Book: Однажды в Париже



Однажды в Париже

Дарья Плещеева, Дмитрий Федотов

Однажды в Париже

Пролог, в котором графиню Карлайл посещает таинственный незнакомец

Несколько мгновений не могла понять, что же разбудило ее — то ли порыв теплого ночного ветра, ворвавшийся в спальню и взметнувший полог над ложем, то ли голос во сне. Люси приоткрыла глаза — тонкий шелк действительно слегка колыхался, по чуть-чуть пропуская внутрь свежее дыхание августовской ночи.

Август!.. Господи, сегодня же ровно четыре года, как не стало его — единственного из многочисленных любовников и покровителей, который по-настоящему ранил сердце Люси. Ранил и предал! Неотразимый мерзавец, первый герцог двора его величества Джордж Вильерс Бэкингем… Так вот кто ей приснился, и с того света не дает покоя!..

Сон пропал окончательно. Люси посмотрела через плечо на разметавшегося совершенно по-детски и сладко посапывающего Фердинандо. Мальчишка ведь еще, но какой превосходный любовник! При воспоминании о том, что он с ней проделывал несколько часов назад, у Люси сладко заныло внизу живота. Она совсем уже было решила разбудить юношу, но вдруг передумала.

Мальчик еще не привык к своей роли. Все-таки десять лет разницы в возрасте запросто могут отпугнуть его, особенно если проявить излишнюю любовную активность. «А рисковать я не могу — и так слишком времени и сил потратила, пока приручила этого шотландского жеребца. Как бы не удрал! Нужно все делать не торопясь, тогда денежки его отца, графа Хантингдона, в будущем будут долго и исправно перетекать в мои руки…»

«Кстати, о деньгах, — пришла неприятная мысль. — Будущие доходы — это, конечно, хорошо, но ведь и сейчас жить на что-то надо!»

Люси вздохнула, поняв, что от очередного унижения — слезливого письма законному супругу, графу Карлайлу, не отвертеться. И лучше покончить с этим прямо сейчас, не откладывая, чтобы не портить себе настроение на весь следующий день.

Она осторожно выскользнула из-под набитого невесомым лебяжьим пухом одеяла, облачилась в роскошный венецианский пеньюар из нежно-зеленого бархата прямо на голое тело и домашние мягкие туфли такого же цвета и направилась в кабинет.

Однако просидела не менее четверти часа, прежде чем взялась наконец за перо. Письмо не складывалось. Следовало подойти к неприятной теме осторожно, деликатно, издали, как полагается образованной светской даме. Но какая, к черту, деликатность, если впору завопить, как торговка рыбой с рынка Боро:

— Деньги кончились, немедленно пришлите денег!

Жизнь в Лондоне дорогая, и муж, казалось бы, должен это понимать. Но графу Карлайлу, похоже, все равно, на какие средства живет супруга. Сидит себе в охотничьем поместье где-то за Оксфордом, зазвал туда пару старых приятелей и развлекается тем, что разводит спаниелей. И это — бывший посланник его величества короля Карла при французском дворе!

Как же вышло, что у графа Карлайла испортились отношения с нынешним королем? Люси задумалась: она как-то проворонила тот момент, когда еще можно было что-то исправить… Более двадцати лет Джеймс Карлайл был фаворитом покойного короля Иакова Стюарта. Монарх оплачивал его долги, щедро жаловал ему престижные должности при дворе, подыскал богатую невесту, посылал с важными поручениями во Францию и германские княжества. Граф привык жить на широкую ногу. Когда же, овдовев, он женился на Люси Перси Хэй, то и ее к тому же приучил.

И что в итоге? Сперва, после коронации Карла, все шло по-прежнему, граф даже был послан с важным заданием в Лотарингию и Пьемонт — тогда юный король, во всем следуя политике покойного отца, хотел настроить их против кардинала Ришелье. Кто и что наговорил там драгоценному супругу?.. Люси не знала. Помнила только, как, вернувшись, Джеймс посоветовал королю заключить мир с Испанией и начать военные действия против Франции. И это после позора под Ла-Рошелью! Неудивительно, что к такому «мудрому совету» юный Карл не прислушался, а умные люди при дворе намекнули, что лучше бы достопочтенному лорду не заниматься делами, в которых он ничего не смыслит… Супруг немедленно надулся и удалился к себе в имение, совершенно позабыв, что в Лондоне у него проживает законная супруга — молодая, полная сил женщина, и ей-то в высшем свете как раз все рады!

Деньги нужны, очень нужны деньги!.. Лечь в постель со знатным кавалером — это же огромная прореха в кошельке у дамы! Это — дюжина новых платьев, драгоценности, о которых всему свету известно, что они куплены, а не взяты напрокат. Это — батистовое белье, наконец. При мысли, сколько берут вышивальщицы за самую скромную сорочку, волосы встают дыбом! А еще ведь нужно обновить свой винный погреб, сделать запас шоколада и пряностей. О таких мелочах, как отороченное кружевом постельное белье и ароматические свечи, уже и речи не идет.

Но пока кошелек пуст, а список долгов — длиной в милю. Портным, ювелиру, торговцам, тем же вышивальщицам… И когда еще расходы Люси начнет оплачивать этот пылкий жеребец, что сейчас безмятежно сопит в ее постели? Вдобавок и роман их — тайный, а значит, Фердинандо даже не может открыто делать Люси подарки! В общем, пока суть да дело, надо как-то выкручиваться.

Белый лист ждал разумных слов. И Люси наконец обмакнула перо в чернильницу.

«Сэру Джеймсу Хэю, графу Карлайлу, моему супругу…» — вывела она в правом верхнем углу листа и задумалась. Писать изящные записки придворным она умела, а вести переписку с мужем, от которого нужны деньги и только деньги, — нет. А ведь когда-то, чуть ли не двадцать лет назад, она была им очень увлечена. И хранила верность довольно долго, целых четыре года, пока ее не сбил с толку милорд Страффорд, только что похоронивший молодую жену, умершую от лихорадки. А потом появились другие…

Люси вздохнула: в сущности, из всей этой яркой и разноликой плеяды лишь герцог Бэкингем стал для нее настоящей первой любовью. С ним она испытала и восторг, и острую ревность, и… яростную радость при известии о его смерти.

А этот мальчик… Надо будет при случае аккуратно поспрашивать во дворце, почему Генри Гастингс, граф Хантингдон, глава Северного совета Англии, дал сыну имя Фердинандо. Совершенно испанское имя, но на испанца этот шотландский жеребчик не похож ни в каком отношении. Мордашка, конечно, миловидная, но того всевластного обаяния, которое привлекало к милорду Бэкингему всех — и мужчин, и женщин — нет и в помине. В Джордже пылало некое внутреннее пламя, и на этот призывный, опасный свет все летели, как ночные бабочки. А Фердинандо хорошо сложен, немного полноват, но не обделен мужской силой и страстью; когда-нибудь он станет хорошим мужем и отцом многочисленного семейства, но не более того. Стремления ввысь пока не замечено. Как будто мальчик решил, что немалых папиных денег вполне достаточно для счастливой жизни.

Иная женщина, пожалуй, могла бы в него влюбиться. Но только не Люси!.. Как прикажете любить молодого человека, в котором нет главного — стремления к жизни, полной риска, отваги и побед? Такой вряд ли добьется приличного положения при дворе, больше надеясь на отцовскую протекцию. Спать с таким еще можно, любить же такого — сложно…

И как же угнетает необходимость все проделывать тайно! При французском дворе дамы открыто заводят любовников, а Лондон захлестнула невесть откуда взявшаяся, новомодная высокая нравственность. Король верен королеве, королева верна королю, и на этом основании от всех придворных также требуется супружеская верность. Просто уму непостижимо!..

Но как же все-таки перейти к вопросу о деньгах?

Если бы речь шла о деньгах на хозяйство, Люси послала бы миссис Уильямс продать одно из старых платьев, или кружева, или порядком поднадоевший жемчуг. Но денег требовалось очень много. Мало ей было долгов, так Люси еще заказала свой портрет Энтони ван Дейку[1]. Проклятый мазила берет бешеные деньги, а заказывать кому-то другому просто неприлично, весь двор торчмя торчит в его мастерской. Еще бы — любимчик его величества! Не иметь собственного портрета работы ван Дейка теперь просто неприлично — моментально станешь при дворе общим посмешищем. А если вовремя не заплатить мазиле за портрет, тем более засмеют…

Впрочем, деньги на хозяйство все равно постоянно требуются. Так что пусть его светлость граф Карлайл припомнит, что из его прежних владений еще не продано и не отдано в заклад!

— Господи, сжалься надо мной и пошли мне толику денег! — сказала Люси, бросив взгляд на каминную полку, на которой в одиночестве ожидала своей участи китайская ваза, расписанная драконами и цветами, и переведя взор вправо, на распятие. — Господи, всего-то тысячу… нет, полторы… лучше две тысячи фунтов. И мне бы не пришлось унижаться перед лордом Карлайлом! А потом обо мне позаботится Фердинандо. Я с ним справлюсь, Господи… И ведь мне же еще людей моих кормить надо — прислугу, кучера, лошадей…

Распятие ответило вспыхнувшим на бронзовом колене Спасителя бликом от свечи. И сразу скрипнула дверь.

— Что тебе, Уильямс? — спросила Люси, не оборачиваясь. Пожилая кормилица, верная и надежная, как стены Тауэра, стояла в дверях.

— К вашей милости какой-то господин. Стоит внизу, твердит, что дело важное.

— Что за господин? Мы его знаем?

— Чужой. Шляпа надвинута на самый нос, сам — в черном.

— Он что, не представился?

— Нет, миледи. Сказал, его имя для вас ничего не значит.

— Может, он письмо принес?

— Я спрашивала. Говорит, должен вас видеть.

— Ну так скажи: пускай завтра днем приходит. Сейчас не время для визитов. Во всяком случае, для визитов чужих людей…

Люси невольно улыбнулась: сколько раз старая верная Уильямс именно в такую пору приводила к ней в спальню господ, по уши закутанных в плащи! Вот и этой ночью тоже…

— Твердит, мол, очень нужно вас видеть, его к вам послали, миледи. Дело, говорит, большой важности. Речь о немалых деньгах…

— О деньгах? Любопытно.

Люси была практически раздета — пеньюар не в счет. При мысли, что опять придется влезать в корсаж, затягивать шнуры, она поморщилась. Впрочем, не все ли равно, какой ее увидит чужой господин? Он должен понимать, что дамы, собираясь ложиться в постель, не надевают придворных туалетов.

— Помоги-ка, Уильямс, — сказала Люси и, с помощью кормилицы скинув пеньюар и набросив сорочку, споро надела пышную, отделанную кружевом, нижнюю юбку. Затянув шнурок, Люси велела подать атласную утреннюю накидку прелестного персикового цвета. Завязав шнурки на груди, она чуть развела полы накидки — чтобы была видна ложбинка. Сделала она это неосознанно, машинально, как проделывала много раз.

— Уильямс, разбуди Джона, пусть придет, постоит в углу за дверью. Принимать неведомо кого наедине я не могу. И ты тоже будь рядом.

— Как вам будет угодно, миледи.

Человек, которого привела кормилица, действительно оказался незнакомцем, и в придачу дурно воспитанным. Он еще целую минуту топтался в дверях кабинета — раздумывал, снимать или не снимать в присутствии дамы шляпу! Шляпа, кстати, многое сказала о владельце — простая, черная, с высокой тульей, без пера, с одной только лентой и скромной пряжкой. Шляпа — простолюдина, неуклюжая повадка — простолюдина. Под плащом из бурого сукна, очевидно, обнаружится куртка-дублет из черного сукна; возможно, даже без самого скромного белого отложного воротничка. Штаны — черные, шерстяные чулки — серые, башмаки — черные. В общем, унылое зрелище.

— Кто вас прислал? — строго спросила Люси, надменно выпрямившись в кресле. — И по какому делу?

— Меня не присылают. Я сам иду туда, куда мне надо, — весьма дерзко и грубо ответил гость. Однако голос его показался Люси немного знакомым — мягкий и даже певучий. Интересно, откуда?.. Впрочем, такой выговор почти у всех шотландцев.

— Неприлично оставаться в присутствии знатной дамы в головном уборе, — не удержалась от замечания Люси.

— А вот тут вы правы, миледи, — усмехнулся гость и снял шляпу. Но не размашистым жестом, как кавалер, что кланяется даме, а просто — как будто вернулся домой и отдает головной убор лакею.

В дрожащем свете тройки свечей Люси увидела смуглое лицо с высоким лбом, небольшим прямым носом, впалыми щеками и выдвинутым вперед подбородком. Довольно длинные темные волосы с проседью почти достигали плеч. На вид мужчине было лет около пятидесяти.

— Боже мой, милорд! — воскликнула Люси, признав посетителя. — В такое время, переодетый…

— Не имел желания вредить вашей репутации, миледи, — развел руками Джон Элфинстоун, лорд Балмерино. — Отошлите слуг, что топчутся за дверью. Нам предстоит важный разговор.

— Благодарю… — только и смогла прошептать в растерянности Люси.

В самом деле, ночной визит такого гостя мог обернуться и крупными неприятностями, и… большими преференциями.

Для Люси явилось полной неожиданностью, что Элфинстоун в Лондоне. По здравому размышлению, этому смутьяну следовало бы прятаться где-нибудь в горах Шотландии — затаиться там, как мышь в норе, и больше не рисковать жизнью ради каких-то непонятных тонкостей богослужения. Но, разумеется, дело было не только в церковных нововведениях.

Лорд Элфинстоун был прирожденным бунтовщиком — бунтовщиком по праву рождения. Его отец, сэр Джеймс, только чудом умер своей смертью, ибо его собирались не просто казнить, но четвертовать за очень подозрительную переписку с самим папой римским. Сэр Джон встал во главе дворянской оппозиции, когда король Карл взялся переделывать привычную шотландцам пресвитерианскую церковь на англиканский лад.

Есть вещи, которые трогать нельзя. Просто нельзя. И опытные политики знают: король может повышать налоги, король может затевать войны, король может завести целый гарем — его народ поворчит, посмеется, поплачет, но не встанет на дыбы, как бешеный жеребец. А вот вмешаться в привычное богослужение, изменить в нем хотя бы строчку, хотя бы слово, уже опасно! За право молиться Богу по-своему народ будет сражаться всем, что под руку подвернется.

Шотландская церковь немало позаимствовала у кальвинистов. По сути, она с 1581 года и была кальвинистской, затем — пресвитерианской. Но королю Карлу захотелось утвердить в своих владениях единую церковь — англиканскую. Она, даже если отвлечься от его искренней веры, была ему необходима. Англиканское учение освящало и подтверждало абсолютную власть и права епископов и короля.

Карл перепробовал все — от угроз до подкупа. Но шотландские священники упорно сопротивлялись, как могли. Ну, где же! Король гнул свою линию: предлагал сговорчивым высокие церковные должности, а несговорчивых упрямцев изгонял. Противостояние длилось не первый год, и все это уже определенно пахло бунтом…

Аккурат два года назад Джон Элфинстоун подбил шотландское дворянство написать королю петицию. Горцы в очередной раз выразили недовольство церковными нововведениями, усилением власти англиканских епископов в Шотландии и упрекнули короля в том, что он повлиял на исход выборов в парламент. Результат был предсказуем: Карл вообще отказался рассматривать эту петицию, а главного затейника арестовал по обвинению в государственной измене. Год назад королевский суд приговорил было Элфинстоуна к смерти, но шотландцы так возмутились, что король оказался вынужден помиловать мятежного лорда.

Менее всего Люси хотела, чтобы при дворе узнали об этаком ее ночном госте. Она терялась в догадках об истинной цели столь необычного визита, однако же нашла в себе силы задать правильный вопрос:

— Зачем же вы здесь, милорд?

— Я пришел предложить вам деньги, — без обиняков сказал шотландец. — Две тысячи фунтов стерлингов, думаю, будут вам не лишними.

— О Боже, за что?! — против воли вырвалось у Люси.

— За услугу, конечно. — Фраза прозвучала двусмысленно, поскольку лорд Балмерино при этом весьма цинично усмехнулся.

— Что же это за услуга? — Люси поджала губки, хотя и сделала легкое движение плечом, отчего тонкая ткань накидки разошлась на ее высокой груди еще больше.

Циничная ухмылка шотландца превратилась в похотливую, но лишь на мгновение.

— Для начала, миледи, вам придется отправиться во Францию, в Париж, — начал он голосом, не терпящим возражений. — По прибытии вы должны будете возобновить многие ваши парижские знакомства. Я знаю, что когда вы жили там с вашим супругом, графом Карлайлом, у вас набралось достаточное число приятельниц и поклонников при дворе короля Людовика…

— Да… — демонстрируя полную покорность, Люси вздохнула и слегка склонила голову, открывая на обозрение свою точеную лебединую шею.

Элфинстоун же невозмутимо продолжил:

— Среди этих приятельниц и поклонников наверняка найдутся люди, которые нуждаются в деньгах… хотя бы один человек…

Он выразительно замолчал.

— Да, деньги лишними не бывают… — закашлявшись от волнения, проговорила Люси.



— Замечательно, если таковым окажется человек, приближенный к его королевскому величеству.

— Допустим…

— И этот человек наверняка согласится за деньги оказать некоторую услугу…

— Не согласится. — Люси почти горделиво вскинула голову и прямо посмотрела шотландцу в глаза. — Вы забыли про его преосвященство. Кардинал Ришелье не слишком задумывается, когда нужно кому-то отрубить голову.

— Вы правы, миледи. Трудно забыть про этого господина, — кивнул Элфинстоун. — И все же ваши прирожденная ловкость и незаурядный ум, верю, могут сотворить чудо.

— Чудо стоит дороже, чем две тысячи фунтов.

Люси уже совершенно успокоилась: идет обычный торг, деньги за услугу, а деньги-то как раз ей необходимы позарез. К тому же прокатиться за казенный счет в милый сердцу Париж, да еще и заработать на этом!.. Purquoispas[2], как говорят французы.

— Именно это чудо стоит не более двух тысяч, миледи, — между тем холодно парировал шотландец. — Вы ничем не рискуете. Всего лишь переговоры, всего лишь согласие…

— Повторяю, милорд, кардинал очень осторожен. — Люси моментально превращалась в норовистую кобылку, едва речь заходила о больших деньгах. — Если он заподозрит, что я, к примеру, — посредница между придворными особами и матушкой его величества, живущей сейчас, кажется, в Брюсселе…

— Да, после того, как ее заговор против кардинала провалился, именно там она и изволит пребывать.

— …или, не дай бог, между королевой Анной и ее подругой, этой прирожденной интриганкой де Шеврёз, живущей сейчас, по-моему, где-то в Турени…

Юную королеву Анну Люси откровенно не любила, а ее наперсницу, герцогиню де Шеврёз, так просто ненавидела. Пока Джордж был жив, эта искушенная интриганка с завидным упорством сводила французскую королеву и Бэкингема и, будь ее воля, — уложила бы герцога в постель к Анне, да еще и сама бы туда забралась! Люси была почти убеждена в этом.

— Королеву Анну подозревают в тайной переписке с ее братом, испанским королем, — терпеливо, как нерадивой ученице, объяснил Элфинстоун. — Если там и готовится заговор, то вряд ли английская леди, приехавшая в Париж развлечься и обновить гардероб, окажется причастна к нему. Это его преосвященство наверняка понимает. Франция и Англия сейчас в хороших отношениях, так что вам ничего не угрожает, миледи.

«Да, — подумала Люси, — если считать Англию цельным государством, в котором все города и все окраины заодно. И если забыть о Шотландии… Стало быть, шотландские лорды опять что-то задумали. И теперь они ищут поддержки у своих давних врагов, французского дворянства? Но для чего?! — Люси усмехнулась. — Все это очень и очень любопытно. Любопытно и… опасно! А что, если за лордом Элфинстоуном следят?..»

— Боюсь, что угрожает, — задумчиво сказала она вслух и снова соблазнительно улыбнулась и повела плечиком. — Даже не знаю, соглашаться ли мне…

— Соглашаться, — без обиняков отрубил шотландец, сверкнув глазами. — Это в ваших же интересах, миледи. Вы, конечно, можете отказаться и остаться в Лондоне, но тогда граф Хантингдон непременно узнает о шалостях своего горячо любимого сына. Да и весь двор будет не прочь обсудить пикантные подробности вашего адюльтера. И вот вопрос: кому же в этом случае будет сочувствовать двор — неопытному молодому человеку или немолодой… интриганке, заманившей его?

— Я вас не понимаю, милорд! — почти искренне возмутилась Люси. — Что за грязные намеки?! Да как вам не…

— Что ж, давайте сейчас заглянем на минуточку в вашу спальню, миледи, — холодно парировал Элфинстоун, — и посмотрим, кто же спит в вашей постели?

Он сделал два шага к двери, ведущей в спальню. Люси вскочила, сжав кулачки.

— Не смейте!..

— Что это вы так забеспокоились? — Шотландец откровенно ухмылялся. — Поверьте, я много раз видел и просто спящих мужчин, и даже мужчин, занятых с женщинами амурными шалостями… Соглашайтесь, миледи. Деньги, кстати, я принес.

— А… если я все же не соглашусь?

— Тогда вот что я вам скажу, миледи. Вы ведь и сами догадались, что в Шотландии многие очень недовольны королем Карлом. Шотландия — как охапка очень сухой соломы, достаточно одной искры, чтобы вспыхнул огонь. Но его величество женат на сестре французского короля Людовика. И потому он вполне может рассчитывать на поддержку Франции почти в любой щекотливой ситуации, в том числе и в споре о будущем Шотландии. А мы, шотландцы, не желаем, чтобы он на эту поддержку рассчитывал.

Лорд Элфинстоун замолчал, и желваки на его широких скулах заметно напряглись. Люси же молчала — ни жива ни мертва. Она ведь даже не предполагала, что дело с мятежом против короля Карла зашло так далеко!

— Нам нужен надежный человек в Париже, — жестко продолжил Элфинстоун, — который поссорит Людовика с его преосвященством или, по крайней мере, сумеет настолько охладить их отношения, что монарх перестанет прислушиваться к советам старого интригана! Сейчас-то они заодно, к тому же французский король не слишком озабочен государственными делами. А вот когда поссорятся, в игру тут же вступит королева-мать, сильно обиженная сыновней нелюбовью. Возможно, даже тайно явится из Брюсселя. И королева Анна непременно даст знать о ссоре своему братцу, королю испанскому, а уж пресловутая мадам де Шеврёз немедленно начнет вербовать новую когорту врагов кардинала. И тогда Парижу станет не до лондонских дел. — Лорд снова помолчал. — Теперь вы знаете план всей интриги, миледи. И если откажетесь от моего поручения, мне останется лишь одно — убить вас.

Люси судорожно сглотнула. Она вдруг со всей ясностью осознала: Элфинстоун легко и изящно загнал ее в ловушку. Графиня бросила на него невольный взгляд и еще раз внутренне содрогнулась. Шотландец откровенно усмехался.

Теперь, что бы Люси ни предприняла, выбор оставался неизменным: или позор, или смерть. А скорее всего — и то и другое. Заполучить во враги лорда Хантингдона… Ох, лучше сразу мушкетную пулю в лоб!..

— Я должна подумать! — Люси все же нашла в себе силы на строптивый ответ.

— Вы умны, миледи, — кивнул Элфинстоун. — Вы уже поняли, что нужно соглашаться. Но если вам угодно, садитесь и думайте. Я подожду. И вот еще вам в качестве пищи для ума: если надеетесь, что про ваше милое приключение с Фердинандо знают только слуги, то ошибаетесь. У меня, например, есть ваши записки к нему. Весьма остроумные записки, надо заметить. Уже по одной этой детали легко опознать автора. А вы даже не позаботились изменить почерк да еще поставили свои инициалы!

— Лорд Элфинстоун — шантажист, — звонким от гнева голосом произнесла Люси. — Этого следовало ожидать.

— Политика, миледи, просто политика. Занятие не для ангелов. Но очень увлекательное занятие!..

— Пока не приводит к эшафоту!

— Да бог с вами, миледи! Еще не выросли деревья, из которых построят эшафот для герцогини де Шеврёз. А ведь вы намного умнее и способнее этой дамы. Обидно будет, если вы потратите свой ум и красоту на приключения с красивыми мальчишками.

«И в самом деле, — вдруг отрешенно подумала Люси, — отчего бы снова не поучаствовать в политических играх? Для дамы знатного рода — вполне достойное развлечение. Всё лучше, чем сидеть по вечерам в старом чепчике, проверяя счета от зеленщика и бакалейщика, а потом кричать на кухарку из-за недостачи двух пенсов…»

Видимо, шотландец догадался, о чем думает леди Карлайл. И положил на стол увесистый кожаный мешочек.

— Тут пятьсот фунтов, — сказал он. — Этого хватит, чтобы собраться в дорогу, доехать до Парижа и снять там приличный дом. Не спорьте, миледи! Я умею считать деньги и знаю парижские цены. Остальная сумма будет ждать вас в Париже.

— Еще пятьсот. — Люси нахально посмотрела Элфинстоуну прямо в глаза. — Я заложила свои драгоценности. Я не могу ехать в Париж без драгоценностей! И у меня огромные долги, — строптиво добавила она. — Вы должны их оплатить.

Она имела в виду, кроме давних долгов, и собственный портрет работы ван Дейка — замечательный портрет, между прочим, который она просто была обязана выкупить, иначе моментально стала бы при дворе посмешищем.

— Хорошо. Еще пятьсот вам принесут утром…

— Тысячу!

— Тысячу… Значит, мы договорились?

— Нет. Долги и плюс две тысячи!

— Если дама торгуется, значит, она на все согласна! — оскалился шотландец. — Хорошо. Долги и две тысячи. Теперь договорились?

— Теперь — да, — помолчав, сказала Люси. — Когда я должна отправиться… в изгнание?

— Ну-ну, миледи! К чему такие мрачные шутки? Я вовсе не чудовище, как читаю это в ваших прекрасных глазах, и прекрасно понимаю, что вам нужно… закончить некоторое женские дела и собраться. — Элфинстоун возвел глаза к потолку. — Думаю, что ваше появление в Париже к Рождеству будет в самый раз!

— Слушаюсь, монсеньор, — криво усмехнулась Люси.

И поняла, что без портрета в дорогу не поедет. Чертов фламандец умел сделать красавицу из любой женщины. Люси было жизненно необходимо каждый день видеть свое лицо пленительным и прекрасным, а в глазах — непременное торжество победительницы. Одеваясь и причесываясь, накладывая белила и румяна, чтобы наносить визиты, она желала смотреть и в зеркало, и на портрет, чтобы добиваться истинного сходства. Она страстно желала снова быть той, кому посвящали стихи лучшие поэты Лондона — Томас Карью, Уильям Картрайт, Роберт Херрик.

А Париж сулил немало загадочного и прекрасного. Париж слыл городом любовных безумств. И возраст там не имел ровно никакого значения!

Глава первая, в которой лейтенант де Голль получает тайное задание от «серого кардинала»

Прогулка по ночному Парижу — опасное развлечение. Особенно в одиночку. А уж человек, выбравший для променада окрестности церкви Сент-Эсташ и огромного рынка по соседству, может считаться безнадежным и неисцелимым безумцем.

Торговые ряды к ночи затихали, но тишина была мнимая. В домах торговцев, сараях и складах, окружавших рынок, бурлила загадочная ночная жизнь, и контрабандист, сбывающий галантерейщику или портному тюк кружева из Фландрии, делал вид, будто не замечает переодетого монаха, пришедшего порезвиться с двенадцатилетней девчонкой. Местные обыватели считали странным то редкое утро, когда поблизости от рынка не поднимали неведомо чей труп или не находили раненого. А уж кровавые брызги на мостовой вперемешку с выбитыми зубами или выпотрошенные дорожные мешки, лоскуты порванной одежды, забытый башмак без каблука, пряжка с чьей-то шляпы — так и вовсе дело житейское и привычные детали пейзажа.

Анри де Голль, лейтенант конной роты гвардии его высокопреосвященства, оказался после полуночи на узкой улочке, что вьется вокруг церкви Сент-Эсташ, не из любви к нелепым приключениям. Он исполнял долг — долг друга и родственника.

Еще в обеденное время его кузен, виконт Эжен де Мортмар, появился на пороге комнаты де Голля, которую он снимал в доме портного Беранже на улице Святого Доменика, недалеко от Гревской площади.

— Она зовет, — сказал кузен. — Ты ведь выручишь меня?

Сие означало: любовница де Мортмара назначила ему этой ночью свидание, и кузен нуждается в вооруженном спутнике, который будет ждать его возле дома прелестницы часа полтора или два. Возможно, намного меньше — если снотворное зелье не подействует и любовнику придется удирать от яростного супруга.

— Ты всегда можешь на меня рассчитывать, — ответил Анри.

А что еще он мог сказать? Обязанность родственника и друга — стоять на часах, положив руку на эфес шпаги. Мало ли какую пакость затеет рогатый муж? Будь красавица графиней, можно было бы ждать нападения убийц с кинжалами. А супруг буржуазки скорее уж подговорит плечистых приказчиков из своей лавки, и они так отделают любовника палками, что полгода в постели проваляется…

Так что следовало вечером зайти домой и надеть поверх кожаного колета стальную кирасу, а поверх кирасы — длинный и плотный темный плащ, да прицепить к поясу длинный кинжал, да еще отстегнуть от шляпы панаш из дорогих перьев, оставив его дома вместе с золотой пряжкой. Было еще одно дело — как следует надушить платок. Аристократ, оказавшийся на грязной парижской улице, лишь тем и спасался, что прижимал к носу платок, чтобы перебить вонь, идущую от середины мостовой. Улицы столицы мостили с таким расчетом, чтобы вся грязь стекала в середину, образуя что-то вроде сточных канав.

Связь Эжена с хорошенькой буржуазкой уже начала беспокоить Анри — она почему-то необъяснимо затягивалась. Как будто мало в Париже дам и девиц! Как будто нельзя найти себе подругу при дворе! Подругу знатную, связь с которой послужит к чести молодого дворянина.

Невольно вспомнилась герцогиня де Шеврёз. За ней тянулся хвост из любовников длиной, пожалуй, в пару лье! Красотка Мари Эме — а герцогиня была удивительно красива — не пропускала ни одного милого приключения. Вот бы такую красавицу и найти де Мортмару. Такую, да не совсем. Шевретта, как ее прозвал кардинал Ришелье, умудрялась втравливать всех своих любовников в политические интриги, кое-кому ее шалости даже стоили головы. Анри пришла в голову скандальная история с графом да Шале, имевшим несчастье влюбиться в герцогиню. Кончил граф плохо…[3] Бр-р! — де Голль невольно передернул плечами. Но есть же, в конце концов, дамы, которых не обуял бес политики… со столь же тонкими талиями и быстрыми лукавыми глазами?..

Разумеется, Анри не торчал, как монумент, у дверей дома, где в комнатушке под самой крышей красавица-буржуазка принимала кузена Эжена. Де Голль прогуливался поблизости по противоположной стороне улицы, стараясь держаться в тени, а лакей де Мортмара, Гаслен, уселся на корточках у стены и, похоже, заснул. Это было непостижимо — спать на улице февральской ночью, когда по улицам гуляет резкий и холодный ветер, когда вдруг разверзаются хляби небесные и четверть часа кряду сыплется снег, но этого оказывается достаточно, чтобы образовалась скользкая слякоть. Однако лакей, завернувшись в хороший суконный плащ, нашел, как видно, подветренное местечко.

Анри тоже начал было присматриваться к ближайшей подворотне, где заметил брошенную кем-то большую корзину для белья, которую вполне можно приспособить в качестве табурета, а пока от скуки повторял стихотворение Вуатюра, которым собирался блеснуть в гостиной Мортмаров. Там иногда появлялась, когда была свободна от дежурств, Катрин де Бордо, юная фрейлина ее величества королевы Анны. Мадам де Мортмар привечала Катрин, надеясь, что беспутный сынок наконец-то разглядит в этой милой девушке будущую супругу. А де Голль, наоборот, молился Богу, чтобы такой беды не случилось, поскольку сам охотно бы назвал Катрин невестой.

Увы — фрейлина ее величества не могла снизойти до лейтенанта роты конных гвардейцев кардинала Ришелье по трем причинам. Во-первых, родня для того и пристроила Катрин на это место, чтобы она обратила на себя внимание богатого и родовитого жениха. Во-вторых, особы, приближенные к королеве, объявили негласную войну особам, приближенным к ее врагу, кардиналу Ришелье. Ну а в-третьих, Анри не мешало бы подняться хоть на одну ступеньку по служебной лестнице, потому что жалованья, которое гвардейцам кардинала платят регулярно, чего не скажешь о мушкетерах короля, для содержания семьи все равно не хватит.

К сожалению, сердцу не прикажешь, и Анри пытался ухаживать за Катрин с известной неловкостью истинно влюбленного человека. Она эти ухаживания принимала, не отвергала сразу, и Анри полагал в самое ближайшее время объясниться с девушкой. Конечно, она не бросится в его объятия с криком «твоя навеки!», но, может, хотя бы поставит какие-то условия и тем даст надежду исстрадавшемуся лейтенанту?..

Сонет Вуатюра был многословен и страдал вычурностью, но мода есть мода, и Анри мужественно и мрачно бормотал почти без остановки:

О дивные цветы, что манят красотой,

И круг невинных нимф, питомицы Авроры,

Созданья, что давно ласкают солнца взоры

И небеса с землей прельщают красотой…

Сонету аккомпанировал доносившийся с рынка и от складов приглушенный шум — там, кажется, кого-то били; возможно, если учитывать здешние нравы, били за дело. Анри на всякий случай попробовал, как шпага выходит из ножен. Он не собирался драться этой ночью, но распаленные побоищем парни могли сгоряча напасть на первого встречного — просто так, чтобы покуражиться.

Шум стих. Де Голль достал карманные часы — предмет гордости — дорогие, работы лучшего парижского мастера Жосиаса Жолли, подарок матери. Как и всякие карманные часы, они врали, то отставали на десять минут, то убегали вперед, и постоянно приходилось сверять их с большими напольными в Пале-Кардиналь. Теперь нужно было найти хоть лучик света.

Ближайший фонарь был на углу. Стеклянная коробка с горевшей внутри толстой сальной свечой, подвешенная на веревке, натянутой между домами наискось через перекресток, тихо покачивалась. Света она давала немного, и де Голль прищурился, чтобы разглядеть, куда уткнулась единственная стрелка. Если верить ей, до часа ночи оставалось минут двадцать. Значит, Анри стоял на посту никак не меньше часа.



Хотелось спать. Впору было затевать светскую беседу с Гасленом, чтобы продержаться до появления кузена.

И тут Анри услышал звон лютневых струн.

В торговых кварталах ложились спать с наступлением темноты и не имели привычки музицировать среди ночи. Особняков, где в богатых гостиных развлекались музыкой, возле рынка не строили. Серенады же в Париже так и не вошли в моду — это вам не Испания.

Лютня выводила знакомую мелодию. Анри узнал песенку, которую слышал в исполнении уличных певцов. Песня была совершенно бесконечная, безымянные авторы откликались новыми куплетами на все события. Неизменным оставался рефрен: «Год урожайный!»

Ничего удивительного в том, что нищие певцы жили возле рынка, не было. Вот только время для песен они выбрали неподходящее. Впрочем, если они сидят в кабачке, где пирует в честь удачного дельца воровская шайка, то за экю, пожалуй, будут драть глотки всю ночь.

Увертюра закончилась, и наконец незримый певец пропел хрипловатым, но верным голосом первый куплет:

Везет девицам в наши дни —

Все при любовниках они.

Господни милости бескрайни —

Год урожайный!

Анри усмехнулся. Песенка прогнала сон, стоило подойти поближе и послушать, что новенького придумали певцы. Он завернул за угол. Действительно — пели в кабачке, кажется, он назывался «Шустрый кролик». Куплет неожиданно повторили совершенно ангельские голоса — не иначе, мальчишки, собравшиеся ночью в кабачке, подрабатывали еще и в церковном хоре, где их кое-чему выучили.

Ведь прежде шел за годом год,

Мужчины были точно лед.

Вдруг вспыхнули необычайно —

Год урожайный!

Молодому лейтенанту показалось странным, что мальчишки учатся петь глубокой ночью. Он подошел поближе к «Шустрому кролику», осторожно нажал на дверь — она оказалась заперта, окна также плотно закрыты ставнями. А внутри идет загадочная спевка?..

Хриплый голос снова что-то принялся втолковывать певцам, но Анри не смог разобрать слов. Однако вскоре мужчина опять запел:

А наш почтенный кардинал

Опять отцом малютке стал.

И кто же мать, и в чем тут тайна?

Год урожайный!

— Ого!.. — невольно прошептал де Голль.

Мальчишки старательно повторили куплет, но — нескладно, путая слова. Хриплый учитель тут же прикрикнул на них:

— Как деньги получать, так у вас память отменная! А ну, проснитесь, дьявол бы вас побрал! Еще раз!..

Юные певцы повторили куплет. Но учитель заставил их спеть и в третий, и в четвертый раз.

То, что мальчишки учили песенку с голоса, Анри не удивило — уличная ребятня почти поголовно была безграмотна. То, что спевку устроили ночью, тоже стало понятно — днем обязательно бы нашлась добрая душа, которая не поленилась бы дотопать до Пале-Кардиналь с доносом. Смущало де Голля другое: он определенно где-то уже слышал этот хрипловатый голос!..

Когда исполнители наконец зазубрили куплет, сердитый учитель перешел к следующему:

А у племянницы — гляди! —

Все ниже вырез на груди.

Грудь стала пышной не случайно —

Год урожайный!

— Вот мерзавец! — почти в голос произнес Анри, причем довольно громко, и не смог сдержать усмешку.

Весь Париж знал, что госпожа де Комбале, племянница кардинала Ришелье, — молодая вдова, которую он поселил у себя в Пале-Кардиналь и сделал своей любовницей, — с каждым годом все более углубляла свое обширное декольте, так что однажды даже преподобный отец Жозеф, его «серое преосвященство», самый надежный соратник и советник Ришелье, не выдержал и съязвил: «Когда я вижу эту даму, то невольно впадаю в детство — вспоминаю свою кормилицу».

Острое словечко мгновенно разлетелось по всему Парижу…

Тем не менее вокальные упражнения показались Анри очень подозрительными: кто-то упорно и нарочно учил мальчишек скабрезным песенкам про кардинала. Выходит, прав кузен: не народ сочиняет эти песенки, не какие-то безымянные бондари и кучера, а люди куда более образованные. Эжен, правда, заявил это, не желая признавать за людьми низшего сословия поэтических способностей. Но ведь как в воду глядел!

Пока мальчишки разучивали следующий куплет, де Голль вернулся к Гаслену. Тот действительно спал, хотя Анри и не смог понять, как это возможно в такой неподходящей позе. Он решительно потрепал лакея за плечо.

— Когда твой господин появится, отведи его немедля к «Шустрому кролику». Я буду там, — велел Анри. — Если, конечно, он выйдет благополучно, а не так, как в позапрошлый раз…

Тогда за де Мортмаром увязался племянник супруга буржуазки, гостивший в доме у дядюшки и вздумавший выследить любовника своей молодой тетушки. Племяннику заткнули рот десятью экю и предупредили: если еще раз будет замечен поблизости от церкви Сент-Эсташ, плыть ему по Сене до самого моря, по дороге кормя рыб и раков. Так что насмерть перепуганный парень даже не стал возвращаться в дядюшкин дом. Да и неудивительно после того, как тебе прокололи шею два хорошо наточенных кинжала: еще четверть дюйма — и услышал бы ангельское пение…

— Как вам будет угодно, — пробормотал заспанный Гаслен, ежась и невольно втягивая голову в плечи — коварный февральский ветер все-таки застал его врасплох и шмыгнул за пазуху.

Анри спешно вернулся к кабачку. Там как раз разучивали следующий куплет. Де Голль подкрался к окошку, чтобы в щель между ставнями постараться разглядеть господина с хриплым голосом, но увидел только очаг, в котором горело невысокое пламя. Ни единого лица, ни хоть профиля…

— Ну, кажется, теперь звучит прилично, — удовлетворенно сказал хриплый голос. — Подставляйте лапки, чертенята! И запомните: спели хором и тут же разбежались в разные стороны. Никакой другой награды не ждите, вам уже заплачено. Не то изловят вас и получите славную порку!

Звякнули монеты, мальчишки вразнобой протараторили слова благодарности, распахнулась дверь кабачка, и босоногая стайка — не меньше дюжины ребят — порскнула кто куда. Следом на пороге появился человек, закутанный в плащ. Пола плаща была перекинута на испанский лад справа на левое плечо, и нижняя часть лица оказалась прикрыта тяжелыми складками. Шляпу незнакомец низко надвинул на лоб. А лютню свою он держал под плащом.

Анри увидел, в сущности, лишь силуэт, освещенный сзади колеблющимся пламенем очага. Сейчас дверь захлопнется, и опознать обладателя хриплого голоса де Голль уже не сумеет.

— Месье! — решился он. — Кажется, мы с вами где-то уже встречались.

Де Голль надеялся хотя бы на односложный ответ, пригодный, чтобы завязать разговор. Но загадочный господин молча отступил назад и исчез — как будто растаял.

Анри понял, что незнакомец просто умеет быстро двигаться. Но все же в его исчезновении было что-то жуткое, дьявольское. Показалось, даже прозвучал короткий скрипучий смешок, а может, музыкально одаренный господин и впрямь отчего-то рассмеялся?

И тут де Голль совершил ошибку. Слыша лишь один голос взрослого человека, он самоуверенно решил, что других взрослых в кабачке нет, и подбежал к двери. Но на пороге внезапно вырос некто невысокий и щуплый, без плаща и без шляпы, и, не сказав ни единого слова, бросился на Анри с ножом.

Лейтенанту приходилось бывать во всяких переделках. В гвардию его высокопреосвященства приглашали служить лишь проверенных, закаленных в сражениях молодых дворян, при этом отслуживших в армии не меньше трех лет. Анри же в свои неполных двадцать четыре года успел повоевать. Восемнадцатилетним юношей он вместе со своим отцом, Исааком де Голлем, прибыл в составе отряда ополчения из Гента под Ла-Рошель и вскоре отличился при штурме Южного бастиона. А через два года, уже возглавив гентский отряд, Анри принял участие в Мантуанском походе французской армии, поддержавшей притязания герцога Неверского на эту сильнейшую крепость Северной Италии. И вот лишь год назад де Голль приехал в Париж из Эльзаса, тоже чуть не прямо с войны. И уж кто-кто, а он-то теперь отлично знал, что такое рукопашная схватка на ночной улице. Зато его высокопреосвященство, когда госпожа де Комбале замолвила за Анри словечко, охотно согласился принять его к себе на службу и даже, два месяца спустя, пожаловал лейтенантский чин…

Увернувшись от выпада щуплого, Анри перехватил его руку с ножом и едва не выдернул из плеча противника. Тот взвыл от боли, выронил нож и отскочил в сторону. Однако праздновать победу де Голлю не пришлось, потому что на помощь щуплому из темноты вынырнул другой боец — видимо, караулил поблизости от «Шустрого кролика». Этот уже был вооружен шпагой. Анри выхватил свою, но только сделал первый выпад, как дверь кабачка, открывавшаяся наружу, сама собой захлопнулась — будто это проделала незримая рука. Остались лишь тонкие, совершенно призрачные полоски света из щелей в ставнях.

Фехтование впотьмах — дело опасное, со спины запросто могли напасть новые враги, и потому лейтенант закричал что было силы:

— Ко мне, гвардейцы! Сюда!..

На помощь, конечно, мог прийти только один человек — Гаслен, но, как де Голль и предполагал, довольно оказалось стука подошв бегущего к кабачку лакея, чтобы смутить обоих противников и заставить их отступить. Гаслен не боец, но ведь противник об этом не знает. К тому же Эжен всегда приказывает ему брать в ночные вылазки большую и толстую палку.

Но первым примчался как раз де Мортмар, успевший выхватить из ножен свой клинок.

Зрение у кузена было как у дикой кошки, и ночной мрак его мало смущал. Похоже, его страсть к прекрасной буржуазке не была растрачена в комнатушке на чердаке, потому требовалось срочно выплеснуть остаток любым способом, и поединок оказался не самым худшим вариантом.

Помощь подоспела очень вовремя. Щуплый вновь завладел ножом и вторично кинулся на Анри. Но де Мортмар сбил его с ног, просто врезав гардой по круглому затылку, тут же перехватил второго противника де Голля, и дальше началась обычная ночная драка с сопением, пыхтением, прыжками, руганью и скрежетом клинков о кирасы. Правда, длилась она недолго. Через минуту шпага Эжена вонзилась неприятелю в горло, и тот рухнул, захлебываясь кровью. А щуплый исчез, буквально растворился в ночи.

— Кажется, я отправил этого нахала к Вельзевулу, — с сомнением произнес де Мортмар, наклоняясь над поверженным противником.

— Идем поскорее отсюда! — Де Голль нетерпеливо потянул его за рукав. — Хотел бы я, чтобы ты нашел любовницу в более тихом квартале.

— В самом деле, нечего нам тут делать… А что это за люди, Анри?

— Понятия не имею. Я прохаживался, чтобы не пустить корни у дома твоей прелестницы и не зазеленеть, как каштан в мае. И тут из темноты налетели эти двое. Наверно, грабители? — Де Голль покосился на покойника. — Досадно… — пробормотал он.

— Туда мерзавцу и дорога! — отмахнулся де Мортмар. — А что ты, собственно, имеешь в виду?

— Было бы неплохо задать этому месье парочку вопросов.

— Поздно, мой дорогой. Гаслен!.. Пошли. Мы еще успеем немного поспать до утренней мессы. Матушка требует, чтобы я непременно ее сопровождал. А после такой ночки, пожалуй, именно это требуется для спасения моей грешной души! — Эжен хохотнул. — Любовь и смерть — прямо тебе трагедия покойного Арди!.. Черт!..

Де Мортмар поскользнулся, и Анри еле успел подхватить его под локоть, не то красавец и щеголь, для встречи с любовницей вырядившийся в лучший пурпуэн и штаны, съехал бы по мокрым камням прямо в канаву.

— Я тебя провожу, Эжен, — предложил де Голль, — но не останусь. Дома спать как-то привычнее. К тому же к десяти часам мне заступать на дежурство в Пале-Кардиналь…

— Ох уж эта служба! — снова развеселился кузен. — Ты так ею дорожишь, что совсем не оставляешь себе времени на развлечения. Это неправильно, друг мой! Мы молоды, полны сил и здоровья, нравимся женщинам. Так надо пользоваться этим богатством, пока оно от нас не отвернулось!..

— Я пользуюсь, пользуюсь… — поспешно заверил его Анри. — Не далее как во вторник… Кстати, когда к вам собиралась заглянуть мадемуазель Катрин?

— О, уже соскучился? Маман что-то говорила про ближайшее воскресенье. Катрин будет гостить у нас целую неделю! Их величества уезжают в свое новое Версальское поместье, что уступил им архиепископ Гонди, и королева милостиво отпустила несколько своих молодых фрейлин домой на побывку. А с собой берет лишь подружку де Шеврёз да госпожу де Ланнуа[4].

Так, непринужденно болтая, друзья добрались без приключений до дома Мортмаров на Сицилийской улице. Тепло обнявшись на прощание, они расстались, уговорившись, что де Голль придет к Эжену на следующий день прямо к ужину.

Дверь за де Мортмаром аккуратно прикрыл верный Гаслен, и Анри с легкой душой отправился к себе на улицу Святого Доменика.

У него наутро набиралась уже куча дел, и прежде всего де Голль намеревался отыскать в Пале-Кардиналь «его серое преосвященство» — отца Жозефа. Просить аудиенции у самого Ришелье Анри не осмеливался, а вот отец Жозеф, которого он очень уважал, наверняка выслушает де Голля хотя бы по долгу службы. Этот монах капуцинского ордена возглавлял, ни много ни мало, личную секретную службу кардинала, и все происшествия, за которыми чувствовалась рука врагов Ришелье, были по его части.

