пусть тебе добро будет! Там и двое девчат!

— Тебе примерещилось!

— Разве я до сих пор не видел кос? Вон сам глянь!

— Что косы, кум? Та белокурая подстрижена точь-в-точь по-мальчишески. Ты видел, кум? Обе в штанах!

— А я говорю, что здесь не до шуток. Не может быть, чтобы у них не было какого-то важного дела. Вот поверьте!

— Конечно!.. Доброе утро, ребята и девчата! И куда это вы так рано?

— Доброе утро. К Черной пещере…

— Ну, счастливого пути! Дорога туда неблизкая, и люди не очень стремятся заходить вглубь… А что вы там будете делать? Фотографироваться или какие-то опыты?

— Что-нибудь будем делать! Бывайте здоровы!

— И вы идите и возвращайтесь здоровы… Перейдете мост, направляйтесь прямо, там будет еще один мост, тоже каменный, как и этот… там возьмете налево каменистой дорогой километров четырнадцать к Зеноаги, а от Зеноаги две дороги к Черной, так у нас называют пещеру… Дорога, что направо, хоть длиннее, но она более легкая… Левая — более короткая, ею лишь километров семь или восемь…

— Ну и говорун ты! Они уже перешли мост и не слышат тебя, а ты все рассказываешь…

— В самом деле… А сколько их было всех?

— Пять…

— Да нет, шесть…

— Во, смотрите-ка! А трубка отправилась в город!..

— А вы заметили, что мы немного сменили язык? Словно бабы с Путини, те, которым нечего делать, что зовут сороку для болтовни…

— Это на дорогу… Дед мой, земля ему пухом, рассказывал мне настоящую историю про дорогу и путника… Но расскажу вам ее вечером, когда будем возвращаться, дорогой…

Все остальные облегченно вздохнули.

— Итак, до вечера, здесь же, возле барьера, люди добрые.

Они погнали животных, кто кнутом, кто окриком, а кто дернув за вожжи, и двинулись к городу вслед за дедом с трубкой.

А старик был уже далеко. Он очень спешил, так как увидел только шестерых ребят и девчат, которые пошли дорогой в горы. А где же седьмой, которого он ждал?..

Старик нерешительно остановился напротив дома с крыльцом, обвитым плющом.

2

Урсу все время держался впереди, вынуждая и других придерживаться его темпа. Первым он ступил и на мост. Все люди, которые встречались им дорогой, удивленно смотрели на него и хвалили его силу. «Такой парень, как этот, мог бы и дом передвинуть», — думал один. И в самом деле — так нагруженный, Урсу казался втрое сильнее, чем был на самом деле.

Парень оперся своим огромным мешком на поручень моста и так ждал друзей.

— При… вал! — простонал Дан из последних сил.

И, не ожидая согласия других, снял свой рюкзак и вытянулся на траве.

— Вставай, доходяга! — велела ему Лучия. — Трава мокрая и холодная, а ты разогрелся и вспотел… Это наилучшая комбинация для двусторонней пневмонии.

— Трех-, четырех-, пяти-, пусть будет такая даже до бесконечности, я все равно не встану!

Лучия, к счастью, не удовлетворилась одним словесным приказом.

— Ну-ка, вставай, дорога к пещере — не санаторий! — толкнула она его.

— А может, предки тебя надоумили… — попробовал пошутить Дан.

Однако Лучия не имела намерения шутить. Она тряхнула его еще раз, а потом подняла вверх… с помощью Марии, которая схватила его за второе ухо.

Тем временем к мосту подошли Виктор и Ионел. Они умышленно замедлили ход, увидев, что все остановились. Виктор был рад, что Ионел сразу же воспринял идею разделения группы, согласившись, что это будет гарантией безопасности экспедиции. Однако Ионела, кажется, что-то удручало, или может, его донимала какая-то мысль, которой Виктор не мог понять до конца.

Привал происходил под строгим надзором Лучии: полчаса и ни минуты больше; никому на траву не ложиться; горячий чай и бисквиты; по два яблока каждому; печальные разговоры запрещаются. Все!

Мария, даже не заметила того, что нарушила последний пункт:

— Бедный Тик! Лучше бы мы взяли его с собою…

— Тогда надо было бы подождать, когда откроются магазины, — прервал ее Ионел.

Мария не поняла, куда он клонит.

— Чтобы набрать продуктов, которые можно употреблять через соску…

— В самом деле! — сменила Мария тон. — Я думаю, тебе было бы большое подспорье…

На этот раз уже Ионел не понял, куда клонит Мария.

— Соски? — спросил он оскорбленно.

— Не-ет… Тик! Он бы тебе помог. Ты, отдав ему свой вещевой мешок, может, не отставал бы все время.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Ионел, перекосив лицо. — Как остроумно! Жаль, что Дан не захватил с собой порошок для шуток…

— Кто тебе сказал, что это острота?

Лучия, целиком убежденная, что последний пункт в программе привала во что бы то ни стало должен быть соблюден, остановила традиционную ссору новостью, наконец, не очень отрадной.

— Остается пять минут!

— Всего пять минут? — притворился очень удивленным Дан. — Но этим двум не хватит даже пяти столетий, чтобы закончить ссору…

Даже на лице Лучии появилась улыбка, но девушка сразу же посерьезнела.

— Пять минут до отхода! Лентяи!

— Наверное, не помешало бы использовать их по возможности лучше, — сказал Дан. — Например… перекусить немного. Такая трудная дорога впереди…

— Три кусочка сахара каждому и…

Она сделала паузу, чтобы подогреть Дана.

— И? — подозрительно поинтересовался голодный.

— И куча калорий от солнечного света… — уняла его Лучия.

— Дорогая Лучия, я просил бы тебя просветить меня, темного, дай мне как можно больше света, так как я стою, глупый с умной…

— Наверное, это так… — вздохнула она. — Ты хотел света, свет и будешь иметь. Можешь удовлетворяться лучами солнца. И если ты похож на Ликоссея с Нарбони, то будешь питаться не только солнцем…

— Если бы у него было черное сердце… — отважился Дан.

— Нет! — остановила его Лучия. — Это были знаменитые пауки. У них черные животы: тарантулы с черными животами! А не с черным сердцем…

— А я думал, что они, может, похожи на тебя…

Лучия смотрела на него почти удовлетворенно, но Дан не видел ее: он водил испуганным взглядом по широкому холму.

Уже готовые в дорогу, к ним подошли Урсу и Виктор.

— Мы спрашивали у одного мужчины, — сказал Виктор. — И решили, что пойдем по левой стороне. До Зеноаги дорога прямая. А там снова спросим.

— Дорога прямая? — недоуменно спросил Дан, сгорбившись под весом вещевого мешка. — Мама родная! Если бы кто-то проложил туннель под этим идиотским холмом, то и я сказал бы, что дорога прямая. И сколько приблизительно до Зеноаги?

— Километров пятнадцать, — успокоил его Урсу, прежде чем перейти в голову группы.

— Ско-о-олько? — перепугался Дан и стал словно еще ниже, пригнутый этими пятнадцатью километрами. — Это расплата за то, что у меня не хватает смелости! Если бы я первый осмелился отдать Урсу свой багаж… так, как думал… Теперь я убежден, Ионел… Ты очень смелый!

— Ну идите, ничего скулить, — подтолкнула его Мария. — Я тебе помогу. Что у тебя взять?

— Вот это у меня самое тяжелое… — ответил Дан, показывая ей что-то. — Я забыл ее вчера вечером в кармана. Это — лучшая бритва из нашей парикмахерской. Мама родная, единственная ценная вещь осталась у меня…

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — передразнила его Мария.

— Но ты не угадала! Нет! Если Петрекеску пойдет на охоту…

— То есть ты хочешь сказать, что передашь бритву через Петрекеску? — восприняла его всерьез Мария.

— Снова не туда… Он — единственный клиент парикмахерской…

Дан и Мария шли позади. Парень изо всех сил старался придерживаться энергичного шага девушки с черными, словно угли, волосами. И лишь тогда, когда его затея удалась, Мария остановилась, чтобы посмеяться вволю.

— Так мне и надо! — вдруг разозлился Дан. — Мои шутки доходят очень поздно… Ты не хочешь дать мне чего-нибудь поесть?

— Извини, Дан. Я не слышала твоей шутки. Я думала про «Гигиену». Папа мне однажды вечером рассказывал про «Фигаро». Ему ужасно понравилось…

— Поэтому он и бреется дома… Нет, Мария, не смейся… Сколько раз я ставил в укор отцу то, что он выбрал себе эту профессию. А он каждый раз проводит свою философию. Говорит, что, мол, когда человек бреется, он снимает с себя часть печали или злости, так как за те несколько минут, пока бреет бороду, смотрит на мир немного веселее, и жизнь кажется ему светлее. Так он говорит… И вбил себе в голову, словно он апостол веселья и доброго расположения духа… А я думаю, что вся его философия — это попытка оправдать себя…

Так или иначе, а Дану все-таки удавалось не отставать от Марии. Усталость, которая, казалось, доконает его, прошла, словно в сказке, открылось второе дыхание. Оба они шагали споро. Поднимались на какой-то пологий холм. Тропа вилась сквозь заросли орешника, ветви которого облюбовало разнообразное птичье племя. Мало-помалу оба перестали думать о доме, их пленила эта мелодия утра, которую выводила каждая ветвь. Мария время от времени закрывала глаза, чтобы вообразить себе странный оркестр, который состоял из тысяч инструментов. Птицы и листва покорялись невидимому дирижеру. Видно было, как живо они все вместе двигают головками: налево, направо, вверх, вниз, тысячи птичек в фраках и вечерних платьях, и миллионы-миллионы листочков вибрируют в одном и том же ритме. Но почему на них вечерняя одежда?.. Ведь сейчас так ясно, так рано…

Дан молча обогнал Марию, не вторгаясь в ее мечты. Он чувствовал себя в хорошей форме. Даже ускорил шаг и вскоре догнал Ионела и Лучию.

— Эй, изобретатель! Ага!.. Вы забиваете себе голову солнечным ветром?.. Следите, как бы не попасть в какую-нибудь лужу… или в яму…

И пошел дальше, так же втянув голову в плечи, чтобы не мешать мудрой интеллигентной болтовне.

Ионел и Лучия невольно глянули на него. Они оба были весьма поглощены решением одного очень важного вопроса, что бы следить за всем, что происходит вокруг них.

— В самом деле, Лучия… — снова начал Ионел. — Меня даже в пот бросает, только я подумаю о таком. И другого выхода нет! Напрасно еще и ты будешь забивать себе голову! Для этого есть абсолютно все основания!

— А с Виктором ты говорил? — обеспокоенно спросила Лучия.

— Говорил, — не колеблясь, ответил Ионел. — Я хотел сперва поговорить с тобой, но не знаю уж, как это так произошло…

— Не надо извиняться. Скажи лучше, что думает Виктор? Или ты хочешь, чтобы спросила я?..

— Нет необходимости, Лучия. Виктор придерживается той же самой мысли. Он сразу же согласился со мной…

— Я тоже считаю, что это очень правильно, Ионел. И чем дольше я думаю, тем более убеждаюсь. Твоя правда! Залог успеха экспедиции только в том, что мы разделимся на две группы, в худшем случае, по крайней мере, все возвратимся домой. Честное слово, Ионел! Ты заслуживаешь всяких похвал…

— Оставь, Лучия… — запротестовал Ионел. — Не надо делать из этого события. До этого мог додуматься кто-угодно… И сейчас, это уже не моя идея. Она наша, она принадлежит нам всем…

— И все-таки…

— Нет, Лучия! — поучительно сказал Ионел. — Это идея всех, так же, как и радиоаппараты стали нашим общим достоянием. Довольно! Лучше подумай о других, еще не разрешенных проблемах. Что нам делать с выбором руководителя экспедиции?

— Если говорить искренне, — сказала Лучия, — я уже давно думала о Викторе.

— А мне кажется, что руководителем экспедиции должен быть… кто-то с научными задатками…

— Точно! — согласилась Лучия. — Виктор имеет талант убеждать, он умеет воспринимать человека таким, каким он есть… Но сейчас я думаю, что руководителем мог быть и ты. Эта твоя мысль — исключительная… Честное слово, Ионел! Теперь нам кажется это простым: вместо одной группы — две; одна в пещере, вторая наверху, постоянная связь по радио… Колумбово яйцо! Я считаю, это ценнее тысячи радиоаппаратов…

— Ты снова начинаешь преувеличивать! Я прошу тебя, оставь меня, даже приказываю!

— Подожди, ты еще не руководитель, — рассмеялась Лучия. — И есть еще одно, что дает мне основания предложить в качестве руководителя тебя. Честное слово, Ионел… Мне нравится, что ты не зазнаешься. Поэтому я прямо сейчас пойду поговорю с Виктором.

Протесты Ионела не в состоянии были остановить Лучию. Наоборот — они лишь ускорили ее шаги. За несколько минут она догнала Виктора. Хоть и задохнувшись от быстрого бега, девушка все равно шла в ногу с парнем. Урсу немного замедлил ход, и все трое оказались вместе.

— У меня есть идея! — вдруг сказала Лучия.

— Только одна? — притворно нахмурился Урсу.

— Одна, но замечательная! — с нажимом ответила Лучия. — Что бы вы сказали, если бы я предложила Ионела в руководители экспедиции?

Урсу даже свистнул от неожиданности и, может, впервые в жизни глянул Лучии в глаза:

— Это Данова выдумка… без его порошка?

— Нету меня времени на шутки! — прервала его Лучия. — Я говорю серьезно…

— Тогда нам-таки надо было взять с собою Тика! — разозлился Урсу. — По крайней мере, я мог бы сделать контрпредложение в том же духе…

— Я уже тебе сказала, что не шучу…

— А я мог бы предложить тебя… — в конце концов вылил Урсу всю свою досаду.

— Во всяком случае, он не какой-то там… медведь, — разволновалась Лучия. — Мне не пришло в голову иное слово… И почему ты считаешь, что человек не может измениться к лучшему?

— Ничего такого я не говорил, — защищался Урсу. — Человек, конечно, может измениться, но Ионел — ребенок… Маменькин сыночек…

Чтобы убедить его, а скорее потому, что она не могла терпеть такого сопротивления, Лучия сорвалась. Однако речь ее, громкая и безостановочная, все-таки был очень логична: она говорила про Ионеловские аппараты, об идее исследования пещеры двумя группами, до которой додумался Ионел, про его скромность… «Он просил меня не говорить никому, что ему пришла на ум идея деления…» И — как вывод — я думаю, мы могли бы избрать его руководителем… — закончила она вдохновенно.

Виктор не сказал ничего, не выдав себя ни единым жестом, который мог бы открыть его мысли. И только увидев, что Урсу помрачнел и готов взреветь, категорически вмешался:

— Погоди! Ты не имеешь права препятствовать!

— Нет, имею! Имею тысячу прав, а не одно! И вообще здесь речь не о праве…

— Может, и так, — ответил Виктор. — Поэтому — я прошу тебя!

Урсу не ответил ничего. Только фыркнул и нервно пошел вперед.

Лучия попросила у Виктора объяснений, но тот только бессильно сдвинул плечи.

— Я не понимаю Урсу, — едва не расплакалась девушка. — С каких пор он стал такой злопамятный?.. И почему?.. И тебя не совсем понимаю, Виктор. В другом случае ты радовался бы такой вести, в особенности тебя порадовало бы поведение Ионела…

— Я не был бы искренен, если бы сказал тебе, что я рад… но я согласен, что нам надо попробовать…

Лучия была и заинтригована, и сбита с толку:

— Бог вас поймет… И все-таки… мне очень приятно, что ты откровенен со мной, Виктор. Этим ты обязываешь и меня быть такой. Я никогда и вообразить себе не могла, что вопрос о руководстве может так взволновать человека…

— И я тоже не представлял себе! — сухо ответил Виктор.

Лучия сбавила ход, чтобы понять Виктора — ведь он сказал все, что хотел сказать. А как она радовалась еще несколько минут назад! У нее болело сердце, болело физически. И именно Виктор и Урсу!.. У-у-ух!..

Виктор догнал Урсу, или может, Урсу умышленно разрешил ему догнать себя. Они долго шли молча бок о бок, не смотря один на другого, ничего не видя ни по правую сторону от себя, ни по левую. Они шли, понурив головы, и смотрели только на дорогу, по которой ступали их ноги. Печаль и горечь сделали их обоих похожими. И вдруг они поняли, что уже далеко оторвались ото всех. Сзади никого даже не было видно. Они остановились и лишь тогда Урсу дал волю гневу, который бушевал в нем:

— Как ты можешь такое терпеть? Это же подлость!

— Я не знаю, Урсу, но хочу ошибиться. Может, Ионел искренне считает, что это его идея…

— Ионел!!! — снова ринулся в атаку Урсу. — Если бы ты перемешал тысячу листочков и подкинул между ними шесть наших, то Ионел нашел бы их за три секунды. Ты хорошо знаешь, что он думает… Знаешь ты и то, чего он хочет…

— Урсу! Что может произойти с человеком, который становится руководителем, не заслуживая того? Я считаю, здесь есть два варианта…

— Один-единственный! — возразил Урсу. — Такой человек будет смещен!

— Мне досадно, что ты не успокоился! — очень искренне сказал Виктор. — Ты мне очень нужен.

— Я не могу, Виктор, но… Клянусь тебе, я попробую.

— Я тебе сказал, что есть две возможности, Урсу. Может, даже три: или он докажет, что по-настоящему заслуживает быть руководителем… или поймет, что не заслуживает этого… или другие поймут, что он не заслуживает… Вот так я думаю…

— То есть ты согласен? — испугался Урсу.

— Да!

— Растолкуй мне, чтобы понял и я, пожалуйста. У меня закружилось в голове… Я не могу понять, что здесь творится…

— Смотри, как я считаю… Ионел настойчиво стремится стать руководителем экспедиции. Может, это ему пойдет на пользу, может, он от этого изменится, как считает Лучия. А откуда мы знаем, что это занятие, к которому он так стремится, не раскроет его, не согреет, не приблизит его к нам?.. Хотя может быть и наоборот… но я считаю, что так будет лучше всем, не только Ионелу. Теперь понимаешь?

— Нет!

— Я послал бы к черту всю эту болтовню, Урсу. Тем более, что это вопросы не стоят выеденного яйца. Как бы там не было, а успех экспедиции зависит от всех нас без исключения. Начальник или нет — это ничего не значит. Никто никому не должен навязывать идиотских решений. Я думаю лишь про Ионела… Может, ему пойдет на пользу опыт…

— Итак, ты не испытываешь к нему вражды? Даже не чувствуешь отвраще…

— Нет! Клянусь тебе, Урсу. Только ощущаю, как у меня немного болит где-то все. Я хотел бы, чтобы он стал хорошим парнем, таким, как ты или как Дан…

Урсу мигом успокоился:

— Извини меня, Виктор… Благодарю тебя.

Вдали показалась Зеноага.

Глава девятая

1

Возле каменного моста, возле второго каменного моста угнетенно стояли два существа. Каждое с противоположной стороны моста. Господи! Какая одинаковая у них судьба! Оба печальны, несчастны, обездоленны… Хозяин бесчисленное количество раз прогонял Цомби. И даже гладкий камень не раз свистел у пса над ухом. Собака, конечно, знала, что если бы ее хозяин хотел попасть по-настоящему, то от него не спасся бы ни кончик хвоста, ни даже третья рыжая крапинка на правом усе. Кто лучше, чем он, знал безошибочную меткость большого мастера!.. А сейчас ни разу не попал! Подобного оскорбления Цомби не испытывал уже — ого-го! — кто знает сколько времени!

А Тик… С ним все ясно. Правда, когда дед Тимофте пришел к дому, где крыльцо обвито плющом, малыш уже встал, он был одет, зол, растерян и несчастен. Альтруист от природы, он сразу же начал искать, на ком бы сорвать злость, здесь подвернулся Цомби, и Тик, не долго думая, всю досаду вылил на него. Почему тот не поднял тревогу? Почему не пригнал петуха под окно, чтобы тот кукарекал? Почему не затеял потасовки с котом, чтобы поднять шум на самом рассвете? Почему не прыгнул в окно и не залаял над самым ухом, хоть окно было открыто целую ночь? Почему скрыл, что Мария ушла?.. Почему?.. Почему?..

Горемычный пес уже и не знал, что думать. Сколько уже раз за такие дела его наказывали без сожаления! И кто наказывал? Именно тот, кто сейчас наоборот так ругает его! Разве ж он, пес, виноват, что хозяин сменил все свои привычки и не сообщил ему об этом?

Растрепанный до нельзя малыш ощущал протесты собаки, но не хотел их принимать. Именно поэтому он и перешел к наказанию, не забыв похвалить себя за снисходительность, так как вместо десятка наказаний, на которые заслуживал Цомби, пес получил одну-единственную: сидеть дома!..

«Лучше смерть!» — подумала несчастная собачка и начала подлизываться к хозяину, лишь бы умилостивить его: он скулил, ластился, притворялся равнодушным, веселым, отважным, скалился, набрасывался на него… Все напрасно. Даже больше — вдобавок получил еще несколько вульгарных оскорблений.

Ему не оставалось ничего другого, как делать то же, что и его хозяин: ластиться к деду Тимофте, который появился перед домом. И не ошибся, так как нашел-таки в нем своего союзника и сразу же успокоился.

Пес подался в будку и важно сел там, положив голову на лапы. А когда Тик простился с дедом Тимофте и бросился вслед за черешарами, он величественно вышел из будки, спокойно прошел через ворота, то есть только красиво продвинул голову и посмотрел вслед своему хозяину. А убедившись, что тот уже далеко, решил: за ним! Быстро!

Первой ошибкой Цомби было то, что он, вместо того, чтобы лишь прокрасться под заборами, держался серединой дороги. Тик сразу увидел его, хорошенько обругал и прогнал назад. Другую ошибку пес сделал на шоссе. Хотя и бежал он кюветом, так как уже набрался ума, но, услышав какой-то необыкновенный гам, заинтересованно выдвинул голову и увидел, что его хозяин вытянулся посреди дорожной пылищи. Думая, что с ним произошло что-то плохое, он мигом бросился к нему на помощь. Тик споткнулся о камень и упал, он — который мог во весь дух бежать густейшим лесом и не зацепить ни одной ветви. А здесь на тебе, такой позор, еще и при свидетеле. И он тот камень, о который споткнулся, метнул в Цомби.

Третью ошибку пес допустил возле барьера. Какие-то никчемные шавки стали выступать перед ним, то есть окружили его с намерением покусать и подергать за шерсть, и у него не было другого выбора, как начать ссору с ними. И началась возле барьера такая драка между собаками, которой еще никто не видел!

Здесь Тик вторично швырнул камнем, но на этот раз его можно простить: может, он целился в бойцов, а не в арбитра, который был уже в стороне от схватки. Однако оскорбления Тика адресовались именно ему, Цомби, в особенности эта: «А, никчемная шавка! Ну-ка, марш домой в будку!» Ведь она не могла касаться драчунов, так как драчуны, ясное дело, не имели дома, а если даже имели дом, то не имели будки…

Случилось и еще несколько других неприятностей, но он все равно добрался, наконец, до второго моста.

Здесь грусть, сожаление и горе все сразу напустились на малыша. Не надо было ему ни слов, ни жестов. Пес ощутил это сразу. За один миг он оказался возле него. На этот раз хозяина покорила его преданность:

— Что нам теперь делать, упрямый поганец? Куда нам направляться? Направо? Налево? Куда?

Цомби неуверенным взглядом уставился в какой-то столб. Собака не была совершенным представителем собачьего племени. Пес имел много хороших качеств, в частности отмечался умом, в самом деле несравненным, вместе с тем почти полностью был лишен нюха; он никогда не тренировал его, так как считал весьма грубым и весьма специфически собачьим. Малыш когда-то согласился с ним и даже никогда не ставил в укор. И вот теперь…

— Что будем делать, Цомби? Разве не видишь, что никто нам не поможет?

Цомби все-гаки на какую-то минуту превратился в полицейского собаку, но просто так, для формы, лишь бы никто не подумал, словно он не хочет поискать правильной дороги, так как нюх его был развит только в трех направлениях: на кота, на пищу и на Тика.

— Ну? Нашел что-нибудь? — нетерпеливо спросил Тик.

Собачья морда была такая растерянная, что парень вторично даже не переспрашивал.

Так они и стояли вдвоем возле моста, подавленные и несчастные, словно нищие из давних немилосердных времен, как неожиданно обоим показалось, что вдали слышится какой-то шум. И в самом деле, там что-то виднелось. Через пять минут томительного ожидания они увидели подводу, а еще через пять минут подвода остановилась возле них.


Рыцари черешневого цветка

— Добрый день! — сказал Тик, сопровождая свои слова очень вежливым жестом. — Не знаете ли вы, какая дорога ведет к Черной пещере?

— Неужели ты хочешь пойти туда? — в свою очередь спросил его дед, который сидел на телеге. — Туда очень далеко. Иди-ка сюда, садись возле меня, я отвезу тебя в город, так как тебя уже разыскивает мама вместе со всеми соседями! Давай, давай!

Малыш покраснел, но только на миг, так как в следующий миг к нему пришла спасательная мысль:

— Кто говорит, что я иду к пещере?.. Не-е-ет! Я поспорил со своим двоюродным братом на три кило абрикосов и на два кулака. Я говорю, что дорога — правая, а он говорит, что эта, которая ведет влево…

— Ты выиграл, — сказал дед, очень пораженный подробностями, которые ему рассказал малыш. — Ну, сорванец! Ты не иначе…

— Нет, дедушка! — заторопился с ответом Тик. — Где там!.. Вы говорите, что надо направо… Благодарю…

— Садись на подводу, говорю тебе, и поедем домой, слышишь?

— Я слышу очень хорошо! — ответил Тик, отбегая от него. — Но я не поеду с вами к городу. Неужели вы думаете, что мой отец такой же добрый, как и вы?

— Ну, будь здоров, сорванец! — обругал его на свой лад дед, и улыбка скользнула ему под усы.

— Но я пойду по левую сторону! — крикнул ему малыш, а потом еще и показал языка.

Однако не язык разозлил деда, а то, что сорванец разгадал его хитрость.

— С каких пор это ты стал такой мудрый, парень?

— С того времени, как узнал о правильной дороге. — Тик считал своей обязанностью ответить старику и пошел дорогой с левой стороны.

2

Зеноага — глубокая обрывистая впадина, словно яичная скорлупа, окруженная лысыми и хрустальными скалами, как констатировал Ионел. А по измерениям Лучии высота холмов, окружающих плато над уровнем моря, приближалась к 1200 метров. На этой высоте братски росли буки и пихты. Буки здесь были высокие и стройные, словно пихты, с симметрично расположенными ветвями. Только белый цвет коры, словно цвет утренних тучек, и широкие листья отличали их от пихт.

Черешары остановились отдохнуть на одной из лужаек, поросшей шелковистой травой. Там они сняли свою кладь, там же устроили роскошный обед — он хотя и приготовленный из холодных продуктов, но благодаря сноровке двух хозяек выдался им по-гурмански изысканным.

Неподалеку журчал ручеек; термосы быстро наполнились водой из него, а опустели еще быстрее, потом снова наполнились, но на этот раз уже для научных опытов Лучии и Ионела. Каждый из них упрямо досказывал в научном диспуте свое, но наконец вода стала «железисто-газированная», и это удовлетворило обоих.

Очарованные своим большим научным открытием, а еще больше обрадованные своим собственным поведением перед открытием, они со вкусом выпили воду. Потом, беспечные, очень утомленные, черешары раскинулись на траве, после того, ясное дело, как устроили по всем правилам постели под недремлющим надзором Лучии.

Отдых был необходим, как и любая, даже очень приятная, работа. Полтора часа никто не имел права даже пошевелиться на постели, но никто не имел права вылеживаться хоть одну секунду после сигнала будильника, который Дан мысленно послал к черту.

Никто не возражал против программы, только Урсу, кажется, что-то немного беспокоило. Такое впечатление сложилось у Лучии, и она молча решила зорко присматривать за ним, так как опасалась, как бы он не покинул лужайку. К счастью, Урсу укладывался на краю Зеноаги, и Лучия облегченно вздохнула. Чтобы оставить лужайку, парню надо было бы перепрыгнуть через всех, а это, бесспорно, привлекло бы хоть чье-то внимание. Другой дороги не было, так как с противоположной стороны была страшная пропасть.

Немного времени спустя, Лучия проклинала себя за то, что никогда не видела знаменитых на весь город акробатических упражнений Урсу. Откуда ей было знать, что два спортивных клуба присылали в город своих эмиссаров, лишь бы переманить к себе чемпиона школы по гимнастике? Прошло лишь несколько минут после сигнала к общему обязательному отдыху, и Лучия, решив спросить что-то у Урсу, а на самом деле убедиться, на месте ли он, увидела только пустую постель над самой пропастью. На какой-то миг ее парализовал страх… Неужели? Это ее нерешительность оказалось фатальной. Когда они с Виктором потом подошли ближе к обрыву, чтобы заглянуть туда, то не увидели ничего, даже следа Урсу.

— Жаль… — прошептал Виктор. — Я видел чудеснейший спектакль…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты никогда не видела, как Урсу делает упражнения на перекладине или на трапеции?

— Нет! И мне очень досадно, если ты именно это имеешь ввиду…

— Я думаю, эта Зеноага, с каких пор она и существует, еще со времен обезьян, если они когда-нибудь были здесь, не видела лучшей демонстрации акробатики.

Лучия была здесь как раз, чтобы искать доказательства и контрдоводы за и против существования антропоидов, но вспомнила, что они лишь начали программу обязательного отдыха, а она отвечает за выполнение этой программы.

Виктор нисколько не преувеличивал, сказав об акробатическом спектакле Урсу. Парень выработал план бегства еще тогда, когда готовил постель и ждал только благоприятного момента, он-таки и спровоцировал его, бросив камешек возле Лучии. Девушка начала рыскать удивленным взглядом по траве, а он тихонько, без шума метнулся к краю обрыва, стал правой ногой на какое-то выступ и… исчез в пропасти. Именно в тот миг, когда весь вес тела еще приходился на край того выступа, он схватился левой рукой за ствол пихты, а когда правая нога скользнула с выступа и тело начало падать, он повис на долю секунды на левой руке, а свободной ногой зацепился за ветвь. Урсу облегченно вздохнул. Тяжелейшее позади. И пока что тревоги не поднял никто! Далее — уже детские игрушки. Он перелетел и схватился за ветвь другой пихты, перепрыгнул потом еще на одну, потом снова и снова. Он уже был на противоположном краю Зеноаги, когда Лучия и Виктор остановились возле его постели. Никто из них не заметил, как Урсу помахал им на прощание с противоположного края Зеноаги, так как именно туда они и не смотрели. Они искали его на ближайшем ребре, между пихтами на крутом склоне, в пропасти, метров на тридцать дальше, и даже вообразить себе не могли, что он даже не там.

Помахав еще раз в направления привала, Урсу отправился на разведку. Прежде всего он определил несколько ориентиров, которые должны были помочь ему при возвращении, потом высмотрел давно неисхоженную тропинку, о чем свидетельствовали трава и цветы посреди нее. Очень капризная и непостоянная, она ошеломила его своими изгибами и крюками. Натолкнувшись на какой-то ручеек, который и ребенок перепрыгнет, тропа изгибалась вбок на двадцать — тридцать метров; любой скальный выступ она обходила далеко; встретив пригорок, который можно было бы преодолеть двумя-тремя прыжками, она снова испуганно бросалась вбок возле его подножия. Даже Дан проигнорировал бы такую тропу. Этот аргумент оказался для Урсу убедительным, и он сошел с капризной тропы — пусть бежит себе в дол.

Дорога, которую выбрал Урсу, была сперва легкая — маленькие платы, накладываясь одна на одну, лежали словно широкие ступени, но по тому, как он поднимался, она становилась настоящим мучением. Деревья, валуны, неожиданные подъемы и спуски, потоки, бесчисленные трещины — все это вместе создавало докучливые преграды, которые не давали ничуть отдохнуть. Он даже начал жалеть, что отказался от тропинки… С каких пор здесь не ступала человеческая нога?..

От этой мысли Урсу встрепенулся. До сих пор он продвигался только вперед, все внимание — на поиск надежного места, куда можно поставить ногу и за что можно схватиться руками. Сейчас же глянув на все, он залюбовался красотой и богатством пейзажа. Цвета и запахи цветов словно соревновались между собою, а под желтой листвой роились разнообразнейшие птицы.

Не долго думая, он собрал красивейшие и невероятнейшие цветы, подобрал на сухом листе несколько удивительных букашек, которых не видел до сих пор, и среди них исполинского рогатого жука с клыками толщиной с палец и огромным рогом.

По дороге назад Урсу, собирая «украшения», которыми он хотел задобрить Лучию, неожиданно наткнулся на какую-то тропу. Она чуть виднелась между травой и валунами. Это была та самая тропинка, с которой он сошел. Неожиданная встреча утешила его, в душу нахлынула волна нежности. Было такое впечатление, словно он встретил давнего приятеля.

Урсу пошел тропинкой в дол, и вскоре его радость встречи с дорогой была награждена — за одним из поворотов он наткнулся на скопление скал, которые за несколько минут подарили ему настоящую коллекцию образцов породы. Готово! Теперь можно не бояться Лучии! За такое богатство, которое у него в руках и карманах, можно купить себе все индульгенции… Оставалось сделать последний обзор окружающей местности и можно возвращаться на Зеноагу.

Урсу всегда заранее выбирал себе дерево, которое облегчало бы ему обзор. Сейчас он тоже нашел его на какой-то лужайке, далековато от места отдыха — исполинский бук, который высился над своими братьями кругом. Парень даже не заметил, как оказался на его вершине. Он невольно повел глазами: лучшего места здесь не было. Потом начал тщательно, внимательно, напряженно, без поспешности изучать главнейшие направления.

На севере поднималась прядь гор: голые или заросшие лесом шпили, островерхие, словно зубы, холмы. Где-то там и вход в пещеру. «Самое многое — десять километров», — подумал Урсу.

Скользнув взглядом ниже от гор, он увидел километра за два от себя впадину, похожую на корабль. Это Зеноага. Само место привала было плохо видно, так как деревья заслоняли его, словно щит. По правую и по левую сторону лес стоял такой густой, что нельзя было ничего различить. Только деревья, деревья, деревья. Но где-то на окраине, по правую сторону, разведчик открыл, изучая складки рельефа, глубокую долину — итак, там есть речка. Зафиксировав направление, он направил взгляд на долину, туда, откуда пришли черешары. Долина виднелась, словно на ладони, вплоть до второго каменного моста, о котором он скорее догадался, чем увидел его. Увидел он и извилистую ленту дороги рядом с серебряной лентой речки и дорогу, которая вела к Зеноаги…

Разведчик неожиданно напряг зрение. Ему показалось, что он увидел какое-то пятнышко на дороге к Зеноаги. Пятнышко двигалось так, словно ползла вперед мурашка. «Вероятно, путешественник», — подумал Урсу, но не успел докончить мысль, как позади этого подвижного пятнышка увидел еще одно.

Урсу ощутил, как в нем шевельнулось странное беспокойство. Он до боли напряг зрение и по меньшей мере минуту вглядывался в оба пятнышка.

Наверное, пора уже сказать, что зрение у Урсу было феноменальным. Учитель астрономии проверил его однажды, попросив найти ночью, как это делают арабы, знаменитую звезду Алькор. Только уважая учителя, Урсу не рассмеялся: звезду он видел очень четко. Второе испытание проводилось, словно настоящий ритуал. Надо было найти в Северном Кресте на вершине четырехугольника, который захватывает и Денеб, красивейшую звезду из созвездия Лебедя, очень маленькую звездочку, названную 61-я Лебедя, она одна из тех, которые ближе всего находились к Солнечной системе. Урсу увидел и ее без всяких трудностей. Проверка закончилась после того, как была найдена еще одна знаменитость на небесной сфере — непостоянная Мера Четти…

Учитель был ошеломлен: в самом деле, острота зрения Урсу выходила за пределы возможного. Мало кто из смертных мог похвалиться таким зрением.

Разведчик до слез утомил глаза, но то, что он увидел, было в тысячу раз важнее, чем открытые за одну ночь знаменитейших украшений звездного мира.

Гонимый своим открытием, Урсу во весь дух бросился к Зеноаги. Его товарищи лишь несколько минут назад встали и начали готовиться к строгому полевому трибуналу. Опоздай он хоть на миг — и приговор был бы вынесен заочно.

Ему разрешили воспользоваться правом защиты… и Урсу начал доставать из карманов и карманчиков все, что он насобирал во время своего странствия. И все молча, без одного слова. Только энергия и упорство Лучии остановили готовый начаться горячий спор возле сокровищ, принесенных беглецом. Остроты быстро утихли, бегство Урсу забыли или просто замолчали его, и послышались даже похвалы… Атмосфера снова стала дружеская и непринужденная. Урсу осмелился попросить добавки еды. — А ты не можешь подождать? — спросила Лучия доброжелательным тоном.

— Ни секунды! — изрек он. — Лишь бы ты знала, как я намучился, пока собирал образцы! Я прорыл настоящие туннели… А этот голубой цветочек, словно звонок… Я едва не разорвал себе мышцы…

Лучия вынужденна была уступить настояниям и достала из вещевого мешка, какой все время держала при себе, пакетик с сухим пайком. Она давала его неуверенно, но дала…

— Может, найдешь еще один…

— Довольно! — отрезала Лучия.

Это «довольно!» было весьма решительным, и Урсу не настаивал. Но ведь была еще Мария! Она возникла перед ним.

— А мне что ты принес? — начала она.

Какая неприятность! Для Марии Урсу не захватил ничего. Все, что он собрал, лежало сейчас возле постели Лучии. Парень покопался в карманах, но не нашел ничего. Ни камешка, ни листочка…

— Мне ничего не принес… — нахмурилась Мария. Урсу неожиданно оживился, словно на него брызнули живой водой, даже повеселел:

— И для тебя кое-что имею!

— Что? Где? Покажи! Давай сюда!

— Сейчас не могу… — подмигнул он ей. — Подожди до вечера… Когда будет смеркаться…

— Ага-а! Я знаю… Ты не хочешь признать, что забыл обо мне, и надеешься, что до вечера найдешь что-то по дороге… Я не ждала такого от тебя!

— Честное слово, Мария… Если я тебе говорю… Поверь мне…

— Не верю! Я больше тебе не верю!

— Тогда… Пожалуйста, дай мне что-нибудь поесть… Может, у тебя осталось…

Мария даже рот разинула. Только и была в состоянии сказать:

— Ты обалдел?.. Или, может, не ел? Кто знает?…

— Ты угадала!.. Именно так: кто знает…

— У меня только корочка хлеба, если этого тебе довольно… Кажется, есть еще один помидор… кусочек брынзы… И будь здоров…

— Прекрасно! А кусочка «будь здоров» не надо… И вечером будешь иметь такой подарок, на который и не надеешься…

Мария покопалась в рюкзаке и протянула Урсу остатки обеда, умышленно отказываясь смотреть на голодного:

— Ты Лучию благодари… Если бы она не ввела в обязанность нам не выбрасывать остатков…

— Благодарю вас обеих… Вы очень порядочные девчата, хозяйственные, добрые, пусть…

— Ага! А сейчас мне скажешь? — внезапно набросилась на него Мария.

— Что тебе сказать? — вытаращил глаза Урсу.

— Ага-а-а! Ты уже забыл?.. Вот ты какой…

— Ну, Мария! — начал умолять Урсу. — Только… вечером… Даже еще до захода солнца… Но сейчас не могу, честное слово…

— Кажется ты кое-чего набрался у Петрекеску… Ну и ладно, что не хочешь!

Тем не менее Урсу не ответил. Он помрачнел, Мария отошла. Но не о ней он сейчас думал. Девушка быстро просветлела, и теплая искра мелькнула у нее в глазах. Мучительный вопрос исчез. Оставалась только ответ, короткий ответ.

Когда черешары покинули Зеноагу, Урсу замедлил шаг на какую-то минуту: словно для того, чтобы немного поправить свою кладь. Но когда друзья скрылись за поворотом и исчезли из поля зрения, он вскочил, словно ошпаренный. Покопался в вещевом мешке, достал что-то, бросился бегом тропой в долину и вскоре исчез за деревьями. Всего за две минуты возвратился очень удовлетворенный, поправил багаж и весело подался вслед за свой друзьями.

Он догнал их, тяжело дыша, именно там, где тропа раздваивалась. Но они были не одни. Две особы неожиданно переступили им дорогу: высокий чабан, который стоял, опираясь на толстую суковатую палку, и рядом с ним подпасок лет десяти, наверное, его сын. Оба — словно окаменели на горе, склонившись на свои посохи. Отара в долине звенела колокольчиками.

— Которой дорогой лучше пройти к Черной пещере? — спросил Дан чабана с посохом.

Тот, не пошевелившись и не сделав малейшего жеста, даже не мигнув, мягко ответил:

— Это для какого человека лучше… Может, для тебя подошла бы и та, что по правую сторону… А ему, — он показал на Виктора, — подошла бы вторая.

Пастух был скуп на слова, неразговорчивый, раскрывался не сразу. Лучия попробовала уточнить: — Дорога по правую сторону длинная?

— Да где… Длинная!.. Это как сказать… Вот смотрите… Отсюда к буку, вон тому, что возле отары, столько же, как и от бука сюда… или скажете, не так?

— Это же и так ясно, словно день… — Ионел попробовал подстроиться под язык чабана.

А чабан, не пошевелившись, даже не видно было, чтобы губы его шевелились, ответил:

— Где там… А бегите-ка вниз к буку и смотрите на часы, за сколько добежите… Потом возвращайтесь назад и снова смотрите на часы, и увидите, за сколько пробежите… Это не одно и то же…, или скажете, что не так?

Ионел, а вместе с ним и остальные черешары, ощутили себя в затруднении. Мудрый был чабан, не пустомеля, как казалось сперва.

— Так оно и есть, как вы говорите, — признал Дан его справедливость.

— А как же!.. Теперь и вы будете знать, почему мы, горцы, определяем дорогу не длиной, а временем…

— И когда мы придем туда, если пойдем направо? — Дан под новой формой вернулся к старому вопросу.

— Если сейчас солнце над горой, то я сказал бы, что до сумерек дойдете до Черной… Если будете идти так, как полагается людям вашего возраста, ясное дело…

— А если пойдем по левую сторону? — спросила Мария.

— Той?.. Так… Если пойдете той дорогой… то до сумерек дойдете к Черной…

— Итак, мы можем идти любой дорогой, — определила Лучия. — Это одинаково…

— Где же… Конечно, что так! Только та, что по правую сторону, немного лучшая…

— Той, что по левую сторону? — спросил Урсу.

— Так… и немного более тяжелая, но поднимается прямо.

Черешары в конце концов выяснили характеристики обеих дорог, которые вели к Черной пещере.

— А вы что нам посоветуете? — попробовал Виктор заинтересовать чабана.

Лишь тогда чабан впервые пошевелился: передвинул посох под другую подмышку.

— Так… Это уже другое… Кто хочет совета, тот его спрашивает… Я вам посоветовал бы идти более спокойной дорогой…

— Конечно, мы пойдем ею! — сразу же подскочил Дан. — И мы очень благодарны вам…

Однако чабан не имел времени отвечать в знак благодарности. Он молниеносно метнулся, не выпуская из рук посох, вниз, так как овцы, ощутив себя без надзора, бросились врассыпную и оказались возле пропасти. Вслед вскочил и маленький подпасок.

— Которой дорогой мы пойдем? — спросила Лучия.

— Так мы уже решили! — вылез Дан. — Спокойной дорогой, то есть по правой стороне.

— Проголосуем! — предложила Лучия. — Кто за то, чтобы направиться по правую сторону, прошу поднять руку!

Дан поспешил поднять руку, но с удивлением вынужденное был признать, что его никто не поддержал.

Черешары пошли к пещере, взяв по левую сторону. Впереди, весело насвистывая, шел Урсу… За ним Дан, тяжело дыша и бормоча непонятные слова… скорее похожие на проклятия.

3

Возле поваленного дерева под Зеноагой остановились два очень утомленных существа. Прошло не очень много времени, как они ощутили голод.

Так бывает только в сказках. При подходе к каменному кораблю Тик увидел на очень видном месте пакет. Он не мог бы обойти его даже с закрытыми глазами, и малыша весьма заинтересовала позиция, в которой был тот пакет, и странное поведение собаки. Цомби превратился в незыблемую вертикальную стрелу… так как пакет висел на ветви пихты, пристроенный так, что его не мог бы обойти даже слепой, идя тропой: обязательно ткнулся бы в него носом.

Отметив это, малыш подошел к пакету и с удивлением увидел, что тот адресован именно ему! Имя адресата, выписанное большими печатными буквами, видно было издали: «ДЛЯ ТИКА».


Рыцари черешневого цветка

Снять пакет можно было лишь расщепленной на конце палкой. Он быстро нашел ее, и таким образом пакет прибыл по назначению. Кто его прислал?.. Обертка из плотной бумага не говорила ничего, но малыш знал, что в дебрях водятся и добрые феи, а не только лес и деревья…

Догадывался ли он, что там, в пакете? Почему он сразу подумал о доброй мавке, а не о лесной маме?..

Тик скосил глаза на Цомби и по тому, как тот шевелил кончиком носа, догадался, что у него в руке пакет с пищей. Он осторожно развернул его, под внимательным надзором пса, и увидел, что в плотной бумаге завернуты три куска хлеба, несколько кусочков колбасы, два помидора, комочек брынзы, три бисквита и одно яблоко.

Мальчуган, не задумываясь о кулинарных вкусах доброй феи ни на миг, набросился на это богатство, не забывая делиться всем, чем можно, со своим замечательным советчиком Цомби: хлебом, колбасой, а в особенности, к сожалению, бисквитами.

Жадно проглотив все, Тик искренне поблагодарил добрую мавку. Без ее подарка кто знает, что было бы! Господи, как его донимал голод! Как у него пекло в желудке! И не хватало силы во всем теле, а в особенности в ногах! Иногда даже казалось, что у него начались видения. Несколько раз, пока поднимался к Зеноаги, он словно видел, как в листве деревьев пошатываются под ветерком сосиски, окорока, галушки, черная смородина и еще видимо-невидимо всякого съедобного… Но на самом деле то были только сучки, поломанные ветви, шишки или просто листва. — Ох, и ужасный же голод он испытал! — вспоминал малыш, наслаждаясь помидором.

Однажды Тик даже подумал — не попросить ли добрую фею превратить все дебри в тропический лес с пальмами и кокосами… но не решился произнести вслух свою просьбу, опасаясь, что тот лес будет переполнен отвратительными и злыми животными.

Оба существа возле поваленного дерева закончили есть вместе. Взгляды их встретились, но малыш пересилил волну нежности, которая накатила на него. Солнце уже переходило через горы.

— Ну, так как? — обратился хозяин к своему советчику с покорными ушами. — Дойдем уже до Черной пещеры?

Хвост Цомби ответил очень уверенно, а чтобы не оставалось ни единого сомнения, морда тоже подтвердила согласие.

— Ну, если так, — набросился на него малыш, — то почему ты медлишь, бездельник? В дорогу!

И они оба пошли в дорогу — тропой, которая вела в горы. Шли они так, как говорится в сказках, долго ли коротко ли, как в скором времени оказались на поляне, где тропа была похожа на змеиный язык, то есть раздваивалась. Тика словно укололо что-то в сердце.

Солнце уже клонилось к закату, а кругом был только лес и нигде ни следа человеческого. Только лес, деревья и угрожающие чащи. Вмиг Цомби навострил уши. Секундой позднее напряг слух и его маленький хозяин. Где-то не очень далеко словно слышались голоса. Не медля, но осторожно, Тик подался туда, откуда доносил гул. Остановился возле долины. Внизу увидел две фигуры, одну маленькую, вторую большую, они стояли, опершись на палки. Это были два чабана, мимо которых, кажется, время текло, не касаясь их.

Тик все-таки начал спускаться, но помнил утреннее приключение: встреча со злым старичком побуждала его к тройной осторожности. Посреди склона остановился. Далее идти было опасно. Отсюда он хорошо видел обоих чабанов и мог услышать ответ. Хотя ему и показалось, что они оба вылеплены из глины, он-таки рискнул спросить:

— Вы не знаете, которая дорога ведет к Черной пещере?

Не пошевелившись, не сделав ни одного жеста и, кажется, даже не приоткрыв губ, подпасок ответил мягким голоском:

— Почему же нет?.. Ты хочешь сказать — к Каменистой?.. Так… Обе могли бы привести туда…

— А которая лучше? — настаивал малыш.

— Так… Это как на какого человека, — рассудительно ответил маленький чабан. — Тебе бы, может, подошла и та, что по правую сторону, а… а… может, лучше была бы вторая… Тик очень спешил, что бы переспросить, кому какая. Интересовало его другое:

— Которая длиннее?

— Да где там… Длиннее!.. Это как сказать… Видишь… отсюда вон к тому буку, который в долине…

Но тот бук был так близко от него, что подпасок в конце концов пошевелился: повернул голову к своему отцу, очевидно, прося взглядом выручить его.

Тику пришла спасительная мысль:

— Вы не видели, куда пошли ребята, которые прошли здесь перед… нами?

Последнее слово Тик употребил умышленно: пусть чабаны думают, словно он посланец группы, которая пошла в горы. И правду говоря, не солгал: разве они не вдвоем ищут дорогу к пещере?

Чабанец передвинул палку под другу подмышку:

— А-а… Они пошли спокойной дорогой…

— Спокойной? — пришел в изумление Тик.

— Правой дорогой…

Бросив на ходу «Благодарю!» и энергично гаркнув на собаку, которого сбила с толку незыблемость обоих чабанов, малыш снова тронулся в дорогу. Ему не надо было долго растолковывать выражение подпаска: спокойная дорога. Дорога в самом деле была мягкая, вялая, она словно хотела незаметно просочиться между всякими преградами, все время огибая их.

Так ли, сяк ли малыш добрый отрезок времени шел этой дорогой, но когда встретил обрыв шириной лишь метров десять и глубиной всего метров с два, от которого тропа испуганно метнулась вбок, он не смог преодолеть себя и решил сократить дорогу. Перейдя обрыв, а потом снова натолкнувшись на тропу, Тик сделал подсчеты, которые его очень утешили: он выиграл почти полкилометра! То есть больше минуты. Ободренный успехом, он еще несколько раз сокращал таким образом дорогу, а потом снова находил дружескую тропу.

Но вот перед ним появился выступ, похожий на горб верблюда. Парень почти весело покинул тропу, считая, что найдет ее во впадине между двумя горбами. Он поднимался, спускался и снова поднимался, но на утерянную тропу не попадал. Немного напуганный тем, что солнечный диск уже не грел и даже не светил с такой силой, как днем, малыш допустил огромную ошибку, ища тропу только впереди, возле подножия верблюжьего горба. Вперед!.. Но он натыкался на деревья, на скалы в чаще, все их надо было обходить, и Тик продвигался куда угодно, только не вперед. Когда же ему пришла в голову мудрая мысль, было уже поздно. Нигде и следа ни верблюжьего горба, ни даже какого-либо возвышения. От солнца осталась только розовая полоса, да и та торопливо исчезала. Малыш быстро повернулся лицом на заход, лишь бы успеть зафиксировать основные стороны света. Но для чего ему сейчас главные направления, когда он не знает точно, где пещера? И как ему ориентироваться на север или на юг, когда кругом лишь деревья, похожие, словно враги, одно на другое? И как определять направления, когда исчезнут последние отблески солнца?.. Вопросы кололи его остро и чувствительно, словно копья.

— Дорогой Цомби… — начал он скулить. — Кажется, мы заблудились в лесу…

И лишь теперь малыш понял, как плохо бы он сделал, прогнав пса домой.

Цомби, ощутив беспокойство хозяина, начал ластиться к нему и тыкаться влажным носом в его прохладные колени. Они медленно пробирались между деревьями на север, и малыш еще храбрился, покуда тени деревьев не начали удлиняться, а лесная чаща стала еще темнее.

Он вздрогнул от первой волны страха, но она не смогла его сломить. Мальчуган упорно пробивался на свой воображаемый север. Что-то подсказывало ему, что пещера на севере, но никто не мог подсказать, в каком направлении север. Никто, так как солнце уже зашло, и даже отблесков его не было видно на небе, заслоненном лесом. Когда начали вылетать со своих разбуженных тьмой гнезд первые совы, малыш ощутил, как страх пронзает ему грудь. Ноги его обмякли, и когда он останавливался где-то, на какой-то запоздалом пятне света, страх начинал впиваться в него своими грозными когтями. А нельзя ли закрыть глаза?.. Нет, нельзя! Его взгляд всюду усматривал странные фигуры, которые угрожающе раскачивались под ветром, который налетел неизвестно откуда. А в добавок — странные вопли ночных птиц, которых будила тьма. Весь лес, добрый и переполненный красками лес выпускал из своих скрытых ущелий жутких существ. Десятирукие великаны, горбатые сухие бабы с растрепанными волосами и с когтями, которые могли достать вплоть до сердца, звери с выгнутыми клыками, девятиглавые драконы со свистящими языками — и все это двигалось, танцевало, скрежетало и хохотало все время со всех сторон. Перепутанный малыш схватил пса на руки, старался оградится от непонятных, бесформенных и кусачих обидчиков и бежал, не зная и не разбирая дороги. А лесные чудовища заслоняли ему путь, били его по лицу хвостами, царапали когтями, лизали отвратительными языками. Два изможденных живых существа, словно слившись одно с другим, оказались под полной властью темного леса. Какое-то трудное и теплое хлопанье крыльев приближалось к ним, где-то неподалеку звучали зловещие вопли, словно стоны. Какое-то мягкое крыло ударило малыша в грудь, собака, заскулив, вырвалась у него из рук и побежала прочь.

Одинокий, не имея рядом ни одной живой души, малыш, всегда такой веселый и непоседливый, закрыл глаза, ждал наиболее плохого, и окаменел… Но сразу же собрался из последних сил, последним стремлением, последним теплом, которое еще оставалось в нем. Помогая себе руками, он направился вперед шаг за шагом, шаг за шагом… и вдруг почувствовал рядом радостное скуление, а возле ноги ощутил знакомое дыхание. Это полоска света в воздухе, что ли? И Цомби прилепился носом к какому-то утоптанному месту с низенькой травой.

Ведь это же тропа!.. Но куда ею идти? Где север?.. Направо?.. Налево?.. Свет до сих пор дрожал на тропинке… А если лесные уродцы снова набросятся на него?.. Малыш ощутил, как его окаменелое тело пронзал холод… Он посмотрел вокруг, глянул на небо, которое покрылось голубоватыми пятнами, и невольно двинулся по тропе, дрожа и ожидая, что вот-вот ему в плечи вопьются холодные когти и клювы.

4

Черешары выбрали место для ночлега на широкой лужайке метров за пятьсот от входа в пещеру. Ловко поставили две палатки: одну большую — для ребят, вторую маленькую — для девчат. Быстро приготовили ужин, превратив его, как все решили днем, в роскошное пиршество. Все происходило в какой-то домашней и товарищеской обстановке при уникальной декорации, на редкость нетронутой и величественной. Они оказались словно на дне своеобразного казана, вокруг высились исполинские острозубые скалы, от деревьев веяло прохладой, и все это покрывали краски сумерек, которые переливались у них над головами.

Смельчаки были доброжелательны и сердечны: они пришли к пещере вместе с сумраком, подготовили место для ночевки, все здоровые, еще не голодные, и усталость медленно исчезала… Так!.. День еще не закончился, и свет не погас совсем, им оставалось сделать несколько дел, вообще приятных, некоторые из них даже веселые, а были немного и более тяжелые, с ними не каждый мог бы справиться. И роли уже давно распределены.

Итак, пока Урсу и Виктор подались с топорами у лес, чтобы выбрать дерево для плота. Лучия и Дан, работая почти наугад коротенькими экскурсионными лопатками, отгребли траву и листву по кругу между двумя палатками и начали копать внутри этого круга овальную яму. Ионел и Мария носили охапками хворост, словно остерегаясь один одного.

— Довольно! — остановила их Лучия. — С тем, что вы принесли, можно пережить полярную ночь…

Она уже хотела была разжечь огонь, но Мария вдруг остановила ее:

— Погоди! Сейчас еще нельзя разжигать!

— Почему? — пришла в изумление Лучия.

— О-о-ох! Холодная душа ученого! Ты не понимаешь, что огонь не имеет тех чар, если его разжечь не тогда, когда ляжет тьма, когда начинают мелькать звезды и сбрасывать искры в костер, а все со страстными глазами ждут дыма!..

— Тс-с-с! — оборвал Дан поэзию Марии. — Оставим в покое эту сороку и лучше послушаем дрозда.

Если бы девушке с черными косами и голубыми мечтами не хотелось послушать дрозда, то сколько стрел, а может, даже когтей воткнулось бы сейчас в Дана!

Но от опушки к палаткам донеслось кроткое пение — печальная песня дрозда. Мария забыла обо всем и вся и начала шептать:

— Птица, птица, ты летаешь… Злой мне участи желаешь… — И вмиг встрепенулась: — Я не хочу, чтобы она пела плохо! И пусть никто не поет! Скажи, Лучия!

— Светлая душа художника, — ответила Лучия. — Ты не понимаешь, не ощущаешь, что это поет не она, а… он, дрозд. Она высиживает яйца в гнезде, а он поддерживает ее песней. Там, на опушке, есть гнездо…

— Погоди! Сто-ой! — попросил Дан. — Лучия, если ты стремишься во чтобы то ни стало доконать нас, то опиши этих птиц. Но я тебя прошу, не забудь сказать, сколько граммов пуха у них на животах в первую неделю июля…

— А мне кажется, что описание дроздов могло бы быть интересным для нас… — бросился Ионел на помощь Лучии.

— О боже, мама родная! Браво, Ионел! У меня сложилось впечатления, что ты перепутал карманы. Вместо того, чтобы достать шутку, ты достал камень, гранит из тех архаических отложений. Не попади только им в голову человеку!

— Я нисколько не шучу! — разволновался Ионел. — А если ты перепутал рот с мельницей, то иди отсюда и мели в другом месте. Может, найдешь где-то щербатую бабу, которая живет только чаем.

— Лучше уже щербатая баба, которая живет только чаем, чем такой, как ты, который живет лишь занудливостью и покупает похвалы… Не думай, что ты наступил мне на мозоль. Я с тобой не шучу!

На счастье, из леса возвращались, таща за собою по громадной связке шестов, Виктор и Урсу. Кому там уже хотелось ссориться! Шесты нужно было привести в порядок, составить их перед палатками, развести огонь, перенести ближе к яме хворост, а здесь еще и Лучия.

— Проведем сбор! — произнесла она. — Без болтовни и без отклонений от темы. Пример подаю я. В повестке дня три вопроса. Первый: выбор руководителя экспедиции… Второй: мероприятия по безопасности экспедиции… Третий: следствия этих мероприятий… И потом, вы знаете, что нас ждет: то, то называется сон.

— А костер? — запротестовала Мария.

— Костер? Он останется на усмотрение руководителя. Согласны?.. Итак, готовьтесь к голосованию…

Ионел распределил бюллетени — клочки бумаги, Лучия — карандаши… цветные, Дан держал урну, то есть карманный стакан.

— А сейчас называйте кандидатуру руководителя! — попросила Лучия. — Начну я: я предлагаю Ионела! Если кто-то хочет…

— Я! — подала голос Мария. — Я предлагаю Виктора…

— У кого есть еще предложения? — спросила Лучия раздраженным тоном. — Урсу!.. Ты хочешь что-то сказать?.. Чего ты так крутишься? Иди голосовать! И если ты считаешь, что мы играемся в бессмысленную формальность…

Но Урсу был весьма взволнован, чтобы затевать ссору. Его нисколько не интересовало, что хочет Лучия; он ощущал провокацию в ее словах, но не воспринял ее. Он еще раз глянул на вершины: солнце уже зашло, не было видно даже его лучей, и это ужасно обеспокоило парня. Он против своей воли подступил ближе к группе.

— У тебя есть какие-то предложения? — переспросила Лучия голосом, который предвидел новый взрыв.

— Тик! — невольно прошептал Урсу. Лучия припомнила утреннюю дискуссию между Урсу и Виктором:

— Очень хорошо! Если ты считаешь, что мы играем, и хотел бы подурачится, то лучше выйди из игры. Но я считаю, что это именно та возможность, когда тебя следует поставить на место! И немедленно!

Только такая несправедливость могла разозлить Урсу и довести его до того, что он сказал:

— А ты по какому праву ведешь себя как начальник? Тебя никто даже не предлагал!

— Если речь только об этом, то я ее предлагаю! — вскочила Мария.

— Тс-с-с! — вклинился Дан в первую секунду спора. — У меня тоже есть предложение: послушайте дрозда одну минуту…

Все посылки к ссоре неожиданно утихли. Не слышно было ни песни, ни шума, зависла тягучая гнетущая тишина.

Произошло то самое, к чему стремился Дан: за какую-то одну минуту покоя пламя угасло.

— Думаю, можно начинать, — сказал он. — Может, это и в самом деле игра, но мне нравятся красивые игры. Я говорю от своего имени, ясное дело… Но на самом деле…

— На самом деле, — подхватила Лучия, — это сильное серьезное дело. Думаю, время начинать голосование.

— Если это дело серьезное, а оно-таки в самом деле серьезное, — сказал Дан, — то я отказываюсь от этого карандаша. У кого еще коричневый карандаш? Мне кажется, что только у меня…

— У меня красный! — увидела Мария. — У кого еще красный? Итак, ни у кого!

— А у меня синий! — пришел в изумление Ионел.

— Ой, горюшко! — переполошилась Лучия. — Мои карандаши! Моя коллекция! Отдайте их немедленно назад! Это все было мне!

— Тебе?! — взвесил ее взглядом Дан. — Что было бы нам!.. Я читал, не помню уже в какой книжке, о некоторых выборах с цветами, мелом и местью…

— Может, лучше бы нам проголосовать руками на первых выборах… — сказала Мария.

— Я не согласен! — твердо прозвучал голос Ионела. — Это в самом деле начинает походить на игру… Довольно!

Довольно! За пять секунд записки всех шести избирателей были опущены в урну. Лучия вынуждена была включить фонарь, чтобы прочитать их. Тьма опускалась быстро.

— Виктор — три голоса… Ионел — тоже три… — сообщила Лучия.

Такой итог очень ее удивил. Она даже вообразить себе не могла, кто третий поддержал Ионела, и уже даже пожалела, что избиратели не воспользовались ее коллекцией цветных карандашей. Кто же третий проголосовал за Ионела?.. Дан?.. Урсу?.. Мария?.. Единственный, о ком она не подумала, был Виктор.

Но время подгоняло.

— Надо вторично провести выборы… — поторопилась она.

Но на этот раз очень твердо и категорически прозвучал голос Урсу.

— Нет! Голосование может подождать. Есть важнейшее дело!

Все ощутили приближение угрозы. Но голос Урсу сразу стал теплый и спокойный:

— Может, все не так и серьезно… Но, мне кажется, в лесу кто-то заблудился…

— Кто? — спросил у него ошарашенный хор.

— Тик! — ответил Урсу. — Я видел его у Зеноаги и оставил для него определенный знак. Если он до сих пор не пришел сюда… А, к сожалению, уже стемнело…

За какую-то минуту все черешары знали все, что видел Урсу с дерева, и что он сделал потом. Пораженная Мария спросила:

— Что будем делать?

Вечерние сумерки тем временем превратились в полный мрак.

— Сперва — костер! — распорядился Виктор. — Надо разжечь большой костер, чтобы его видно было издали!

— А самим стоять пеньками возле него? — негодующе сказал Ионел.

— Нам надо разбиться на две группы, — успокоил его Урсу, — и пойдем у лес двумя дорогами. Каждая группа с фонарем. По два…

— Но же мы можем образовать не две, а три группы, — быстро подсчитала Лучия.

— Урсу считает верно, — вмешался Ионел. — Надо кого-то оставить здесь, поддерживать огонь.

— Нет, нет, мы-таки можем образовать три группы, так как у нас три фонаря, — сказал Виктор. — Урсу — одна группа, а остальные — две группы по два человека. Я с Марией…

Вмиг послышалось потрескивание хвороста, и исполинское желтое пламя метнулось к небу. Ионел разжег костер.

— А я с Даном! — сказала Лучия. — Ионел останется возле огня! Все! Берем фонари!

— Одну секунду! — попросил Виктор. — Надо договориться о сигналах. Каждый будет выкрикивать свое имя, чтобы мы могли определять направления. Каждую минуту или через полминуты. Звук «А» — будет означать тревогу, а «Б» — то, что Тика найден.

— Идем! — воскликнул Урсу, оглядываясь.

Все случилось за несколько минут. Огонь возле палаток полыхал высоким пламенем. Ионел все время подбрасывал хворост, и ни одна опасность не угрожала здесь ничем. Яма была выкопана после того, как измерили розу ветров. Ночные разведчики углубились в лес тремя дорогами: Лучия и Дан — по тропе, Урсу — по правую сторону от них, Виктор и Мария — по левой дороге. Выкрикивая через определенные интервалы свои имена, они продвигались вглубь леса, гонимые страхом и надеждой.

5

Малышу мигнул ясный лучик в его грозном положении. Вспомнив, что мох на деревьях почти всегда с северной стороны, он преодолел страх и руками ощупал кору на нескольких деревьях. Ощутив там и сям на кончиках пальцев шелковистый ворс, он снова вернулся на тропу, которую сторожил, словно дежурный. Цомби снова осмелел, определив направление к пещере.

Несчастные создания поменялись ролями, Цомби шел впереди с очень строгой задачей не сбиться ни на сантиметр с тропы. И, может, впервые в своей жизни пес с голубой кровью жалел, что не имеет нюха обычной дворняги, и он так упрямо начал вспоминать привычки предков, что даже ощутил ноздрями знакомые запахи. Тик не мог двигаться за ним во тьме, которая все более сгущалась, иначе, чем держась за его хвост, словно за поводок. Продвигались они вперед чрезвычайно осторожно. Один шаг длился целую вечность. В особенности после того, когда Цомби надолго поколебался в том месте, где тропа неожиданно раздвоилась. Знакомые запахи Цомби слышал на обеих тропах… но запах более родной доносился словно от той, что по правую сторону…

Несчастные направлялись наугад, Цомби впереди, малыш сзади него, держась за его хвост, им угрожали все ужасы ночи, все враги леса, а в душе была одна единственная маленькая надежда… Надежда начинала уже таять, когда малыш увидел, вдалеке какой-то свет и по-настоящему встрепенулся, услышав восклицания и знакомые имена. Черешары! Каждый из них выкрикивал имя. Итак, куда и когда исчезли его страх, ужас и лед из души? А впрочем, разве они были когда-нибудь? Захваченный игрой черешар, он и себе начал выкрикивать изо всех сил:

— Тик! Тик!

— Урсу! Урсу! — донеслось где-то по правую сторону.

— Лучия! Дан! — прозвучало впереди.

— Виктор! Мария! Мария! Мария!

Она единственная повторяла свое имя несколько раз. За один миг он забыл все ее вероломства. И, к сожалению, забвение тоже длилось лишь миг: «Ну, я вам покажу! Из-за вас…»

А вопли и призывы звучали неистово и весьма близко. Сейчас надо было бы поберечься. Чтобы не наткнуться глазом на какую-то ветвь или сучок. Но этот шум ошеломил малыша так, что он не мог успокоиться. Тик знал одно: трепетный свет, который он видел и которое все время увеличивался, — костер. Уже явно ощущается даже дым. Надо добраться туда.

Время от времени выкрикивая свое имя, Тик, а вслед за ним и Цомби бросились к свету.

И вот мальчуган перед огнем. Веселый, отважный, кто же это мог быть другой, как не Тик!

Вот хорошо, что его снова охватили отвага и веселье, которые почти покинули его в лесу! Все забыл курносый нечесаный малыш.

Его прибытия никто не заметил. Зато он увидел чью-то спину и еще заметил, как быстро исчезает хворост в пламени.

— Извините, пожалуйста… — вежливо начал дерзкий шалопай. — Здесь остановилась экспедиция черешар?

Ионел недоуменно, ошеломленно и перепугано повернул голову на невидимый голос:

— Тик?!

— Своей собственной персоной! Ба — даже вместе с Цомби!

— Как ты добрался сюда, бедняга?… и-и-и… Поганец!

— Я пошел на твой сигнал, на огонь. Чудесно!

— Ты сообразительный парень, — похвалил его Ионел. — Ты нашел пакет с пищей?.. Ты же, наверное, хочешь есть?

Малыш был поражен такой встречей. Он же ждал укоров, а может, даже взбучки!

— Я нашел пакет, как же его не найти! Я думал, что его оставила для меня добрая фея, а значит, это ты!

— Это — тайна! — рассмеялся Ионел. — Кто его оставил… не имеет значения. Хорошо, что ты нашел. Ну, так как твой аппетит?

— Ого! Я такой голодный, что и огонь ел бы!.. А где все? Они не закончили игру?

— Ой горюшко! — спохватился уже Ионел. — Я же забыл подать сигнал. Они тебя ищут. Мы по всем правилам организовали поисковую экспедицию, чтобы тебя найти… Подожди немного…

Он составил руки рупором и начал кричать на все стороны:

— Б! Ионел!.. Б!.. Ионел!.. Б!.. Ионел!..

Из леса ему ответили радостные вопли. Все знали, что малыш нашелся, что он возле костра вместе с Ионелом. Но вопли утихли не сразу, и разведчики, подавая и дальше громкие сигналы, сходились к огню.

Ионел быстро подал малышу с беспокойными глазами все, что здесь было самым вкусным, и коротко пересказал, пока тот жадно глотал, что произошло за первый день экспедиции. Тик часто кивал головой, но не забывал перемалывать пополам все, что попадало в руки, и таким способом угощал Цомби самым роскошным обедом в его жизни… и целиком заслуженным.

— Замечательное жаркое, Цомби, правда же?.. Ну оставь, не прикидывайся скромным! Мы оба заслужили его.

— Может, хочешь горячего чаю? — спросил Ионел.

— Ты еще спрашиваешь! — ответил малыш, скосив кошачьи глаза на какие-то бумажки. — Что это такое?

— Я тебе забыл сказать! — встрепенулся Ионел. — У нас были выборы… Это — бюллетени для голосования. Мы выбирали руководителя экспедиции… Погоди! Ты знаешь азбуку Морзе?

Вместо ответа Тик ударил несколько раз по чашке с чаем.

— SOS! — прочитал Ионел. — Браво, Тик! Итак, ты сможешь время от времени заменять меня возле рации!

От волнения и радости Тик забыл проглотить.

— Ионел! Честное слово? Ты не шутишь?

— Серьезно, Тик… Мне все равно нужен помощник. А в особенности, когда меня выберут руководителем экспедиции. Лучия будет заниматься своим аппаратом.

Восклицания черешар звучали уже совсем близко.

— Неужели, Ионел? И ты будешь оставлять на меня даже аппарат?

— Конечно! Но с одной условием: чтобы ты берег его, как зеницу глаза! Слышишь, Тик? И еще одно: не веди себя плохо ни с Марией, ни с Виктором, если они тебя будут ругать, слышишь? Мы все уладим так, чтобы тебя не очень сильно наказали… Это тайное соглашение, Тик. Только мы вдвоем с тобой об этом знаем. Давай руку!

Руки встретились лишь на долю секунды, так как на освещенную лужайку начали высыпать черешары. Тик смотрел на них издали, и на его лице появилось удивленное и наивное выражение.

— Невыносимый! — набросилась на него Мария, внезапно остановившись посреди дороги.

За один миг малыш забыл все свои проклятия, все страдания, которые он испытал из-за нее, все свои клятвы: что он ее будет ненавидеть, что даже не будет смотреть в ее сторону, что он ей покажет, где раки зимуют, а вместе с тем начал прыгать возле костра, словно бес у него вселился, и наконец оказался в раскрытых объятиях.

— Невыносимый!

Говорили наперебой что-то все-все — слова наполовину укоризненные, наполовину добрые, кое-кто гладил его по волосам, другие трепали за уши, лишь бы убедиться, что прибыл герой.

— Как вы даже подумать могли, что пойдете без меня?! — начал ставить им в укор малыш. — Если бы вы даже под землю пошли, то я вас все равно нашел бы. Почему вы так со мной ведете себя?

— Это не так. Тик, — Виктор попробовал успокоить его. — Если бы сейчас не была ночь, мы отослали бы тебя немедленно домой… итак…

— Довольно! — вмешался Ионел. — Жребий брошен, мы должны взять его с собою в экспедицию.

— А как же быть с сосками? — спросил Дан.

Виктор был не доволен направлением, по которому покатился разговор.

— Тик! — сказал он. — Прежде всего нам следует выяснить кое-что. Ни один из тех, кого ты видишь здесь, не убежал из дома…

— А откуда вы знаете, что я убежал?

— Не хочешь ли ты сказать, что тебе разрешил отец? — уколола его Мария. — Я спрашивала его прежде, чем ложиться спать…

— А я говорю, что я не убежал! — стоял на своем Тик.

— Ага! — попробовал загнать его в угол Дан. — Ты хочешь сказать, что вышел за ворота спокойно, как и всякий человек… Так?

— Так… Я пошел, как и всякий человек… Я спешил, это правда, но я не убегал.

— Тик! — снова вмешался Виктор. — Мне кажется, мы играем со словами. Ты пошел с разрешения или без него?

— А что будет, если я пошел без разрешения?

— Это очень досадно и плохо, просто бедствие для нас! — взорвалась Мария. — Ребенок, которая обманывает отца и мать…

— И сестра, которая обманывает брата… — прервал ее Тик. — Которая хотела обмануть его… — сразу же исправил он самого себя.

— Тик, почему ты не хочешь понять? — укоризненно отозвался Урсу. — Мария знает, что ты должен быть дома… Подумай об отце и матери, что происходит сейчас в их душах? Что ты себе воображаешь?

— Я очень хорошо себе воображаю, что в них творится…

— То есть… — подтолкнула его Мария. — Что же ты себе воображаешь, поганец?

— То есть я не воображаю… Я знаю точно! Папа очень рад. Он понял, что ошибся, когда пришел дед Тимофте…

— Хитрюга! — вскочил, словно призрак. Дан. — Так он тебе разрешил!

— А как же! — хитрюга произнес это «а как же» целиком безразлично, словно это был ответ на простейший вопрос, например: «У тебя есть тапки?»

Мария обхватила его голову:

— Поганец! Невыносимый! Обманщик!

— Эти слова можно употребить и в женском роде… — Ему удалось немного отплатить ей, но дальнейшие его слова прервали горячие объятия.

Урсу, стоя возле костра, подмигнул малышу, а сорванец ответил ему скрытой улыбкой.

— А теперь будь искренний, Тик, и скажи! — велел ему Виктор. — Не лучше было бы, чтобы ты сказал нам все с вечера?

— Я хотел сделать для вас сюрприз, честное слово…

— Если бы ты знал, сколько волнений ты нам принес, мама родная…

— Вам?

— Очень возможно, что тебе пришло в голову поиздеваться над нами… — язвительно сказала Лучия. — Ну-ка, признавайся!

— Такое скажешь! — отверг малыш вызов. — Если бы вы знали, как хорошо и интересно в лесу вечером!.. Я видел столько зверей… То есть они не красивые, но интересные. В особенности, если ты не падаешь духом и смотришь на все те чудеса вокруг…

— И что же ты видел? — начала допрашивать Лучия.

— Тс-с-с! Ужасных уродов… Жаль, что вас не было. А в особенности тебя, Лучия. Я видел дракона с пятьюдесятью головами, нескольких баб с верблюжьими горбами, что б я умер, и каких-то зверей с клыками и когтями длиной с метр. Вы знаете, что они прошли мимо меня?

— Неужели ты их в самом деле видел? — старалась выяснить что-то Лучия.

— Также, как вас! И когда я закрывал глаза…

— И тебе не было страшно? — спросил Дан.

— Страшно?! Мне?!

— Тик! — успокоила Лучия большого смельчака. — Ты знаешь, кто выпустил всех тех уродов? Знаешь, кто их прогнал перед твоими глазами?

— Кто?

— Страх, глупенький. Ты сам себя разоблачил!

— А вот и нет! Так как вы все завистники. Вам очень досадно, что я пришел сам, ночью, через лес. Я же знаю! И, наконец, вы сами знаете!

— Это такой ты справедливый… — упрекнул его Урсу от костра.

Повисла небольшая пауза, и Ионел напомнил всем, что первый день экспедиции еще не закончился:

— Было бы хорошо, если бы мы начали голосовать вторично…

— Точно, об этом думала и я, — сказала Лучия. — Но что делать с Тиком? Мы зачисляем его в состав экспедиции или нет?

— Конечно, зачисляем, поскольку он пошел с разрешения отца, — ответил Ионел. — Я придерживаюсь мнения, что и ему надо предоставить право голоса. Он очень хорошо знает азбуку Морзе, у него острое зрение, он сможет по-настоящему помогать нам. Правда же, Тик?

Тик торопливо согласился, а Лучия, увидев, что Ионела поддержали и все остальные, объяснила малышу ситуацию. Но Тик уже давно знал это.

Снова распределили бюллетени, снова бросили их в урну, снова их перемешали, снова послышался голос Лучии, на этот раз еще более удивленный, но результат уже был другой, а впрочем, он уже и не мог быть тем же самым:

— Виктор — три… Ионел — четыре!

Ионел стал руководителем экспедиции!

Когда второй кандидат пожелал ему успеха, Лучия только тогда поняла, что не Тик, а Виктор определил результат голосования.

Ионел, заряженный энергией и динамизмом Лучии, немедленно вступил в свои права. Он только копировал Лучию, ясное дело, не догадываясь об этом: то, как она говорила, скорость, с которой она это делала, даже отдельные жесты.

Собравшись возле костра, вздрагивая время от времени от приятного волнения, черешары слушали своего руководителя и все соглашались с ним. Ионел обосновывал необходимость деления экспедиции на две группы. Очень ясно стало для всех: безопасность и успех экспедиции зависели именно от этого деления. Но вместе с тем в душах смельчаков нарастали беспокойство, волнения, тревога. Только для того, чтобы ослабить это ощущение, вмешался Виктор:

— Разделимся мы не очень надолго: день, два, а может, даже меньше одного дня, пока сделаем первое исследование. Когда мы начнем составлять карту, только один из нас поочередно будет оставаться возле аппарата снаружи, остальные смогут ходить по пещере. Фонари имеем, батареи есть, времени у нас достаточно… Наконец, нам может наскучить пещера, и мы будем чаще снаружи…

— И все-таки… первая встреча, первые тревоги… — послышались печальные ностальгические голоса.

Так! Первые исследования, первые волнения, первые открытия! Кому они станут вознаграждением?.. Именно здесь начиналась мучительная тревога некоторых черешар. Кто пойдет в пещеру?.. Кто останется снаружи?..

Ионел предложил образовать группы открытой дискуссией, Виктор поддержал его, но остальные все начали возражать, словно бесенята. Они и слышать не хотели о дискуссиях и соглашениях.

— Оставьте, знаем мы это!.. — намекнул на что-то Дан, подмигнув Тику.

— Надо тянуть жребий! По крайней мере каждый будет иметь одинаковые шансы. Никаких уступок никому! Или все решат жребий или… до свидания!

Ионел попробовал еще раз убедить всех, открывая им свои опасения, которые разделял и Виктор, что жребий может составить группы, например, вот так: Мария, Лучия, Дан и Тик — в пещеру, так как для пещеры были выделены четыре места, остальные — снаружи.

Слова Ионела вызвали настоящий ураган между обеими палатками. Молчал только Урсу. Остальные, в особенности разозленный малыш, учинили ужасный шум. И лишь бы не терять время и показать, что они настоящие демократы, так как были очень уверены в результатах, скандалисты просили поставить на голосование сам принцип образования групп: голосованием или дискуссией? Виктор и Ионел проголосовали за дискуссию, Лучия и Урсу воздержались, Мария, Дан и Тик проголосовали за жеребьевку — и выиграли партию.