Пале-Кардиналь был самым юным из роскошных парижских особняков. Этот великолепный дворец с колоннадами и внутренними дворами еще даже не достроили до конца, Ришелье сам указал на плане место для дворцового театра. С его стороны было немалой дерзостью, купив поместье Анжен, расположенное напротив Лувра, построить там дворец, едва ли не превосходящий красотой и пышностью резиденцию монарха. Там было все, что требовалось для счастья его высокопреосвященству, — и парадные помещения, и богатая библиотека, и галерея, где можно было любоваться полотнами Рафаэля, Тициана, Рубенса, Дюрера, да Винчи. Особые комнаты были отведены под коллекцию фарфора. К Пале-Кардиналь примыкал и большой ухоженный сад.

Де Голлю пришлось подождать, пока отец Жозеф выберет несколько минут, чтобы принять лейтенанта конной гвардии. Перед дверьми кардинальской канцелярии, где он спозаранку трудился вместе с помощниками, четырьмя монахами ордена капуцинов, для ожидающих были поставлены стулья, и там уже собралось немало народа.

Анри передал просьбу о встрече с доверенным лакеем и теперь прохаживался в галерее неподалеку, сдерживая рвущееся наружу волнение и ожидая, что его позовут. Но отец Жозеф сам вышел к гвардейцу.

Если бы кто встретил на улице провинциального города этого пожилого человека в бурой рясе с капюшоном, перехваченной веревочным поясом, обутого в любое время года в грубые сандалии на босу ногу, никогда бы не предположил, что он более двадцати лет является надежным советником и почти другом кардинала Ришелье. Ну а парижанам уже примелькалось его лицо с большими, чуть навыкате глазами, крупным носом и довольно длинной, с точки зрения модников, неухоженной седеющей бородой.

Когда кто-либо пытался посоветовать отцу Жозефу сменить одеяние на более подходящее его положению, ответ был неизменно прост:

— Сам Христос такое одеяние носил, чем я лучше?..

Этого человека прозвали «серым преосвященством» за то, что он все время держался в тени. Но насчет его характера парижане не обольщались — скромность причудливо сочеталась в нем с природной способностью к сложным интригам и политическому сыску.

— Найдите мне господина де Голля, — велел дежурившему у дверей слуге отец Жозеф. Но Анри уже сам спешил к нему.

— Святой отец, со мной этой ночью случилось нечто странное, — заговорил, подойдя под благословение, де Голль. — Я должен рассказать вам кое-что важное. Прошу: выслушайте!

— Пойдем в сад, сын мой, — предложил капуцин. — Я с утра уже прочитал столько писем, что в глазах рябит. Мне просто необходим свежий воздух.

В саду было пусто. Хотя солнце выглянуло, высушило скамейки, радоваться там пока было нечему — деревья стояли голые, трава еще не ожила.

Они отыскали боскет и скамейку там, где солнце уже заметно пригревало, как оно и должно быть в конце февраля. Отец Жозеф сел, Анри остался стоять.

— Садитесь, молодой человек, — велел отец Жозеф. — Не заставляйте меня задирать голову. Ну, так что у вас случилось?

— Сегодня ночью я оказался возле церкви Сент-Эсташ… — без лишних объяснений начал де Голль и рассказал все, вплоть до убийства незнакомца.

— Печально, — покачал головой капуцин. — Однако этот грех мы вашему другу отпустим. Что вы еще запомнили, кроме хриплого голоса?

— Этот человек примерно моего роста, если только он не носит туфель на высоких каблуках.

— Да уж, наши щеголи это любят… Еще!

— Мне кажется, что ему около сорока лет. Я сужу по голосу… Святой отец, я уверен, что где-то уже слышал этот голос! Это было случайное знакомство или даже не знакомство, а просто я, допустим, в Пале-Кардиналь, сидя в кордегардии, слышал за приотворенной дверью чей-то разговор…

— Хорошо, сын мой. Еще!..

— Это человек, по-моему, привык распоряжаться и в то же время, как мне показалось, по натуре — веселый. Он… шутил с мальчишками.

— Когда приходится говорить с детьми, и я могу пошутить, — усмехнулся отец Жозеф, но как-то невесело. — Еще что-нибудь?..

— Святой отец, я добрый католик, хожу к мессе…

— Я знаю. Иначе вас бы тут не было, господин де Голль.

— Мне в какой-то миг показалось, что передо мной — дьявол!.. Это было, когда он исчез. Он повернул голову, я не видел лица, но мелькнул профиль. В профиле было что-то сатанинское! Не смейтесь надо мной, святой отец, я не испугался, но… И этот голос! В нем был какой-то особый скрип, но не от кашля, а… так скрипят несмазанные двери!

— Обрати внимание, сын мой, я не смеюсь, — капуцин пожевал губами. — Ощущения — тоже хорошая примета. И мы, добрые католики, знаем: дьявол существует и творит пакости. Если бы ты опять увидел это существо стоящим на пороге, освещенным лишь со спины, ты смог бы его узнать? По движениям, по профилю?..

— Возможно, смог бы… — пожал плечами де Голль.

— Ну тогда вот вам приказ, господин лейтенант: отыскать этого… шутника, человек он или нечистая сила! Вы — единственный, кто его видел и слышал. Возможно, вы не знаете, но его высокопреосвященство обещал посадить сочинителя подобных скверных песенок в Бастилию. Не просто обещал — почти что дал слово чести, хотя священнослужителю не полагается… И это будет сделано, как только мы его изловим. Теперь, по крайней мере, ясно, что гадкие песенки — не так называемое народное творчество.

— Но мои служебные обязанности…

— Не беспокойтесь насчет своих служебных обязанностей, — небрежно отмахнулся отец Жозеф, — я все объясню его высокопреосвященству. Поймать сочинителя важнее, чем проверять, как обращаются конюхи с лошадьми ваших гвардейцев. А поскольку никаких поездок его высокопреосвященство в ближайшее время не планирует, значит, и конная охрана не нужна. С чего вы начнете?

— Строго допрошу хозяина кабачка… — уверенно начал Анри.

— …и он поклянется на Библии, что впервые в жизни увидел этого хриплого господина. Впрочем, может быть, он окажется добрым французом и сразу назовет имя. Но в это плохо верится. Слушайте меня, господин лейтенант… — Отец Жозеф задумался. — В том, что в «Шустром кролике» больше не будет никаких спевок, я не сомневаюсь. А сочинителя и хриплого господина отыскать надо. Возможно, это один и тот же человек. Или же хриплый господин — друг или слуга сочинителя. Итак… Где же его искать?

Де Голль растерялся: ответа на вопрос он не знал.

— Это может быть творчество господ, посещающих салоны, — подсказал капуцин. — Господ, которые после казни герцога Монморанси и маршала де Марильяка[5] боятся открыто противостоять его высокопреосвященству, а вот втихомолку распространять гаденькие стишки как раз способны. У нас в Париже имеются два таких опасных салона. Один держит госпожа маркиза де Рамбуйе. Вы наверняка о нем слыхали, это бывший отель Пизани, теперь его так и зовут — отель Рамбуйе, он поблизости от Лувра. Маркиза собирает там философов, аристократов и поэтов. Заметьте: поэтов! А второй, второй… хм… Что вы знаете о Нинон де Ланкло?

— Видел ее несколько раз. Редкая красавица! — честно сказал Анри.

— Красавица и умница, — добавил наставительно отец Жозеф. — Но любовников меняет чаще, чем чулки, и рада всякому, кто объявит себя вольнодумцем. Хотел бы я, чтобы сочинитель оказался гостем ее салона!.. Да, еще этот чудак Бийо…

— Бийо?! Но, святой отец, с чего бы ему сочинять пакости про его высокопреосвященство? — искренне удивился де Голль. — Он ничего не видел от господина кардинала, кроме добра!

— О, делать добро — это лучший способ нажить себе врага, — вздохнул капуцин. — А Бийо обиделся на весь Париж и сбежал. Где он теперь бродит — неведомо. Было бы хорошо, если бы вы, господин де Голль, заодно и его отыскали…

Эта «пропажа» была родом из Невера. Столяр, самостоятельно освоивший грамоту, поэт-самоучка, Бийо своими разухабистыми виршами в народном духе и застольными песнями сумел угодить неверскому дворянству, стал известен. У него появились знатные покровители, привезли самоучку в Париж, представили кардиналу Ришелье. Тот отнесся к поэту благосклонно, даже назначил ему пенсион. Вскоре Адана Бийо парижане прозвали «Вергилий с рубанком». Ничего обидного в прозвище не было: и насчет рубанка — чистая правда, и сходство с Вергилием кто-то ухитрился усмотреть. Но столяр надулся, на шутки знатных господ стал огрызаться.

Анри не знал, что Бийо, которого часто приглашали в Пале-Кардиналь, исчез. Но, если сбежал, вполне мог свою обиду на Париж выместить стихотворным образом. И наверняка найдутся господа, которые станут его подзуживать: «А напишите-ка, мэтр Адан, еще куплетик, а давайте вместе посмеемся над стареньким кардиналом, которому все еще неймется!..»

— Есть еще одна особа, которая по зловредности затмит и салон де Рамбуйе, и салон де Ланкло, и всех прихлебателей королевы-матери, — помолчав, сказал отец Жозеф. — Шевретта… Не понимаю, как только ее духовник дает ей после исповеди отпущение грехов?!..

— Да, святой отец, — согласился де Голль. — Наслышан про эту даму. Такая может заплатить любому поэту…

— И отнюдь не деньгами, сын мой! Как же наша молодежь до сих пор не поймет, что постель Шевретты — прямая дорога в тюрьму, в изгнание или на эшафот?..

В эту минуту в боскет неожиданно заглянул юноша лет четырнадцати в костюме пажа, увидел отца Жозефа и часто-часто заморгал.

— Простите, святой отец, — пробормотал, кланяясь.

— Вас прислали за мной, Франсуа?

— Нет, святой отец, — ответил паж кардинала. — Мы все ищем кота. Его высокопреосвященство приказал, чтобы без кота не возвращались.

— И кто же пропал? — осведомился капуцин.

— Портос, святой отец. Этого кота в прошлом году господин де Пейрешем привез в подарок его высокопреосвященству из Московии. Все время убегает…

— А! Помню: огромный пушистый зверь дымчатой масти… Нет, дитя мое, здесь кот не появлялся. Ищи его в других местах. Итак, господин лейтенант, вам осталось только получить деньги на расходы и расписаться в ведомости, — заключил отец Жозеф, поднимаясь и потирая поясницу.

— Святой отец, — собравшись с духом, сказал Анри, — не сердитесь, но… я вряд ли смогу выполнить столь деликатное поручение. Меня не примут в отеле Рамбуйе — я не герцог и не стихоплет. А в салоне мадемуазель де Ланкло я тоже, пожалуй, буду нежеланным гостем, ибо не гожусь в любовники этой девице.

— Отчего же? Этот грех я вам отпущу, — серьезно ответил капуцин.

Анри был не слишком высокого мнения о своей внешности. И отчасти прав: рядом с Эженом де Мортмаром, например, статным и кудрявым от природы, он проигрывал. Всякий раз, собираясь в гости, де Голль приказывал своему старому лакею Бернару разогревать щипцы для завивки. Он пробовал на ночь накручивать волосы на папильотки, как делали многие гвардейцы даже в его роте, но всякий раз ему снились кошмары. Анри страшно не высыпался и в конце концов оставил эту затею.

— Я не знаю, под каким предлогом заявиться и к той и к другой, — честно признался де Голль.

— Хм, предлог?.. Предлог я вам найду! Пока что исполняйте свои обязанности. Через пару дней получите от меня указания, — распорядился отец Жозеф. — И вот что, сходите-ка на представление в «Бургундский отель». Труппа его кичится покровительством его величества, а дураки-актеры вполне могут сочинять гадкие песенки… Им мерещится, будто его величество не в ладах с его высокопреосвященством. Так что они могут объявить свою личную войну кардиналу — с них станется…

— Как вам будет угодно, святой отец, — поклонился Анри и направился в кордегардию — пора было заступать на дежурство по Пале-Кардиналь.

Глава вторая, в которой похищают любимого кота его преосвященства

Жюльен Барре любил свое дело. Оно досталось ему по наследству от отца, а тому — от деда. Три поколения Барре упорно совершенствовали свое искусство, пожалуй, самое тонкое и изощренное из всех известных людям, — искусство создания запахов. Дед Жюльена, Этьен, был подмастерьем у самого Рене Флорентийца, державшего лавку на мосту Михаила Архангела и снабжавшего пол-Парижа духами и косметикой. А когда Флорентийца, в конце концов, уличили в отравлении младшего сына герцога Анжуйского и под вопли и улюлюканье толпы сожгли на Гревской площади как колдуна и черного мага, Этьен быстренько перебрался в квартал Святой Женевьевы, прихватив большую часть «душистого наследства» мэтра Рене. Уже через год лавка благовоний и духов мэтра Барре приобрела известность среди зажиточной части парижан. Несколько позже, при кардинале де Гизе, мэтр Этьен Барре был обласкан высочайшей милостью и стал получать заказы от королевского двора. Потом прибыльное дело унаследовал отец Жюльена — Поль Барре. Он тоже прослыл мастером своего дела и даже возглавлял одно время цех парижских парфюмеров.

И вот теперь мэтром Барре уже не первый десяток лет величали Жюльена.

Когда же сегодня утром, едва подручный мэтра открыл ставни и двери салона, на пороге возник заспанный посыльный Жан из Пале-Кардиналь, парфюмер сразу понял, что произошло нечто, требующее его безотлагательного присутствия и участия.

— Госпожа де Комбале просит мэтра Барре незамедлительно посетить ее дом по срочному делу, — зевая во весь рот, сообщил Жан.

— Что же приключилось у мадам на этот раз? — осторожно поинтересовался парфюмер.

— Один из котов его высокопреосвященства пробрался в гардеробную госпожи, ну и… — Жан широко ухмыльнулся и изобразил жестами, что именно сотворило мерзкое животное.

Мэтр Барре невольно крякнул, покрутил головой и приказал подмастерью собрать все необходимое в специальную дорожную сумку и следовать за ним.

Мадам де Комбале с камеристкой встретили парфюмера с таким выражением лиц, что мэтр Барре тут же осознал всю глубину трагедии несчастной женщины и выразил свое сочувствие глубоким поклоном и тяжелым вздохом. Потом взмахом руки приказал подмастерью раскрыть сумку. Парнишка споро извлек из нее деревянный лоток, поделенный на ячейки, в которых находились сосуды из темного стекла со стеклянными же притертыми пробками.

— Мадам, вот самые сильные и стойкие эссенции, — сказал парфюмер, указывая на лоток со склянками и пузырьками. — Если они не помогут, я уж и не знаю, как быть.

Когда подобное говорит почтенный, известный всему Парижу знаток ароматов и туалетных вод, умеющий так надушить кожаные перчатки, что запах держится месяцами, остается только признать: беда непоправима. Но госпожа де Комбале решила побороться за свои наряды.

— Я тоже не знаю, месье, — вздохнула она. — Ну, попробуем, с Божьей помощью?.. Сюзанна, расправьте платье… Нет, начнем с нижних юбок. Мэтр Барре, ваши эссенции не оставляют пятен?

— Туалетная вода не оставляет. Но эссенции очень крепкие. Если смочить ими край юбки или побрызгать на платок, кажется, не должны оставить, — осторожно ответил парфюмер. — Нужно сделать опыт.

— Вот вам юбка для опыта. Вы ее сначала понюхайте. Понюхайте, говорю! Вы должны понять, с чем имеете дело. И это — после стирки!

Нюхать было незачем — парфюмер уже был осведомлен о беде мадам де Комбале. Однако ослушаться не посмел.

Запах оказался настолько мощным, что мэтр Барре, весьма искушенный по части разнообразных ароматов, отшатнулся.

— Д-да, мадам, вы правы, это ужасно! Я даже не представляю, чем можно перебить такой аромат…

— Боже мой, совсем новая юбка!.. Думаете, она погублена безвозвратно?

— Если позволите, я заберу ее с собой. Нужно попробовать разные смеси.

— Конечно, конечно, мэтр! Сюзанна, заверните, пожалуйста.

Молоденькая камеристка взяла «благоухающую» юбку с опаской — как бы запах не перекинулся на руки и на платье.

Окно гардеробной было открыто, но свежий ветер оказался бессилен перебить вонь. Человек, часто бывающий в Пале-Кардиналь, в личных покоях его преосвященства и мадам де Комбале, притерпелся к ней и почти не замечал. А мэтр Барре, впервые сюда призванный, очень даже чувствовал, и его избалованный нос был сильно недоволен.

— Позвольте, я немедленно займусь вашим платьем, мадам, — и парфюмер вытащил из горлышка флакона туго притертую пробку.

— Платье мы три дня проветривали. Но мне уже всюду мерещится эта вонь. Как вы думаете, мэтр, существуют ли ткани, которые не принимают запахов?

— Боюсь, что нет, мадам.

Пожилой парфюмер смотрел на даму с искренним сочувствием. Ему нравилась эта невысокая пухленькая блондинка. Аккуратно обрабатывая тампоном платье с изнанки, он поглядывал на мадам де Комбале со здоровым мужским любопытством. Жюльен Барре был еще не в том возрасте, чтобы глубокий вырез на платье оставил его равнодушным. И парфюмер позавидовал его преосвященству…


Весь Париж знал — а Париж в таких случаях редко ошибается! — что кардинал Ришелье сожительствует со своей племянницей, мадам де Комбале, совершенно по-супружески, как два голубка. Сплетничали также, что он не отказывается от мимолетных приключений, из-за чего случаются стычки с племянницей и голубки по три дня не разговаривают. Париж только еще твердо не решил, кто кого соблазнил — кардинал молодую вдовушку или вдовушка кардинала.

Мари-Мадлен де Комбале была дочерью его сестры, мадам де Понкурле. Девушка росла в Пуату, была настоящей провинциалкой, скромной и богобоязненной. С дядюшкой встречалась редко — ему хватало забот! Кардинал помогал родне (в разумных пределах!) и даже поспособствовал браку племянницы с подходящим человеком. Звали жениха Антуан де Рур де Комбале, и он оставил единственный след в истории — как «самый волосатый человек при дворе». В 1625 году господин де Комбале скончался.

Ришелье решил позаботиться о молодой вдове, которой исполнился всего лишь двадцать один год, на свой лад. Он добился указа короля Людовика о назначении ее фрейлиной королевы-матери — Марии Медичи. Мари-Мадлен, не считавшая супружескую жизнь хоть в какой-то мере привлекательной, желала уйти в монастырь, но от королевской милости нельзя было отказаться. Да и ссориться с дядей молодой вдове не хотелось. И она придумала форму протеста: появлялась при дворе в скромном черном платье из недорогой ткани и носила самую простую прическу. Прошло немало времени, прежде чем Мари-Мадлен стала завивать волосы и сменила дешевую ткань на шелк.

Время от времени вдовушка сбегала таки к кармелиткам, а дядюшка неизменно возвращал ее из монастыря. В конце концов уставшие от ее упрямства королева-мать и кардинал попросили самого папу римского об указе, запрещавшем мадам де Комбале принимать пострижение. Мари-Мадлен пришлось остаться при дворе, но она страстно желала уехать хотя бы в свои родные края. В Пуату.

И вот в один прекрасный день Мари-Мадлен явилась к кардиналу, чтобы упросить его дать ей волю.

Его преосвященство в тот день, очевидно, был свободен от обязательств перед своими подругами. Потому он на просьбы родственницы ответил неожиданно:

— Ваше место, мадам, здесь, рядом со мной.

Вдовушка, к своему стыду, не сразу поняла, что имел в виду сановный дядюшка.

Меж тем Ришелье мог нравиться дамам. Он был довольно высок, красиво сложен, имел славу отличного наездника и прекрасно владел оружием. К тому же кардинал следил за собой: его усы и бородка соответствовали всем требованиям моды, густые темные волосы были тщательно завиты, а живой и проницательный взгляд серых глаз смутил и покорил немало придворных сердечек…

Мадам де Комбале тоже не устояла.

Формально кардинал имел право держать при себе родственницу, исполнявшую обязанности домоправительницы. Но правда об амурных похождениях подобна шилу в мешке. Мари-Мадлен сперва расстраивалась, но потом поняла: без сплетен Париж не живет. И это еще не самая страшная беда по сравнению с котами…


— Везет же дамам, у которых одна или две милые кошечки, — сказала она парфюмеру. — Но в Пале-Кардиналь их два десятка, а последнее приобретение его преосвященства — самое зловредное. Этот огромный кот сразу решил показать нашим крошкам, кто в доме главный! Я так и не поняла, как он пробрался в мою гардеробную. Чем ему не угодили мои юбки?.. Вы что-то хотели сказать, мэтр?

— Мадам… Вы — ангел, мадам! Вы не ведаете дурного… — Парфюмер смутился. — Парижане говорят много гадостей о кошках его преосвященства. Кошки, сами знаете… Кошки — очень подозрительные животные. Дьявол, который служит ведьмам, состоит при них в виде черного кота… Моя супруга не так давно принесла в дом премилого котенка. Но чем старше становилась кошечка, тем ее взгляд делался все более демоническим. И когда однажды она пропала, я перекрестился с облегчением!

— Ах, хоть бы точно так же пропало и это чудовище!.. Поверите ли, мэтр, когда я вошла в гардеробную и увидела его на своей юбке… Мэтр Барре, я перепугалась, я стала творить крестное знамение! Но кот посмотрел на меня такими круглыми и злобными глазами, что я попятилась! Мало того, что его преосвященство год как завел совершенно черного кота и назвал его Люцифером, так теперь еще и этот дикий зверь! Говорят, его привезли из какой-то загадочной Московии?..

— Я не смею давать советы вашей милости… — Парфюмер понюхал смоченные эссенцией складки платья и поморщился. — Про Люцифера знает весь Париж. Но если бы я посмел советовать! Я бы пригласил монаха, умеющего изгонять нечистую силу. Как подумаешь, что в Пале-Кардиналь живут демоны… А ведь известно, что демоны являются в облаке страшного смрада!

— Его преосвященство молится утром и вечером, и при этом присутствуют кошки. Может, не во всякое животное вселяется нечистая сила? — с надеждой спросила де Комбале.

— Этого я не знаю, мадам. Но если так, все равно и Люцифер, и новый кот его преосвященства кажутся мне подозрительными. У его преосвященства есть враги, и этого нового кота его преосвященству, может быть, подарили неспроста. Неизвестно, что он еще натворит… А так — прикажите своим камеристкам как следует запирать окна гардеробной. Известно, что кошки умеют просачиваться в самые узкие щели.

— А еще мне нужны хорошие курения! Я бы поставила курильницу в кабинете его преосвященства. Просто стыдно: к кардиналу часто приходят знатные господа, и вот им приходится нюхать эту гадость!

— Но разве кошек не выпускают в сад?

— Мэтр Барре, вы когда-либо пробовали объяснить кошке правила приличного поведения?!

Парфюмер развел руками.

— Я человек маленький, мадам. Не дворянин, не придворный, — сказал он. — Я не могу указывать вашей милости… Но только знайте: Парижу любовь его преосвященства к кошкам кажется очень подозрительной. Для вас же лучше от них избавиться или хоть свести их число к разумному…

— Ах, все это я знаю! Я подумаю… Бернадетта!

— Она вышла, мадам, — сказала Сюзанна, помогавшая мэтру Барре расправлять складки. — Ну вот, все платье с изнанки смочено эссенцией.

Эта стройная синеглазая брюнетка была незаконнорожденной. Ее родители, две знатные особы, тайно отправили так некстати образовавшегося младенца в деревню к кормилице. Обычно такие дети, десятками появлявшиеся на свет по всему королевству, мёрли как мухи, но Сюзанна выжила и, как умела, начала прокладывать себе дорогу к богатству и удачному замужеству. Добравшись до столицы, девушка некоторое время мыкалась в поисках работы, едва не угодила в бордель дядюшки Пежо, что на Королевской улице, но в конце концов устроилась белошвейкой в мастерской мадам Оденкло. Там-то ее и заприметила домоправительница кардинала и взяла к себе в услужение. Сюзанна, будучи девушкой неглупой, поняла, что птица удачи наконец-то обратила на нее внимание. В Пале-Кардиналь стоило служить хотя бы ради выгодных знакомств. А что касается разных неудобств, вроде кошачьей вони, приставаний Жана или нередких вспышек раздражения госпожи де Комбале, то на эти «мелочи» юная камеристка старалась не обращать внимания…

Сюзанна и мадам разом склонились над платьем.

— По-моему, это еще хуже, чем было, госпожа, — честно сказала камеристка.

— Подождите, подождите, это лишь первое впечатление! — засуетился парфюмер. — Пусть платье проветривается хотя бы два дня…

— Что ж, выбирать не приходится. Теперь несите розовое, — велела мадам де Комбале. — Оно тоже «благоухает». Мэтр, а не помогут ли тут курения? Нет ли у вас состава, чтобы окуривать одежду?

— Есть составы, которыми окуривают во время чумы, мадам. И уж не знаю, возможно ли… — в замешательстве отвел глаза Барре.

— Эти кошачьи ароматы хуже всякой чумы! — решительно отрезала де Комбале. — Сегодня же к вечеру доставьте вашу курительную смесь в необходимом количестве!..


Пока мэтр Барре, отдуваясь и краснея, помогал хозяйке Пале-Кардиналь спасать платья и юбки, другая камеристка, Бернадетта, стояла перед отцом Жозефом.

— Этот парфюмер восстанавливает госпожу против кошек его преосвященства, — докладывала она. — Мэтр внушает ей, будто в котах сидят демоны.

— Так многие считают, дитя мое, — добродушно отвечал монах.

— Но он уговаривает госпожу избавиться от кошек!

— Не так уж это глупо, если подумать… Моя ряса тоже порой «благоухает» кошатиной. Но ничего подобного не случится. Мы должны оставить его преосвященству эту маленькую забаву и утеху ради отдохновения и успокоения его мятущейся души, изнывающей под тяжким бременем ответственности за благополучие Франции. Так что попробуй-ка лучше внушить своей госпоже, что мир в доме важнее маленьких неприятностей с запахом. В конце концов, пусть она купит себе новые платья. А деньги на это у кардинала найдутся непременно.

— Я попытаюсь, святой отец…

— Ты это сделаешь, дитя мое. — В голосе монаха лязгнул металл. — Иначе за что же тебе деньги платят?

— Я сделаю, что смогу, святой отец… — заметно побледнела девица. — Но… может быть, можно убрать хотя бы нового кота его преосвященства? Это ужасный зверь, святой отец! Мы все его боимся!

— Ступай, дитя мое. Ступай! Все в руках Господа…

Коты и кошки кардинала были лишь одной из многих забот отца Жозефа. Но хвостатые злоумышленники хотя бы сидели в Пале-Кардиналь! А вот недавно объявившуюся незаконную дочь его преосвященства пришлось ловить по всем окрестностям Парижа. Загадочная девица бродила по кабакам и притонам и утверждала, ни много ни мало, будто она — плод грешной любви первого министра Франции и королевы-матери Марии Медичи! Понятно, что возмутительницу спокойствия быстренько изловили и отправили в женский монастырь под Пуатье — подальше от ушей парижских обывателей. Но неприятный осадок в умах парижан остался. В том числе и у отца Жозефа. И до сих пор он так и не смог ответить себе на назойливый, как осенняя муха, вопрос: не была ли эта история началом интриги старой королевы, отправленной в изгнание в Брюсселе и даже оттуда норовившей пакостить французскому двору и первому министру своего сына-короля?

Старый капуцин знал, что подобная история, но с более печальными последствиями, приключилась лет двадцать пять назад далеко на востоке, в загадочной Московии. В соседнем Польском королевстве объявился человек, его отчего-то приняли за наследника московского престола, дали ему войско, и началось такое, чего врагу не пожелаешь!

В общем, от всевозможных самозваных претендентов нужно избавляться решительно и сразу. И если девица — еще полбеды. Хуже, когда в сыновья знатной особы рвется молодой человек, не имеющий ни чести, ни совести…

О связи между королевой-изгнанницей и Ришелье при дворе говорили почти открыто. Если бы у них было общее дитя, притом мальчик, сейчас этому младенцу исполнилось бы лет шестнадцать. Не тот, конечно, возраст, чтобы самостоятельно интриговать, но в умелых руках такая «игрушка» могла стать очень опасной…


Несколько дней спустя, все еще размышляя об этом и перебирая в уме все возможные выходки королевы-матери, отец Жозеф вошел в кабинет его преосвященства.

Арман Жан дю Плесси, кардинал Ришелье, по прозвищу «Красный герцог», неважно себя чувствовал. Его знобило, и колени его преосвященства поверх мантии были заботливо укутаны толстым шерстяным одеялом, выкрашенным в цвета французской короны. Секретари, сидя за столами, молча скрипели перьями, пажи, стоя у дверей, ждали приказаний. А кардинал беседовал с большой белой кошкой.

— Ну же, ступай ко мне, Мариам! — звал он, похлопывая себя по колену. — Прыгай сюда, ложись, согрей меня!.. Ну?.. А я почешу тебе за ушком…

Но вместо Мариам к нему вспрыгнул похожий на маленького тигра полосатый Фелимор, привезенный из Англии.

— Я вас не ждал, сэр Фелимор, — ласково пожурил кота его преосвященство, — но я благодарен вам за проявленное внимание…

Отец Жозеф помнил всех котов и кошек в Пале-Кардиналь поименно. Знал он также, что животные каким-то непостижимым образом лечат кардинала от его хворей. Например, одолеваемый головной болью, его преосвященство немедленно ложился в постель, приказывал опустить шторы, повязать себе лоб прохладным полотенцем и впустить котов. Пушистые нахлебники тут же забирались на кардинальское ложе, устраивались на подушках, клали мордочки и лапы на высокоумную голову, и это оказывалось лучшим лекарством!

Отношения между кардиналом и капуцином сложились почти дружеские и имели весьма давнюю историю. Они познакомились еще в пору, когда молодой, новоиспеченный епископ Люсона Арман дю Плесси посетил местный монастырь ордена в порядке ознакомления с вверенным ему диоцезом. Два амбициозных молодых человека быстро нашли общий язык и поняли, что их цели во многом совпадают, а в средствах оба и вовсе не были стеснены. Так что когда герцог Ришелье наконец стал кардиналом и занял специально построенную для него придворным архитектором Лемерсье резиденцию напротив Лувра, вопрос о назначении начальника канцелярии его преосвященства не стоял. Отец Жозеф и четыре его брата-капуцина стали самыми верными и преданными помощниками Ришелье в нелегком деле укрепления государства и веры. Отец Жозеф, будучи весьма принципиальным и щепетильным во всем, что касалось внутренней и даже внешней политики, в то же время старался не перечить кардиналу по мелочам, тем более его привязанностям и слабостям. Потому все, что касалось кошек, было своеобразным табу в Пале-Кардиналь. Капуцин понимал: его преосвященство очень нуждается в собеседниках, которым не нужно угрожать, которых не нужно убеждать, которые приносят одну лишь радость. И то, что придворные пытались умилостивить Ришелье, даря ему кошек необычной окраски, отца Жозефа забавляло.

Вот только называть абсолютно черного кота Люцифером, пожалуй, не стоило: при дворе, да и во всем Париже, развелось немало потомственных и несокрушимых дураков…

— Вы с новостями, мой друг? — спросил Ришелье, заметив капуцина.

— Новостей нет, — как всегда немногословно ответил тот. — Его величество по-прежнему занят высокими искусствами.

— А-а… Это самая лучшая новость! Пока его величество занят высокими искусствами, наши интриганки к нему не подберутся…


Король Людовик Тринадцатый увлекался самыми неожиданными вещами. Он был страстным охотником, и саморучное изготовление силков и сетей еще можно было считать оправданным. Но однажды ему пришло в голову сшить кожаные штаны, и он их действительно сшил!

Другой причудой монарха было выращивание раннего зеленого горошка. Людовик обожал кулинарить, особенно ему удавалась шпигованная телятина. Он мог и пирожное испечь, и, заинтересовавшись ухватками своего цирюльника, выучиться орудовать бритвой. Эта блажь довела его до того, что однажды он сбрил всем своим офицерам бороды, оставив лишь усы и тот клочок волос под нижней губой, который с того дня стал модным, хоть и получил название «плевок».

Но главной страстью Людовика была музыка. Король прекрасно играл на клавесине, на охотничьем рожке, в домашних концертах исполнял партию первого баса, любил переложения псалмов, которые сам же и клал на музыку. Танцам его учили с детства, и это искусство ему тоже легко давалось, причем до такой степени, что однажды он всерьез задумал стать балетмейстером. Любопытно, что при всей своей склонности к меланхолии балеты Людовик предпочитал веселые и даже сам исполнял в них партии в стиле гротеск. Танцовщиков и танцовщиц король вербовал в собственной свите, но иногда приглашал и актеров.

До сего дня за ним числились две постановки, показанные в парижской ратуше: балет «Великий бал богатой вдовушки из Бильбао», исполненный 24 февраля 1626 года, и балет «Всерьез и гротескно», исполненный 16 февраля 1627 года. И вот его величество затеял новое произведение.

Всю осень он писал музыку, рисовал костюмы, заказывал их портным, ссорился и мирился с музыкантами. Кардинал был очень доволен этой возней, потому что человек, занятый разводкой балетных фигур, меньше думает о грядущей войне с Испанией и не слишком беспокоится о проказах трех самых опасных дам королевства — своей изгнанной матушки Марии Медичи, супруги Анны и ее лучшей подруги герцогини де Шеврёз…

— Какая сегодня погода, мой друг? — спросил кардинал.

— Прикажите открыть окно, ваше преосвященство, — смиренно посоветовал капуцин. — Похоже, уже повеяло весной. Дорожки в саду, я полагаю, просохли, и снега ждать уже не стоит.

Ришелье тут же прекратил чесать у Фелимора за ушами и дважды хлопнул в ладоши. Кот от неожиданности утробно мявкнул и метнулся прочь, сбив когтями одеяло хозяина.

— Лоран, кошки! — громко произнес кардинал, чуть повернув голову. Слуга вырос рядом с креслом, как из-под земли. — Пока нет слякоти, нужно их вывести на прогулку.

Так же молча Лоран махнул кому-то рукой и исчез. Сейчас же несколько лакеев, выполнявших обязанности кошачьих смотрителей, взялись за работу.

Старожилы кошачьей компании — Сумиз, Рубин, Пирам и Тисба, уже усвоившие, что их приглашают на приятный променад, шли к выходу сами, требуя, чтобы лакеи отворяли перед ними двери. Это всегда смешило кардинала до слез. Упрямого же Люцифера, меланхоличного Ракана и соню Перрюка приходилось уговаривать. Именно этим обычно занимался Лоран. Белую ангорку Мими-Пайлон и сэра Фелимора выводили на поводках — так они были приучены с детства. Для огромного лохматого Портоса тоже пришлось заказать поводок. Кот, привезенный посольством месяц назад из далекой Московии, оказался почти диким, своего имени еще не понимал и при любом удобном случае затевал склоки с другими котами. Но наконец и его удалось вывести в сад.

Животные моментально разбрелись по газонам и кустам, занявшись интимными кошачьими проблемами, а лакеи встали в кружок — посплетничать на свежем воздухе вдали от отца Жозефа и мадам де Комбале, которая тоже как раз появилась на аллее со своей гостьей, мадам де Сабле.

Сад Пале-Кардиналь был окружен со всех четырех сторон зданиями. Сам дворец, в котором поселился его преосвященство, великолепная кордегардия, картинная галерея и хозяйственные службы уже были завершены. Оставался театр. Его Ришелье строил для постановки своих собственных трагедий. Хотя в какой мере они были собственными — парижане точно не знали, зато знали, что на жалованье у кардинала состоят пятеро поэтов и драматург Жан Ротру.

Вот со стороны этого недостроенного театра ровно в полдень и раздался собачий лай в полдюжины глоток. Начался форменный бедлам.

Псы профессионально рассредоточились по саду, преследуя котов и кошек, а перепуганные лакеи с криками бросились их спасать. Сумиз, Рубин и Пирам — сами кинулись к людям, мгновенно очутившись у них на плечах. Слуги тут же переправили ошалевших животных в первые подвернувшиеся окна. За остальными пришлось бегать по аллеям и тропинкам и драть глотки до хрипоты, выкликая попрятавшихся зверьков. Лоран же, вооружившись забытым в саду складным табуретом, лупил бродячих псов, что было силы. С кухни к нему на подмогу прибежали поварята, из кордегардии — несколько гвардейцев, свободных от караула. Загремели выстрелы, к общему шуму и гаму добавились отчаянный собачий визг и скулеж.

Четверть часа спустя на дорожках сада лежали шесть собачьих трупов. Гвардейцы некоторое время еще прохаживались по саду, внимательно осматривая подозрительные места на предмет укрывшихся четвероногих налетчиков, и похвалялись друг перед другом своей меткостью. Лакеи в который раз пытались сосчитать собранных котов и кошек, продолжавших нервно метаться по комнатам. Как будто все животные уцелели, псы никого не успели порвать. Ришелье, высунувшись в окно, громко потребовал немедленно привести к нему в кабинет всех его любимцев. Лакеям вновь пришлось шарить по всем закоулкам и увещевать взъерошенных кисок, а потом — кто по одному, кто по двое — тащить их, мяукающих и брыкающихся, к хозяину.

— Ваше высокопреосвященство! — вдруг заорал не своим голосом из сада Лоран. — Извольте позвать лекаря! Мадам умирает!..

— Берите ее на руки и несите ко мне, лекарь сейчас же будет! — тут же откликнулся кардинал.

— Я ее не подниму, ваше высокопреосвященство!

— Как это — не подниму?!

— Да в ней добрых сто двадцать парижских фунтов веса!..[6]

Если Лоран и ошибся, то ненамного. Пышногрудая мадам де Комбале, лежавшая на жухлой траве в обмороке, примерно столько и весила. Рядом разметалась без чувств худенькая мадам де Сабле.

Буквально через минуту на помощь слуге поспешили гвардейцы и внесли обеих дам во дворец, прямиком в гостиную его преосвященства. Лоран же, как умный лакей, поспешил в другую сторону — показать свою находку отцу Жозефу. Это был поводок кота Портоса, перерезанный посередине.

— Где ты взял это, сын мой?! — спросил изумленный капуцин.

— Выпало наземь, когда мадам поднимали, святой отец.

— А где… Портос?

— Не знаю, святой отец!

— Тогда помолчи пока об этом поводке…

Лоран послушно кивнул, вернувшись в гостиную, созвал кошачьих слуг и велел всем отправляться снова в сад — искать дикого Портоса. Лакеи разбежались по аллеям в поисках кота, но безрезультатно. Потом обшарили весь дворец, от погребов до чердаков, — тоже ничего. Самые упорные еще часа два бегали по окрестным улицам, расспрашивали прохожих: не попадался ли кому на глаза огромный и пушистый серый кот в красном сафьяновом ошейнике и с красным поводком.

Но Портос как в воду канул.

Отец Жозеф, убедившись, что в Пале-Кардиналь кота нет, отдал распоряжения слугам, а час спустя вошел в личные покои мадам де Комбале.

Племянница кардинала полулежала на тахте среди мягких подушек, вокруг суетились обе камеристки, растирали ей виски уксусом и подносили нюхательную соль. Госпожа де Сабле по-прежнему без чувств лежала в спальне.

— Как вы себя чувствуете, дочь моя? Вас испугали выстрелы? — поинтересовался отец Жозеф и сделал повелительный жест. Камеристки, поняв, выскочили из комнаты.

— Да, святой отец… — слабым голосом откликнулась Мари-Мадлен. — Я смертельно перепугалась за Армана… за его преосвященство. Думала: это наши враги…

— Похвальная забота… То есть, если бы не выстрелы, вы бы успели спрятать и выбросить поводок.

— Какой поводок?!

— Красный. Который две недели назад вы заказали для кота по кличке Портос.

— Я вас не понимаю, святой отец! — Мадам де Комбале даже приподнялась на подушках и испуганно уставилась на капуцина. — При чем тут поводок?

— Мадам, — жестко заговорил отец Жозеф. — Я знаю, что вы причастны к пропаже кота. Это по вашему приказу был устроен весь переполох. Видимо, вы хотели истребить как можно больше кошек. К счастью, вам это не удалось. Что же касается пропавшего кота, в ваших интересах, чтобы он был жив и вернулся в Пале-Кардиналь со всей возможной быстротой.

Капуцин, обычно в меру любезный с племянницей кардинала, сейчас был суров и строг. Мадам де Комбале заметно побледнела и снова откинулась на подушки. Она порядком побаивалась отца Жозефа. Если на дядюшку Мари-Мадлен могла иногда и прикрикнуть, то этот монах подобных вольностей не допускал — достаточно было посмотреть на его мрачное лицо.

— Боже мой, боже мой… — прошептала она.

— Давайте договоримся, — помягчев, предложил отец Жозеф, — вы возвращаете кота…

— Святой отец, вы ошибаетесь! — отчаянно перебила Мари-Мадлен.

— Я знаю все, что происходит в Пале-Кардиналь, дочь моя, — отрезал капуцин. — Я уже вызвал и допросил парфюмера, мэтра Барре. Он сказал: вы считаете кошек порождениями сатаны и хотите их истребить.

— Он лжет, клянусь вам!..

— Мои люди, конечно, могут отыскать кота, но на это уйдет время. Вы же знаете, где он спрятан, и…

— Говорю вам: не знаю! Я ничего не знаю!.. — И мадам де Комбале разрыдалась.

Некоторое время «серый кардинал» молча наблюдал за истерикой, потом как ни в чем не бывало продолжил:

— Если кот жив, в ваших интересах вернуть животное его преосвященству. Если же кот не вернется… Мадам, я знаю, как вы привязаны к его преосвященству, но Париж давно смотрит на ваш союз очень косо, на улицах распевают дерзкие песенки… Так вот, Париж будет счастлив узнать, что его преосвященство отпустил вас в монастырь кармелиток, куда вы так стремились еще в юности, а освободившееся место хозяйки Пале-Кардиналь успешно заняла мадам де Шольн…

— Кто? Эта потаскушка?! — Кроткая и богобоязненная Мари-Мадлен была изумительно ревнива.

— Мадам!.. — отец Жозеф произнес это слово с укором и неодобрением.

— Я… Я скорее убью ее! — И тут Мари-Мадлен снова разрыдалась, да так, что капуцину пришлось позвать ей на помощь Сюзанну и Бернадетту.

— Если вы приказали убить кота, горе вам, — сказал он, уходя. — Но если кот жив и вы его вернете, я берусь помирить вас с его преосвященством. Иначе… кармелитки ждут вас, дочь моя! Кожаный пояс, скапулярий и сандалии — ваш будущий удел!

Дверь захлопнулась.

Камеристки непонимающе уставились на хозяйку.

— Я пропала! — воскликнула Мари-Мадлен, комкая подушку.

И в самом деле, иметь своим врагом отца Жозефа никто во всем Париже не пожелал бы.

— Да что случилось-то, госпожа? — не выдержала Бернадетта.

— Отец Жозеф подозревает меня в краже Портоса! А я тут ни при чем!

— Госпожа, не плачьте, мы что-нибудь придумаем, — сказала рассудительная Сюзанна. — Мы купим другого серого кота…

— Другого такого во всем Париже нет! Он… это… — сибирский! И во всей Франции второго сибирского кота не найти!

— Значит, будем искать этого. И мы найдем его. Дайте мне возможность!

— Но как? Как?

— Я пока не знаю. Но у меня есть догадки.

Мари-Мадлен перестала всхлипывать, отбросила истерзанную подушку и пристально посмотрела на служанку, будто увидела впервые. Во взгляде мадам де Комбале загорелся огонек надежды.

— Какие же, Сюзанна?

— Например, тот, кто устроил переполох и украл кота, хочет поссорить вас с его преосвященством, — рассудительно ответила камеристка.

— Но весь двор хочет, чтобы я покинула Пале-Кардиналь! Меня всюду принимают и нигде не любят, Сюзанна. А я ведь всегда стараюсь делать людям добро… — покачала головой Мари-Мадлен.

Это было чистой правдой. Многим было за что благодарить мадам де Комбале. Она считала благотворительность своим призванием и не раз заступалась за грешников, вызвавших недовольство кардинала.

— Госпожа, если это заговор придворных, то кот жив, и они вернут его, как только вы уедете в монастырь кармелиток, — уверенно заявила Сюзанна. — Человек, вернувший его преосвященству любимого кота, может рассчитывать на многие милости. Если кот жив, его где-то прячут. Вряд ли, что в Лувре. Скорее всего, в предместьях.

— Уж не собираешься ли ты обойти все предместья и заглянуть на все чердаки?

— Нет, мадам. Я поступлю хитрее. Только дайте мне возможность… и немного денег. Видите ли, отец Жозеф еще не сказал его преосвященству, что подозревает вас, иначе кардинал уже был бы здесь. И в этом — ваше спасение…

Мадам де Комбале еще раз внимательно посмотрела на свою камеристку, и слабая улыбка наконец озарила ее красивое, слегка припухшее от слез лицо.

— Найди Лорана, Сюзанна, и вели ему, чтобы сообщал мне обо всех новостях незамедлительно.

— Будет сделано, госпожа! — радостно улыбнулась в ответ камеристка, сделала реверанс и убежала.

Мари-Мадлен перевела взгляд на вторую служанку, скромно стоявшую в сторонке, возле гардероба.

— Ну а тебя, милая, я попрошу только об одном: если ты хоть немного любишь меня, не ходи пока к отцу Жозефу и не рассказывай ему, что мы задумали.

— Мадам может быть совершенно уверена в моей искренней привязанности, — зардевшись, прошептала Бернадетта.

— Спасибо, милая. А теперь можешь идти. Я сильно устала и хочу немного отдохнуть от пережитого кошмара…

Глава третья, в которой лейтенант де Голль становится многообещающим поэтом

После разговора с отцом Жозефом Анри весь день чувствовал себя не в своей тарелке. Мысли, одна бестолковее другой, буквально разрывали голову несчастного лейтенанта. Хорошо еще, ему по должности не нужно было стоять на карауле. Де Голль должен был раз в полчаса обходить все посты дворца и каждые два часа производить смену гвардейцев. Но делал он это почти бессознательно — привычная работа не требовала умственного напряжения, и потому голова бедняги пухла от груза свалившейся ответственности. О том, чтобы отказаться от задания, Анри даже не помышлял — честь дворянина и многолетняя военная привычка выполнять приказы, а не обсуждать их или подвергать сомнению не оставляли ему выбора. Но как умный человек де Голль прекрасно понимал всю безнадежность затеи: найти человека в обществе, где ты никогда не бывал, немыслимо. А чтобы стать своим среди ему подобных, пришлось бы буквально родиться заново в теле мечтателя, поэта и романтика, каким Анри совершенно себя не представлял.

К концу дня расстроенный, потерявший аппетит де Голль смог придумать только одно: пойти за советом к верному другу кузену Эжену де Мортмару и, если повезет, повидаться там снова с милой сердцу Катрин де Бордо.

Завернув по дороге в пекарню добряка Понсона Грийе, у которого Анри частенько покупал изумительные булки с миндалем, лейтенант приобрел целую корзинку свежайшего орехового печенья для матушки де Мортмар (и, конечно, для Катрин!), потратив на лакомство едва ли не недельное жалованье, и направился на Сицилийскую улицу.

Де Голлю повезло и не повезло одновременно. Эжена он застал буквально в дверях. Кузен, судя по изысканному наряду, собрался в театр и не иначе как с дамой. Увидев корзинку в руках кузена, де Мортмар хихикнул и сказал:

— Если ты будешь кормить маман ореховым печеньем хотя бы раз в неделю, ей скоро придется менять свой гардероб!

— Не волнуйся, Эжен, — мрачно ответил Анри, — я не настолько богат, чтобы часто покупать дорогие угощения.

— Тогда у тебя должна быть веская причина для щедрости?

— К моему стыду — да. Я пришел к вам за советом, который мне жизненно необходим!

— Что ж, мой друг, ради этого я, пожалуй, задержусь и помогу тебе.

Они вдвоем прошли в гостиную, Эжен кликнул прислугу и велел отнести корзинку с печеньем в покои госпожи де Мортмар, а сюда принести бутылку легкого анжуйского и два бокала.

Братья удобно расположились в креслах перед камином, сбросив плащи и шляпы на руки мажордому.

— Послушай, Эжен, — заговорил, волнуясь, де Голль, — я попал в неприятную историю и прошу у тебя совета…

Он коротко поведал кузену о задании отца Жозефа и, отхлебнув игристого вина, закончил:

— Я понимаю, что сам виноват, не нужно было влезать в это дело, но пойми: речь ведь идет о чести его преосвященства, которому я многим обязан и которого очень уважаю!