И все-таки «дискутанты», то есть приверженцы дискуссии, кое-чего своего добились: руководителю экспедиции по праву принадлежит место в группе, которая идет в пещеру. И еще: если группы будут весьма неравнозначны, большинство голосов может превратить одну группу в другую.

— А как определить неравнозначность? — спросил Дан. — Надо будет поставить на голосование… И за право ставить на голосование тоже надо проголосовать… чтобы не нарушать демократии…

Лучия подала ему знак замолкнуть, и Дан покорился, но не Тик, который добивался, неблагодарный, чтобы и руководитель экспедиции тянул жребий. Очевидно, впервые в жизни малыш не имел уверенности в своем счастье, с которым он до сих пор так хорошо находил общий язык, даже в очень сложных, почти безвыходных положениях. К сожалению его доказательства отмели, как ненужные, и теперь он вынужден был возлагать надежду лишь на три шанса из шести, а не на четыре из семи, как это было бы справедливо, по его мнению. «Четвертый шанс был бы для меня удачным», — подумал напуганный малыш, а вслух сказал:

— Если бы для пещеры было четыре места, одно, бесспорно, было бы мое…

Лишь Дан признал его правильность, но и он делал ставку на четвертый шанс.

Лучия перемешала в урне шесть записок. На трех было написано: пещера, на трех — внешняя.

Некоторое время никто не решался первым подвергнуть испытанию свой шанс. Они смотрели один на другого, подгоняя друг друга взглядами. И все-таки, решившись и растолкав других, малыш с золотыми волосами и живым серебром в глазах подверг испытанию судьбу. Он вытянул бумажку, развернул ее… вмиг подпрыгнул, словно невменяемый, и закричал так, что его стало слышно возле леса:

— Пещера! Я в пещеру! Смотрите: я в пещеру!

И он пошел, тыча величественным жестом в бумажку, которая принесла ему счастье — а только ли счастье — под нос каждому. После первой бумажки шансов у каждого уменьшилось, вместе с тем возросло волнения. Остальные еще колебались, когда Виктор сунул пальцы в урну и сказал с легким дрожанием в голосе:

— В пещеру…

Потом равнодушие Лучии, которое не было, однако, мнимым:

— Снаружи, на горе…

Потом Дан, ободрив себя вздохом, и:

— Солнце и Лучия… Лучия и солнце…

Оставались еще две бумажки. Одна исчезла в руке Марии. Она схватила его почти отчаянно, но не раскрыла. Последнюю взял Урсу. Но и он не сказал ни единого слова. Сперва глянул на Марию и увидел, что она бросила бумажку в огонь и вгляделся болезненно, вплоть до слез, в желтый зловещий огонь: «Прощайте… первые тревоги, первые встречи…»

— Вне… — сказал Урсу бесцветным тоном. Мария вздрогнула и ошеломленно глянула на парня, который тем временем скомкал бумажку. Она хотела было убедиться, собственными глаза увидеть слово, написанное там. Но бумажка полетела в огонь, и она поняла все и уже не имела ни малейшего сомнения, когда увидела, что Урсу избегает ее взгляда, которым она хотела поблагодарить его.

Возникло весьма гнетущее молчание. К счастью, малыш нарушил его своими аплодисментами, адресуя их всем.

— Прекрасно! — сказал он. — Ах, как прекрасно!

Но что было бы, если бы его дерзкая рука вытянула другую бумажку? Этот вопрос напугал Урсу. Он так хотел воспрепятствовать малышу тянуть первым! А тот понял все наоборот!

Ионел напомнил о составе групп:

— Я, Виктор, Мария и Тик пойдем в пещеру. Лучия. Дан и Урсу будут исследовать склон горы. Так, как мы и договорились, надо спросить, хочет ли кто-то что-то заметить о составе групп… Может, кто-то считает, что следует сделать какие-то перестановки…

Все сошлись на том, что группы подобраны хорошо. Других замечаний не было. Лишь Тик подошел к Урсу и глянул на него с искренней печалью. Ему так хотелось, чтобы они были вместе… но только в пещере!..

— Я очень жалею, что мы разделяемся, — прошептал он. — Какой плохой жребий! Но ты…

Урсу кротко накрыл ладонью его золотистый чуб, потом легенько прижал мальчугана к груди:

— Мы будем держать связь по радио… И будь уверен. Тик, мы скоро встретимся…

Ионел объявил программу на следующий день:

— Подъем на рассвете… Распределение… Возле входа в пещеру свяжем плот… Так! Через пять минут — отбой! Спать обязательно всем. И я всем желаю: доброй ночи!

Урсу смотрел на Лучию, Лучия смотрела на Виктора.

Спать нужно было обязательно, поскольку усталость снова взяла свое, а фантазия обещала им день новый и трудный: завтрашний — ребята и девчата быстро разошлись по палаткам.

Сон к ним подкрался не так, как всегда, затуманивая сперва мысли, а пришел на этот раз быстро и уверенно. В мальчишечьей палатке два черешара еще какую-то минуту соревновались со сном, словно хотели сказать друг другу: «Следи за всеми». Но их мысли были в состоянии вылиться только в чуть слышный шепот, который запечатал это невысказанное послание. Мягкая ночь неслышно накрыла их мысли.

Небо было забрызгано светлячками. Звезды словно сговорились неутомимо и кротко стеречь вплоть до рассвета сон тех, кто за несколько часов пойдет в большую мечту.

Кто это так кротко прошептал молодым смельчакам: «Доброй ночи!» Может, ты?…

Глава десятая

1

Одна группа, какой судьба и доброта Урсу подарили эту первую встречу, подошла к входу в пещеру. Вторую группу чуть видно было далеко на склоне горы. Черешары начали стучать в дверь большой мечты…

Все они встали утром, никого не пришлось будить. Сперва разделили продовольствие на безошибочных весах общительности, потом инструменты и лишь после этого собрались вокруг скатерти, расстеленной на траве молчаливыми хозяйками. За завтраком уточнили режим передач радиоаппаратами, абсолютно обязательный. Это был наиболее суровый закон экспедиции. Разделились там же, на плато, с шутками и подбадриваниями, но и с некоторой грустью. Группа Лучии сразу поднялась на гору, группа Ионела задержалась немного в покинутой деревянной обветшалой хибаре, откуда они захватили несколько досок, почти прогнивших, но которые еще можно было бы использовать при связывании плота. Весь груз лег на склоненные плечи мечтателей. Урсу тянул за собою целую гору шестов и кольев, мастерски связанных запасной веревкой. Вторая гора, похожая на эту, но немного меньшая, громыхала вслед за Виктором. И лишь когда остановились перед черным отверстием, которое пряталось за деревьями и валунами, обменялись первыми словами, то есть первыми восклицаниями.

Грот встретил их доброжелательно, и первые восклицания смельчаков были восклицаниями признательности и удовольствия. Они зашли вглубь сквозь трещину, похожую на треугольник разгоряченные и вспотевшие, и вмиг оказались в прохладе и тишине, а свет стал блеклый и успокоительный. Но это приятное впечатление длилось недолго. После первого же обзора всех охватило разочарование. Входная пещера была очень бедной: такое себе углубление без ниш, без известняковых украшений, которые они себе воображали когда-то. Самое обычное углубление с низким сводом, которое суживается книзу. Они осторожно продвигались вперед сквозь тьму, и уже после первых шагов им показалось, словно она засасывает их, грозя раздавить. Мрак становился все более непроглядным, а свод пещеры опускался, превращаясь в туннель, все более узкий и низкий.

В конце концов Ионел подал сигнал, который ждали все: включить свет! Fiat lux! — как поправила его Мария. Четыре мощных фонаря объединили свои лучи в один ослепительный столп. Туннель, куда они вошли, был более широкий и приветливый, чем приемный зал сзади. Стены его влажные, на потолке глубокие трещины, а немного дальше виднелись ходы, впадины и отдельные валуны.

Самым счастливым был Тик. Он словно вступил в царство чудес. Не хотел никого слушать. Иногда оставался позади всех, иногда забегал вперед и водил везде фонарем, стараясь не пропустить ничего: ниши, углубления, трещины, ямки, ни одной странной площади, которая могла быть использована как укрытие для волшебной коробочки. В одной выемке Тик увидел несколько камешков, которые возле исполинского камня казались непрошеными в пещере. Он поднял их, взвесил в руке и позвал:

— Ионел! Стой! Смотри, что я нашел…

Малыш отстал немного, и Ионел подождал его какую-то минуту, довольно нетерпеливо, но, увидев камешки у него в руке, прыснул смехом:

— Обычные естественные камешки… их можно найти в любом дворе… От них никакой пользы…

Почти вопреки сердцу, малыш выбросил камешки, но через миг снова бросился на поиски. Он вырвался вперед, обыскивая заинтересованным лучом фонаря стены туннеля. Цомби путался у него под ногами именно тогда, когда не надо было, и это немного угнетало сорванца, но не настолько, чтобы забыть, как умело тот выполнил роль проводника накануне. Парень резко гаркнул на него несколько раз, обозвав соответствующими к трудному моменту именами, и затем пес согласился на роль шлейфа.

Возле огромного, похожего на куб камня Тик снова нашел несколько камешков и даже надумал пополнить одним из них свою коллекцию, но, вспомнив презрительный взгляд Ионела и подумав, что его снова могут высмеять, отказался, хотя и с сомнением в душе. И мысленно решил, что не будет искать больше ничего, а только тайник… Но не успел он додумать до конца свою мысль, как послышался голос Ионела:

— Стойте! Виктор! Иди быстрее сюда! Смотрите! Могу спорить, что это остатки палеозойского гранита…

Ионел держал в руках именно те камешки, которые нашел Тик. Пораженный такой горькой несправедливостью, малыш оскалил зубы на него:

— Ну и что! Большая важность! Я их первый увидел! И если бы я их не отфутболил, ты их и не нашел бы!

— Лучше брать рукой, — прервал его Ионел. — Ты знаешь, невежда, сколько им лет?.. По меньшей мере — тысячу двести миллионов…

— А тем моим, которые ты выбросил?.. Неужели им нет хотя бы девятисот миллионов? Оставь…

Виктор успокоил обоих, сообщив, что уже недалеко первый зал, ясное дело, если пещера не передвинулась относительно карты.

К счастью, пещера была правильной. Всего лишь за несколько минут они оказались в просторном, словно бальный зал, помещении, необычно освещенном лучами, которые пробивались сквозь тоненькие, словно нить, трещинки.

Когда фонари объединенным лучом осветили зал, подростки ошеломляющими криками приветствовали ее щедрую роскошь. Десятки белых сосулек свисали с черного потолка, а посредине сталактиты и сталагмиты почти касались верхушками. А еще были мраморные гроздья на стенах, скрытые ниши, странные статуи, подвешенные кораллы, одинокие скалы, словно кончики копий, и прочие формы удивительного рельефа, словно их точили и шлифовали сотни миллионов лет мастера. Посетители поглощали их взглядами и голодным воображением, восклицания вырывались шепотом или вообще замирали на горячих устах. И Тик понял, в конце концов, что мудрый был тот, кто выбрал эту пещеру, чтобы запрятать здесь волшебную коробочку. А Мария, очарованная, старалась припомнить самые смелые мечты и картины своих снов, чтобы сравнить их с тем дивом, среди которого они оказались.

Словно ощутив, как она горит и дрожит в своей мечтательности, Ионел попробовал привести ее в чувство:

— И все это, что мы видим здесь, все эти украшения возникли благодаря воде и двуокиси углерода, которые превра…

Мария направила свет фонаря просто ему в глаза:

— Которые превратили известняк в бикарбонат кальция! — закричала она. — Я знаю, господин большой ученый! Если бы ты мог свести еще и свою собственную невыносимую сущность к основным элементам: водороду, кислороду, фосфору, углероду, кальцию и те де, и те пе, то ты не был бы способен делать научные исследования и не мог бы ощущать ни капельки сожаления, которое прицепилось ко мне…

Девушка выпалила все одним духом. Ионел не успел даже рта раскрыть еще и потому, что недоброжелательный фонарь обжигал ему лицо. Но они были только вдвоем здесь, на этом месте. Виктор и Тик пошли в противоположный конец зала в сопровождении немного беспокойного Цомби, который плелся за ними.

— Внимание! — донесся до обоих спорщиков голос Виктора. — Мы пришли к воде!

Весть была даже весьма важной, чтобы мигом уничтожить готовую начаться ссору.

На самом деле Виктор к воде еще не дошел, но ощутил влагу в воздухе, и ему словно даже послышался недалекий плеск, и еще карта у него в руке указывала на подземное озеро в конце первого зала. Он предусмотрительно схватил Тика за руку, а малыш, считая, что это жест ласки, быстро ответил ему, прижавшись к нему.

Так их и нашли Мария и Ионел. И все четверо медленно, свинцовыми шагами пошли вперед с преувеличенной осмотрительностью, но не только осторожность вынуждала их к такому мучительному ходу, но и ноша, которая словно потяжелела и с которой непросто было перелезать через многочисленные преграды. Они остановились возле озера. Противоположного берега не было видно. Перед ними — только вода, хрустально чистая, словно зеркало, вода, которая иногда волновалась от капель, которые падали где-то, невидимые во тьме.

Виктор бросил бечевку с привязанным свинцом, и клубочек начал быстро разматываться, пока в руке не остался голый узелок. Но все равно дна не достал!

— Очень глубоко! — сказал Виктор. — Это, наверное, пропасть, наполненная водой. Жаль, что мы не знаем ширины…

— Бр-р-р! — воскликнул Тик, погрузив на миг пальцы в воду. — Холодная, как лед! Вплавь не перебраться…

— И не надо, Тик, — успокоил его Виктор. — Мы переплывем на плоту. Только сперва надо его сделать, а для этого следует принести материалы от входа. Все связки…

— А может, первоначально, — вмешался Ионел, — поищем какой-либо наземный переход?

Виктор лишь бессильно махнул рукой, но объединенные фонари снова прорезали черную глубь тьмы. И везде — вода, вода, только вода…

— Так… — признал Ионел. — Теперь уже пора взяться за плот…

Вязанки шестов и досок, которые очень быстро принесли Виктор и Ионел, положили на берегу озера под небольшой трещиной, через которую пробивалась полоска солнечного света. Здесь сразу же возникла строительная площадка. Самые толстые шесты превратились в четырехугольник, надежно схваченный несколькими скобами. Другие шесты, немного тоньше, были зафиксированы параллельно внутри четырехугольника, а сверху скелета, так надежно сбитого гвоздями и скобами, что он даже не скрипел, настелили доски из бывшей хибары, надежно их сбив гвоздями, и связали для большей прочности проводом и бечевкой. Эстетичный вид плота оставлял желать лучшего, но надежность его ни у кого не вызывала сомнения.

— Словно у первобытных людей… — сказал Виктор. — Но за недостатком другого… Будем надеяться, что он довольно крепкий…

— Неужели он нас выдержит? — испугалась Мария. — Как ты считаешь. Тик? Бр-р-р! Мы все поместимся на нем?

— Бр-р-р! — ответил Виктор ей в тон. — Как тебе могло прийти в голову такое?.. Я думаю, что в таком случае мы перевернемся раньше, чем он коснется воды. Это транзитный плот, что-то наподобие парома, для одного человека. При большой потребности — для двух… Мы будем переходить поочередно, а потом будем тянуть плот назад веревкой.

Сразу же, только закончив говорить, Виктор достал из рюкзака два мотка веревки и привязал их к толстым шестам: каждую с противоположной стороны плота. Одна должна была остаться на берегу, другая отправиться в путешествие с плотом к противоположному, невидимому берегу озера. Потом плот превратится в оригинальный паром. Бечевки будут тянуть его назад или вперед, в зависимости от потребности. Система, придуманная Виктором, была вместе с тем и простой, и надежной. Тяжелее всего было первому, кто отправлялся на противоположный берег — ему выпадала неизвестность необыкновенного и неуверенного перехода.

— Готово! — объявил Виктор, про всякий случай еще раз проверив узлы обеих веревок.

Но именно в этот миг Ионел нашел в какой-то нише несколько интересных камешков:

— Неужели и это не следы архаического гранита? — спросил он взволнованно и пытливо.

— А мне кажется, что это тот самый палеозойский камень, который я пнул ногой, — сказал Тик, словно вырастая возле него.

— Ионел! — крикнула Мария. — Начинаем переправу!

— Сейчас! — ответил Ионел. — Я только немного посмотрю, не найду ли чего интересного. Вы можете начинать переправляться…

— Нет! Ты должен переправиться первый! Так надо! Давай, мы тебя ждем!

Но Виктор уже стоял на плоту, а плот был на воде. Увидев это, Ионел оставил свой гранит и подбежал к плоту:

— Стой, Виктор! Уступи мне! Ты не имеешь права…

— Внимание! — крикнул Виктор. — Возьмите веревку и освещайте мне дорогу! И следите за Тиком…

Используя вместо весла широкую доску, Виктор начал переправляться через озеро. И уже через несколько метров, направив луч своего фонаря вперед, он увидел противоположный берег, начал грести еще энергичнее и причалил без всяких трудностей. Новый берег оказался еще более доброжелательным, чем оставленный.

Высадившись, Виктор взял моток еще не раскрученной веревки и крикнул друзьям:

— Готово! Я доплыл и вижу свет ваших фонарей! Здесь все в порядке… Теперь тяните плот к себе! Пришлите сперва багаж и собаку… Хорошо?

С противоположного берега ему ответили согласием, и система немедленно начала действовать. Ионел и Мария тянули за свою веревку, притягивая к себе плот, а в это время моток Виктора исподволь раскручивался.

Быстро погрузив весь багаж, сверху на него, словно дежурного, Тик посадил Цомби, но собака ужасно запротестовала против развода. Пес прыгнул с плота просто к ногам неблагодарного хозяина, который впервые в жизни похвалил его за непокорность и кротко назвал Цомби. В ответ на это четырехногий хитрец с горошинами на ушах начал ластиться и тереться теплой шерстью о холодные икры малыша.

Ионел подал надлежащий сигнал, и Виктор на противоположной стороне начал тянуть бечевку. Когда перевезли груз, настала очередь пассажиров: Мария, потом Тик и Цомби и последний — Ионел. На противоположном берегу руководитель экспедиции сразу же закинул за спину рюкзак и принялся подгонять всех в дорогу:

— Кажется, мы немного опаздываем…

— Сейчас отправляемся… — ответил Виктор. — Но нам не нужно нести на себе рюкзаки. У нас есть замечательный извозчик.

Ионел глянул на него очень изумленно, как впрочем, и все остальные.

— То есть?

— Плот! Не устающий извозчик!

И в самом деле, озеро выливалось в туннель довольно широким и глубоким потоком, поэтому плот мог плыть свободно. За какую-то минуту, словно мимоходом, на плоту разместился весь багаж.

— Будем тянуть за веревку! — сказал Ионел.

— Нам надо не тянуть, — поправил его Виктор, — а держать. Поток не впадает в озеро, а вытекает из него. Он бежит в долину и совсем спокойный.

— Чудесно! — сказал Ионел. — Будем держать веревку поочередно.

Черешары двинули вниз по течению с новыми силами и словно с другим расположением духа. Идея Виктора освободила их от груза, а в особенности лишила многих хлопот. Они, кажется, никогда еще не чувствовали себя более ловкими, веселыми, радостными, хотя и оказались в середине горы, отгороженные от света белого миллионами тонн камня.

Виктор держал веревку, к которой был привязанный плот. Но ручеек был мудрый и нигде не нарушал своего движения.

— Нам надо переправиться через еще большее озеро… — сказал Виктор, глянув на карту. — Потом будет несколько залов. А сейчас мы прибываем на конечную станцию. Думаю, что к обеду…

— Виктор! — прервала его откуда-то из тьмы Мария. — А где скелет мастодонта?

Но ей ответил не Виктор, а Ионел — он тоже изучал карту:

— В первом зале, в который мы зайдем. Это скорее маленький зал, если судить по карте.

Тик — он до сих пор все время был сзади — вдруг мелькнул, словно призрак, мимо Виктора и Ионела, опередил и Марию, и только Цомби был впереди него.

— Стой, Тик! — попробовал Виктор остановить его. — Внимание! Слышишь? С правой стороны углубление!

— Тик! — крикнула и Мария. — Назад, сорванец!

— Ура-а! — послышалось в ответ. — Тревога! Классная тревога! Все сюда! Ура-а-а! Я нашел кость мастодонта!

Все трое бросились к светящемуся ореолу, который создавал фонарь Тика… и увидели счастливого малыша, который удобно устроился на груде камня именно на том месте, где карта показывала опасный пролом. В руке он держал какую-то кость, которую выхватила у него, подбежав, Мария. Изучения кости длилось недолго. Ионел и Виктор смотрели на нее растерянно, но Мария быстро доконала их:

— Тик, это ты ее нашел?

— Почти я… — ответил маленький сорванец.

— Гм-м… — пригрозила ему Мария. — Что бы ты знал. Тик, что твой мастодонт превратился в течение эры в теленка.

— В теленка?! Не может быть! В слона!

— Нет, Тик… Именно в теленка. Это кость от телячьего антрекота.

— А что здесь делал теленок? — не понял малыш. — Может, это кость мастодонтика, — начал просить он.

Но безоговорочный аргумент принес Цомби. Ионел нашел пса лучом фонаря тогда, когда тот расправлялся со второй костью.

— Я еще не видел собак, которые грызли бы кости мастодонтов… — сказал Ионел.

— А почему? Разве это не кость?

— В самом деле? И эти кости не могут принадлежать даже мастодонтику? — начал Тик. — А как здесь мог оказаться теленок?

Этот вопрос терзал Виктора, напугал Ионела, взволновал Марию. Так как на него был только один ответ: в пещере был кто-то еще. И если кость хорошенько обгрызена, это означало, что в пещере кто-то побывал совсем недавно. С какой целью? И когда? Все думали об этом.

— Фьюить! — в конце концов вздрогнул Тик. — Что бы вы знали — это кости из пищевого пакета.

— Тебе возвращается ум в голову, — похвалила его Мария.

— Тогда это означает, — разозлился малыш, — что кто-то посетил пещеру раньше нас.

— Вот то-то и оно, малыш!

— Не может быть! Я не хочу! Кто еще может осмелиться? Кто…

Он не закончил вопрос, так как ощутил под подошвой что-то немного более мягкое, чем камень. На самом деле нога его скользнула в яму возле потока. Направив луч фонарика туда, Тик чуть не задохнулся от волнения. В яме была коробочка, немного побитая ржавчиной, продолговатая металлическая коробочка… Он быстро схватил ее в яме, прижал к груди и метнулся к Марии.

— Я нашел волшебную коробочку! — шепнул он ей на ухо. — Ты не знаешь волшебного слова?

— Что, коробочку, Тик? Какое волшебное слово?

Лишь показав коробочку сестре, Тик вспомнил, что для того, чтобы она не утратила чар, о ней нельзя никому говорить, а в особенности нельзя никому показывать. Он ужасно разозлился, до того, что готов был биться головой об стену.

Мария быстро успокоила его, вместе с тем растревожив других:

— Эта жестянка такая же волшебная, как та кость антрекота — из мастодонта… Ребята! Идите быстро сюда! Я вам что-то покажу!

Ржавая жестянка сбила с толку обоих: и Ионел, и Виктор крутили ее во все стороны; их вывод был похож на вывод Марии:

— Коробка из-под сардин… Где ты ее взял. Тик?


Рыцари черешневого цветка

Тик показал им место. Очевидно, ее случайно бросили в ту яму, или, может, принесла вода. Но нет! Вода не могла принести. Внутри жестянки еще виднелись пятна от масла.

— Безусловно! — сказал Виктор. — Кто-то был в пещере до нас… Один?.. Больше?.. И не так давно…

— Так… — согласился Ионел. — Видел и я следы масла на коробке… Мы должны сосредоточиться и не отдаляться один от другого. Слышишь, Тик?

— А кто тебе сказал, что не слышу? — подпрыгнул малыш. — Я слышу лучше, чем ты, и слышу то, чего ты не хочешь сказать. Я знаю, что тебе страшно, поэтому и говоришь, чтобы мы были возле тебя…

— С этого момента я тебе запрещаю даже касаться радиоаппарата! — подверг наказанию его Ионел. — И только выйдем из пещеры, я тебя отошлю домой!

— Этого сейчас хочешь именно ты! — не сдавался Тик. — Как бы тебе хотелось сейчас быть дома, ого-го!

Мария толкнула братца и попросила его отойти, а потом шепотом прибавила, чтобы он не затевал ссоры.

— Мне очень страшно! — тоже шепотом признался малыш. — Кто знает, кто мог пройти здесь, раньше нас…

И снова подростки ощутили, что их давит какое-либо бремя, а точнее — тревога и беспокойство. Они забыли о цели экспедиции, забыли о карте, все вмиг стали взволнованными и молчаливыми путниками, неустанно напрягая зрение, высвечивая фонарями, сантиметр за сантиметром, все закоулки. Счастье, что туннель и залы были бесцветные, спокойные, без украшений, гладенькие. Они нашли еще сожженную спичку и два окурка сигарет. А больше ничего и не надо было: довольно сожженной спички и двух окурков. Вокруг них Виктор сделал свой первый вывод из этой ошеломляющей сюиты, которая наполнила страхом всех черешаров.

— Здесь прошел не один человек… — начал он. — Не один, а по меньшей мере два…

— А почему ты так считаешь? — изумленно спросил Ионел.

— Так как мы нашли два окурка.

— Но это же не доказательство, Виктор, — сказала Мария. — Никто не обязан курить только одну папиросу…

— Не спеши! — остановил ее Виктор. — На каком расстоянии были окурки? Мне кажется, они были весьма близко один от другого…

— В нескольких шагах, — подтвердил Ионел.

— Это вам ни о чем не говорит? — вел дальше Виктор. — Итак, несколько человек, но будем считать, что двое, так как мы нашли два окурка, хотя могут быть и другие, брошенные в воду… двое людей прикурили одновременно сигареты и погасили их почти одновременно… Невозможно, чтобы один мужчина прикуривал и курил две сигареты сразу. Итак, из этого значит, что перед нами в пещере побывали по меньшей мере двое людей. Это во-первых…

Остальные все тоже согласились с выводом Виктора. У них не было других доказательств, зато могли возникнуть вопросы. До одного из них додумался Ионел:

— А может, один из окурков бросили позже?

— Это почти невозможно, — возразил Виктор. — Ни одного шанса из тысячи. Чтобы бросить его в одно и то же место, а потом… гляньте… оба окурка почти одинаковой длины… Нет, это невозможно, Ионел.

— Я тоже считаю, что ты прав, — вмешалась Мария. — Но ты только что сказал о первом выводе… А что, есть и другой?

— Второй вывод, — улыбнулся Виктор, — пока что на стадии гипотезы. Люди, которые прошли здесь, очень хорошо знают пещеру…

Гипотеза Виктора вызвала еще большее удивление, разожгла еще более сильный страх в их душах.

— Как ты пришел к такому выводу… то есть к своей гипотезе? — спросил его Ионел.

— Вот так… — покачал Виктор головой. — Лучше назовем его предположением… Но прежде, чем ответить, хотел бы спросить и я: кто из вас думал, чтобы поесть здесь?.. Мне, по крайней мере, даже в голову не приходило ничего подобного, и я не ощущал ни капельки голода…

— Цомби! Ему не только пришло в голову, а он даже начал грызть кость…

— Ну, Цомби давай оставим. Тик… — Виктор возвратился к своему. — Почему мы не думали о пище?.. Такой вопрос кажется странным. Мы не думаем о пище, так как оказались среди такого чуда, среди такой невиданной красоты, вокруг нас столько сюрпризов, а может, даже угроз… кроме того, мы не можем быть уверенными, что нас не подстерегает где-то впереди какая-то естественная ловушка… Так вот, невероятно, чтобы человек начал есть, а потом курить в пещере, где он оказалась впервые… Вы припоминаете, где мы нашли спички?.. В единственном месте на весь туннель, где самое слабое течение. Едва ли это простое совпадение, что именно там кто-то прикурил папиросу. И еще одна деталь: все, что мы нашли, нашли на левом берегу потока, то есть на той стороне, которой двигаемся… Но мы знаем, что этот берег более доступный, так как это нам показывает карта. Если бы найденные нами предметы были разбросаны и на правом, и на левом берегу, это означало бы, что они шли вслепую, искать доступную дорогу, ведь на правом берегу тоже есть доступные места.

— А почему бы нам не предположить, что и у них есть карта? — спросил Ионел.

— Это невозможно, Ионел… Единственная карта пещеры находится в городском музее, и папка, из которой я ее взял и скопировал, свидетельствует из записи, что ее не раскрывали уже десятки лет… И не только это… Сказать, что у них другая карта… неизвестная копия нашей карты? Тогда им надо было бы не есть там, где Тик нашел кости и жестянку, а остерегаться того места, так как на карте оно обозначено «как опасное углубление в процессе эрозии»… Итак, не из карты знают два посетителя пещеру, а потому, что уже бывали здесь и — кто знает? — может, сделали свою собственную карту. И что бы там ни было, а следует предположить, что они очень хорошо знают пещеру…

— У тебя есть еще какие-то сюрпризы? — попробовала выпытать у него Мария.

— Нет! Не имею ни единого сюрприза. То, что было бы ясно, как день. Оба посетителя, бесспорно, городские жители. В этом нет никакого сомнения. Сто из ста!

— А может, это чабаны? — предположил Тик.

— Нет! — возразил Виктор. — Жители города, Тик, в этом нет сомнений. Ты считаешь, что крестьяне, а в особенности овцеводы, направляются в горы с жестянками сардин и с антрекотами? Брынза, сало, яйца, лук — вот их пища в дороге… Кроме того, окурки сигарет. Оба от сигарет с фильтром, вдобавок, с фильтром новым, нейлоновым… Относительно курения — я рискнул бы сказать, что из этих двух лишь один курильщик, а второй курил только потому, что его угостили… Эти лишь предположения, и обосновывается оно тем, что двум курильщикам не обязательно курить одинаковые сигареты…

— Но нет же закона, который запрещал бы курить одинаковые сигареты, — сказал Ионел.

— Это правда… Здесь шансы половина на половину. Но все-таки интересно, что оба курильщика докурили сигареты точь-в-точь в один миг. Один затягивается реже, второй чаще, один докуривает до конца, второй только до половины. Я сказал бы так: некурящий, увидев, что второй выбросил папиросу, сделал так же, повторив его жест. То есть он выбросил ее в одно и то же время и в одном и том же месте, даже не подумав погасить ее, растоптав ногой, как это делают почти все курильщики. А потом, спички…

— Что спички? — пришел в изумление Тик. — Ведь мы нашли только одну спичку!

— Именно это и убеждает меня еще больше в том, что оба они — городские жители и только один из них курильщик. Когда Икс, назовем его так, угостил папиросой Игрека, первым движением его было вынуть спички, так как никто без спичек не пойдет в пещеру. Он зажег первую спичку, но та сразу же потухла, наверное, от сквозняка. Посмотрите сами! Сгорела только головка, самой спички пламя даже не коснулось. Игрек, очевидно, успокоил его, первым прикурив сигарету.

— Но мы же нашли только одну спичку! — стоял на своем Тик. — А мы же все обыскали — и я, и Цомби, и мы все.

— Именно это, Тик, я тебе уже говорил, и вот что подкрепляет мое предположение: отсутствие второй сожженной спички. Единственной спичкой нельзя прикурить две папиросы в пещере, где гуляет сквозняк. Не от спички были прикурены сигареты, а от зажигалки, от зажигалки Игрека. Крестьяне, а в особенности чабаны, не любят пользоваться бензиновыми зажигалками с камнем, так как даже у огнива не очень много шансов зажечь трут в таком влажной атмосфере пещеры. Кроме того, сигареты с фильтром… и огниво. Не очень удачная комбинация, Тик…

— Итак, — подвела итог Мария, — здесь, в пещере, раньше нас прошли два лица, скажем, два индивида, оба из города, один из них курильщик, второй нет, так… и что важно: они не впервые приходят сюда…

— Лучше сказать, — подчеркнул Виктор, — пещера для них не безвестная…

— А это же одно и то же, — добавил Ионел.

— Не совсем одно и тот же, — ответил Виктор. — Ты можешь проходить, например, десятки раз по одному месту, скажем, через зал с картинами или с книжками, десятки раз, но каждый раз по десять секунд, и не запомнишь ничего из этого зала. Но если ты побудешь в ней продолжительное время, то можешь выучить все внутри… Итак, лучше сказать, что пещера не вполне незнакома для них…

— Благоприятное замечание, — согласилась Мария. — Все, кажется, очень просто.

— Только эта простота, Мария, сменится, если рассмотреть все под другим углом. Знаешь, сколько возникнет неясных вопросов?

— Я не очень хорошо вижу те неясные вопросы, — сказал Ионел. — То есть я хотел бы не видеть их.

— Это уже другое, Ионел. Я не стремлюсь видеть непременно что-то. Вопросы существуют. Вот давайте спросим себя: из какого города пришли эти гости, Мария? Они могли прийти с одного города, если мы приходим к выводу, что они знают здешние места. Из нашего города!

— В самом деле!.. — испугано прошептала Мария.

— Тогда кто они? Вот первый неясный вопрос, Ионел. Если бы меня поставили к стенке, я все равно не смог бы найти на него ответ. Хорошо ли, плохо ли, но мы знаем почти всех людей в городе, в особенности тех, которые имеют необыкновенные занятия. Если бы кто-то из их, скажем, наш учитель природоведения, когда-нибудь побывал в пещере, то разве мы не знали бы об этом? Тогда кто такие эти посетители, которых мы не знаем?

Ни один из черешаров не мог ответить. Увлекшись разговором, поддаваясь время от времени приступам дрожи и страха, они забыли, что им надо идти дальше. Они уселись на каком-то камне под стеной маленького зала, забыв, что осталось совсем недалеко до конца пещеры.

— Кто такие эти личности, Мария? — снова повторил Виктор вопрос. — Вот первая загадка. И для чего они пришли в пещеру? С какой целью? Чтобы увидеть пещеру?

— Может, они пришли искать волшебную коробочку! — сказал Тик так тихо, что никто не услышал его слов.

— И потом, — проводил Виктор, — разве мы можем утверждать, что они приходят сюда просто посетить пещеру?

— Какая может быть у них цель? — спросил Ионел.

— Это вторая загадка, — ответил Виктор. — Второй неясный вопрос: для чего приходили сюда два человека?

— Тогда… — отважилась Мария. — Почему они обедали в пещере?

— Точно! — поддержал ее Виктор. — Почему они ели в пещере? Это третий и самый неясный вопрос! Первые два вопроса в самом деле интересные, но только как такие, что требуют решения: Кто? Почему? Эти вопросы… они привлекательны, и они могли бы иметь простое решение, если бы мы знали несколько подробностей, которых нам сейчас не хватает. Но последний вопрос неразрешим: хоть бы каким мозговым штурмом я не отвечу на него. Через обычную логику я не могу найти ответ. Может, нам надо обратиться к абсурду… Пока не знаю… Почему они ели в пещере? Во тьме? В холоде? В сырости?.. Почему?.. Если бы место, где они ели, было весьма далеко от входа в пещеру, то есть от света, это еще можно понять. Они проголодались, поэтому и ели… Но ведь голод не приходит неожиданно, словно колика, а если бы даже пришел, то, зная, что в нескольких метрах можно поесть на свету… Это уже слишком! История с едой очень странная, очень загадочная. Другие загадки… как бы сказать… они словно развлекательные проблемы. Для того, чтобы их решить, можно найти какой-то ключик. Но их еда не может быть разрешима обычным ключом. Только если обратимся к абсурду…

— И что означает этот абсурд? — спросила Мария. — Хоть намекни…

— Мария! Любой человек может зайти в пещеру случайно или по доброй воле, что бы увидеть, еще раз проверить… что-то… То, что кто-то нас опередил — это вполне нормально… Разве может быть странным, что в пещере часто бывали Икс или Игрек или они оба вместе — Икс и Игрек? Нет… Но когда Икс или Игрек едят в пещере, в двух шагах от света, и едят не бисквиты, а раскрывают жестянку консервов, разве это может быть нормально? Вот почему я говорю, что только через абсурд можно понять такой поступок, так как сделать его может только ненормальный человек — человек, которому не нравится свет, который ненавидит солнце и мир, который чувствует себя лучше во тьме.

Ионел глянул на часы:

— Пора выходить на связь… Как бы наши снаружи не подумали, что с нами что-то произошло…

Виктор и Ионел быстро настроили аппарат. Проверили батареи и высоту антенны. Ионел молча подал знак, что готов начинать передачу, даже не подумав, что тот знак не нужен, и все замерли, ожидая вестей.

— Та-та-ти-ти-та-та-ти-ти-та-та-ти-ти, — выбил Ионел и начал ждать ответа.

Но ответа не было. Он снова подал сигнал. В ответ — снова ничего. Он проверил время: секундная стрелка достигла отметки 12. Невероятно, чтобы Лучия, воплощение пунктуальности, королева вежливости, как называл ее Дан, опоздала.

«Та-та-ти-ти-та-та-ти-ти-та-та-ти-ти», — упорно посылал сигналы Ионел.

Аппарат не отвечал. Попробовал еще раз. Потом еще. Ответа — никакого. Ни звука.

— Невозможно! — сказала Мария. — Лучия не может опоздать. Попробуй еще… или разреши мне. Может, мне повезет…

Но именно в тот миг, когда Мария только произнесла последнее слово, аппарат заработал. Ободренный ответом, Ионел передал послание из пещеры первым шифром, то есть простейшим, таким, каким пользуются телеграфисты при обычных передачах. Он сообщил наружу, что исследование идет нормально, что они сделали плот, что первые препятствия преодолели легко и уже приближаются к концу.

— Скажи им, что здесь чудесно, словно во сне, — попросила Ионела Мария. — Или лучше разреши мне.

Ионел категорично махнул рукой, чем разозлил Марию. Но когда они услышали, что повторяется первое сообщение, то поняли, что снова произошла какая-то неприятность. В самом деле, аппарат в пещере не принимал больше ничего.

— Не понимаю ничего… — снизал Ионел плечами. — Да и первые сигналы были не очень ясные…

Но именно тогда, когда этого никто не ждал, аппарат начал принимать импульсы. Виктор и Ионел с давно приготовленными карандашами начали взволнованно записывать сообщение, которое им передавали снаружи. Передавалось быстро, оба записывали сигналы автоматически, даже не стараясь их истолковать. Передача смолкла внезапно, а уже, меньше чем через миг Ионел только глаза вытаращил. На листе бумаги перед ним выстроились многочисленные цифры и буквы:

АЗЦДЕ4ИБИДВ6СПО5ДРГГЛИ2ААИГ238УВНЛ53ФСМИИКАД43С5УОВМИЗСИИБЛЦД6.

— Что это со мной? — спросил он обалдело. — Я сошел с ума? Забыл азбуку? Забыл шифр?

Он, словно ошалелый, схватил тетрадь Виктора. Виктор взял его тетрадь. Знаки были одинаковыми в обеих тетрадях.

— Итак, ни один из нас не ошибся, — сказал Виктор. — Попробуй-ка еще раз!

Ионел снова выбил позывной, но напрасно: ему не ответил никто.

— Ничего не понимаю… — разозлился он. — Или Лучия обезумела, или я…

— И я не понимаю ничего… — признался и Виктор. — Невозможно расшифровать.

— Мы же договорились, что будем пользоваться первым шифром…

— Я знаю оба шифра наизусть, — успокоил его Виктор. — Послания Лучии лишены любого смысла.

— Его невозможно расшифровать.

— Не произошло ли что-то там, около пещеры? — спросила Мария, охваченная беспокойством.

Они все бессильно переглянулись.

Глава одиннадцатая

1

Разведчики на горе, три черешара, которым жребий определил быть на воздухе, направлялись вдоль склона по маршруту, проложенному глазами Урсу и расчетами Лучии. Девушка со светлыми волосами была, как всегда, деятельна и строга: из Урсу она сделала чрезмерно перегруженного носителя, даже не подумав о границах человеческой выносливости, или может, именно потому, что рассчитала их, взяв себе только легенький рюкзачок, тетрадь в кожаной оправе и четыре карандаша.

Урсу превратился в носителя грузов, а Дан — в самое быстрое существо в этих местах, но не потому, что так очень хотелось черешару, который имел сокровенные намерения стать писателем. А впрочем… Такой была железная воля Лучии, которая решила подвергнуть его всем метаморфозам, и он становился поочередно то единицей измерения, то биноклем, то гонцом, мыслителем или электронно-вычислительной машиной, а чаще всего — громоотводом.

— Ну-ка быстро! — приказывала ему Лучия. — Сколько шагов отсюда к пихте? И постарайся сказать точно, так как иначе я заставлю тебя перемеривать расстояние ботинками, так как вы определяете футбольные ворота…

И Дан старался, вымеривая каждый шаг до сантиметра, но все равно опасался, что почувствует придирчивые слова Лучии:

— Тебе не кажется, что та скала в долине похожа на шахматного коня?

— На шахматного коня?.. — он испытал удивление от ее слов, но поскольку опасался, что его пошлют в долину, сразу восторженно согласился: — А как же, конечно! Он точь-в-точь как мой шахматный конь…

— Сколько будет четырнадцать на двадцать восемь?

Дан от всей души хотел как можно скорее подсчитать, только душа его не хотела ему помогать, а в голове властвовала полнейшая безалаберщина, поэтому он хватал карандаш и бумагу. Но этого уже не нужно было. Голос Лучии тем самым надежным наждаком ласкал ему слух:

— Триста девяносто два! Это же так просто: четырнадцать на тридцать минус двадцать восемь! А для тебя это очень сложно?

— О нет, Лучия… Это очень просто… могло бы быть очень просто, если бы ты не была такой сложной. Почему ты не можешь быть более простая?

— Не говори ерунду, неумеха!.. Итак, приблизительная площадь поверхности… Урсу! Какую площадь может иметь этот склон?

Вспомнив «14 на 28» и желая спасти приятеля от неизвестно-какой топографической кары Лучии, Дан приготовился подсказать ему. Но в этом не было потребности.

— Где-то метров четыреста… почти четыреста метров… — поправил он сам себя, внимательнее глянув на склон.

— Вот видишь! — бросился Дан к Лучии. — Ты тратишь столько времени, вынуждая меня бегать, высунув язык, и разогреваешь мне голову хуже, чем солнце Петрекеску, а Урсу решает все за три секунды. Это у тебя означает простоту!

— Это простое совпадение, — попробовала Лучия скрыть удивление. — Смотри лучше, чтобы не поскользнуться на мхе! Измеряй шагами расстояние вон к тому круглому валуну… Быстро!

Горемычный Дан покорился, а когда дошел к валуну, доложил, тяжело дыша:

— Двести тридцать четыре шага… очень точно!

— Перемножь их на восемьдесят. Быстро! Сколько будет?

Дан вонзил руки у волосы:

— Двести чертей шевелятся у меня в мозгах.

— Только сто восемьдесят семь, — сразу же поправила его Лучия. — Урсу! Какое расстояние может быть между пихтой и валуном?

Один взгляд — и парень ответил без раздумий:

— Немного меньше двухсот метров… Метров на десять меньше…

— Ты ничего не слышал? — подозрительное спросила его Лучия. — Тебе ничего не шепнул Дан?

Урсу даже не услышал вопроса, вместе с тем Дан ощутил себя оскорбленным:

— Я понимаю, что ты меня подозреваешь в мошенничестве… Но подозревать Урсу — это уже слишком!..

Как всегда, самый порядочный черешар переживал за другого. Урсу равнодушно махнул рукой.

— Извините… — поклонилась Лучия Дану, потом обратилась к Урсу: — Я попросила бы тебя сказать, сколько метров от валуна до сосны… Приблизительно…

— Хотя бы очень приблизительно! — преувеличено уточнил Дан.

Лучия даже не глянула на него. Она смотрела на Урсу, следила за каждым его движением, готовая решить проблему совпадения.

Парень бросил взгляд в направления сосны, потом еще раз глянул сквозь прищуренные веки и ответил:

— Свыше трехсот пятидесяти, может, даже свыше трехсот шестидесяти метров… Около трехсот шестидесяти…

В конце концов Лучия могла проверить! И чтобы не было даже следа неуверенности, она сама, собственными шагами перемерила расстояние. Дойдя до конца, сказала утомленным голосом:

— Пятьсот двадцать три шага! Вычисли, Дан!

Дан уже приготовил бумагу и карандаш. Быстро ответил:

— Четыреста восемнадцать метров и сорок сантиметров!

— Не может быть! — возразил силач.

— И я не верю, — тоже пришла в изумление Лучия.

— Тогда сами считайте! — начал горячиться Дан. — Сколько будет пятьсот двадцать три на восемьдесят?

— Почему на восемьдесят? — спросила Лучия.

— А разве мы до сих пор считали не так? — пришел в изумление Дан.

Погоди чуток… — успокоила его Лучия. — У меня же не твой шаг. Мой шаг имеет только семьдесят сантиметров. Пересчитай снова!

Дан начал дышать так, словно в последний раз в жизни, очень быстро пересчитал и, закончив расчеты, даже изменился в лице лице:

— Невероятно! Триста шестьдесят шесть метров! Урсу, ты — гений топографии! А теперь что ты скажешь, панночка?

— Мне тоже удивительно, — немного колеблясь, призналась Лучия. — Как это тебе удается, Урсу?

— Это не очень сложно… — безразлично ответил силач. — Я думаю, то есть представляю себе, до которого места километр, а потом делю его на десять частей по сотне метров. При сотнях все упрощается: одна, две, зри сотни, потом четвертую делю на десять… А когда дохожу к декаметрам, делю и их: один, два, три, четыре, пять… на шестом получаю метры, потом делю метры на десять: одном, два, три, четыре, в конце концов пятый метр начинаю делить на десять…

Сперва Лучия воспринимала его всерьез. Но когда Урсу перешел к третьему делению, она попробовала взглянуть ему в глаза: но на лице не было ни следа иронии. Дан, наоборот, сперва чувствовал себя, словно гайдуцкий баран, подвешенный над огнем, а когда Урсу дошел до сантиметров, он взорвался страшным хохотом.

— А потом — миллиметры… — подхватил он. — Ха-ха-ха! А потом… Ха-ха-ха!.. Что там следует за миллиметрами, Лучия?

Лучия немного надулась. И не так ее допекла шутка, как весьма серьезный тон, которым Урсу объяснял это.

— Справедливая кара, — провозгласила она, — назначается сразу же: Урсу будет делать измерения, а Дан — проверки!

— Пардон! — заорал Дан. — Я надеюсь, ты перепутала меня с кем-то другим, кто имеет то же самое имя. Дай мне покой, к черту! Я уже сыт этими измерениями и подсчетами. Я тоже хочу получать удовольствие от видов, прыгать от радости…

— Именно поэтому я и поручила тебе измерения, — сказала Лучия. — Чтобы ты смотрел и прыгал… Если ты думаешь немного…

— Я совсем не хочу думать! — продолжил бунтовщик. — Я хочу кувыркаться через голову, вот так!

Не успел он закончить последнее слово, как ощутил, что проваливается без ни одного шанса на спасение в яму, которую он не заметил. Лучия увидела, что он падает сквозь землю, но волнения и страх парализовали ее. Урсу, одним движением сняв с себя весь груз и одним прыжком оказавшись возле трещины, схватил Дана за руку именно в тот миг, когда парень уже исчезал в пропасти, то есть в последний миг. Все длилось лишь долю секунды. Но, подняв Дана на поверхность, Урсу увидел, что весь груз катится вниз, словно подхваченный каким-то неистовым течением, и вместе с ним самое ценное, что у них было, — рация.

Страх Лучии перешел в ужас.

— Урсу! — закричала она. — Аппарат! Что нам делать?

Но Урсу даже не слышал ее. Он метнулся за аппаратом и догнал его в метре от исполинского валуна, который чуть держался на месте.

И хотя парень нес его назад очень осторожно, однако не удержался и легенько потряс несколько раз. Внутри все тарахтело.

— Как жаль! — сказал он, кладя аппарат на землю. — Кажется, ему кирдык.

Лучия была бледная, у нее даже слезы выступили на глазах:

— Господи! Лучше…

— Лучше бы я сломал себе шею… — сказал Дан очень смиренно и искренне. — Почему ты не бросил меня, Урсу?

Урсу был подавлен, а еще больше обозлен:

— Это я виноват! Я растерялся, словно бестолочь… Я же мог его положить, а не скинуть…

Лучия открыла коробку и испуганно посмотрела внутрь. Но не об этом аппарате думала она сейчас, а про вторую группу, о тех, кто был сейчас в пещере, и о тьме, и об опасностях, которые, может, угрожают им там, в подземном мраке.

— Может, еще можно чем-то помочь? — с надеждой посмотрел Дан на Лучию. — Горемыка! Если бы хотя бы были провод и шурупы… Ох-х! Охо-хо!

— Перестань скулить! — одернула его Лучия. — Пока надо найти место для привала, а потом…

Недолго осматриваясь, Урсу наметил зеленую полянку с густой травой, защищенную от солнца. Она была как раз возле подножия одинокого кургана, с которого можно было видеть весь близлежащий к пещере район. Там они и остановились на первый сегодняшний привал. Никто не думал об отдыхе, о пище, о разговорах. Это был печальный привал, когда головы их болели от бессилия, от страха и беспокойства. Прежде чем принять какое-то решение, трое обездоленных взобрались на вершину бугра, чтобы определить, где они находятся.

Массив, который защищал пещеру, незаметно отделился от нее, превратившись в параллельную горную гриву. Внизу, в долине, они увидели и речку с невиданным блеском. Итак, они не были, как считали перед этим, над пещерой! Лучия почти умоляющее посмотрела на Урсу:

— Пока мы будем копаться с аппаратом, ты не мог бы сбегать в долину?.. Так как это и для нас важно, и, думаю, для тех, кто в пещере. Нам надо подойти ближе друг к другу и сказать им, какой вид имеют горы… Ты можешь, Урсу?

— Это для меня игрушка, — ответил силач. — Через полчаса вернусь… и если хочешь доказательств, я принесу тебе ту кривую сосну, которая возле шахматного коня… Я же говорю — это для меня игрушки…

Однако это были не игрушки, так как впадина, в которую чуть не провалился Дан, на самом деле оказалась извилистой трещиной, которая отделяла место привала от остального массива. Чтобы пройти к шахматному коню (а к нему по прямой всего где-то сотня метров) и спуститься, надо было обойти трещину на несколько километров, и только эта дорога отберет минимум полчаса. Урсу решил сократить путь, но поскольку трещина оказалась весьма глубокой, а значит, спуститься нельзя было, и весьма широкая, чтобы просто перепрыгнуть, единственный выход — перекинуть мостик.

Не медля, Урсу взял длинную веревку, топорик, клубок веревки… и за несколько минут, использовав свою метательную силу и два деревца возле впадины, ему удалось создать веревочный мост через пропасть. После этого парень схватился руками за него и несколько секунд плыл над каменными джунглями.

Прежде чем Урсу пустился в дорогу, Дан подошел к Лучии и начал бормотать ей на ухо:

— Однажды я видел в цирке страшный случай… Упал воздушный акробат, так как в опаснейший момент одна девушка в ложе закричала, а он, бедняга, утратил равновесие…

Лучия приложила руку ко рту, чтобы заглушить вопль, предвиденный Даном: Урсу переходил пропасть, уцепившись за этот ненадежный подвижный мост.

Дальнейшие препятствия показались Урсу не достойными выеденного яйца. Валун, естественный ров или обрыв — они скорее разжигали его азарт и убивали монотонность головокружительного спуска. Урсу имел феноменальное ощущение равновесия. Он основывал свои движения не только на рефлекторных жестах и инстинктивных импульсах, не доверял он только случаю. Он имел способность молниеносно выбирать на полной скорости точки сопротивления, точки прохода и остановки. В самом деле, в этом он был большой мастер: определить в один миг пункты перехода, точки удара и сопротивления.

Выбрать именно нужную ветвь как простую точку перехода в прыжок: еще миг — и ветвь хрустнула бы; выбрать камень или выступ как точку встречи тела в падении: еще миг — и камень покатился бы, а выступ упал бы.

Еще ребенком он вызывал удивление своих приятелей умением падать с деревьев: на самом деле он не падал, а спускался с ветви на ветвь; или умением падать в отвесные и глубокие пропасти: на самом деле он не падал, а скользил, молниеносно используя невидимые неровности.

Однажды он поспорил с несколькими товарищами, что спустится на дно узкого обрыва за пять прыжков. Все не хотели, чтобы он это делал. Обрыв был метров тридцать. Прежде чем спустится, он уже знал каждое свое движение. Первый прыжок — прямо вниз метров на восемь; второй — в сторону, метра на два, потом прямо перпендикулярный спуск; третий прыжок — наискось, к глиняному выступу — он отвалится за долю секунды после того, как Урсу катапультируется с него; и, в конце концов, два последних прыжка с небольшой остановкой посредине на одном выступе. Падения его было такое отвесное и так точно рассчитано, что сверху оно казалось беспрерывным, а у парня возникло впечатление величественного полета. Урсу был убежден, что ему удалось бы пролететь даже по стенам пропасти под углом 90 градусов, если бы перед тем он мог хоть несколько минут изучить те стены и определить все необходимые точки.

Один-единственный раз с ним произошел несчастный случай за всю его историю акробата — когда ему было тринадцать лет. Он прыгнул с высокой стремянки прыжком сальто-мортале и сломал себе левую руку. А все потому, что за один миг прежде чем прыгать, он крикнул приятелю, имея намерение привести его в удивление. И, уже падая, понял, что забыл что-то: не мог вспомнить ступени, с которой прыгнул. Он полетел всего на какую-то долю секунды раньше, чем надо было. Земля встретила его, свернутого клубочком. Стараясь удержать равновесие, он напряг левую руку и вследствие этого жесткого контакта поломал себе руку.

Эти акробатические воспоминания промелькнули в голове Урсу, пока он бежал к вершине шахматного коня. В долине он остановился немного только для того, чтобы смочить голову холодной водой из ручейка и сделать несколько глотков. После этого вылез на холм возле берега, чтобы рассмотреть склон горы, что прикрывал пещеру. Склон был обрывистый, кое-где его отвесные стены нельзя было преодолеть без веревки. То там, то сям видны были черные полосы, словно несмело нарисованные углем ленты. Это трещины. А может, углубления? Может, они ведут внутрь массива? И доходят к пещере?..

Чтобы ответить на этот вопрос, надо было израсходовать целые дни на спуски и подъемы. Урсу постарался запомнить важнейшие характеристики массива, который прикрывал пещеру, потом бросил взгляд на странную скалу, которая даже отсюда, снизу, была очень похожа на шахматного коня. Голова и грива коня отдыхали на исполинской подставке — настоящей груди горы. Добраться туда можно за пять минут, если двигаться бегом, ясно дело. Там было несколько препятствий, но их можно преодолеть без больших усилий.

Только он начал взвешивать все «за» и «против» на пути к шахматному коню, когда какое-то движение возле подножия скалы вынудило его вздрогнуть. Напряженные глаза приобрели силу линз: он не ошибся. Ему не померещилось. Возле подножия скалы в самом деле виднеется фигура какого-то мужчины. Урсу поразило увиденное. Откуда взялась здесь фигура? Ведь кругом нигде ни камня, ни ямы, ни даже какой-то складки местности, где можно было бы притаиться. Он снова вгляделся в эту странную фигуру и за какой-то миг напряжения смог ее узнать.

Удивлению Урсу не было границ: этот мужчина, который появился, словно из-под земли, возле подножия скалы, был… Петрекеску, охотник!

Хотя каждый миг времени был весьма дорог, Урсу не мог отказаться от встречи с Петрекеску. Поэтому и тронулся к скале, окрещенной Лучией, не выпуская из поля зрения фигуры под ней.

На полдороге он понял, что и Петрекеску его увидел, так как тот приложил руку лодочкой к глазам и глянул в его сторону. В какой-то момент Петрекеску по-военному ловко повернулся «налево-кругом», ступил два шага, но сразу же внезапно остановился, что-то поднял с земли и снова повернулся лицом к Урсу. В руках у него было охотничье ружье. Далее он поднял руку до пояса, но сразу же бросил ее к середине оружия.

Урсу понял, что происходит. Петрекеску заряжал ружье. Но не мог понять, почему тот ходит с разряженным оружием, или, может, меняет патроны, или, может, выстрелил в какую-то дичь?… Но ведь не было слышно ни одного выстрела.

Холодный буравчик крутанулся в затылке Урсу. Петрекеску держал ружье при ноге, и его мушка на высоте его груди была направлена на него. Простой нажим на спуск, невольный… или даже сильное трясение, несознательное… Ни один охотник не имеет права так держать оружие даже на охоте; есть закон, по которому оружие надо держать все время мушкой вверх.

Когда Урсу подошел к скале метров на сто, Петрекеску опустил мушку и легонько покачал головой, словно давал понять пришельцу, что он узнал его и рад приветствовать. Даже больше: он тронулся навстречу Урсу, но не успел ступить и нескольких шагов, как почувствовал вопли птиц и начал осматривать небо. Урсу невольно сделал тоже — так случается с каждым, когда он видит, что кто-то смотрит на небо.

Петрекеску провел стаю поднятым ружьем так, что какой-то миг ружье смотрело точно в голову Урсу, и парень снова ощутил ледяное беспокойство, которое ввинчивалось ему в затылок. Ведь следует лишь кашлянуть и… Но, вспомнив, что Петрекеску страшно, успокоился.

— Доброго дня! — поздоровался Урсу, остановившись за несколько шагов перед охотником.

— Если бы не ты, я подстрелил бы два-три бекаса, честное слово…

— Их счастье… — улыбнулся Урсу. — Мы даже не думали, что встретимся в горах. Именно на это мы отнюдь не надеялись.

— Итак, вы-таки не отказались от своей затеи! — помрачнел Петрекеску. — После того, что я вам сказал… Не испугались ни духов, ни опасностей?

— Духов! Вы же сами знаете, что их нет. Мы думали, вы хотите нас напугать духами, чтобы мы побереглись других, настоящих опасностей…

— Вот как? Вы не верите в духов! Это плохо, честное слово… Нельзя плохо думать про духов, так как попадете прямо в их логово… Я никогда не шучу с духами и даже не хочу смеяться над ними, советую и вам лучше оставить их в покое, честное слово…

— Откуда же нам знать, как им дать покой? — спросил Урсу, довольно удивленный. — Не знаете, может, мы должны принести им что-то в жертву?

Охотник пошуршал мушкой ружья в траве:

— Друг мой, вы должны оставить их в покое! Это я знаю, честное слово!.. А остальное — дело ваше. Я никогда не затевал с ними ссору и не знаю, как надо примиряться с ними, честное слово. Может, лучше всего вам было бы не беспокоить духов в их жилье, а пойти в другую сторону…

— Не помню, кто это сказал… кажется, один чабан, мы встретились с ним вчера, так вот он сказал, что духи переселились отсюда в другие края, так как якобы здесь весьма много опасностей…

— В самом деле? Я не слышал, честное слово… Но вы смотрите, чтобы тот чабан временами сам не был одним из духов.

— Он не дух, — очень серьезно ответил Урсу. — При нем был один парень, они пасли отару… Он сказал, что несколько важных духов перенесли несчастные случаи, а самый важный даже перелом черепа, так сказал он, и потому они перешли в другие края. И еще он сказал, что здешний госпиталь духов словно в запустении, поэтому туда не ходят раненные призраки. Так как даже пенициллина там не найдешь… Чабан клялся, что не врет…

— Вранье! — разволновался Петрекеску. — Честное слово! И откуда он может знать все это?.. Это был дух, и, бесспорно, он хотел завести вас в ловушку! А об опасностях он говорил вам?

— Об опасностях? — пришел в изумление Урсу. — Ни слова… Но если вы говорите…

— Ты врешь, честное слово! Как он мог не сказать ни слова об опасностях?.. Неужели он вам не сказал, что духи разрывают горла?.. А этот, с проломленным черепом? Разве ты сам только что не сказал, со слов чабана, что духи испугались опасностей и переселились в другие места?.. Ну, если уже духи испугались здешних опасностей, то можешь себе вообразить, честное слово!

— Мы будем осторожны, поверьте, — попробовал Урсу успокоить его. — Но чтобы вы знали, один и тот же чабан сказал, что там, где нет опасностей, нельзя строить школу. Так как только так человек научится…

— Как же вы решились идти туда, где столько опасностей, только со свечками?..

— Не только со свечками… — отступил Урсу. — У нас есть охотничьи фонари.

— Это хорошо! Это — то, что надо! Охотничьи фонари — та-ак! Честное слово. Итак, у вас есть фонари… Та-ак, очень… Вы не могли бы мне одолжить… Вы не можете один одолжить?.. Да, я даже мог бы купить…

— Если и вы нам одолжите лодку…

— Снова ты за свое? Снова? Я уже сказал вам, что у меня ее нет… Разве я не сказал об этом дочурке доктора?.. Той брюнетке, честное слово…

— Это вторая, — ответил Урсу. — Но они обе с нами.

— Ага! — посветлел охотник. — Вы взяли и девчат с собою! Почему же ты не сказал про это сразу, честное слово! Теперь я понимаю, что вы ищете здесь!.. Место, место вы ищете здесь! А здесь красивые места, безлюдные… вот так… Здесь вы можете ходить целыми днями и не встретить даже духа человеческого, честное слово… То-то оно… Браво! Девчата красивые, молодые… Охо-хо-хо!.. От Добреску я научился… Ну, скажи, парень, как мужчина мужчине! Правда же, так?..

Урсу стоило много усилий, чтобы овладеть себя:

— Если бы девчата услышали, что вы говорите о них, то и не знаю, что было бы с вашими глазами. Вы думаете, они такие, как и во времена того идиота?

— Не трогай меня, парень, честное слово. Чего ты на меня так набросился? А про какого идиота ты говорил?

— Про вашего Добреску…

— Парень! Честное слово! С Добреску не связывайся никогда, так как он тебе не простит. Впервые я тебе говорю, так как ты до сих пор не знал, честное слово. Но вторично он тебе не простит. Такой человек, как он, — редкость. Во всем городе нет ни одного, кто был бы на него похож!

— Я же и говорю, что он один, — ответил Урсу. — Так как вы…

— Парень… благодарю тебя, но это уже слишком, честное слово!.. Через несколько лет, кто знает…

— Жаль, что вы не знали Буридана… Вы могли бы очень хорошо объясниться с ним…

— Господи! Если только он хороший охотник!

— Если бы вы были немного моложе, то могли бы попасть к нему на службу, так как это был очень хороший охотник… Вы ночуете здесь?

— Господи… здесь несколько загонов для скота… Куда вы идете? До которого места?

— Мы поделились на две группы, — ответил Урсу. — Одни — к озеру, вторые — в пещеру.

— В самом деле? Но я же вам говорил… Зато вы хоть отведете себе душу девчатами. Они такие нежные. Сейчас это неслыханно, честное слово!

— Итак, не забудьте спросить у Буридана…

— Не беспокойся, парень. Только прибуду в город… а может, даже чуть раньше… Честное слово…

Держа ружье цевьем на уровне груди, охотник длинным взглядом провел Урсу. И не шевельнулся в такой позиции, пока парень целиком не исчез из поля его зрения. Лишь тогда подошел к трещине в скале, которую видно было только с определенного места, и начал разговаривать с кем-то, а точнее сказать, с чьим-то голосом, так как тот, кому он принадлежал, так и не вышел на свет ни разу.

— Это один из тех детей, что просили у меня лодку, — сказал Петрекеску. — Просили однажды вечером, а потом еще…

— Да что ты говоришь?! Я об этом и сам догадался… А что еще?

— Еще то, что он глупый, честное слово…

— Как бы ты временами не ошибся, друг!.. Он все время расставлял тебе ловушки…

— Не шути! Это же глупец… У него в голове только ерунда…

— Но он все время насмехался над тобой. Я только потешался и удивляюсь, как мне удалось удержаться чтобы не расхохотаться. В особенности последнее…

— Прошу прощения! Честное слово! Он только пробовал, а потом стал вежливым. Ты же слышал про Буридана.

— А как же… Ты знаешь, кто такой тот Буриданов персонаж, на которого, как он сказал, ты похож?

— Узнаю в городе, если ты не скажешь. Найду товарища, он знает… Но мне все равно… Узнаю или нет… Мне безразлично. А впрочем, я таки спрошу в городе…

— Не надо этого делать, друг мой! Персонаж Буридана — это осел, знаменитый осел! Погоди, сударь! Ты говоришь, что тебе все равно, это тебе безразлично?

— Я не знал, честное слово! Я забыл… Итак, он меня обозвал ослом!

— Именно так, друг! Буриданов осел! Он знаменит на весь мир! Он тебя сильно оскорбил! И тебя, и Добреску!

— Я его застрелю, честное слово! Я такого не прощаю! Я его застрелю…

— Оставь, друг, оставь, ерунда. В конце концов, ты его спровоцировал… Если бы ты с ним говорил по-человечески…

— Я очень люблю детей, я все время разговариваю с ними… Но меня обзывать ослом! Честное слово! Я — ишак?! Это не прощается, друг! Только бы он попал мне на мушку…

— Я уже говорил тебе когда-то, чтобы ты оставил идиотизм…

— Что? Я если не извиняю, то стреляю!

— Лучше давай вернемся к нашему разговору… скажи-ка, что это за девчата? Ты словно обложил меня льдом и огнем вместе с тем…

2

Когда Урсу вернулся, друзья еще копошились возле аппарата и встретили его не очень восторженно, в особенности Лучия нахмурилась из-за «недопустимого опоздания»! Но когда парень начал пересказывать подробности своей неожиданной встречи с охотником, интерес обоих, в особенности Лучии, превратился в страх. Урсу не пропустил ничего, даже обиды в начале разговора, он постарался лишь немного смягчить их.

— Не знаю, как я сдержался, — сказал он под конец. — Мне хотелось схватить пальцами его нос и сжать… пока он не стал бы таким, как папиросная бумага… Это большое его счастье, осла!

— А может, это у тебя большое счастье, — охладила его Лучия.

— Это ты хорошо придумал с Буридановым ослом! — похвалил его Дан. — Чудесно! В особенности, когда он начнет расспрашивать в городе. Но, чтобы ты знал, Урсу, осел — это только гипотеза, созданная доктором Буриданом в четырнадцатом веке для обоснования «свободы равнодушия». Он привел пример с ишаком, которого одинаково донимали и голод, и жажда. Перед ним на одинаковом расстоянии поставили и воду, и положили сено. С чего он начнет? Свобода равнодушия?..

— Я только хотел поднять на щит этого Буриданового осла, — удостоверил Урсу, — и думал лишь о том, что он воплощение тупости. И пусть! Буриданов он или нет, все одно ишак остается ишаком!.. А как у вас дела с аппаратом?

Лучии с помощью Дана, который сейчас очень доброжелательно и восторженно стоял рядом с нею, в особенности реагируя на похвалы, удалось заново собрать аппарат. Работала Лучия, по словам Дана, «как рой пчел». А пальцы ее суетились и жужжали, «словно осы». К сожалению, закончила она монтировать аппарат очень поздно. Они ни разу даже не посмотрели на часы, пока не привинтили последнюю детальку. А когда подняли антенну, чтобы запустить рацию в работу, с ужасом увидели, что определенное для первого обмена сообщениями время давно уже прошло.

— Опоздали почти на час, — сообщила она Урсу. — Не знаю ничего. Ни что там, в пещере, ни даже отремонтирован ли аппарат. Мне страшно, не вышла ли из строя какая-то лампа… У-ух!..

— У-х, а все я! — загрустил Дан. — Проклятая эта пропасть!.. Не могла она меня проглотить раньше, чем это увидел Урсу!..

Потом он подошел к аппарату и начал его гладить:

— Ну, родненький! Ведь ты новорожденный… Скажи что-нибудь…

И аппарат ответил! Даже очень энергично. От волнения Дан готов был спасать его вторично. И Лучия, и Урсу тоже бросились к рации. Четырнадцатилетняя учительница даже зарделась от радости и незаметно закрыла глаза, чтобы вытерпеть ощущение жгучей боли. Но за миг тетрадь раскрылась именно на нужной странице, заостренный карандаш угрожающе проткнул воздух, а голос с холодным металлом в нем, который не терпел возражений, распорядился:

— Записывайте! Каждый! Будем контролировать донесение!

Они все лихорадочно начали записывать звонкие четкие звуки. И вмиг приемник смолк. Передача черешаров из подземелье закончилась. Черешары на солнце воспользовались паузой и попробовали расшифровать послание. Но через несколько минут они только недоуменно смотрели один на одного. На их листах были какие-то странные цифры и буквы:

АЗЦДЕ4ИВИДВ96СПОИДТГСИИИ2АААИГ238УВНЛ53ФСМИИКАД43С5УОВМИЗСИИБЛКО6.

— Я не знаю второго шифра, — признался Урсу.

— К нему не подходит ни один шифр, — сказала Лучия. — Это донесение совсем не поддается расшифровке. Может, что-то произошло в пещере…

— А может, перепуталась какая-либо проволочка в аппарате? — отважился предположить Дан. — Какая-то лампа или…

— Если бы там что-то перепуталось, он не работал бы совсем, — ответила Лучия. — А поскольку аппарат функционирует…

— Попробуй еще раз, — попросил Урсу. — Кто знает!

Лучия попробовала. Она снова передала надлежащий позывной:

«Та-та-ти-ти-та-та-ти-ти-та-та-ти-ти».

Секунда… две… три… четыре… молчанки и вдруг — очень четко сигнал в ответ:

«Та-та-ти-ти-та-та-ти-ти-та-та-ти-ти».

Из их улыбок, из блеска в их глазах можно было представить, какой вид имели лица тех, в пещере. Черешары снова были вместе. С помощью двух аппаратов, благодаря радиоволнам, они объединили мысли и чувства, надежды, радость и проблемы. Лучия начала записывать. Дан и Урсу забыли, что и им следует копировать сообщение. Зато Лучия не забыла, но, затаив сердце, переступив через себя, разрешила им обоим просто утешаться словами, которые они читали в ее тетради:

«ВСЕ ИДЕТ ХОРОШО/ МЫ ПРЕОДОЛЕЛИ ВТОРОЕ ОЗЕРО/ ПРИБЛИЖАЕМСЯ К ЦЕЛИ/ ПРИСТАЛЬНО ОБСЛЕДУЙТЕ ОТВЕРСТИЯ/ ПО ВОЗМОЖНОСТИ ДЕЛАЙТЕ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНЫЕ ИЗМЕРЕНИЯ».

Лучия в свою очередь сообщила, что и на склоне горы программа осуществляется вообще хорошо. Тремя словами, в самом деле по-телеграфному, Лучия сообщила в пещеру о встрече Урсу с Петрекеску. Несколько секунд пауза, потом снова прием, и Лучия свободной рукой пододвинула Урсу лист бумаги с очень коротким содержанием:

ПЕТРЕКЕСКУ БЫЛ САМ?

Урсу положительно кивнул головой, и Лучия передала. Аппарат зацокал снова:

ТОЧНО? ТОЧНО? ГДЕ?

Тетрадь снова оказалась в руках Урсу, но на этот раз силач не смог ответить одним жестом:

— Я не могу сказать с уверенностью где… Как я, к черту, могу определить для них место?.. Где-то в километрах четырех от нас. Возле подножия одной скалы, твоей скалы, Лучия, возле шахматного коня… Та скала возле горы, где вход в пещеру. Петрекеску был сам… хотя мне показалось странным его неожиданное появление и очень быстрое.

Лучия сразу передала:

САМ, ХОТЯ ПОЯВИЛСЯ УДИВИТЕЛЬНО, ВНЕЗАПНО/ ПОД СКАЛОЙ ВОЗЛЕ ГОРЫ С ПЕЩЕРОЙ.

Из пещеры передали новые вопросы:

ОНИ ДОЛГО РАЗГОВАРИВАЛИ? ПЕТРЕКЕСКУ КУРИЛ?

Урсу дважды кивнул на оба вопроса. Один раз утвердительно, второй отрицательно. Лучия передала.

Последние слова, которыми обменялись «мрак» и «свет», были слова удачи:

СЧАСТЛИВО!

СЧАСТЛИВО!

Последние выстукивания, потом молчание, миг тихого вздоха, секунды волнения, грусти, потом взгляд Лучии стал проникновенный и острый.

Она перечитала сообщение и дополнения, но не сразу закрыла тетрадь. Вопросы из-под земли были не очень успокоительные. Почему их интересует, был ли сам Петрекеску? Курил ли он? И даже то, долго ли разговаривал? Какие подробности стали им известны?

Урсу смотрел на Дана, Дан на Лучию, а Лучия удовлетворилась только тем, что пожала плечами и выключила аппарат.

Они остановились на привал в тени, здесь было прохладно, трава шелковиста, а кроткий свет словно переносил в себе ароматные запахи.

Глава двенадцатая

1

Путешественники во тьме прошли второе озеро, так же, как и первое, пользуясь плотом, бечевками и отвагой Виктора. Плот поочередно перевез их на левый берег, на узенькую каменную полоску, которая поразила всех, в особенности Виктора. Карта, на которой Виктор все время делал поправки, указывала в этом месте озеро меньшее, чем первое, в большом зале, с широкими каменистыми берегами. Озеро расширилось, затопило каменистые берега, и лишь небольшая заплата, на которую высадились черешары, оказалась не затопленной. Это были наибольшие изменения, на которые они до сих пор наткнулись в пещере.

Подземный поток продолжал свой бег к неизвестному слиянию речек или, может, к конечному пункту пещеры, как это указывала карта. Черешары использовали его, как и раньше: он, умный, послушный, был для них настоящим другом в этом мраке с отголосками и угрожающей неизвестностью. Однако надо было переправляться на противоположный берег, на правый, так как он немного удобнее. Карта очень твердо указывала на это, и в самом деле, объединив свет фонарей, они увидели на довольно немалом расстоянии широкий берег, немного более высокий, берег ровный, под беспорядочными стенами.

Тику снова посчастливилось найти возле нового озера, в нескольких шагах от места их причала, третий окурок сигареты, похожий на два других.

Но вот в лучах фонарей правый берег стал уже недоступный, весь залитый водой. На карте ничего этого не было видно. Еще одно важное изменение рельефа. С помощью плота переправились на левый берег, по которому можно было двигаться вперед, хоть и намного тяжелее, чем раньше.

Ионел стал очень молчаливый. Он уже не отдавал приказы, только делал комментарии, да и то редко. Время от времени бормотал что-то, открывая какое-либо отложение с подозрительной композицией, или когда думал, что нашел образец архаического гранита, который так неотступно преследовал его.

Виктор и Тик, все время впереди, с задором обыскивали и исследовали все везде: на берегу, в нишах, в ямах, в трещинах за валунами. У Тика не выходило одно из головы: волшебная коробочка. Именно поэтому он, как только случалась возможность, мчался вперед, а Цомби за ним. Лишь бы никому не дать шанса найти коробочку.

Виктор тоже искал что-то, и, казалось, он знает, что ищет. Он искал что-то, искал так решительно, словно это «что-то» именно он и оставил в пещере. Только Мария, хоть ее время от времени и пробирали холодные мурашки, хоть ею иногда и ощущались отголоски угрозы, не хотела искать и находить ничего, не хотела думать о чем-то плохом; она мечтала о бальном зале, который они прошли, с мраморными рыцарями, с колье и погасшими, готовыми свалиться канделябрами, а еще она мечтала о большем зале, с сизоватым голубым светом, с полом из белых плит, и видела себя, как она, юная и красивая, делает пируэты, пируэты, пируэты…

Но ее привел в чувство голос Виктора, тихий голос, не без той незаметной примеси боли, которую только она знала у него.

— Нашел, в конце концов…

Он говорил словно кому-то чужому или никому, однако все услышали его и подошли ближе. Это была наполовину выкуренная сигарета. Но с каких же пор искал ее Виктор!

— Теперь я не имею ни малейшего сомнения. — сказал он. — Люди, которые прошли здесь, перед нами, очень хорошо знают пещеру. И еще я думаю, что курильщик был взволнован… Очень маленькое расстояние между двумя окурками; папиросы словно прикурены одна за другой, а может, даже одна от одной… Знаете, что очень странно в этом посетителе?.. То, что он не кажется посетителем! Такое у меня сложилось впечатления: вместо того, чтоб осматривать пещеру, он принимается курить. По меньшей мере четыре сигареты. Тик… Итак, нет уже потребности искать окурки…

— А почему ты думаешь, что я ищу окурки? — ответил задетый за живое малыш.

— Извини, пожалуйста… — сказал Виктор. — Но если все-таки случайно найдешь, хотя бы один…

— Я и сам знаю… Ты лучше скажи об этом Ионелу, так как он пока что не нашел совсем ничего…

На какое-то время голоса утихли. Все знали, что приближаются к последнему залу, то есть до конца пещеры. Возле самого входа в зал Мария увидела какую-то блестящую вещь, но не успела она и слова сказать про свое открытие, не говоря уже о том, чтобы подойти ближе к нему, как ее курносый братец метнулся, словно коршун, на ту вещь. Какое же разочарование ждало малыша! Это была обыкновенная консервная жестянка, пустая жестянка. Тик подал ее Виктору, а Виктор, без особого интереса осмотрев ее, передал дальше Ионелу.

— Эта жестянка еще больше запутывает все, — сказал Виктор. — Какого черта появилась еще и она? Будь она не ладна!..

— Что тебя волнует? — Ионел попробовал успокоить его. — Люди проголодались и поели… Мне это кажется, очень просто…

— А мне нет! — продолжил Виктор. — Не слишком ли они голодные, эти личности?.. Они же только что ели, там, возле входа… И снова проголодались?..

— А может, один ел там, а второй здесь, — размышлял Ионел. — Проголодалась личность.

— Если они были вместе в пещере, а это почти наверняка, — сказал Виктор, — то сложно предположить, что один ел, а второй смотрел. Если ты голодный, и когда видишь, что начинает есть один, то начинаешь есть и ты, или если ты не голодный совсем, тогда ждешь, пока выйдешь наружу и там уже поешь, как следует. Но здесь же не так: Икс наедается вволю антрекотами и сардинами. Игрек смотрит на него, а через полчаса или через час вспоминает, что и он голодный и начинает открывать жестянку консервов… Рогалики, бисквиты — еще куда… Но консервы! Это уже выходит за всякие пределы!

— А что ты сам думаешь об этом? — спросила Мария. — До сих пор ты лишь отвергал наши идеи…

— Я вам сказал: загадка двух посетителей становится более запутанной. Моя мысль такая: один из этих двух, только один-единственный, издавна уже много раз посещал пещеру…

— Неужели?! — испугалась Мария. — Ты хочешь сказать, что он опередил нас… так как я не понимаю, зачем ходить много раз в пещеру, но не для того, чтобы внимательно изучать ее, то есть… для того, чтобы сделать карту пещеры!

— Об этом я не думал, — сказал Виктор, — и даже не считаю, что нам надо об этом думать. Это невозможно! Мы тоже пришли ради карты, и хотя мы пройдем здесь много раз, но я целиком убежден, что не превратим пещеру или одну из ее залов в столовую. Так как мы все равно будем есть снаружи, на воздухе и при свете. Нет, Мария, я думаю другое, я думаю, что один из тех двух посетителей продолжительное время находился в пещере…

— Продолжительное — сколько? — спросил Тик. — Час, два, день? Спать — бр-р-р! — я не думаю, чтобы он спал здесь…

— Не знаю, Тик. Я не могу определить с точностью до часа. Скажем так, чтобы не ошибиться, сколько нужно времени одному мужчине, чтобы несколько раз поесть. До сих пор мы знаем, что он ел трижды…

— Это невероятно! — взбунтовался Ионел. — Как бы, между прочим, не повторилась история, которую я вычитал в одной книжке…

— И я этого боюсь, — быстро подхватил Виктор. — Я опасаюсь, что мы подвергнемся влиянию книжек. Может, эта история простейшая, а мы сами ее усложнили своими предположениями. Мы, временами, не забыли, ради чего пришли сюда?