— Да, Анри, — де Мортмар тоже отпил из бокала и покрутил головой, — угораздило же тебя! Но делать нечего, придется попотеть, чтобы отыскать этого злопыхателя и стихоплета. И думаю, легче всего это будет сделать, если самому на какое-то время прикинуться сочинителем, поэтом.

— Как это — прикинуться?!

— Буквально. Тебе нужно стать своим среди этих кичливых петухов и напыщенных словоблудов.

— Но я же не умею — ни петь, ни стихи сочинять!

— Ну тогда тебе долго придется бродить по городским площадям и нюхать прокисшее пиво в трактирах, пока снова не натолкнешься на того прыткого месье, что обучал мальчишек гнусным песенкам.

— Увы, мой друг, — де Голль уныло уставился в опустевший бокал, — у меня нет столько времени!

— Значит, превращайся в поэта! — де Мортмар поднялся. — Извини, Анри, мне надо торопиться: мадемуазель Женевьева — особа нетерпеливая…

— О, у тебя новая пассия?.. Поздравляю.

— Спасибо. Я как-нибудь тебя с ней познакомлю.

— Тебе спасибо, Эжен, за то, что выслушал. И за совет…

Де Голль тоже встал и направился к выходу. По всему получалось, что без доброго отца Жозефа он сам ничего придумать не сможет, и это обстоятельство окончательно испортило Анри настроение.

* * *

Поздно вечером того же дня к северным воротам Пале-Кардиналь со стороны предместья Сент-Оноре подъехала дорожная карета с надписью мелом на дверце «du Havre à Paris»[7]. Из кареты вышли двое — кавалер и дама, оба — в масках. Кавалер трижды стукнул молотком в калитку привратника. Спустя минуту она приоткрылась. Приезжие шагнули внутрь. Здесь их поджидал молчаливый слуга с канделябром на пять свечей. Он равнодушно оглядел парочку и так же молча направился от ворот в глубь сада. Процессия пересекла сад и скрылась в боковом крыле дворца.

Далее их путь пролегал по пустым и темным коридорам. Лишь изредка, на поворотах встречались неглубокие ниши с горящими свечами, которые едва рассеивали ночной мрак. Но у внутренних ворот, отделявших служебную часть дворца от покоев кардинала, как и положено, стояли на страже четверо гвардейцев. Вернее, двое стояли у ворот, а остальные сидели справа на специальной скамье — отдыхали, но тоже были настороже. Однако они, видимо, были предупреждены о позднем визите к его преосвященству, потому что без слов и проверки распахнули тяжелые, окованные железом створки, больше похожие на крепостные.

Гости очутились в личных покоях кардинала. Тут их тоже ждали, вернее, ждали даму. Потому что все было приготовлено именно к приему знатной гостьи: на столе стояли графины с вином и блюда с фруктами и бисквитами. А его преосвященство и отец Жозеф развлекались игрой в шахматы.

Войдя в гостиную, дама легким движением сняла маску и сделала реверанс. Ее спутник тоже поклонился, но так, как кланяются начальству, которое видят по десять раз на дню.

— Благодарю вас, господин де Кавуа, — сказал ему Ришелье и протянул гостье руку. Она с готовностью коснулась губами кардинальского перстня. — Рад вас видеть, миледи. Садитесь, угощайтесь, и потолкуем. Как здоровье вашего почтенного супруга?

— Боюсь, об этом нужно спрашивать не меня, ваше преосвященство, — ответила дама, скидывая темный плащ, под которым открылось платье из сверкающего оранжевого атласа. — Я вижу его очень редко. Граф Карлайл почти не выезжает из поместья, возится со своими охотничьими псами и совершенно не нуждается в моем обществе.

— Это большая глупость с его стороны, — заметил кардинал, самолично разливая вино по бокалам. Он жестом предложил выпить внимательно наблюдавшему за гостьей капуцину, но тот отрицательно качнул головой. — Когда мужчина женат на такой красавице, как вы, миледи, — любезно улыбаясь, продолжил Ришелье, — он не должен надолго оставлять ее, ибо тут же сбегутся многочисленные поклонники.

— Это мало беспокоит графа. И никогда не беспокоило, ваше преосвященство… — Люси бросила на кардинала жаркий томный взгляд. — Мой супруг предоставил мне полную свободу, абсолютную свободу!

Ришелье усмехнулся, оценив намек. Эта красивая, порочная и очень умная женщина пять лет назад, во время их первого знакомства под стенами Ла-Рошели, уже сумела вскружить ему голову. Арман Жан дю Плесси пил источаемую красавицей страсть и никак не мог насытиться. Тогда их любовный марафон был прерван лишь объявлением о штурме крепости. Но и позже безумные ночи повторялись не раз и не два. А итогом их союза стала гибель заклятого врага Ришелье, герцога Бэкингема…

Будущей осенью кардиналу должно было исполниться сорок семь лет — немало по строгим меркам семнадцатого века, но он все еще считался среди придворных дам завидным кавалером. Во всяком случае — щедрым. Весь столичный свет помнил, как он полгода назад предлагал юной красавице Нинон де Ланкло пятьдесят тысяч ливров за несколько ночей любви. Ответ Нинон привел в восторг весь Париж: «Я отдаюсь, но не продаюсь!»

А леди Карлайл на вид было около тридцати лет — при свечах; значит, при дневном свете — не менее тридцати пяти. Самый подходящий возраст для разумных решений, если признаться самой себе, что зеркало говорит правду, что пухленькая шейка вот-вот преподнесет массивный двойной подбородок, что как ни подкрашивай задорные коротенькие каштановые кудряшки, обрамляющие лоб и виски, а у корней седина все равно заметна.

Отец Жозеф знал, что леди Карлайл, месяц назад прибывшая в Париж, всегда испытывает нужду в деньгах, потому и посоветовал Ришелье обратиться к ней со столь щекотливой просьбой.

— Она выполняла и более сложные ваши поручения, это же — совсем пустяковое, — сказал капуцин. — В сущности, вы заплатите ей лишь за молчание.

— В наше время это редкий товар, — заметил кардинал.

Он бы снова не имел ничего против скоротечной, страстной и приятной близости с англичанкой — воспоминания пятилетней давности по-прежнему оставались яркими и волнующими. Но Пале-Кардиналь был из тех дворцов, где стены имеют очень большие уши. Мадам де Комбале строго следила, не приближается ли к дядюшке-кардиналу опасная совратительница — вроде знаменитой парижской куртизанки Марион Делорм. Живя во дворце и командуя слугами, она прикормила многих лакеев и пажей. Кардинал знал это, но принимал как должное: дама должна заботиться о своих интересах.

— Вы, как всегда, очаровательны, миледи, — сказал он. — Поручение, которое я хочу вам дать, будет доказательством моего преклонения перед вашей красотой, вашим остроумием и вашим обаянием. Вы ведь уже восстановили свои парижские знакомства?

— О, еще далеко не все, ваше преосвященство! Я плохо перенесла дорогу, потом у меня разыгралась мигрень, и я никуда не выезжала. Лишь изредка принимала у себя нескольких старых подруг, обеспокоенных моим состоянием, — ответила гостья, скромно опустив глаза.

Отец Жозеф умел отличать правду от лжи. Прежде чем пригласить леди Карлайл к кардиналу, он собрал о ней необходимые сведения. Мигрень у этой дамы не мешала ей наносить визиты, в том числе бывать в домах, где можно встретить придворных. Сегодняшняя ложь, скорее всего, объяснялась тем, что блудливая графиня уже завела в Париже нового любовника или, по крайней мере, наметила подходящего кандидата.

Капуцин и кардинал обменялись понимающими взглядами: «врет, но это — мелочи…»

— Если позволите, я пришлю вам своих лучших лекарей, — любезно предложил Ришелье. — А сейчас поговорим о деле. Как я понимаю, вы намерены хорошо провести время в Париже — наносить визиты, блистать в салонах, принимать у себя. Я хочу помочь вам в этом…

— Ваша щедрость безгранична, монсеньор! — Бархатные щечки Карлайл запунцовели, и она склонилась в изысканном реверансе.

— Я собираюсь оплатить ваш гардероб, подарить украшения, портшез, нанять для вас двух крепких носильщиков, — деловито продолжил кардинал. — Если вы предпочтете карету, будет и карета. Но, сами знаете, для Парижа это не лучшее средство передвижения. А взамен я попрошу от вас об одной мелочи, совершенно незначительной…

— Все что угодно, ваше преосвященство!..

— Выезжать в свет вы будете в обществе молодого человека. Завтра он явится засвидетельствовать вам свое почтение. Вы будете везде брать его с собой. И в отель Рамбуйе, и в салон мадемуазель де Ланкло — всюду, где бывают наши знатные дамы и господа.

— Ваша просьба для меня закон, монсеньор, — снова склонила голову англичанка. — Но все же смею спросить: хорош ли ваш избранник собой?

— Хм! Какая вам… — нахмурился было Ришелье, но тут же вновь просветлел лицом. — Насколько может быть хорош молодой дворянин, чьи предки жили в Бретани еще во времена Юлия Цезаря? Если бы я задумал галерею, где были бы представлены все народы, он стоял бы там в качестве образцового бретонца! Ваш спутник, миледи, — лейтенант моей личной конной гвардии Анри де Голль, ветеран осады Ла-Рошели и военной экспедиции в Мантую!

— Он лишь наполовину бретонец, — счел нужным вмешаться в разговор отец Жозеф. — Его отец — валлонский барон Жискар де Голль, а вот мать — действительно из древнего бретонского рода Роанов. Потому в образцы парень не слишком годится. Бретонцы невысокие и коренастые, а этот ростом в отца.

— Умоляю, ваше преосвященство, скажите же, какого он роста? — всерьез забеспокоилась Люси.

Кардинал прекрасно знал, что для дамы это очень важный вопрос. В постель можно пустить и верзилу, и коротышку, но кавалер, который сопровождает на светских приемах, должен быть выше своей дамы — это закон. Разве что кавалером выступит принц крови? Тогда ему охотно простят и малый рост, и горб, и хромоту.

Впрочем, был один низкорослый господин, внимание которого английские придворные дамы сочли бы за огромную честь, хотя многим из них он был по плечо. Господина звали его величество Карл Стюарт. И он тоже придерживался мнения, что кавалер должен быть выше дамы. Его супруга, дочь короля Франции Генриха и сестра короля Франции Людовика, была ниже его ростом, и семейную жизнь этой четы все в Лондоне считали безупречной.

— Отец Жозеф, прошу вас, встаньте на минуту, — произнес Ришелье и, когда капуцин поднялся, пояснил: — Примерно такого же, миледи. Подойдет?

— Прекрасный выбор, монсеньор! Надеюсь, господин де Голль умеет себя вести в обществе, одевается по моде, красиво причесывается?..

— Я видел его только в кожаном колете, — признался кардинал. — Но этот вопрос мы решим… с вашей помощью, миледи. Вы сами объясните молодому человеку, как ему следует выглядеть, чтобы не опозорить вас.

— Бретонец… — деловито надула губки Карлайл. — Значит, черноволос, крепкого сложения, глаза, скорее всего, карие?

— Ей-богу, я в них не вглядывался, — усмехнулся Ришелье. — Но полагаю, что мой де Голль нравится женщинам.

— Всецело полагаюсь на ваш вкус, монсеньор! — Англичанка лукаво улыбнулась и бросила очередной страстный взгляд на бывшего любовника. — Странно было бы, если бы меня сопровождал кавалер, который никому не нравится.

Ришелье чуть заметно повел бровью, принимая вызов.

— Угощайтесь, миледи, — указал он на столик с блюдами. — Отец Жозеф, будьте любезны, разрежьте эти персики…

Дальше пошел обычный деловой разговор: сколько платьев, какой портшез, кем леди Карлайл представит знакомцам Анри де Голля, который на родственника совершенно не похож. Хотя бы ради приличия следовало придумать причину, по которой замужняя дама возит с собой по светским гостиным молодого человека. Тем более того, которого многие могли видеть в Пале-Кардиналь.

— Может быть, он сочиняет стихи? — с надеждой спросила Люси.

— Вряд ли я стал бы терпеть офицера, который сочиняет стихи, — честно признался Ришелье. — У меня крутятся во дворце несколько сочинителей, но я бы им не доверил и охрану курятника! А вот знатная дама, которая покровительствует поэту… да, в этом что-то есть!..

— Стихи для него можно и купить, причем за небольшие деньги, — подсказал отец Жозеф. — Я даже знаю, кто их продаст.

— Это должен быть поэт, которого в Париже не знают, — не преминул заметить кардинал.

— Его и не знают. Пока… Юноша учится в иезуитском коллеже в Бове. Когда мы начали расследовать это дело о сочинителе, я сам побывал у отцов-иезуитов. Их воспитанники часто имеют склонность к литературе… Я бы сказал, к весьма подозрительной литературе. Мне представили этого юношу, он поклялся, что никогда не делал того, в чем я хотел его обвинить, и показал все свои тетради. Он подражает античным сочинителям, но я отыскал у него и несколько вполне приличных мадригалов в честь прекрасных дам. Тринадцать лет, ваше преосвященство, сами понимаете: кровь уже бурлит, а грешных мыслей еще нет. Думаю, он будет рад услужить вам, а вы заступитесь за него перед отцами-иезуитами.

— Хорошо, устройте эту сделку. И напишите, как зовут юношу.

— Зовут его Савиньен Сирано. Он сын парижского адвоката Винсента Сирано из Гаскони. А вы же знаете, как гасконцы любят пышные фамилии! Так этот мальчишка вздумал прибавить к фамилии название отцовского поместья. На тетрадке с мадригалами написал «Эркюль Савиньен Сирано де Бержерак»!

— Цветисто! Но тщеславие в столь юном возрасте… — покачал головой Ришелье. — Хорошо, пусть будет де Бержерак. Завтра же поезжайте в Бове и договоритесь там обо всем…

Они поговорили еще немного о парижских новостях, потом кардинал велел подавать ужин. Отец Жозеф, сославшись на дела, ушел, и тогда Ришелье, отбросив сомнения, решительно приступил к обольщению английской графини. Его высокопреосвященство великолепно музицировал на клавесине и мандолине и не замедлил исполнить для своей очаровательной гостьи пару сонетов весьма откровенного содержания. Причем воспользовавшись без зазрения совести текстами сбежавшего из Пале-Кардиналь Адана Бийо и выдав их за собственные сочинения.

Затем, выпив вина и закусив печеными перепелами, двое искушенных в любовных поединках непринужденно и естественно перешли из гостиной в спальные покои…

* * *

Леди Карлайл вернулась в свое новое жилище на улице Сен-Дени в два часа ночи. Преданная миссис Уильямс не ложилась, ждала в спальне и клевала носом над рукоделием. Горничных Люси пришлось нанимать в Париже. Английские служанки знали только родной язык, а для полнокровной жизни Карлайл требовались бойкие и сообразительные девицы, пусть даже с риском, что будут потихоньку таскать у хозяйки всякую мелочь.

При виде хозяйки пожилая экономка встрепенулась, уронила на пол рукоделие, быстро и внимательно окинула взглядом графиню — все ли с ней в порядке, не обидел ли кто, здорова ли?

— Все хорошо, Уильямс, — расслабленно потрепала ее по руке Люси, — ложись спать. Завтра у нас много дел. Утром придет с визитом молодой человек, его фамилия — де Голль. Скажи Джону: как появится, пусть сразу ведет ко мне.

Джон, лакей, которого лорд Карлайл оставил супруге, бывал с хозяевами во Франции, научился сносно объясняться по-французски и был приставлен к входной двери, чтобы расспрашивать визитеров и докладывать о них.

— Хорошо, миледи…

— На завтрак приготовь что-нибудь легкое. Думаю, морковный пудинг со сливками подойдет…

— Слушаюсь, миледи…

— Да, не забудь отгладить мое шафрановое платье с накидкой!

— Будет сделано, миледи…

— И вот что… Я знаю, Джон привез с собой бочонок шотландского виски. Скажи, пусть нальет мне стаканчик. Молчи! Мне это сейчас очень нужно…

У Люси действительно выдался непростой денек. Сначала она набралась страха, когда вдруг явился господин де Кавуа и без объяснений повез в Пале-Кардиналь. Это могло означать что угодно — и приглашение в гости, и прелюдию к аресту. Если последнее, то закончиться могло очень плохо. Люси опасалась, что ее начнут расспрашивать о сложных отношениях короля Карла с парламентом и о шотландских делах. А в таком случае могло невзначай всплыть имя сэра Элфинстоуна! После знаменательной ночной встречи он приходил еще два раза, чтобы объяснить своей новой шпионке нынешнюю расстановку сил при французском дворе и основательней подготовить графиню к исполнению поручения. Конечно, случись допрос, врать его преосвященству Люси бы не решилась, но запросто могла случайно сказать такое, что хитроумный кардинал догадался бы, для чего леди Карлайл прибыла в Париж… Слава богу, страхи не оправдались. Встреча со всесильным первым министром Франции завершилась совершенно по-другому, и весьма недурственно, но нервы!..

Виски сделал свое дело. Всего стакана Люси даже не осилила, но наконец успокоилась и легла спать.

Она не учла одного: утро светской дамы и утро конного гвардейца — не одно и то же!

* * *

Анри привык вставать рано. Он совсем недавно был назначен лейтенантом и старался досконально исполнять свалившиеся на голову новые обязанности. В частности, каждое утро заходил на конюшню, чтобы лично присмотреть, как кормят и чистят гвардейских лошадей. Хотя знал, что имеет полное право препоручить сие непривлекательное занятие любому из трех сержантов роты.

Вот и сегодня, убедившись, что все в порядке, Анри пришел к капитану Ожье де Кавуа, начальнику гвардии кардинала, узнать, понадобится ли днем его высокопреосвященству конное сопровождение. Де Кавуа заверил исполнительного помощника, что как раз сегодня его услуги не понадобятся, и велел немедленно отправляться на улицу Сен-Дени, к некой леди Карлайл, которая даст лейтенанту дальнейшие указания. О дальнейшей же службе де Голлю вовсе не стоит беспокоиться, потому как на сей предмет получены особые распоряжения его преосвященства.

— Поосторожнее с этой дамой, лейтенант, — по-свойски предупредил де Кавуа. — Любит вертеть хвостом. Была любовницей самого герцога Бэкингема и до сих пор об этом счастье, кажется, забыть не может. А милорд, между нами говоря, ни господам, ни дамам в нежности не отказывал, и список побед у него подлиннее, чем дорога от Парижа до Лондона. Да и лет красавице немало. Сейчас, при утреннем свете, вы сразу ее возраст разглядите.

— Благодарю, господин капитан, — ответил Анри. — К счастью, мое сердце нынче не свободно, так что постараюсь держать эту коварную даму на приличном расстоянии.

— Самое разумное решение, де Голль… — улыбнулся де Кавуа и обернулся на стук шагов. — А, Жакмен, это ты? Что стряслось?

— Из канцелярии его преосвященства принесли, — почтительно доложил слуга, протягивая толстый пакет.

Де Кавуа вскрыл депешу, и у него глаза на лоб полезли.

— Из канцелярии, говоришь?!. «Кудрявый ветерок, покинув берег Сены, о вашей красоте поведал мне в тиши, с тех пор моей души страданья неизменны, поскольку я влюблен, а вы так хороши!..» — гробовым голосом прочитал он, медленно наливаясь краской. — Они что там, с ума посходили?!

Бешено вращая глазами, капитан швырнул вынутые из пакета бумажки на стол. Они разлетелись, одна упала на пол возле ног Анри, и он поднял листок.

— Это, оказывается, для меня… — растерянно сказал де Голль. — А послали вам, господин капитан, чтобы вы успели передать это мне.

— Вам-то мадригалы для чего? — остывая, мрачно поинтересовался де Кавуа.

— Понятия не имею. Но его преосвященство, конечно, знает.

— Ну так забирайте! Ишь, «кудрявый ветерок»… Де Голль, а вы в таком вот виде собрались идти к даме?

— Да, мой капитан.

— Это никуда не годится! Вам надо завить волосы. Черт знает что! Весь Париж будет смеяться: офицеры его преосвященства ходят, как нормандские крестьяне, с прямыми волосами!

Анри вздохнул — очень уж он не любил возню со щипцами.

— Это деловой утренний визит, — сказал он. — И даме будет совершенно безразлично, какая у меня прическа. — И поспешно ретировался, пока де Кавуа не придумал еще каких-нибудь способов облагородить его внешность.

* * *

Леди Карлайл после шотландского виски спала младенческим сном. Верный Джон и миссис Уильямс не знали, как быть. Госпожа сама велела сразу впустить к ней молодого человека, но разбудить хозяйку поутру им долго не удавалось. Когда же она проснулась, разом прибавилось хлопот, потому что миледи тут же пожаловалась на тошноту и головную боль, к ним прибавились жажда и спазмы в желудке. И пока слуги отважно боролись с господским похмельем, де Голль терпеливо ждал.

Сперва ему нашлось чем заняться. Он с раздражением вспоминал свой разговор с толстой и неопрятной теткой, которую обнаружил в кабачке «Шустрый кролик». Анри помчался туда сразу после разговора с отцом Жозефом. Как и следовало ожидать, толку он не добился. Тетка не говорила, а вопила. Если отбросить все нелестные эпитеты в адрес «невоспитанного господина», пришедшего смущать и уличать неизвестно в чем честную вдову, то, по уверению ушлой тетки, хозяин «Шустрого кролика» три дня как уехал в Орлеан по семейным делам, повар тогда же сломал ногу, а смазливая подавальщица Жанна тогда же сбежала с любовником в Англию. Из немногих членораздельных фраз, которые удалось разобрать лейтенанту, выходило, что заведение все эти три дня было закрыто, а сама вдова пришла, чтобы навести порядок перед приездом хозяина.

Нужно было расспросить еще жителей соседних домов, но де Голль потратил на крикливую тетку слишком много времени и к тому же спешил в Пале-Кардиналь. Ведь хотя отец Жозеф и обещал, что на время розыска лейтенант будет избавлен от своих служебных обязанностей, никакой официальной бумаги на сей счет он так и не получил…

И вот теперь Анри оказался на неудобном, шатком стуле в углу полутемной маленькой гостиной и с ужасом думал о том, что может просидеть там и два, и три часа, пока капризная англичанка соблаговолит выбраться из постели, причесаться, накраситься и зашнуроваться. А ведь это время можно было потратить с большей пользой!

Чтобы хоть как-то развлечься, де Голль достал пачку листков с мадригалами и попытался проникнуться духом поэзии. Однако все эти «кудрявые ветерки», «ангелы сердца» и «цветы души» скоро совершенно перемешались в голове бедного лейтенанта, он не мог взять в толк, для чего ему передали эти вирши. Но больше заняться было нечем.

Он в восьмой раз перечитывал мадригалы, когда в гостиной наконец появилась хозяйка дома. Она вышла к гостю в домашнем платье и чепчике, а ведь так принимают только давних друзей.

— Сидите, месье, — вяло махнула она рукой вскочившему Анри. — Вы ведь лейтенант де Голль?

— Анри Гийом де Голль, к вашим услугам, миледи.

Люси Карлайл со стоном схватилась за лоб обеими руками.

— Уильямс! — крикнула она. — Немедленно свари мне шоколад, как ты умеешь! Две чашки, Уильямс!.. Может быть, горячий шоколад спасет меня… — добавила почти шепотом и в изнеможении оперлась одной рукой о стол.

Это лакомство привезла в Париж Анна Австрийская. В Испании, где росла будущая королева Франции, к шоколаду уже привыкли, парижане тоже быстро распробовали диковинку. А Люси пристрастилась к нему, когда сопровождала лорда Карлайла в бытность его посланником при французском дворе. Тогда он и лорд Холланд вели переговоры о браке Карла Стюарта и сестры французского короля Генриетты. В той же поездке случилась странная история с кормилицей Уильямс — почтенная женщина, вынянчившая Люси, едва не обвенчалась с каким-то испанским голодранцем. Голодранца, конечно, из Парижа быстренько убрали, но на память о бурном романе расстроенной Уильямс остался особый рецепт горячего шоколада. Помимо сахара, ванили и мускатного ореха несостоявшийся жених добавлял в напиток крошечное, на кончике ножа, количество молотого красного перца и утверждал, что якобы так в давние времена шоколад готовили в Америке.

— Три чашки, Уильямс! — снова воззвала Люси и страдальчески посмотрела на лейтенанта. — Вы ведь не откажетесь от горячего шоколада, месье?

— Не откажусь, миледи. — Де Голль тоже был наслышан о вкусном напитке, однако попробовать его до сих пор не доводилось. В трактирах лакомство не подавали, а в светские салоны и на торжественные приемы лейтенант не был вхож, да особо и не стремился, стесняясь своих армейских манер.

— Тогда пересядьте сюда.

В руках Анри по-прежнему держал листки с мадригалами. Он положил их на стол, и Люси сразу же схватила верхний лист.

— Прелестно, прелестно!.. — пробормотала она. — Месье, да вы истинный поэт!

— Это не мои стихи, миледи, — честно признался де Голль. И тут англичанка впервые взглянула ему прямо в глаза.

— Это ваши стихи, — раздельно произнесла она. — Ваши. До сих пор вы скрывали от света, что сочиняете такие прелестные мадригалы. Но хватит скромничать! Скоро весь Париж узнает о ваших многообещающих дарованиях!

— Я никогда не писал стихов, а эти попали ко мне случайно… — попытался сопротивляться Анри, осознав наконец, во что его втягивают.

— Так все говорят, пока не услышат первые комплименты, — вымученно улыбнулась Люси и насторожилась, услышав донесшийся со стороны лестницы голос. — Кто там, Джон? — громко переспросила она. Слуга повторил, но опять неразборчиво.

— Месье, подите, взгляните, кого там принес дьявол… — снова схватившись за виски́, попросила графиня.

Анри с готовностью вышел на лестницу и перегнулся через перила.

Внизу, уже откинув капюшон накидки, стояла женщина, с которой лейтенант совершенно не желал бы встречаться, особенно здесь. Это была фрейлина королевы Анны — Мадлен д’Анден дю Фаржи.

Об этой даме рассказывали такое, что поверить было мудрено. Якобы его преосвященство, решив добиться любви самой королевы, выбрал дю Фаржи в посредницы, причем завел амуры и с ней! До правды де Голль докапываться не стал — его мало беспокоили шашни кардинала, но склонность Мадлен к интригам и сплетнями была ему хорошо известна.

Дю Фаржи иногда приезжала к де Мортмарам вместе с Катрин и теперь наверняка донесет возлюбленной лейтенанта о том, что поклонник с утра пораньше сидит у какой-то сомнительной англичанки! Если кавалер с утра наносит визит, не закрутив локоны по всей голове, то вывод может быть только один: никакой это не визит! Просто кавалер провел ночь в этом доме и даже не пытается скрыть своей амурной победы.

— О, это вы, господин де Голль?! — изумилась фрейлина.

— Я, мадам, — сухо кивнул ей Анри. — Прошу вас подняться сюда. Леди Карлайл в гостиной. — Вернувшись в комнату, он сообщил Люси: — Там пришла мадам дю Фаржи. Я не хочу мешать вашей беседе, я лучше уйду.

— Черти бы ее побрали!.. Уильямс, четыре чашки! — рассерженно приказала англичанка. — Месье, вы никуда не уйдете. Наоборот, эта болтушка явилась как нельзя кстати.

В этот момент госпожа дю Фаржи поднялась в гостиную, дамы расцвели дежурными улыбками и обнялись.

— О, Мадлен! Вы сегодня неотразимы!..

— А вы, моя милая, само очарование!.. Я, как и обещала, с ранним визитом. — Фрейлина скромно присела на подставленный де Голлем стул. — Вы сами просили: без китайских церемоний…

— Вы даже не представляете, как я вам рада! — воскликнула леди Карлайл, тоже присаживаясь напротив гостьи. — У меня сегодня прекрасное утро: шоколад, поэзия и красавица…

— Поэзия? — удивилась дю Фаржи. То, что ее назвали красавицей, фрейлину не смутило — она все еще считала себя прехорошенькой.

— Да, вообразите! Господин де Голль посвятил мне дивный мадригал! Вот, вот… — И Люси прочитала четверостишие, изображая полнейший восторг: — «Кудрявый ветерок, покинув берег Сены, о вашей красоте поведал мне в тиши, с тех пор моей души страданья неизменны, поскольку я влюблен, а вы так хороши!..»

— Господин де Голль посвятил мадригал вам?!

— Конечно, мне. А что вас так смущает, милочка? У него и другие стихи есть. Он ужасный скромник и до сих пор никому не показывал свои опыты…

Анри стоял — ни жив ни мертв. Он понятия не имел, как в таких случаях следует возражать обнаглевшей аристократке. Ну не хамить же ей, в самом деле? Но и терпеть явные издевательства сил не оставалось. Однако военная привычка подчиняться приказам взяла верх над самолюбием, и де Голль, скрипя зубами, продолжал изображать скромнягу лейтенанта, обласканного светской львицей.

— Вы ведь не откажетесь от чашки шоколада? — продолжала щебетать леди Карлайл. — Я знаю Париж! Париж не любит скучных гостей. Я — бедная английская провинциалка, мне нечем похвастаться в отеле Рамбуйе… Конечно, маркиза принимает меня, но скорее из почтения к моему титулу. Зато сегодня вечером будет мой триумф! Я привезу замечательного поэта — это мое открытие, это моя гордость! Я уверена: в отеле Рамбуйе сумеют оценить мою находку! — И Люси, схватив пачку мадригалов, потрясла ими с видом Зевса, мечущего во врагов молнии.

Салон Катрин де Вивон, маркизы де Рамбуйе, процветал уже более двадцати лет и все это время был местом, где собирались самые видные литераторы и философы Парижа. Сама маркиза, разумеется, постарела, но в салоне теперь блистала ее дочь Жюли. Жили обе дамы поблизости от Лувра, в особняке Пизани, который теперь все называли отелем Рамбуйе. Ришелье поневоле терпел это гнездо вольнодумцев. Впрочем, вольнодумцев умеренных и даже грациозных, поскольку грубости и пошлости ни Катрин, ни Жюли не потерпели бы. Более того, маркиза во всеуслышание объявила, что не желает бывать при дворе из-за придворных интриг, и в свой салон их не допускала. В отеле Рамбуйе возвели в высочайшую степень искусство светской беседы, обожали игру утонченного ума, придумывали изысканные забавы.

Анри ни разу не бывал в гостях у маркизы. Честно говоря, он туда и не стремился, понимая, что обречен сидеть в углу и молчать, слушая высокопарные речи. Потому замысел леди Карлайл его ужаснул.

Он догадался, для чего придуман хитрый ход со стихами. Но понял он и другое: когда сочинитель гадких песенок будет опознан и пойман, лейтенант де Голль, громко заявивший о себе дюжиной мадригалов, но не написавший более ни одной строки, станет посмешищем. И что же тогда скажет его возлюбленная Катрин? Как объяснить ей эту нелепую историю?

А тут еще старая интриганка дю Фаржи смотрит, прищурившись, как будто желает сказать: «А я знаю, господин лейтенант, отчего вы с утра пьете шоколад у англичанки!»

«Излишнее рвение может наделать бед, — сделал печальный вывод Анри. — Ничего бы не случилось, если бы ты не понесся к графине Карлайл прямо из Пале-Кардиналь, а по дороге зашел бы часика на два к Мортмарам, чей душистый тизан[8] из мяты, меда и лимона точно так же хорош и сладок. И не пришлось бы теперь ломать голову, как оправдаться перед Катрин де Бордо…

Глава четвертая, в которой лейтенант де Голль продолжает поиски зловредного куплетиста, а находит нового друга

Поскольку отец Жозеф присоветовал посетить «Бургундский отель»[9] и поискать дерзкого сочинителя на сцене, Анри послал своего старого слугу Бернара узнать, есть ли вечером представление, а если есть — какую пьесу дают. Логика в совете капуцина имелась — скрипуче-хриплый голос Анри мог слышать именно в театре.

Труппа «Бургундского отеля» под руководством мэтра Бельроза успешно ставила и фарсы Тюрлюпена, и трагикомедии Арди[10]. Однако, когда господин Бельроз покусился на жанр трагедии, парижская публика решительно сказала «нет». Логически рассуждая, актеру с хрипловатым голосом самое место как раз в фарсе. Впрочем, комедианты как раз необязательно выступали именно в театре, чаще где-нибудь в людных местах — у моста Понт-Нёф, например. Конечно, сейчас только начало марта и даже днем на улице весьма сыро и промозгло. Так что шансов найти актера под крышей все же больше…

Бернар вернулся спустя пару часов и, подставляя по очереди бока к пылающему камину, доложил:

— Будут фарсы, ваша милость. И первой покажут «Лохань», старую добрую «Лохань», которая, почитай, лет сто всем театрам сборы делает![11]

— Отлично! — воскликнул Анри. — А теперь дай-ка мне поесть.

Он завел свое маленькое хозяйство не столько ради себя, сколько ради Бернара. Старик, служивший еще его отцу, имел слабый желудок, и заставлять его питаться в кабачках или брать невесть какие сомнительные лакомства у разносчиков было просто жестоко. Бернар, со своей стороны, очень желал услужить молодому хозяину, и если бы не это хозяйство, чувствовал бы себя дармоедом.

Он нашел местечки, где можно брать хорошее — не разведенное — вино, где за разумные деньги можно приобрести вкуснейший копченый свиной окорок, потом уговорился с одним крестьянином из Версаля, разводившим птицу, и теперь тот раз-два в неделю присылал то пару цыплят, то каплуна.

Вот и сейчас старый валет[12], с тихой гордостью выставил на стол блюдо с половинкой жареного цыпленка, другое — с куском пирога, известного в Париже как «гасконский киш»[13],и третье — с куском печеночного паштета, начиненного фисташками. Естественно, появилась и бутылка вина — недорогого, но приятного пенистого вина из Лиму.

— Оденьтесь попроще, ваша милость, — посоветовал Бернар. — Вот, я вам скромные подвязки приготовил, штаны без галуна. И кошелек с собой не берите.

— Хорошо, старина, — благодушно усмехнулся де Голль, — но пару су заплатить за вход ты мне позволишь взять?

— Ах, ваша милость, у этих комедиантов всякое случается! Сосед недавно рассказывал: пуговицы у него там срезали, а он и не заметил…


«Бургундский отель» лишь лет восемь назад обзавелся собственной труппой, которую тогда возглавил мэтр Вальран Лёконт. До того в театре выступали бродячие актеры, и всякий раз поход для ценителя искусства в это заведение был сущей лотереей: поди угадай, что тебе выпадет — отличный спектакль или убожество, достойное града из тухлых яиц.

Де Голль бывал в «Бургундском отеле» неоднократно. Не обзаведясь дурной привычкой многих своих приятелей по службе — пьянствовать и буянить в свободное от войны время, Анри постоянно искал тем не менее, чем бы заняться. Любовные приключения и охота, конечно, скрашивали однообразный военный быт, но молодому дворянину хотелось чего-то необычного. Любимое с детства чтение книг было трудноосуществимым, ибо раздобыть в походных условиях хоть что-то увлекательное, кроме Библии, не представлялось возможным. Но во время осады Ла-Рошели, на зимних квартирах в Беноне де Голль увидел выступление актерской труппы из Пуатье и… заболел театром! А уж когда попал в Париж и обнаружил, что в городе существуют аж три театра, то стал заядлым театралом, хотя и смотрел все подряд…


В нынешнее посещение «Бургундского отеля» Анри повезло по двум причинам: во-первых, фарсы оказались развеселыми, а во-вторых, Париж в последние годы все увереннее завоевывали итальянские комедианты, выступавшие в масках, и если загадочный сочинитель примкнул к ним, лицо его будет надежно спрятано. Остается только голос.

В зале «Бургундского отеля» уже вовсю готовились к представлению: спустили на канате большие люстры и зажигали свечи, мели пол на сцене и в партере, наводили порядок в ложах боковых галерей.

— Добрый вечер, господин де Голль! — весело раздалось откуда-то справа.

Повернув голову, Анри увидел невысокого молодого человека самой гасконской наружности — один нос с горбинкой служил лучше всякого подтверждающего документа.

— Добрый вечер, господин Ротру, — любезно ответил де Голль.

Он часто встречал этого человека в Пале-Кардиналь. Его преосвященство постоянно держал при себе несколько литераторов, платил даже им жалованье — еще одна, пока не разгаданная Анри причуда кардинала. Драматург Жан Ротру[14] был одним из «облагодетельствованных».

— Хотите, проведу вас в ложу? — предложил Ротру. — Сегодня весь день репетировали мою «Прекрасную Альфреду». Это было ужасно! Кажется, я не доживу до премьеры… Может быть, «Лохань» вернет меня к жизни? Кажется, раз десять ее видел, а смеюсь, как мальчишка!

— Близко ли к сцене ваша ложа? — заинтересованно спросил Анри. Идея показалась удачной: пусть он и не разглядит в подробностях лиц, зато голос уж точно дойдет до его ушей в первозданном виде, без помех!

— Да чуть ли над сценой нависает. Пойдемте, сейчас начнет собираться публика. Вы же знаете: в партере вечная давка, всякий норовит ткнуть тебя локтем в печенку. И воровство! Нарочно учат детишек, чтобы они ползали между ногами у кавалеров и срезали кружева со штанов. Ловить бесполезно!

— Охотно принимаю приглашение, — немного поспешно ответил де Голль. Он прекрасно изучил нравы «Бургундского отеля» за последние полгода посещений театра.

— Между прочим, — заговорщицки понизив голос, заговорил Ротру, едва они расположились в ложе, — мэтр Бельроз отказался в этом сезоне ставить «Лохань»! Так что сегодня будем смотреть, можно сказать, кота в мешке.

— Как же так?! — почти искренне посетовал Анри. Он отчаянно пытался устроиться в неудобном кресле с прямой деревянной спинкой. И какой дурак придумал, что кресло удобнее стула? Разве что подлокотниками? Но стул хотя бы легче, и его можно двигать, как вздумается, или вовсе оседлать. — Кого же мы в таком случае увидим на сцене?

— Не волнуйтесь, господин де Голль, — Ротру сноровисто извлек из неприметного сундучка в углу ложи две ковровые подушки, одну протянул лейтенанту, другую уложил на сиденье своего кресла. — Мэтр Бельроз великодушно разрешил показать «Лохань» труппе господина Дюфрена. Это весьма талантливый, хотя и еще очень молодой актер и антрепренер из Аржантана. Его светлость герцог Эпернон, большой поклонник театрального искусства, предоставил Дюфрену такую возможность и свое покровительство. И представьте, это юное дарование уже умудрилось завлечь в труппу Жозефа Бежара!

— Ну, надо же, какой пронырливый! — поддакнул Анри, устраиваясь с комфортом на подушке и понятия не имевший, кто такой этот Бежар. В общем-то, выходило, что он пришел сюда зря, в смысле, что вряд ли куплетист состоит в труппе господина Дюфрена. «Ладно, хотя бы повеселюсь!» — подбодрил себя де Голль и благодушно продолжил слушать болтовню драматурга.

Вскоре партер заполнился гудящей и бормочущей публикой. Кто-то громко обсуждал достоинства театра, где-то извинялись за отдавленные ноги, в дальнем углу уже кого-то били, а несчастный орал «это не я!»; в ложах рассаживались театральные дамы в масках и откровенных декольте, целомудренно прикрываемых веерами, но скамейки на сцене, перед самым раздвижным занавесом, все еще оставались пусты.

— Черт бы побрал того, — ворчал Ротру, — кто выдумал это светское правило: приходить, когда спектакль уже начался! Я бы самолично казнил мерзавца на Гревской площади!

— Того, кто выдумал, что аристократам следует сидеть прямо на сцене, тоже бы не мешало отправить на эту площадь, — добавил Анри. — Если бы они хоть молчали!..

— Увы! Без этих господ никак нельзя. Они делают пьесе имя! — тоскливо вздохнул драматург.

— Тем, что перебивают актеров и хватают за руки актрис? — возмутился де Голль. — Или тем, что сбивают сапогами сальные свечи на рампе?.. Помяните мое слово, господин Ротру, они когда-нибудь театр подожгут!

— Неизбежное зло, месье… Бог им судья… — покачал головой драматург и тут же самодовольно прищелкнул пальцами. — Зато при дворе все знают наш репертуар!

Суета в партере продолжалась еще некоторое время. Наконец за сценой ударил дежурный колокол. Занавес рывками пополз в разные стороны, покачнулся подвешенный над сценой посередке королевский герб — огромный и довольно скверно намалеванный, так что ангелы-щитодержатели ухмылялись на манер легкомысленных девиц, а гербовый щит Франции с золотыми лилиями отчего-то казался меньше красного щита Наварры.

Всю середину сцены занимала главная героиня фарса — огромная лохань для стирки белья. Прочие декорации отсутствовали, да они и не нужны были, поскольку все действие пьесы крутилось исключительно вокруг лохани. Вышли и поклонились публике исполнители: уже упомянутый Ротру Бежар — молодой человек, скуластый, горбоносый и светлоглазый, как большинство нормандцев, его партнерша — женщина не первой свежести, но еще вполне привлекательная, и непонятно кто, в женском платье с толщинками и чепце.

Заиграли скрипачи, запела флейта, ей глуховато вторил рожок. Спектакль начался.

Публика знала фарс чуть ли не наизусть, и, когда жена с тещей приказали главному герою, мужу-подкаблучнику, дополнить список его домашних дел, зал несколько раз подряд дружно проорал:

— Запишите, Жакино!

После чего минуты две стоял бешеный хохот, так что актеры прервали спектакль, давая публике время угомониться.

— Эх, мне бы написать такое! — утирая веселые слезы, сказал Ротру. — Чтобы так же буянили… Вот, вот, сейчас!..

Зал замер в ожидании кульминации спектакля. Супруга Жакино должна была, доставая из лохани белье, свалиться туда и, выкарабкиваясь, застрять. Но застрять так, как у порядочной женщины не получилось бы — задрав к небу ноги в белых чулочках и вздернув повыше юбку, чтобы публика увидела огненно-красные подвязки.

Этот несложный трюк публика приветствовала свистом, топаньем и воем. Актер Бежар, игравший Жакино, стоял со списком длиной в целый туаз[15], ожидая, когда ему дадут возможность медленно, спотыкаясь, зачитать этот список, чтобы все убедились — пункта о вытаскивании жены из лохани там нет.

— Оставь ее там! — вдруг громко раздалось из партера. — Оставь ее, Жакино! Там ей самое место! Если оставишь, я про тебя песню напишу!

Обещание прозвучало весьма странное, и Анри высунулся из ложи, насколько мог, чтобы разглядеть самозваного поэта. А когда разглядел, чертыхнулся, спешно пробормотал извинение изумленному Ротру, вскочил на барьер ложи и спрыгнул вниз. Высота для опытного солдата была пустяковая. Лейтенант всего лишь сбил двух зрителей с ног, увернулся от выставленного кулака и стал протискиваться к сочинителю песен.

Это был не кто иной, как пропавший три недели назад из Пале-Кардиналь поэт-самоучка Адан Бийо.


Несколько месяцев он слыл главной парижской диковинкой. И в самом деле — немало странных и причудливых чудаков знал Париж, но столяр, который сам, без учителя, освоил письмо и чтение, чтобы записывать собственные стихи — причем очень хорошие стихи! — всех сильно удивил. Его стали наперебой зазывать в самые модные светские гостиные. Кардинал, которому немедленно донесли о самоучке, тоже приглашал к себе Бийо неоднократно и даже назначил ему денежное пособие. В результате бедный столяр, которого с комической почтительностью именовали теперь не иначе, как «мэтр Адан», очевидно, бог весть что себе вообразил. Капризная дама Фортуна и не таким простофилям голову кружила.

Но Париж — на то и Париж, чтобы блистать непостоянством. Очень скоро вошла в моду другая живая игрушка, а какая — Анри, занятый службой, не уследил. Ею вполне могло оказаться несчастное создание вроде «малышки Лаво» — карлицы, которую несколько лет назад прислала в подарок Анне Австрийской пожилая испанская инфанта Клара Эухения, по печальному стечению обстоятельств занимавшая пост штатгальтера[16] Испанских Нидерландов. Девочку-карлицу внесли в клетке под большим покрывалом, словно попугая, и она повторяла все, что говорили собравшиеся вокруг дамы, пока кто-то не сорвал покрывало. Пока «малышка Лаво» была ребенком, она всех забавляла, но как только подросла — наскучила. И судьба ее оказалась незавидной: распухшее синее тельце утопленницы промозглым мартовским утром подобрал лодочник у моста Михаила Архангела.

Истории свойственно повторяться. Новое парижское увлечение быстро задвинуло поэта-самоучку в пыльный угол забвения — салоны закрыли перед ним свои двери, Бийо перестали приглашать на свадьбы и балы, лишь в Пале-Кардиналь для него по-прежнему держали стол и комнату. Такой удар по самолюбию не каждый выдержит. Естественно, «мэтр Адан» страшно обиделся. И исчез. Возможно, с тайной мыслью, мол, пусть они теперь за мной побегают!..


Анри, далекий от поэтических затей, встречая самоучку в Пале-Кардиналь, разве что кивал Бийо в ответ на его поклон: мало ли толчется в коридорах дворца всяких приживалок и просителей? Но если отец Жозеф, лучше знавший поэта, решил, что Бийо мог из мести написать гадкие куплеты, то капуцину виднее. Опять же, «мэтр Адан» имел деньги. Как всякий порядочный ремесленник, он не транжирил подарки знатных господ, а благоразумно собирал их для одному ему известной цели: может, книжку хотел издать, а может, свою столярную мастерскую расширить. Так что Бийо вполне мог нанять музыканта для сочинения мелодии и репетиций с мальчишками. Мог даже нанять охрану для музыканта. Хотя последнее предположение и показалось де Голлю странным: сама мысль о телохранителях, по его мнению, не могла прийти в голову поэту-самоучке.

Обдумывая все возможные причины соучастия Бийо в каверзе против его преосвященства, Анри продолжал изо всех сил продираться через переполненный партер к сочинителю. Однако тот быстро сообразил, что решительный молодой человек направляется именно по его душу, и предпочел ретироваться из зала. Правда, не один. К неудовольствию де Голля, рядом с «мэтром Аданом» ломился к выходу рослый детинушка, по-крестьянски одетый в домотканую рубаху без ворота, заправленную в холщовые штаны, затянутые широким кожаным поясом на шнурках. По холодному времени поверх рубахи парень надел овчинную безрукавку, а штаны заправил в вязаные шерстяные чулки.

Лейтенант, понимая, что сейчас эти двое исчезнут и тогда все его предположения останутся непроверенными, в отчаянии заорал, перекрывая поднявшийся в партере шум:

— Именем короля и кардинала, немедленно остановитесь, Бийо!

Но сочинитель поступил прямо противоположно окрику. Оказавшись позади последнего ряда скамей, бывший столяр что есть сил припустил по проходу к дверям, крестьянин уверенно топал деревянными башмаками по пятам. Анри понял, что проиграл, но тут входная дверь распахнулась, и в зал шагнул огромный человек, разодетый в пух и прах и с дорогущей, шитой золотом перевязью, на которой волочилась по полу шпага, больше похожая на двуручный меч. Бедный Бийо не успел затормозить, с размаху врезался головой в могучий живот господина и… отлетел от него как мяч для игры в тригон. Крестьянин споткнулся об упавшего сочинителя и тоже не удержался на ногах.

Де Голль, все-таки прорвавшийся к выходу, замер в нерешительности, глядя на стремительно багровеющее лицо великана. «Пропал мэтр», — с некоторым злорадством подумал Анри и даже прислонился к стене, решив понаблюдать за развитием событий, а в случае чего — вмешаться никогда не поздно.

Роскошный господин, ставший похожим на вареного омара, с необычайным проворством сцапал обоих своих обидчиков: Бийо — за шиворот, а парня так и вовсе за колтун волос на макушке.

— Мер-рзавцы! — зарокотал великан. — Вы испортили мне костюм и ответите за это немедленно!..

— Мы… я… извиняюсь!.. — просипел Бийо, слабо трепыхаясь и делая какие-то пассы руками. Видимо, пытался изобразить свое сожаление, но выходило плохо.

— Тысяча чертей, месье! — гигант пригляделся к сочинителю внимательнее. — Уж не вы ли в прошлом месяце на приеме у мадемуазель де Ланкло посмели публично зачитать оскорбительные стишки насчет храбрости королевских мушкетеров?! Я даже припоминаю ваше имя — мэтр Адан?!..