— А не лучше ли было бы нам попробовать еще раз связаться с теми, кто около пещеры? — напомнила Мария.

Словно опомнившись от сна, черешары бросились к аппарату. Вызов за вызовом, сигнал за сигналом — в конце концов: связь! Во время обмена сообщениями Виктор спросил о том, что его более всего донимало. Когда первая встреча на радиоволнах закончилась. Ионел поспешил успокоить товарищей:

— Думаю, загадка проясняется: через пещеру прошел Петрекеску. Он знает этот район, как никто другой, и сам по себе факт, что он в двух шагах от нас…

Виктор оборвал его почти грубо, чего за ним никогда не водилось:

— Нет, Ионел! Зачем мы обманываем самих себя?.. Ты слышал, что я спрашивал Урсу. Охотник не курил, сколько разговаривал с ним, и тогда, когда держал нас в парке почти до полуночи, не курил. Он не курильщик. Но это не означает, что он не был в пещере. Я уверен, что он один из двух посетителей. Но из этого значит, что он нам наврал. Это означает, что он не продал лодку, честное слово…

— А может, вторая личность имела лодку, или, может, и они сделали себе плот, как и мы. Так оно и есть! Сделали они-таки плот!

Виктор охладил задор Ионела:

— И где же он, этот плот?

— Как где? — пришел в изумление Ионел.

— Ты же не думаешь, что они забрали его с собою наружу, — сказал Виктор. — Это было бы уже слишком. Мы понесем плот с собою или будем счастливы избавиться от него здесь, возле озера?.. А надувная лодка — другое дело… Выпустишь из нее воздух, и бери на плечи, словно пальто. Но это означает, что охотник наврал нам, и…

— И? — спросила Мария, немного напугано.

— Снова немного рискованное предположение, — едва подался назад Виктор.

Но у Ионела возник еще один вопрос, которым он старался поддержать свою мысль:

— А если лодка или плот, то есть то, чем они пользовались, здесь?

— Я понимаю, о чем ты думаешь, — сказал Виктор. — Ты хочешь сказать, что один из посетителей еще находится сейчас в пещере, может, даже недалеко от нас, а может, даже слышит наш разговор…

Ионел вздрогнул. Не об этом он думал, но сразу же понял, что это целиком логичный ответ на его вопрос. По спине у него словно что-то пробежало.

— Если лодка или плот в пещере, — вел дальше Виктор, — то он не может быть где-либо, а только на берегу этого озера. Здесь заканчивается пещера. Далее вода и бикарбонат кальция не нашли общий язык и не сделали дом… то есть красивую пещеру…

Но его попытка пошутить не нашла поддержки. Все или находились под гнетом какого-либо тяжелого предчувствия, или ощущали мягкое трепетание мрака?

— Что же нам делать? — Тик высказал вслух вопрос, который интересовал всех.

— Что будем делать? — поправил его Виктор. — Мы дошли до конца пещеры, Тик, и надо увидеть, как она заканчивается. Отдадим соответствующий приказ фонарям.

В тот же миг фонари собрали лучи в яркий ослепительный букет. Испуганно заметались тени. Сноп света медленно проходил по всем закоулкам и по всем направлениям. Слева стены были гладенькие, в особенности снизу, только несколько неровностей, несколько несмелых мраморных выступов подбирались к куполу. Прямо впереди незыблемая, словно исполинский стеклянный диск, вода в озере не давала возможности увидеть северный берег. Свет фонарей не в состоянии был разогнать весь мрак. И там, где он остановился, тьма словно закручивалась гигантскими спиралями. Стены с правой стороны были сформированы только из зубцов и украшений. Сотни ниш и углублений, бесчисленные гроздья, расплющенные на стенах, фантастическая безалаберщина, бунт против всякой симметрии и правильных линий.

— Фи-ить! — пришел в изумление Тик, забыв все страхи и тревоги. — Сколько здесь тайников!

— Переискать их все — это сумасшествие, — сказал Виктор. — А я даже не знаю, что можно было бы спрятать там. По крайней мере ни лодку, ни плот. Они весьма маленькие, весьма узкие для этого… просто идеальные склады для консервных жестянок…

Тик встрепенулся, услышав последние слова Виктора, ему очень хотелось сказать, что там можно спрятать и другие коробочки, в особенности другие коробочки, но вспомнил, что не имеет права и словом проговориться о волшебной коробочке. И он сразу же прибавил сквозь зубы:

— И коробки… с сардинами, так?

— Это тоже консервы, — сказал Ионел.

— А тебе чего? — быстро набросился на него малыш.

— Как видите, — послышался где-то из тьмы, приближаясь к ним, голос Виктора, — ни следа лодки или плота. Это означает, что эти лю… эти чудаковатые посетители пошли отсюда на поверхность… Но шанс, что один из них Петрекеску, и возрастает, и падает в одинаковой мере. Жаль, что я не спросил Урсу, не видел ли он лодки!

— Он нам сказал бы и без напоминания, — успокоила его Мария.

— Да, это так… — сразу согласился Виктор. — Думаю, они нам даже специально телеграфировали бы ради этого…

— Здесь, по правую сторону, очень много ниш, — сказал Ионел. — А может быть одна из них выводит наружу, одна, о которой знает только Петрекеску?

— Все может быть, — согласился Виктор. — Чтобы ответить на этот вопрос, надо перейти от теории к действию. А мы не ради этого пришли в пещеру. Загадка интересная, то есть вопрос интересен: кто был здесь? Когда? Почему?.. Но никто не вменял в обязанность нам отвечать на них. Привело нас сюда другое…

— Целиком согласен! — почти по слогам ответил Ионел. — Мы и так потеряли весьма много времени на пустые умозаключения. И надо было бы упомянуть об этом значительно раньше. А виновен больше всего я, так как…

— Почему? — прервала его Мария. — Я чувствовала себя очень хорошо, я смотрела, утешалась, даже закрывала глаза… на твою заносчивость…

— Я не нашел ничего… — заскулил Тик. — Даже Цомби нашел кое-что, а я…

— Оставь, Тик. Мы же не просто так потратили время, — ободрил его Виктор. — Может, если бы не возникла эта история с загадочными посетителями, мы удовлетворились бы простым переходом и обзором этих мест. А так, рыская по всем закоулкам, мы можем похвастаться, что выучили пещеру изнутри с первого раза. Большие неточности я уже исправил на карте…

— Знаю, знаю, — отступился Ионел. — Но, может, лучше было бы направить все наши усилия на поиски главной цели…

— Это уже из урока, припоминаю, — сказала Мария. — Вот теперь видно, какой ты искренний! Ты со своим идиотским гранитом, который является второстепенной целью — признай! — искать его, и не увидеть тысячи других вещей — глупость!

— Не знаю, — ответил Ионел. — Может, оно и так. Но я пришел сюда не ради игрушек, как хвалишься ты. Наконец, меня не интересует, что у тебя в голове, и думаю, нам пора возвращаться. Для первого визига довольно. Мы дошли до конца, довольно!

— Это так! — согласился Виктор. — Но неужели мы дошли до конца? Это озеро не дает мне покоя, словно я погрузился в него. У меня от него даже дыхание перехватывает!

— Озеро? — переспросил Ионел.

— Да, озеро. Но сперва я хотел бы немного обследовать стены по правую сторону, подойти по возможности ближе к ним и просветить фонарями. Может, они нам что-то скажут.

Все пошли вперед берегом, вплоть до воды. Там включили свой ослепительный свет.

— Посветите по возможности ниже! — попросил Виктор. — Туда, где озеро встречается со стенами, вон к тем нишам.

Сноп света послушно подчинился, просветив каждую нишу.

— Я так и думал, — пробормотал Виктор. — Эти ниши — только поверхностные углубления. Вы тоже заметили?

— Что именно?

— Вода из озера не вытекает сквозь ниши. Ни одна из них не хлюпает. Нигде ни возле единой ниши нет ни следа водоворота, ни полосы пены.

— Ну и что? — спросила Мария напугано.

— Итак, где вытекает вода? — спросил в свою очередь Виктор. — На стенах слева нет даже ни одной трещины…

— В самом деле! — пришел в смущение Ионел. — Как мы об этом не подумали до сих пор?..

— А она непременно должна вытекать? — спросила Мария тоном, который, впрочем, скорее утверждал, чем спрашивал.

— Непременно! — подтвердил Виктор. — Первое озеро — источник, здесь нет никакого сомнения. Вода оттуда течет сюда, но здесь она не может оставаться. Ты догадываешься, Ионел?..

Ионел еще не понял до конца мысли Виктора:

— Что ты хочешь сказать?

— Что вода течет дальше… и если она не задерживается здесь…

— Ты хочешь сказать, что пещера… — начал Ионел ледяным тоном. — Ты хочешь сказать, что пещера… — но ему не хватило силы высказать мысль до конца.

— Да! — прошептал Виктор очень взволнованно. — Я почти уверен, что пещера не заканчивается здесь! Тик! Ну-ка сделай быстренько бумажный кораблик, так как ты, я знаю, мастер их делать…

Рад, что подворачивается, в конце концов, возможность хоть чем-то помочь экспедиции, так как Ионел не разрешил ему даже дотронуться до аппарата, малыш вмиг, никто не успел и глазом мигнуть, сделал безупречный кораблик.

— Сделать еще один? — спросил он, передавая его Виктору. — Я знаю одну систему…

— Пока что освещайте фонариками кораблик — сказал Виктор.

Виктор бросил кораблик на водную гладь озера, потом начал внимательно маневрировать доской, которую он использовал вместо весла, чтобы подогнать его на середину. Волны, вызванные веслом, исчезли, вода успокоилась, снова стала словно стекло, без единого пузырька пены, но кораблик медленно плыл вперед, плыл все время, белая крапинка на застывшем хрустале, подвижная крапинка, до тех пор пока темень окончательно не проглотила его…

Фонари угасли все, словно по команде, мрак стал густой и гнетущий, а голос Виктора дрожал:

— Озеро течет… ух-х-х!.. так!.. Я думаю, что вскоре мы сделаем исключительное открытие, о котором ни один из нас даже не мечтал, о котором, может, никто и не догадывался до сих пор.

— А карта? — спросили Ионел и Мария в один голос.

— Карта?.. Карта — не закон. Те, кто ее составили, остановились здесь неизвестно из-за чего. Они были уверены, что грот заканчивается тоже здесь.

— А если ты ошибаешься? — сказал Ионел. — Если вода идет в глубину, в какую-то своеобразную яму, через какой-либо естественный канал, который лежит ниже уровня озера?

— Не может быть! — сразу же возразил Виктор. — Водоворот тогда превратил бы все озеро в воронку. И если бы даже было так, как ты говоришь, то разве это не означает, что пещера тянется дальше, хоть и переходит уровнем ниже?

— Ну и что? — очень резко возразил Ионел.

— Не спеши! Низший уровень — это только предположения. Я считаю, что пещера тянется дальше на этом самом уровне.

— А если и так? — еще горячей насел Ионел.

— Ну… — ответил Виктор неожиданно спокойно. — Мы должны заменить предположение, которое… Одним словом, нам нужно убедиться!

— Нет! — лихорадочно запротестовал Ионел. — Это не твое убеждение. Твоя мысль — это скорее желание! Посмотри на свод пещеры! Он безупречно выгнут. Вода пересилила сопротивление твердых пород, встретила гранитные отложения, которые вынудили ее искать другую дорогу. Где? В этом известняковом углублении… Здесь она работала, здесь она могла просочиться в этих хрупких породах. Это озеро — грубо, яма! Я не говорю, что поток не может идти на низший уровень, но тот уровень может быть на десятки, — а может, и на тысячу метров ниже под нами…

— А я думаю, Ионел, иначе, — сказал Виктор после демонстративной лихорадочности руководителя экспедиции. — Я думаю, что в течение продолжительного времени здесь, в массе известняка, образовался обвал, который закрыл туннель и разделил пещеру на две. А вода, поднимаясь, в особенности весной, после оттепели, сформировала и выровняла стены. Ты не видишь, что от определенного уровня стены весьма неравные?.. В особенности те, что по правую сторону…

— Невозможно!

— Почему невозможно?.. Мне кажется, очень естественно. Обвал образовался здесь, а туннель…

— Я не согласен! — раздраженно упирался Ионел. — То, что ты говоришь, это просто гипотеза, и я ее не принимаю, я отвергаю ее с закрытыми глазами.

— А я не принимаю твоей гипотезы. Но не говорю, что отбрасываю ее с закрытыми глазами. Если можешь меня убедить…

— А ты меня можешь? — крикнул Ионел. — Как ты можешь меня убедить? Голосованием?

— Нет! Простейшим и уверенным способом: проверить!

— Довольно! — Ионел стал очень властным. — Я считаю, что мы перевыполнили свою миссию для первого исследования. Мы посоветуемся со всеми, и если надо будет…

Подтачиваемый мысленным взором, что где-то здесь, на той стороне может быть запрятана, а значит, ее можно и найти, волшебная коробочка. Тик очень кротко обратился в руководителя экспедиции:

— Ну, Ионел, почему ты такой?.. Давай посмотрим…

— И ты что, можешь вернуться, даже не убедившись, тянется ли дальше пещера или заканчивается? — спросила пораженная Мария.

— Да! — ответил Ионел без минимальной нерешительности. — Мы договорились, что исследуем пещеру именно эту, а не будем выдалбливать еще одну из наших прихотей и амбиций. Довольно. Я сказал все.

— Но это же ерунда, Ионел, — стояла на своем Мария. — А если пещера не заканчивается здесь? Я верю Виктору, а не тебе… И не понимаю, почему ты так горячо упираешься? У меня такое впечатление, словно мы оказались в доме, прошли через несколько комнат и остановились перед какой-то дверью. Кто-то нам сказал, что возле двери, где мы остановились, заканчивается дом. А мы, хоть и слышим оттуда шум, и видим полосы света под дверями, возвращаемся, и то только потому, что кто-то сказал нам, неизвестно кто, что за третьей дверью заканчивается дом.

— И что ты предлагаешь?

— Проверить дверь! И увидеть — есть там комната, как считает Виктор, или двери заколоченные, как твердишь ты. Почему ты упираешься?

— Потому, что имею определенную ответственность, и я знаю почему! Короче! Готовьтесь возвращаться!

— Что ты знаешь? — настаивала Мария.

— Знаю, что мы не должны тратить время на ерунду!

— А если мы занимаемся ерундой, только считая, что мы ее не делаем? — распалилась Мария. — Ну это уже перегиб! От первой же преграды скорей назад! Ну хорошо, а я не хочу!

— И я не хочу! — эхом откликнулся Тик.

— Знаете, что я думаю? И это говорю искренне… Думаю, что желания славы одурманило вам головы и отобрало ум…

— Почему непременно оно может одурманивать и отбирать ум? — разозлилась Мария. — А я скажу, что стремлюсь к славе! И даже очень хочу ее! Не имею права? А ты разве не носился со своим аппаратом, словно с писаной торбой? А здесь ты сразу почему-то превратился в очень скромного. Говоря словами Тика: оставь, я знаю! Здесь нет Лучии, которая тебя вытянет на спине.

— Поскольку ты меня так нервируешь, просто разозлила — прошу! — мы возвращаемся немедленно!

— Возвращайся сам! Слышишь? Сам!

— Погодите, довольно вам ссориться! — вмешался Виктор. — Лишь теперь я начинаю понимать, Ионел! Мария справедливо говорит, что нам следует проверить эти двери… Попробую я в уверенности, что поможете мне и вы.

Настала тишина, но Виктор произнес последние слова так тепло и уверенно, что молчание после них показалось лекарством, которое долго искали, а нашли неожиданно.

— Не думайте, словно я хочу сделать что-то страшное, — вел дальше Виктор так же спокойно. — Пока вы ссорились, я набрасывал план исследования. Мы привяжем плот к длинной веревке. Веревку будете держать вы. Я буду грести этой доской к стенам, которых не видно во тьме. Если там возникнет какая-то опасность или появится что-то плохое, я крикну или дерну веревку. Это будет сигнал! Если веревка начнет трепыхаться в ваших руках, тяните ее, тяните быстро, чтобы вернуть меня назад. Здесь нет ничего запутанного, ничего неосторожного…

Никто не произнес ни слова. Виктор говорил так убедительно, что любое слово было бы лишнее. И он сразу же взялся за работу: связал одна к одной все веревки, которые были у них, такими хитроумными узлами, которые лишь сабля Александра Македонского могла бы разрубить. Конец длинной предлинной связанной веревки оказался в руках у Марии и Ионела, и их неожиданное волнение словно скрепило общее согласие. Но и рука Тика выдвинулась откуда-то из тьмы и, словно когтями, схватила конец веревки.

Прежде чем покинуть приятелей, Виктор тем самым бесцветным и теплым голосом, в котором Мария уловила едва ощутимую волну тревоги, напомнил им, что они должны делать:

— Освещайте мне дорогу сколько сможете, и даже после того, как не видно будет плота, пусть горят фонари. Когда я дерну…

Потом ступил осторожно на плот, но отчалил не сразу. Задержался на какую-то секунду, чтобы проверить узлы плота. Мария видела, что происходит на плоту, и она замерла. Но когда Виктор начал грести и отдаляться от берега, ее окутал страх, начали грызть укоры совести. Может, надо было непременно остановить его. За ту секунду, пока Виктор медлил, прежде чем отчалить, он привязал ноги к плоту концом веревки. Мария читала когда-то, что рыбаки из дельты Дуная, когда их захватывает буря в открытом море, привязываются к лодке, что бы их тела, если буря окажется жестокой и убийственной, все равно достигли берега, того берега, который они оставили навсегда.

Веревка, конец которой они все трое держали в руках, разматывалась и разматывалась. Метры за метрами, десятки и десятки метров… Бечевка длинная, словно бесконечная. Увидев, что она приближается к концу, страх и беспокойство колючками впились в их руки и сердца. Но вот веревка остановилась, замерла и натянулась, словно струна. И они сами себя чувствовали продолжением веревки, они сами все были, словно струны, натянутые сквозь мрак и молчание, и если бы чья-то рука тронула их, они отозвались бы тысячами звуков.

Секунды растягивались, словно твердая резина, угрожая взорваться.

Бечевка была еще безжалостнее, чем мрак, чем тишина, чем холодный и зловещий воздух, словно стеклянная вода без зыби, без цвета, без жизни. Когда ожидание и напряжение достигли критической точки, бечевка пришла в движение в их руках, стала биться об холодную воду озера, вынудив их двигаться.

Руки, которые держали веревку, пришли в движение, словно лодочки, в молчаливом неистовом ритме. Но вот одна рука выпустила веревку, и луч фонаря разрезал тьму над водой. Плот наткнулся на свет и уже вместе с ним приближался к берегу. Вторая рука выпустила веревку, и второй луч света метнулся к деревянному монстру, который приближался. Оба луча света, скрестившись, не ошиблись. Плот возвращался… пустой!

Вместо взрыва грохнула тишина, это была молчанка худшая, чем взрыв. Миг растерянности и страха, потом сумасшедший голос Ионела:

— Видели? Убийцы! Как мы вернемся?

— Ты думаешь только об этом? — просипела Мария. — Немедленно иди искать его!

— Я пойду! — уцепился малыш, у которого волосы стали торчком. — Я маленький. Меня удержит плот, и я смогу пройти везде…

— Стой! — Ионел схватил его за руку. — Дурак!

— Стой! — прозвучал и голос Марии. — Я пойду!

— Куда вы хотите идти? — зажужжал Ионел. — Вы что, сошли с ума оба? К бесу вы пойдете! Это вы виновные со своими бессмысленными амбициями!

— Тебе страшно, трус! — снова просвистела Мария.

— А тебе не страшно? Разве это не сумасшествие и не глупость рисковать ради…

— Молчи! — крикнула Мария. — Посмотри на плот!

В уголке плота, готовый вот-вот упасть в воду, лежал какой-то камень. Под камнем — белое пятно, кусок бумаги. Они осторожно подтянули плот к берегу. Тик бросился первый, лег на живот и достал бумажку из-под камня. Он сам бы хотел прочитать послание, но Мария выхватила его у него из рук, подставила под фонарь и прочитала вслух:

— «Ура! Пещера не заканчивается! Здесь чудесно. Направляйтесь поочередно, но сперва пришлите снаряжение. Внимание! Туннель узенький, словно кротовая нора. Непременно ложитесь на живот!»

— Ура! — закричал Тик, невменяемый от радости. — Идем! Идем немедленно!

Мрак закрыл где-то в себе, в своей каморке, страх и боль во взгляде Ионела, и злость, перемешанную с презрением, во взгляде Марии.

— Грузите багаж, — взяла на себя инициативу Мария. — Тик! Освещай плот. Положим сперва рюкзаки и постель. Аппарат оставим на потом. Кто пойдет с багажом?

Тик готов был в дорогу, но Мария сама нарушила вынужденную паузу:

— Иду я! А потом… решайте сами…

Плот отчалил от берега. Веревка снова раскручивалась, пока не остановилась неподвижно. Тик ощутил подергивание, которое волнами доносилось от далекого противоположного конца, и вместе с Ионелом изо всех сил потянул за веревку.

Вторым отчалил Ионел. Потом настала очередь малыша и Цомби.

Тик привязал аппарат к плоту и посреди исполинского мотка веревки, словно за круглым редутом, посадил пса. Он спокойно греб к середине озера при свете фонаря, закрепленного, словно прожектор, на носу плота. Там он сделал первую остановку, чтобы осмотреть все крутом, но не увидел ничего, кроме воды. Даже впереди не видно было ни светлой полосы, ни какого-либо углубления. Мальчуган ощутил, что плот направляется сам, и даже быстрее, чем тогда, когда он греб.

Тик доверился плоту и вскоре прямо перед собой далеко, словно на краю земли, увидел черный провал в форме полумесяца: вход в туннель. Именно туда и несла его вода. Он распластался на животе задолго до того, как войти в туннель, и превратил весло в руль, чтобы направлять плот в отверстие. Он был такой узкий, этот вход, и такой низкий, что мальчуган испугался, что ни плот, ни он сам, распластанный так, как был, не сможет пройти сквозь него.

И в самом деле, плот несколько раз зацепился за стены туннеля. Немного чиркнул аппарат, но малыш сделал все возможное и невозможное, лишь бы неоценимое сокровище уцелело. Бр-р-р! Этот туннель никак не заканчивался. Если бы Тик не знал, что там ждут его друзья, которые пошли туда раньше, он подумал бы, что идет дорогой в ад. В этом бесконечном туннеле, мучения в самом деле адские. Только вода и мрак, вода и тьма…

Вмиг свет фонаря, до сих пор зажатый, вырвался в широкое пространство. И в конце концов лучи других фонарей и человеческие голоса донеслись до малыша откуда-то с правой стороны. Он вышел, спасся из дороги в ад. Поднялся на ноги, увидел Марию и, не думая ни про что прыгнул ей в объятия. Но расстояние между плотом и берегом было намного большим, чем ему казалось, и еще в воздухе малыш ощутил ледяной холод воды в которую он погружался. Ноги тронули воду, погрузились, руки искали поддержки во тьме и в самом деле наткнулись на какие-то тросы, которые метались на берегу. Это были руки Виктора.

— Произошло что-то, Тик? — кротко спросил его Виктор. — Не надо было оставлять тебя самого…

Мария уже давно обняла его за шею:

— Говори, что произошло? Не…

— Я промочил ноги, — рассмеялся малыш.

— …сносный! — закончила Мария свою ласку. — Ты хоть захватил с собою носки для смены?

Малыш напрасно мигал глазами, так как в этом мраке все одно ничего не было видно.

Прошло всего лишь несколько секунд после неудачного причаливания мальчишки, несколько коротких секунд… И кто мог вообразить себе, что они приведут к такой беде! Правду говоря, один миг был жестоким и мстительным, это тогда, когда Тик прыгнул на берег. Последние лишь помогли ему, и когда Виктор, спохватившись, ощутил беду, было уже поздно.

— Плот! — закричал он. — Аппарат!

— Цомби! — перепугался Тик. — Господи!

Плот уже отнесло далеко, летел он все более быстро. Виктор чуть успел выхватить лучом фонарика его корму и метнулся за ним бегом так, словно это было в чистом поле. Счастье, что Ионел и Мария сразу поняли, что произошло, и молниеносно просветили ему дорогу. Виктор держал плот в луче своего фонарика еще даже тогда, когда подземный поток разделился на два рукава. Плот понесло налево, по более скорому и шумному рукаву, Виктор перешел по воде на левый берег и дальше преследовал еще быстрее по гладкому камню берега. Неужели он догонит его?..

До Виктора донесся отдаленный грохот, вскоре, благодаря сумасшедшей погоне, он превратился сперва в оглушительный, а потом и в настоящий пушечный гул. Водопад! До плота оставалось не больше десяти метров, но и от плота к водопаду не больше. Погоня была такая неистовая, что бегун хватался свободной рукой за мрак, чтобы своевременно остановиться. Если его не остановит эта упругая сетка тьмы, думал он… Но его остановил, словно неожиданный барьер, оглушительный грохот и холодные брызги воды и пены…

Виктор был в шаге от водопада. Он прилип к мокрой стене, а луч фонарика упал на подземный порог. Пар, и судороги, и стоны, и громы… И больше ничего… Плот проглотила пропасть…

Парень ощутил некое умопомрачение и быстро отступил назад на несколько шагов. Усталость охватила все его тело. В голове гудело. Неизвестность вот так вмиг показала свою жестокость… Ох, эта подземная неизвестность с мраком и его ловушками…

Виктор до боли прижался к стене, пока не пришел в себя. Он не имел права растеряться. Наступал решающий момент. Парень двинулся назад по туннелю медленно, чтобы собраться с мыслями. Там, где поток раздваивался, он встретил друзей и горько сообщил им:

— Пропал плот! Будь оно все неладно!

Все словно заледенели, и Виктор ощутил, что прежде для самого себя он должен сказать твердо:

— Я уверен, что мы выпутаемся… Разве мы не черешары? Хорошо, что спасли багаж…

— Ты сошел с ума?! — закричал Ионел, словно издавая сигнал тревоги. — Не понимаешь, что мы здесь живьем похоронены?.. Как мы выберемся отсюда? Впереди водопад, позади адское пространство…

Виктор положил ему руку на плечо:

— Я знаю, что мы оказались в затруднительном положении, но было бы намного тяжелее, если бы мы утратили самообладание. Пойдем по правому рукаву. Может, он выведет нас на поверхность…

— А если там нас подстерегает еще один водопад? — спросил Ионел.

Подошел к Виктору и Тик. Малыш, несчастный и печальный, каким он редко бывал, с несколькими горячими слезинками на глазах, которых, к счастью, никто не мог видеть, вмешался в эту борьбу за жизнь:

— Я потерял Цомби… Ох! Господи! Но смотрите, я клянусь, что не буду плакать и не буду думать о нем, пока мы не выйдем на поверхность. Потом я сделаю что-то…

Смирился и Ионел. Голос его угас:

— Уйдем и мы вслед за Цомби… Мы оказались в той самой могиле…

— Но мы же живые, Ионел! — взбунтовалась Мария. — И я ощущаю в себе такую силу, которая могла бы разломить скалу!.. И мы не одиноки, у нас есть наши друзья снаружи. Если мы не сможем выпутаться сами, нас освободят они! Если бы мы были на их месте, то сделали бы так же!

— И как мы сообщим им?.. — болезненно спросил Ионел. — Каким аппаратом? Какими сигналами? На каких волнах?

— Внутренними волнами! — горячо сказала Мария. — Что ты сделал бы на их месте, если бы не получил ни единой вести из пещеры? Не поднял бы тревоги? Не побежал бы увидеть, что произошло? Не позвал бы на помощь?

— Да… — сказал очень тихо Ионел. — Только никто в мире не знает и не может знать, в пещере ли мы, где-то около нее или в какой-то пропасти… Мы не оставили после себя ни следа, ни знака! Ничего, даже клочка бумаги… Кому придет в голову, что пещера заканчивается не там, где показывает карта? Почему бы им не подумать, что мы вышли наружу?

Голос Ионела дрожал и свистел, а пауза, которая возникла после его слов, наполнилась страхом и тревогой.

— Один знак я все-таки оставил! — возбужденно воскликнул Виктор.


Рыцари черешневого цветка

— Нет, Виктор, — прошептал малыш. — Я забрал твою записку, знаешь, то твое сообщение об открытии. Оно у меня в кармане. Я взял его себе на память… Мария сказала, что она потеряла его?.. Нет, это я его взял… я одолжил у нее… как-то мимо…

— Итак, это ты виноват! — вспыхнула Мария. Виктор схватил малыша за голову и прижал к своей груди почти с жестокостью:

— Нет, Тик… я имел в виду не этот знак. Я оставил другой знак. Тик… Плот!..

— Но ведь плот… — невольно вскрикнула Мария. — Он ушел в водопад… Ты думаешь, он где-то выйдет на поверхность?

— Нет… — ответил Виктор. — Здесь другое: то, что нет плота, будет наилучшим свидетельством, того что произошло что-то в пещере, а не на поверхности. Всех будет интересовать, где плот… таким образом, появляется много шансов, что будет найдена новая пещера.

— Это проблематично, все-таки… — сказала Мария.

— Я знаю… — согласился Виктор. — Но, кроме наших усилий, появляется надежда, то есть дорога к спасению. Однако мы не будем рассчитывать лишь на это. Прежде всего мы должны полагаться на самих себя. Начиная с этой минуты, не существует больше экспедиции, пещеры, карты — ничего! Существует одна цель — спасение!.. В какую сторону нам направляться?.. Левый рукав закрыт. Он не может нас интересовать. Мы пойдем вперед по правому рукаву. Нам надо экономить батареи. Будем светить одним фонарем, поочередно. Будем направляться колонной, один за другим. Без страха… потому, что идем к жизни, а не к смерти…

— Но прежде чем отправиться, я предлагаю избрать другого руководителя! — твердым голосом сказала Мария.

— Виктор! — немедленно откликнулся Тик.

— У нас нет сейчас для этого времени… — запротивился Виктор.

— Мы уже имели время… — прозвучал угасающий голос Ионела, который словно поставил печать на моменте, который уплывал.

И школьники тронулись в дорогу сквозь плотный неизвестный мрак, сквозь который, может, не шла до сих пор ни одна человеческая душа. Они шли вперед осторожно, с постоянно напряженным слухом, по полоске света, которая прорезала им дорогу. Время от времени они останавливались и освещали фонарями рельеф. Каждая неправильность, каждое углубление, каждая ниша переполнялись светом. И по определенному сигналу все фонари гасли — не появится где-нибудь скрытый выход, пусть-то углубление, которое имеет хоть какую-либо связь и с миром, и с внешним светом.

На одной из стен фонари натолкнулись на странные знаки, которые казались нагромождениями линий, или лучше сказать, там сконцентрировались линии ровные и кривые. Дети подошли ближе к странной инкрустации. Голос Марии задрожал от радости:

— Смотрите! Гляньте вот отсюда! Я готова поклясться, что это изображения мамонта.


Рыцари черешневого цветка

Картина, которая появилась перед ними, вызвала интерес у всех, а в особенности у Виктора:

— Так! Я видел в одном альбоме репродукции наскальных рисунков из пещер… А эта точь-в-точь похожа на репродукцию в альбоме…

— В самом деле! — сказала Мария. — Я тоже припоминаю…

— И он в самом деле такой красивый? — спросил малыш неуверенным голосом. — Я…

— Он очень красивый, Тик! — погладил его Виктор. — И имеет исключительную ценность, в особенности для нас…

— А что, разве мы можем забрать мамонта отсюда? — пришел в изумление Тик.

— Нам его не надо забирать, — ответил Виктор. — Важно, что мы его нашли. Тебе не кажется, что этот мамонт говорит? И знаешь, что он говорит? Он говорит очень красивые и очень важные для нас вещи. Тик! В этой пещере жили когда-то люди. И если здесь когда-то жили люди, это означает, что когда-то, пусть и давно, она имела и выход. Почему бы и нам не дойти до того древнего выхода?

Вдохновение Виктора передалось и другим. Единственный, кто не мог разделить всей душой радости, которая рождалась, был Ионел. Печаль и боль непрерывно подтачивали его и омрачали мысли. Иногда он чувствовал себя одиноким, направляясь вслед за фонарем, ему тогда казалось, словно он двигается к пропасти, из которой уже никогда не сможет возвратиться. Взгляд его не видел ничего, он отдался на волю ужасных мыслей, а надежды, которыми можно было бы прогнать их, вспыхивали, словно искорки, но сразу гасли от первого дыхания мрака. Он двигался механически, с украденными надеждами, за бледным и слабеньким лучиком света. Скалы, все время скалы, мокрый скользкий камень, трещины, валуны, лужицы воды и снова камень… Несколько камешков, забытых в уголке какой-то глубокой ниши, вынудили его глаза заискриться. Фонарь Марии скользнул безразлично по камешками. Тик искал что-то, Виктор освещал дорогу. Ионел нажал на кнопку фонарика и остановил луч на камешках. Взял несколько в руки, потер их, ощупал, обвел по контуру большим пальцем. Какой-то миг стоял онемело.

Не слыша его шагов, Мария остановилась и увидела его возле ниши с камешками в руках:

— Что произошло? Почему ты остановился?

К ним подошли Тик и Виктор. Лучи фонарей еще раз пробежали по нищей нише.

— Ты нашел что-то? — спросил Виктор. — Что это такое? Камешки?

Не говоря ни слова, Ионел протянул открытую ладонь, в ней лежали несколько серых мокрых камешков.

— Гранит?! — И Мария готова была прибавить слово, которое столько времени преследовало Ионела: «архаический», но равнодушный голос собирателя камней опередил ее:

— Нет… Палеозой… Я думаю, что это орудия… шлифованный камень… давние кремневые орудия…

— Да! Кремневые орудия! — сразу согласился и Виктор. — Итак, мы на правильном пути. Теперь нет ни малейшего сомнения, Ионел: в этой пещере жили люди! И должен быть и выход! Мы идем верной дорогой!

— А если те древние люди не выходили из пещеры? — наивно спросил Тик.

— Скажешь такое! — без злости упрекнула Мария. — Те древние люди только прятались и оборонялись в пещере. А продовольствие и одежду они брали снаружи… Сквозь стены они не могли ходить…

— Дай и мне один камешек… — попросил Тик Ионела.

— Возьми! — ответил ему Ионел. — Вон там их целый склад, но если ты хочешь этот, то бери!

А Тик уже рыскал в нише. Он выбирал самые удивительные камешки, похожие на наконечники стрел и копий, рассовал их в карманы, потом присоединился к индейскому ходу своих друзей.

Идя впереди, Виктор первый увидел, что туннель расширяется, а известняковые колоны прорицали, что неподалеку должен быть новый зал: первый зал в новой пещере. Он остановился на берегу озера и подождал всех. Когда фонарик вспыхнул и начал медленно блуждать по незнакомому простору, удивление черешаров угасло в шепотах и восклицаниях.

Новый зал был намного больше, выше и роскошнее, чем те, которые они видели в старой пещере. Потолок по краям — плетение сводов и аркад, стены под ним полные арабесок, зубчатая резьба сбегала беловатыми известняковыми потоками к воде, которая журчала внизу. Сталактиты и сталагмиты достигали сказочной высоты и толщины. А под стенами высились колоннады или стилобаты, которые ждали украшений. И каждая геометрическая фигура в зале была орнаментирована и вылеплена филигранно, с ошеломляющим мастерством. А вода, которая лениво текла под колонами, словно голубой поезд какого-то невидимого чуда, дополняла величие и изысканность зала. Это была несмелая, отдаленная картина хрустальных дворцов из сказок и детских мечтаний, переполненная величием мраморной архитектуры и скрытая так упорно и замысловато в глубинах мира, словно умышленно для того, чтобы открыться только глазам наибольших смельчаков.

Не спрашивая и не отпрашиваясь, каждый был свободен бродить где захочется и на свое усмотрение в величественном подземном соборе. Одна из стен превратилась в течение тысяч лет в белый чистый орган, на котором капли воды со свода и их отголосок, неслышные ветры и, в конце концов, голоса и восклицания смельчаков-детей играли мелодии красоты и страха. Живая вода создала для черешаров окаменелое чудо. Каждый встретился с самим собою, с годами и фантазиями того мира, с его уверенностью, безопасностью свободы и бесстрашием…

И здесь курносый малыш со светлыми пшеничными волосами, в глазах которого снова заблестело живое серебро, ощутил во всех мелодиях и молчании мраморного замка песню поиска, а когда мелодии затихали, он слышал холодный шепот в ушах. Все и вся твердило ему, что именно здесь и только здесь запрятана волшебная коробочка. И он двинулся на ее поиски, крадучись и проникая, словно лучик света, между колонами и сталагмитами, между сосульками и еще незаконченными статуями, через потоки воды, через одинокие ступени, между кольями и горбатыми аркадами, которые перекинулись далеко, вплоть до зубчатых и загадочных стен, образовав щит на правой стороне подземного собора. Там, в плетении тысяч трещин, одни из которых тоненькие, словно нити, другие широкие, словно ладонь, там, в том великом множестве ям и углублений, словно гнезда, выдолбленные птицами других эпох, там надо искать и там надо найти. Малыш начал обследовать взглядом все трещины более широкие, чем палец, все углубления, куда можно было всунуть руку. Трещины и углубления укрывали известняковые горы. Были среди них и более широкие, куда могла пройти ладонь и даже рука вся вплоть до плеча, они заходили далеко в гору, далеко, даже туда, куда не достигал свет. Как же можно было добраться там, если даже заглянуть туда нельзя? Малыш уже почти упал духом, так как подозревал, что именно в таком укрытии может быть волшебная коробочка. Где ее искать?..

Взгляд его наткнулся на наклонную впадину, в начале она была шириной с две ладони, но через несколько метров расширялась, словно длинная бесконечная воронка. Взволнованный, словно чертенок, он обвел лучом фонаря стенки трещины, но не увидел ничего, никакого металлического блеска. Разочарованно метнул лучом дальше, до конца воронки, далеко, за десятки метров, и неожиданно ощутил, как в сердце его уколола стрела, и была она и холодная и горячая вместе с тем… Там, где заканчивалась воронка, была…

— Виктор! — закричал малыш, словно невменяемый, наполнив громом эха пещеру. — Двигайте сюда! Сюда! Я нашел лодку!

Тик не сошел с ума. За воронкой в самом деле стояла лодка!

Это была шутка! Малыш хотел их развеселить, как обычно, или дурачится… Все думали так, но не могли противостоять призыву этой белокурой бестии и подошли к выступу. Тик показал пальцем на трещину, и надежда затрепетала вместе с пальцами, которые нажали на кнопки фонарей. Свет ударил даже за каменную воронку, растерянное дрожание малыша передалось всем и снова переполнило его самого. Так! В конце воронки была лодка, и не просто какая-либо лодка, не мраморный корабль, который сел там на мель еще из доисторических времен, а настоящая надувная лодка: лодка Петрекеску!

И то, что делал Тик до сих пор — осматривал издолбленные стены — начали делать все, но основательней и с другой целью. Если за десять метров отсюда стоит лодка, то, может, здесь есть и выход на поверхность. Но ни одна щель, ни одна трещина в стене не принесли желанного успеха в отчаянных поисках черешаров. Сами же стены были твердые, неумолимые. Все щели узкие, даже мышь не могла бы пролезть сквозь них, почти все трещины утончались и останавливались, словно лезвия, через несколько метров. И только трещина Тика, преодолев известняк, бежала вдаль. Но была она такая узенькая в начале, что туда еле пролезла рука Виктора. Через несколько метров она великодушно расширялась, сперва словно тропа, дальше — словно бульвар в мечте, но к этой тропе шириной с полметра и к бульвару шириной с метр, а может, даже два, были эти несколько адских шагов в начале, это пространство пытки, что сводило на нет и надежду, и радость.

Черешары смотрели, бессильные и разгоряченные, на этот срез перед собою. Несколько метров, может, только три метра — и ворота рая были бы открыты для них. Только бы принудить стенки воронки расшириться на несколько сантиметров, может, всего на какой-либо десяток сантиметров, и снова их тела, а в особенности их сердца ощутили бы горячую и безудержную радость.