— Клянусь, это была глупая шутка, господин Портос!.. — вякнул Бийо. Он тут же прикусил язык, поняв, что сделал глупость, но было поздно.

«Ого! Так вот он каков! — Де Голль заинтересованно уставился на знаменитого силача и рубаку. Он слышал рассказы о подвигах маркиза де Порто, которого друзья-мушкетеры окрестили Портосом, еще во время осады Ла-Рошели, однако познакомиться им так и не удалось. — Бедняга Бийо, не сносить теперь ему головы!..»

— Ах ты, жалкий бумагомарака! — взревел мушкетер. Он наконец отпустил молча брыкавшегося крестьянского парня и обеими руками ухватил несчастного сочинителя за грудки. — Ну, я тебя сейчас…

К сожалению, привести угрозу в исполнение Портос не успел. Освобожденный детинушка вместо того, чтобы счастливо улизнуть, вдруг бросился вперед и изо всех сил ударил разъяренного мушкетера под колени. Не ожидавший столь подлого приема Портос потерял равновесие и, чтобы не грохнуться навзничь, вынужден был отпустить Бийо и опереться о стену. Но «мэтру Адану» хватило и этих нескольких секунд замешательства. С проворством, какому бы позавидовали и дворовые коты, бывший столяр метнулся к дверям и был таков. Через мгновение в ранние парижские сумерки сиганул и крестьянин.

Анри же потерял те самые драгоценные секунды, решая непростую задачу: помочь благородному Портосу или сразу бежать за Бийо. А когда все же выскочил на улицу, услышал лишь удаляющийся в конце квартала топот.

Возвращаться в театр уже не имело смысла — спектакль и так почти закончился. Проклиная себя за нерасторопность, де Голль все-таки отправился по следам беглецов, справедливо рассудив, что далеко они вряд ли удрали. Пережитое приключение несомненно потребует от них отдыха и восстановления сил, а самое лучшее место для этого — трактир. Желательно, конечно, не на людной улице.

«Скорее всего, они направились в Галльский квартал, — пришла в голову Анри здравая мысль. — Там полно дешевых забегаловок, в которых по вечерам толчется много народу и легко затеряться».

Не мешкая, он свернул на улицу Трех Сестер мимо церкви Сент-Эсташ, вышел на Северную улицу и по ней быстро добрался до рынка, что занимал всю северную часть Галльского квартала.

Здесь де Голль снова призадумался. Заглядывать во все подряд заведения — уйдет много времени, гораздо больше, чем потребуется двум беглым провинциалам, чтобы утолить голод и жажду и благополучно улизнуть в свою комнатушку где-нибудь на улице Горшечников или в квартале Бакалейщиков. Ищи их потом свищи хоть до второго пришествия! Требовалось срочно придумать некий план поисков, но, как назло, ничего путного в голову лейтенанта не приходило.

Помучившись и безрезультатно потолкавшись по рынку с четверть часа, заглядывая в окна и двери встречных кабаков, де Голль окончательно решил прекратить поиски и вознамерился было сам сесть в таверне поприличней и поужинать, но вовремя вспомнил, что по настоянию старого Бернара оставил кошелек дома, и в кармане у него сейчас всего-то несколько су.

В полном расстройстве Анри остановился перед дверью, над которой косо висела вывеска «У дядюшки Жиро». Пошарив по карманам, он с радостью извлек монетку в пол-экю, не замеченную ранее. О! На эти деньги можно было закатить добрую пирушку с друзьями, а уж плотно поужинать с бутылкой отменного бургундского сам бог велел!

Преисполнившись светлых чувств, де Голль толкнул тяжелую дубовую дверь и очутился в просторном, высоком помещении. Слева от входа располагалась стойка трактирщика, за которой сейчас стоял сам хозяин заведения — огромный носатый нормандец. Как его настоящее имя, не знал, пожалуй, никто, даже отец Жозеф. Но отчего-то к этому верзиле приклеилось добродушное прозвище «дядюшка Жиро». Хотя, если взглянуть на его физиономию, вряд ли у кого повернулся бы язык обратиться к нему таким образом. Шкафообразная фигура гармонично дополнялась длинными мускулистыми руками с ладонями, похожими на лопаты. Фигуру венчала круглая лысая голова с такой зверской физиономией, что ей позавидовал бы сам Однорукий Блез — гроза тулонских предместий, за которым вот уже два года безуспешно гонялся прево с помощниками.

Справа, напротив стойки, жарко горел огромный очаг, над которым на кованом железном вертеле жарился целый кабан. По всему залу стояли длинные столы для посетителей. Народу в трактире набралось изрядно. Одна компания — ремесленники с подмастерьями — уже успела нагрузиться вином и пивом и теперь рыскала глазами по сторонам явно в поисках приключений. В дальнем углу мрачно веселились какие-то темные личности. Весь стол у них был заставлен пивными кружками, а посередине стояло блюдо с горкой печеных бараньих ребер.

Посередине находился стол для почтенной и уважаемой публики, и за ним сейчас сидел молодой человек в плаще королевского мушкетера и с характерной внешностью гасконца. На другом конце стола уселись четверо небритых типов в дорожной одежде, при шпагах и пистолетах. Де Голль невольно задержал на них взгляд — странная компания, не похожи на служивых людей, хотя кто их знает: может, это чьи-то курьеры или даже le chasseure — вольные охотники, свирепые, без жалости и чести, выслеживающие за мзду беглых каторжников, должников или просто неугодных кому-то людей. Компания лихо расправлялась со здоровенным румяным гусем, обложенным печеными яблоками, репой и морковью, обильно запивая трапезу вином прямо из бутылок. Их уже скопилось на столе больше дюжины.

«Ох, не к добру господа надираются!» — отметил про себя Анри, присаживаясь за стол с другого конца. К нему тут же подскочила смазливая девчонка в чепчике, широкой юбке и кофте с глубоким вырезом.

— Месье желает поужинать?

— Д-да, пожалуй… — решился де Голль. — Неси-ка сюда кабаний бок, да позажаристей, печеной репы в сметане и бутылочку анжуйского красного!

Девчонка, блудливо стрельнув глазками, убежала, а Анри снова принялся исподволь разглядывать подозрительную компанию напротив.

Они наконец разделались с гусем и теперь нарочито медленно тянули вино — каждый из своей бутылки, а сами цепко оглядывали посетителей трактира.

Когда же один из четверки уперся взглядом в де Голля, лейтенанта как молнией поразило: «Никакие они не вольные охотники — самые настоящие ночные бриганды, налетчики!»

Бандит меж тем внимательно, не слишком скрываясь, изучил богатый наряд де Голля и нахально подмигнул. Анри демонстративно отвернулся, жалея, что не взял с собой шпаги, а только короткий кинжал под колетом. В этот момент вновь появилась смазливая служанка, быстро протерла столешницу перед лейтенантом собственным передником и выставила блюда с мясом и репой.

— А где вино? — удивился Анри.

— Анжуйское закончилось, месье, — бойко затараторила девчонка. — Вон те господа все выпили! — кивнула на разбойничью команду. — Хозяин послал Жака в погреб с корзиной. Жак сильный, принесет сразу пару дюжин… Выпейте пока пива?

— Пожалуй, я не стану смешивать напитки. Принеси-ка мне лучше глинтвейну.

— С лимоном, месье?

— Конечно!

Голод не тетка. Анри успел достаточно проголодаться, чтобы приступить к еде немедленно. Мясо оказалось отменным, а появившаяся спустя пару минут кружка с горячим глинтвейном и вовсе вернула лейтенанту хорошее настроение. Он так увлекся трапезой, что не заметил ни появления на столе бутылки с вином, ни изменения ситуации за столом — что хуже.

А события между тем развивались стремительно. Один из подвыпивших бандитов вдруг громко произнес в сторону мушкетера:

— Я понял, почему в трактире стоит такая вонь, господа! Эти скотоводы-гасконцы нигде не расстаются со своим любимым овечьим дерьмом…

И тут же получил в ответ бутылкой в лоб.

Оглушенный разбойник еще заваливался навзничь со скамьи, а его приятели уже были на ногах. Впрочем, как и гасконец. Лязгнули, вылетая из ножен, клинки. Взвизгнула какая-то девица, отчетливо ругнулся за стойкой трактирщик, в дальнем углу хором загоготали оборванцы.

У де Голля проснулся профессиональный интерес: кто кого? Не переставая смаковать сочное мясо и прихлебывать глинтвейн, он внимательно наблюдал за потасовкой. Мушкетер ему сразу понравился — своим бесстрашием и уверенностью. Он не стал делать картинные выпады и размахивать шпагой над головой. Вместо этого гасконец отступил ближе к стене, опустив клинок почти до пола, но при этом дага в его левой руке настороженно покачивалась, ловя движения противников, мелкими шажками приближавшихся с трех сторон.

Бриганды тоже не спешили атаковать, видимо оценив реакцию мушкетера. И все же, по мнению де Голля, схватка назревала нечестная. Он с трудом заставил себя продолжить трапезу, предварительно проверив, легко ли выходит из ножен кинжал.

На несколько тягучих мгновений в трактире повисла почти полная тишина — даже оборванцы заткнулись, вытянув шеи, чтобы лучше видеть происходящее. А затем в свете масляных ламп тускло блеснула взметнувшаяся сталь и начала свою жестокую пляску смерти.

Анри сразу стало ясно, что бандиты настроены весьма серьезно, в то время как гасконец, судя по всему, считал инцидент обычной bagarre due à l'alcool[17].

«Надо бы его предупредить?» — неуверенно подумал лейтенант, но потом все же решил сначала понаблюдать, чем дело кончится.

А бой разыгрывался нешуточный. Бандиты наседали и ощутимо теснили храброго гасконца. Вдобавок очень скоро стало ясно, что по крайней мере двое из них физически сильнее молодого мушкетера. Буквально спустя пару минут даже самые несведущие зрители поняли, что он с большим трудом парирует яростные удары противников. Вот с трудом отбил терс мордатого бандита справа, вот едва не попался на фланконад гибкого и поджарого, похожего на испанца, разбойника слева. Правда, третий, оказавшись к гасконцу лицом к лицу, явно трусил и вел себя неуверенно, излишне размахивая шпагой и делая бестолковые движения. Гасконец понял его слабость и почти не обращал теперь внимания на слабого противника. Может быть, потому и держался.

Анри еще колебался — вмешаться или нет — и тут заметил, что оглушенный мушкетером бандит очнулся и, встав на колени, невидимый за столом, целится в храбреца из пистоля. Не раздумывая, де Голль схватил со стола непочатую бутылку анжуйского и от души шарахнул ею подлеца по затылку. Бутылка разбилась, разбойник опять рухнул на пол, но успел нажать на курок. Выстрел снес одну из масляных ламп под потолком, и она упала точнехонько между двумя головорезами.

Мушкетер мгновенно воспользовался их секундным замешательством и великолепным кроазе обезоружил здоровяка. Его шпага с лязгом улетела в камин. «Испанец» спохватился и попытался достать храбреца правым квартом, но мушкетер провел неожиданный рипост, завершив его нижним квартом, и его шпага на ладонь вошла в грудь бандита.

«Испанец» выронил клинок и рухнул ничком под ноги своего трусливого подельника. У того наконец не выдержали нервы, и он, выкрикнув нечто нечленораздельное, стремглав бросился к выходу и исчез за дверями. Здоровяк, оставшись без оружия и в одиночестве, попытался сбежать, но мушкетер приставил ему острие шпаги к горлу и потребовал:

— Сдавайся, мерзавец!

Бандит рыскнул глазами по сторонам, наткнулся на мрачную физиономию трактирщика, потом на не менее грозную — де Голля, вставшего из-за стола и вооружившегося шпагой третьего, поверженного разбойника, — и поднял руки.

— Не убивайте меня, месье! Прошу прощения за недостойное поведение мое и моих друзей…

— Оружие на стол!

Здоровяк поспешно выложил из кармана небольшой пуффер, а из-за пояса — пару кинжалов.

— А теперь забирай своих дружков и убирайтесь! — Гасконец отступил на шаг и недвусмысленно повел клинком в сторону двери.

— Боюсь, месье д’Артаньян, что этому уже не придется ходить по грешной земле, — вмешался трактирщик, указывая на неподвижного «испанца», под которым медленно расплывалась темно-красная лужа.

— Тем лучше! — сверкнул хищной улыбкой мушкетер. — Позаботься о нем, Жиро. А этих, — ткнул в сторону возившихся под столом бандитов, — гони взашей!

Здоровяк тем временем с трудом выволок в проход напарника, ошалело вращающего налитыми кровью глазами. Ноги его не держали, поэтому здоровяку пришлось буквально тащить приятеля на себе к выходу под улюлюканье воспрявшей публики.

Мушкетер кинул в ножны шпагу и подошел к Анри:

— Я ваш должник, месье! Благодарю за помощь! Могу я узнать ваше имя?

— Лейтенант гвардейской роты его преосвященства Анри Гийом де Голль. — Гвардеец с удовольствием пожал протянутую руку.

— Шарль Ожье де Бац де Кастельмор, граф д’Артаньян, мушкетер гвардейской роты господина дез Эссара.

— Гасконец?

— До седьмого колена!

— А я родом из Фландрии… Приглашаю вас, месье, завершить ужин, прерванный столь нелюбезным способом.

— С удовольствием, месье!..

И оба молодых человека от души расхохотались.

Потом они уселись на том конце стола, где расположился де Голль. Смазливая служанка моментально выставила им еще пару бутылок анжуйского, заменила блюдо с остывшим мясом на новое, пышущее жаром. Появилось на столе и особое угощение — от хозяина, обрадованного удачным завершением драки без заметного для заведения ущерба. Дядюшка Жиро лично поставил перед отважными господами большую плошку с бланманже.

— Миндальное, с цукатами. Угощайтесь, месье!..

Анжуйское оказалось вполне приличным, так что молодые люди не ограничились двумя бутылками. Тем более де Голль не возражал, поскольку за все решил платить его новый знакомый.

— Какие пустяки, Анри, — заявил он после второй бутылки, выпитой за дружбу между мушкетерами и гвардейцами кардинала. — Между друзьями не должно быть никаких счетов! К тому же я желаю отблагодарить вас за помощь. Вы очень смелый человек, де Голль! Лезть в драку с одним кинжалом — это дорогого стоит.

— Ерунда, Шарль! — отмахнулся Анри. — Мне даже не пришлось обнажить клинок, вы все сделали сами. А бутылкой по голове — не самый честный прием…

— Против подлецов и разного сброда любые приемы хороши! Он же собирался стрелять в меня?.. А вы ему помешали.

— Эх, д’Артаньян, вот если бы также можно было разделываться со всеми недругами!

— Конечно, можно, де Голль!

— Э, нет! Вот, к примеру, какой-нибудь поэт сочинит на вас эпиграмму. Неужели вы станете его за это убивать?

— Я вызову его на дуэль! — Мушкетер, увлекшись, взмахнул кинжалом с наколотым на него куском мяса, и оно, сорвавшись, улетело на соседний стол, за которым продолжала веселиться компания оборванцев, и плюхнулось в тарелку с закуской. Но пьяные гуляки этого даже не заметили.

— А если он не дворянин? — усмехнулся Анри.

— Тогда… поймаю и поколочу!

— Отлично! Вот только поймать его весьма затруднительно…

— Кого же вы имеете в виду, де Голль?

— Да есть тут один… самородок, возомнивший себе, что он гений! «Мэтром Аданом» его в салонах называют.

— Бийо?! — неожиданно рассвирепел гасконец, воткнув пустой кинжал в стол. — Да ведь этот прощелыга только и делает, что сочиняет мерзкие стишки, оскорбляя благородных людей!

— Он и вас умудрился задеть? — удивился де Голль.

— Этот Бийо пару недель назад имел наглость продекламировать в гостиной мадемуазель Ланкло отвратительный пасквиль о господине дез Эссаре и его мушкетерах!

— И что же вы с ним собираетесь сделать?

— Я заставлю мерзавца съесть свое сочинение, а потом… выбью ему зубы, чтобы забыл дорогу в приличные места!

Друзья выпили еще по стаканчику — за скорейшую поимку распоясавшегося стихоплета.

— Вообще-то, Бийо — лишь один из зловредных сочинителей, — продолжил тему Анри, принимаясь за бланманже. — Есть среди них гораздо опаснее!

— Бросьте, де Голль! — перебил д’Артаньян и снова приступил к мясу. — Это же словоблуды — какая от них может исходить опасность?

— О, вы даже не представляете, граф! Дело в том, на кого направлено сочинение. Если на нас с вами или даже на, допустим, принца Орлеанского — еще полбеды. Неприятно — да, но и только! А вот если, не приведи господь, на их величества или его святейшество Урбана Восьмого… да хотя бы на его высокопреосвященство! Это уже самый настоящий бунт и крамола.

— Так ведь никто не пишет… Хотя нет! Погодите-ка… Точно! Слышал третьего дня — распевали какие-то мальчишки, прямо на базарной площади… Что-то там «ла-ла… почтенный кардинал опять отцом малютке стал. Ла-ла-ла-ла…. и в чем тут тайна…»

— Ну вот, и вы, д’Артаньян… приобщились к этой пакости! — осуждающе покачал головой Анри. — А представьте, каково выслушивать сие его преосвященству?

— Неприятно… — нахмурился гасконец. — Надо бы автора изловить и наказать примерно!

— Чем я и занимаюсь. По личной просьбе кардинала, разумеется.

— Ах, вот для чего вам Бийо!

— Да нет, думаю, Бийо — просто неблагодарная скотина. Сочинял, конечно, не он… А вот украсть любимого кота его преосвященства из желания отомстить — вполне!

— Как, еще и кот?!

— Именно! Очень редкой породы, из самой Московии привезен его сиятельством бароном де Курмененом[18] в прошлом году. И представьте, Шарль, буквально вчера средь бела дня какие-то негодяи устроили в Пале-Кардиналь переполох, запустив в сад свору бездомных собак. Как раз в то время, когда там выгуливали кошек его преосвященства!

— М-да! — не сдержавшись, хохотнул д’Артаньян, разлил остатки вина по стаканам. — Давайте выпьем, де Голль, за здоровье кардинала. А с кошками ничего не случится — у них, в отличие от нас, по девять жизней!

— Вам смешно. А ведь придется теперь еще и кота искать, — вздохнул Анри, но тост принял и выпил с удовольствием.

— Постойте-ка, — щелкнул вдруг пальцами гасконец, — говорите, вчера это случилось?..

— За час до полудня, — кивнул де Голль удивленно. — Вам что-то известно, д’Артаньян?

— Не совсем… Понимаете, Анри. Вчера, примерно в то время, я шел по делам по Зеленой улице. Ну, с той стороны еще забор тянется вдоль театральной стройки. Иду я и вижу, что у забора околачивается некий господин — то ли ждет кого-то, то ли просто прогуливается. Вид у него, правда, был какой-то помятый… несвежий, что ли? Да, наверное, из-за вида я и обратил на него внимание. Так вот, едва я миновал этого прогульщика, слышу за спиной — кто-то чертыхается, кряхтит. Потом словно упало на мостовую что-то тяжелое! Тут я не выдержал и обернулся…

— Что же вы увидели, Шарль?!

— Я увидел уже двоих. Два человека, прогульщик и некто второй, которого я видел только со спины, быстро, почти бегом удалялись по улице в сторону ворот Сент-Оноре! При этом на спине второго болтался то ли мешок, то ли дорожная сума, и оттуда до меня донеслось явственное мяуканье рассерженного животного!

Гасконец замолчал и уставился на замершего напротив де Голля. Гвардеец с минуту молчал, ошеломленный рассказом, потом хрипло произнес:

— Кажется, вы, д’Артаньян, стали единственным свидетелем похищения любимого кота его преосвященства.

— Да, но я не видел лица похитителя!

— Зато вы прекрасно разглядели его сообщника и сможете его узнать.

— Смогу… Да кто ж его найдет?

— Вы и найдете, Шарль! Именно вы!..

— И не подумаю! — На лице д’Артаньяна появилось упрямое выражение. — Почему я должен помогать кардиналу разыскивать его кота?! Его преосвященство, я знаю, лично был против того, чтобы меня зачислили в мушкетеры. И если бы не настойчивость господина де Тревиля, не видать бы мне плаща и шпаги!

— Дело даже не в кардинале, — попытался урезонить его де Голль. — Ваша помощь нужна мне, Шарль!

— Нет, Анри! Что угодно, только не это. Не обижайтесь.

Они распрощались довольно холодно, но все же в глубине души де Голль был уверен, что, поговори он с д’Артаньяном при других обстоятельствах, мушкетер непременно согласился бы ему помочь.

Глава пятая, в которой лейтенант де Голль блистает в отеле Рамбуйе

Катрин де Вивон, маркиза де Рамбуйе, мерзла. Лет пятнадцать назад она заметила, что жар от камина вызывает у нее какие-то странные приливы крови и необъяснимую слабость. Вскоре оказалось, что солнечные лучи производят такое же действие. Врачи ничего не понимали. Оказалось, что ее раздражает даже умеренное тепло от камина, но жить в холодной комнате тоже не слишком приятно, и маркиза стала изобретать всякие спасительные средства. Одним из них был мешок из медвежьей шкуры, куда она прятала ноги.

Человек, впервые оказавшийся в ее салоне, сперва удивлялся, отчего хозяйка почти не встает. Отсутствие камина в гостиной тоже как-то смущало, особенно зимой. Потом этот человек понимал, что не обязательно все время околачиваться возле кресла хозяйки (а если прием она устраивала в спальне, то возле ее кровати с балдахином), а можно перемещаться по небольшим, теплым и уютным комнатам, обставленным для приема гостей. Стены и обивка мебели, выполненной из красного дерева, были из голубого шелка, обшитые по швам золотым позументом. А по самому полю — серебряные и золотые королевские лилии. Но предметом особой гордости маркизы были, конечно, картины! В небольшой анфиладе из четырех комнат располагались полотна самых известных французских художников эпохи. Вернисаж открывали несколько картин на библейские мотивы Мартена Фремине, придворного художника короля Генриха Наваррского. В следующей комнате висело сразу четыре работы любимца высшего света, талантливейшего Валантена. Его «Концерт», например, можно было рассматривать часами и не уставать удивляться многоликости и скрытой иронии персонажей. Далее следовали светлые и насыщенные жизнью полотна молодого Вуэ, ставшего недавно первым художником короля Людовика и руководителем мастерской королевских шпалер. И завершали вернисаж работы Николя Пуссена из жития святого Игнация Лойолы и пейзажи Клода Желле. Именно этот вернисаж и прославил салон маркизы на весь Париж и одновременно стал поводом для собраний эстетствующей публики.

Разумеется, гвардейцам его преосвященства путь туда был заказан.

Анри еще никогда не бывал в этих «голубых гостиных», слыхал о них всякое, в том числе и о картинах, и порядком волновался. Люси его успокаивала: в особняке маркизы Рамбуйе собирается столько всяких чудаков, что любая оплошность новичка будет принята благосклонно.

— Она и сама иногда чудачит. При отеле есть небольшой сад, так маркиза распорядилась посадить под своими окнами два ряда смоковниц, а между ними посеять обыкновенную траву. И потом хвалилась, мол, она единственная, кто живет посреди Парижа и видит из окна своего кабинета, как косят луг, — весело рассказывала графиня. — И она обожает всякие шуточки.

Что касается «шуточек», де Голль их не очень жаловал. Если честно, он порой их просто не понимал и потому всегда был готов ответить на неудачную шутку вызовом на поединок. Дрался он, правда, всего лишь раз, легко ранил противника, и кардинал Ришелье сделал все, чтобы избавить своего лейтенанта от неприятностей, а капитан де Кавуа изругал драчуна последними словами. Честь честью, но эдикта о дуэлях король пока не отменил. А неприятность грозила весомая — конфискация трети имущества! Поскольку нужно было выручать де Голля, заодно повезло и его противнику, который спьяну вызвал его на поединок. Ему тоже светило не менее серьезное наказание — трехлетнее изгнание и потеря половины имущества!

Родной дед де Голля с хохотом рассказывал, как некий господин де Жерсей подшутил над фрейлиной покойной королевы-матери. При ее дворе было правило: в присутствии государыни сидеть только на полу. И вот этот проказник, взяв у лакеев грязный мяч из бараньей кожи, которым они забавлялись на заднем дворе, ухитрился незаметно просунуть это сокровище фрейлине между платьем и нижними юбками. Девица встала — мяч вывалился и запрыгал по полу. Молодые придворные расхохотались, но королева пришла в ярость.

Анри нарочно рассказал эту историю леди Карлайл, чтобы она поняла: такие «шуточки» ее новоиспеченному кавалеру не по нраву.

— Теперь иное время, — дернула в ответ плечиком англичанка. — Грубые нравы канули в Лету. А тонкие шутки как раз в большой моде. Вот как история с графом де Вардом. Даже мы в Лондоне смеялись.

Анри только вздохнул: и эта проделка, над которой потешался весь Париж, ему тоже не очень-то понравилась.

Как-то вечером, в гостях у маркизы и ее дочери, юный граф был приглашен к ужину и съел неимоверное количество грибов. Заметив это обжорство, маркиза и ее дочь, мадемуазель Жюли, ухитрились подговорить графского лакея, и он ночью притащил камзолы, пурпуэны и рубашки своего хозяина. Все горничные взялись за иголки и к утру ушили одежду на добрых четыре пальца, после чего лакей отнес ее обратно. Наутро де Вард стал одеваться и с ужасом заметил, что резко растолстел. Не веря глазам своим, он перемерил чуть не весь свой гардероб и решил, что так разнести человека может только из-за грибов. Этого шутницы и добивались. Дело было в воскресенье, с утра следовало идти к мессе, и графу пришлось явиться в церковь в халате. Все, кому он жаловался, — словно сговорившись, пророчили ему скорую погибель. Наконец нашлась добрая душа и растолковала бедняге шутку.

— Но подобные вещи случаются в отеле не каждый день, — не совсем уверенно сказала Люси. — Обычно в «голубых гостиных» говорят на возвышенные темы, слушают концерты и рассуждают о природе прекрасного. Это что-то вроде протеста против придворных нравов. Маркиза все время старается дать всем понять, что на придворных балах и увеселениях одни интриги, а у нее — одно торжество хорошего вкуса!.. Кстати, вам дали денег на приличную одежду?

— Да, миледи, — хмуро кивнул де Голль.

— Не дуйтесь, Анри. Вы ведь понимаете: нельзя ехать к маркизе в том кожаном колете, в котором вы несете службу.

— У меня есть все необходимое, чтобы…

— Не спорьте. Я уже поняла, что вы за человек. С вас станется надеть камзол, который был в моде при покойном короле Генрихе. Мы сейчас поедем к портному. У хороших портных всегда есть одежда на продажу. Я позабочусь о вашем приличном виде!

— Я и сам могу съездить…

— Ни в коем случае!

То, что англичанка взялась столь откровенно им командовать, очень не нравилось де Голлю. Но выбора не было. По-прежнему хмурясь и не желая поддерживать беседу, он отправился с дамой к портному, а там чуть не тронулся рассудком.

Леди Карлайл наслаждалась разговором о новейшем покрое штанов и о цветах, которые только на той неделе вошли в моду у молодых придворных. Названия она уже слыхала, а теперь портной показывал ей рулоны бархата, шелка, саржи, тафты и атласа.

— Я бы советовал молодому господину костюм цвета «турецкий бирюзовый», а к нему ленты цвета «печальная подружка», или «хворый испанец», или «голубиная грудка»…

Замельтешили в воздухе ленты, которые портной ловко бросал на колени очаровательной клиентки, и бедный лейтенант понял, что пора бежать без оглядки.

Он не был щеголем, увы, он был солдатом, и парижская вычурная жизнь по сей день казалась ему нелепой. Анри знал, сколько времени проводят придворные, советуясь с портными, но сам с большей охотой ровно столько же времени проводил в фехтовальном зале. Что греха таить — он желал сделать карьеру и вовсе не собирался по пути к славе отдать Богу душу от шпаги какого-нибудь записного бретера. Война — другое дело. Смерть на войне де Голль признавал достойной. Но погибнуть из-за того, что какому-то болвану перья на его шляпе показались забавными?!. Понимая, что такого болвана можно встретить каждый день, стоит только выйти из Пале-Кардиналь, Анри серьезно готовился к будущим схваткам…

— Мой друг, примерьте-ка вон тот пурпуэн цвета гусиного помета! — донесся до его ушей властный голос графини, и бедного гвардейца чуть не вывернуло наизнанку.

Узрев побледневшие губы и пунцовые скулы своего спутника, леди Карлайл сообразила, что рискует не выполнить задание его преосвященства, и пошла на попятный. Она выбрала для Анри одежду серовато-синего цвета, и в самом деле очень элегантного, хотя более подходящего человеку зрелому, сорокалетнему. В конце концов, маркизу де Рамбуйе и ее язвительную доченьку очень легко рассмешить, и человек, одетый чуть более ярко, чем принято при дворе, моментально станет мишенью для едких шуток. Люси очень хотелось отделать наряд лентами цвета «незабвенный закат» или «адское пламя», но она благоразумно воздержалась. Правда, нужный довод пришел ей в голову чуть ли не в последнюю минуту. Нельзя, чтобы молодой человек затмил свою спутницу! А ведь это может случиться помимо его желания. Он молод, строен и, кажется, даже красив?..

Сметанная белыми нитками одежда висела на шесте, оставалось только подогнать ее по фигуре. У портного имелось достаточно подмастерьев, и вскоре Анри стоял перед зеркалом, то отступая подальше, то поворачиваясь боком. Зеркало было достаточно большим для мастерской портного — целых полтора парижских фута в высоту и около фута в ширину.

— Замечательно! — подытожила Люси и деловито распорядилась: — Теперь едем ко мне. Моя рукодельница Уильямс завьет вам волосы. Она это делает превосходно.

Лейтенант только зубами скрипнул.

Кормилица действительно наловчилась действовать щипцами очень аккуратно. Пока она возилась с кудрями Анри, горничные одели графиню для выхода и обвили ее тонкую талию длинной нитью жемчуга в несколько рядов. Простое ожерелье из довольно крупных жемчужин она надела на шею. Платье Люси выбрала без затей, бледно-лазоревое. Будь цвет погуще, его бы можно было назвать турецким бирюзовым. Но зато воротник модница надела самый лучший — из драгоценного брюссельского кружева. Теперь, по ее мнению, она идеально гармонировала со своим кавалером.

Увидев Анри — с крутыми черными локонами, с завитой пышной челкой, в модном пурпуэне — с разрезными рукавами и чуть завышенной талией (причем шов, которыми была пришита баска, совершенно закрывали маленькие розетки из лент и такими же розетками были отделаны края узких штанин, кончавшихся чуть ниже колен), увидев, как он в этом модном костюме хорош, Люси заволновалась, и это было хорошим признаком. Давно уже ей так не нравился мужчина подходящего для любовных отношений возраста. Именно мужчина! Ведь Фердинандо графиня считала мальчиком, игрушкой, забавой, ну и ходячим кошельком.

Анри же вынужден был признать: леди Карлайл разбирается в мужской одежде. Сам он чувствовал себя с локонами и челкой до бровей довольно нелепо. Ленточные розетки были неизбежным злом, но гладкий, без кружев, воротник и такие же гладкие манжеты, а также изящные сапоги с приспущенными голенищами его вполне устраивали. Он даже подумал, что если в таком виде явиться в гостиную мадам де Мортмар, Катрин, пожалуй, соблаговолит выслушать признание.

Девушка, по натуре кроткая и добросердечная, де Бордо была уже несколько испорчена придворной жизнью, и Анри молил Бога, чтобы какой-нибудь высокопоставленный пройдоха не вздумал подсунуть ее королю, как подсунули сперва фрейлину д’Отфор, потом фрейлину де Лафайет. И хотя эти два королевских романа сводились к совместному музицированию и обмену записочками, как знать, долго ли его величество намерен хранить подозрительную верность ее величеству. Верность, возможно, вынужденную, потому что ходили слухи: у молодого Людовика несколько лет назад образовался огромный нарыв внизу живота; нарыв прорвало, но вся эта беда как-то сказалась на его амурных способностях…

— Мой веер! — приказала леди Карлайл горничной и повернулась к де Голлю. — Ну, едем, мой друг! И будем молить Бога, чтобы маркиза не придумала какую-нибудь новую игру. В последний раз все писали друг дружке записочки с вопросами про «Астрею». Хорошо, что я опоздала, и меня не взяли в игру. Вы ведь читали «Астрею»?

— М-м-м… — рассеянно отозвался Анри, поглощенный мыслями о возлюбленной, — читал…

— Невозможно, не правда ли, запомнить все эти вставные истории и всех пастушков с пастушками?

— Да, миледи…

Роман, уже который год не выходивший из моды, де Голль читать пробовал, но отложил в сторону, поскольку очень уж не терпелось взяться за трактат испанца Каррансы «Философия клинка».

— Уильямс! Взгляни, карета уже ждет?..

Портшез — отличное изобретение для путешествующей дамы. Отец Жозеф прислал очень удобный, с крепкими молодыми носильщиками, но вдвоем поместиться там было невозможно, да и ни к чему, пока в Париже есть наемные кареты.

Анри охотнее прокатился бы верхом, но делать нечего — сел в карету рядом с англичанкой.

Путешествие в экипаже по парижским улицам оказалось неожиданно амурным. Карета то и дело накренялась. Сперва Люси, проехав вправо по сиденью, буквально упала на де Голля, потом он, проехав влево, угодил в объятия дамы.

* * *

Особняк маркизы на улице Святого Томаса был парижской диковинкой — его полностью перестроили внутри по собственным чертежам Катрин де Вивон, отчего дом стал совершенно не похож на своих многочисленных собратьев, заполнивших центральные улицы столицы.

Чем ближе подъезжал экипаж к отелю, тем беспокойнее становилось на душе у де Голля. Он знал, что большинство гостей маркизы — противники кардинала. И у него в голове не укладывалось: как может умный и образованный человек строить козни первому министру короля, который столько делает для блага Франции? Очевидно, в подлунном мире имелись две Франции. Одна вела войны, заключала выгодные для себя договоры с другими странами, осваивала заморские колонии, торговала, строила корабли, наводила порядок в армии, с трудом помирила своих католиков и гугенотов. Другая Франция чувствовала себя смертельно обиженной всеми этими достижениями, постоянно ущемлявшими древние права ее аристократов. Другая Франция гордилась тем, что ее мужчины и женщины одеты со вкусом, а не как буржуа, что они читают модные романы и слушают модных проповедников, а не пробавляются сплетнями своего квартала, могут перечислить предков чуть ли не до Карла Великого. Но главным образом эта другая Франция гордилась тем, что борется с кардиналом Ришелье, и тут уж соображения разума и государственной пользы были недействительны.

Однако задание отца Жозефа следовало выполнять, даже с риском наслушаться глупостей и гадостей.

Как и предупреждала Люси, в спальне, где маркиза принимала гостей, было прохладно. Анри не удержался и, кланяясь, посмотрел на подол платья хозяйки. Подол чуть задрался, и он увидел пресловутый мешок из медвежьей шкуры.

Пока леди Карлайл объясняла маркизе де Рамбуйе, кто такой де Голль, и без зазрения совести восторгалась его мадригалами, новоявленный поэт исподлобья разглядывал многочисленных гостей. Кое-кого он встречал в Пале-Кардиналь: узнал по портрету поэта Венсана Вуатюра, ответил улыбкой на улыбку Жану Ротру. Но пока ни в ком лейтенант не увидел сходства с хриплым демоном из «Шустрого кролика». Гости же, слушая Люси, молчали. Оставалось ждать, пока они заговорят, желательно — не все разом, а по очереди.

Однако заговорить пришлось самому де Голлю.

Правильно сделала графиня, что заставила его несколько раз прочитать вслух мадригалы — да не просто, а с чувством, с волнением в голосе. Поняв, что в исполнении гвардейского лейтенанта лучше всего прозвучали бы счета за овес, сено и починку конской сбруи, Люси догадалась спросить, видел ли он на спектаклях «Бургундского отеля» актера Бельроза. Анри припомнил, что видел его пару раз в пасторалях, где красавчик исполнял роли трогательных пастушков. Помогло. И теперь де Голль по мере сил пытался копировать актера.

Мадам де Рамбуйе — немолодая, темноволосая, крупного сложения, но еще красивая дама — немедля пожелала услышать мадригалы. И она их услышала, правда, немного удивившись тому, что поэт читает по бумажке.

— Не знал, что вы еще и сочинитель, де Голль! — восхищенно воскликнул Ротру. — А мадригалы действительно хороши. Не правда ли, госпожа Артенис?

«Артенис» было анаграммой имени Катрин де Вивон, иначе к ней в салоне и не обращались, за глаза добавляя к нему «несравненная».

— Да, я получила истинное удовольствие, — ответила маркиза своим непередаваемым контральто, приводившим многих ее гостей мужеского пола в щенячий восторг, — а вы, месье де Марсийак?

Анри с любопытством посмотрел на молодого человека, стройного, с точеным смуглым лицом, с огромными черными глазами, который двигался с изяществом аристократа и вельможи бог весть в каком поколении. Этого юношу де Голль видел раньше всего раза два. Франсуа VI, сын герцога де Ларошфуко, носил почетный титул принца де Марсийак. Он редко бывал при дворе, тем более — в Пале-Кардиналь, потому что открыто признавался в своей нелюбви к Ришелье. Ходили слухи, что на него положила глаз главная интриганка двора — де Шеврёз.

— На мой взгляд, всякая поэзия многословна, то же самое можно выразить в лаконичной форме, — высокомерно ответил де Марсийак.

— Вы себе противоречите, мой друг, — мягко укорила его маркиза. — Вы такой любитель романов! А что получилось бы, если, к примеру, сюжет «Астреи» выразить в лаконичной форме? Как вы сведете пять тысяч страниц в один афоризм?..

Моментально завязался литературный спор. Анри же превратился в слух, передвигаясь вдоль стены, чтобы оказаться поближе то к одному, то к другому гостю. Ему было холодно, однако он держался стойко.

Графиня Карлайл в своем низко вырезанном платье тоже явно мерзла. Но она была деятельной натурой и даром времени не теряла. Разглядывая принца де Марсийака, Люси подумала: «Если Шевретта выбрала этого мальчика для постельных утех, в которых она знает толк, значит, в нем что-то есть, кроме знатного рода и красивого лица! Он явно умен, он весьма привлекателен. Пожалуй, мальчик может пригодиться для замысла Элфинстоуна?..» И она потихоньку стала подвигаться поближе к принцу. В конце концов, этот ироничный черноглазый юноша и самой ей понравился.

Анри же в своих странствиях по будуару маркизы наконец оказался у двери, ведущей в следующую «голубую гостиную» и вошел. Там было гораздо теплее, в углу настраивали инструменты два скрипача и виолончелист — видимо, сегодня предполагался домашний концерт, — а у камина стоял ангел!

Лишь у ангелов бывают такие светлые золотистые волосы, которые вьются сами, без папильоток, и такие огромные голубые глаза. Анри подумал, что прав будет тот художник, который догадается написать ангела с лицом этой стройной шестнадцатилетней девушки. Молодые люди не были представлены друг другу, поэтому лейтенант не осмелился заговорить с красавицей в скромном платье, с воротником под горлышко. А она, увидев незнакомца, высокомерно отвернулась.

Но это не было простым высокомерием вчерашней монастырской воспитанницы, которую научили шарахаться от мужчин. Анри явственно почуял вражду. Недоумевая, он отступил к двери и столкнулся с Жаном Ротру, который тоже пришел погреться в гостиную.

— Кто эта особа? — шепотом спросил де Голль.

— Дочь принца Конде, Анна-Женевьева. Ее недавно вернули из монастыря кармелиток, — охотно пустился в объяснения драматург.

— Это чувствуется…

— Не беспокойтесь, дружище! Она быстро привыкнет к светскому обществу. Чего вы хотите от ребенка, который родился в тюрьме? Сперва — тюрьма и общество одних лишь родителей, потом — монастырь. Впрочем, как свидетельствует история, в результате получается очень сильный и стойкий характер, истинная героиня трагедии! — Ротру посмотрел на девушку внимательнее. — Я бы даже сказал: она может натворить немало бед, если поставит перед собой высокую цель…

— Так вы пророк, Жан?

— Иногда случается. И его величество, и его преосвященство не вечны. Пошли им Бог долголетия, но после их смерти в стране непременно начнутся беспорядки, а это ангельское создание как раз придет в такой возраст, чтобы с большой охотой и знанием дела возглавить смутьянов. Не забывайте, что у его величества еще нет наследника…

Он осекся, потому что Анна-Женевьева почти вплотную прошла мимо них, гордо подняв прелестный подбородок с ямочкой.

— Спаси и помилуй нас Господь от подобных ангелов!.. — пробормотал Анри. Он снова сильно обеспокоился за Катрин: как бы и ее не впутали в опасную интригу. Она мало похожа на амазонку, вроде Жанны д’Арк, способную вести войско в атаку с боевым топором в руке. К счастью, она и на Шевретту не похожа, для которой поле политических сражений — постель. Однако Катрин предана королеве, она может с радостью взяться за тайное поручение той же Шевретты. Но там, где герцогиня отделается очередной ссылкой, фрейлина может поплатиться свободой — заточат пожизненно в отдаленный монастырь, и замаливай потом несуществующие грехи…

— Пойдемте к маркизе, Анри, — встрепенулся Ротру. — Там сейчас будет весело: обязательно сцепятся принц де Марсийак и аббат де Гонди. Они любят поспорить. А аббат обещался приехать к шести.

Де Голлю очень не хотелось уходить от камина, но пришлось.

Вокруг постели маркизы уже были сдвинуты стулья и раскладные табуреты. Когда Анри и Ротру вошли, вся компания хохотала. Леди Карлайл тоже была там, сидела возле самой кровати, задорно смеялась и то и дело что-то шептала на ушко хозяйке. А вот де Голль все острее чувствовал себя чужим.

— Я помню ваш гадкий афоризм, Франсуа! — воскликнула маркиза. — «Какая это скучная болезнь — оберегать свое здоровье чересчур строгим режимом!»

— Это не афоризм, мадам, а жизненное наблюдение, — с достоинством ответил де Марсийак. — Я называю такие наблюдения максимами.

— По-латыни «maxima» — значит «величайшая», — громко произнес некий молодой человек, дерзко присаживаясь на постель рядом с маркизой. Она, впрочем, не возражала, и другие гости тоже отнеслись к этому на удивление спокойно. — Кажется, вам, месье, смерть от скромности не грозит!

«Ого, — сказал себе Анри, — так вот кто сюда пожаловал! Ротру оказался прав. Хотя голос у этого смуглого господина не хриплый и ростом он куда ниже того мерзавца с лютней, — хорошо, если мне по плечо, — однако именно на него нужно обратить особое внимание. Он так открыто выступает против кардинала Ришелье, что с него станется платить сочинителям за гадкие песенки. Впрочем, едва ли не все гости маркизы де Рамбуйе были бы рады падению его преосвященства и передрались бы за право нашептывать свои бестолковые советы королю…»

Одетый с неимоверным щегольством, в пурпуэн и штаны цвета адского пламени, с преогромными ленточными розетками на подвязках и такими же розетками на туфлях, с необъятным кружевным воротником, вопреки эдикту кардинала о борьбе с роскошью, этот молодой наглец тем не менее был лицом духовного звания. Однако сутану надевал только в случае острой необходимости. Звали его Жан-Франсуа-Поль де Гонди.

По воле отца он в десять лет принял постриг. Родня посодействовала тому, чтобы в четырнадцать он стал одним из каноников собора Парижской Богоматери. Будь у него желание продвигаться вверх по лестнице церковной иерархии — с его способностями, честолюбием и азартом де Гонди бы, возможно, и на папский престол когда-либо посягнул. Он достиг успехов в богословии — после диспута в Сорбонне получил степень доктора теологии. Он мог произнести такую проповедь, что при дворе неделю только о ней и говорили. Он мог бы даже стать сподвижником Ришелье, но… помешала любовь.

Юного Жана-Франсуа угораздило влюбиться в Анну де Роан, герцогиню де Гемене. Дама была старше него на семь лет, имела супруга, родного брата герцогини де Шеврёз, и двоих сыновей, но все это для влюбленного не имело значения. Страсть де Гонди была совершенно рыцарской. Что, однако, не мешало ему напропалую колобродить с более доступными красавицами. Видимо, таким образом будущий аббат протестовал против навязанного ему духовного сана.

Осенью 1630 года был раскрыт очередной неудачный заговор аристократов против кардинала. Заговорщиков покарали — кого тюремным заключением, кого ссылкой. Обе дамы из семейства Роан были основательно замешаны в этом деле. Но если герцогине де Шеврёз, как говорится, сам Бог велел встревать в интриги, то ее невестка Анна, одна из самых образованных аристократок Франции, гораздо меньше привлекала к себе внимание двора, уже уставшего считать любовников Шевретты. Однако Анна де Роан так же была предана Анне Австрийской и так же принимала участие во всех интригах, которые могли бы пойти на пользу королеве. В качестве наказания обеим герцогиням было предписано покинуть Париж.

Рыцарь де Гонди остался без дамы сердца. Это привело его в ярость. Он объявил свою личную войну кардиналу. И его счастье, что Ришелье никогда не обращал особого внимания на таких салонных вояк. Тем более что де Гонди был малого роста, близорук, некрасив, нескладен и неловок. Насмешница-природа, как видно, решила отыграться за блестящий ум, необычайную одаренность и бешеную энергию влюбленного священника.

Ко всему прочему, де Гонди имел весьма задиристый нрав и постоянно норовил затеять дуэль, мало беспокоясь о репутации противника.

Де Голль подумал и подошел поближе. Де Гонди, красуясь перед дамами, вполне мог брякнуть что-нибудь такое, из чего проницательный человек сделал бы разумные выводы.

Тут в дверях появился лакей маркизы.

— Госпожа де Комбале и госпожа де Сабле! — объявил он.

Маркиза даже вскочить попыталась, но медвежий мешок не дал ей ступить и шагу.

— Боже мой, наконец-то! — воскликнула она и заторопилась: — Господа, господа, освободите стулья для дам! Месье Марсийак, сделайте милость, приведите мою Жюли!

Старшая дочь маркизы любезничала в одной из «голубых гостиных» с поклонником, Шарлем де Сен-Мором, которому предстояло вскоре стать маркизом де Монтозье. Замуж она вообще не собиралась, уверенная, что и в шестьдесят лет найдет женихов. Семейные хлопоты редко бывают утонченными и изысканными, а ей нравилось блистать в материнском салоне среди самых образованных и талантливых парижских кавалеров.

Принц де Марсийак поспешил выполнить поручение и едва не столкнулся с Анной-Женевьевой. Извинившись, он хотел было поцеловать ей руку, но девушка отдернула кисть с таким видом, будто к ней пытался прикоснуться парижский золотарь. Однако и она проводила молодого человека внимательным взглядом, и он, выходя из спальни, обернулся.

Глазастая графиня Карлайл все это видела и улыбнулась, подумав: вот так зарождаются роковые романы. В том, что роман будет именно роковым, она не сомневалась.

Мари-Мадлен и ее молодая подруга вошли, отвечая на приветствия и поклоны дежурными улыбками. Обе были явно не веселы, но госпожа де Сабле все же старалась держаться бодро.

— Выше головку! — шепнула она де Комбале. — Они должны понять, что вам ничего не угрожает. Они должны видеть, что вы — хозяйка Пале-Кардиналь!

Мари-Мадлен вздохнула и благодарно улыбнулась подруге. Хотя ей было не до веселья: она знала, что отец Жозеф слов на ветер не бросает. Но, несмотря ни на что, нужно было показать всему Парижу, что ее положение в Пале-Кардиналь остается прежним. Поэтому мадам де Комбале нарядилась для визита к маркизе в свое лучшее платье и надела самые дорогие драгоценности, в том числе недавно подаренные кардиналом серьги с изумрудами и бриллиантами, которых еще никто в Париже на ней не видел. Мадам де Сабле тоже выглядела превосходно.

Анри искренне обрадовался, увидев свою покровительницу.

Они даже толком не были знакомы, просто матушка де Голля воспользовалась случаем и попросила племянницу кардинала замолвить словечко за сына. После чего семейство де Голлей нанесло благодарственный визит госпоже де Комбале, и матушка с чистым сердцем вернулась в Бретань — теперь будущее Анри было обеспечено. Таких словечек мадам де Комбале замолвила уже немало. И хотя в итоге словечка не потребовалось, поскольку его преосвященство лично выбрал молодого лейтенанта из большого числа претендентов в его гвардию, позже де Голль часто встречался с мадам де Комбале в Пале-Кардиналь, и оба всякий раз радовались встрече. Это была необъяснимая и совершенно невинная симпатия.

Пройдя поближе к Мари-Мадлен, Анри выслушал все обязательные дамские приветствия и понял, что раньше племянница кардинала бывала в отеле Рамбуйе чаще.

— Да я и при дворе появляюсь редко, — отвечала на упреки хозяйки мадам де Комбале. — У вас мне нравится куда больше, Артенис, ведь вы, припоминаю, даже слова «интрига» не выносите?

— Да, у нас споры возникают только о литературе, искусстве и философии, — сказала маркиза. — Я думала, что знаю всех парижских стихоплетов, но леди Карлайл отыскала совершенно неизвестного. Вот он!

Красивым жестом хозяйка салона указала на де Голля.

— Но я знаю этого поэта!.. — воскликнула де Комбале.

— Мадам, я искренне рад вас видеть! — Анри склонился над рукой Мари-Мадлен.

— Так вы — поэт?! — удивилась она.

— Да, по случаю… — смутился Анри и, чтобы избежать следующего вопроса, снова поцеловал руку Мари-Мадлен.

Люси внимательно наблюдала эту сцену. И соображала она быстро. Франсуа де Ларошфуко был бы отличной добычей, но если удастся приручить любовницу самого кардинала, если удастся перетянуть ее на свою сторону — это будет настоящий успех! Женщина, близкая к Ришелье и понимающая, что законный брак невозможен, в один прекрасный день может возненавидеть любовника — такие случаи были графине хорошо известны.

— И я рада видеть вас, Анри, — сказала Мари-Мадлен, но голос у нее был печальный.

— Вас что-то огорчает, мадам? — шепотом спросил де Голль.

Мари-Мадлен вздохнула.

— Отец Жозеф считает, будто мадам велела похитить нового кота его преосвященства за то, что он испортил ее юбки! — возмущенно прошипела в ответ мадам де Сабле. — Мою милую подругу оклеветали… тсс! К нам подходят…

— Господин де Голль, представьте меня мадам де Комбале, — ослепительно улыбнувшись, произнесла Люси. — Вы ведь можете это сделать? Мне, право, неловко просить, но я вижу, что вы оба рады друг другу… — И она опустила взгляд, всем видом показывая смущение.

— Я многим обязан мадам де Комбале, — объяснил Анри. — И она всегда была незаслуженно добра ко мне… Мадам, позвольте представить вам леди Карлайл.

— Я слышала о вас, когда вы приезжали в Париж с графом Карлайлом пару лет назад, — вежливо сказала Мари-Мадлен. — Надолго ли вы приехали на этот раз?

— Мой муж остался в Англии, и я отправилась на континент одна, — премило защебетала Люси. — Даже любящие супруги должны отдыхать друг от друга. Я хочу обновить гардероб, побывать на балах… Я непременно хочу увидеть новый балет, который сочинил его величество Людовик! Вы, французы, должны гордиться: ваш король пишет прекрасную музыку. Я помню его великолепный концерт для скрипок и гобоев!..

— Мадемуазель де Бордо! — объявил лакей у дверей.

Если бы де Голль знал, что Катрин бывает в отеле Рамбуйе, он бы наотрез отказался ехать туда с графиней Карлайл. Но было поздно. Катрин уже входила в спальню маркизы, а англичанка, как на грех, положила надушенную ручку на плечо де Голлю и даже приникла к нему, всем видом показывая: этот молодой человек мне очень нравится. Она верно рассудила, что подобраться к мадам де Комбале, завоевать ее доверие, проще всего таким образом.

— Вы ведь помните этот концерт? — обратилась Люси к мадам де Комбале. Та в растерянности взглянула на подругу — бедной Мари-Мадлен сегодня было не до музыки.

Верная де Сабле самоотверженно поспешила на помощь.

— Кто же не помнит этого концерта? — делано удивилась она. — Мы в Пале-Кардиналь постоянно музицируем, в гостиной мадам де Комбале бывает очень весело. Как раз вчера мы пели на два голоса «Отец мне мужа подарил» — это было так забавно! Вот и господин де Голль подтвердит!

Врать Анри не любил, но иногда приходилось. Да и умоляющий взгляд мадам де Комбале он понял правильно.

— Действительно, получилось очень забавно, — сказал он.

— Жаль, я не знала, что мадам приглашает вас к себе, — капризно заметила Люси, — не то бы раньше попросила вас, мой друг, взять меня с собой, чтобы засвидетельствовать мадам свое почтение. Я бы спела шотландские песенки, они бы всех очень позабавили!

Она отлично видела, что Мари-Мадлен чем-то сильно озабочена, и тоже хотела ее поддержать, ведь эта поддержка в скором будущем хорошо бы окупилась.

— Я не знаю шотландского языка, — призналась Мари-Мадлен.

Люси рассмеялась, и ее звонкий хохот привлек внимание Катрин де Бордо. Фрейлина повернулась и увидела, как незнакомая ей дама, опираясь на плечо лейтенанта де Голля и едва ли не прижимаясь к нему, весело объясняет что-то племяннице кардинала.

Катрин, конечно же, догадывалась, что очень нравится де Голлю. Она поощряла его ухаживания — самую малость, насколько это может себе позволить незамужняя девица. Но она знала также, что молодому человеку просто необходима любовница, — об этом все при дворе толковали и очень удивлялись целомудрию короля, который и в спальне королевы появлялся очень редко, и ни одну придворную даму к себе не приблизил. Сплетники рассуждали так: пусть после болезни его величество еще не готов к постельным подвигам, но зачем же это всем показывать? Можно выбрать сговорчивую особу и навещать ее, чтобы все видели и понимали: король бодр и полон сил. Придворные невольно сравнивали Людовика с его покойным батюшкой, королем Генрихом, который ни одной юбки не пропускал, причем до последних дней жизни был влюблен страстно и бурно, как шестнадцатилетний паж.

Если бы Катрин узнала, что де Голль завел себе подругу где-то в городе, как сделал это его друг де Мортмар (госпожа де Мортмар очень была этим огорчена и не раз жаловалась на сына), она бы отнеслась к этому спокойно. Незримая подруга словно бы не существует. Но сейчас рядом с лейтенантом стояла яркая женщина, от природы кудрявая (это Катрин поняла сразу), прекрасно одетая и ведущая себя с Анри так, как если бы они были новобрачными! Возраст незнакомки Катрин тоже определила верно — за тридцать. Очень опасный возраст, в котором у женщины есть все — ее еще не покинули красота и стройность, уже имеется любовный опыт, в семейной жизни полная определенность, а желания полностью созрели, и бояться нечего.

Это означало, что впереди у де Голля долгие и приятные амурные отношения.

Катрин и не подозревала, что может вдруг, ни с того ни с сего, приревновать. Хуже того, она не знала про себя, что именно ревность подскажет ей, как побороться за любовь де Голля. Странным образом раньше ей эта любовь не слишком была нужна, а вот теперь вдруг потребовалась!

Подойдя к постели маркизы де Рамбуйе, Катрин заговорила куда громче, чем полагается хорошо воспитанной девице, тем более — придворной девице, чей шепот должен был напоминать шелест и при том звучать внятно. Катрин желала привлечь к себе внимание лейтенанта, а точнее, отвлечь его от наглой дамы в оранжевом платье и одержать над ней победу.

Услышав этот звонкий голос, Анри резко обернулся. Мысленно проклиная графиню, он попытался отстранить ее — не тут-то было! Англичанка словно приклеилась к нему.

А в это время аббат де Гонди вдруг почувствовал себя актером, который вынужден молча подпирать декорации. Спор, в котором он блистал, угас, и другие персоны завладели вниманием всего салона. Это было недопустимо, но одновременно имелся верный способ заставить всех замолчать и внимательно слушать себя. Им де Гонди не преминул воспользоваться.

Он подошел к несчастной де Комбале и поклонился.

— Что новенького случилось в Пале-Кардиналь, мадам? — вызывающе громко спросил он. Ближайшие к ним гости тут же прекратили беседу и уставились на наглеца.

— Все по-прежнему, месье, — быстро ответила вместо Мари-Мадлен госпожа де Сабле. Она догадалась, что этот неприятный господин сейчас пойдет в атаку на ее старшую подругу.

— Неужели? А как здоровье его преосвященства?

И на этот вопрос также дала достойный ответ госпожа де Сабле.

— Миледи, прошу вас: дайте мне пройти! — меж тем шипел де Голль, пытаясь стряхнуть с себя англичанку.

— В чем дело, Анри? — преспокойно мурлыкнула Люси и прихватила пальчиками его локон.

Лейтенант смутился. Он не мог позволить себе быть грубым со знатной дамой, но он должен был оказаться рядом с Катрин!

— Его преосвященство так много работает! — издевательским тоном продолжал де Гонди. — Вам, мадам, следует его поберечь… ради блага всей Франции!

Гости маркизы, предчувствуя назревающий скандал, притихли.

— Его преосвященство не нуждается ни в чьих советах, — отрезала госпожа де Сабле. — Тем более в советах родной племянницы.

— Но кто-то же должен позаботиться о его преосвященстве! Ради того хотя бы, чтобы наши добрые парижане перестали беспокоиться. Ведь этак, не зная меры в трудах, недолго и в гроб себя загнать! — съехидничал де Гонди и вдруг запел:

Порой великие труды

Приносят странные плоды!

Их дамы обретают тайно —

Год урожайный!

Госпожа де Комбале ахнула и побледнела.

Если бы де Гонди вздумал так намекнуть на незаконного младенца любой другой из присутствующих дам, вход в отель Рамбуйе был бы для него закрыт навеки. Но он оскорбил любовницу ненавистного кардинала, и даже «несравненная Артенис», строго блюдущая хороший тон в своем салоне, не сразу одернула наглеца. А уж гости — те просто обрадовались.

Никто не имел ничего против мадам де Комбале — она не блистала остроумием и начитанностью, не злословила, ни у кого не отбивала любовников. Но удар был нанесен по кардиналу.

Мгновенно опознав зловредную песенку, де Голль решительно отстранил жмущуюся к нему Люси и встал перед бессовестным скандалистом. Первая негодующая мысль была: поединок, и немедленно! Однако, посмотрев на щуплого де Гонди сверху вниз, Анри опомнился. Драться с неловким и нескладным аббатом было бы просто неприлично.

Графиня Карлайл заставила де Голля купить накануне дорогие вышитые перчатки. Анри за ненадобностью сунул их за отворот голенища. Сейчас настало самое время вспомнить о них. Лейтенант нагнулся, быстро достал скомканные перчатки, расправил и резко ударил де Гонди ими по щеке. Затем бросил их на пол, повернулся и вышел из спальни маркизы.

Он понимал, что отныне его в отеле Рамбуйе и на порог не пустят. Но иначе поступить он не мог.

Де Гонди несколько секунд стоял, окаменев от неожиданности. И вдруг раздался смех. Непонятно было, кто расхохотался первым. Но подхватили все гости.

Тогда аббат кинулся следом за обидчиком, однако споткнулся и еле устоял на ногах. Хохот громыхнул с новой силой.

— Кажется, наш святой отец доигрался, — укоризненно сказала маркиза. — Мари, моя дорогая, не придавайте значения его инсинуациям! Он, как злая мартышка, которая развлекает хозяев ужимками.

— И ваш уважаемый дядюшка, помнится, именно про него изволил сказать, что у него рожа висельника, — напомнил Жорж де Скюдери. — Я сам слышал!

Этого человека Катрин де Вивон принимала главным образом ради его сестры. Де Скюдери сочинял напыщенные трагедии, а сестра Мадлен пока ничем не прославилась, но маркиза называла ее «Сафо», как греческую поэтессу, и утверждала, что у этой старой девы литературного таланта хватит на полдюжины писателей, нужно только немного подождать.

Люси Карлайл, сообразив, что сама судьба дает ей отличный шанс, мигом оказалась возле расстроенной де Комбале.

— Послушайте, мадам, мы должны что-то предпринять! — зашептала она. — Они будут драться, и лейтенант де Голль обязательно убьет этого гадкого задиру. Мы должны удержать месье де Голля! Он настоящий рыцарь, но он может за это жестоко поплатиться.

— Мне не следовало приезжать сюда… — с истеричной ноткой в голосе ответила Мари-Мадлен. — Но вы правы, миледи, я не хочу, чтобы из-за моих проблем пострадал такой замечательный человек!..

Сбежав по лестнице в вестибюль, Анри остановился. Там было тепло. Очень не хотелось покидать столь уютный дом, но дело было сделано, и пути назад де Голль не видел.

— Стойте, стойте, негодяй! — кричал наверху де Гонди. — Я убью вас!

— Дайте мой плащ! — приказал Анри лакею, стоявшему у двери гардеробной. Хотя в покоях маркизы было прохладно, мужчины оставляли суконные плащи, а дамы — меховые накидки внизу.

Сверху раздались треск и грохот. Де Гонди, поскользнувшись, сверзился со ступенек. Пытаясь удержаться, он ухватился за алебастровую вазу, украшавшую перила, и кубарем полетел вместе с ней. Хорошо еще, что лететь было недалеко — парные вазы украшали лестницу в самом ее начале.

— Черт бы побрал этот дом! — выкрикнул аббат, сидя на полу среди осколков. — Но мы все равно будем драться! Не смейте убегать от меня! Трус!..

Следом за ним в вестибюль сбежал Ротру.

— Господин де Голль, я все видел. Я все понял! — воскликнул драматург. — Я сам все объясню его преосвященству, а теперь уходите!

— Вы это отцу Жозефу объясните! — сердито ответил Анри.

— Да поднимите же меня, дурачье! — в бешенстве воззвал аббат к лакеям, видя, что те и не думают бросаться ему на выручку.

— И ему, и всем, кто пожелает знать правду, — пообещал Ротру. — Но какая гадость!.. Зато теперь весь двор узнает, что святой отец де Гонди поет гадкие уличные песенки.

— Это не простая уличная песенка, — с горечью произнес де Голль. — Ее сочинили не пьяные кучера в кабачке, но человек, имеющий имя и деньги!

— Такую мерзость?!

— Да.

Лакеи наконец поставили де Гонди на ноги, отряхнули с пурпуэна алебастровую пыль и крошки, и аббат первым делом вытащил шпагу.

— Защищайтесь, вы, кардинальский прихвостень! — потребовал он. — Сейчас я вас отправлю на тот свет!

Анри отступил на несколько шагов и с интересом наблюдал, как де Гонди ковыляет к нему, неловко размахивая шпагой.

— Ну, что прикажете делать с этаким дуэлянтом? — спросил он Ротру.

— Уходите скорее!.. — снова заторопил тот, но оглянулся на лестницу и махнул рукой. — Всё! Опоздали. Они уже тут…

Сверху спускались зрители. Многих заинтересовала дуэль между такими неравными противниками, а заодно привлекала возможность погреться возле пламени огромного вестибюльного камина.

— Обнажайте шпагу! Или я при всех назову вас трусом! — пригрозил аббат, становясь в стойку.

Тут Анри осенило.

— Господин де Гонди, я согласен с вами драться, но при одном условии.

— Какие могут быть условия?! — возмутился аббат. — Вы оскорбили меня, и я должен смыть оскорбление кровью!

— А вы оскорбили мадам де Комбале. Так вот…

— Трус!

— Так вот, господин де Гонди, я буду драться с вами при одном условии, — хладнокровно сказал де Голль. — Вы должны назвать имя человека, который научил вас той мерзкой песенке.

— Да вы с ума сошли! — еще пуще взъярился аббат.

— Не хотите — оставайтесь с пощечиной, — спокойно пожал плечами де Голль. — А я пойду. Как вы изволили выразиться, я кардинальский прихвостень, и у меня есть служебные обязанности.

— Перестаньте его дразнить! — зашептал Ротру. — Вы уйдете, а он на меня набросится…

— Что позорного в том, что вы исполняете поручения его преосвященства и получаете за это деньги?..

Драматург не успел ответить. Де Гонди взревел как бык во время гона:

— Я заколю вас, жалкий шаркун! — И бросился на де Голля, целясь шпагой ему в горло.

Анри понял, что бедным аббатом владеет слепая ярость. В последний миг он резко уклонился. Де Гонди, не встретив сопротивления, пролетел мимо, снова споткнулся и пропорол клинком обивку стоявшего у двери в гардеробную кресла.

Гости маркизы дружно зааплодировали.

— Я повторяю, господин аббат, дуэль в обмен на имя сочинителя, — напомнил лейтенант.

— Я вас умоляю, де Голль! Вам нельзя с ним драться!.. — воззвал Ротру.

— Это почему же? Он дворянин, и я дворянин. Дворяне должны отвечать за свои слова.

— Говорю вам, с ним драться просто нельзя. Он же почти слепой!

— Для слепого он довольно шустро двигается…

Де Гонди справился наконец со своей шпагой, освободив ее из кресла, и теперь озирался явно в поисках обидчика.

— Вот, полюбуйтесь, он вас потерял! — горько произнес Ротру, кивнув на аббата. — Подумайте: вы убьете слепого! Он же делает все, чтобы вы его закололи, и что потом?..

— Не мешайте, прошу вас, господин Ротру, — жестко сказал Анри. — Мне не оставили выбора. Я должен узнать имя сочинителя. Человеку, которому я служу и которого очень уважаю, нанесли публичное оскорбление. Да и вы, помнится, у него на жалованье состоите…

— Весь Париж от вас отвернется!

— А вот на это мне плевать!.. Господин де Гонди, вы не передумали драться? Тогда — имя сочинителя, и мы начинаем!

— Вы хотите сделать из меня доносчика, месье трусливый заяц? Не получится! — гордо ответил аббат, разворачиваясь на голос.

— Значит, и дуэли не получится. — Де Голль решительно повернулся к выходу.

Гости маркизы с неподдельным интересом следили за событиями в вестибюле. Такого спектакля они явно не ожидали. И теперь драма готова была вот-вот закончиться, но на сцене появился еще один актер — принц де Марсийак.

— Господин де Голль, вы сами видите: аббат вам не противник, — произнес будущий автор знаменитых «Максим», легко сбегая вниз по ступенькам.

— Вижу, месье, — почти равнодушно ответил Анри, остановившись на пороге. — Он достаточно зряч, чтобы оскорбить даму, и недостаточно зряч, чтобы ответить на оскорбление. Видимо, ему нужен защитник. Это будет забавная дуэль: я защищаю даму, а вы, как понимаю, собрались защищать подслеповатого наглеца?

— Нет, никогда! — закричал де Гонди, грозно размахивая шпагой во все стороны. — Принц, уходите, я сам сумею себя защитить!

— Имя сочинителя! — напомнил де Голль, не двигаясь с места.

— Видимо, мне придется оскорбить вас, месье, чтобы получить вызов! — высокомерно заявил де Марсийак. — И тогда вы перестанете издеваться над бедным аббатом.

— Может, лучше будет, если я оскорблю вас? — усмехнулся Анри. — Но учтите, фехтованию я учился не в салонах у светских дам. И крови успел пролить больше, чем вы извели на свои стишки чернил.

— Принц, это правда! — крикнул кто-то с верхней ступеньки лестницы. — Красный герцог набирает себе гвардейцев из армейских офицеров!

— Вы меня оскорбили?! — удивленно уточнил де Марсийак.

— Если вам угодно считать это оскорблением, то считайте. — И де Голль опять повернулся к аббату: — Имя сочинителя, месье!

— Ради всего святого, на пару слов! — взмолился Ротру, хватая лейтенанта за рукав. — Отойдем сюда, к камину.

— Вы оскорбили меня? — повторил молодой де Ларошфуко, не в силах поверить в такое невероятное событие. — Вы?.. Меня?!..

— Одну минуту, господин де Марсийак, — невозмутимо сказал Анри. — Господин Ротру хочет мне что-то сказать. — Он был от души благодарен драматургу — тот дал ему возможность немного согреться. — Я слушаю вас, господин Ротру.

— Господин де Голль, оставьте в покое аббата, — тихо заговорил драматург. — Он упрям, как триста спартанцев в Фермопильском ущелье. Я берусь узнать у него имя сочинителя, только не деритесь с ним! Эта дуэль вам славы не принесет. И его преосвященство будет не в восторге…

— От дуэли с принцем де Марсийаком его преосвященство тоже будет не в восторге, — вздохнул Анри.

— Но это хоть поединок равных противников… Послушайте, вы не знаете аббата — он вызывает на дуэль всех! И если бы каждый принимал вызов, то Гонди бы уже давно оказался на Гревской площади, посреди эшафота, как несчастный Монморанси[19]. Но за тем числилось, кажется, всего девятнадцать поединков, а наш аббат имел бы их больше сотни…

— Двадцать две дуэли, — припомнил Анри. — Думаете, мне очень хочется убивать этого чудака?

— Уходите, господин де Голль! Я побегу к госпоже маркизе, она все уладит, я уверен. А вы — уходите!

Последнее слово Ротру произнес слишком громко, и де Марсийак его услышал.

— Я тоже против того, чтобы вы бились с нашим аббатом, — сказал он, подходя. — Но у меня со зрением все в порядке, я не спотыкаюсь о ковры и не налетаю на стены. Я за него, господин де Голль. Не беспокойтесь, о нашем поединке никто не узнает. Мы будем драться в саду госпожи де Рамбуйе.

— Думаете, кто-то из этих господ способен молчать дольше десяти минут? — спросил Анри, указывая на лестницу.

— Ради вас — вряд ли, — усмехнулся принц. — А вот ради меня, точнее ради моего батюшки, эти господа охотно солгут. Допустим, мы поспорили о некоем фехтовальном приеме и решили провести в саду учебную схватку. Они рады будут соврать, потому что…

— …потом будут веселиться: как ловко им удалось обмануть короля и кардинала, — закончил де Голль.

Аббат не слышал этого разговора. Его страстная душа, ослепнув от ярости, выстроила вокруг себя некий особый мирок, и сейчас в этом мирке принц де Марсийак выступал секундантом де Гонди. В предвкушении дуэли подслеповатый фантазер и задира разминался со шпагой, делая выпады и поражая воображаемого врага.

— Не все ли вам равно? — спросил молодой де Ларошфуко.

Анри повернулся к Ротру.

— Вы дали обещание, — напомнил он.

— Да, господин де Голль. Я все сделаю.

— Отлично! Господин де Марсийак, неплохо бы сравнить наши шпаги.

— Если мы сделаем это, все поймут, что поединок настоящий.

— Да и так поймут…

— Так они с чистой совестью скажут, что не видели серьезных приготовлений к дуэли. Положимся на судьбу и на свое мастерство.

Анри кивнул. Принц ему нравился все больше. «Умен, храбр, благороден, красив… Верно, далеко пойдет — достойный отпрыск древнего рода…»

— Где тут выход в сад, господин де Марсийак? — спросил он.

— Господа, — громко заговорил принц, — мы с господином де Голлем поспорили о сущей мелочи — о положении корпуса при выполнении удара из двойной финты, парада и рипоста! Мы выйдем в сад, проведем две-три учебные схватки и вернемся. А вы ступайте к нашей несравненной Артенис. Негоже оставлять без внимания гостеприимную хозяйку.

Если бы Анри дрался с кем-то другим, незнакомым, гости маркизы встали бы у всех окон, ведущих в сад. Но речь шла о возможных неприятностях для будущего герцога де Ларошфуко — и никто не захотел выступить свидетелем дуэли.

Де Гонди, увидев, что лейтенант и принц идут к двери, ведущей в сад, устремился следом. Но Ротру ловко перехватил его и стал что-то нашептывать на ухо. Аббат выслушал только первую фразу, потом резко оттолкнул драматурга и первым выскочил в сад.

Там было все необходимое для схватки: широкие дорожки и просторные газоны между рядами смоковниц. Вот только некстати начался снегопад — последний февральский снегопад, надо думать, та прощальная метель, после которой наступает весна.

— Защищайтесь, месье! — встав напротив де Марсийака, закричал аббат.

— Сейчас, — хладнокровно ответил молодой человек и, вступив в эту нелепую схватку, через несколько секунд выбил шпагу из рук де Гонди. Отлетевший клинок застрял в кроне смоковницы. Аббат нагнулся и завертелся, пытаясь высмотреть оружие на прошлогодней траве, которую прикрыл тонкий слой снега.

— Предлагаю до первой крови, — сказал де Голль, которому де Марсийак стал симпатичен. — В конце концов, не вы оскорбили даму.

— Я невысокого мнения об этой даме, — высокомерно ответил принц.

— Ну, как вам угодно…

Оба встали в позицию и скрестили клинки.

Поединок сначала был неспешным — противники изучали друг друга.

Аббат, выйдя на газон, вертел головой и неуклюже поворачивался, все еще пытаясь сообразить, куда улетела его шпага. Наконец он наткнулся задом на ствол смоковницы. Везение его было таким, что шпага выскользнула из голой кроны и воткнулась в землю, пригвоздив огромную розетку на туфлях аббата и чиркнув острием по лицу.

Де Гонди вскрикнул и схватился за щеку. Увидев на пальцах кровь и не поняв сослепу, что произошло, он растерялся.

— Я ранен! — воскликнул он. — Помогите!..

Принц и лейтенант невольно прервали поединок и повернулись к нему.

— Посмотрите, что там с этим несчастным, месье, — предложил Анри. — Я со спины на вас не нападу.

И пока его противник был занят аббатом, де Голль огляделся по сторонам.

Оказалось, что в сад отеля Рамбуйе выходили и окна особняка герцога де Шеврёза.

Этого господина, законного супруга Шевретты, при дворе считали полным ничтожеством до такой степени, что полностью отрицали его участие в интригах жены. Поэтому все кары, предназначенные Шевретте, его не касались. Он жил то в своем владении Дампьер, то в Париже и заботился о детях — их в семействе было пятеро. Видимо, сейчас герцог был в Париже — если судить по открытым окнам его кабинета. Может, только что приехал и приказал проветрить помещение?

Возле открытого окна стояли двое мужчин. Один был де Голлю незнаком, но второго он узнал сразу. Да и как не узнать эту круглую физиономию с крючковатым носом! Лейтенант достаточно на нее насмотрелся в Пале-Кардиналь.

В кабинете герцога де Шеврёза стоял беглый поэт Адан Бийо!

— Господин де Марсийак! — воскликнул Анри. — Не уходите, мы продолжим схватку, я сейчас вернусь!

Он вбежал в отель Рамбуйе, пронесся через вестибюль, выскочил на улицу и помчался к воротам герцогского особняка.

В дом его, однако, не впустили. Привратники божились, что герцога де Шеврёза в Париже нет, и знать не знали никакого Бийо. Правда, имя Ришелье их немного испугало, но они держались стойко.

Сильно озадаченный таким поворотом, Анри пошел обратно в отель Рамбуйе. Ему было холодно, на душе скребли те самые кошки, которых парижане считали маленькими демонами. И вдруг лейтенанта осенило: герцога в особняке может и не быть, но герцогиня запросто могла тайно вернуться в Париж! Тогда кое-что становится понятным. И присутствие Бийо в кабинете, и упрямство привратников. Так что же — значит, за спиной сочинителя стоит Шевретта?!. Значит, это все-таки «мэтр Адан»?..

В полном смятении Анри вошел в вестибюль отеля. Там его поджидал озабоченный Ротру.

— Господин де Голль, лучше вам наверх не подниматься, — шепотом, хотя, кроме двух лакеев, в вестибюле больше никого не было, сказал драматург. — Они там затевают какую-то злую шутку. На это мадемуазель Жюли мастерица. Принц де Марсийак сказал, что вы, похоже, сошли с ума — чуть ли не в разгар поединка выкрикнули что-то невнятное и сбежали. Аббат де Гонди, конечно, сразу за это ухватился и закричал, что вы сумасшедший. Так что вряд ли вас там сейчас хорошо встретят…

— Катрин… — пробормотал Анри. Все складывалось так плохо, что дальше некуда.

— Возьмите в гардеробной свой плащ и уходите, — настаивал Ротру. — Я все объясню его преосвященству.

— Я же приехал сюда с дамой! — с раздражением вспомнил Анри.

— Я и даме все объясню. Увезу ее отсюда. Только, ради бога, уходите, пока все это не кончилось кровью!

— Отчего вы так обо мне беспокоитесь? — сердито спросил де Голль. — Вы же здесь — свой! Вы такой же, как они!

— Нет, вы ошибаетесь, — твердо ответил драматург. — Я ведь из небогатых дворян, и меня заботы господ аристократов, которых его преосвященство лишил каких-то привилегий, не касаются. Я очень хорошо разделяю литературу и жизнь, месье. Мое дело — писать комедии, трагикомедии и трагедии. Хорошо их писать, понимаете? А это трудно, мне уже наступает на пятки этот прокурор из Руана… Прокурор пишет трагедию, которая перевернет все представления о прекрасном, вы это себе представляете?

— Не представляю, — хмуро ответил Анри, которому сейчас было наплевать на всю драматургию разом.

— Сюжет и героев он взял не в Элладе, не в Риме, а в испанской истории! У Артенис мы как-то читали отрывки. И знаете, это было великолепно! А я в ужасе… Руанский прокурор Пьер Корнель, и вдруг — трагедия! Ну да, я тоже беру сюжеты у испанцев, это модно, но он?!.. Уходите, господин де Голль, иначе вы сейчас наделаете бед, я это по лицу вижу!

Анри задумался. По всему выходило, что пока он не справился с заданием отца Жозефа.

— Послушайте, Жан, — обратился он к драматургу. — Сегодня здесь собрались все, кто обычно бывает у госпожи де Рамбуйе? Погодите, не отвечайте сразу! Я хочу попросить вас составить список гостей. Тех гостей, кого я мог видеть и слышать. Это очень важно. Сделаете?

— Да хоть в стихах — только уходите поскорее! — поспешно заверил драматург.

И окрыленный де Голль ушел.

Глава шестая, в которой поиски кота Портоса все-таки начинаются

— Святой отец, я не выполнил задание, — честно признался Анри на следующий день, явившись к отцу Жозефу на доклад. — Оправдываться не буду, это нелепо… Я попросил господина де Ротру составить список гостей, которые были у маркизы вчера вечером. Их можно считать вне подозрений. Хотя человек с хриплым голосом вполне может состоять на службе у того же принца де Марсийака, например… Но во второй раз я к маркизе не пойду! Да меня и не впустят. А значит, других посетителей ее салона я не увижу и не услышу.

«Серый кардинал» молча выслушал признание и некоторое время задумчиво шел по садовой дорожке, отбрасывая посохом с пути мелкие камешки. Лейтенант покорно шел следом, чуть позади.

— Я знаю, что произошло у маркизы, — наконец заговорил капуцин. — Мне даже нравится ваша наивность, господин де Голль. Вы полагаете, что в доме, где может созреть заговор, у меня нет своих людей? Да тот же Ротру, если его спросить, исправно отвечает на все вопросы о маркизе и ее гостях. Тем более у него хорошая память, как у всех писателей, и, если при нем, например, зачитают вслух послание из Брюсселя или Лондона, он запомнит довольно точно. Однако, как вы понимаете, не всю почту вскрывают и читают в его присутствии. Записочку от госпожи де Шеврёз наверняка не станут… Но основные сведения мне поставляют мужчина и женщина, а кто они — вам знать не обязательно.

— Значит, вам донесли, как вел себя аббат де Гонди? — с надеждой спросил Анри.

— Разумеется. И за ним уже установлена слежка. Возможно, он и есть сочинитель… — Отец Жозеф снова задумался.

— И у него хватит денег, чтобы нанять музыканта для обучения мальчишек, — осторожно вставил де Голль.

— Пожалуй, вы правы, сын мой. — Капуцин вдруг просветлел лицом. — А знаете, по милости Божьей ваш визит к маркизе все же принес пользу! Вы и мадам де Комбале настолько разозлили этого чудака-аббата, что он запел. Но мне все же кажется более подозрительным принц де Марсийак. Он ведь полномочный представитель в Париже герцогини де Шеврёз! Вот яркий пример, господин де Голль, что может сделать с одаренным юношей любовница, которая старше его по меньшей мере на десяток лет. Эта интриганка и распутница для бедного принца — оракул, путеводная звезда и смысл всей его жизни! Хотел бы я понять, как это у нее получается?..

— Как бы эти двое, принц и аббат, не потребовали от меня продолжения дуэли, — озабоченно заметил де Голль.

— Молодой герцог больше не снизойдет до вас, успокойтесь. А вот де Гонди… С этого станется явиться к вам в кордегардию и там обнажить шпагу.

— И что же мне тогда с ним делать?

— Ничего. Крикнуть караульных и отправить чудака в Бастилию.

— Но как?!

— Очень просто, — отец Жозеф вынул из складок монашеского одеяния конверт. — Тут приказ его преосвященства моему брату Леклерку, а он, как вам известно, комендант Бастилии. Возьмите и всегда носите с собой. Как только Гонди посмеет требовать дуэли, дождитесь, чтобы он обнажил шпагу, и немедленно отправляйте его к моему брату. Если же у аббата проснется рассудок и он оставит вас в покое, вы вернете мне приказ и мы пустим его на растопку камина.

— Не думаю, что у него когда-нибудь проснется рассудок, святой отец, — покачал головой де Голль. — И боюсь, что приказ мне придется пустить в ход на этой же неделе. Потому что я собираюсь попытать счастья еще раз и проинспектировать салон Нинон де Ланкло. Подозреваю, что первым делом встречу там именно этого задиру.

— В Бастилию его, сын мой, в Бастилию! — Капуцин неожиданно рассмеялся. — И он просидит там, пока вы не найдете сочинителя. Иначе будет мешать вам на каждом шагу. Берите приказ и можете быть свободны.

Де Голль спрятал конверт в карман и замялся в нерешительности.

— Что-нибудь еще хотите мне сообщить, господин лейтенант? — пристально посмотрел на него «серый кардинал».

Анри набрал в грудь воздуха и словно в омут бросился, прекрасно понимая опасность своего поступка.

— Святой отец, — заговорил он слегка осипшим от волнения голосом, — есть еще одно дело. Оно связано с котами его преосвященства. Я… случайно встретил человека, который был свидетелем похищения кота Портоса!

Отец Жозеф несколько мгновений буквально жег его взглядом.

— Господин де Голль, не касайтесь этого кошачьего дела, — в голосе капуцина лязгнул металл.

— Но сейчас в пропаже обвиняют мадам де Комбале! Я ей многим обязан…

— Чем же вы можете быть ей обязаны?

— Она по просьбе моей матушки просила его преосвященство взять меня на службу.

— Ах, да, в самом деле… — Взгляд «серого кардинала» потускнел, но голос твердости не убавил. — Я к вам очень хорошо отношусь, сын мой, и советую не тратить время на этого кота. Ведь может выясниться, что мадам де Комбале обвиняют не напрасно. И в каком вы тогда окажетесь положении? Из-за вас начнется ссора между его преосвященством и госпожой племянницей. Подумайте о своей карьере.

— Я уверен, что госпожа де Комбале не виновата, святой отец! — Анри, чувствуя, что отец Жозеф начал колебаться, поспешил закончить свою мысль. — А искать кота можно попросить того самого свидетеля. Если он найдет пропажу, его преосвященство, думаю, окажется щедр, как всегда. Ну а если нет… что ж, значит, так было угодно Господу.

Теперь взгляд «серого кардинала» явно потеплел, в нем проявился живой интерес.

— И кто же он таков, ваш свидетель?

— Это молодой человек, дворянин, он служит в роте капитана дез Эссара. Месье д’Артаньян, так его зовут, случайно прогуливался по Зеленой улице, на которую выходит стройка кардинальского театра, и видел двоих злоумышленников. Они выбрались со стройки, и у них был мешок, откуда неслись кошачьи вопли…

— М-да, это меняет дело. — Капуцин задумчиво подергал себя за длинный нос. — Что ж, если вам удастся каким-либо образом склонить королевского мушкетера послужить во благо его преосвященству… В чем я лично сильно сомневаюсь!

— О, святой отец! — воодушевился Анри. — Конечно, он согласится!..

— С чего бы?

— Он в некотором роде мой должник.

— Вот даже как?! Не просветите — почему?.. Впрочем, можете не рассказывать — это ваше личное дело.

— Я немедленно отправлюсь к нему, святой отец, и приведу его к вам!

— Благословляю тебя, сын мой!..

* * *

Окрыленный неожиданной поддержкой «серого кардинала», де Голль помчался на поиски д’Артаньяна. Начал он, разумеется, с кордегардии при Лувре, ибо рота господина дез Эссара занималась исключительно охраной королевского дворца, в то время как мушкетеры господина де Тревиля являлись «гвардией вне Лувра» и должны были сопровождать короля в его поездках и прогулках.

От Пале-Кардиналь до королевского дворца ходу было минут десять, поэтому де Голль решил не брать коня, а прогуляться пешком — благо погода стояла почти совсем весенняя, пригревало солнышко, и снег уже весь растаял, обнажив, правда, подмерзшие за зиму мусор и экскременты лошадей и собак. Из-за этого обстоятельства прогулку никак нельзя было назвать приятной, но Анри, воодушевленный мыслью о задуманном им благородном деле очищения доброго имени мадам де Комбале, не замечал этих досадных мелочей. Наверное, поэтому он не заметил и невысокого молодого человека в дорожном кожаном колете и сапогах, в низко надвинутой на глаза шляпе, который по странному совпадению двигался позади лейтенанта точно в том же направлении.

Когда же де Голль скрылся за решеткой ограды дворцового сада, неизвестный, помешкав секунду, направился через улицу к открытой двери небольшого трактира с претенциозным названием «Под сенью лилии». Там он расположился у окна, согнав с места маленького лысого писца, и принялся неторопливо потягивать разбавленное водой вино, не спуская глаз с калитки.

Анри же, к своему разочарованию, д’Артаньяна в кордегардии не застал. Более того, какой-то мушкетер сообщил, что граф уже отстоял свой караул и отправился домой на улицу Сен-Женевьев.

— Он снимает комнату в доме галантерейщика Буонасье, — любезно уточнил мушкетер, узнав имя де Голля. — Шарль рассказывал мне о вашей драке в трактире! Вы смелый человек, господин лейтенант. Не каждый выступит с одним кинжалом против вооруженных до зубов головорезов!

Анри не стал вдаваться в подробности, благоразумно рассудив, что богатое воображение гасконца уже создало свою версию происшествия, о которой он, обыкновенный служака, понятия не имеет.

— Благодарю вас, месье, — искренне сказал де Голль и поспешил убраться подальше от словоохотливого мушкетера.

Едва он снова появился на улице, как молодой человек у окна трактира встрепенулся, бросил на стол монету и буквально выскочил наружу, где немедленно пристроился так же, в десятке шагов, позади лейтенанта. Но де Голль по-прежнему не обращал на него никакого внимания, поглощенный собственными мыслями.

Он без труда нашел нужный дом — на нем красовалась вывеска красными буквами по коричневому фону: «Галантерейщик мэтр Буонасье». Это было добротное здание с каменным нижним и деревянным верхним этажами. Справа от входной двери свисал витой кожаный шнур с кисточкой на конце. Де Голль дернул за него, и за дверью раздался мелодичный звон бронзового гонга.

Не прошло и минуты, как дверь распахнулась и на пороге возник длинный и тощий парень, вернее, подросток — рыжий, конопатый, с наглыми голубыми глазами. Добротная в общем одежда висела на нем мешком. Одной худой рукой он держался за косяк, во второй у него был складной туаз, каким отмеряют ткани и ленты.

Несколько секунд мужчины с любопытством разглядывали друг друга, потом парнишка шмыгнул курносым носом и спросил ломающимся голосом:

— Что угодно господину?

— Мне угодно видеть месье д’Артаньяна, который снимает здесь комнату, — вежливо произнес де Голль. От него не ускользнуло, что при упоминании имени гасконца глаза мальчишки блудливо метнулись туда-сюда и уставились куда-то мимо правого уха лейтенанта.

— Нету его, господин. На службе он…

— А если подумать? — усмехнулся Анри и продемонстрировал лгуну монетку в пять су. Приманка, надо сказать, немалая. Такие деньги парнишка наверняка зарабатывал, стоя за весь за прилавком у прижимистого галантерейщика.

И де Голль не ошибся. Мальчишка, гулко сглотнув и не отрывая взгляда от монеты, быстро протараторил полушепотом:

— Месье дома, но не один, и просил никого к нему не пускать, иначе обещал голову мне оторвать…

— Понятно. И давно он… не один?

— Да, почитай, как вернулся со службы, так и заперлись они наверху.

— Так… она его поджидала? — удивился Анри.

— Ну да, — мальчишка изловчился и выхватил из пальцев лейтенанта вожделенную монету.

— Куртизанка?

— Не… Хозяйка.

И парнишка исчез в глубине дома, оставив де Голля с вытаращенными глазами и отвисшей челюстью. Кое-как справившись с изумлением, Анри вошел наконец в большую залу, выполнявшую здесь роль и лавки, и гостиной одновременно, и уселся за стол у окна.

Ситуация, прямо скажем, возникла двусмысленная. Квартирант в отсутствие хозяина развлекается с его женой, не подозревая, что внизу его ждет друг. И теперь, когда они там закончат и спустятся в зал, пикантное положение неизбежно. По-хорошему, де Голлю следовало бы уйти сейчас и вернуться попозже, часика через два. Или три. Но Анри не мог себе этого позволить, поскольку д’Артаньян был ему нужен немедленно. Послать же за ним мальчишку стало бы верхом бестактности.

— Послушай, как тебя…

— Гвидо…

— …да, Гвидо. Я сейчас пойду, прогуляюсь на часок. А ты найди, будь добр, способ предупредить месье д’Артаньяна, что его срочно хочет видеть лейтенант де Голль.

— Неплохо бы закрепить вашу просьбу, месье, — нагло заявил мальчишка.

— Если не выполнишь, я тебе уши отрежу! — мрачно пообещал Анри и для верности продемонстрировал свой кинжал.

— Уж и пошутить нельзя, — скривился парнишка, опасливо косясь на клинок.

— Значит, мы договорились.

Де Голль оскалился, убрал кинжал в ножны и вышел на улицу. Настроение его было препаршивое. Время утекало буквально сквозь пальцы, и он ничего не мог с этим поделать!

Чтобы хоть немного отвлечься, Анри направился в ближайший трактир на перекрестке улиц Сен-Женевьев и Святого Доменика. До перекрестка было всего-то шагов сто, но лейтенанту не суждено было их пройти без приключений.

Едва он отошел от дома Буонасье, как из ближайшей подворотни наперерез ему выступили трое. Один из них, с перевязанной головой под широкополой шляпой, подозрительно знакомый, расплылся в зловещей улыбке и хрипло произнес:

— О, какая неожиданная встреча, месье шустрый малый!

— В чем дело, господа? — надменно-холодно вопросил де Голль, уже сообразив, кто устроил ему засаду. Это были двое бандитов, оставшиеся в живых во время памятной драки в трактире «У дядюшки Жиро».

— А дело в том, месье дворянское отродье, что вы нам задолжали! И рассчитаться предлагаю немедленно!

— А вам не кажется, месье побитая собака, что вы не на того напали?

С этими словами де Голль выхватил шпагу и стремительно атаковал нахала.

Бандит явно не ожидал такой прыти от «дворянского отродья» и пропустил выпад, за что немедля поплатился. Клинок лейтенанта глубоко вошел ему в правое плечо. Однако на этом успех де Голля закончился, потому что приятели бандита оказались не в пример шустрее и одновременно провели финты с двойным выпадом. От правого противника лейтенант легко уклонился, но со вторым пришлось жестко скрестить шпаги. Бандит попался рослый и опытный. Они с де Голлем закружили по проулку, выискивая бреши в защите, но Анри приходилось все время следить и за вторым — совсем еще юным парнишкой, явно неопытным в боевом фехтовании, но бесстрашным и горячим. Он то и дело норовил зайти лейтенанту в тыл.

Де Голлю понадобилось все его умение и опыт батальных схваток, чтобы не быть заколотым в первые минуты боя. Очень скоро он понял, что его противники начисто лишены таких понятий, как честь и благородство, и что ими движет лишь одно желание — убить прыткого бретонца.

Некоторое время де Голлю удавалось сдерживать пыл атакующих с помощью кинжала в левой руке и набора необычных приемов владения шпагой. Однако спустя несколько минут оба противника выучили большинство финтов лейтенанта, и теперь уже Анри пришлось спешно запоминать ответные выпады и контратаки бандитов.

Еще через минуту Анри почувствовал, что начинает уставать. Это было плохо. Как только его усталость осознают противники, шансов отбиться у де Голля не останется.

Тогда, отбросив остатки благородства и заставив себя забыть о чести, лейтенант пошел ва-банк. Отбив очередной выпад здоровяка, он быстро перехватил кинжал за лезвие и метнул клинок… в молодого! Прием сработал: юный бандит пропустил бросок и со стоном рухнул на мостовую с кинжалом в груди.

Здоровяк, понятно, опешил на секунду, и это тоже стоило ему жизни, потому что Анри безо всякого сожаления разрядил в него пистоль, который выхватил из-за пояса, воспользовавшись заминкой.

Виктория получилась полной. Раненый бандит с перевязанной головой минутой раньше исчез в какой-то подворотне, посреди лужи с нечистотами корчился в агонии его молодой напарник, а третий, отброшенный пулей в упор, недвижно лежал у стены дома.

Анри обессиленно опустил руки с пистолем и шпагой. Как всегда после схватки, противно задрожали колени и нижняя челюсть, оружие будто враз налилось свинцом, спина покрылась холодным потом, а в ушах стоял тонкий звон — эхо близкого выстрела. И противно пахло пороховой кислятиной.

«Надо же, какие злопамятные оказались! — пришла отстраненная мысль. — С чего бы? Что-то не слышал я раньше о столь мстительных разбойниках… А ведь здесь не хватает еще одного — того труса, что успел удрать!.. Может, он стоит сейчас как раз вон за той телегой с горшками и размышляет, как бы получше укокошить несговорчивого месье…»

Де Голль внимательнее присмотрелся к телеге: вроде бы есть кто-то позади нее, но — не разглядеть. Тогда он вложил шпагу в ножны и нарочито медленно принялся заряжать пистоль. Попрятавшиеся во время драки случайные прохожие снова выбрались на улицу и, опасливо косясь на гвардейца и его поверженных противников, спешили разбежаться по своим делам.

Анри едва успел загнать пыж в ствол пистоля, как вдруг из-за кучи горшков на телеге просунулось шестигранное дуло мушкета и плюнуло длинным огненно-дымным языком в лейтенанта. Де Голля спасла воинская выучка. Его тело среагировало быстрее, чем мозг, и метнулось в какую-то нишу у ближайшего дома. Уже оттуда Анри выстрелил в узкий просвет между горшками на телеге, где заметил подозрительную тень.

Когда же он, выждав минуту и пригнувшись, перебежал к телеге, там никого не было.

— Странно! — громко сказал в пространство опустевшей улицы де Голль. — Кому же я так насолил?..

Ответом ему был только скрип полуотвалившейся ставни окна над головой.

Еще окончательно не придя в себя, Анри решительно отправился назад, к дому галантерейщика. К его искренней радости, д’Артаньян уже закончил свидание и теперь сидел в гостиной за столом, уставленным плошками и блюдами с разнообразной снедью. Видимо, хозяйка осталась довольна адюльтером с мушкетером и таким образом отблагодарила любовника.

— О, Анри, милости прошу! — воскликнул с набитым ртом д’Артаньян, делая радушный жест. — Присоединяйтесь, здесь хватит и на троих!

Де Голль хотел было отказаться, но неожиданно почувствовал дикий голод — наверное, тоже вследствие нервной разрядки после боя.

— С удовольствием, мой друг! — улыбнулся он и уселся напротив мушкетера.

Они подняли тост за дружбу кардинала и короля и приступили к молочному поросенку с яблоками и ячневой кашей. Но едва первый голод был утолен, де Голль решительно отложил вилку и кинжал.

— Шарль, я хочу попросить вас о помощи. Не смейтесь и не вспоминайте о вражде между мушкетерами короля и кардинала. Речь идет о судьбе женщины. Я говорю прямо: эта дама — моя покровительница. Она без всякой задней мысли, просто по доброте душевной, посоветовала его преосвященству принять меня на службу…

— Мадам де Комбале? — догадался мушкетер, уплетая за обе щеки жареную куропатку.