— А может, попробуешь. Тик? — сказала Мария с ненужной мольбой. — Нам хотя бы взять лодку…

Тик уже давно подумывал о воронке! Много минут он мысленно обдирал голову и тело об известняковые края. Знал — лишь бы только пролезла голова…

Малыш в самом деле подошел к трещине и попробовал просунуть голову. Ну была бы она более широкая хотя бы на три или, может, всего на два сантиметра, и он прошел бы в мир сказки, что начинался вон там, в конце воронки. Мария посветила фонарем выше, и ей показалось, словно в одном месте трещина более широкая на несколько сантиметров, зато сразу же исчезает в глубине. К счастью, пучок лучей задержался дольше на том месте, и взгляды, проголодавшиеся надеждой, немного наискось от места, открытого Марией, натолкнулись на отверстие, похожее на трубу, словно немного более широкое, чем прямое начало воронки.

Может, все это лишь оптическая иллюзия, отблеск отчаянных желаний. Но это была вместе с тем единственное зерно надежды. Тик посмотрел на Виктора и положил ему руку на плечо. Мария попробовала погладить братца по непослушным волосам, но братец уклонился. И без руки Марии у него пекло в глазах.

Виктор нагнулся, и за один миг подошвы малыша оказались у него на спине. Коротко свистнув, Тик начал тихонько просовывать голову в трещину, освещенную лучом фонарика Марии. Почти сразу почувствовал, как что-то покалывает и царапает оба уха, ему захотело кричать от радости. Голова прошла!.. Вытянув руки вперед, он щупал ими стены щели, а она была более широкой, чем казалось снизу. Больно ободрав лицо, нос и уши, малыш ощутил, как его плечи пролезают через этот прокатный пресс, а дальше ему удалось влезть и всем телом в трубу. Он взволнованно двигался вперед и вмиг ощутил, что падает, и приземлился на руки.

Еще через два метра скупая тропинка перешла в каменную тропу, потом в настоящий бульвар, по которому можно было идти, расставив руки, ну, если не руки, то, по крайней мере, локти. Метров двадцать, а может, и тридцать двигался он вперед по бульвару надежды, пока не подошел к залу с надувной лодкой.


Рыцари черешневого цветка

Это было каменное помещение, похоже на его комнату дома, только тут оно выходило в два узких туннеля, которым не было видно конца. Но мальчугану и в голову не пришло ни на миг пойти туннелями дальше. Он остановился возле лодки, возле этого резинового сокровища, которое лениво и безразлично раскинулось возле какого-то каменного куба. В лодке лежали несколько одеял, сложенных вместе, словно матрас. За две секунды от этой постели не осталось и следа. Одеяла переместились в другое место, тоже возле каменного куба, а малыш быстро нашел и открутил клапаны — лодка начал выпускать дух. Тик ускорял его смерть, навалившись на него и прижимая ногой. Когда лодка стала мягкий, словно тряпка, и тоненькой, словно коврик, парень перекинул ее через плечо и двинулся с ней туда, где его так страстно ждали. Сперва он бросил лодку сквозь трещину, которая суживалась, потом, заслонив руками уши, начал и сам продвигаться вперед. Но его остановил голос Виктора:

— Мы ничего не сможем сделать без насоса. Тик. Если лодка была надута, то где-то там вблизи должен быть и насос…

Малыш вернулся назад и принялся искать насос. В одном из уголков нашел нишу и увидел, что в ней что-то сверкнуло. Это была обойма патронов. Тик поднялся на цыпочки и дотянулся до нее. Но и под пальцами ощутил что-то твердое. Это тоже была обойма патронов. Парень заинтересованно рассмотрел их обе и положил на место: одну в нишу, другую вниз. Потом поискал насос. Нашел его при входе в один из туннелей, возле какого-то мешка.

Схватив насос, не зная зачем метнул лучом фонарика вверх и… Глаза его полезли из орбит, а сердце, сердце курносенького и искреннего малыша застучало так сильно, что он, боясь, как бы оно не разбилось в груди, приложил к нему руку и прижал, сколько имел силы.

В маленькой, величиной с ладонь, нише, возле щели, что вела в пещеру, лежала одна вещь. Длинноватая, блестящая, словно бриллиант. Господи! Как она светилась! И в тот миг, когда малыш спрятал вещь на груди, туда, куда секунду назад нажимал изо всех сил, то поклялся небом и землей, что никому не проговорится ни словом, чтобы уберечь неслыханные чары коробочки.

И лишь после этого, держа насос в руке, большой волшебный бриллиант на груди, а в неспокойных глазах всю радость мира, малыш полез сквозь трещину. Мальчуган даже не пискнул, ощутив на себе всю злость каменных стен, каждый зуб и выступ которые искали его плоть. Он добрался в зал чудес, его встретили, как героя, но он избегал их объятий, резонно опасаясь, как бы никто не ощутил коробочку у него на груди.

2

Может, именно тогда, когда Тик ощутил на своем лбу теплое дыхание Марии, в конце бескрайнего туннеля, который вел из залы, где стояла надувная лодка, наружу, к солнцу, двое мужнин разговаривали, опершись на скалу, похожую на шахматного коня. Один из них высокий, сильный и, хотя и молодой на вид, имел черную и длинную, как у попа, бороду. Глаза его часто мигали, он иногда крепко сжимал веки и нервно встряхивал головой. Одет он был в толстый и шуршащий комбинезон, исполосованный по всем направлениям бесчисленными застежками. Рядом с ним стоял… Петрекеску, охотник. Высокий, слабый, с тоненьким, выпяченным носом, в высокой шляпе на макушке, он был похож на шута со старых ярмарок. Каждый раз, когда начинал говорить, старался взять почтенный тон, но писклявый голос ему не повиновался.

— Сударь, а если они рыщут в пещере?

— Нечего им делать в пещере, — ответил бородач. — А если они даже зашли туда, то как переберутся через озера?

— А может, они каким-то образом перебрались?

— Тогда одно из двух! — разозлился бородач. — Или они вернутся и пойдут, к бесу, домой, или натолкнутся на наш туннель и придут сюда. Дальше будет видно, что делать…

— А я все думаю об одном, честное слово! А что, если пещера не заканчивается там? Если она идет дальше?

— Куда она идет, сударь? Куда она может идти?

— А там… Под дном озера…

— О, господи! Ты меня-таки замучаешь этими вопросами. У тебя что, не хватает духу пройти до конца озера? А я почему вернулся от его середины? Ведь мы нормальные люди, поэтому и не решились, а ты считаешь, что дети бросятся в эту адскую тьму! И будь серьезным, честное слово!

Аргументы бородатого, кажется, немного успокоили охотника. Но не настолько, чтобы совсем отогнать мысли о черешарах. Ему припомнилось недавнее событие:

— А я того парня все равно застрелю, честное слово! Слышишь? Обзывать меня ослом?! И Добреску обижать?! Нет, такое не прощается! А я если не прощаю, то стреляю!..

— Снова за свое? Ты если втолкуешь себе что-то в голову, то оно там остается на всю жизнь. Олениха, Добреску, а теперь и этот парень! Как сказал кто-то: у тебя хватает мыслей, зато они докучливые!.. Ты — словно словарь, от которого осталась только одна страница…

— А кто это сказал? Честное слово!

— Это я сказал… Приходят и мне в голову иногда мысли…

Охотник провел рукой по стволу ружья, потом, вспомнив что-то, быстро вскочил на ноги:

— А если они подойдут к последнему озеру, в конце пещеры начнут искать и найдут наш туннель, честное слово?

Бородач хотел был что-то сказать, но, глянув внимательнее на Петрекеску и увидев его обеспокоенное лицо, покорно махнул рукой:

— Наконец, мы сможем закрыть вход к туннелю. Да, друг! Лишняя осторожность иногда не помешает… Только надо найти валуны вблизи…

— Здесь их вагоны, друг мой! — успокоил его Петрекеску. — Целые поезда, честное слово!

Он прошел по кругу, зашел за скалу, похожую на шахматного коня, и остановился перед какой-то расщелиной, ожидая бородача. Тот махнул ему рукой, мол, заходи первый, и хотя Петрекеску и был долговязый, ему пришлось достаточно помучиться, пока он протиснул свое тело в щель. Бородач, более гибкий и догадливый, повернулся боком, сперва опустил ноги, потом туловище, но исчез не сразу. Он еще немного покрутился, подтянул толстую плиту, которую он опустил и приладил так, что даже наиболее пристальный глаз едва ли заметил бы тайник. Никто не знал, что в этом месте есть выход из Черной пещеры. Не знали и черешары, так как они не обследовали всех углублений и все трещины на берегах последнего большого озера.

Бородач направился вперед, не включив фонарик. В зале, который только что покинул Тик, брезжил один фонарь. При входе в зал стоял Петрекеску, окаменелый, с мордой законченного кретина:

— Друг мой, это ты спрятал лодку?

Бородач сочувственно глянул на него, не собираясь отвечать. Мысленно он проклинал судьбу, которая вынудила его общаться с таким экземпляром человека. Он попробовал зайти в зал, но его остановил голос Петрекеску:

— Честное слово! Ты не прятал ее? Надувную лодку?

— Что я мог прятать? Какая тебя муха укусила?

— Лодка! Где моя лодка?

— Досадно, друг, если ты уже и зрение начал терять. Я не знаю, как нам его вернуть на место.

— Мне не до шуток! Честное слово! Ты здесь оставался, ты его и запрятал, ты и ответишь!

Петрекеску козырнул перед бородачом, стараясь предоставить своей осанке строгий угрожающий вид. Однако бородач оттолкнул его вбок и пошел туда, где должна была быть лодка. Но в помещении — ни следа лодки. Только одеяла были заботливо сложены, словно лодка превратилась в постель.

С ловкостью фокусника бородач выхватил из кармана маленький плоский фонарик и направил ослепительный луч туда, где сходились два туннеля. Но там не видно было ничего! Словно юла, он обернулся к Петрекеску:

— Где ты спрятал его, друг? Воспользовался тем, что я остался сзади, и спрятал? Из меня ты не сделаешь паренька, дядя! Ну, давай отвечай!

— Честное слово! Его или взяли духи, или ты сам куда-то его запихнул! Это не прощается!

— Ты снова о духах? А тебя и до сих пор не вылечил? Будь они…

— Не обижай их, хоть они и взяли лодку! А кто же мог еще, если не ты? Не обижай духов!

— А зачем духам твоя лодка?

— Может…

Но охотник так и замер со своим «может» на губах. Он не знал, что ответить бородачу…

— Может, какой-то из духов порвал здесь себе глотку, — ответил за него бородач, — и они не имели на чем добраться до больницы, чтобы сделать укол пенициллина. Поэтому и взяли лодку…

Фонарик его поискал что-то в углублении, и вдруг усмешка, которая появилась у бородача на лице, превратилась в оскал:

— Проклятие! Где коробка?

Охотник тоже глянул на пустую нишу и онемел. Брови его сошлись в одну черную дугу, а глаза невольно закрылись, и от этого вся его фигура превратилась в какую-то дикую и безжалостную маску.

Бородач и дальше тщательно светил фонариком. Но нигде, ни в одном из туннелей, ни в одном углублении не видно было ничего. Ни человека, ни предмета — одно слово, ничего.

— Здесь кто-то был! Пока мы были снаружи, кто-то заходил сюда! — сказал бородач.

Невероятным усилием воли охотник расплющил глаза и начал снова:

— Кто? Честное слово!..

— Тот, кто мог пройти только изнутри. Так как снаружи стояли мы!..

— Э-э, друг, это только они! Так как они все ходили и канючили лодку…

— И Христос с ней, с той лодкой!.. Ты не мог им отдать ее с самого начала? Разве она меня интересует сейчас? Эта резиновая рухлядь? И ну ее к бесу!

— Друг! Не обижай, так как, честное слово!.. И не цепляйся к лодке! Слышишь?

Бородач быстро вернул его к понятливости.

— Оставь ты свою лодку! Оставь ее к черту! — сказал он другим тоном, словно равнодушным. — Или она нам сейчас нужна?.. Скажи мне! А если они поймут, что попало им в руки?

— А может, не поймут…

— А если ощутят что-то? Ты понимаешь, что будет?

— Не смейся, друг! Какие-то там дети, честное слово! Что они там могут понять? Что они могут ощутить? Даже я не мог ничего понять.

— Ты? И что ты можешь понять? Ты что, считаешь себя эталоном мудрости?

— После того, как я уже столько вытерпел, — сказал охотник, снова напуская на себя холодную и жестокую маску, — мне нужно еще и это?.. С меня довольно! Я должен остерегаться еще и этих проныр?.. Я их застрелю! Я их перестреляю, словно зайцев! Честное слово! Как волка, так как он опасен!

— Оставь ты свою стрельбу! Одно сейчас важно: что бы они не догадались, что попало им в руки!

На этот раз уже охотник попробовал успокоить бородатого верзилу.

— Может, они не догадаются, может, даже не смогут открыть ее теми запутанными кнопками…

— Ну, а мне что из того, если они не смогут открыть? Достаточно им показаться с ней в городе — и точка!

— Не может такого быть, честное слово!

— Разве это тяжело понять? Только они появятся среди людей, любой мужчина, имеющий мозги, увидит, что у них в руках, и все пойдет. Все равно не понимаешь?

— Почему же нет! Это страшно, друг, слышишь?.. И что там, честное слово! Ты утратил одну вещь, а я утратил все! Это невозможно! Честное слово!

— Погоди! История еще не закончилась. Надо обдумать, посмотрим, чем здесь можно помочь… Погоди! Прежде всего мы должны их опередить.

— А как же нам узнать, как они вошли?

— Это мы сейчас узнаем. Они могли войти только через два места. Сквозь туннель, который ведет в пещеру…

— Кто из них мог это сделать?

Но бородач не слушал вопрос. Он подал охотнику фонарь и показал, что нужно проверить левый туннель. В правый он пошел сам. Но сразу же повернулся, чтобы поучить Петрекеску:

— Ты там все учитывай, не пропускай ни малейшего знака. Любой камешек, выбитый со стены, может указать направление. Любой след, даже малюсенький, даже волос, слышишь? Таращи глаза, словно фары!

Бородач протиснулся сквозь отверстие, внимательно обследуя каждый квадратный сантиметр стен. Нашел несколько камешков, но не удовлетворился этим, и принялся дальше искать тщательно, вплоть до того места, где суживались стенки воронки. Далее пройти он не мог. Но провел фонариком, и луч выхватил на одной со стен несколько темных пятен. Он послюнив палец приложил его к пятну. Пятно исчезло. Он понюхал палец, лизнул — и на какой-то миг его словно парализовало. Теперь не было ни малейшего сомнения. Пятна, которые он нашел, это — кровь, свежая кровь. Кто-то прошел сквозь эту трещину!

Бородач погасил фонарик, напряг слух, и ему удалось уловить слабый далекий шум. Прислушавшись к нему, определил: это хлюпала вода.

Если бы он оказался здесь минут на пять раньше, то услышал бы голос Виктора, который приглашал друзей садиться в лодку. Однако сейчас дети были уже далеко.

Ни одного другого звука ухо бородача не уловило. Надувная лодка, легкая и переполненная, отчалила от большого подземного собора и быстро направилась в неизвестность. Бородач понял, что нельзя терять ни минуты. Он бегом вернулся назад в зал, позвал товарища, который вел поиски во втором туннеле, и быстро сказал ему про свое открытие:

— Все ясно! Они прошли здесь!

— Так чего же мы ждем? Идем немедленно за ними, честное слово!

— Нам нужен динамит, чтобы сделать проход. Так как мы там не пройдем!

— Тогда идем через противоположную сторону, через большое озеро, честное слово…

— Для этого нужна лодка и немного смелости…

— Погоди, друг! Подожди чуточку! — встрепенулся охотник. — А как они прошли с той стороны? Откуда они пришли, честное слово? Не иначе…

— Ну это уже слишком! — догадался бородач. — Они только там и могли пройти! Но как они решились в такой тьме и на чем?.. Это загадка, друг! Кто мог бы ими руководить? Нет с ними какого-либо учителя, чьего-то отца?

— Нет, думаю, нет! Это неслыханно! Итак, пещера там не заканчивается!

— Это уже немного другая история, друг… — бородач призадумался. — Как они преодолели те страхи и чем? Это очень удивительно, тем более, если с ними нет взрослых!

— Тогда нам остается одно. Надо догнать их. Есть ли там кто-то взрослый, нет ли — это не имеет значения, честное слово… Идем!

— Где же нам взять динамит? — спросил бородач.

— Динамита у нас нет, но есть патроны…

— Честное слово! — сказал бородач. — Может, хоть немного расширим эту дырку.

Охотник торопливо высыпал на газету весь порох, который был у него, потом достал патронташи и принялся раскрывать каждый патрон. Набралось свыше килограмма пороха, он приобщил его к высыпанному из коробки, наполнил им мешочек и очень умело и уверенно приладил к углублению возле основы трещины. Немного пороха он приберег и рассыпал его тоненькой дорожкой, образовав узкий шнур от мешочка к тому месту, где притаился сам.

— Когда ты его подожжешь? — нетерпеливо спросил бородач.

— Подожди, пусть они немного отойдут, чтобы не услышали очень близко взрыв…

— Правда, в самом деле! — похвалил его бородач. — Может, мы догоним их так, что они и не услышат, и тогда сможем забрать коробку. А если заберем коробку, то они ни о чем не догадаются, честное слово! Говоришь, там есть и девчата, а?

— Меня девчата не интересуют, друг. Меня интересует только тот парень. А ты что, шутишь, когда говоришь о девчонках?

— Увидим на месте, — сказал бородач. — А сейчас неплохо было бы подготовиться к взрыву. Я произведу поджог шнура, а ты потрудился бы выйти наружу. Увидишь эффект взрыва, а заодно посмотришь, нет ли кого вблизи…

— В самом деле, именно так и надо сделать! Нам надо быть осмотрительными. Я пошел!

— Если через три минуты ты не подашь никакого знака, я произведу поджог шнура. Договорились.

Петрекеску быстро подался туннелем, который вел на поверхность, к скале, прозванной Лучией, но перед этим взял в нише обойму патронов и вставил в рукоятку пистолета.

Бородатый смотрел на часы, следя за секундной и минутной стрелками. Прошло три минуты, а от входа в туннель не слышно было никакого сигнала. Он не спешил. Медленно, почти лениво достал из кармана зажигалку зажег сперва папиросу, которая дрожала в уголках губ, потом поднес пламя зажигалки к нити пороха. Огневая змейка молнией метнулась вперед, а когда достигла места, где начиналась воронка, грохнул такой взрыв, что у бородача даже в ушах заболело. Помещение вздрогнуло, но нигде не упал ни единый камешек. Только на вершине пирамиды, там, где туннель переходил в зал через трещину Тика, оторвалось несколько пластинок со стены.

Бородач подбежав туда, начал грызть кулаки от злости. Трещина так и осталась узкой. Взрыв не имел никакого эффекта. И, словно сумасшедший, он ударил кулаком по стене. От боли он пришел в себя, но известняковый выступ, по котором он ударил, упал, потянув за собою другие камешки. Отверстие расширилось на несколько сантиметров. Так можно было пробраться сквозь него. Бородач знал, что может поранить тело, но в этот момент он подчинялся одному закону и одной религии: пробраться туда!

Глава тринадцатая

1

Недалекий склон, который черешары выбрали для второго привала, походил на забытый чугунок, перекинутый кверху дном и расколовшийся почти пополам страшным ударом. Трещина, которая разделяла склон, была настоящей пропастью с отвесными стенами, глубокая, даже бездонная, полная острых камней, которые торчали острыми вершинами вверх, словно копья. От одного взгляда, брошенного на дно пропасти, становилось жутко. Даже Урсу, приученный к бесшабашным отважным спускам, вынужден был лечь на живот, чтобы изучить стены и дно пропасти.

Высочайшая точка склона была, наверное, наилучшим наблюдательным пунктом во всем районе пещер. Ни одной другой вершины, ни одного более высокого дерева или какого-либо массива, который мешал бы взгляду. Идеальное место для наблюдения всякого движения в радиусе многих километров… если бы не такое жгущее июльское солнце. Лишенный препятствий, склон был лишен и защиты. Ничего, даже деревца, которое давало бы хоть пятно тени. Урсу никогда не чувствовал себя хорошо, если его взгляд не мог отдохнуть на кроне дерева. По ту сторону трещины, метров через сто от них по прямой, рос бук редчайшей красоты с роскошной кроной. Там ветви, наверное, сплели такие кресла, что в них можно было бы и спать. Но Лучия выбрала место для привала на вершине косогора, и никто не мог пересилить ее упрямство.

Сытые уже донельзя солнцем, исследователи горы поставили подобие палатки. Урсу и Дан жадно вглядывались в привлекательный бук, но Лучия запретила им отлучаться от палатки. Они имели право отойти максимум на пятьдесят метров. Это — почти к краю пропасти, единственного примечательного здесь места, но оно почему-то напрочь не привлекало Дана. А по ту сторону пропасти был малинник!.. Больше ни на что не мог натолкнуться взгляд в круге этого радиуса, лишенного всякой живности.

О бегстве не думал никто. Лучия держала их на казарменном положении на всякий случай, чтобы они были рядом с нею, когда будет вторая сеанс связи с черешарами из пещеры. Они уже два часа ждали, словно на иголках, сигналы аппарата. Но рация не выдавала ни единого звука, абсолютно ничего. А Лучия передавала, передавала неутомимо. Даже не снимала пальца с ключа.

— Даже не знаю, что уже и думать, — едва не плакала девушка. — Два часа опоздания, когда мы договаривались так четко!

— Они, наверное, таращатся на подземные чудеса, — сказал Дан немного завистливо. — Нет у них времени для таких несчастных, как мы. Мы слишком одинаковые: два глаза, один нос, два уха, две брови, подбородок… Если бы мы могли им сообщить, что у нас выросло еще по одному уху, то, может, они заинтересовались бы и нами… А так, когда на тебя навалилось весьма много красоты…

— Оставь бредни! — набросилась на него Лучия. — Кто знает, что там случилось, а ты мелешь ерунду, словно безумный!

— А что ты хочешь, чтобы я делал? Повторить попытку самоубийства? И пусть Урсу снова ловит меня в последний миг… Лучше уж смеяться с горя…

— Может, они разгадывают какую-то загадку, — отважился предположить Урсу. — Я же знаю Виктора…

— И я его знаю! — обернулась к нему Лучия. — Я знаю и Ионела, знаю и Марию…

— И меня ты немного знаешь, — попробовал Дан прогнать ее тревогу. — Но не будь пессимисткой. Так как существуют еще и непредвиденные..

— Мы договорились очень четко… Мы поклялись, что не будем опаздывать. Вы не слышали… поклялись только мы с Ионелом.

— А если у них поломался аппарат? — сказал Дан. — А если он упал в воду? Мы как могли бы выпутаться?.. Без твоей гениальности… Ты думаешь, что Ионел смог бы его починить?

— Чего ты это решил? — набросилась на него Лучия. — Ты мог бы через это перешагнуть?

— Через что? — пришел в изумление Дан. — Через аппарат?

— Я не знаю что, не знаю как, не знаю где. Ты же просил, чтобы я отвечала тебе. Откуда мне знать, что там поломалось, откуда мне знать, оно ли вообще поломалось, откуда мне знать, что Ионел не заболел… Честное слово, Дан, не допекай хоть ты меня…

— Подождите немного, — примирительно вмешался Урсу. — Все равно ничем не можем помочь… Именно для того мы и находимся здесь, на склоне горы, чтобы принимать донесения из пещеры…

— Или не принимать их! — закончила Лучия мысль. — Вы же очень хорошо знаете, что если что-то произошло в пещере, то мы не примем сообщения. А если произошло что-то очень сложное…

— Так! — взволнованно прошептал Дан. — Ты права, Лучия. Именно для того мы здесь… Но могла же произойти и какая-то мелочь. Если бы у нас не…

— Когда должна быть ближайшая связь? — прервал его Урсу.

— Если они не выйдут из пещеры, то завтра в десять утра. Но я все время буду держать аппарат включенным. Батареи у нас есть, слава богу… Ночью будем меняться поочередно.

— Тогда подождите до утра. — сказал Урсу. — И если, скажем, к десяти они не подадут никакого сигнала, мы примем решение…

— Лишь бы не было поздно, Урсу… — растерялась Лучия, но сразу же овладела собой: — Может, вы и справедливо считаете: я немного пессимистка. Будем ждать да завтрашнего утра, а там… Ну, хорошо!.. Но не отходите далеко. Так, чтобы можно было вас услышать…

— Чудесно! — Дан попробовал ободрить ее. — Километров пять — это не очень далеко… Урсу! Куда донесется твой голос, если ты крикнешь изо всей силы?

— Подождите минутку! — попросила их Лучия. — Мы не решили, где будем ночевать. Останемся здесь или переночуем на турбазе?

Дан поколебался с ответом, но Лучию его ответ интересовал очень мало. Специалист по привалам — Урсу. И Урсу ответил коротко и быстро:

— Я считаю, что нам нет смысла весьма отдаляться от пещеры, то есть от входа в нее.

— А может, все-таки нам лучше было бы перейти к турбазе, — сказала Лучия.

— Зачем? — изумленно спросил Урсу.

— Я все думаю о плохом… — ответила Лучия. — Если мы получим плохую весть?.. То могли бы попросить помощь на туристической базе…

Урсу уперся:

— Лучше быть здесь, на полдороге. Отсюда мы можем быстро пойти в обоих направлениях — и к пещере, и к турбазе. Если мы уже выбрали это место…

— В самом деле, Лучия, — вмешался и Дан. — Если мы уже здесь… Снова идти! У меня уже опухли ноги…

— Я тебя не спрашиваю! — жестко бросила ему Лучия. — С самого утра ты скулишь… Я спрашиваю тебя, Урсу! Где нам лучше переночевать?

— Я уже тебе, кажется, сказал… Здесь лучше всего.

— Для тебя? — не известно почему вспыхнула Лучия.

— И для меня, и для тебя, и для всех… Если ты сотрешь туман с глаз…

— А тебе надо прогнать лень! Почему ты не думаешь о тех, кто в пещере? Как ты можешь быть таким равнодушным? Ты заразил еще и этого тупицу! Целый день только то и делал, это ужас! Мышцы имеешь, а больше ничего!

Урсу недоуменно смотрел на Лучию: никогда он не слышал от нее таких слов. Но еще более удивленно смотрел Дан. Как именно она, Лучия, может быть такой несправедливой? Это был последний человек, о котором можно было бы так подумать. Силач не ответил ничего. Он пошел к палатке, даже не глянув назад. Но Дан набросился на Лучию и обругал ее на чем мир стоит.

— Иди и ты прочь отсюда! — рявкнула на него Лучия.

— Ты с ума сошла?

— Да, сошла! Иди отсюда! Вы думаете о всякой ерунде, а я не могу, понимаешь?

— Это ты думаешь о ерунде, и уже заморочила себе голову… И еще вот что! Мне ты можешь говорить и делать со мной что хочешь, мне безразлично, так как заслуживаю всего. Но Урсу только подлец может обижать!

Дан молнией метнулся за Урсу. Силач остановился возле пропасти. Дан замер в пяти шагах позади него.

— Не думай ничего плохого, Урсу! Она просто обезумела… Надо было сказать ей пару горячих и послать к черту!

— Зачем? — спросил Урсу, оборачиваясь к нему.

— Ну, поскольку ты молчал… Ты даже не ощутил, как у тебя чешутся ладони? Если бы у нее были косы, как у Марии, я попробовал бы немного…

— Ничего такого мне и на ум не приходило, — ответил Урсу, думая о чем-то своем. — Даже наоборот…

— Как?! — удивился Дан. — Может, тебе даже хотелось взять ее на руки и целовать?

— Ну, не так много… — сказал Урсу, а потом вздохнул.

— Я тебя попросил бы кое о чем… Ты мог бы сделать так, чтобы и я что-то понял. Пролей хоть капельку света…

Урсу пожал плечами. Он направился выше, над пропастью, в долину, Дан — рядом с ним.

— Все, что сделала Лучия, она сделала из любви, ради дружбы. Только потеряла голову, ей мерещатся несчастья там, в пещере, она такая встревоженная..

— Господи! — сказал Дан. — Вы оба ненормальные. А, может, вы самые обычные люди на земле…

Они и дальше шли рядом с пропастью. Отойдя метров триста от палатки, наткнулись на ненадежный мостик, который связывал, или точнее, хотел связать два обрыва ущелья.

Первым решился Урсу. Ненадежность мостика была лишь видимостью. Единственный его недостаток — нет перил. В тот миг, когда Дан хотел поставить ногу на мостик, Урсу поднял левую руку и указательный палец и сказал Дану, чтобы тот смотрел точь-в-точь на кончик пальца. Черешар подчинился и перешел мостик, даже не заметив.

— А что это ты мне хотел показать? — спросил он, очутившись на противоположной стороне.

— Я хотел, чтобы ты не смотрел в пропасть, вот и все. Знаешь, как иногда можно упасть, когда смотришь в пропасть. Голова закружится, и не можешь удержаться.

— У-ух ты! — съежился Дан. — Как говорится, ты уже вторично спас меня от смерти… А зачем тебе веревка?

— Мы поднимемся вон на тот бук, — ответил Урсу самым обычным в мире тоном.

— Мы?.. — уточнил Дан, приложив руки воронками к ушам. — Ты, словно сеньор, говоришь о себе во множестве. Мы, божьей милостью, Урсу, с большой горечью смотря на нынешние времена, и..

— Нет, нет… Я хочу научить тебя быть наблюдателем. Не умея этого, тебе ничего делать в горах…

— А этого нельзя сделать на земле?

— С дерева намного лучше видно, да и красивее, — ответил Урсу. — Я уверен — ты станешь профессиональным путешественником, наилучшим.

Они подошли к стволу исполинского бука. От земли до первой ветви было метров десять, но приблизительно на середине этого расстояния со ствола торчал, словно человеческая рука, старый сучок, немного трухлявый внутри.

Дан сел на траву, вытянулся и удивленно смотрел на произведение природы:

— Мне очень по душе роль зрителя. Единственный раз я попробовал лет пять назад подняться на одну высоту, на которой никто даже не вырезал своего имени. И звать ведь меня не Константин или Александр, а Дан. У меня коротенькое имя. Несмотря на это, ветвь — негодяйка! — сломалась, а я едва не сломал себе ногу. С тех пор я не ем вишен и не стараюсь взобраться еще на одно дерево.

— Я знаю один очень надежный и простой способ, — попробовал ободрить его Урсу. — Не успеешь глазом моргнуть — и мы уже наверху.

— Я прошу тебя, Урсу, говори от первого лица. Зачем ты хочешь доставить мне переживаний, когда я могу восхищаться тобой и отсюда? Мне кажется, за нами следит Лучия.

Расстояние между буком и палаткой по прямой небольшое. Меньше сотни метров. Лучия и в самом деле вышла из палатки и смотрела на обоих ребят.

Урсу остановился под буком и примерился к первой ветви. Потом вытянул из-за пояса топорик и привязал его к концу веревки. Отступил несколько шагов назад, долго прицеливался, и в конце концов бросил топорик. Тот потянул за собою веревку и перекинул ее через первую ветвь. Урсу ослаблял веревку и топорик двигался вниз и тянул свой конец к земле. Силач выдернул топорик из петли и вместо него всунул туда правую ногу, потом схватил руками за противоположный конец веревки и начал медленно подтягиваться. Тело его поднималось над землей, словно без усилий приближаясь к кроне бука. Дотронувшись руками до ветви, парень опустился вниз так же уверенно и медленно, как и поднялся.

— Будь внимателен, я повторяю! Будь очень внимателен! Урсу повторил, а Дан всматривался в него, словно фотоаппарат. Он не пропустил ни одно движение. Все казалось детской игрушкой, а впрочем, так оно и было.

Дана не нужно было подгонять. С невероятной смелостью он подбежал к буку, стараясь точно повторить движения Урсу. Вставив ногу в петлю, схватился руками за противоположный конец веревки и начал тянуть ее вниз.

Ощутил, что поднимается над землей, успел даже подумать о простоте системы и о приятности подъема, но в следующий миг у него возникло впечатления, что мир перевернулся. С ним непременно что-то произошло бы, если бы его не поймал Урсу — он, кажется, подготовился именно к такой развязке. Словно невменяемый, Дан попробовал еще раз, но исход был один и тот же.

— Невозможно! И будь он проклят, этот способ! Я же делаю все точь-в-точь так же, как и ты! Но ты поднимаешься, а я падаю. Попробую еще раз!

Он попробовал в третий раз, еще агрессивнее, и его еще сильнее бросило на землю.

— Это невозможно! Неслыханно! Я могу мышцы порвать, хватит! Я не гожусь для лазанья по деревьям! И меня не интересует это. Меня интересует одно. Почему ты можешь, а я нет?

Урсу быстро объяснил ему все. А загадка состояла в мелочи: руки должны охватывать веревку, в которой была нога, она должна оставаться не перед ними, а внутри.

— Теперь понял? — спросил Урсу.

— Понял, но я уже вылечился от акробатики… снова лет на пять.

— Не хочешь еще раз попробовать? — подтолкнул его силач.

— Даже не подумаю. Довольно! Что, я не имею права побыть немного чудаковатым? Все только вы и вы?

— Я поднимусь на дерево, посмотрю, что делается возле нас…

— Делай, как знаешь! — ободрил его Дан на свой манер. — А я лучше пойду в долину поищу малину, так как видел там массу кустов. По крайней мере, буду в безопасности.

Несколькими движениями Урсу добрался до первой ветви, схватился руками за нее, подтянулся, исчез между листвой и за какой-то миг оказался на вершине дерева. Ничто не мешало ему смотреть. На западе, где-то в трех километрах от них, гора, на которой они находились, была разделена глубокой долиной. Немного дальше поднимались растрепанными гривами другие горы. На севере несколько пепельных горбов заслоняли горизонт, а на юге — один: тот, который прикрывал пещеру. Где-то там, в глубине лысого горба, испещренного то там, то сям островками можжевельника, находились его друзья, их друзья: Мария. Виктор, Тик и Ионел. Куда может протянуться пещера внутри горы? Ведет ли она к этой стороне скалы, похожей на шахматного коня, возле подножия которого он встретился с Петрекеску? Скала находилась точь-в-точь напротив горы, где они остановились. На западе — только палатка и Лучия, она как раз отошла от палатки и подходила к краю пропасти.

— Эй! Дан! — крикнула она, остановившись в нескольких метрах от пропасти. — Как можно к вам добраться?

Дан махнул ей рукой в том направлении, где был мостик:

— Пройди метров триста вниз, там есть мостик! Иди, не бойся!

Лучия бегом подалась вниз. С вершины бука Урсу сказал черешару, который лакомился малиной:

— Скажи ей, пусть не смотрит вниз, когда будет идти по мосту! Быстро!

Дан крикнул, изо всех сил:

— Лучия! Урсу говорит, чтобы ты не смотрела вниз, когда будешь идти по мосту! Нельзя, слышишь!

Лучия махнула ему рукой, мол, она слышит, а Урсу на вершине бука ощутил, что обливается потом. Он взглянул на Дана и еле увидел его в малиннике. Дан пошатывался между кустами, очумевший от богатства и запаха ягод. Они были красные, немного горьковатые, именно такие, какие нравились ему… и только ему. До сих пор он не испытывал настоящего вкуса малины и удовольствия собирать ее с закрытыми глазами на перегруженных ветвях. Он снова закрыл глаза, а губы и язык бегали в поисках красных ягод. Дан ощутил ягоду на кончике языка, сжал ее губами, потом вторично, в третий раз и, возбужденный удовлетворением, раскрыл глаза…

Со временем, когда ему доводилось вспоминать приключение, Дан говорил, что впервые в своей жизни он ощутил холод абсолютного нуля…

Перед ним, в нескольких метрах, стоял медведь, еще больший любитель малины, чем Дан, и именно поэтому представлял себе, что он и есть хозяин малинника. Медведь был весьма хорош — бурый, исполинский, может, самый большой и страшный экземпляр из их рода. Услышав, как он замурлыкал, а в особенности, когда увидел, как тот поднял лапу. Дан понял, что это ему не снится, что у него не галлюцинации, что перед ним не чучело медведя, напиханное соломой, не медвежья шкура, превращенная в страшилище.

Он вылетел из малинника, словно пуля из ружья, к большому удивлению медведя. Но по дороге имел неосторожность поднять камень и швырнуть его в голову медведю, который бросился за ним скорее для того, чтобы напугать.


Рыцари черешневого цветка

Спасло Дана в этот смертельный миг дерево. Он неистово закричал:

— Урсу! Медведь!

— Что ты хочешь? — послышался с дерева голос великана.

— Урсу-у-у!

— Ты сошел с ума?.. Не видишь меня… Не слышишь?

Урсу повернулся в сторону ветви бука и вмиг увидел всю сцену. Дан мчал, словно заяц, а за ним — медведь.

— Поднимайся на дерево! Веревка там! И не осматривайся! Поднимайся быстрей!

Дан подлетел к буку и, не оглядываясь, всунул ногу в петлю, схватил веревку руками и начал тянуть ее. Если бы он осмотрелся и увидел в нескольких метрах от себя обозленного медведя, у него не хватило бы сил подняться. В тот миг, когда он первый раз дернул за веревку, Дан ощутил, что его охватывает сумасшествие. А если ошибется? Он дернул еще раз, дальше еще со всей злостью. Раскрыв глаза, увидел в нескольких метрах над головой ветвь бука. А далеко внизу, на земле, в неистовстве крутился медведь. Дан закрыл глаза и снова дернул. Две сильных руки подхватили его и потащили вверх. Спасен! Теперь он снова мог осмотреться. Парень уцепился за толстую ветвь и глянул на Урсу. Силач, держа топорик, приготовился отбивать, если надо будет, атаку зверя на дерево.

Медведь неистово ревел, бегая вокруг дерева. Он все время размахивал лапами и, увидев веревку, которая свисала в воздухе, ухватил ее когтями и дернул вниз. Мир словно немного успокоился, опасность миновала, но именно тогда, когда на лицах у ребят начали появляться улыбки, послышался спокойно-хрустальный голос Лучии:

— Ребята, куда вы подевались? Эй! Где вы?

Увидев в десятке метров от себя обозленного зверя, Лучия остолбенела. В ту же секунду у Урсу возник план. Он крикнул страшным голосом — это единственное, что могло подтолкнуть Лучию бежать:

— Беги, Лучия! Беги вниз!

Зверь бросился на более легкую добычу, но его остановил неприятный удар по спине: топорик, брошенный Урсу. Растравленный зверь начал искать вокруг себя невидимого врага. А парню именно и нужны были те несколько секунд растерянности. Одним прыжком, рассчитанным до миллиметра, он перелетел с ветви на ветвь, схватился руками за сучок бука и молниеносно, пока сучок не треснул под его весом и силой удара, прыгнул вниз. Все это происходило так быстро, что Дан сверху увидел лишь падение.

Оказавшись на земле, Урсу метнул в голову растерянного зверя большой камень. Оглушенный ударом, медведь желал только одного — достать своего обидчика. Более легкая добыча исчезла, наверное, из памяти животного. Медведь, словно болид, бросился на того, кто напал на него. Парень метнулся к склону горы. Далеко в долине он увидел Лучию — она испуганно смотрела на все, а сам он почти ощущал на затылке дыхания ошалелого хищника.

— Беги, Лучия! — закричал Урсу на бегу.

Увидев Лучию возле бука, Урсу в одну секунду выработал план, как спасти девушку. А теперь, преследуемый разозленным зверем, попробовал спасти и самого себя. У парня выигрыш в несколько метров против медведя, но зверь все же был намного выносливее, чем он, и через несколько минут, когда его покинут силы… Урсу уже сам был, словно зверь, загнанный другим зверем, более быстрым и сильным. В первый миг ему пришла в голову абсурдная мысль, что, может, бегая по кругу вокруг бука, у медведя закружится голова… Потом ему пришла еще более абсурдная мысль: если он будет бежать зигзагами, то медведь не сможет бежать за ним. А уже когда увидел Лучию на той стороне пропасти, возле палатки, ему пришла в голову самая сумасшедшая мысль: перепрыгнуть через пропасть.