— Да. Я ей многим обязан. И сейчас, когда она попала в весьма неприятное положение, единственное, что я могу для нее сделать, это просить вас пойти вместе со мной к отцу Жозефу, чтобы рассказать о похищении кота, будь он неладен! — Де Голль в сердцах стукнул кулаком по столу, потом схватил стакан с вином и сделал приличный глоток. — Все в Пале-Кардиналь считают, будто суматоху с котами устроила именно мадам де Комбале, которой они надоели! Но если врагам этой дамы удастся удалить ее от его преосвященства… поверьте, лучше от этого никому не будет! Она добра и безобидна, а на смену ей может прийти настоящая интриганка, хитрая и злая.

— Скажите уж прямо: от этого пострадает ваша карьера, — помрачнел д’Артаньян. Ему вовсе не хотелось наносить тайные визиты обитателям Пале-Кардиналь, тем более — «серому кардиналу».

— Отнюдь, я не карьерист. Я готов вернуться в армию. Тем более скоро — война. Я солдат, Шарль, а не придворный…

Мушкетер отложил недоеденную птичью ножку, тоже отпил вина, побарабанил пальцами по краю стола и пробурчал:

— Если в роте узнают, что я ловил кардинальского кота, они меня со свету сживут!

— Да, языки у гасконцев острые, — усмехнулся Анри. — Я же наполовину бретонец, наполовину валлонец — и не такой языкастый. Но я человек прямой. Потому и прошу вас прямо: помогите. Больше некому.

Д’Артаньян снова помедлил, покрутил нечесаной после свидания головой и вдруг весело взглянул де Голлю прямо в глаза.

— А и черт с ними! Я помогу вам, Анри. Вы мне действительно очень симпатичны. Не каждый день в Париже можно встретить столь честного и открытого человека!

— Тогда идемте к отцу Жозефу без промедления, Шарль! — обрадовался де Голль. — Уверяю вас, он вовсе не плохой человек. Просто у него очень тяжелая жизнь и большая ответственность…

— Ну да. Не плохой… Только головы дворян почему-то летят направо-налево по его указке!

— Неправда! У нас казнят только предателей и изменников!..

— Ладно, ладно, не будем спорить, Анри. Допивайте вино и — в путь!

* * *

Отца Жозефа они застали за молитвой. Хотя до вечерней службы было еще далеко, капуцин усердно читал «Ангел Господень» в домовой церкви Пале-Кардиналь.

Молодые люди, не страдавшие излишней набожностью, предупредили секретаря кардинала о своем визите и вышли в сад дворца.

Солнышко пригревало совсем по-весеннему, и на прогалинах между кустов сирени и яблонями уже проглядывали первые бледно-зеленые стрелки травы.

— Давайте присядем где-нибудь, — предложил д’Артаньян, напряженно оглядываясь. — Не хотелось бы послужить поводом для новых сплетен.

— Хорошо. Идемте в римскую беседку, Шарль, — радушно отозвался де Голль. — В ней бывает разве что мадам де Комбале, но ей сейчас не до прогулок.

Беседка в форме ротонды и впрямь имела заброшенный вид — с облупившейся позолотой на витиеватых колоннах и балясинах ограждения и с выщербленным по краям круглым мраморным столиком посередине. Купол ее состоял из стеклянных и черепичных чередующихся полос.

— Да тут холодно сидеть, — заметил д’Артаньян, оглядывая мраморные скамьи.

— А мы и не будем садиться. Можем подождать и стоя, — пожал плечами де Голль. — Кстати, Шарль, вы владеете приемами боя в ограниченном пространстве?

— Кое-что мне показывал отец, кое-чему я научился у товарищей по службе…

— Ага. Значит, представление имеете?

— Ну да… А в чем, собственно…

Закончить мушкетер не успел, потому что Анри внезапно выхватил шпагу и атаковал его прямо через стол, который оказался между ними. Если бы не хорошая реакция, ранение в живот гасконцу было бы обеспечено. Но он смог увернуться от выпада и в свою очередь сделал финт: оттолкнувшись от скамейки, д’Артаньян высоко подпрыгнул и ударил де Голля шпагой сверху. Лейтенант словно ждал этого, потому что легко отступил на шаг и тут же увел кинжалом клинок мушкетера в сторону. Д’Артаньян приземлился мягко, по-кошачьи, и сразу, с полуприседа атаковал Анри боковым выпадом. Однако де Голль будто предвидел его бросок. Он играючи пропустил смертоносное лезвие у себя под мышкой, сделал неожиданный полуповорот на носках, одновременно ударив кинжалом плашмя по гарде мушкетерской шпаги, и… клинок гасконца со звоном улетел в другой конец беседки. Анри символически коснулся концом клинка груди изумленного противника:

— Туше, месье д’Артаньян!

— Тысяча чертей! — с неподдельным восхищением воскликнул тот. — Где же вы так научились драться, Анри?!

— В намюрской школе господина Деборда, — улыбнулся довольный де Голль, положил свое оружие на стол и достал из кармана кусок грубой ткани. — Меня отдал туда отец, едва мне стукнуло десять лет.

— Ловко вы меня обезоружили, — усмехнулся д’Артаньян, подобрал свой клинок и тоже подошел к столу. Посмотрел на шпагу лейтенанта, и глаза его округлились. — Да вы, похоже, времени зря не теряли, Анри! Кого же это вы приласкали с утра?

Де Голль проследил за его взглядом, увидел бурые разводы на стали, поморщился и принялся протирать лезвие тканью.

— Неприятная и загадочная история, Шарль, — начал он. — Помните громил, что напали на вас у дядюшки Жиро?

— Конечно!

— Так вот. Похоже, мы зря их тогда отпустили… Сегодня один из них, тот здоровяк, которого вы обезоружили отличным кроазе, в компании еще двух мерзавцев напал на меня недалеко от вашего жилища. Прямо на улице средь бела дня! Наверное, они следили за мной…

Де Голль кратко пересказал обстоятельства схватки. Гасконец только головой крутил да чертыхался, так что более лояльный к религии Анри вежливо напомнил ему:

— Поаккуратнее с выражениями, дружище. Вы ведь все-таки находитесь во владениях его преосвященства.

— Прошу прощения, мой друг!.. Действительно странно. — Д’Артаньян задумчиво почесал кончик своего длинного гасконского носа. — Зачем они затеяли с вами драку? Если хотели убить, проще было бы сразу пальнуть из мушкета. Решили поквитаться?.. Но по крайней мере тот здоровяк прекрасно должен был помнить ваши храбрость и сноровку!

— Есть и третий вариант. Их могли подослать.

— Для чего?

— Я занимаюсь поиском сочинителя зловредных и оскорбительных стишков, как вы помните. Поэтому легко предположить, что существует определенное количество людей, не заинтересованных в том, чтобы я его нашел…

Мушкетер перестал ухмыляться и внимательно посмотрел на де Голля.

— Если так, то выходит, вы разворошили осиное гнездо, Анри.

— Я его не разворошил, я на него наступил и даже не заметил! И это — самое неприятное. Тебя начинают кусать, а ты даже не представляешь, кто!..

В этот момент в беседку заглянул слуга и сообщил:

— Святой отец ждет вас, месье. В Белой гостиной.

* * *

— Ну, что ж, — медленно заговорил отец Жозеф, выслушав рассказ мушкетера, — господин д’Артаньян, видимо, сам Господь прислал вас к нам, дабы помочь в поисках пропавшего любимца его преосвященства. Надеюсь, вы не откажете нам в этой любезности?

— Если честно, святой отец, мне совсем не хочется обрести славу кардинальского прислужника, — хмуро сказал гасконец. — Но я дворянин и всегда плачу долги. Месье де Голль очень мне помог, и теперь я помогу ему.

— Хорошо, господин д’Артаньян, будем считать, что я не слышал вашего грубого высказывания в адрес его преосвященства. Сейчас не до лирики. Если вам удастся выследить и поймать похитителя, то… кардинал Ришелье умеет быть щедрым и великодушным.

— Благодарю за доверие, святой отец.

— А чтобы облегчить вам задачу, я дам в помощники одного весьма расторопного человека. — «Серый кардинал» хлопнул в ладоши. Из-за молочно-белой портьеры неслышно появился невысокий, поджарый монах-капуцин, подошел и молча замер напротив отца Жозефа. — Его зовут брат Паскаль. Бывший вор и проныра. Но Господь не оставил его и направил на путь истинный.

— Спасибо, святой отец, — серьезно кивнул д’Артаньян. — Помощник мне не помешает.

— Тогда — с Богом, дети мои! Но — чтоб без лишних ушей! Огласка в таком деле недопустима.

Все трое поклонились, и «серый кардинал» осенил их крестным знамением.

Едва они очутились в коридоре, как Паскаля буквально прорвало.

— Господа мушкетеры! Такое ответственное задание не худо бы спрыснуть стаканчиком доброго анжуйского?

— Мне подсунули помощника-пьяницу?! — притворно возмутился мушкетер, и де Голль, подыгрывая ему, насупил брови.

— Что вы, месье! — растерялся монах. — Я же только ради укрепления нашей дружбы…

— Мы с тобой не друзья. Запомни! — резко посуровел гасконец. — Ты — мой помощник и будешь выполнять все мои приказания. Уяснил?

— Да, месье… — Парень сник. — Я ведь хотел как лучше…

— Ладно, Шарль, угомонитесь, — вступился во всем жаждущий справедливости де Голль. — Паскаль ведь это от чистого сердца предложил. А помощник может позже и другом стать…

— Посмотрим. Сейчас нам необходимо где-нибудь присесть, желательно без лишних ушей, и обговорить наши планы. Подозреваю, в Пале-Кардиналь уши есть у каждой двери!

— Совершенно справедливо, месье!..

Они свернули за угол, направляясь к выходу из дворца, поэтому не могли видеть, как сзади приоткрылась одна из неприметных боковых дверок, и в коридор выглянула женщина в наброшенной на голову вуали. Она прислушалась к удаляющимся шагам, потом прошептала самой себе: «Вперед, Сюзанна! Это твой шанс!..» — и решительно направилась вслед за мужчинами.

Глава седьмая, в которой лейтенант де Голль пошел объясняться с дамой сердца, а подрался с носильщиками портшеза

Разговор с д’Артаньяном оказался, наверное, самым трудным в жизни де Голля. Он ненавидел просьбы — пусть даже нужно было попросить капитана гвардейцев кардинала, господина де Кавуа, о вполне заслуженном недельном отпуске.

А вот разговор с Люси Карлайл еще только предстоял.

После совместного визита к маркизе де Рамбуйе они не виделись несколько дней. А ведь нужно было вместе посетить еще один салон. Загадочный сочинитель вполне мог процветать под крылышком известной всему Парижу красавицы Нинон де Ланкло.

Эта юная женщина вела себя так, что должна была стать пугалом для всех благопристойных особ, однако парижане признали ее право на абсолютную свободу. Нинон не имела предрассудков, жила в свое удовольствие, находя и изысканную пищу для ума, и радости для тела. Это сильно огорчало ее поклонников. Красавица считала тягу к мужчине лишь телесной прихотью, не затрагивавшей ни души, ни ума. Любовники горько жаловались на ее непостоянство, но те, кого она считала друзьями, хвалили ее верность.

Нинон называли куртизанкой, но куртизанкой особенной! В отличие от своей приятельницы Марион Делорм, она не торговала телом и от мужчин принимала в подарок лишь цветы. Говорили, что Нинон, молясь Богу, просила Господа создать из нее не «честную женщину», а «честного человека».

Если салон маркизы де Рамбуйе был в расцвете славы, то салон, где хозяйкой была Нинон де Ланкло, совсем недавно появился на свет. Красавица не ставила целью непременно обыграть маркизу. В конце концов, ей минуло всего девятнадцать лет, и она не видела в изящных искусствах смысла человеческого существования. Но мужчины летели к ней, как пресловутые мотыльки к манящему огоньку.

Философия Нинон имела несколько странное происхождение. Хотя ее мать была жива, девочку воспитывал отец-эпикуреец. Религиозная мать мечтала вырастить из дочери монахиню, а веселый отец учил дочь жить радостно, нанимал преподавателей музыки, пения, танцев, декламации. Результат вышел неожиданный: ничто в мире так не пугало девушку, как законный брак. Она не желала расставаться со своей свободой.

«Еще в детстве я часто задумывалась о несправедливости судьбы, предоставившей все права мужчинам и совершенно забывшей о нас. С тех пор я стала мужчиной!..» — говорила она. И, поскольку дамы, по-мужски бравшие в руки оружие во время Религиозных войн, уже стали бабушками, а до Фронды, научившей дам по-офицерски командовать отрядами солдат, еще оставалось немало времени, эти слова звучали как философическая шутка, не более.

Родители Нинон умерли, когда ей еще не было шестнадцати, оставили ей довольно приличное состояние, и можно было ожидать, что девочка, воспитанная на книжках и стихах, понаделает глупостей. Однако Нинон поступила удивительно практично. Уже тогда решив, что у нее не будет семьи, она весь свой капитал обратила в пожизненную ренту. В результате ее ежегодный доход составил десять тысяч ливров. Доход не слишком большой, но и не маленький.

Анри не был знаком с Нинон де Ланкло, хотя в любой толпе узнал бы ее маленькую, хрупкую и стремительную фигурку. Кроме того, она была белокожей и синеглазой брюнеткой — сочетание редкое и прекрасное. Она улыбалась, как ангел, и щурилась, как бесенок. Летом Анри несколько раз встречал Нинон: однажды — в церкви, еще раз — на Новом мосту. Он как-то видел: она каталась в большой лодке по Сене в обществе кавалеров и музыкантов. Но де Голлю даже в голову не приходило завести знакомство.

Он уже заранее боялся идти с леди Карлайл к Нинон. Обязательно ведь найдется болтун и донесет Катрин де Бордо, что лейтенанта де Голля видели в таком-то вертепе. Уже визит к маркизе де Рамбуйе оказался губительным для той симпатии, которую, как Анри надеялся, испытывает к нему Катрин. А уж сплетня о визите к мадемуазель де Ланкло станет последним гвоздем, забитым в крышку гроба сердечного увлечения лейтенанта…

Размышляя на эту невеселую тему, де Голль и шел к леди Карлайл. Он заранее представлял, что скажет вышколенная светская дама о его поведении в отеле Рамбуйе. А спорить с дамами Анри не умел — не было возможности научиться.

В это же самое время Люси обдумывала, как бы выяснить, что за странный господин околачивается возле ее дома и пытается завести амуры с камеристкой Амели.

Странного господина высмотрела верная Уильямс. Она с годами приобрела несокрушимую нравственность и считала долгом присматривать за живущей в доме молодежью.

Кормилица, оставшаяся со своей повзрослевшей воспитанницей и немало с ней путешествовавшая, знала несколько сотен слов по-испански, по-немецки и по-французски. Понять все, о чем щебечут камеристки-француженки, она, конечно, не могла, а вот выслеживать их — запросто. И делала она это с огромным удовольствием.

Если бы Люси взяла в Париж свою камеристку-англичанку, одной заботой было бы меньше. Мэри не знала французского языка и не поняла бы парижских комплиментов. Но нужны были именно француженки, умеющие причесать на модный лад, знающие, где купить самые лучшие ленты и чулки, к тому же имеющие тот особый парижский вкус, отсутствия которого в салонах и при дворе не прощают.

— Они встречаются в переулке, куда выходят ворота заднего двора, — доложила Уильямс о своих наблюдениях. — Он — хорошо одет, как и должен быть одет здешний горожанин. Но лично я не понимаю, как мужчина может носить штаны цвета неспелого яблока?..

Люси было лень разбираться, с каких пор кормилица полюбила черный цвет и стала считать его единственным подходящим для кавалера.

— И что, Уильямс, они целуются?

— Может, и целуются… когда уходят подальше от дома. Но этот мистер мне не нравится!

Верная Уильямс не смогла бы объяснить причину своей антипатии, но она всегда чуяла, когда воспитаннице грозила какая-нибудь опасность, и Люси это знала.

— Я сама прослежу за Амели, — пообещала она. — А теперь — шоколад, и побыстрее, Уильямс!

Тут снизу донесся возглас Джона, извещающий о том, что явился очередной визитер.

— Погоди-ка с шоколадом! — велела Люси. — Сначала пойди узнай, кто там?

Кормилица молча удалилась и почти сразу вернулась, еще более насупленная.

— Там пришел молодой господин, с которым вы теперь выезжаете в свет, миледи, — хмуро сообщила она.

— Это не молодой господин, это молодой медведь! — вздохнула Люси. — Дикарь с острова Борнео!.. Я и не знала, что в Париже такие водятся.

— Он не похож на здешних щеголей, — покачала головой Уильямс. — По-моему, из всех, кто у вас бывает, миледи, это единственный приличный человек.

— Тебе так кажется, потому что он похож на шотландского пуританина! — фыркнула Люси.

— Шотландцы, по крайней мере, суровы ко всякому разврату…

— Это потому, что у них нет денег на разврат! Хорошо, зови его…

Через минуту в гостиную вошел мрачный и задумчивый де Голль. Остановился почти в дверях, дежурно поклонился.

— Добрый день, мадам.

— Вы опять в кожаном колете, месье! — Люси капризно поджала губки.

— Я со службы…

— Его преосвященство освободил вас от службы, чтобы вы посещали со мной парижские салоны.

— Да. Но сам я себя не освободил…

— Что ж, раз вы здесь, значит, нам все же предстоит новый визит?

— Именно так, миледи. Нам необходимо побывать у мадемуазель де Ланкло.

— Я с ней незнакома, — дернула плечиком Люси. — Придется попросить кого-нибудь представить нас… Может быть, господина Вуатюра?..

Анри вспомнил поэта, которого встретил у маркизы в приснопамятный вечер своего дебюта в светском обществе. Невысокий, изящный, темноволосый мужчина, одетый очень дорого и одновременно скромно, и, как ни странно, молчаливый.

— Вы с ним успели познакомиться, мадам?

— Да, и он обещал мне мадригал! Я жду его и еще нескольких господ сегодня вечером.

— Тогда перенесем наш визит на завтра.

Люси едва не сорвалась, готовая сказать колкость или чего похлеще: ее буквально бесила эта манера де Голля вести разговор — равнодушным тоном, на грани безразличия! «Неужели ничем нельзя пронять этого толстокожего вояку?!. Ну вот же, перед ним стоит весьма соблазнительная дама, всем своим видом показывает, что не прочь продолжить отношения, а он, дубина стоеросовая, ничего не замечает! Ну да ладно, еще не вечер. Найдется ключик и к вам, месье лягушка!..»

— Стало быть, желаете посетить салон этой авантюристки? Хорошо. Составлю вам компанию. Но если вы там собираетесь вести себя так же безобразно, как у маркизы…

— Только если там окажется аббат де Гонди и оскорбит кого-нибудь из дам… — пожал плечами Анри. — Благодарю, что напомнили, мадам. Нужно сегодня же купить две пары перчаток.

— Две пары? — удивилась Люси.

— Да, на случай, если придется опять учить аббата любезности. Не могу же я носить перчатки, которые испачканы о его физиономию.

Люси нервно рассмеялась.

— Вы ведь терпеть не можете всех этих щеголей и стихоплетов, которые пишут эпиграммы на кардинала и потому считают себя героями. Для чего вы решили обойти все светские гостиные? Откройте секрет?

— Ищу одного человека, мадам.

— Он вас оскорбил?

— Можно считать и так.

— Я уже, право, боюсь брать вас к Нинон, месье де Голль! — притворно испугалась англичанка.

Анри моментально насупился. Тогда до Люси наконец дошло, что с этим гвардейцем шутить бесполезно — дамских шуток он просто не понимает. А меж тем де Голль мог бы ей пригодиться в интриге, которую, собственно, и оплатил сэр Джон Элфинстоун. Лейтенанту покровительствует мадам де Комбале, а он, в свой черед, готов ради нее нарушить эдикт о дуэлях. Этим можно воспользоваться, чтобы приручить племянницу кардинала!

Тогда, в отеле Рамбуйе, Люси не отходила от нее, держась так, чтобы всякий видел: попытка оскорбить бедную женщину будет пресечена, и пресечена жестоко. Впрочем, и маркиза тоже зорко следила, как бы кто не задумал повторить подвиг аббата де Гонди. Но ей, как хозяйке дома, следовало сглаживать все противоречия, и маркиза молча согласилась с тем, что кавалер леди Карлайл явно подвержен приступам безумия.

Аббат же с большой радостью обходил гостиные, показывая всем царапину на щеке. Теперь он был в центре внимания.

Вспомнив, как пыжился этот задира, Люси подумала, что, конечно, кардиналу донесли о его наглой выходке, но можно было бы и самой приехать в Пале-Кардиналь. Предлог имелся — вступиться за лейтенанта де Голля, а цель — показать мадам де Комбале, что она, леди Карлайл, верный друг, на чью дружбу и преданность всегда можно положиться.

На взгляд Люси, племянница кардинала была простовата. «Вряд ли кардинал стал бы терпеть в своем доме слишком умную женщину, — подумала Люси, — он ведь тоже самолюбив. А такая женщина, как Мари-Мадлен, не станет его раздражать своим остроумием и сообразительностью. И в самом деле, раз уж кардинал устроил себе в Пале-Кардиналь семейную жизнь, то чем он отличается от всех прочих мужчин?

— Не сердитесь на меня, — примирительно сказала Люси. — Конечно же, мы поедем к Нинон. Сегодня у меня маленький прием, а завтра вечером я всецело в вашем распоряжении. — Она лукаво улыбнулась и легонько дотронулась до рукава его колета. — Вы довольны?

— Да, мадам, — буркнул Анри.

— Непохоже… Но разве нет во всем Париже дома, где бы вы могли приятно провести сегодняшний вечер?

— Есть… — задумчиво произнес де Голль. И замолчал. Он уже соображал, как лучше явиться в гостиную госпожи де Мортмар.

Родственница — она и есть родственница, к ней можно приехать в кожаном колете и забрызганных грязью сапогах. Драгоценный кузен тоже будет рад его видеть, не придавая значения наряду и прическе. Если поехать прямо сейчас, можно застать госпожу де Мортмар одну. А потом?.. Спросить, не появлялась ли мадемуазель де Бордо? Не жаловалась ли на безобразия, учиненные лейтенантом де Голлем в самом знаменитом салоне Парижа?

«Нет, — подумал Анри, — нужно прийти попозже. Может быть, приедет Катрин, и тогда можно будет объяснить ей самой, что же произошло в салоне. Так ведь и правду сказать нельзя! И назвать леди Карлайл пожилой тетушкой, которую приходится сопровождать, когда она ездит по визитам, невозможно…»

Анри исподлобья взглянул на англичанку, прикидывая, сойдет ли она за родственницу по отцовской линии.

— Ваш шоколад, миледи, — сказала Уильямс, внося на подносе две серебряные чашечки и два бокала с водой. Люси усмехнулась: кормилица показала свою благосклонность к «дикарю с острова Борнео».

— Благодарю, а теперь займись тем, о чем ты мне говорила.

— Да, миледи.

Шоколад был горячий, ароматный, пряный, густой, и, запивая каждый глоток водой, Анри ощущал что-то вроде блаженства.

— Вас что-то очень беспокоит, господин де Голль, — сочувственно заговорила Люси. — Если стычка с аббатом, то не волнуйтесь, я сама поеду к его преосвященству и расскажу, как все было. И про поединок с де Марсийаком расскажу, что знаю. Только объясните, почему вы сбежали из сада?

— Этого я как раз не могу, мадам, — покачал головой Анри.

— Жаль. Мне искренне хотелось вам помочь. Знайте, я вам друг… — Люси вздохнула. — Я всего лишь помогаю вам выполнить поручение его преосвященства, но… но вы стали мне симпатичны! — Она снова подарила ему призывный взгляд.

Это было чистой правдой. «Дикарь с острова Борнео» в чине лейтенанта конной гвардии кардинала был высок, плечист, ловок и силен. Вдобавок имел упрямый нрав. А такие мужчины Люси нравились, ей было скучно подбирать то, что само валилось к ее стройным ножкам, обутым в парчовые туфельки.

И Анри смутился. Кажется, впервые за все время их знакомства.

— Так, значит, завтра я буду иметь честь сопровождать вас к мадемуазель де Ланкло? — слегка запнувшись, спросил он.

— Да, господин де Голль. Я жду вас в восемь вечера. На это время мне пришлют карету.

Анри откланялся и в волнении вышел из гостиной. На душе было как-то смутно.

Его мать-бретонка имела способность предвидеть будущее. Правда, не все в целом, а лишь самые мрачные эпизоды. И вот теперь де Голль почувствовал, что в нем просыпается эта неприятная способность. Анри прислушался к себе и понял, что нужно спешно бежать к де Мортмарам. Время такое, что можно и в кожаном колете. К тому же, чтобы навестить друга и родственника, шелк и бархат не обязательны. И он немедленно отправился на Сицилийскую улицу.

* * *

Слуги в доме знали де Голля и сразу впустили его, сказав, что виконт находится в покоях своей почтенной матушки. Анри прошел в гостиную и попросил служанку передать госпоже де Мортмар, что явился гость.

Дом де Мортмаров был выстроен на старый лад, а не на тот, что успешно входил в моду с легкой руки маркизы де Рамбуйе. Он имел лестницу посередине, разделявшую комнаты виконта и его матушки с младшей сестрой, а не сбоку, что давало архитектору возможность спланировать анфиладу гостиных. Гостиная была одна, и оттуда можно было попасть в кабинет хозяйки дома. Поэтому Анри, войдя в гостиную и намереваясь в ожидании почитать лежавшую на столике «Газету», услышал довольно громкие голоса.

Он никогда бы не подошел к двери, чтобы подслушивать, не так он был воспитан, но прозвучало имя Катрин!

— Ты упустил мадемуазель де Бордо! — возмущалась почтенная дама. — Единственную девицу при дворе, кого я хотела бы назвать невесткой!

— Но что я мог поделать? — отбивался Эжен. — Кто я и кто герцог де Меркер?

— Герцог де Меркер — мальчишка!

— Этот мальчишка — внук короля Генриха!..

— Незаконный! Я уверена, что его батюшка одобрит это сватовство. Но как, как вышло, что они сговорились? Я была уверена, что между ними ничего нет! И вот теперь она станет герцогиней де Меркер! А все потому, что ты бегаешь за буржуазками!

Анри растерянно отошел от двери.

Он знал, что все плохо, но не думал, что настолько. Разумеется, Катрин была достойна не только герцогской, но и королевской короны. И все же он надеялся, он верил, что однажды сумеет с ней объясниться!

Опоздал! Опоздал…

Значит, ее улыбки были всего лишь знаком вежливости? Ну что же, придется это как-то пережить… или вызвать на дуэль герцога? Смерть королевского внука ему, конечно, не простят. Значит, в лучшем случае — изгнание из Франции?.. Батюшка де Меркера — неугомонный бунтовщик, а значит, все аристократы французского двора кинутся ему на помощь. И они вполне могут добиться эшафота для дуэлянта… А несостоявшаяся герцогиня де Меркер поплачет, поживет с полгода в каком-нибудь не слишком далеком от столицы монастыре и выйдет замуж за другого жениха, тоже с титулом и при деньгах.

Вообразив себе этакое светлое будущее, де Голль понял, что если останется сейчас в гостиной, то примется бить посуду или, боже упаси, разругается с кузеном из-за какой-нибудь ерунды.

Поэтому он сбежал.

Прогулка по февральскому Парижу — сомнительное удовольствие. Но холодный ветер отлично прочищает то вещество, что находится в голове. Анри вдруг осознал, что сам во всем виноват. Откуда Катрин было знать, что он собирается предложить ей руку и сердце? Но где и как теперь ее искать?

Гвардейцы его преосвященства редко бывали в Лувре, и уж, во всяком случае, не в покоях ее величества королевы Анны. Там-то Катрин можно было встретить наверняка. Но как туда попасть?.. Идти в отель Рамбуйе Анри не мог. Караулить возле дома тетушки тоже нелепо.

В конце концов он вернулся к де Мортмарам. И вовремя. Эжен после затянувшейся ссоры с матушкой как раз выскочил из дома, не разбирая дороги. Анри вовремя выдернул его из-под оскаленных конских морд, не дав погибнуть под копытами лошадей и колесами экипажа.

Следом выбежал Гаслен с плащом, шляпой и шпагой хозяина.

— Я назло ей женюсь на старой ведьме дю Пиль! — выкрикнул спасенный.

К счастью, де Голль понял, откуда такое безумное намерение, и не стал задавать лишних вопросов.

Пожилая госпожа дю Пиль, вдова чиновника Высшей счетной палаты, искала себе молодого мужа. Она подошла к этому делу практически. Весь Париж знал, что будущий супруг будет получать что-то вроде ренты — по три тысячи экю дважды в год, но при условии обязательных, частых и добросовестных супружеских отношений! Пока что парижане подозревали, что избранником станет часто бывавший у нее поэт Жан-Франсуа Серазен. Но у Серазена были и свои доходы, позволявшие ему содержать карету и лошадей. Потому он мог обойтись и без такого радикального средства спасения от голодной смерти. Мадам де Мортмар, конечно же, знала про затеи вдовы и скорее собственноручно заколола бы госпожу дю Пиль кинжалом, чем допустила бы такой брак.

— Пойдем-ка пройдемся, братец, — предложил Анри. — А можем зайти куда-нибудь, выпить по бокалу бургундского. Или же ко мне. Мой старый Бернар умеет готовить горячее вино с пряностями. Он научился этому в Эльзасе… Гаслен, помоги господину пристегнуть плащ.

С минуту де Голль со слугой приводили Эжена в порядок. Наконец Анри с удовлетворением сказал:

— Вот теперь ты снова похож на приличного молодого человека.

— А я не хочу сегодня выглядеть прилично! Я хочу пойти туда, где можно напиться вдрызг! — с вызовом ответил кузен. — Чтобы никуда сегодня больше не ходить и никому не предлагать руку и сердце! Что, в самом деле, за блажь — непременно женить меня на фрейлине?!

— Тебе еще рано жениться, — серьезно сказал Анри. — И к тому же скоро война. Ты ведь не захочешь оставить молодую жену вдовой?

Де Голль имел в виду, что Пикардийский полк, в котором служил (по крайней мере, считалось, что служил) его родственник, непременно отправят в поход одним из первых, едва Франция снова вознамерится вмешаться в разборки самых воинственных европейских монархов — императора Священной Римской империи Фердинанда II и шведского короля Густава II Адольфа.

— Скорее бы война! — патетически воскликнул Эжен. — Там я надежно спрячусь и от матушки, и от ее брачных затей! Моя матушка — истинная находка для «серого кардинала»! Он же всюду держит своих шпионов и…

— Тише, дорогой кузен! — Анри вынужден был буквально дернуть за рукав разошедшегося виконта. — Иначе почувствуешь это на своей шкуре!

Несколько прохожих уже остановились, ожидая новых разоблачений, но де Мортмар вовремя опомнился.

— Матушка уже побывала у десяти теток, двадцати кузин, — продолжил он вполголоса, — и узнала-таки, чем на этой неделе будет заниматься мадемуазель де Бордо. А ее бы в Мадрид послать, она бы все тайны мадридского двора за сутки выяснила!

— Значит, именно там тебе нельзя показываться?

— Хоть бы нашлась добрая душа, заперла меня в Бастилии и не выпускала, пока эта достойная девица не обвенчается с герцогом!

Анри вспомнил о приказе кардинала, который постоянно носил с собой. Но туда уже было вписано имя де Гонди.

— Не может же эта особа быть одновременно повсюду? У нее есть обязанности при дворе. А ее величество королева Анна, говорят, не очень-то любит, когда фрейлины отпрашиваются и разъезжают по гостиным, — как можно спокойнее напомнил де Голль.

— Да, но если Катрин выйдет за герцога де Меркера, а он, что ни говори, племянник его величества, то чуть ли не войдет в семейство Бурбонов, и с этим придется считаться, — вздохнул Эжен.

— Молодой де Меркер — всего лишь сын единокровного брата его величества от фаворитки. Таких братьев у нашего доброго короля не счесть.

— Но не всех признали в Лувре! Иные живут где-нибудь в Наварре и понятия не имеют, кто их батюшка. Так что герцог будет возить невесту по всей родне. И не только по родне. Матушка дозналась: мадемуазель де Бордо просила жениха, чтобы он непременно отвез ее к Нинон! И он…

— К Нинон де Ланкло?! — все хладнокровие Анри куда-то вмиг подевалось.

— В Париже всего одна Нинон, мой дорогой кузен, — снисходительно усмехнулся де Мортмар. — Добродетельной фрейлине хочется посмотреть на жрицу любви! Как будто при дворе мало шлюх… Ладно, бог с ней! Идем пить, Анри! Я так зол, что просто обязан напиться. Матушка считает, что я завтра же должен быть у мадемуазель де Ланкло! Что я должен отбить у герцога невесту!.. Нет, я до самой свадьбы буду пьян как сапожник! Идем, мой друг, я просто не могу сейчас оставаться трезвым, иначе просто лопну от злости!..

* * *

Де Голлю удалось добиться одного: Эжен согласился напиться у него дома. Они послали Бернара за лотарингским кишем, жареной пуляркой и фаршированным молочным поросенком — блюдами достаточно жирными, чтобы сопровождать большое количество крепкого вина. Гаслен же взял пустую корзину и полчаса спустя вернулся с полной. Теперь оттуда торчали бутылочные горлышки.

Однако стоило Анри и Эжену сесть за стол, как явился третий гость — гвардеец из роты де Голля, Ги де Лараме, их общий родственник. Втроем, известное дело, пить веселее, чем вдвоем. Ну а вчетвером веселее, чем втроем! Следуя этой мудрости, де Голль послал слугу за своим соседом — молодым аббатом, приехавшим откуда-то из Перигора хлопотать о бенефиции. Аббат, на радость собутыльникам, оказался разговорчивым, знал много застольных историй, пригодных для мужской компании, и в результате де Мортмар к третьему часу ночи стал совершенно счастлив.

— Еще, святой отец, еще… — уже клюя носом, требовал он.

— Как-то наш славный король Генрих проезжал через одну деревню и остановился там пообедать… — заплетающимся языком покорно начал аббат. — …и велел для развлечения пригласить к столу местного острослова. Привели к нему верзилу, неумытого и лохматого… как положено земледельцу… — Аббат душераздирающе зевнул, положил голову на скрещенные руки и собрался заснуть.

— Дальше, что дальше… — пробормотал де Мортмар.

Анри уложил уставшего до невменяемости де Лараме на свою постель, а сам попытался вздремнуть на стуле, привалившись к стене.

— Дальше? — встрепенулся аббат. — А!.. Дальше король велел его усадить за стол напротив себя и спрашивает: «Как тебя, дружок, зовут?» Тот ему в ответ: «Меня, государь, Забавником кличут». Знал, выходит, что перед ним король!.. И тут наш добрый Генрих видит, что детина молодой и крепкий, и спрашивает: «А далеко ли от забавника до бабника?» А тот ему: «Да меж ними, государь, только стол стоит…»

— Очень хорошо. Давай еще… — явно не уразумев шутки, сонным голосом велел де Мортмар.

Что было дальше, Анри не помнил…

Утром все четверо охали, кряхтели и просились на тот свет. Анри долго плескал в лицо ледяной водой, пока не почувствовал, что обретает бодрость. Но обретал он ее очень медленно и потому пошел на крайнюю меру: взял в конюшне Пале-Кардиналь своего коня, рыжего Феба, и приказал Ги де Лараме седлать вороного Плутона. Вдвоем они пронеслись галопом до Сен-Клу, там дали лошадям немного отдохнуть и поскакали обратно. Встряска обоим оказалась весьма полезна. После нее Ги смог заступить на караул без риска заснуть стоя, а де Голль решил проехаться верхом до мастерской оружейника Баллока, которому пару недель назад заказал новую дагу. Чтобы срезать немного путь, Анри свернул на улицу Сен-Дени и не заметил, как оказался возле дома леди Карлайл.

Возникшую было мысль зайти еще раз к англичанке и уточнить, не изменились ли ее планы на вечер и состоится ли их визит к мадемуазель де Ланкло, де Голль после минутного колебания отмел как несуразную. После скачки по раскисшим дорогам он был забрызган грязью едва ли не по уши и потому войти в дом к леди даже с черного входа посчитал неприличным. Придержав Феба напротив проулка, который вел во двор дома, чтобы пропустить прачку с корзиной белья, лейтенант неожиданно заметил в глубине его Амели, камеристку графини Карлайл.

Девица стояла с мужчиной. Они шептались, но не так, как это делают влюбленные в тихом уголке. Мужчина даже не пытался взять собеседницу за руку. Де Голль, которому не было дела до камеристок, тронул поводья и тут же опять придержал коня — уступил дорогу нищей старухе, что брела сгорбившись, укутанная в накидку, больше похожую на старое бурое одеяло, по кончик носа.

Из чистого любопытства Анри проследил за женщиной взглядом и увидел, как старуха, проходя мимо парочки, поскользнулась и чуть не упала. На мгновение она прижалась к кавалеру, потом оттолкнула его и заковыляла дальше, прямо во двор дома леди Карлайл! Теперь уже де Голль был не просто заинтригован, он решил выяснить, что может быть общего у графини и какой-то нищенки? В любом случае повод для незапланированного визита появился. Анри нагнулся и отворил пошире калитку, чтобы можно было проехать, не рискуя поцарапать сапоги. Не успел он оказаться во дворе и соскочить с коня, как появилась Амели.

— Доложите госпоже, что приехал лейтенант де Голль! — сказал ей Анри.

Амели кивнула и скрылась за низкой дверью черного хода. И скрылась надолго!

Анри прохаживался по тесному дворику и сперва недоумевал, потом негодовал: в конце концов, если хозяйки нет дома, камеристка могла бы выйти и сообщить эту новость. Наконец из двери черного входа выглянула миссис Уильямс, кое-как извинилась по-французски и провела де Голля в дом.

— Я не могу в таком виде идти в гостиную, — сказал ей Анри. — Я перепачкаю стул.

— Идите, идите, пожалуйста, — ответила кормилица. — Миледи придет, она скоро придет.

— Дайте хоть раскладной табурет, что ли!

— Что, извините?.. О, да, табурет!

Анри сел и задумался. Решил, пока есть время, сочинить хотя бы начало покаянной речи, обращенной к Катрин.

А меж тем Люси у себя в спальне торопливо переодевалась. Бурые лохмотья и накидка валялись на полу, а графиня ловко натягивала на себя юбки. Уильямс, как могла, помогала ей в столь нелегком деле.

— Я думала вытащить у него кошелек, — торопливо говорила Люси. — В кошельках мужчины иногда носят бумаги… Расправь мне сзади юбку, Уильямс!.. Но смотрю: у него поясная сумка. Знаешь, Уильямс, эти смешные сумочки, которые надеваются на ремень… И она открыта!.. Я не утратила еще ловкости, слышишь, Уильямс!

— Моя голубка, — отвечала кормилица. — Я ведь была права, это не любовник?

— Я взглянула на письмо, которое вытащила, но еще не прочитала. Написано по-английски, Уильямс!

— Мне это не нравится.

— Представь, мне тоже. Быстренько нарумянь меня!..

Люси наконец вышла в гостиную. Де Голль вскочил, взмахнул шляпой.

— Добрый день, мадам.

— Вы что, на охоту ездили? — удивилась англичанка. — Где же еще можно так извозиться в грязи?

— Ездил на прогулку, мадам, — усмехнулся Анри. — Потом отправился к оружейнику — он живет неподалеку от вас. Я увидел ваш дом и решил, что будет не лишним уточнить время нашего вечернего рандеву. Вы вчера назвали восемь часов, не так ли?

— Господин Вуатюр обещал быть около восьми… — Люси сделала вид, что вспоминает. — Так что вы приезжайте к семи. Уильямс завьет вам волосы… Или нет! Лучше я пришлю за вами экипаж. С вас ведь станется прогуляться по парижским улицам в начищенных сапогах! — Она бросила на де Голля лукавый взгляд.

— Вы правы, мадам, — улыбнулся одними губами Анри. — Но на самом деле причиной моего визита стало любопытство.

— Вот как?

— Да. Я увидел старую нищенку, которая запросто вошла в ваш двор — будто к себе домой. И, признаться, оказался заинтригован…

— Нищенку?!. Ну что вы, месье! Откуда в моем доме нищенка?

— Вот и я думаю: откуда?

Несколько секунд они пристально смотрели друг другу в глаза. Потом Люси тряхнула головой и рассмеялась:

— Вы слишком подозрительны, господин де Голль! Нет здесь никакой нищенки. Та женщина, наверное, просто прошла мимо, а вам показалось…

— Действительно, — серьезно кивнул Анри. — Наверное, мне показалось. До вечера, мадам.

Когда де Голль ушел, Люси подбежала к окошку, выходящему во двор, чтобы посмотреть, каков он в седле. Там ее и застала верная Уильямс.

— Отменный кавалер, — тихо сказала кормилица.

— Сама вижу, — вздохнула леди Карлайл. — К тому же наблюдательный… Ладно, пойдем читать письмо. Хотя одно то, что оно написано по-английски…

Письмо было кратким: кавалеру камеристки предлагалось срочно выслать список лиц, бывающих у леди Карлайл, и домов, куда она ездит с визитами.

— Проклятый Элфинстоун! — прошипела Люси. — Он мне не верит!..

В общем-то, нетрудно было догадаться, что мятежный лорд пришлет в Париж своего человека — присмотреть, как леди Карлайл выполняет поручение. Но не крылась ли за этим более опасная интрига? Будет ли Люси нужна мятежному лорду, после того как найдет ему продажного аристократа, способного внести разлад между французским королем и кардиналом? Ведь в случае провала его шотландского заговора она может выдать лорда. И выдаст, даже за небольшую сумму! Не лучше ли будет опередить лорда и убрать его посланца с глаз долой?

Риска Люси не боялась. Когда считала, что без него не обойтись, спокойствие овладевало ее душой, слова и движения делались удивительно точными. Покойный герцог Бэкингем мог бы рассказать об этом ее качестве достаточно. Как он ругался и рычал, обнаружив, что на балу, заманив его в укромный уголок, леди Карлайл срезала с его пышного наряда две алмазные подвески из двенадцати, подаренных французской королевой! И он так и не смог понять, когда и как она с дьявольской ловкостью умудрилась это проделать. Люси в полной мере могла гордиться своими тонкими и проворными пальцами!..

— Этот французский дворянин — очень порядочный человек, — сказала миссис Уильямс.

Она не умела читать мысли своей воспитанницы, как слова на бумаге, но хорошо чувствовала ее настроение. Сейчас воспитанница испугана, и ей нужен человек, на которого можно положиться, а старый Джон годен лишь на то, чтобы прислуживать в комнатах и сидеть у дверей.

— Да, он и мне симпатичен, — ответила Люси.

Одеваясь для визита, она вдруг ощутила себя совсем юной девочкой — тринадцатилетней, влюбленной во взрослого пятнадцатилетнего мужчину и готовой хоть три часа вертеться перед зеркалом, лишь бы ему понравиться. Это чувство ее несказанно обрадовало — очень уж не хотелось из молодых и шустрых вертушек переходить в когорту почтенных дам!..

* * *

Анри все-таки добрался до оружейника. Старый Баллок встретил лейтенанта, сидя за столом и прихлебывая пиво из огромной кружки. Заказанная дага лежала на столе перед ним.

— О, месье де Голль! — пророкотал оружейник, приветственно поднимая кружку. — Ваш заказ готов в срок. Присаживайтесь! Могу угостить превосходным пивом — мой двоюродный брат Сезар, что живет в Масси, недавно построил пивоварню и время от времени присылает мне бочонок замечательного светлого эля!

— Спасибо, Жан, как-нибудь в другой раз, — вежливо отказался Анри. — Сегодня мне предстоит провести вечер в приличном обществе и со знатной дамой. Думаю, пивной дух — не самое лучшее благовоние для светского салона?

— Ха, месье де Голль! Неужто вы сподобились-таки объясниться с той самой красавицей, о которой рассказывали мне на Рождество?

— Увы, нет, мой друг. Моя нынешняя спутница обласкана самим кардиналом. А я для нее то ли кавалер, то ли телохранитель…

— Ну, тогда дага вам в самый раз! Не ровен час, покусится кто на вашу даму, тут вы их…

— Надеюсь, до этого не дойдет, — покачал головой Анри, забирая оружие и положив вместо него на стол монету в десять экю.

— Это слишком большая плата, месье де Голль, — нахмурился Баллок.

— Ничего. Считай ее авансом на будущее…

— Приятно слышать это от вас, месье!

— До встречи, Жан…

Настроение у Анри явно улучшилось не только от отличной работы оружейника. Насвистывая веселый мотивчик, он по дороге домой завернул в лавку месье Куатерье и купил, как и собирался, две пары перчаток, а, приехав, наконец, домой, обнаружил у себя на постели спящего аббата.

Сменив изгвазданные в дорожной грязи колет, штаны и сапоги, де Голль вытащил из бюро пачку листов с мадригалами и некоторое время пытался их перечитывать, выбирая не совсем уж витиеватые. Однако быстро разуверился в своих оценках стиха и рифмы, плюнул и сунул всю пачку за пазуху. Затем он велел Бернару растолкать гостя, напоить яблочным отваром — первейшим средством от похмелья! — и проводить святого отца до дверей его жилища, а потом отвести коня в конюшню Пале-Кардиналь.

Чем ближе был час встречи с Катрин, тем сумбурнее делались мысли де Голля. Он еще никогда не объяснялся с женщиной, которую хотел повести под венец. Были приключения, были — что греха таить! Но там и речи не шло о свадьбе.

Нужно как-то объяснить, что леди Карлайл — не любовница, а как?.. Нужно оправдаться в сочинении стихов! Катрин очень удивится: как вышло, что он сочиняет мадригалы, а ей еще ни одного не посвятил? И будет права, черт возьми! А правду говорить нельзя, хотя Анри охотнее всего рассказал бы правду.

Он приехал к Люси в полном смятении, хотя старался не подавать вида. Потом, когда он, уже завитой, сидел в гостиной, прибыл поэт Венсан Вуатюр. Это был человек, вхожий к самым знатным господам, он служил старшим чиновником Финансового ведомства и время от времени занимал небольшие должности при дворе. Он и вел себя соответственно: говорил мало, держался с достоинством, но умудрялся иметь при том удивительно простодушный вид. Однако второго такого шутника было еще поискать! Причем шутки были, в отличие от стихов, не очень-то изысканные.

Например, однажды Вуатюр, встретив на улице двух поводырей с медвежатами в намордниках, заплатил им и потихоньку привел зверей в спальню маркизы де Рамбуйе, где она читала, сидя спиной к двери и к ширмам. Медвежата, впервые увидев ширмы, полезли на них. Маркиза обернулась на шум и увидела две страшные морды…

Вуатюр и де Голль раскланялись, при этом прирожденный поэт с сомнением оглядел поэта-самозванца.

Анри насупился. Он представлял, что может думать о нем этот изысканно одетый человек. Привезли чудака в лучший парижский салон, а чудак затеял там ссору с одним гостем, подрался во дворе с другим гостем, потом вообще невесть почему сбежал. Отменная получилась репутация!

Однако ссориться с леди Карлайл из-за ее случайного протеже Вуатюр не пожелал. Мало ли кого приблизит к себе в веселом Париже взбалмошная английская аристократка, выбравшись из чопорного Лондона. Может, следующим окажется он сам, Вуатюр?..

Они втроем сели в экипаж и отправились на улицу Турнель, где Нинон де Ланкло сняла себе домик. Она бы хотела, если место понравится, надолго там поселиться и даже приобрести более подходящее жилище.

Разумеется, такой роскоши, как у маркизы де Рамбуйе, там не было, но, едва войдя, Анри услышал взрыв молодого звонкого хохота.

Вуатюр с важным видом подвел леди Карлайл и де Голля к хозяйке дома. Изящная маленькая Нинон вспорхнула с кресла, улыбаясь так, как только она и умела. На ней было синее бархатное платье под цвет глаз, на шее — драгоценная жемчужная нить, пышные волосы убраны в аккуратную маленькую прическу с трогательной челочкой. В руках красавица держала дорогую лютню, инкрустированную перламутром.

— Присоединяйтесь! — мило улыбнулась Нинон. — Мы тут спорим с его преосвященством.

— Опять?! — приподнял бровь Вуатюр.

— Кто же виноват, что его преосвященство изрекает сомнительные истины? Вот, например, одно из его последних открытий: «Чтобы управлять государством, нужно поменьше говорить и побольше слушать». Изящно сказано, не так ли?

— Насколько я знаю французский язык, изящно, — согласилась Люси.

— Как знаток французского языка, не возражаю, — кивнул Вуатюр.

— А смысл? Его величество говорит о политике и управлении государством очень мало. Наш добрый король сейчас управляет музыкантами, портными и танцорами. Его преосвященство, напротив, говорит очень много. Ему приходится встречаться с дипломатами, полководцами, с финансистами. При этом он слушает только себя. Ну и кто же правит нашей бедной Францией?

Гости дружно рассмеялись.

Анри из чистой любезности улыбнулся и исподлобья окинул взглядом всю компанию. Он увидел несколько знакомых лиц — этих людей он уже встречал у маркизы де Рамбуйе. Обнаружил и несколько незнакомых дам, невольно отметив: женщины в окружении мадемуазель де Ланкло были явно моложе и красивее тех, что сидели в спальне маркизы. Увидел он и Жана Ротру (или де Ротру) — его парижане называли по-всякому, не слишком уверенные в дворянском происхождении драматурга.

Ротру тоже увидел де Голля и сделал знак: отойдем в сторонку.

В домике Нинон не было великолепной анфилады гостиных, где можно спрятаться от лишних глаз и ушей. Пришлось выйти в прихожую.

— Я думал, вы дежурите сегодня в Пале-Кардиналь, — заговорил драматург полушепотом. — Я искал вас, господин де Голль. Ведь вы просили составить список тех, кто был в тот вечер у маркизы? Вот он.

— Благодарю, господин Ротру, — искренне произнес Анри, пряча бумагу. — А теперь неплохо бы нам вместе сесть в укромном уголке и составить список тех, кого там не было. Я имею в виду постоянных гостей отеля Рамбуйе.

— О Боже! Да к маркизе весь Париж ходит! — воскликнул драматург и тут же прикрыл себе рот, продолжил тоном ниже: — Я имею в виду аристократический Париж. И нас, литераторов, разумеется.

— Неужели в Париже так много литераторов? — удивился де Голль.

— Много тех, кто воображает себя литераторами. Простите, но составить их список невозможно.

— Ну хотя бы список постоянных гостей…

Анри вздохнул. При мысли, что всю эту толпу придется проверять, кому угодно сделалось бы дурно.

— Я вам сочувствую, — совершенно искренне произнес драматург.

— Послушайте, де Ротру, я не понимаю одной вещи, — снова посерьезнел де Голль. — Вы получаете жалованье в канцелярии его преосвященства. Вы, когда нужно, выполняете задания его преосвященства. Если бы вы с этим плохо справлялись, вам бы не платили. И вы же ходите в салоны, где про кардинала говорят всякие гадости. Вы слушаете эти гадости, и, кажется, они вам нравятся, иначе бы вы не ходили ни в отель Рамбуйе, ни к мадемуазель де Ланкло. Как это у вас получается?

— Я — драматург! — гордо вскинулся тот. — Мои пьесы идут в «Бургундском отеле», а сколько их ставят в провинции, один Господь знает! Я подписал контракт с театром. И театр берет все — понимаете, все! — мои пьесы, а я обязуюсь их не публиковать. Но эти ловкачи из провинции посылают своих людей на спектакли. Они ходят по десять раз и запоминают все — монологи, реплики. И потом записывают!

— Это любопытно. Однако я задал вопрос. Как вы умудряетесь быть своим и в салонах, где ругают кардинала, и в Пале-Кардиналь, где получаете жалование? И ведь не вы один…

— Вы знаете, что месяц назад была создана Академия бессмертных? — заговорщицки подмигнул Ротру. — Сам король отныне — покровитель литераторов и обещал нам немалые деньги! Я буду академиком, господин де Голль! Наш девиз: «Для бессмертия». Мы все там будем — и старик Конрар, и Вуатюр, и я…

— Да-да, я слыхал, что-то, — покивал Анри. — Его преосвященство вроде бы принял в этом большое участие и сам подготовил жалованную грамоту? И все же мне непонятно, как можно получать жалованье в Пале-Кардиналь и выступать против его преосвященства в салонах?

— Где-то же нужно говорить правду, господин де Голль. В салонах говорят правду!.. — убежденно сказал Ротру и тут же осекся. — Но я лишь слушаю! Я не аббат де Гонди, чтобы вопить всякие глупости.

— И все равно я не понял, как можно одобрять то, что говорится в салонах, и получать жалованье в Пале-Кардиналь…

Драматург тяжело вздохнул.

— Господин де Голль, если бы я не был в тот день у госпожи маркизы, вы бы напросились на неприятности. Мне, право, неловко напоминать вам об этом.

— То есть должен быть человек, принятый и в Пале-Кардиналь, и в салонах, чтобы при необходимости быть посредником и не доводить дело до скандала?

— Наконец-то вы поняли! Именно так, как вы сказали!

— Я не поленюсь и узнаю в канцелярии, сколько господ из числа посетителей салонов получают там жалование. Не оказалось бы, что на службе его преосвященства целый полк таких посредников, — заметил де Голль. — Но вам я благодарен. Всю эту историю я рассказал отцу Жозефу.

— Думаю, он ее знал еще до того, как она приключилась, — пожал плечами Ротру.

Они вернулись в гостиную в тот момент, когда молодежь, окружавшая Нинон, взялась потешаться над следующим высказыванием кардинала.

— «Дайте мне шесть строчек, написанных рукой самого честного человека, и я найду в них что-нибудь, за что его можно повесить»! Вот именно так он и сказал? — спросила Нинон. — Он мог так сказать, я уверена, но это не чья-то остроумная выдумка, господа?

— Среди нас нет никого, кто бы сидел под столом кардинала и запоминал его словечки! — ответили ей.

— Кот, кот! — воскликнул Вуатюр. — Нужно похитить и допросить одного из кардинальских котов. Эти маленькие демоны все запоминают!

— Так одного, говорят, уже украли?..

— Он разболтает все тайны его преосвященства!..

— Нет! Если это демон, который служит кардиналу, то…

— Если это демон на посылках, как же он позволил себя украсть?..

Нинон посреди этой веселой суматохи чувствовала себя как в раю. А вот де Голль — как на пороге ада. Он понимал, что образованные молодые люди, аристократы и чиновники, шутят. Но знал он также, как при малейшем намеке на запах серы шелуха образованности слетает и остается перепуганное существо, готовое поверить в любой бред.

Полгода назад был сожжен на костре священник Урбен Грандье, обвиненный в колдовстве и в сношениях с дьяволом. Судьи, выносившие приговор, и свидетели обвинения наверняка были неглупыми людьми, умевшими на досуге пошутить на самые разные темы. Острословие господ могло в итоге обернуться бунтом вообразившего Бог весть что простонародья.

Леди Карлайл, удобно расположившись на небольшой софе между двух окон, с интересом наблюдала за тем, как де Голль молчит и хмурится. В гостиной мадемуазель де Ланкло она не видела господ, которые могли бы пригодиться лорду Элфинстоуну. По крайней мере, пока не видела. Решив сделать ставку на мадам де Комбале, Люси прекрасно понимала, что и другие возможности грех упускать. Но здешняя молодежь была слишком далеко и от короля, и от кардинала.

Неожиданно входная дверь отворилась, и молодой герцог де Меркер пропустил вперед Катрин де Бордо. Она вошла, опустив голову, так что мелкие светлые локоны, завитые от висков, упали ей на щеки. Герцог же, наоборот, расправил плечи и задрал нос, желая выглядеть победителем — не менее, как добрый король Генрих, торжественно вступающий в покоренный им Париж.

Анри вскочил.

Обстановка ему благоприятствовала — можно попытаться объясниться. Леди Карлайл отошла на другой конец гостиной и не смогла бы, вольно или невольно, изобразить его подругу. Герцог де Меркер сразу ввязался в разговор о кардинальских максимах и предположил, что ежели судить по строчкам, то у самого кардинала их уже наберется тысячу раз по шесть, стало быть…

— Молчите, герцог, молчите! — приказала Нинон.

— Но раз он себя считает честным человеком!..

— Если он честный человек, то он никак не может считать себя честным человеком!..

Анри не заметил, кто завязал новый спор — о логических умопостроениях. Кто-то вспомнил парадокс Эпименида: «Один критянин сказал, что все критяне лжецы», кто-то возразил, что это парадокс философа мегарской школы Эвбулида, и пошло-поехало!..

Де Голлю дела не было до древних философов и нынешних эрудитов — он видел перед собой Катрин. И понимал, что один шанс из тысячи у него еще есть. Катрин хоть и согласилась выйти замуж за герцога, но еще не стоит под венцом!

— Мадемуазель… — начал он.

— Месье… — тихо откликнулась она.

— Я искал вас… Я просил леди Карлайл взять меня с собой, поскольку вы… так мне сказала госпожа де Мортмар…

— Леди Карлайл? Та англичанка, что сидит рядом с господином Вуатюром?

— Да, мадемуазель. Я знаком с ее супругом… Когда она приехала, я засвидетельствовал ей свое почтение… как воспитанный человек…

Анри понятия не имел, существует ли лорд Карлайл или бедняга давно уже на том свете.

— Да, я понимаю.

— Я надеялся увидеть тут вас…

— Я слушаю, господин де Голль.

— Я хотел говорить с вами…

— Да, я слушаю.

— Госпожа де Мортмар сказала, что вы с герцогом будете здесь…

— Не понимаю, как она это узнала?..

— Я тоже. Но она сказала… И вы здесь!

Анри понимал, что пора переходить к объяснению, но ничего, кроме «я искал вас», произнести не мог. Ему было страшно.

Что такое страх, он знал. Если человек, побывавший на войне, клянется, что не ведал страха, то цена его клятве — стертое су!

Катрин же вела себя странно — не улыбалась, в глаза не глядела, уставилась в пол, как будто хотела найти там то самое стертое су.

Объяснение никак не получалось.

— Я должен вам сказать…

— Я вас слушаю…

И тут к ним подошли герцог де Меркер и Нинон. Хозяйка дома присела в низком реверансе перед фрейлиной королевы, а герцог как-то очень ловко встал между Катрин и де Голлем.

Анри опустил голову. Вот и завершилось объяснение, не успев начаться!

Обругав себя растяпой и дурнем, Анри решил подождать, пока кончится нежное воркование хозяйки дома и Катрин. Он был сам на себя смертельно зол и решил не уходить из этого дома без объяснения! Меж тем он обвел взглядом гостей и, сделав несколько шагов, оказался возле компании молодых людей, о чем-то шептавшихся.

Анри честно искал хриплого «демона» с лютней!

Он сам не знал, почему вдруг обернулся. И окаменел, встретив взгляд Катрин. Она молча смотрела на него, сдвинув брови, и он вдруг смутился, отвернулся.

Случайно в поле его зрения оказалась дверь гостиной. Эта дверь приоткрылась.

Анри увидел лицо человека, который задержался на пороге, обводя взглядом гостиную, и уже кому-то улыбался, кого-то приветствовал тонкой рукой в ореоле дорогого кружева.

Это снова был аббат де Гонди!

На мгновение их взгляды встретились. Аббат заметно посерел лицом, тут же отступил назад, дверь захлопнулась.

— Простите, — сказал Анри непонятно кому и кинулся вдогонку.

На его беду, де Гонди, истинный щеголь, прибыл в гости не верхом, а в портшезе. На сей раз на нем был костюм сочного малинового цвета и изумительно подобранные к костюму по тону чулки. Пачкать их в парижской грязи аббат, естественно, не пожелал.

Здоровенные носильщики с портшезом еще топтались у крыльца, норовя развернуться так, чтобы не попасть в лужу. Они уже и место присмотрели, где ожидать хозяина, — кабачок по соседству. Там можно было установить во дворе под навесом портшез. Раньше чем часа через три господин аббат домой все равно не соберется.

Но де Гонди, выскочив на крыльцо, рванул к ним, не разбирая дороги, оттолкнул первого носильщика, распахнул дверцу портшеза и, даже не усевшись толком, закричал:

— Вперед, вперед!..

Поняв, что стряслось неладное, носильщики сразу перешли на размеренный бег. Аббат уже из портшеза приказал нести себя к мосту Турнель.

Анри, выбежав из дома, увидел, как де Гонди удирает от него в портшезе. Понять, что значит такой демарш, Анри не мог. Этот самый человек страстно домогался дуэли, и он же улепетывает во всю прыть чужих мускулистых ног.

— Стойте! — закричал Анри. — Стойте, говорю вам!..

Приказ о заключении аббата в Бастилию де Голль держал при себе. Правда, приказ был дан на случай поединка, а не бегства. Но бегство выглядело куда подозрительнее поединка.

Носильщики не остановились. И Анри бросился следом.

Конечно, человек налегке всегда способен двигаться по городу быстрее любого экипажа, особенно портшеза. Потому де Голль, будучи физически весьма крепким мужчиной, без труда настиг беглеца аббата аккурат посередине моста Турнель. Он обогнал портшез и встал перед ним, выхватив шпагу и широко расставив ноги в ботфортах.

— Именем кардинала, остановитесь, несчастные! — рявкнул Анри на носильщиков и угрожающе взмахнул клинком.

Здоровенные парни действительно замерли в паре туазов от рассерженного гвардейца, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Но тут из портшеза выглянул де Гонди. Мгновенно оценив опасность ситуации, он вне себя завопил:

— Чего встали, остолопы?! Всыпьте этому нахалу!

Это было уже чересчур. Анри даже опешил на несколько секунд от столь безумного заявления. А носильщики, напротив, — ожили, споро поставили портшез на доски моста. Потом двое из них выдернули из проушин шесты, служившие рукоятями, и двинулись на де Голля, перебрасывая оружие с руки на руку. Лейтенант понял, что потасовки не избежать. Быстро оглянулся — у спуска моста маячили несколько фигур, но на самом мосту, кроме портшеза, носильщиков и сумасбродного гвардейца, никого не было. «Тем лучше!» — злорадно подумал Анри, зорко следя за противниками.

Оставшиеся двое носильщиков без оружия тоже не стояли на месте, а потихоньку стали обходить де Голля с двух сторон. Анри понял, что медлить больше нельзя, и сделал длинный низкий выпад — флешь, — нацелившись в левого носильщика. Тот явно не ожидал такой прыти от франтоватого господина и пропустил удар. Клинок легко вспорол стеганую куртку и на пол-ладони вошел в живот здоровяку. Парень охнул и отшатнулся, выпустив из рук шест. Де Голль без промедления на отходе сделал режущий мах шпагой в сторону второго носильщика с шестом. Тот, однако, сумел среагировать и увернуться от кончика лезвия, свистнувшего перед его лицом буквально в полудюйме.

Анри немедленно принял прежнюю стойку — ангард. Спустя мгновения раненый носильщик тяжело упал на колени, схватившись за живот, и издал громкий стон. Увидев это, его приятели, что пытались окружить де Голля, замерли в нерешительности. А вот парень с шестом вдруг бросился вперед, целя лейтенанту в голову концом своего дрына. Это было глупо. Анри легко парировал атаку — чуть присел, пропуская конец шеста над плечом, и нанес противнику рипост, колющий удар сбоку в подмышку. И этот укол достиг цели, а клинок де Голля снова окрасился кровью. Как и первая, рана тоже была не смертельная — Анри вовсе не собирался никого убивать.

Обезвредив носильщиков, он вознамерился разобраться с трусом де Гонди и шагнул было к портшезу, но не учел вышколенности слуг аббата. Едва он оказался между оставшимися двумя парнями, как те молча бросились на него. Бросились с голыми руками. Бросились, несмотря на плачевный вид товарищей. И здесь перевес в физической силе оказался на их стороне.

Де Голль еще успел повернуться к одному и ударить стальной гардой парня в лицо, но сейчас же сзади на лейтенанта обрушился град ударов. В большинстве беспорядочные, они все же чувствовались, будто по спине и плечам Анри колотили булыжники. Он попытался развернуться, но первый из двух, несмотря на разбитую физиономию, весьма ловко зацепил лейтенанта за ногу своей, и де Голль рухнул на дощатую мостовую. Шпага вылетела из руки, и теперь ему предстояла неприятная и унизительная процедура получения пинков от разъярившихся простолюдинов во все доступные места. Но драка есть драка. В ней правил нет.

Прикрывая одной рукой голову, Анри сумел выхватить новенькую дагу. Старый Баллок не подвел и сделал кинжал в лучших традициях толедской школы Педро Вельмонте — с широкой ребристой гардой, очень удобной для ближнего боя. Впрочем, для драки — тоже. Анри тут же выставил дагу навстречу очередному пинку разошедшегося противника и удачно распорол ему лодыжку. Парень истошно взвыл и повалился на спину. Его напарник не понял, что произошло, но на всякий случай отскочил в сторону, и де Голль немедленно этим воспользовался — тоже быстро поднялся и отступил спиной к парапету моста, выставив перед собой спасительный кинжал.

Оставшийся в строю носильщик не стал еще раз испытывать свою судьбу, он вдруг повернулся в сторону острова Сен-Луи и заливисто свистнул, а сам подобрал брошенный шест и заступил де Голлю путь к отступлению на берег. Пока Анри лихорадочно соображал, что делать, из портшеза неожиданно вылез де Гонди, всю драку просидевший там, как мышь под веником.

— Месье, — заявил он высоким от напряжения голосом, — вы оказались не в том месте! К тому же я вас узнал! Вы — известнейший бандит и убийца де Бош! И сегодня вы наконец-то попались…

— Что вы такое несете, Гонди?! — У де Голля натурально отвалилась челюсть от столь наглого вранья. — Я — лейтенант гвардейской роты его преосвященства! А вот вы…

— Пьер, — аббат и ухом не повел, — ну-ка врежь этому прохвосту своей дубиной! Он того заслуживает. На прошлой неделе его банда ограбила дорожную карету из Гавра и убила двух достойнейших кавалеров, пытавшихся защитить от мерзких домогательств известную в Париже даму!

— У-у-у, изверг! — зарычал здоровенный Пьер и двинулся на Анри, примериваясь шестом. — Утопить его в Сене!..

Де Голль в отчаянии оглянулся. Положение было аховым: от острова по мосту уже бежали несколько человек очень неприглядного вида, и по крайней мере у троих в руках лейтенант заметил увесистые дубинки.

«Вот же негодяй! — мелькнула справедливая мысль относительно аббата. — Что бы я сейчас ни сказал, никто уже не поверит. Трое честных слуг в крови и защищали своего господина от сумасшедшего разбойника — куда уж нагляднее!.. Черт побери, неужели придется прыгать в воду?!.»

И тут со стороны берега раздался спасительный конский топот по деревянному настилу моста. Анри всмотрелся туда и с радостью увидел скачущего к ним всадника в мушкетерском плаще. За ним, приотстав, скакал второй — в монашеской рясе.

— Благочестивые парижане, — завопил аббат, — это бандиты де Боша! Задайте же им жару! — И припустил бегом в сторону острова Сен-Луи.

— Стой, подлец! — выкрикнул вне себя де Голль и попытался кинуться следом, но сердитый Пьер едва не снес ему голову своим дрыном.

Вдобавок набежали добровольные помощники с острова, и, если бы не всадники, Анри точно решил бы спасаться в Сене. Он увернулся от нового замаха носильщика, удачно пнул под колено какого-то горожанина и бросился навстречу мушкетеру.

— Месье, взываю о помощи! — крикнул он и обомлел, услышав в ответ:

— Посторонитесь, де Голль, сейчас мы посмотрим, какого цвета кишки у этого сброда!

— Шарль? Неужели это вы?! Откуда?..

— Паскаль услышал ваш незабываемый голос, и вот мы здесь!..

Д’Артаньян лихо сбил конем одного из нападавших, огрел плашмя шпагой по голове другого, а подоспевший капуцин столкнул своей лошадью в реку не успевшего увернуться носильщика Пьера. Остальные драчуны, видя явное превосходство противника в силе, дружно развернулись и кинулись наутек, обратно в спасительные закоулки Сен-Луи.

Виктория была полная. Вот только де Гонди и на сей раз удалось улизнуть.

— Вы неважно выглядите, мой друг, — сказал д’Артаньян, спрыгивая с коня. — Что тут произошло?

Де Голль вкратце рассказал историю преследования аббата и последовавшей за ним драки с носильщиками.

— Вон они, негодяи, улепетывают, — кивнул он в сторону хромавших по мосту раненых слуг де Гонди.

— Ваша шпага, господин де Голль, — вежливо сказал Паскаль, подавая оружие.

— Спасибо, друзья! — искренне улыбнулся Анри. — Идемте, отметим где-нибудь счастливое окончание этой истории. А заодно расскажете, как продвигается ваше дело.

— Ну, Паскаль, — хлопнул монаха по тощему плечу д’Артаньян, — ты у нас все трактиры Парижа знаешь. Веди!..

— Ну, тогда прошу в «Золотой петух», месье, не пожалеете! — обрадованно предложил монах.

Глава восьмая, в которой отважный мушкетер и его помощник продолжают поиски кота кардинала, но попадают в трудное положение

Уже минуло несколько дней, как д’Артаньян и Паскаль пытались напасть на след похитителя кота его преосвященства. Дело, которое вначале казалось легким, даже пустяковым, неожиданно превратилось в целое расследование.

Паскаль с самого утра исчезал в парижских трущобах, пытаясь по крупицам собрать сведения о сумасшедшем, что покусился на собственность всемогущего Красного герцога. Ведь если и был другой способ рассердить кардинала, пожалуй, кражу любимого кота можно назвать наиболее удачным решением.

Ришелье всю неделю ходил мрачнее тучи, говорил резко, гонял прислугу по пустякам, отменил несколько важных встреч и каждый день начинал разговор с отцом Жозефом с вопроса: «Нашли?» На что капуцин неизменно качал головой и сочувственно вздыхал.

Ни отец Жозеф, ни Паскаль не придавали большого значения тому, что постоянно сталкивались в Пале-Кардиналь с камеристкой мадам де Комбале — красавицей Сюзанной. А меж тем им стоило бы обратить внимание на девицу, которая возникала поблизости от канцелярии всякий раз, как Паскаль являлся туда с докладом…

В тот вечер, когда д’Артаньян с Паскалем так удачно пришли на помощь Анри де Голлю в его схватке на мосту Турнель, они как раз собирались посетить один таинственный кабачок на Большом рынке. По слухам, добытым пронырливым монахом, именно там можно было встретить самого Одноглазого Жака — некоронованного короля парижского сброда, знавшего подноготную всего и всех, от последнего нищего до особ королевской крови. У него имелась настолько мощная и разветвленная сеть осведомителей — «глаз» и «ушей», что сам парижский прево частенько через своих посыльных просил Жака поделиться сведениями при собственных расследованиях.

В «Золотом петухе», куда трое друзей зашли отпраздновать викторию на мосту, они заказали бургундского и молочного поросенка. Выпили по стаканчику, и де Голль спросил:

— А как идут ваши поиски? Напали на след вора?

— Увы, мой друг, — посмурнел мушкетер. — Оказалось, что найти его — целое дело! Даже Паскаль с ног сбился.

— У меня сложилось впечатление, что даже те, кто что-то знает, отчего-то предпочитают помалкивать, — добавил монах, разливая по второму кругу.

— И вот сегодня мы как раз собирались посетить одно темное местечко, где надеялись встретить знающего человека, — продолжил д’Артаньян. — Но пришлось выручать вас.

— Еще раз от всего сердца благодарю, друзья! — сказал Анри. — И простите, что нарушил невольно ваши планы. Может быть, вам еще не поздно продолжить путь?

— Ну уж нет! — решительно заявил мушкетер. — После такого приключения я не оставлю вас, мой друг, пока не буду уверен, что вы добрались до дома в добром здравии.

— Одноглазый Жак никуда от нас не денется, — отмахнулся Паскаль, поднимая свой стакан. — Давайте-ка лучше, господа гвардейцы, выпьем за здоровье его преосвященства и счастливое завершение нашего трудного дела!

Де Голль и д’Артаньян с жаром поддержали тост, потом Анри все же спросил:

— А кто это — Одноглазый Жак?

— О, месье, это человек, без которого не обходится ни одно преступление в городе, — заговорщицки подмигнул Паскаль.

— То есть?!

— Он — мозг преступного мира Парижа. Хотя сам, возможно, давно уже ничего противозаконного не совершает.

— Так что, вы собираетесь его… э-э… допросить?

— Ну что вы, господин де Голль! Одноглазого Жака допросить нельзя, его можно только вежливо спросить. Или попросить…

— Например, о дерзком воре, укравшем кота его преосвященства?

Д’Артаньян открыл было рот, чтобы ответить, но тут слуга принес блюдо с поросенком, и разговор прервался. Паскаль немедленно принялся орудовать двумя ножами, ловко разделывая тушку, а господа гвардейцы решили выпить еще по стаканчику, заодно заказали новый кувшин вина.

Выпив и закусив нежнейшим мясом, щедро приправленным чесночным соусом, де Голль окончательно успокоился и расслабился. Синяки и ссадины от ударов носильщиков перестали ныть, а испачканные плащ и колет быстренько вычистила расторопная служанка хозяина трактира.

— А как ваши поиски, Анри? — наконец спросил д’Артаньян, тоже заметно подобревший. — Нашли своего борзописца?

— Эх, Шарль, если бы с ним все было так просто! Здесь же явно целый заговор: заказчик, автор, исполнитель… — Де Голль отмахнулся. — У меня голова кругом идет от одной мысли, сколько людей — потенциальных заказчиков — еще предстоит проверить!

— А исполнитель?

— Здесь тоже несколько кандидатов. И среди них под номером первым тот, кто затеял эту безумную драку на мосту.

— И кто же он?

— Некто господин де Гонди, аббат по должности и смутьян по призванию!

— О, я, кажется, знаю этого господина! — Д’Артаньян хитро прищурился. — Аккурат под Рождество мы с моим приятелем и сослуживцем, господином Рене де Эрблё — тоже, кстати, аббатом, но по призванию, — имели несчастье встретить господина де Гонди на приеме у герцогини де Шевуаз де Буа. Он там выпил не менее бутылки шабли и произнес ужасную и косноязычную речь о засилье чиновников его преосвященства в государственных департаментах. Рене, конечно, этого стерпеть не мог и назвал де Гонди профаном и выскочкой. И представьте, Анри, что учудил этот аббат?..

— Догадываюсь, — вздохнул де Голль. — Он вызвал вашего друга на дуэль.

— Именно! — Мушкетер расхохотался. — Нет, он и впрямь сумасшедший, если бросает вызов первому встречному, не заботясь о последствиях. Между прочим, скажу вам по секрету, с Рене даже я не стал бы связываться — он прекрасный фехтовальщик, прошел школу самого Ферро де Кальи в Сиене![20]

— Ого! Действительно, впечатляет… Они там, кажется, учатся сражаться без второго клинка?

— И это тоже. Но самое главное…

— Извините, господа гвардейцы, — громко вмешался в разговор Паскаль, — а не заказать ли нам еще кувшинчик?

— Ты что, все выпил?! — грозно нахмурился д’Артаньян, заглядывая в кувшин. — Так и есть! Полюбуйтесь, Анри, на этого нахального пьянчужку! Только и знает, что пить за мой счет.

— Да будет вам, Шарль! — добродушно усмехнулся де Голль. — Сегодня можно… Эй, любезный, подай-ка нам еще кувшин бургундского!..

Уже далеко за полночь друзья добрались до дома Анри пешком, ведя коней в поводу, по причине полной невозможности держаться в седле. Лошадей вел Паскаль, а господа гвардейцы, поддерживая друг друга, шли впереди и громогласно, перебивая один другого, пытались петь по памяти скабрезные куплеты про английского короля и испанскую королеву.

На пороге дома де Голль еще раз обнял д’Артаньяна и, воздев к ночному небу указующий перст, изрек:

— Никуда он от меня не скроется! Вот увидите, Шарль, не пройдет и трех дней, как я выведу на чистую воду этого прохвоста и задиру!

— Нисколько не сомневаюсь, мой друг, — серьезно сказал мушкетер. — Но сейчас вам лучше лечь в постель и хорошенько выспаться.

— Отличная идея, мой друг! Я так и сделаю…

Де Голль скрылся в доме. Д’Артаньян некоторое время постоял у двери, прислушиваясь, потом удовлетворенно кивнул и повернулся к Паскалю. Монах спал стоя, крепко держась за уздечки. Кони были военные, дисциплинированные и стояли как вкопанные, потому капуцину не грозило внезапное падение на грязную мостовую.

— Ах ты, плут! — негромко сказал д’Артаньян. — А ну, очнись! Дома доспишь.

Паскаль вздрогнул и судорожно вздохнул.

— Я не сплю, месье, — пробормотал он и поплелся за мушкетером, который решительным шагом, зигзагами направился в сторону Сены.

* * *

Следующее утро принесло господину д’Артаньяну не только головную боль, но и новые хлопоты. Едва он успел умыться и побриться с помощью расторопного и хитроватого слуги Планше, как примчался вестовой из приемной господина дез Эссара.

— Господин д’Артаньян, вам предписание, — выпалил он, совсем еще юный парнишка, раскрасневшийся от быстрой скачки и ответственного поручения, и вручил ему пакет.

— Что там случилось? — морщась, спросил Шарль де Бац.

Заботливый Планше тут же протянул хозяину кружку с горячим куриным бульоном. Прихлебывая целебный напиток, д’Артаньян вскрыл пакет, пробежал глазами по коротким строчкам и помрачнел.

— Все, Планше, кажется, наша с тобой мирная жизнь заканчивается.

— В самом деле, месье? Вы это называете мирной жизнью?

— По сравнению с тем, что нам предстоит в ближайшем будущем, да.

— А что предстоит, месье?

— Скажу, когда вернусь. Седлай коня!..

Верховая прогулка оказалась, как нельзя кстати. Скачка по оживающим улицам столицы до «мушкетерского дома», как называли сами мушкетеры место своих сборов — внутренний двор большого особняка на улице Риволи в двух кварталах от Лувра, — благотворно отразилась на самочувствии д’Артаньяна, и пред строгие очи начальства он явился бодрым и готовым к действию.

Лейтенант Александр дез Эссар, пикардиец по происхождению, был всего на четыре года старше д’Артаньяна, но, видимо, считал, что это обязывает его относиться к гасконцу по-отечески — снисходительно и строго.

— Вы опять опоздали к утренней поверке, месье, — мягко пожурил он Шарля. — Нельзя же так долго спать! Долгий сон расслабляет волю и мышцы, отягощает голову… Ну какой из вас после этого боец?

— Господин лейтенант, — искренне возмутился д’Артаньян, — я примчался сюда, как только ваш вестовой вручил мне предписание! Я летел как ветер, месье! Мой конь развил такую скорость, какой только возможно достичь на парижских улицах!..

— Ну хорошо, хорошо, мой друг, — замахал на него руками дез Эссар, — я верю, что вы преисполнены энтузиазма всем сердцем и душой служить на благо Франции и короля. Но вот кое-кто там, — он ткнул пальцем в потолок, — сомневается, что вы способны выполнить одно щекотливое и непростое поручение…

— Так поручите мне его, господин лейтенант!

— Непременно, но… чуть позже. А пока хочу довести до вашего сведения, что нашей роте дано высочайшее соизволение сопровождать их величества во время выезда в Амьен. Выезд состоится ровно через две недели!

— Прекрасно, господин лейтенант! Давно мечтал размяться в дальней прогулке…

— Это не прогулка, д’Артаньян! А очень ответственное и… беспокойное мероприятие. Кстати, вы будете возглавлять в нем авангард.

Шарль озадаченно подергал себя за ус.

— Наверное, придется подновить подпругу и стремена… Да, еще бы хорошо получить пару новых пистолетов. От щедрот, так сказать?..

— А вы, смотрю, своего не упустите! — прищурился дез Эссар. — Настоящий гасконец. Уважаю!.. Ступайте пока. Завтра с утра жду вас у себя — получите личное задание.

Д’Артаньян лихо отсалютовал лейтенанту и поспешил убраться с глаз долой, пока этот добросовестный служака не придумал еще какую-нибудь проверку или инструктаж.

По пути домой Шарль решил заглянуть на чашечку шоколада к одной милой и приветливой даме — госпоже Жаклин де Леви-Вантадур, двоюродной сестре могущественного герцога Генриха де Леви-Вантадура, наместника короля Людовика XIII в Лангедоке и основателя тайного братства Святых Даров. Мадемуазель Жаклин жила в Париже на полном содержании старшего брата и ни в чем себе не отказывала, в том числе и в приеме молодых дворян, разумеется, в приличествующее время суток! Жаклин также частенько посещала домик мадемуазель де Ланкло, втайне надеясь научиться у Нинон искусству независимости и обольщения. Д’Артаньян, кстати, и познакомился с Жаклин именно у Нинон, куда изредка заглядывал, когда ему становилось слишком скучно от бесконечных разговоров с сослуживцами о конской сбруе и толедских клинках или с господином Буонасье о перспективах галантерейной торговли в столице.

Жаклин оказалась неожиданно приятной собеседницей — весьма начитанной и не чуждой тонкой игры ума. Поэтому и д’Артаньян с самого начала знакомства отнесся к молодой женщине не как к объекту страсти, но как к другу и, возможно, советнику в делах.

Время для визита к незамужней даме уже было подходящим, и настроение Шарля не замедлило улучшиться лишь от одной мысли о предстоящей встречи. Он даже подумал, не купить ли Жаклин что-нибудь в подарок — какую-нибудь милую безделицу, чтобы сделать женщине приятное. Пока размышлял, нос уловил дразнящий аромат свежей выпечки, перебивший на время привычные запахи улицы.

За ближайшим углом обнаружилась пекарня с большой аляпистой вывеской «Свежая выпечка от дядюшки Пежо». Д’Артаньян остановил коня и стукнул сапогом в полуприкрытую ставню:

— Эй, хозяин! Мне нужны горячие бриоши! И побыстрее!

На окрик из дверей появился дородный мужчина с добродушным лицом гурмана. Фартук и руки его по локоть были в муке.

— Жан Пежо к вашим услугам, месье. Какие бриоши предпочитаете? Вандейские или парижские?

— Коробку парижских. С изюмом… И мармеладу положи.

— Одну минуту, месье…

Пекарь исчез, но спустя минуту из дома выскочил подросток, тоже весь в муке, и, растянув губы в щербатой улыбке, протянул мушкетеру большую круглую коробку из лыка.

— С вас два су, месье.

Довольный выбором, Шарль устремился на улицу Цветочников, где в двухэтажном доме времен короля Генриха жила Жаклин де Леви-Вантадур.

* * *

Планше, пользуясь отлучками хозяина, научился прекрасно бить баклуши. Обязанности слуги не сильно его тяготили. Д’Артаньян большую часть времени проводил вне дома — то на службе, то в городе. Молодой человек, неженатый (и не стремящийся к этому!), развлекался, как мог. Чаще всего развлечения сводились к посиделкам с приятелями-мушкетерами в трактирах, реже — к посещению театра, еще реже — какого-нибудь светского салона. Бордели, как ни странно, не привлекали гасконца, и он пользовался услугами «жриц любви» крайне редко. Хотя, по наблюдениям Планше, подружки у хозяина водились. И не одна! Но то были все приличные дамы, даже из дворца!..

Планше к хозяйским причудам относился почти философски, потому что считал свою службу едва ли не перстом судьбы. Рано потеряв родителей, помыкавшись какое-то время по родне на юге Прованса, юный Пьер Планше в конце концов отправился искать счастья в столицу. Чудом избежав незавидной участи уличного беспризорника, он сумел пристроиться в посыльные к галантерейщику с улицы Бурдоне и несколько лет жил в относительном спокойствии и достатке. Хозяин даже сделал его приказчиком в лавке, но тут судьба снова подшутила над незадачливым провансальцем — в их квартале случился пожар. Выгорело десятка два домов, в том числе сильно пострадала и лавка. Хозяин впал в депрессию, плавно перешедшую в запой, разогнал всю прислугу и помощников, жена с детьми сама уехала к родне в Лион. Планше до последнего оставался с хозяином, надеясь, что тот протрезвеет и вернется к делу, но — нет. И тогда, отчаявшись, Планше решился на кражу, чтобы раздобыть хоть немного денег на некоторое время. Увы! Кому не дано, тому не дано. Вор из юного Пьера вышел никудышный — хозяин застукал его прямо возле тайника, где держал свои сбережения, и спасло Планше от немедленной расправы только сильное опьянение галантерейщика. В полной прострации Планше забрел к какой-то трактир и там стал невольным свидетелем жестокой драки. Пятеро — по виду самые настоящие разбойники — напали на молодого дворянина, одетого в дорожный костюм и лицом похожего на гасконца. Дворянин храбро отбивался от наглецов, пока его шпага не застряла в груди одного из бандитов. Ее тут же выбили из руки, и участь молодого господина стала незавидной. И вот тогда Планше, сам себе удивившись, схватил в одну руку стоявшую возле очага кочергу, в другую — сковородку, выкинув из нее жаркое прямо в огонь, и с диким воплем бросился на разбойников. Те явно не ожидали нападения с тыла, и, пока ошалело разворачивались и разглядывали нового храбреца, Планше успел огреть одного из них кочергой по голове, а другому залепить сковородкой по уху. Ушибленный кочергой рухнул на пол как подкошенный, выронив шпагу, которую тут же подхватил гасконец, а второй бандит, оглушенный сковородкой, сам ткнул своим палашом наугад и, к несчастью, попал не в Планше, а в своего приятеля. Таким образом, за минуту силы на поле боя резко изменились, а еще минуты три спустя новые союзники окончательно разделались с оставшимися двумя бандитами и с позором выгнали их из трактира. А Пьер Планше стал слугой господина Шарля де Бац де Кастельмор д’Артаньяна.

С тех пор прошло целых три года. Д’Артаньян поступил на службу в королевские мушкетеры, а Планше обзавелся пухлыми щеками и небольшим животиком — от сытой и спокойной жизни.

Поскольку накануне господин мушкетер в компании лейтенанта гвардейцев кардинала и какого-то подозрительного монаха изволил гулять едва ли не всю ночь, Пьер справедливо решил, что весь следующий день хозяин будет отсыпаться, по крайней мере, до обеда. Однако приезд вестового испортил сладкую картину предвкушения ничегонеделания! Понимая, что просто так на службу не вызывают, Планше мысленно приготовился к худшему — хлопотам и сборам в дальнюю дорогу. Но он даже не предполагал, как развернутся события на самом деле!

Едва Пьер расположился на подоконнике хозяйской комнаты с кружкой горячего вина и свежей булкой и подставил свою круглую физиономию по-весеннему теплым лучам солнышка, как его грубо окликнули снизу:

— Эй, толстяк, где твой хозяин?

Планше сперва решил не обращать внимания на нахала. Он даже не повернул головы, чтобы взглянуть на наглеца, не спеша отхлебнул из кружки и откусил приличный кусок от хрустящей корочки.

— Ты что, оглох, дармоед?!

Планше нарочито медленно жевал, не забывая прикладываться к кружке. После третьего глотка в голове приятно зазвенело, солнышко стало еще более ласковым, к нему добавился легчайший, совсем весенний ветерок. Пьер зажмурился и едва не мурлыкнул, как разнежившийся кот. Все неприятности этого постылого мира готовы были раствориться в облаке счастья, окутавшем Планше. Он даже мысленно простил крикуна внизу, но…

— Ах ты, прохиндей! — снова раздалось с улицы. — Ну, пеняй на себя!..

В ту же секунду приличный кусок подмерзшего навоза угодил юному эпикурейцу Пьеру прямо в лоб. Это было настолько неожиданно и подло, что Планше выронил булку да вдобавок окатил себя горячим вином и едва не свалился с подоконника наружу. Задохнувшись от обиды и возмущения, он глянул вниз и… увидел вчерашнего собутыльника хозяина — этого подозрительного монаха-капуцина, больше похожего на разбойника в рясе. «Разбойник и есть!» — пронеслось в голове.

— Ах ты, мерзавец! — рявкнул Планше и запустил кружкой в обидчика.

Тот ловко увернулся и в свою очередь метнул в Пьера новый кусок навоза. Но теперь Планше был настороже — «снаряд» благополучно влетел в комнату и разбился о стену, аккурат над кроватью д’Артаньяна, усеяв ее мелкими вонючими крошками. Пьер оглянулся в поисках предмета, пригодного для метания, и тут же третий кусок навоза поразил его в ухо.

— А-а, негодяй! Я убью тебя! — заорал вне себя оскорбленный сын Прованса и бросился к выходу. По дороге ему попалась под руку метла, и с ней наперевес, как с копьем, Пьер выскочил на улицу.

Монах, оказывается, и не подумал убежать. Он стоял напротив дома, прислонившись к пустой телеге, сложив на груди руки, и насвистывал какой-то мотивчик. Планше издал утробный рев, словно бык во время гона, и кинулся в атаку, целясь метлой в ухмыляющуюся бритую физиономию. Он хорошо разогнался, он был уверен, что поразит врага если не насмерть, то уж точно до бессознательного состояния. Но вместо этого ударил в пустоту. Более того, некая сила оторвала бедного Пьера от земли, крепко прихватив за шиворот и штаны, и не успел Планше опомниться, как перелетел через телегу и рухнул на какие-то мешки, наваленные возле стены дома. Метла сломалась о ту же стену, и теперь вместо грозного оружия у Пьера в руках остался жалкий обломок не длиннее пары футов.

Позади раздался хохот в несколько глоток. Оказывается, нашлись свидетели позора Планше. Теперь весь околоток будет месяц судачить, пересказывая на все лады, как Пьер летал через телегу и сколько синяков ему наставил бродячий монах.

Кровь ударила Планше в голову. Он вскочил, обежал телегу и бросился на обидчика просто с голыми кулаками, молча, горя желанием поквитаться за свой позор. Вообще, Пьер умел драться с детства, и дрался неплохо. Поэтому он не сомневался, что одолеет тощего монаха. Не тут-то было! Капуцин легко увернулся и от первого, и от второго размашистых ударов Планше, а затем вдруг присел и резко подсек его под пятку ногой. Земля вывернулась из-под бедняги, и Пьер со всего маха грохнулся навзничь в мартовскую уличную грязь. А монах тут же наступил ему стоптанной сандалией на грудь и прижал неожиданно сильно.

— Сдаешься, толстяк?

Голос его, против ожидания, не был злым или грозным — в нем явно слышалась насмешка и… сочувствие? Планше растерялся, несмотря на свое унизительное положение, и только молча кивнул. Капуцин сразу убрал ногу и протянул ему руку. Пьер помедлил секунду, но все же принял помощь. Рука у монаха оказалась неожиданно сильной и жилистой.

— Пошли в дом, — буркнул Планше, стараясь не смотреть на улюлюкающих ротозеев, окруживших место «сражения».

— Тебе нужно помыться и переодеться, — дружелюбно сказал капуцин. — А я пойду — у меня дела. Когда вернется месье д’Артаньян, передай, что Паскаль будет ждать его в трактире «Быстрая лань», что с северной стороны Большого рынка, после вечерни. Паскаль — это я.

— Ладно. Передам… Не мог, что ли, сразу толком объяснить?

— А ты не зли незнакомых людей. Не то в следующий раз можешь действительно нарваться на неприятности.

— Но ты же сам первый начал!

— А ты даже не посмотрел, кто тебя окликает… Это — гордыня, сын мой! Самый страшный из семи грехов…

Монах ушел, а Пьер, ругаясь и кряхтя, принялся приводить себя и комнату в порядок — пока дрался с капуцином, навоз на кровати растаял и впитался в постель. Не приведи Господь, если господин д’Артаньян его учует, Планше точно головы не сносить!

* * *

А господин д’Артаньян прекрасно провел обеденное — и даже послеобеденное! — время в обществе очаровательной мадемуазель Жаклин. Правда, в присутствии ее кормилицы Эмилии — дамы чопорной и бдительной. Будучи воспитанной в строгости и богобоязненности, Эмилия не вмешивалась в беседу молодых людей, даже не особо прислушивалась к ним, заняв удобную для наблюдения позицию — в углу у дальнего окна гостиной. Она воспользовалась ситуацией и посвятила все время визита молодого дворянина своему давнему увлечению — вышиванию гладью сцен из Святого Писания. А ее воспитанница без умолку развлекала гостя, то декламируя ему строгий сонет Малерба[21], то читая с ним по ролям новую поэму-бурлеск «Смехотворный Рим» сеньора де Сент-Амана[22]..

Смешные стихи Эмилии не понравились, фривольности и пикантности ее раздражали. А тут еще вовремя заглянула служанка, вызвала кормилицу из гостиной. Выйдя, Эмилия оставила дверь приоткрытой — на всякий случай, чтобы хозяйка не слишком давала себе волю.

Оказалось, в дом вошла уличная торговка со своими корзинками, предлагавшая мотки шелковых нитей для вышивания, недорогие кружева, ленты самых модных цветов и чулки — простые нитяные и шелковые. Были у нее и бумажки с модными узорами.

Пока Эмилия, присев возле окошка, изучала все это богатство, торговка — высокая синеглазая брюнетка — оказалась возле ведущих в гостиную дверей.

Там молодые люди веселились от души, попивая душистый шоколад и комментируя особенно удачные места поэмы. Радуясь отсутствию бдительной дуэньи, д’Артаньян подвигался все ближе к мадемуазель Жаклин. Наконец он даже взял девушку за руку, и она совершенно не возражала.

Белый котенок, любимчик Жаклин, привлеченный игрой пальцев, прыгнул к ней на колени.

— Очаровательное создание, — сказал д’Артаньян. — Сидит дома, никто на него не покушается, в политику он не вмешивается. И забот с ним меньше, чем с котами его преосвященства.

— А что случилось с котами его преосвященства?

— Одного украли. Кто и зачем — одному Богу ведомо. А кот какой-то экзотической породы, другого такого в Париже нет…

— Красивый? — с интересом уточнила Жаклин.

— Огромный, пушистый, серый… — Д’Артаньян стал припоминать приметы, которыми снабдил его отец Жозеф, не забывая ласкать нежные пальчики девушки. — Его привезли из Московии. Назвали Портосом. Наверное, это его преосвященство одного из наших мушкетеров-бретеров не вовремя вспомнил. Маркиз де Порто — настоящий великан, а этот кот, как утверждают в Пале-Кардиналь, тоже огромный.

— Так я знаю, кто его украл! — округлила глаза уже слегка раскрасневшаяся от волнения Жаклин.

— Кто?! — от неожиданности Шарль едва не выпустил из рук свою «добычу»…

Торговка прямо-таки приникла к дверному косяку.

Эмилия наконец заметила ее нахальство и вскочила.

— Что это вы, милочка, себе позволяете?! Ну-ка, забирайте свои корзинки и пойдите прочь!

Она даже замахнулась на женщину. Сюзанна — а кто бы это еще мог быть! — отшатнулась. Но ей непременно нужно было услышать, что думает мадемуазель Жаклин о похитителе кота. И Сюзанна была готова подраться с Эмилией за те несколько слов, позволяющих напасть на след.

Д’Артаньян же совместил приятное с полезным. Как бы в неудержимом порыве любопытства он придвинулся к мадемуазель Жаклин и даже обнял девушку правой рукой, левой удерживая ее маленькие ручки.

— В Париже есть женщина, которая разводит породистых кошек, — слегка дрожащим от волнения голоском принялась объяснять Жаклин. — Мой Снежок — от ее ангорской кошки Белоснежки. Она наверняка узнала, что у его преосвященства появился единственный на весь Париж кот из Московии! Но она не дурочка. Она вернет кота, когда убедится, что у ее кошек будут от него котята.

— И когда же, по-вашему, это случится?

— Не раньше чем через месяц!

— Черт побери!..

— О!..

Чертыхаться при даме — самый дурной тон. Д’Артаньян понимал, что нужно немедленно на коленях попросить прощения да еще выслушать длинную и суровую нотацию. И, чтобы не дать мадемуазель Жаклин возможности произнести хоть слово, он немедленно приник губами к ее губам.

Эмилия тем временем принялась звать на помощь горничную и лакея. Но Сюзанна уже услышала то, что ей требовалось. Подхватив корзинки, она кинулась наутек. Не зря она все это время выслеживала д’Артаньяна и Паскаля! А уж найти в Париже особу, которая разводит пушистых кошечек, будет несложно — не так много дам занимаются этим приятным промыслом.

Эмилия ворвалась в гостиную и попятилась.