Урсу собрал последние силы и помчался, словно молния, а медведь — в нескольких метрах сзади него. Ужасная трещина приближалась стремительно. Парень оттолкнулся от ребра пропасти и полетел. Уже в воздухе сжал ноги, потом выпрямил их, вытянув все тело в стрелу. Дотронувшись подошвами противоположного ребра, он в последний раз махнул руками… В этот миг у него из кармана выпал продолговатый предмет, который он до сих пор не видел: это была деревянная табакерка, которую Сергей подбросил ему в карман вечером накануне отъезда.

Парень покатился по земле. Только и успел скрутиться бубликом. Когда он очумело встал на ноги, Лучия в нескольких шагах от него упала, словно тряпка — впервые в жизни потеряв сознание. По ту сторону пропасти зверь, озадаченный тем, что произошло у него на глазах, неожиданно решил поискать другой малинник, где нет ловушек и подлых ударов.

Побежденный и приниженный, он быстро потрусил в долину, но в противоположную сторону, к крепкой скале, на которой отдыхал шахматный конь.

Урсу взял Лучию на руки, ее бледное лицо опалило его. Он долго смотрел на него, и некоторые до сих пор неизвестные ему волны напрочь затопили парня. Даже не ведая, что делает, он прижал девушку к груди и припал лбом к ее горячим щекам.

2

Мир успокоился. Черешары собрались в палатке: Урсу не мог поднять головы от земли. Дан обосновывал незыблемые связи между медведями и охотниками, а Лучия беспрерывно надавливала горячими пальцами на ключ передатчика. Маленькие, незаметные удары. Она словно даже не нажимала на ключ. Может, это пальцы просто вздрагивали от недавно пережитого ужаса. Утихли и слова, то есть — замолк Дан. Он тоже не мог избавиться от воспоминаний и картин, которые стояли наяву перед ним. Сколько они испытали и пережили всего за один день! А день даже еще не закончился…

Где-то далеко послышался глухой взрыв. Словно электрический заряд пробежал через их сердца. Урсу подскочил.

— А я думал, ты спишь… — встретил его Дан. — А что это могло быть?

Лучия умоляющее глянула на Урсу, но постаралась говорить равнодушно:

— Наверное, кто-то выстрелил из ружья… какой-то охотник…

Урсу, возражая, махнул головой, а вслух прибавил:

— Нет… Это не ружье… Это был более сильный звук, где-то в глубине горы…

Дан преподнес руку ко рту… но после того, как сказал слова, которые мучили их всех:

— А это не мог быть звук обвала в пещере? Ведь здесь нет других глубин…

Урсу старался казаться спокойным и уверенным:

— Это, наверное, был взрыв… Где-то здесь вблизи, очевидно, есть каменоломня…

3

Охотник подождал несколько минут после взрыва. Он посмотрел вбок, повернулся туда, словно забытый манекен. Эхо взрыва затихло. Нигде ни одного движения: мир остался спокойный, не предвидя преступления, которое замышлялось. Еще один взгляд вокруг, последний, и Петрекеску пошел к входу в туннель: трещина почти горизонтальная, скрытая между валунами и горными кустами.

Петрекеску знал: в отверстие надо заходить так, как заходил бородач, поэтому руки его были свободные, чтобы закрыть дырку снаружи каменной плитой.

Опершись на руки, Петрекеску скользнул телом внутрь, потом полуобернулся, словно «налево-кругом», держась только на мышцах рук, вместе с тем носками найдя поддержку внутри туннеля. Полуоборот, закончился хорошо, и когда он посмотрел на камень, которым надо было закрыть отверстие, увидел всего лишь в нескольких метрах от плиты медведя, от которого бросился бы наутек всякий охотник. Это был король медведей. И идеал любого аса охотничьих приключений…

Из того, как медведь держал голову, из его отрывистого и грубого рева, а в особенности из его волнения и напряжения Петрекеску понял в один миг, что медведь или раненный, или у него отобрали медвежат, итак, он сейчас готов на все.

Смертельным ужасом наполнились глаза охотника. Рискуя разбить себе лицо, он стремглав метнулся в отверстие. Еще один сантиметр, еще только долька секунды… Но именно в тот миг, когда голова Петрекеску уже исчезала в дырке, медведь выпустил свои когти, лапа его мелькнула молнией, и голова охотника подскочила вверх, потом скользнула вглубь. В когтях медведя остался удлиненная, словно конус, шапка, а из шапки торчал клок волос с окровавленными корнями… Если бы волосы было гуще, а корни более глубокими…

Обозленный, как никогда до сих пор, медведь поднес добычу к носу, понюхал, скривил ноздрю от отвращения и швырнул ее в отверстие, вслед охотнику. Какой-то миг он словно раздумывал, не податься ли и ему вслед за безволосым человеком, но то ли отверстие было весьма узким, или он остерегался других пакостей, или ему не понравился запах шляпы, но что-то все таки вынудило медведя сменить свое намерение. Кроме того, и солнце уже опустилось: время приключений заканчивалось. Медведица его поймет, но медвежата еще не в том возрасте, когда разрешается ругать отца. Затем, опечаленный и покоренный, зверь подался в том направлении, которое не интересует никого.

Бородач, налепив на окровавленную макушку охотника плотную и плоскую повязку, которую закрепил накрест по диагонали полосками лейкопластыря.

— Мелочи, друг. Немного попечет да и пройдет… Как видишь, дружище, жизнь человека зависит и от волос. Если бы у тебя их было больше…

— Очень болит! Честное слово! Он вырвал и волосы, и кожу, но я все радио когда-нибудь его убью. Хорошо, что знаю, где он живет. Он вырвал у меня волосы. И болит так, что хочется выть, честное слово.

— Я наложил тебе повязку, какой ты еще не видел никогда. Повязка быстрого действия. За два часа пройдет все — боль уйдет, рана затянется. Может, даже вырастут волосы…

— Друг, пусть будет так, как ты говоришь… Но я их не помилую, слышишь? Не помилую я их. Это все из за них, честное слово…

— Лучше скажи, ты сможешь двигаться или полежишь с час?..

— Как ты можешь даже говорить такое, честное слово! Разве можно терять время? Ты смотри, уже в самом деле уходит боль… Нельзя допустить, чтобы они вышли к людям, ты же и сам знаешь…

Бородач подал охотнику пару длинных сапог, которые были такого самого цвета и так же скрипели, как и его исполосованный застежками комбинезон.

— Обуй их и хорошенько завяжи на бедрах. Мне они не нужны.

Сапоги были сделаны из непромокаемого и очень эластичного плотного материала. Не очень толстые подошвы и застежки, которые перерезали их во всех направлениях, говорили, что они годятся для любого грунта. Петрекеску натянул их с видимым удовольствием.

— Готов? — спросил бородач, освещая его лучом фонарика и меряя взглядом с головы до ног. — А тебе очень к лицу, так ты кажешься и моложе, и умнее. Готов?

— Готов! — ответил охотник и провел рукой себе по боку, проверяя, на месте ли пистолет.

Бородач пошел вперед по туннелю, которым прошел Тик. Осторожно, освещая каждый закоулок, каждую трещину, каждый камешек, сдвинутый с места. Петрекеску шел на несколько шагов позади него, держа в левой руке фонарик, а правую прижав к боку. Остановились возле места взрыва. В разлом как раз проходила голова бородача. А это означало, что Тику здесь было значительно легче, чем его преследователям.

Пекло с его чертями и смолой, с многочисленной раскаленной начинкой переселилось на какой-то миг сюда. Когда они в конце концов добрались к величественному собору с органом и статуями, лица и руки у обоих были побиты и пекли огнем. Увидев спокойную, словно зеркало, воду, они оба метнулись к ней, словно лягушки, выброшенные на сушу, чтобы хоть немного охладить лицо. Они погружали головы в воду, но сразу же вытаскивали их назад: вода была холодная, словно лед, и еще была она соленая, более соленой, чем в соляном прииске.

Не тратя времени, хоть все у них пекло, а в груди клекотала злость, оба тронулись берегом вдоль подземного потока, имея твердое намерение догнать и захватить подростков.

Глава четырнадцатая

1

Черешары в самом деле двигались этой дорогой. Они сидели, прижавшись в плавучем резиновом трофее друг другу. Виктор впереди, за командира, с веслом в руке, за ним Ионел, дальше Мария, а потом уже Тик. В нескольких сантиметрах перед малышом, то есть между ним и Марией, было еще что-то: ценнейшее из сокровищ, которые когда-то существовали на земле, и было оно у него на груди: волшебная коробочка с ее фантастической силой. Если бы он не нашел коробочку, то от горя сошел бы с ума. Но даже имея коробочку, он не мог забыть несчастья с Цомби, и это несчастье сверлило, словно буравчик, его сердце, которое уже много раз приносило ему боль вплоть до слез. В особенности, когда он вспоминал одну мысль, которая пришла ему одним не очень далеким вечером: подергать Цомби за хвост невидимой рукой.

Но и еще один человек переживал драму во время этого плаванья в неизвестность. Драму с трудными вопросами и простыми ответами, от которых щеки вспыхивали огнем, но, к счастью, этого никто не видел, и время от времени неудержимый трепет еще больше усиливал мрак и вынуждал терпеть безжалостные мучения.

Ионел страдал не из-за того, что произошло с ним и с ними всеми в пещере, а из-за того, что произошло снаружи, в последние часы и дни, в последние месяцы. Если бы сейчас над ним светило солнце, то он смеялся и бил бы себя кулаками в грудь, кричал бы на весь мир, что он обормот и идиот… Как он хотел быть им и делал для этого разнообразнейший маневры… Быть кем? Руководителем экспедиции… Зачем?.. Для того, чтобы в затруднительную минуту его охватил страх, и он поэтому не в состоянии был снять пелену с глаз и избрать нужное решение?.. Для того, чтобы все видели и ощущали, что он… Что он? Что угодно! И прежде всего — человек, который не заслуживает быть руководителем.

Он думал, что все это игра, во время которой все будет очень легко, он будет говорить, когда вставать, когда ложиться, что есть, что одевать, где останавливаться на привал, где разжигать костер… Господи! Что за бред! Зачем нужен для этого руководитель? Это же кто угодно может сказать и сделать. И что произошло бы, если бы он им сказал? Сменился бы цвет солнца? Увеличилась бы земля? Он стал бы выше, или хоть на йоту изменилась бы мнение Марии о нем?..

Только из любви командовать он погряз в интригах, нагромоздил столько вранья, обманывал Тика!.. Как хорошо он понимал сейчас, что он не тот, кто лучше всего подходит на роль руководителя экспедиции. При трудностях он не может быть уравновешенным. Его охватывает страх, от страха он начинает говорить и делать ерунду. Но самое страшное, что тогда, под нажимом страха, он считает, что право на правду — только у него.

Вот куда может завести страх!.. Пот горошинами скатывался у Ионела по лбу, щеки пылали огнем, он говорил себе мысленно трудные слова: что такой руководитель, как он, похож на лягушку, на ту лягушку, которая надулась без меры и даже не представляла себе, что вот-вот лопнет… Так и должно быть, закончил свою мысль Ионел: тот, кто хочет руководить, должен быть решительным, даже тогда, когда тяжело, когда очень трудно, он должен быть готов первым подать пример. Не говорить, протирая сонные глаза: вставайте, так как уже пора… а сесть на плот и первым перейти через ад…

Но думал бы он так, если бы не пережил тех трудных моментов?.. «Это очень хорошо все, что произошло сейчас, — сказал сам себе Ионел со слезами в уголках глаз, — и в особенности то, что произошло со мной, но мне так стыдно за все, что я никогда и никому не скажу ни слова о своих переживаниях…»

Мария жила в своем мире, она мечтала о нем и даже не представляла себе, что может быть иначе. А произошло все иначе, и она до сих пор находилась в неизвестном другим мире — с замками и фантастическими соборами, с органами и колоннадами, куполами, известняковыми кольями и голубыми светильниками, в которые она вглядывалась и испытывала удивление, что такая красивая. Иногда она дергала себя за кончик косы, чтобы убедиться, что она не спит, что это не сновидения — ни медленное плавание, ни мрамор и известняковые сюрпризы, для которых, может, довольно обычного луча света, чтобы они открылись живому взгляду. Мария чувствовала себя такой богатой, словно она была повелительницей всего богатства этого невидимого мира, который предоставлял столько впечатлений — ледяных и мраморных воспоминаний. Ах, если бы появлялись то там, то сям серебряные канделябры с бледным светом, если бы пепельная лодка превратилась в белый ялик, а она откинула бы голову назад, а косы ее касались воды, и если бы где-то, на краю мрака, ее ждало озеро с волнами и ласковой зыбью, и в особенности — солнце, солнце, много солнца, валуны, дождь и солнечный воздух… Мария встрепенулась, но еще не могла привыкнуть к реальности, так как хотела еще побыть в мечте, которая ей снилась столько сотен ночей и которые…

Мысли перенесли ее на один миг на солнечную поляну, наружу, где были остальные ее друзья и между ними тот, кто дал ей эту дорогу к настоящей мечте. Но миг прошел, его снова окутал мрак, и она бессильно опустила руки, пальцы погрузились в воду, и холодная дрожь принесла ей уверенность в фантастической действительности.

Виктор не спал. Ни новые картины, ни старые воспоминания не покорили его, не похитили из реальности ни на миг. Он видел все в мельчайших деталях и вбирал все, запоминал все, словно кадры кинопленки, которая будет проявлена когда-то…

Лодка была хорошей, и вода была еще ласковая, но надолго ли это? Течение словно несло его к миру, к свету, к игре солнца и теней, к шуткам Дана и акробатическим упражнениям Урсу, к ночам с букашками и шорохом, со звездами над головой и с той уверенностью, что на рассвете или позднее, когда лениво раскроются глаза, то веки испугаются света и снова закроются… или может, куда-то не туда ведет эта дорога из воды и тьмы? Виктора удручали эти вопросы, которые жестоко перекрещивались и мелькали много раз со страхом и болью. А, может, Ионел справедливо считал, когда выступил против продолжения странствия?.. Что было бы, если бы они не натолкнулись на надувную лодку или Тик не смог пройти к ней?.. И опять: куда же ведет эта водная дорога?..

Пещера когда-то была обжитой: рисунки и орудия работы — безоговорочное доказательство этого. Вход и выход из пещеры не сзади, за мраморным собором, а впереди, где-то там, куда они плыли. Это было не желания или надежда, а уверенность. Грот, в котором жили, не мог иметь другого выхода в мир.

«Дорога пока что была добрая, — с боязнью думал Виктор. — Но до каких пор? Почему пещеру до сих пор никто не открыл? Вход у нее так хорошо замаскирован, что никто не подозревает о нем, или известняк разрушился и когда-то, давно, в непроглядном прошлом, на него упали гигантские могильные плиты? Если эта пещера, в которой когда-то жили, сейчас перекрыта? Если обвал известняковой породы превратил где-то впереди водную дорогу в водопад?..»

Виктор не видел, не хотел видеть украшения из мрамора и известняка, не слышал, не хотел слышать мелодий и отголосков соборов, замков и окаменелых садов. Он держал все свои чувства наготове, чтобы своевременно поднять тревогу, а не разрешить подкрасться этому «весьма поздно», которое, может, подстерегает и покушается на них где-то во тьме. Надежда была словно мучительный якорь, и Виктор не хотел ее бросать, а приберегал для важнейшего момента, для надежного берега, гостеприимного и искреннего, для солнечного острова.

2

Мысли всех неожиданно и грубо оборвались, и словно тысячи стрел впились им в спины. Так как позади прозвучал гром мощного взрыва, наполнив бесконечными перекатами эха пещерный мрак. Виктор превратил весло в руль и причалил лодку к берегу. Первый прыгнул на камень, за ним — остальные. Конец веревки, которой была привязанная лодка, держал в руке. Все замерли, напрягая слух. Но ни один другой взрыв не потревожил покой грота, а перекаты эха угасли во мраке.

— Что же это могло быть? — спросила Мария. — Треснувшая где-то скала, обвалилось что ли?

— Кажется, это был взрыв… — вслух размышлял Виктор. — Он громче, чем обвал.

— Взрыв? — пришла в изумление Мария. — Кто его мог сделать? Где? И для чего? Взрыв в нашей пещере?

— В самом деле, справедливо… — признал Виктор. — Я тоже не понимаю, зачем здесь делать взрывы… Но если это был обвал, то где-то в сердце горы произошла настоящая катастрофа.

— Собор! — пришел в ужас Тик. — Свод и орган…

— Может, нет… — умоляя сказала Мария. — Мое голубое озеро, — она неожиданно на миг раскрыла тайну.

Ионел в конце концов решился заговорить.

— Всякий гул усиливается до максимума вибрацией и отголоском в любой пещере.

— Это правда, — согласился Виктор. — Но это был особый гул. Гул плотный, тяжелый… Я словно даже ощущал его эпицентр в тот миг, когда не было эха. Я могу передать это через сравнение так, как я его ощутил: мне он показался пушечным.

— Не знаю… — подался назад Ионел. — Может, и твоя правда. Что было, то было. Безусловно одно: или обвал, или взрыв, но он произведен в пещере… А не на поверхности. У меня до сих пор заложены уши.

— Так и есть! — сказал Виктор. — Произошло оно в пещере. Но что — взрыв или катастрофический обвал? Мы не знаем. И в особенности не знаем, как он касается нас, этот грохот, будь он неладен!

— А может, он нас не касается совсем? — спросила Мария. — В особенности, если отнести обвал в массе известняков, как вы любите говорить…

— А если катастрофа? — спросил Ионел.

— Ну и что? — в свою очередь спросила Мария. — Скажем, произошла катастрофа. Чем она касается нас?

Ионел замолчал. Ощутил, как по лбу покатились горошины, а в глазах запекло. Он боялся, что его слова будут истолкованы иначе — словно злорадство или вопль сыча. Но Виктор ощутил его сомнения.

— Ионел хочет сказать, что обвал катастрофичен… Не ли так, Ионел?.. Что он может стать могильной плитой… в том случае, если дорога, которой мы идем, закрыта… Если речка не выходит наружу, то, в худшем случае, мы сможем вернуться назад дорогой, которой пришли сюда. Но обвал мог бы закрыть нам дорогу назад навсегда…

— А-а-а!.. — поняла Мария. — Все мысли о могиле. Тогда пусть бы уж лучше это был взрыв…

— Это было бы тоже плохо, — сказал Виктор. — Если не хуже… Да! Это несчастье: одно или другое, а оно-таки произошло в пещере…

— И у меня такое ощущение, — откликнулся Тик, — словно что-то печет в спину. До сих пор было страшно только то, что впереди…

Сказав это, Тик, сам того не ведая, облегчил все бремя трудных мыслей. Все ощущали, как вырастает у них за спинами некоторое тягостное давление. А впереди, что ждет их впереди? Что готовится там?.. Но Мария еще надеялась спасти собор с голубой водой:

— А если был взрыв? Чем он плох?

— Потому, что сделан людьми, — ответил Виктор. — А люди не делают взрывов просто так… Я не вижу, какой смысл мог бы иметь сейчас взрыв в пещере. То есть не могу объяснить его ничем добрым…

— А плохим можешь? — попробовала выпытать Мария.

— По крайней мере это намного легче… даже если бы мы подумали, что кто-то один послужил причиной этого взрыва. Но я говорю, что нам непременно следует избрать какое-то решение.

— А я хотела бы все-таки выяснить, — стояла на своем Мария. — Почему ты оборвал мысль?

Снова почувствовался спасательный голос Тика:

— Мы остановимся здесь? Будем здесь отдыхать?

Мария словно забыла о вопросе, на который ей не ответили, или может, промедлила умышленно. Девушка прошлась лучом фонарика по туннелю — узкие берега, ни одной украшения, нет поворотов, ни ниш — и осталась неудовлетворенной:

— Может, мы поищем другое место для привала, лучшее, то есть более красивое… Или я не имею права думать о красоте?

Ионел ощутил, что вопрос адресован ему:

— Я не думал о могиле тогда, когда испугался катастрофы. Я думал, честное слово, о чем-то красивом! Довольно!

Никто не сказал ничего. Они быстро сели в лодку и снова пустили ее на волю течения. Они продвигались довольно быстро вперед, Виктор скорее управлял чем греб. Они прошли через глубокое озеро, где вынужденные были укрощать хитрость течения; потом снова вошли в туннель, то есть попали в красивый поток, только он весьма закапризничал после своей встречи с озером: берега стали еще более узкими, стены были продырявлены самыми разными углублениями и нишами, а сам он все время крутился то влево, то вправо, никак не хотел признавать прямой линии.

«Здесь может быть очень много гранитных образцов», — подумал Ионел, но решил лучше не высказывать своих мыслей вслух, тем более, что сейчас никого не интересовал его несчастный гранит.

За одним из поворотов, неподалеку от сталагмита, словно срезанного ударом сабли, возле каменной площадки лодка остановилась на продолжительную передышку. Они уже давно не ели, а в особенности им надо было полежать немного, пусть и на камнях, лишь бы отдохнули утомленные тела, налитые свинцом веки, чтобы забыть хоть на миг о страхах, тревоге, болях, мраке, даже о надеждах. Они уже так соскучились по свету и по сновидениям, которые напомнят им о свете, снова приучат их к нему.

3

Далеко в пещере мимо ниши, где недавно проплыла надувная лодка, вслед, за лучом фонаря шли двое невидимых во тьме мужчин. Не было видно ничего больше, кроме полоски света, которая прорезала мрак. Они тяжело ступали по берегу, между ям и валунов, остерегаясь, чтобы не удариться и не подскользнуться. Их продвижение вперед по туннелю — это была не походка, а эквилибристика.

Но вот один из них, подскользнувшись на камне, упал в воду. Поток был широкий и быстрый, и если смотреть на него с берега, то казался очень глубоким. Но охотник с удивлением убедился, что вода не достигает и колен, а под берегом еще меньше — лишь по щиколотки.

Они пошли еще быстрее вперед. Теперь мрак прорезали уже две светлые полосы, иногда они объединялись, иногда разбегались врассыпную или светили параллельно одна другой.

Обоих угнетали разные волнения и мысли, но объединяло их и делало похожими одно: ненависть. Оба ненавидели все и друг друга. Они шли по воде сквозь мрак, словно звери, за которыми кто-то гнался сзади. Почему?.. Они спотыкались, падали, холодные брызги больно били по лицам, коварные валуны подстерегали их ноги, на этом ошалелом пути их караулили скальные выступы и зубы. Почему?.. Может, потому, что они были вместе, и ненависть нарастала в них вместе со страхом у одного перед другим.

Бородач ощущал страшную неприязнь ко всему, что здесь происходило: жизнь в пещере, общество охотника, страх перед светом, опасность с каждой стороны, никчемная мучительная надежда, а сейчас еще и эта погоня сквозь темень. И кто же эти преследуемые?..

Утром, когда он вышел наружу и глянул в зеркальную воду источника, то с ужасом увидел, что сзади за ним кто-то стоит. Это был какой-то человеко-зверь — глаза вылезли из орбит, восковое лицо, всклоченные и спутанные волосы, смолистая борода. Он резко обернулся, чтобы успеть защититься, но не увидел никого возле себя. И лишь тогда понял, что урод — это он сам, это было его собственное лицо, хоть и незнакомое. Он ударил кулаком по воде, чтобы разрушить зеркало, но образ остался: он не мог выносить собственного незнакомого вида… Но кто же были преследуемые? Кто кого преследует?

На него наседали темные мысли, и тогда он ускорял шаги, натыкаясь на камень, на воду, на мрак, изрывал в клочья лезвием света воздух и шел вперед, наклонив голову. Даже шею сводила тупая боль, словно какие-то безжалостные нити тянули его куда-то туда, где надо разрушать и уничтожать.

— Быстрее! — хрипел он. — Быстрее! Мы должны их где-то догнать!..

Почти все время сзади бородача шел, беспрерывно издавая стон от ненависти и бормоча бранные слова, словно сомнамбула, охотник, не ощущая воды, мрака, боли, света. Силы оставили его уже давно, еще тогда, когда он с уверенностью увидел смерть при входе в туннель. Его вели вперед и держали на ногах инстинкты. Жизнь его находилось в несознательной власти каких-то хрупких существ, которые тоже были заключены в тьме и ужасе. Эти существа находились где-то впереди, и их надо было догнать, чтобы забрать право жить. И его сперва мнимая ненависть к ним сменилась ненавистью настоящей, она росла в нем, росла с каждый мигом, он ощущал ее во всем теле. Иногда он хватал мрак так, словно сжимал когтями чье-то горло. И шел, не ощущая ничего, натыкался на стены туннеля, стучался о низкий потолок, падал в воду, но сразу же выравнивался, словно вертикальная пружина, двигался дальше и все время тренировал руки, душа тьму.

— Я убью их всех, — слышался его голос, и в том голосе не было смешной жестяной звонкости. — Я убью их всех. Иначе надо будет сказать себе «Адью», честное слово…

— Оставь уже бред! — ответил ему спутник. — У них надо забрать то, что они взяли. Я этого хочу! Это прежде всего! Даже раньше, чем девчат, слышишь? Прежде всего коробка, слышишь?

— А если они уже поняли, что к чему? А может, даже проверили… Честное слово!

— Этого мы не знаем. Еще не знаем. Надо убедиться…

— А если…

— И довольно уже, так как ты меня доведешь до бешенства! Ты и до сих пор ничего не понял? Прежде всего нам нужно их догнать!

— Неужели мы их догоним? Честное слово! Ты знаешь, насколько они нас опередили? Знаешь, насколько они отдалились от нас? На моей лодке, господи! Куда меня привела моя жизнь?.. Слышишь, друг! На моей лодке!

— А черт бы тебя уже побрал! Не мог ты им дать эту лодку сразу!

— Я тебе уже сказал — не обижай меня!.. Неужели мы их догоним? Честное слово…

— Не могут же они идти все время без отдыха. Это наш единственный шанс: они устанут и остановятся… отдохнуть. Только так мы сможем их догнать…

Охотник понял, что он не имеет права ни на минуту отдыха. И ему не нужен был отдых. Он мог двигаться все время, не останавливаясь, сквозь мрак и лед.

Петрекеску положил руку на бедро и пошел вперед с нечеловеческим упорством.

4

Черешарам посчастливилось — изможденные невыносимым мраком, они завернулись в одеяла и в спальные мешки, ожидая, со свинцом в всем теле, целебного сна. Но сон медлил. Сперва его желали все, даже в глазах пекло, потом начали бессознательно соревноваться с ним, даже не ведая этого. Каждый отступал в свой мир, готовясь ко сну, где будет много солнца, света и оно будет обрызгивать их, словно дождь.

Виктор замаскировал фонарь под одеялом так, что лишь маленький лучик падал на тетрадь с записями.

И утомленная рука передавала будничными словами мысли — трудные, путаные, изнуренные…

«Я не могу быть искренним с вами, — писал Виктор. — Я хотел, но не могу. Я уверен, что страх донимает меня значительно глубже, чем вас, но на это не надо обращать внимание. Знали бы вы, какие мысли приходят мне в голову!.. Но вы не должны этого ощущать… Клянусь вам — я не думаю о себе… Знаю, что нам угрожают опасности, бр-р-р! — как говорит Тик, но выше этого есть что-то очень красивое, словно свет… я устал… свет… Все наше путешествие — свет… Кто-нибудь сделал бы так же, как мы… Наше странствие — словно свет, так как здесь, у нас, в пещере не может ничего быть красивее, чем свет… здесь, в этом мраке… Все наше странствие — свет… Ух-х-х…».

Виктор закрыл тетрадь и погасил фонарик. Сон обязался побороть его.

Самым упертым противником сна оказался Тик. Он старался не спать как только мог: щипал себя, проводил пальцами, макнув их в холодную воду, по глазам, но чаще всего — ощупывал волшебную коробочку и с отчаянием искал в своем воображении магическое слово. Несколько раз он, проговорив слово «Звонок», освещал фонариком руку, ногу, даже лицо. Но каждый раз видел освещенные части тела, и каждый раз кто-то шипел на него, чтобы он погасил свет. Итак, видели и они его. Так как если бы не видели, то пришли бы в изумление, сказали бы что-то другое… И вмиг Тик понял самое страшное: он не знает волшебного слова, настоящего волшебного слова! Оно должно быть другим, а не тем, что пригрезилось ему. Поэтому он тихонько протянул руку, словно погладил волосы Марии, и спросил чуть слышным шепотом:

— Ты спишь?

— Нет, Тик. А ты почему не спишь?

— Просто так… Мария, ты знаешь волшебное слово?

Марии хотелось сказать брату несколько горячих слов, но, ощутив его по-настоящему возле себя, почувствовав его дыхание и стук сердца в этом мраке и ужасе, неожиданно стала нежнейшей и наилучшей сестрой из всех, кого мог себе вообразить малыш со светлыми волосами. — Какое слово, Тик?

— Слово из сказки… Ты же знаешь!.. Слово, которым делаются чары, слово, которым открывается… ну, ты же знаешь…

— А-а-а! — в конце-концов поняла Мария. — Теперь я знаю, что с тобой. Ты думаешь, что мы в пещере Али-Бабы и ты забыл магическую фразу. Так, Тик?

— Я забыл ее… — сказал малыш, хоть он не мог ничего забыть, так как этой сказки не читал. — Скажи!

— Сезам, откройся. Вот она!

Тик мысленно прошептал оба слова и начал ощупывать себя, хотя еще заранее ощутил, что это неправильные слова. Но вспомнил, что дед Тимофте не говорил, что коробочка имеет способность превращать людей в пыль. Она только могла делать их невидимыми. Поэтому он засветил фонарик, высунул язык и осветил себе лицо.

Мария глянула на него, готовая обругать, но снова вспомнила, где они, поэтому голос ее прозвучал кротко, нежно:

— Тик! Некрасиво показывать язык… Лучше ложись спать. И я тоже буду спать…

— Пожалуйста, Мария… Скажи мне другое волшебное слово…

— Ей-богу, Тик, пора спать…

— Я очень, очень тебя прошу, скажи…

— Абракадабра…

— Как? — испуганно спросил собственник волшебной коробочки.

— Аб-ра-ка-даб-ра! — шепотом произнесла по слогам Мария.

— Абракадабра! — очень четко на этот раз удалось повторить малышу.

Потом он еще прошептал это слово несколько раз, засветил фонарик и снова высунул язык.

— Тик!.. Ты сердишь меня… Хочешь разбудить всех? Они только заснули. О господи…

Не чувствуя за собой ни малейшей вины, малыш попробовал еще раз:

— Мария… Ну, пожалуйста… — но передумал, растроганный ее усталостью.

— Что ты хочешь, Тик? — спросила она сквозь сон.

— Доброй ночи. Мария… — прошептал малыш.

Марии не удалось ответить, так как сон в один миг схватил ее в свой мягкий мешок. Тик еще некоторое время лежал с бодрыми мыслями, уставившись во тьму. Но вот и у него сперва закрылись глаза, а потом перепутались и мысли.

— Абракада… — еще прошептал он, но голова его уже мягко скользнула на руку, не в силах задержаться и даже не осознавая этого.

Первый сон перенес Тика в фантастический подземный мир. Какой-то невидимый великан взял за руку малыша, чтобы защитить его от всех и от всего. И куда только он его не водил! Каких только чудес не показывал! Замки и колоны, аркады и купола, статуи, светильники из голубой воды, нитки бус из больших кораллов на шеях каких-то гигантских доброжелательных существ. И собор! Какое чудо!.. Как меняются в лучах света трубы органа! И столько, столько чудес! Увидеть их можно только во сне!

Если бы мрак хотя на миг мог раскрыл глаза, то он навеки запомнил бы как ценнейшее украшение пещеры улыбку белокурого лохматого малыша, который через миллионы лет прибыл в свое сокровенное царство.

5

Время не подчинялось ни одним законам и не имело ни малейшей ценности в бесконечной ночи, сквозь которую шли два преследователя. Кажется, прошли дни, месяцы, может, прошло даже несколько жизней, с тех пор, как они ушли из дневного света. Иногда они петляли, взбираясь на обрывистые берега и крутые скалы возле большого озера, заходили в какой-либо туннель, где было полно впадин и ниш. Бородач освещал дорогу, останавливаясь лучом на скалах возле каждого поворота. Они шли, не перебрасываясь ни одним словом, стараясь не создавать никакого шума. Предчувствовали, что уже близко возле места, где остановились отдохнуть те, кого они преследовали. Несколько раз усталость кандалами сковывала их ноги, но им удавалось высвободиться от них невероятными усилиями.

Свет фонаря неожиданно выхватил длинную резиновую лодку и даже детскую руку, которая опустила пальцы в воду. Охотник хотел было сразу броситься вперед, прямо по воде, но бородач остановил его, сжав руку, словно тисками. Потом, не говоря ни слова, потянул его к себе, и они снова пошли — только не вперед, как до сих пор, а назад, к озеру.

Охотник подчинился, и когда они отошли уже довольно далековато от места, где видели лодку, он выдернул руку и злобно прошептал:

— Ты сошел с ума, друг? Хочешь, чтобы они убежали? Честное слово! Мы должны их взять!

— Стой! Не спеши, словно безумный! Надо иногда обращаться и к той штуке, которую носишь на плечах. Что ты хочешь делать?

— Я знаю, чего хочу! Что угодно!

— Вот что, друг! Сейчас мы заключим соглашение! Прежде всего нужно забрать у них трофей! Во-вторых его надо забрать так, чтобы они не заметили нас. А потом уже устроим личные дела.

— То, что ты предлагаешь, мне не подходит. Честное слово. Если удастся забрать так, чтобы они не услышали, то сразу пойдем прочь…

— Хорошо… — сказал бородач. — Если они нас не услышат, и мы убедимся, что они нас таки не заприметили, тогда посмотрим, как нам быть дальше. Может, мы не рискуем ничем…

— А как же мы его заберем?

— Так, чтобы они не услышали… А если услышат, то чтобы не узнали. Хитростью, сударь!

— Господи… Лишь бы не проснулся никто!.. Если они узнают нас — то конец! Честное слово — тогда им не будет спасения!

— Смотри, друг! Лучше всего было бы, чтобы ты превратился в привидение и молча, словно призрак, пошарил в их вещах.

Охотник вздрогнул. Это было единственное, до чего он не додумался, и это показалось ему разумным:

— Даже Добреску не нашел бы ничего лучшего, честное слово! А я же их уже пугал духами…

— Один ноль в твою пользу! Даже когда они тебя увидят — до того, как ты заберешь коробочку, или после того, это уже ничего не значит! Они никогда не будут знать, кто ее взял на самом деле…

— Так, друг, в самом деле так! Честное слово! Что правда, то-таки правда!

Бородач достал из рюкзака белый тонкий парашютный холст и нож. Прорезав при свете фонаря холст в двух местах бородач набросил его на голову охотнику, приладив обе дырки напротив глаз, и попросил держать фонарик под холстом. Отступив на несколько шагов, глянул на свое произведение.

— Словно в кино! — сказал бородач. — Даже я испугался бы, если бы встретил такое… Постарайся лишь не поднимать шума. Сперва, поищи внутри, в лодке. Если нет там, покопайся в их вещах на берегу. И следи за фонарем, друг! Лишь полоска света…

Не говоря ни слова, охотник без шума, в самом деле, словно призрак пошел туда, где стояла лодка. Услышал лишь шепот позади себя:

— Смотри не наделай ерунды, иначе все пропало…

6

Тик смотрел уже второй сон. Словно он нырнул в какое-то большое горное озеро, полное серебряных рыб. Парень плавал под водой за ними, но они вырывались от него, иногда выскальзывали уже из кончиков пальцев и шмыгали между камней.

Как он не догадался использовать волшебную коробочку! Он подплывал бы к ним и брал рукой, тремя пальцами, так, как срывают цветы.

Тик быстро прыгнул на берег за коробочкой. Но не нашел ее! Она исчезла! Он посмотрел туда и увидел ее под большим противным раком. Как его согнать с коробочки? И он начал бомбардировать его камнями. И рак, защищаясь своими боксерскими варежками и средневековым щитом, подался к впадине и спрятался в ней.

Тик быстро схватил коробочку, спрятал ее на груди и снова к озеру. Было видно, повсюду разлился красивый белый свет, хотя солнце еще не взошло! Как же так? И лишь когда погрузился в воду, увидел далеко позади себя — и как это он может видеть, что делается позади него? — первый луч ослепительного солнца. Вода была такая холодная, что мальчуган вздрогнул…

Тик открыл глаза, но не увидел ничего, словно ослеп. Нигде ни лучика света. Мрак, сплошной мрак! Приснилось… Может, где-то там, на дворе, звезды усеяли небо и пробуждают все дыхания земли. Но мальчуган не знал ничего. Откуда ему знать? Кто ему скажет? Для него и до сих пор была полночная пора! Ему в голову пришла странная идея.

Тик осторожно включил фонарик, прикрыв луч рукой. Осталась тонкая полоска света, которую он направил на один из рюкзаков. Неслышными движениями открыл его и достал большую белую скатерть. Не долго думая и не колеблясь, он прорезал в двух местах холст ножом, с которым никогда не расставался. Потом завернулся в полотно, сопоставив отверстия с глазами. Готово! Одно его огорчало: ведь он не может видеть и чуточку сам испугался привидения, в которое только что превратился. Вот жаль, что нет зеркала!

Привидение без шума, как и полагается таким объектам, двинулось вверх по течению к одному из поворотов туннеля, где мальчуган по дороге сюда видел толстый срезанный сталагмит, сбитый, наверное, упавшим сталактитом. Ему нужно туда: на вершину срезанной колонны. Господи! Вот будут лица у всех! А как у них будут стучать зубы!

Тик деловито взобрался на сталагмит, удобнее устроил ноги на шершавом диске и подождал несколько минут… Только бы сейчас, горячо умолял малыш, только бы сейчас не начали действовать чары коробочки. Впервые он был рад, по крайней мере это не плохо, что он не знает волшебного слова.

В тот миг, когда он зажег фонарик, позади его послышался шум: кто-то направлялся сюда, расплескивая воду. Уши его уже привыкли в пещере к такому шуму. Он испуганно обернулся и увидел… увидел привидение, которое приближалось к нему!

Оба призрака, увидев друг друга, лишь миг молчали, а потом оба, словно по команде, заорали нечеловеческими голосами: тоненький вопль и рев, усиленный и умноженный эхом до невероятности.

Призрак в воде метнулся назад, упал, встал и снова побежал. Исполинский призрак упал с постамента, вмиг превратившись в маленького, и с скоростью гепарда помчался в сторону надувной лодки.

Протяженный ужасный вопль разбудил всех путешественников возле лодки. Они вскочили, словно стальные пружины. Виктор зажег фонарик и направил луч туда, откуда, как ему казалось, доносился вопль. И все увидели, что к ним мчит маленькое белое чудище и кричит голосом Тика! Вот привидение упало, сразу же вскочило, но снова споткнулось и оказалось в руках у Виктора. Когда его удалось достать из складок холста и из рук Виктора, зрители возле лодки увидели лицо маленького сорванца, который всем своим видом, даже курносым носиком изображал неслыханный ужас.

— Призрак! — закричал малыш. — Я видел привидение! Ей-богу! Оно было белым и большим, а лица у него светится, словно электрический глобус!

— Ага-а! Ты хотел нас напугать! — наугад бросила Мария. — А, кажется, сам себя напугал! Ты упал в воду, так ведь?

— Нет! — дрожал малыш. — Честное слово! Я видел его собственными глазами. Оно двигалось просто на меня, по воздуху, не по воде…

Вместо того чтобы рассмеяться, Виктор ощутил тревогу. Рассказ Тика был незакончен.

— Тик! — спросил Виктор. — А кто кричал так громко?

— Призрак! — ответил, не колеблясь, малыш.

— Немедленно все в лодку! — распорядился шепотом Виктор. — Мы не можем тратить ни секунды! Считаю до трех!

Но никто и не думал считать до трех. Но близко к этой цифре, очень близко, а может и раньше, чем кто-то успел бы досчитать до нее, рюкзаки, одеяла, спальные мешки и пассажиры оказались в лодке. Виктор полагался не только на силу течения — он приобщил к ней и собственную силу, упрямо налегая на кусок такой ценной сейчас доски, которая стала служить веслом. Через какое-то время Мария решилась спросить его:

— А что, собственно, произошло, Виктор? Ты испугался призраков или тебе приснился плохой сон? Почему мы убегаем?

— Из-за призраков, — ответил Виктор. — их нет до тех пор, пока этого кто-то не захочет… Так, как хотел Тик…

— Ты думаешь, в пещере еще кто-то? — спросил Ионел.

— Я не думаю… я уверен! И это не дети, которые играются в привидения, как Тик. Они остановили бы нас, позвали бы нас… Итак, сзади нас — реальная опасность…

И снова наступило молчание. Не было слышно ничего, кроме плеска воды, и каждый слышал стук собственного сердца — быстрый, мучительный, так как на них набросились все тревоги, все страхи, в них впились все когти мрака.

7

Бородач вздрогнул, услышав рев. Он припал телом к скале и подождал. Так мог кричать только охотник. Но, кажется, прозвучал еще и тоненький вопль? Что там могло произойти?.. Кто-то быстро шел по воде, рассекая ее: послышался характерный звук падения, и снова все более более близкие шаги по воде. Бородач быстро положил правую руку себе на бедро, а левой направил фонарик в направлении шума и нажал на кнопку. Луч выхватил охотника с испуганным лицом. За ним тянулся, словно бесконечный хвост, наряд привидения.

— Стой! — шепотом велел ему бородач. Охотник остановился тяжело, чуть переводя дух.

— Призрак! — прошептал он. — Настоящий призрак! Я едва не столкнулся с ним. Честное слово!

— Ты сошел с ума?! — схватил его за воротник бородач. — Приди в себя!

— Я же видел его собственными глазами! Он белый, вдвое больше меня и светится изнутри…

— Ты ополоумел совсем! В твоем возрасте иметь видения!

— Видения? Ты не слышал, как он кричал?

Невероятная мысль пришла в голову бородача:

— Придурок!..

— Друг! Я уже тебе говорил — не обижай меня! Больше я тебе не прощу, честное слово! А я, если не прощаю…

— Погоди! — попробовал успокоить его бородач. — Они… Они обвели тебя вокруг пальца, словно паренька…

— Но я же видел его на собственными глазами! Он метра три в вышину.

— Где ты слышал, друг, чтобы призраки кричали? Разве не говорят все люди: немой, как призрак?

— Но почему же он кричал, друг? Кто кричал?

— А ты не кричал?.. Поэтому кричал и он! Он точь-в-точь такой самый призрак, как и ты. Тебя напугали дети!

— Не может быть! Я поймаю их и всех превращу в призраков! Онемеют они на всю жизнь!

— Как же они поиздевались над тобой!

— Честное слово! Ты что сделал бы, если бы неожиданно увидел такого призрака перед собой? Обнял бы его? Начал бы смеяться вместе с ним?

Бородач не смог унять дрожь, представив себе такую сцену, и охотник именно в тот миг поймал его лицо в луч фонаря. Бородач был напуган.

— Вот видишь, дружище! А еще говоришь, чтобы я их не убивал…

— У нас был шанс, — пришел в себя бородач. — Если бы ты пошел за призраком… Друг мой, если бы ты не заорал!.. Призраки, которые кричат — это не призраки, а люди…

— Что же нам делать дальше? Честное слово!

— У нас есть еще один шанс. Если появиться препятствие у них на пути, которое их остановит. И когда мы их догоним…

— Господи! Я знаю сам, что нам надо делать, когда мы их догоним… А ты попробуй помолчать, честное слово.

— И все-таки мы должны учесть, что они догадаются…

— Хватит, перестань уже! — угрожающе сказал охотник. — Голос и у меня есть, слышишь? В дорогу!

Глава пятнадцатая

1

Утренняя звезда превратилась в знак беды. Небо наполнилось злобой и послало на землю сильную бурю. Молнии разрывали в клочья горизонт, а гром сотрясал воздух. Палатка на холме в форме перевернутого чугунка была бы поднята, словно листочек, в воздух, если бы Урсу, предчувствуя ураган, не забил колья в землю вплоть до веревок. От взрывов словно даже сплющивались суставы, а от молний слепило и болели глаза. Это чудо, что палатка выдерживала такой беспрерывный нажим бури. Когда ураган утих на время, чтобы снова со временем собраться с силами, Урсу вышел из палатки. Горы были затянуты седым занавесом дождя. Силач ощутил, как сердце его болезненно встрепенулось, когда он взглянул на величественный вид рядом с пропастью. Ослепительный луч молнии срезал дерево и превратил его в угли. Жалкий обгоревший ствол, от которого еще шел дым — это все, что осталось от дерева, которое их спасло накануне. Урсу не тратил ни секунды. Он стремглав бросился в палатку:

— Уходим немедленно отсюда! Мы единственная цель для грозы на всем холме!

Они все вышли наружу, чтобы взглянуть на опустошение, причиненные обозленной бурей.

— Тучи даже не думают уходить отсюда! — разозлился Дан.

— Только дождевые и грозовые тучи. — сказала Лучия, окинув взглядом небо. — И нигде ни пятна света, ни клочка голубизны…

— Будем собираться? — спросил Дан как-то перепугано.

— Урсу говорит правильно! — решила Лучия. — Наша палатка стала единственной целью для молний. Как легко может измениться наш химический состав. Ты видел бук? Идем!

Но присмотревшись, они не увидели палатки. Урсу выдернул колья, смотал бечевки, свернул грубый казенный холст. Все это его руки превратили в ком, который оказался на спине силача. В тот бесформенный огромный горб уместился почти весь их багаж.

— Мы не можем тратить ни секунды, — как-то извиняясь сказал Урсу. — Готово! Идем! Направление — турбаза! За мной!

Лучия и Дан попробовали немного облегчить его ношу. Но он даже слушать не хотел ничего и погнал их по дороге:

— Я мог бы понести еще вдвое больше, чем это… Вы идите вперед. Бегом! Будем бить рекорды!

Дан и Лучия побежали к мосту в долине. Существует еще, тот мост? Урсу видел его и взволнованно пошел следом. Ноша ломала его, у него трещала спина, подгибались ноги. Хоть бы какой-нибудь узелок взяли у него со спины, пустой термос, платок — он все равно ощутил бы облегчение. Но Урсу знал, ощущал, что Лучии и Дану было бы трудно, это мешало бы им переправляться, они теряли бы равновесие, если бы взяли себе хоть что-то из его груза. В особенности, когда придется одолевать подъем против ветра…

И сам преодолеет ли он подъем?

Лучия и Дан перешли через мост. Мост выдержал. Пропасти под ним видно не было, а только белые и густые клубы, словно волны ваты.

После того, как они прошли оба, ступил на мост и Урсу, пошатываясь, словно пьяный, но не потому, что думал о пропасти внизу, а о страшном подъеме, который в скором времени начнется.

Дан и Лучия были уже далеко впереди, они чуть маячили в тумане, быстро поднимаясь по склону горы и не осматриваясь назад. Начал подниматься и Урсу. Он стиснул зубы, дышал редко и глубоко, настойчиво ступая вперед. Знал, что потом не сможет спешить. Остановился лишь тогда, когда услышал позади себя голос Лучии:

— Немного тише, так как из нас уже дух выходит…

Урсу не заметил, когда перегнал их, но знал другое: он преодолеет подъем, должен его преодолеть. И не слушал Лучию. Он шагал в быстром, но равномерном темпе. Он не имел права изменить темп или остановиться.

А в небе послышался угрожающий рокот бури. И Урсу вынужден был ускорить темп, выжав его вплоть до границы возможного — главным образом для того, чтобы принудить и друзей своих бежать, бежать… Иначе они не смогут спастись… Он даже не имел силы обернуться и рявкнуть на них, позвать, послать к черту, подтолкнуть вперед… Пустоголовые! Где они? Почему не идут возле него или впереди?.. Почему не понимают, что так они висят у него на спине, словно свинцовый груз, который он должен тянуть?.. Почему они остаются сзади?..

И вдруг увидел вдали, на затянутом туманом склоне горы, постройку. И когда он увидел ее, его охватила злость. Кто ее поставил именно там, к чертовой матери, в конце ада? Неужели не мог перенести ее в долину, поставить хотя бы на полдороге? И он дальше, все осыпая проклятиями, ускорил шаги. Он проклинал всех, а в особенности тех, кто были сзади, так как они не ощущали, что надо слезть с его рюкзака, и тучи проклинал, и небо, так как приближался ад…

И здесь начался ураган! Прежде всего надо было освободиться от бремени, которое свинцом наливало ноги. Урсу обернулся и увидел в двух шагах у себя за спиной друзей — они прятались от бури за ним, словно за щитом. Он гаркнул на них изо всех сил — лишь бы они услышали и пошли вперед.

— Бегите вперед! — голос его пересилил бурю. — Бегите к постройке! Бегом, как только можете!

Лучия и Дан чуть услышали его слова, но заметили у него на лице невероятные усилия и мучение. Они напрягли последние силы и пробежали мимо него к дому. Буря останавливала их, словно тяжелый занавес.

Урсу с горой ноши принял на себя всю ярость бури. Если бы он только взмахнул руками и отклонился немного корпусом назад, то стал бы свободным и легким, а груз его подхватил бы ветер. Но он отверг эту мысль напрочь и начал бороться с адом. Ветер гнул к земле деревья, заламывал вверх ветви. Горы словно перевернулись и легли ему на спину. Урсу чуть ступал, чуть держался на ногах, согнувшись, словно бублик. Но друзья его были впереди, он видел, как они пробиваются сквозь бурю, видел, как они падают и поднимаются, сгибая себе в комочки, и ищут руками поддержки в тучах и в дожде. Вот Лучия снова упала, но встала, потом Дан покатился в какую-то яму, Лучия протянула ему руку, и они оба исчезли в яме или, может, Дан протянул руку Лучии. И снова Урсу увидел, как они бегут к постройке, которая все более увеличивалась.

Но порывы урагана преследовали его беспрерывно, один свалил его на колени, решив побороть окончательно. Урсу стоял на коленях, почти касаясь лбом земли, напрягая шею. Он словно бил земные поклоны и молился кому-то, чтобы тот «кто-то» не разрешил тем, впереди его, обернуться и увидеть его, прижатого к земле; так как иначе они подумали бы, что он побежден. И тогда не он упал бы, а они, и тропа по склону была бы ограничена по правую и по левую сторону пропастью.

Урсу уперся коленями в камень, лбом и кушаками в землю, напрягся, метнулся вверх и снова стал на ноги под пронзительным ветром, а те, впереди, согнувшись, словно знаки вопроса, направлялись к дому…

Гром ударил так, что у парня пересох язык, в голове засветились огни, а из глаз брызнули искры… Дождь пролился сверху, словно бесконечный вал… Порыв ветра снова подхватил парня, злобно крутанул, но Урсу не поддался. Он закрыл глаза, напрягся, словно сталь, даже затрещала шея, и двинулся вперед…

Открыв глаза, Урсу не увидел перед собою ничего. Ни туч, ни деревьев, ни гор, ни неба. И лишь дом закрывал весь кругозор. Несколько человек подбежали к парню, сняли с него ношу, но сразу же попадали под ее весом, усиленным бурей.

Урсу успел еще увидеть Лучию, что склонилась над ним, ощутил ее прохладную руку, которая гладила его лоб, волосы. Потом закрыл глаза.

2

Километров за десять от базы, где остановились черешары, загнанные сюда бурей, на Форельном озере разыгрывалась другая драма. Буря захватила в самый разгар на середине озера рыболовецкую лодку с двумя учениками в ней. Вопли и призывы на помощь собрали на берегу многих людей.

Но история начиналась да и закончилась не драматически…

За день перед тем как на Форельное озеро прибыли два ученика из города, им легко было найти это место, где разводили форель, так как над всем озером — лишь четыре деревянных домика, которые стояли метрах в десяти один от другого. Оба гостя были очень веселые, они все время подмигивали, толкались локтями и искали «начальника форель-артели». Шеф был на лесном пункте, то есть в третьем доме. Они нашли его, когда он ссорился с лесником, но поскольку он показался им порядочным мужчиной, то вручили ему пакет. В пакете была напечатанная на машинке записка — в ней отец одного из учеников, какой-то инспектор, просил начальника предоставить ученикам всяческую помощь в течение ближайших трех дней и провести их к озеру, пока он прибудет с инспекцией.

— Итак, у вас каникулы? — спросил форель-нач.

— Экспедиция! — гордо ответил один из учеников, со взглядом, словно у зайца. — Мы хотим изучить этот район и провести лекцию в школе.

— Это чудесно! Но сперва я проведу вас в комнату для приезжих, там вы положите свои вещи.

— У нас мало вещей, — ответил второй, немного более высокий и долговязый, у которого было много прозвищ, а в последнее время надежно прилипло еще одно — Трясогузка. — Только книжки, тетради и карандаши.

Начальник поселил гостей в комнате для приезжих, несколькими умело поставленными вопросами выпытал в них о склонностях уважаемого инспектора и его сына, потом предложил гостям прогуляться на лодке по озеру. Прогулка продолжалась почти весь день, они обошли все озеро, а озеро было большое, с неравными, словно порезанными фиордами, берегами. Местами, где было мелко и хорошо купаться, они приставали к берегу. Вечер гости провели в горах, в избе лесорубов, вместе с другими людьми, возле веселого костра, и наслушались массу шутливых повествований и острот.

Хитрецы с рекомендательным письмом чувствовали себя на вершине счастья. Они прибыли на озеро раньше, чем черешары, даже сделали без усилий первые исследования, кроме того, записали в тетрадях и запомнили целую гору подробностей, а на это черешарам придется израсходовать целые недели. Они узнали все, что можно было узнать про Форельное озеро — и легенды, связанные с ним, о форели, про дунайский лосось и хариус, наслушались приключений тамошних людей, даже больше — услышали много историй еще и о Черной пещере, которая была недалеко от озера.

Усталость быстро одолела обоих напичканных знаниями путешественников. Они не имели времени припомнить все свои победы. Теплые и гостеприимные постели в комнате для приезжих и свежий ночной воздух быстро перенесли их в мир снов. А проснувшись на следующий день, первое, что они затеяли прежде чем встать, умыться или даже прыгнуть с кровати — принялись ссориться.

— Так! Если ты не признаешь, что я гений, то ты — гусь! — сказал Трясогузка. — Ты молчал, как рыба. Счастье, что я им развязал язык. Я взял их, словно журналист: тетрадью и карандашом.

— Ха-ха! — крикнул ему Сергей на ухо. — Это же я тебя вытащил в дорогу. Кто придумал записку? Кто ее написал?

— Ну и дурак! Я мог бы ее сделать даже от лица Матея Корвина, если бы захотел! Дурак!

— Я тебя сейчас так двину по тому месту, которым ты произносишь свое имя, что ты останешься без фотографии…

Их руки встретились в воздухе, потом уцепились в чубы, дальше начали искать носы и-таки нашли их, после того обменялись ударами по голове, в живот, сопровождая каждый из них жестким «а-а-а!». И в итоге отвернулись один от другого, собираясь не разговаривать друг с другом целый день. Но уже через две минуты тот, что первый начал ссору, встал:

— Ну, Сергей! Если я скажу, что ты умный, то и ты скажи так же обо мне…

— Это что, мировая? Но по-настоящему. Без измен.

— Да, мировая! Давай лапу и хватит!.. Ты знаешь, что нам сегодня нужно на озеро?

— А что мы им скажем?

— Скажем, что мы забили места на неделю!

— Погоди, но у нас же нет столько времени…

— Ты осел!.. То есть я забыл… Ты думаешь, они знают?

— Мы рассмеемся им просто в лицо, так: «Ха-ха-ха!». В особенности, когда узнаем все, не пройдя пешком даже сотню метров! Да! Ты, наверное, прав. Хорошо, ты — умен!

— Идем на озеро!

— Зачем? Там нет никого. Дед пошел на турбазу. И он сказал — вечером.

— Знаешь, кто ты?.. Мы пойдем с дедом на озеро, чтобы он смеялся над нами? Возьмем сами лодку, вот так!

— И ты посмеешь? Если сядешь ты, сяду и я…

— Не говори ерунду. Знаешь, как мы сделаем? Будем стоять на берегу. А когда увидим их, бегом к лодке и сделаем вид, словно причаливаем. А им скажем, что возвращаемся с озера…

— Чудесно! Но мы можем сказать, что и ночевали на озере, в лодке! Идем! Я видел, где дед прячет ключ от цепи лодки.

— А тот, что ждет инспекции, что он скажет?

— Скажем ему, что дед нам разрешил…

— А деду?

— А ему скажем, что нам разрешил один из них. Такой высокий, и с папиросой во рту. Скажем, он нас пригласил.

Произошло так, что именно тогда, когда они выходили из домика, буря утихла, собирая новые, еще более грозные силы. Ободренные тишиной и безлюдьем на озере и на его берегах, хитрецы одним духом домчались к пирсу, нашли ключ и отвязали лодку. Вода была такая спокойная, иго они сели в лодку без малейшего страха.

— Так! Но нет весел. Что будем делать? Что мы им скажем?

— Скажем, что нас захватила буря и мы потеряли весла…

— А как же мы добрались к берегу без весел?..

— Ты такой, какой, я клялся, что не буду больше тебя называть… Скажем, что мы гребли руками. Что они знают о лодках?

— А вот и весла! Они привязаны к лодке. Вытягивай их!

— Ну, если они там, то пусть будут там. Что нам делать с ними? Давай немного побрызгаем друг друга водой, чтобы казалось, словно мы и в самом деле были на озере…

— А если они не придут, то мы напрасно будем мокнуть?

— Придут! Если я тебе сказал! Давай брызгаться! Неожиданно молния разрезала воздух, освободив дорогу урагану. Ураган начался так люто и неожиданно, что хитрецы, которые до сих пор притворялись смельчаками, на некоторое время только рты открыли, сидя в лодке, напуганные и очумевшие. Когда же Трясогузка хотел спросить Сергея, что делать, или наоборот, Сергей хотел спросить Трясогузку, это уже не имело никакого значения, так как первые волны отнесли лодку от берега. Прошла, может, всего лишь минута, они только выслушали стук собственных зубов, а когда осмотрелись лучше, то увидели, что оказались посреди озера. И ни одному из них не надо было смотреть в тетрадь с пометками, чтобы знать, какой глубины озеро посередине. Здесь была бездонная пропасть, говорил дед. Единственное их спасение было в слове, не в комбинациях слов, а в одном-единственном слове, и они изо всех сил налегли на него.

— По-мо-г-и-и-те!

— По-мо-г-и-и-те!

А лодка тем временем оказался в полной власти волн. К счастью, били они спереди, итак, перекинуть ее пока что не могли. Лодка только подпрыгивала и опускалась. Со временем волны начали налетать и с носа, и из-за кормы, даже ударили лодку несколькими вихрями и закрутили ее, словно сорванный листок.

Отважные путешественники упали на живот. Они уже не имели смелости ни кричать, ни смотреть друг на друга, даже боялись дышать, или, может, забыли из-за неслыханного страха — где они, живые ли, или им все это снится. Но, к несчастью, гремел гром, сверкала молния, на них потоками лилась вода, а сами они бились о доски лодки и скулили, забыв нормальный человеческий язык.

Почему лодка до сих пор не перевернулась? На это не мог бы ответить ни один из ее конструкторов.

А буря никак не заканчивалась, она не имела ни малейшего сочувствия к пассажирам в лодке, была глуха к их молитвам и клятвам. Но буря время от времени обманывала их. Она давала им минуту покоя, чтобы они ожили, а потом снова набрасывалась и так подвергала их пытке за все беззакония мира. Они уже не видели ни друг друга, ни чего-то другого и не знали ничего, кроме того, что их ждет смерть. Это впервые они воевали не друг с другом, а каждый с самим собою.

Лодку все-таки заприметил один сообразительный мальчуган — он, увидев, что лодка отвязана человеческой рукой, а не оторвана бурей, сразу же поднял тревогу. Лесорубы и рыбаки сошлись на берегу, но сперва подумали, что лодка пуста. Счастье, что Сергею пришла в голову вот такая мысль. Он не додумался подняться на ноги, так как боялся, что его подхватит буря, словно соломинку, но, увидев сквозь щель людей на берегу, подбросил фуражки, потом платочек, а потом и тетрадь с заметками, которые он сделал накануне. Люди на берегу все поняли.

Несколько сильных ребят, привычных к бурям, отвязали вторую лодку, и быстро погнали ее на середину озера. А там волны старались подставить лодку детей под фатальный удар, или перекинуть, вращая ее борта. Понимая всю опасность, рыбаки-спасатели начали кричать:

— Эй, в лодке! Берите весла!

Они кричали, даже надрывали легкие, кричали с такой силой, что голос их в конце концов услышали те двое.

— Эй, в лодке! Держите лодку против волны! В конце концов, Сергей и Трясогузка поняли, что означают вопли рыбаков. Они переглянулись и в тот же миг взяли в руки по веслу. Один правое, второй левое, понятия не имея, как маневрировать, и уцепились в них изо всех сил, которые в них еще оставались, убежденные, словно они делают именно то, что и надо делать: держаться за весла. Но лодку так люто качало, что весла, хоть и торчали незыблемое, все равно лишь иногда касались воды.

За несколько секунд их настигла лодка спасателей. Два парня перескочили в лодку двух неудачников, которые испытали корабельную катастрофу, выхватили у них из рук весла и начали энергично грести к берегу.

— Почему это вам захотелось играться с бурей? — спросил один из них. — Сперва я думал, что вы не умеете грести. Это озеро очень коварное во время бурь.

— Если бы вам не удалось так точно поставить нос лодки против волны, пришлось бы вас вытягивать со дна озера крюками. Браво!

Сергей не имел силы и смелости врать:

— Мы в жизни не держали весел в руках…

— Шутите, ребята!.. — сказал один из рыбаков, глянув на Трясогузку. — Редко когда увидишь такую сноровку!

— Честное слово, мы никогда не держали весел в руках, — подтвердил Трясогузка.

Оба спасенные были желтые и так дрожали, что бы им было до шуток. И картина вероятного несчастья, которая могла произойти с ребятами инспектора, вынудила спасателей на какой-то миг утратить самообладание. И именно в тот миг один вал крутанул лодку, а второй ударил в борт, перевернув ее словно ореховую скорлупу. К счастью, берег был близко, всего метрах в двадцати.

Если бы тут оказались черешары, то увидели бы двух сильных парней, которые несли по воде на спинах к берегу двух жалких существ. Если бы те создания были более веселые и голосистые, то очень были бы похожи на Сергея и Трясогузку. Но их несчастные, мокрые, испуганные фигуры походили скорее на двух крыс, которых вытянули за хвост на солнце из затопленной дыры.

Глава шестнадцатая

1

Страшной буре не удалось проникнуть в подземный мир пещеры. Но кое-где сквозь углубления и плетение трещин сюда время от времени доносились далекие отголоски урагана снаружи. Да и вода подземного потока, которая начала прибывать, стала взволнованней, более быстрая, что свидетельствовало о переменах где-то там, на поверхности. Но те перемены во внешнем мире очень мало беспокоили черешаров в надувной лодке. Они были во власти других мыслей, а в особенности желали света, им хотелось как можно скорее спастись из мрака, оторваться от этих неизвестных преследователей, которые, молчаливые, словно призраки, не могли желать им добра.

— Нет! — сказал Виктор, и все это ощутили.

У людей, которые шли по их следам, не могло быть добрых намерений. Картина опасности становилась все более страшной, так как с каждой минутой усиливала вопрос: почему люди за их спинами не хотят показаться им? Почему при встрече обоих призраков они не обмолвились ни одним словом? Кто он? Кто они? Только Петрекеску?.. Бесспорно, Петрекеску, но, наверное, не только он.

Виктору казалось неестественным, что Петрекеску решился на такое опасное преследование лишь ради своей лодки. Если бы он хотел забрать лодку, то разве не мог бы просто крикнуть им?

А второй мужчина в гроте? Тот, который дольше находился в первой пещере, который жил и питался в пещере, может, и он вместе с охотником? Кто он? Что ищет в пещере? Почему хочет их напугать? И почему ни разу не нарушил эту зловещую молчанку?

Люди, которые преследовали их, не имели добрых намерений, они не те, которые заблудились в пещере и теперь ищут спасения… Если бы было так, то они все вместе могли бы объединить усилия…

Виктор не мог решить загадки. Хоть как он не размышлял, однако не мог понять смысла этого преследования — молчаливого, зловещего, словно пытка. Мария и Ионел думали так же, как и Виктор, и ощущали так же, как и он, что-то угрожающее, холодное, неопределенное, словно щупальце, готовое схватить их молча сзади.

А впереди?.. Неизвестность впереди пугала Виктора еще сильнее. Он вздрагивал от мысли, что любое препятствие, любая преграда, как бы она ни была мала, приблизит к ним преследователей. Это же так просто: мог появиться на их пути какой-либо водопад, какая-либо каменная плотина или обвал, который закрыл — уже кто знает когда? — выход из грота! Этими мыслями Виктор не хотел делиться с другими, но в душе был уверен, что они мучают и их.

Тик тоже был очень опечален, но в его грусти была другая причина. Прежде всего он стыдился, что испугался привидения и позорно бросился наутек, увидев призрака именно тогда, когда и сам нарядился призраком. И более всего его огорчало, что имея у себя на груди неслыханную силу, с помощью которой мог преодолеть любую опасность, даже ту, которая холодными когтями царапала иногда по спине, он не смог ею воспользоваться. Несколько раз ему хотелось сказать о своей большой тайне, чтобы они все вместе поискали волшебное слово, но очень своевременно вспоминал, что такое рассекречивание уничтожит чары коробочки.

— Мария! — осмелел снова Тик. — Скажи мне несколько волшебных слов.

— Снова у тебя ерунда в голове? — рассердилась Мария. — Снова будешь показывать язык? Нет, Тик! Будь умничкой!

— У меня есть одна тайна, Мария, и мне нужны волшебные слова. Я прошу тебя от всей души…

— А зачем они тебе, те волшебные слова?

— Господи! Если знаешь волшебные слова, то почему не можешь мне их сказать? Скажи мне их, как таблицу умножения…

— Ух-х-х! Как ты прицепился!

Тик знал, что битва выиграна. Он имел свои специфические волны, которые никогда его не обманывали:

— Ты самая красивая сестра в мире, знаешь?

Мария встрепенулась. Никогда братец не называл ее красивой. Что же это он надумал?

— Да что ты говоришь, братец, злой, невыносимый и… очень дорогой Тик.

Везде властвовали мрак и тревога.

— Тс-с! — шепотом подал сигнал Виктор.

— Ну, скажи! — тоже шепотом попросил Тик Марию.

— Бу-гу-гу!

— Как? Так просто?

— Так. Тик. Бу-гу-гу.

— Тс-с-с! — гаркнул Виктор. — Тихо. Всем прислушаться…

Наступила тишина, впереди где-то слышался какой-то неясный гул.

— Фонари! — также шепотом велел Виктор. — Все! Вперед!

Собранные в пучок и посланные вперед лучи, словно снаряд, не высветили ничего необыкновенного. Туннель, вспененные волны воды, впадины, ниши, валуны и больше ничего. Но шум приближался.

Чтобы предупредить любую опасность, решили высадиться на берег и идти дальше пешком, осторожно, держась друг за друга. Первое препятствие появилось! Что это такое? Водопад?.. Да! Этот шум — шум падения воды!

Виктор забрал из рук Ионела веревку и привязал лодку к выступу скалы. Потеря лодки означала бы катастрофу.

Мало-помалу объединенный свет фонарей открыл опасность. Сперва пар, потом бурление, дальше вода падала вспененными потоками. Водопад… но не этого рукава, которым они шли, а второго — справа.

Все облегченно вздохнули, но не пошли сразу дальше, а сбились на противоположном берегу потока, чтобы посмотреть пороги. А может, именно там начинался выход к свету? Но им не удалось увидеть выхода. Лишь сумасшедшее падение воды, и там они не могли пройти.

Все вернулись к своему потоку, к лодке, привязанной к выступу скалы. И снова пошли водной дорогой, которая, казалась, никогда не закончится. Зигзаги потока участились и вынуждали Виктора ни на миг не выпускать весла-руля из руки. Сзади него Ионел светил фонариком вперед.

— Внимание! — закричала вдруг Мария. — Посветите по левую сторону назад! Я там увидела что-то.

Три фонаря вместе с тем осветили на левом берегу вещь, которую увидела Мария. Очевидно, вода выбросила ее на берег. Это была деревянная удлиненная коробочка.

— Коробочка! — закричал Тик, забыв о секретности. — Волшебная коробочка!

Новое открытие выбросило его из лодки. А впрочем, других тоже. Малыш споткнулся и в последний миг схватился за штаны Ионела. Он не упал, не разбил себе нос, но все равно не успел первый к коробочке, ее поднял Виктор и прежде чем открыть, предложил остановиться. Место здесь не очень подходило для привала. Вода была весьма ненасытна, берег узкий, а густые зигзаги потока не давали возможности свободно маневрировать на случай опасности сзади.

— Лучше нам перейти на правый берег, — сказал Виктор. — Мне кажется, слева что-то случилось…

Он осветил фонариком левый берег и увидел, что там в самом деле что-то есть. В подземный поток вливался новый приток, но намного более спокойный, чем тот, с водопадом. Пройдя метров тридцать от раздвоения, они наткнулись на просторную нишу, которая могла быть идеальным местом для привала. Итак, не долго думая, вытянули лодку на берег, привязали веревку к камню и вспомнили о деревянной коробочке.

— Волшебная коробочка! — снова вырвалось у малыша, сердце его резала пополам жестокая дилемма. Но не может быть! Две коробочки? Которая из них лучше? Та, что у него на груди, или та, что у Виктора в руках? Он забыл все в мире и выхватил ее из руки у Виктора. Никто не успел и глазом мигнуть.

— Тик! Ты сошел с ума! — крикнула Мария.

— Бу-гу-гу! — воскликнул тот вместо ответа. — Вы меня видите?

— Как же тебя увидишь в такой тьме, невыносимый! Отдай немедленно коробочку назад!

Обозленный луч фонаря Марии наткнулся в руках Тика не на одну коробочку, а на две! Мария сердито выхватила их у него.

— Откуда она у тебя? — спросила его сестра, показывая на серую коробочку с металлическим блеском.

— А тебе какое дело? — ощетинился малыш. — Это моя коробочка, и отдай ее немедленно назад!

— Где ты ее взял? Отвечай немедленно!

— В пещере охотника! — ответил малыш. — Она была скрыта в нише. Это волшебная коробочка. Отдай!

Но Мария не положила коробочку на раскрытую горячую руку обкраденного братца, а отдала ее Виктору. Виктор вздрогнул, дотронувшись до нее.

— Тик! — сказал он. — Засвети-ка и ты свой фонарик! Ионел, глянь!

Виктор и Ионел крутили коробочку на все стороны. Они увидели очень много кнопок, нажимали на каждую, но коробочка не хотела открываться.

— Вы похитили ее чары! — скулил Тик. — Вы неблагодарные… Только я мог спасти вас…

— Тс-с-с! — гаркнул на него Виктор. — Не води фонариком.

Ионел случайно нажал на три кнопки сразу, и коробочка с шумом открылась, словно фотоаппарат. Ионел смотрел на Виктора, а Виктор на Ионела. Никому из них и в голову не пришло ставить в укор малышу, который даже дрожал от злости, от боли, страха и бессилия.

— Что это такое? — спросила Мария.

— Новейший радиопередатчик, — ответил Ионел. — Думаю, что с его помощью можно связаться даже с Луной…

Мария испугалась. Открытия в гроте, первое такое странное сообщение, призраки, лодка — все это теперь приобретало какой-то определенный смысл. Слова у нее вырвались невольно.

— Так… — согласился Виктор. — Я уже давно думал об этом, но не мог поверить, не мог… Мне это кажется невозможным… Словно в какой-то книжке.

— Что делать? — спросила Мария.

— Немедленно в лодку! Опасность намного больше, чем мы можем себе вообразить. И, думаю, она угрожает не только нам.

— А вторая коробочка? — отважился Тик, который имел вид ребеночка из сказки.

Виктор открыл ее и прочитал вслух записку, которая была внутри:

— «Мы пришли раньше вас! Сергей и Трясогузка. Вот вам!»

— Как это может быть? — пришла в изумление Мария. — Как, когда, на чем они пришли раньше нас?

— Нет… — раздумывал Виктор. — Невозможно! Или почти… Довольно! Все в лодку! Мы не можем тратить ни секунды!

Ионел неожиданно уперся:

— Стойте! Мы должны обследовать второй поток. Может, именно в том рукаве есть выход из пещеры?

Виктор колебался только секунду: может ли тот поток быть выходом из пещеры?

— Не верю! — сказал он. — Этот просто ручеек, который вливается в наш. Довольно! Мы решили! Направляемся по нашей струе!

— Ерунда! — вспыхнул Ионел. — Только потому, что я такой, как был раньше, вы не хотите меня слушать? А если там выход? Ты не думаешь, что поспешность нас может погубить?

— Не поспешность! — разозлился Виктор. — А нерешительность! Сейчас важна каждая минута. Единственный выход — этот! Не ощущаешь?

— Ты сошел с ума? — закричал Ионел. — Наша жизнь поставлена на карту, и может, мы сами отвергнем единственное средство спасения… Я иду.

Не ждя ни согласия, ни слова, ни жеста, он метнулся стрелой к устью, где они нашли коробочку.

— Ионел, стой! — закричал вслед ему Виктор.

— Я сейчас вернусь!.. — донес где-то из тьмы голос Ионела.

Виктор хотел был бежать за ним, но подскользнулся и ударился о камень, к которому была привязана лодка. Веревка раскрутилась, и поток подхватил освобожденную лодку.

— Лодка! — поднял тревогу Виктор и во весь дух бросился по воде за ней.

Тик и Мария поняли, что случилось, и побежали за ним, освещая ему дорогу. Лодка быстро отдалялась, ее уже едва было видно, но случился спасательный поворот с валунами и задержал ее на какое-то время. Виктор догнал его в последний миг, схватил за веревку и накрутил ее на руку.

Они спасены! Если бы еще не убежал Ионел, словно безумный!

— Быстро за ним! — сказал Виктор и ведя лодку против течения, они тронули к устью.


Рыцари черешневого цветка

2

Добравшись к устью, Ионел понял, что его поступок — это акт безрассудного ненужного героизма. Он искренне хотел помочь друзьям, хотел вывести их из-под незыблемого панциря, но момент выбрал не лучший. Виктор был прав. Здесь единственный и очевидный путь к выходу: поток, который бежит вперед. Только тогда, когда поток, который до сих пор вез их так верно, вливался бы в другой, в больший, только тогда его, может, надо было бы оставить. Ручеек, который начал обследовать Ионел, быстро мелел, потом разделился на великое множество мелких ручейков, а их невозможно было обследовать. Итак, не имело никакого смысла обследовать дальше. Он быстро двинулся назад.

Ионел уже был возле устья, когда его ухо уловило какие-то странные звуки — то ли дыхание, то ли хрипение, и его тело вздрогнуло от ужаса. Он хотел было бежать и даже готов был броситься через воду, но здесь увидел возле подножия скалы что-то похожее на… Он нагнулся и присмотрелся внимательнее: это были сапоги, каких он еще не видел…

Неожиданно две сильные руки схватили его за шею и за плечи, голову прижало что-то мягкое и удушливое. Он немного подергался, и ум его затуманился.

Через минуту охотник оторвал парня от груди. Бессознательное тело было безвольное. Бородач бросил его через плечо, словно полотенце, и жестами велел охотнику идти назад, просто по воде. Пройдя одно колено потока, потом второе, они оба молча освещали дорогу фонариками на полную мощность, так как до сих пор прикрывали лучи. Осветили лицо пленного.

— Господи, это же сынок директора, честное слово!

— Следи, друг, чтобы он тебя не узнал. Не показывай ему свое лицо и постарайся изменить голос.

— Сударь, меня могло бы и не интересовать такое дело…

Бородач бросил руку к бедру, и охотник вынужден был докончить:

— …но если ты так говоришь, то пусть будет так…

Они прошли еще немного назад, пока не решили, что оказались уже довольно далеко от раздвоения двух потоков. Бородач бросил пленного внизу, на камень, побрызгал ему на лицо холодной водой с ручья. И поскольку парень не шевелился, он подтянул его голову к потоку и погрузил несколько раз в воду.

Ионел пришел в себя, встрепенулся, раскрыл глаза, но сразу же и закрыл их, так как ничего не мог увидеть в плотном мраке.

— Не бойся, малыш, — услышал он незнакомый голос. — Ты в руках добрых людей.

В тот же миг носок сапога ударил его под ребро, и сразу же — еще один удар, в голень.

— Люди добрые, очень добрые, весьма добрые… — скрипел измененный неестественный голос. — Если скажешь, будешь жить, слышишь? Не скажешь — погибнешь! Слышишь?

И еще один удар в голень, в то же самое место, или может, это боль так отдавала по всей кости.

— Стой, друг! — сказал бородач. — Ты весьма спешишь…

— Друг, правда… — вдруг прервал его измененный голос. — Пусть знает, что его ждет. Если скажет все, спасется. Вот и все. Слышишь, ты?

— Мне страшно… — заскулил пленный, лежа на камнях.

— Кто взял лодку? — послышался неестественный голос.

— Какую лодку? — недоуменно переспросил Ионел.

Рука давила ему на ухо и крутила его, словно плоскогубцами. Парень ощутил, как что-то теплое течет ему по затылку.

— Кто взял лодку? Честное слово!

— Самый маленький из нас… — ответил Ионел. — Только он мог пролезть через трещину.

— А коробку? — спросил незнакомый голос. — Кто взял коробку?.. То есть один и тот же малыш взял ее… Где коробка?

— Не знаю, — ответил Ионел. — Я не видел никакой коробки.

Снова начала работать нога: она била, душила, терла. Вот еще один удар возле уха.

— И сейчас не знаешь, друг?

— Я видел деревянную коробку, табакерку… — ответил Ионел.

Охотник поискал его рукой внизу, медленно поднял за ворот, пока лица оказалось на уровне кулака. Рука мелькнула назад, потом короткий страшный удар. Пленный упал, словно тряпка.

— Что ты делаешь, кретин? — просипел бородач. — Тебя бы бросить головой вниз в пропасть!

— Молчи! — огрызнулся охотник. — Я брошусь ногами, а не головой. И не обижай меня, друг, слышишь? В последний раз говорю тебе. Он должен знать, что его ждет. Пусть не думает, что мы шутим, тварь!

Бородач окаменел от удивления. Он словно почувствовал чей-то другой голос. И понял, что речь охотника имеет смысл.

— Может, нам лучше было бы обдумать все, — сказал другим тоном бородач. — Но ты и мене не обижай…

— Друг, честное слово! У меня есть план, их осталось шестеро. Знают ли они, у кого они в руках, или не знают, все равно…

— А я говорю, что нам нужно попробовать…

— Друг… пробуй ты, честное слово…

Бородачу удалось после длинных усилий привести Ионела в чувство.

— Ты пришел в себя?.. — спросил он. — Теперь ты убедился, что мы не шутим. Разорвем тебя на куски!

— Я не знаю, — заплакал Ионел. — Я не знаю. Господи!

Но нога охотника нашла его ухо:

— Ну, говори!

Нога с зубчиками начала душить ухо. Потом тереть его. Треснул хрящ.

— Я скажу… — пискнул Ионел.

3

Виктор громко позвал Ионела, но никто ему не ответил.

Они дошли до того места, где мелкие ручейки сливались в тот рукав, который притягивал Ионела. Место было неровное, неприступное. Не мог здесь Ионел пройти дальше. Невозможно! Страх, что с ним могло произойти какое-то несчастье, быстро оставил его. Не было здесь ни пропастей, ни водопадов, только вертикальные углубления или трещины, сквозь которые не могло протиснуться тело человека. Тогда где же Ионел?

Виктор повернулся к устью. Тик и Мария