— Госпожа… — прошептала она.

Жаклин, чье декольте было уже в полном беспорядке, оттолкнула кавалера.

Шарлю стало ясно, что пора бы откланяться.

— Мадемуазель, я счастлив, что видел вас и слышал ваш чудный голос! — искренне произнес он на прощание, целуя руку красавицы. — Надеюсь, я не слишком обременил вас своим присутствием?

— Ну что вы, месье д’Артаньян! Я всегда рада вашему приходу, — лукаво улыбаясь, ответила Жаклин. — Не каждый день можно встретить мушкетера, разбирающегося в литературе!

— Могу я надеяться на новую встречу с вами, мадемуазель?

— О, месье, в этом мире нет ничего невозможного… для смелых и решительных мужчин!

Эмилия схватилась за сердце.

Остаток пути до дома Шарль проделал незаметно для себя. В приподнятом настроении он даже не обратил внимания на унылую физиономию всегда жизнерадостного Планше. Но когда оказался в комнате, заметил, что постель непривычно аккуратно застелена, а на подоконнике появились подозрительные красные подтеки.

— А ну, сибарит, сознавайся, чего натворил? — грозно вопросил он слугу.

— Э-э… ваша милость, так вы вчера бутылку недопитую прямо на окно поставили… А я утром-то, как вы изволили на службу отбыть, решил в комнате прибраться, — затараторил Планше, бегая взглядом по углам. — Ну и… промахнулся по бутылке-то, задел за горлышко, а она возьми да и опрокинься! Вот!..

— И где же она?

— Ну… я ее вып… выбросил то есть…

— Недопитую?

— Так вылилось вино-то!..

— Все до капли?

— Почти…

— «Почти» — это сколько? Только не ври! — Д’Артаньян уже с трудом сдерживал смех, и ему стоило немалых усилий сохранять на лице суровое выражение.

— Полста… стаканчик примерно… ма-аленький…

— Ясно. Значит, имей в виду: стоимость бутылки вычту из твоего жалованья!..

— Да ведь вы, ваша милость, жалованья мне и так уже два месяца не платите! — с обидой воскликнул пройдоха.

— Не смей при мне говорить о деньгах! Лучше признавайся, что с постелью сделал?

— Пе-перестелил… По-постирать отдал…

— С чего бы? Она и так не грязная была?

— За-запачкалась, ваша милость… Вы вчера прямо в сапогах в нее улеглись…

Д’Артаньян перестал наконец сдерживаться и расхохотался. Этот пронырливый и сообразительный парень ему понравился сразу, еще во время их первого знакомства.

— Ладно, Пьер, — великодушно сказал он, — можешь дальше не сочинять. Так и быть, прощаю на сей раз все твои прегрешения. Скажи лучше, кто-нибудь заходил, спрашивал меня?

— Да, ваша милость. — Планше заметно воспрял духом, как только понял, что гроза миновала. — Давеча заглянул какой-то монах-капуцин, назвался Паскалем и объявил, что будет ждать вашу милость в трактире «Быстрая лань», что на северном конце Большого рынка.

— Ага! Значит, он что-то пронюхал!

— Я бы на вашем месте поостерегся туда ходить…

— Почему?

— Это плохое место для благородного господина.

— Эх, дружище Планше, — д’Артаньян крепко хлопнул слугу по плечу, — я ржавею без приключений! Поэтому очень рад, что мой помощник, капуцин, похоже, нашел дело, достойное мушкетера и дворянина! И я не премину им заняться. Так что приготовь-ка мне наряд для прогулки по ночному Парижу…

И пока Шарль с энтузиазмом чистил и заряжал пистоль и правил клинок шпаги оселком, Планше, по привычке ворча, проверил и выложил на постель любимые хозяином дублет с кольчужными вставками на груди и плечах, кожаные штаны и кожаный колет. Шляпа с жемчужно-серым пером, короткий плащ и ботфорты ждали мушкетера возле двери.

Д’Артаньян похвалил слугу, потрепав по толстому загривку, быстро оделся, выпил подогретого вина с пряностями и отправился на встречу с Паскалем.

* * *

Трактир «Быстрая лань» отличался от своих собратьев прежде всего чистотой зала и столов. Там почти не попадалось винных и жирных пятен, не было засохших лужиц соусов или блевотины, не воняло горелым или тухлым. Наоборот, доски пола и столешниц всегда чисто выскоблены, посуда вымыта, а по углам и под потолком подвешены пучки сушеных трав, связки чеснока и лука. Все служанки «Быстрой лани» отличались аккуратностью и строгим поведением, были русоволосы и голубоглазы. А хозяином заведения был светлогривый и светлокожий гигант с окладистой бородой и доброй улыбкой. Звали его Ив Мокше, а за глаза — Северянин. Молва утверждала, что Ив родом из далекой холодной Московии, попал в Париж с каким-то греческим караваном, где был в услужении у купца из Афин. На караван по дороге, дескать, напали разбойники, а Северянин их всех побил и спас хозяина с товаром. За это грек освободил Ива и даже дал денег. Мокше в Париже познакомился с кем-то из влиятельных придворных, и тот якобы помог чужаку начать свое дело — открыть трактир.

Поскольку место было злачным, в новое заведение немедленно потянулась темная публика с Большого рынка. Однако Северянин очень быстро разъяснил всяким ворам, грабителям и жуликам, что не собирается терпеть у себя произвол и безобразия. Правда, для этого ему пришлось кое-кому повыбивать зубы, посворачивать носы, а двоим — братьям Пакленам, известным всему Парижу налетчикам, — даже поломать руки-ноги, а их банду перекидать в Сену. Только после этого от Ива отстали, и публика поприличнее наконец смогла ходить в трактир безбоязненно.

Едва д’Артаньян перешагнул порог заведения, как его окликнули:

— Эй, Шарль, присоединяйтесь к нам!

За столом в правой части зала пировали трое королевских мушкетеров из роты господина де Тревиля. Д’Артаньян прекрасно знал всю троицу. Заводилой в компании был огромный, как медведь, и разодетый, как павлин, маркиз де Порто, больше известный под именем Портос. Это его трубный глас легко перекрыл трактирный гомон.

Д’Артаньян с радостной улыбкой направился к ним, попутно озираясь в поисках Паскаля. Но того пока что не было видно. Именно легкая рассеянность и подвела гасконца — он наступил на чью-то ногу, выставленную в проход между столами то ли намеренно, то ли случайно.

— Прошу прощения, месье… — начал было Шарль, поворачиваясь к владельцу ноги. Но тот — крепкий широкоплечий мужчина в дорожном камзоле, с короткой седой шевелюрой и будто вырубленным из дуба, обветренным лицом — молча схватил мушкетера за плечо и толкнул так, что не ожидавший столь грубого ответа д’Артаньян опрокинулся на соседний стол, сбив со скамьи какого-то горожанина и смахнув невольно рукой его миску и кружку на пол.

Горожанин что-то изумленно вякнул, но по-настоящему возмутиться не рискнул, увидев, кто с кем повздорил, а попытался незаметно убраться от назревающей драки.

— Тысяча чертей, месье! — возмутился д’Артаньян, вскакивая и хватаясь за эфес. — Я же извинился! Немедленно объяснитесь, или я…

Закончить он не успел. Незнакомец, похожий на моряка, стремительно бросился на Шарля, а в руке его тускло блеснуло кривое лезвие испанского ножа-навахи. Гасконец увернулся от выпада, хотя нож все же пропорол ему край плаща. Это вконец разозлило мушкетера.

Он отскочил на середину зала и выхватил шпагу.

— Предупреждаю, месье, если вы не прекратите грубить, я буду вынужден убить вас!

В ответ «моряк» метнул в него кувшин, явно целя в голову. Не попал. Кувшин разбился о деревянную стойку свода, окатив красным вином ближайших посетителей. В притихшем было зале поднялся недовольный ропот.

— Позовите Северянина! — крикнул кто-то.

— Друг мой, — громогласно сказал Портос с иронией, — когда закончите, присоединяйтесь к нам. Нынче у господина де Эрблё именины сердца. — И как ни в чем не бывало вернулся к пиршеству.

— Непременно, маркиз! — крикнул в ответ д’Артаньян и отбил очередной выпад незнакомца. — Месье, — попытался он снова, — может быть, не станем портить друг другу вечер?

— Мальчишка! — подал наконец голос «моряк». — Еще никто не смог оскорбить Капитана безнаказанно!

Он наносил удары навахой столь быстро и непредсказуемо, что некоторое время Шарль только оборонялся, пытаясь разобраться в технике боя противника. Он скоро понял, что длинный клинок шпаги не является преимуществом, наоборот, мешает, потому что «моряк» не дает ему разорвать дистанцию, постепенно оттесняя в угол между очагом и винными полками. Применить пистоль д’Артаньян тоже не мог: стрельба в трактире — верная дорога в Бастилию. Тогда он решился.

Внезапно отбросив шпагу, метнулся вперед, прямо под ноги противнику, в броске выхватив старую отцовскую дагу, которую берег как зеницу ока и почти не использовал в схватках. Клинок был старинный, трофейный, по словам отца, из Кордовы, отобран в бою у испанского гранда.

«Моряк» не сумел сразу распознать маневр гасконца и промедлил пару секунд, едва не стоивших ему жизни. Собственно, жив Капитан остался только потому, что д’Артаньян с самого начала не желал убивать его — только ранить и заставить сдаться. Или бежать. Но бегать Капитан явно не привык. И даже когда дага гасконца пронзила ему левый бок, а камзол стал быстро темнеть от крови, он не отказался от схватки и попытался полоснуть Шарля по плечу. Не достал и упал на одно колено, получив еще один колющий удар в бедро.

Д’Артаньян тут же перекатился через плечо и вскочил, выставив перед собой клинок, готовый к новой атаке. Но она не понадобилась. Человек, назвавшийся Капитаном, отшвырнул нож и тяжело оперся на руки, не в силах подняться.

Несколько мгновений в зале еще висела тишина, а затем невольные зрители зааплодировали, причем без привычного улюлюканья и смешков. Тогда Шарль выпрямился, молча отсалютовал поверженному противнику, подобрал свою шпагу и повернулся к мушкетерам, которые тоже дружно ему похлопали.

— Я смотрю, вы в отличной форме, мой друг, — добродушно пророкотал Портос, выставляя перед д’Артаньяном полную кружку вина. — Мои поздравления!

— Я бы не был столь оптимистичен, — покачал головой другой член компании, всегда задумчивый и мрачноватый Арман д’Отвиль, по прозвищу Атос. — Вы ведь так и не поняли, Шарль, с кем подрались?

— На самом деле — нет, — признал тот, прихлебывая терпкое бургундское. — А это важно?

— В данном случае — да. Чтобы в дальнейшем не случилось проблем со здоровьем.

— Вы только что ранили некоего Франсуа де Капестана, д’Артаньян, — вступил в разговор третий из мушкетеров, Рене д’Эрблё, более известный как Арамис. — Он — бывший соратник герцога де Люиня, незаслуженно забытый и лишенный всех привилегий, якобы за тайную связь с самой королевой!

— Ерунда! За подобную связь лишают не привилегий, а головы!

— Ну, это кого как… Герцог де Люинь все же слишком многим был обязан Капитану, чтобы совсем не заступиться перед его величеством.

— Будьте начеку, Шарль, — сказал де Отвиль, — мой вам совет. Почаще оглядывайтесь, возвращаясь вечерами со службы.

— Не говорите чепухи, дружище! — гневно рыкнул Портос. — Капитан не из тех, кто стреляет в спину! Просто он невзлюбил весь белый свет с тех пор, как его вышвырнули на улицу, да вдобавок, я слышал, его бросила жена, сбежав вместе с дочерью к родителям в Бретань.

Д’Артаньян невольно оглянулся на зал, но его противника уже не было — видимо, кто-то из посетителей все же помог раненому.

— А с чего это вы решили заглянуть в «Лань», мой друг? — поинтересовался де Эрблё. — Насколько помню, вы никогда не жаловали своим вниманием сие заведение?

— Вы правы, Рене. Я здесь не по доброй воле… — И д’Артаньян со смешком поведал приятелям историю с пропажей кота кардинала.

— Надо же, Исаак, его зовут так же, как и тебя?! — развеселился де Эрблё.

— Я — маркиз де Порто! — насупился тот. — И не смей сравнивать меня с каким-то котом!

— А что, если нам предложить его преосвященству вместо кота нашего Портоса? — продолжал подначивать Рене. — А что? Имя — то же, усы — такие же…

— Еще слово, шевалье, — взревел великан, — и я заставлю вас съесть собственные усы!

— Все, господа, — тихо, но твердо сказал д’Отвиль, — любая шутка хороша в меру! Вам нужна помощь, д’Артаньян?

— Нет, спасибо, друзья. «Серый кардинал» дал мне весьма толкового монашка из своих. Этот проныра как раз и назначил мне здесь встречу, да что-то никак не появится…

— Это на него не похоже?

— Что вы имеете в виду, Арман?

— Я думаю, что кардинальских котов просто так не похищают…

— То есть вы считаете, что мой помощник разузнал нечто важное о похитителях и за это поплатился?!

— Почему бы и нет?

— Ох, дружище! Вечно вы видите все в черном свете! — вмешался Портос. — Давайте лучше выпьем! За дружбу!

Они успели опорожнить еще пару кувшинов, когда наконец д’Артаньян заметил в дверях трактира знакомую тощую фигуру в подряснике и темном плаще.

— Ну, друзья, — сказал Шарль, — мне пора, объявился мой помощник.

— Удачи вам, д’Артаньян, — серьезно кивнул д’Отвиль. — Будьте осторожны.

— Желаю вам отыскать кота и заслужить благосклонность его преосвященства, — подмигнул де Эрблё.

— Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти, мой друг! — рявкнул Портос и хлопнул д’Артаньяна по плечу.

— Спасибо, друзья! — невольно поморщившись, улыбнулся Шарль и поспешил к выходу.

Паскаль ждал, переминаясь с ноги на ногу.

— Добрый вечер, господин д’Артаньян. Идемте, у нас мало времени.

— И тебе не хворать. А к чему такая спешка?

— Человек, с которым вам необходимо встретиться, не любит ждать.

— Надо же! Он что, важная птица?

Капуцин извиняюще посмотрел на Шарля.

— Его все называют Папашей Бурвилем…

— Ого! — вырвалось у д’Артаньяна. — Тогда идем. Давно хотел на него взглянуть.

Папаша Бурвиль было прозвищем знаменитого на весь Париж ростовщика Исаака Бурвиля. Этот паучок держал в своих сухоньких, с извитыми фиолетовыми венами ручках половину, если не больше, финансовых дел столичных торговцев и аристократов. При этом его почти никто в глаза не видел, потому что у Папаши был целый штат клерков, которые, собственно, и обслуживали клиентов. Но только с благословения хозяина. А как известно, у кого деньги, у того и власть. И вот каким-то загадочным образом Паскалю удалось получить разрешение встретиться с самим Бурвилем!

Д’Артаньян, сгорая от нетерпения, быстрым шагом шел вслед за шустрым капуцином по темнеющим улицам столицы. Распаленное вином воображение рисовало образ зловещего карлика с длинным крючковатым носом и хищным оскалом, сгребающего к себе горки монет цепкими лапками. Он уже представлял, как будет позже со смаком рассказывать об этой встрече друзьям-мушкетерам, как вдруг фигура Паскаля впереди резко замерла и метнулась куда-то в сторону со сдавленным возгласом, а ее место заняла другая — крупная, плечистая. Лицо незнакомца оказалось в глубокой тени, вдобавок полуприкрытое полями шляпы, зато в руке его Шарль ясно разглядел тускло блеснувшую сталь шпаги.

«Господи, да они что сегодня, сговорились?» — мысленно воззвал д’Артаньян и тоже обнажил клинок.

— Месье, позвольте мне пройти, — все же попытался он решить дело миром. — Я очень спешу.

— Тебе больше никуда не придется спешить, гасконец! — раздался в ответ неприятный смешок. — Завтра твой труп выловят в Сене!

«Интересно, кто же это такой? — удивился про себя Шарль. — Он меня определенно знает, а я его?..» Он уже собрался было отступить, чтобы оказаться спиной к углу дома, но тут почувствовал движение сзади и едва успел уклониться от обрушившегося удара. Второй противник был вооружен увесистой дубинкой. Он промахнулся, но все же сбил с мушкетера шляпу и слегка задел его по плечу. Шляпа канула в темноту, а плечо отозвалось мгновенной острой болью. Гасконец зашипел и пришел в ярость. Больше всего на свете его злили две вещи: подлость и трусость. А противник сзади проявил их сразу обе, и поэтому д’Артаньян без экивоков нанес ему смертельный укол в грудь. Еще не выдернув клинок, Шарль уже знал, что негодяй умер, так и не успев понять, что же произошло.

Однако и первый нападающий не медлил. Он атаковал д’Артаньяна стремительно, и, если бы не сумерки, храбрый гасконец вполне мог отправиться к предкам. Но в полутьме расстояния становятся обманчивыми. Противник чуть ошибся в длине выпада, и его шпага лишь вспорола колет мушкетера на левом боку, не достигнув тела. В свою очередь Шарль попытался контратаковать, сделав обманный финт, и тоже безрезультатно. Тогда они начали кружить по середине проулка.

Д’Артаньяну никак не удавалось как следует рассмотреть лицо противника, хотя и не покидало ощущение, что где-то он этого человека уже видел, встречал.

— Откуда вы меня знаете, месье? И к чему весь этот спектакль? — наконец не выдержал Шарль.

— Ты слишком любопытен, гасконец, — снова усмехнулся тот. — Любопытство тебя и погубит!

Еще пару минут они кружили и обменивались ударами без особого успеха. Д’Артаньяна не оставляла мысль, куда делся Паскаль? Неужели просто сбежал? На него это непохоже. И когда из-за ближнего угла дома выскользнула тощая фигура, Шарль едва не вскрикнул от радости. Но, к сожалению, радость была преждевременной. Это оказался еще один подручный его противника.

— Наконец-то, болван! — рыкнул на него первый. — Где тебя носит? Надо быстрее кончать с этим франтом!

— Сейчас, сейчас, хозяин, — засуетился подручный, и д’Артаньян явственно услышал щелчок взводимого курка пистолета.

«Ну вот и все, — мелькнула мысль. — Увернуться от обоих я, пожалуй, не смогу…»

Шарль сосредоточился и внезапно атаковал главного противника приемом, которому его обучил когда-то один испанец. Он прыгнул резко влево, а затем — сразу высоко и вперед, так что наносимый шпагой удар получился почти сверху вниз. И наконец достал верткого противника, не ожидавшего ничего подобного. Опасность такого приема заключалась в том, что в случае промаха времени на новую атаку у тебя не остается, а ты становишься полностью открытым для контрудара, но уже на земле.

Но в этот раз клинок д’Артаньяна пронзил насквозь правое плечо противника и застрял между ребер. Шарль едва не вывернул кисть, вовремя выпустив эфес, упал на бок, и тут же грянул выстрел. Раненый, однако, устоял на ногах, хотя и взвыл от боли. Правая рука его повисла плетью и выронила оружие, но левой рукой он крепко ухватился за вонзившийся клинок и со страшной руганью выдернул его из плеча!

В этот момент там, где стоял третий из нападавших, раздался громкий возглас, перешедший в хрип, и следом Шарль с облегчением услышал:

— Господин д’Артаньян, вы живы?

— Паскаль, чтоб тебя! Куда ты пропал? — заорал в ответ Шарль, вскакивая. И тут он наконец увидел перекошенное от боли лицо своего противника. Им оказался человек, которого мушкетер встретил тогда возле стройки театра Пале-Кардиналь, когда украли кота его преосвященства. — А, так вот вы кто, месье! — в бешенстве крикнул он и попытался схватить негодяя. Но, несмотря на рану, тот проявил недюжинную прыть и нырнул в спасительную темноту ближайшей подворотни.

— Я поймаю его, господин д’Артаньян! — кинулся на выручку Паскаль.

— Не стоит. Думаю, у них был продуман и план бегства. Ты его не найдешь, а сам запросто нарвешься на нож или пулю.

— Вы не ранены, месье?

— Нет. Но грязен, как последний нищий с моста Менял! Как теперь идти на встречу с Папашей Бурвилем?

— О, не беспокойтесь! Ему нет дела до внешнего вида посетителей…

— Ну, тогда идем. Или мы безнадежно опоздали?

— Да мы же почти пришли, месье. — И Паскаль указал на каменный дом в конце проулка.

— Хорошо. — Шарль подобрал свою шпагу, вытер клинок о плащ убитого им налетчика. — Надеюсь, наш визит окажется небесполезным…

К его глубокому разочарованию, увидеться с Папашей Бурвилем так и не удалось. Вместо него к ним вышел маленький щуплый клерк, весь какой-то бесцветный, даже безликий, и молча вручил Паскалю (!) сложенный вчетверо листок. В ответ капуцин также молча вложил в почти детскую лапку клерка тяжело звякнувший мешочек, и посланник исчез.

Мушкетер с монахом, немного обескураженные, вышли на улицу.

— И что там в записке? — хмуро спросил д’Артаньян.

Паскаль развернул листок, поднес к глазам, пошевелил губами и удивленно уставился на мушкетера.

— Нам предлагается посетить доходный дом на улице Святой Катарины и найти там человека по имени Поль Доре, который называет себя бастардом его преосвященства!

— Святые угодники! — присвистнул Шарль. — Так вот, значит, кто устроил всю заварушку с котом! А я уж собрался по всему Парижу искать котолюбивых дам!

— Но зачем?!

— Ясно же как божий день! Он собирается шантажировать кардинала и получить с него изрядный гешефт! Идем, Паскаль, мне не терпится познакомиться с этим пройдохой!..

Когда они скрылись за поворотом перекрестка, из тени дома напротив выступила тонкая фигурка, закутанная в плащ. Она посмотрела им вслед и тихо сказала:

— Ну вот, дорогая Сюзанна, ты и узнала тайну, за которую вполне можешь угодить в Бастилию… А можешь и сказочно разбогатеть!

И она легким шагом устремилась в ту же сторону, что и мушкетер с монахом.

Глава девятая, в которой лейтенант де Голль погнался за двумя зайцами, а угодил в ловушку

Леди Карлайл, к своему удивлению и недовольству, оказалась в странном положении. Дважды она вывозила строптивого гвардейского лейтенанта в свет, и дважды он удирал. Сначала сбежал из отеля Рамбуйе, оставив Люси объясняться с маркизой. Да не просто сбежал, а прямо посреди поединка с достойным противником — принцем де Марсийаком. Маркиза поджала губы, назвала лейтенанта безумцем — и поди поспорь!..

Некрасивая история повторилась в салоне Нинон де Ланкло. Оттуда де Голль тоже умчался сломя голову, и Нинон, не привыкшая к подобным эскападам, выразилась в том смысле, что порой попадаются весьма странные молодые люди. Однако добродушная Нинон несколько минут спустя забыла про де Голля и всецело обратила внимание к своим многочисленным поклонникам. Зато герцог де Меркер оказался мнительным ревнивцем. Он вообразил, что невеста и гвардеец его преосвященства каким-то образом связаны. Именно герцог во всеуслышание назвал беглеца безумцем, и никто с ним особо спорить не стал. Молодежь тут же затеяла спор о природе безумия с привлечением пространных цитат из греческой и римской истории, но четверть часа спустя все опять вернулись к сплетням о кардинале. Тем дело и кончилось.

Но это только на первый взгляд! Люси кожей чувствовала, как переменилось к ней отношение. Еще немного, и этот красавец безнадежно загубит ее репутацию леди. В конце концов, если приводишь человека в приличное общество, значит, отвечаешь за его поведение. А благодаря его выходкам Люси из знатной гостьи быстро превращается в странную леди, которая откопала где-то не менее странного молодого человека и возит его с собой, как возила бы замужняя дама свою родственницу, безнадежную старую деву, пытаясь ее хоть за кого-то пристроить.

Такое превращение не только неприятно, но и опасно! Парижский свет может в один момент отвернуться от чудаковатой леди. Ведь слухи по столице разлетаются стремительно, и единственным салоном, где не откажутся хорошо принимать леди Карлайл, может остаться знаменитый «чердак» мадемуазель де Гурне. Но старушка принимает у себя лишь литераторов, у нее обсуждают книги, спорят на философские темы. Встретить там аристократа, который заинтересовал бы лорда Элфинстоуна, совершенно невозможно. К тому же пришлось бы из вежливости прочитать хоть что-то из творений мадемуазель де Гурне, а Люси, хорошо зная современный французский язык, не справилась бы с архаичными словечками и оборотами, которые очень любит писательница.

Был, правда, еще салон Шарлотты де Юрсен, виконтессы д'Ошо. Но та, дама в годах, собирала у себя старшее поколение парижских литераторов. Говорили, что она в давние времена успела побывать любовницей знаменитого поэта Малерба. Люси даже страшно было представить, что это за времена, и сколько же тогда виконтессе лет? Но, чтобы кардинал не подумал, будто она не исполняет уговора, Люси была готова поехать даже туда — в отель д’Ошо, на улицу Старых Августинцев. Хотя и без малейшей пользы для лорда Элфинстоуна.

Однако сначала нужно было отыскать непутевого де Голля, который, сбежав из салона Нинон де Ланкло, пропал бесследно.

Леди Карлайл уже укрепилась в подозрении, что действительно связалась с сумасшедшим. Осталось только разобраться, знают ли о безумии лейтенанта де Голля кардинал и отец Жозеф или бедняга спятил после того, как его преосвященство нанял Люси, чтобы возить своего гвардейца по парижским гостиным.

Выход имелся только один — посетить Пале-Кардиналь. Там можно было убить сразу несколько зайцев: найти беглого безумца, обменяться парой слов с отцом Жозефом и нанести благопристойный визит мадам де Комбале.

Но идти туда следовало в маске. Появление замаскированной дамы на парижских улицах никого не удивит — зимой многие женщины таким способом берегли свои личики от резкого холодного ветра. К тому же Люси не хотела, чтобы светские знакомые увидели ее даже перед парадным входом в Пале-Кардиналь. Потому что в обществе считалось хорошим тоном противопоставлять себя его преосвященству, а леди Карлайл по уговору с лордом Элфинстоуном как раз и следовало блистать в обществе.

— Уильямс, разогревай щипцы! — крикнула Люси. — И приготовь шоколад!

Нужно было завить мелкими кудряшками челочку и короткие волосы на висках. Это было целое искусство — так расположить локоны, чтобы они не слишком затеняли щеки и одновременно не делали лицо слишком узким. Щечкам полагалось быть кругленькими и румяными. А если физиономия получится вытянутой и бледной, как на полотнах испанца Доменико Эль Греко, то посреди нее будет торчать нос — пусть и с аристократической горбинкой, но все равно явно длинноватый…

— Ты следишь за Амели? — спросила леди Карлайл кормилицу, принимая от нее чашку с шоколадом.

— Да, миледи. Будьте осторожны! — озабоченно ответила та. — Она пытается добраться до вашего большого ларца. А там — камушки. И бумаги…

— Не проще ли выгнать ее? Найти в Париже камеристку несложно.

— Проще. Да только про эту мы все уже знаем и бережемся. А за новой я могу и не уследить. Вдобавок тот карлик, что увивается за Амели, может догадаться, почему выгнали девчонку, и придумать другой способ заполучить ларец.

— А не может ли это быть воровская шайка, которая притащилась за мной из Лондона, зная, что я перед отъездом взяла из заклада драгоценности и купила новые?

— Может, миледи.

— Как бы это узнать?

Верная Уильямс пожала плечами.

— Будь на то моя воля, этот недомерок уже плыл бы по Сене с ножом в брюхе.

— Боюсь, что ты права, — подумав, согласилась Люси. — Как бы я хотела, чтобы он оказался всего лишь вором. А список мест, где я бываю, нужен ему лишь для грабежа. А мои бумаги… Дьявол, даже не могу придумать, зачем ворам мои бумаги! Скажи Джону, что через час мне потребуется портшез…

— Да, миледи.

— …и еще этот упрямец лейтенант!

При упоминании нерадивого и угрюмого гвардейца Уильямс невольно поморщилась. С ее точки зрения, лучше бы госпоже связаться не с молодым атлетом, а со старым финансистом. Молодой уже был — в Лондоне, и что из этого получилось? Кормилица видела воспитанницу насквозь и понимала: Люси решила заполучить лейтенанта де Голля в свое полное распоряжение. Надолго ли — бог весть, скорее всего, до отъезда из Парижа. А в подобных случаях лучше было хозяйке не противоречить. Ведь, в конце концов, как вышло, что Уильямс стала ее кормилицей? На исходе бурной молодости выйдя замуж, Уильямс в один день овдовела, родила ребенка и лишилась этого ребенка. Леди Перси доверила ей свою крошечную дочку, отлично зная прошлое несчастной женщины. Когда Люси подросла, она тоже узнала немало про это прошлое. Так что уж лучше помалкивать.

Снизу раздался зычный возглас Джона, возвестившего, что пожаловал гость, говорящий по-английски.

— Сейчас хоть что-то прояснится, — сказала Люси. — Пусть поднимается. Уильямс, еще две чашки шоколада!

Спустя минуту в гостиную вошел мужчина лет сорока, коренастый и круглолицый, очень коротко остриженный, с рыжей бородкой. Он поклонился без всякого изящества и даже не попытался поцеловать руку хозяйке.

— Меня к вам сэр Джон послал, — сообщил гость без предисловий. — На случай, если понадобится помощь.

Шотландский выговор Люси опознала сразу. Приняла надменно-чопорный вид и приказала:

— Представьтесь, сэр.

— Мое имя вам ни к чему, — по-простецки заявил он. — Зовите меня Смит… Мистер Смит.

Люси презрительно хмыкнула, но гость и ухом не повел, а продолжал как ни в чем не бывало:

— Я в Париже впервые, а вы тут уже бывали не раз. Где бы мне поселиться? Нужно тихое место, в предместье, чтобы я не слишком бросался в глаза.

— Вы будете бросаться в глаза, пока ваши волосы не отрастут хотя бы на два дюйма, — со злорадством ответила леди Карлайл. — Здешние католики не понимают ваших шотландских мод. Вы вообще надолго в Париж? Если дело только во мне…

— Думаю, на полгода уж точно.

Люси поняла: этот Смит явно что-то натворил, служа лорду Элфинстоуну, и тот решил спрятать его в самом надежном месте — в Париже.

— Хорошо. — Она невыносимо приторно улыбнулась. — Я помогу вам найти место, где бы вы могли спокойно жить, а мне было бы легко вас там найти. Но для начала… Как у вас обстоит дело с французским языком?

— Никак, — ухмыльнулся шотландец.

— Но вы же нашли меня?! — поразилась Люси.

Смит молча протянул ей лист бумаги, на котором лорд Элфинстоун очень разборчиво написал по-французски имя и адрес Люси.

— Чем же вы намерены заниматься в Париже, не зная языка?!

— Я найду себе занятие, миледи, не сомневайтесь.

Люси понимающе усмехнулась: этим «занятием» вполне могла оказаться слежка за ней самой.

— Тогда устраивайтесь, как вам удобнее. Деньгами, насколько я понимаю, сэр Джон вас снабдил?

— Да, миледи.

— Тогда выпьем по чашке шоколада, и можете быть свободны до вечера. Вечером приходите, — решила леди Карлайл.

— Я не пью шоколад, — гордо ответил Смит.

На сей раз Люси сдержала усмешку: нищим шотландцам это лакомство не по карману, вот они его и не распробовали.

— Придется, мистер Джон, — притворно вздохнула она. — Весь Париж пьет шоколад. Вы же не захотите выглядеть чудаком в глазах парижан?

Люси, разумеется, настояла на своем, и шотландец таки выпил горячее, сладкое и пряное варево, запивая водой — как научила Люси. После чего ушел.

Леди Карлайл некоторое время задумчиво смотрела на пустую чашку гостя на столе, потом решительно хлопнула в ладоши.

— Уильямс, возьми-ка корзину и пройдись. Вроде как к зеленщику, а сама обойдешь вокруг квартал, — велела она. — Погляди, не стоит ли этот фальшивый Смит в засаде.

— Щипцы, миледи, — напомнила заботливая кормилица.

— Ничего с ними не сделается. Беги проверь!

Четверть часа спустя Уильямс вернулась и доложила: Смита нет, зато недомерок, который увивается вокруг Амели, поблизости.

— Мне это не нравится, — сказала Люси. — Они наверняка успели поговорить. Теперь их двое против меня одной!

— Хорошо, если только двое… — тихо откликнулась кормилица.

— Ты права! — Люси горестно закусила губу. — Что же делать?..

— Этот французский дворянин… как там его… очень достойный человек, — также вполголоса заметила Уильямс.

— Да? Я тоже так считаю! — просветлела Люси. — Ты умница! Неси щипцы!

Больше слов не потребовалось: Уильямс напомнила, что у ее воспитанницы есть защитник, которого для пущей надежности лучше бы приблизить к себе, и Люси согласилась. Пусть у него в парижских салонах репутация безумца, но шпагой он владеет, при нужде и кинжалом воспользуется. К тому же сам кардинал Ришелье свел их для выполнения какой-то загадочной задачи, и что бы де Голль ни натворил, он в худшем случае будет наказан месячным заключением в Фор-Левек.

Потом Уильямс завила Люси волосы, помогла надеть юбки и корсаж, приладить бархатную маску, принесла подбитое мехом манто и надушенные перчатки.

Портшез уже ждал внизу.

— В Пале-Кардиналь! — велела Люси.

* * *

Пока графиня Карлайл переживала по поводу своего пошатнувшегося реноме и строила планы относительно продолжения отношений с Анри де Голлем, лейтенант был весьма занят и о женском поле временно не думал вообще. Забот и без светских дамочек хватало.

Двое молодых гвардейцев его роты накануне повздорили из-за какой-то ерунды с тремя королевскими мушкетерами. Настоящих дуэлей не получилось, но кончилась ссора дракой в кабачке «Сосновая шишка». И теперь де Голлю предстояло как можно скорее сгладить неприятные противоречия. Капитан де Кавуа приказал ему срочно найти забияк, допросить их и понять, что же там, в кабачке, произошло на самом деле, чтобы, ругаясь и мирясь с капитаном королевских мушкетеров де Тревилем, не оказаться в глупом положении.

Как раз за десять минут до появления леди Карлайл в кордегардии Анри, взяв с собой гвардейца Антуана дю Геника, отправился верхом на улицу Старых Августинцев. Там якобы у какого-то дальнего родственника скрывался то ли раненый, то ли просто крепко поколоченный юный гвардеец Роже де Туш.

Беседуя о странной цене, которую потребовал оружейник Галан за два седельных пистолета, уже побывавших в починке, лейтенант и его гвардеец подъехали к отелю д’Ошо. Здесь им пришлось придержать коней, пропуская расфуфыренный экипаж какого-то щеголя, и тут де Голль совершенно случайно увидел, что двери особняка д’Ошо отворились и оттуда вышли несколько мужчин — почти все в годах, седобородые, а двое — с тростями. Вся компания имела вид немолодых и уже махнувших на себя рукой писцов какого-нибудь ведомства, но только не финансового — там служащие одевались получше. Смотреть на эту публику не доставляет никакого удовольствия, и потому Анри просто скользнул по ним взглядом.

Однако взгляд все-таки зацепился. Среди коричневых и черных плащей мелькнуло что-то яркое… тоже коричневое, но скорее сочного желудевого цвета!

Цвет привлек внимание де Голля на долю секунды, но этого мгновения хватило, чтобы разглядеть, как из-за плеча сгорбленного старца показалась и пропала круглая сытая физиономия с крючковатым носом — истинно крестьянская физиономия.

И Анри моментально опознал свою пропажу: поэт-самоучка, Адан Бийо!

Де Голль доложил отцу Жозефу, что видел Бийо в окне особняка герцога де Шеврёз. «Серое преосвященство» послал туда своих людей, но поэта они не обнаружили; герцога де Шеврёз, впрочем, тоже; что касается Шевретты, она прилетала в Париж и улетала так стремительно, что о ее новых проказах Ришелье узнавал дня через три после того, как она исчезала, — и вся прислуга ее замка Дампьер готова была поклясться, что хозяйка все это время хворала и не покидала будуара.

— Похоже, скоро Париж получит очередной стихотворный памфлет на его преосвященство, — сказал отец Жозеф. — Если герцогиня увезла с собой этого чудака — то не ради того, чтобы взять его в любовники. Хотя от нее даже этого можно ожидать…

И вот чудак внезапно возникает там, где его совсем не ждали!

В том, что старые поэты привели Бийо в отель д’Ошо, к виконтессе, не было ничего удивительного. Она усиленно вербовала посетителей для своего салона, и, пока не добралась до именитых, «мэтр Адан» тоже годился. Но де Голль, понятно, про затеи виконтессы д’Ошо не знал.

— Постойте-ка тут, дю Геник, — сказал он, соскакивая с верного Феба и отдавая поводья гвардейцу. — Я сейчас приду.

Протиснувшись между прохожими, Анри внезапно вырос перед Бийо.

— Добрый день, месье, — произнес он вполне миролюбиво.

Отшатнувшийся было Бийо в следующий момент узнал лейтенанта, с которым несколько раз сталкивался в Пале-Кардиналь.

— Нет-нет, ни за что! И не просите! — воскликнул он.

— Мэтр Адан, я должен с вами поговорить… — пробормотал сбитый с толку де Голль.

— Нет! Я знаю, кто вас прислал! Нет и еще раз нет! Мне милее мой рубанок!..

Сделав это загадочное признание, поэт-самоучка сорвался с места и побежал прочь с удивительной прытью. Анри сделал было два шага, чтобы погнаться за ним, но дорогу ему заступил старец с бородой, какие носили во времена короля Генриха и которую не мешало бы подровнять — уж больно походила на козлиную.

— Обидеть поэта нетрудно, — сказал дед неожиданно мощным басом. — Но поэт отомстит так, что потомки будут насмехаться над обидчиком! Римские цезари умирают, а Вергилий и Гораций живы!

— Я не знаком с господами Вергилием и Горацием, — вежливо ответил Анри. — А кто мог обидеть «мэтра Адана»?

— Власти предержащие, разумеется! Но служитель Аполлона вооружен лучше, чем ваша гвардейская рота. У него есть перо! Да, месье, перо!

Красные плащи гвардейцев кардинала давно были известны всему Парижу, и даже, как выяснилось, пребывающим в обществе Горация и Вергилия поэтам.

— Вот как раз про перо я и хотел его спросить! — воскликнул Анри, решительно отодвинул старца и помчался следом за Бийо.

Месть поэта и была той добычей, на поиски которой его послали.

«Мэтр Адан» имел весьма обманчивую внешность. Круглое лицо, толстая шея, мощные плечи и наметившееся брюшко словно призывали предположить: ноги у такого обязаны быть крепкими, короткими и кривоватыми. Однако ноги у Бийо, наоборот, были длинными, сухими и очень быстрыми.

Убегая, поэт-самоучка явно заблудился в переулках. Он нырял в первый подвернувшийся проход и в результате выскакивал непонятно куда. Наконец он оказался на относительно прямой и широкой улице и радостно понесся куда-то в сторону Лувра. Де Голль преследовал Бийо, как гончая, взявшая след, сбивая с ног нерасторопных прохожих и даже не оборачиваясь на возмущенные вопли за спиной. Никто, конечно, не посмел задержать лейтенанта гвардейцев его преосвященства или хотя бы выкрикнуть вслед дурное слово.

Коричневый плащ Бийо неотвратимо приближался. Анри, не упуская его из виду, сделал отчаянный рывок и налетел на некоего господина. Тот, выходя из дома и жестом подзывая носильщиков своего портшеза, не заметил опасности. Но, едва не упав и инстинктивно ловя руками опору, он успел схватить де Голля за плечо.

— Остановитесь, месье! Вы меня толкнули!

— Пустите! — раздраженно рявкнул Анри. — Именем кардинала!

— Вы грубиян, месье! Мы будем драться!

Знакомый голос! Анри повернулся и тут же узнал в задире аббата де Гонди.

Тот, как всегда, выступал не в сутане, а в великолепном костюме. Поперек тощей груди шла сверкающая полоса настоящего золота — так густо была расшита перевязь шпаги.

Но и подслеповатый аббат узнал де Голля. Хотя и не сразу. Сперва он прищурился, вглядываясь в лицо врага, потом его смуглое личико исказилось, глаза широко распахнулись, рот приоткрылся. Отпустив плечо лейтенанта, аббат медленно попятился.

— Отлично, месье де Гонди! — хищно воскликнул де Голль. — Где и когда? Говорите скорее, я спешу!

Аббат молча шлепал губами и отступал.

— Да говорите же! Королевская площадь? Пре-о-Клер? Монастырь Дешо? Выбирайте скорее, дьявол бы вас побрал!

Наскоро перечисляя любимые места записных бретеров, Анри резко повернулся — он не хотел упускать Бийо. Тот уже успел затеряться в толпе, но, если побежать во весь дух, еще можно было бы его нагнать. Анри стремительно развернулся обратно к аббату, но того уже и след простыл, лишь громко хлопнула дверь дома, откуда он только что вышел.

Рассвирепевший де Голль попытался было ворваться следом, но аббат, очевидно, успел задвинуть засов. Несколько раз ударив дверным кольцом, Анри отбежал на несколько шагов, чтобы оглядеть дом целиком, и увидел в окне второго этажа человека, делающего рукой общепонятный жест, означавший: убирайтесь прочь!

На мгновение их взгляды встретились, человек в окне усмехнулся, повернулся и исчез. Но усмешка его была воистину демонической, и Анри наконец узнал в нем того господина с лютней, что учил мальчишек скверной песенке. Это не было сходством черт лица — это было какое-то иное сходство!

Де Голль снова кинулся колотить дверным кольцом. Разумеется, ему не открыли, и после пятого удара Анри понял, что рискует стать посмешищем. Вон — уже прохожие стали останавливаться и перешептываться. Спорить с лейтенантом гвардии его преосвященства никто из горожан бы не рискнул, но втихомолку посмеяться над ним — огромное удовольствие.

Носильщики с портшезом тоже исчезли, а куда — неведомо, и правды праздная публика, скорее всего, не скажет. Вламываться же в чужой дом в одиночку грозило, в случае неудачи, весьма серьезными неприятностями. Де Гонди вполне способен настрочить кляузу в канцелярию его преосвященства на бесчинство гвардейского лейтенанта.

Поразмыслив и несколько успокоившись, де Голль подозвал к себе двух уличных мальчишек, которые тоже наблюдали за его попытками взять дом приступом.

— Беги-ка на улицу Старых Августинцев, — сказал он одному, рыжему и вихрастому, — увидишь там гвардейца на гнедом коне, который держит в поводу рыжего, скажи, чтобы немедленно ехал сюда. Сделаешь — получишь двойной денье! А ты, — Анри ткнул пальцем во второго, тощего и длинного, — получишь двойной денье, если догадаешься, где у этого дома второй выход. Живо! Побежали!

Сам де Голль зашел за угол и занял наблюдательный пост. Могло статься, что, не увидев его из окна, де Гонди рискнет все же выйти на улицу.

Аббат и его приятель-демон так и не появились, зато одновременно прибыл дю Геник вместе с рыжим посланцем и вернулся тощий мальчишка, отправленный искать второй вход.

— Там есть дверь, господин! Дверь ведет в подвал, а больше ничего! — доложил мальчишка и получил награду.

Ясно было, что де Гонди через эту дверь и сбежал, да и «демон» с лютней, скорее всего, тоже. Звать городскую стражу, именем короля требовать, чтобы отперли дверь, и учинять обыск было поздно.

— Что-то случилось, господин лейтенант? — спросил озадаченный дю Геник.

— Случилось… Да поздно теперь… Ладно. Едем искать де Туша.

Они нашли гвардейца в доме его тетушки, вдовы маркиза де Труа. Тетушка была всего-то на несколько лет старше племянника и имела весьма цветущий вид. Так что, когда де Голль с дю Геником вошли в гостиную в сопровождении слуги, то застали прелюбопытнейшую сцену: Роже, возлежащего на софе с компрессом на голове, и тетушку, сидящую в изголовье и нежно обмахивающую лицо племянника веером.

Правда, физиономия у пострадавшего действительно была в неприглядном виде — слегка перекошенная из-за большого кровоподтека с левой стороны на скуле и несколько комичная из-за сильно распухшего носа.

При виде гвардейцев тетушка всполошилась, вскочила с софы и попыталась сделать строго-неприступное лицо, прикрыв веером весьма откровенное декольте.

— Ох, господа! Наконец-то! — возгласила маркиза глубоким контральто. — Вы пришли проведать моего бедного мальчика?

— Примите наши извинения, мадам, — галантно раскланялся де Голль, и дю Геник тут же последовал его примеру. — Мы получили ужасное известие, что наш товарищ попал в неприятности и даже пострадал. Мы, конечно же, сразу отправились на его поиски, дабы оказать помощь…

— …но видим, что Роже уже обрел ее в вашем лице! — радостно подхватил дю Геник.

«Бедный мальчик» при этих словах заметно покраснел, сел на софе, отбросив компресс, и тогда стало видно, что на лбу его цветет здоровенная дуля.

— М-да, дружище, — покачал головой Анри, — крепко тебе досталось! И кто же тебя так?

— О, это все проклятые мушкетеры! — с жаром принялся рассказывать де Туш. — Я зашел выпить пи… э-э… воды в кабачок месье Эхуда, что на улице Гиацинтов. Месье Эхуд, как истинный хозяин, предложил мне слегка перекусить с ним за компанию, отведать свежих рисовых лепешек с медом. А в качестве питья порекомендовал прекрасный домашний сидр! И вот только мы с ним выпили по пер… э-э… по полстаканчика, как в кабачок буквально ввалились двое мушкетеров. Клянусь, господа, они оба уже были в изрядном подпитии!..

— С утра пораньше? — усомнился де Голль. — Не похоже на господ мушкетеров. Их капитан, месье де Тревиль, весьма строг в смысле употребления его подчиненными хмельных напитков, особенно на службе.

— А кто говорит о службе? — пожал плечами Роже.

— Ну, ты же только что назвал их мушкетерами, значит, они были в своей форме и, следовательно, несли службу.

— А-а… нет, не было на них формы…

— Тогда с чего ты взял, что это были мушкетеры?

— Ну… — Роже явно стушевался. — Может быть, месье Эхуд их так назвал… Не важно! Эти господа сразу стали громко требовать, чтобы их обслужил именно господин Эхуд. Я, естественно, сказал, что хозяин занят со мной и придется им подождать, пока он освободится. Но эти двое обозва… э-э… оскорбили меня!

— И ты, конечно, немедленно полез с ними в драку, — подытожил дю Геник. — А как они тебя обозвали?

Де Туш смерил его презрительным взглядом, что в сочетании с разукрашенной физиономией выглядело смешно, и потому даже де Голль не смог удержаться от улыбки, а дю Геник так вовсе расхохотался. Роже побагровел, тонкие усики над верхней губой его встопорщились, словно у кота.

— Ты хотя бы поинтересовался, кто тебя отделал? — поспешил отвлечь его Анри.

— Они не стали со мной фехтовать! — выкрикнул де Туш совсем по-мальчишески. — Этот, который похож на гасконца, просто ударил меня кулаком в лицо и отобрал шпагу! А его приятель, такой маленький и тощий, в какой-то хламиде, вдруг вытащил из-под нее дубинку да ка-ак жахнет меня в лоб!..

— Гасконец, говоришь?.. — насторожился де Голль. — А с ним маленький в рясе?..

— Ну да, монах, наверное…

— И как же их звали?

— Гасконец сказал что-то вроде: «Запомни, гвардеец, д’Артаньян никогда не скрещивает шпагу с молокососами!..»

— Вот теперь мне все ясно, — усмехнулся Анри. — И скажу честно, де Туш, ты еще счастливо отделался. А сейчас умойся и — марш в роту!

— Слушаюсь, господин лейтенант, — уныло пробормотал Роже, бросив тоскливый взгляд на тихо сидевшую у окна маркизу. — Простите за хлопоты, тетушка. Спасибо за заботу…

Вдовушка только порывисто вздохнула, но не рискнула перечить офицеру его преосвященства.

Де Голль с дю Геником, посмеиваясь всю дорогу, благополучно вернулись в Пале-Кардиналь. Там Анри, поговорив с господином де Кавуа насчет наложения взыскания на де Туша за самовольное оставление службы, узнал заодно, что его искала некая дама в маске.

Новость оказалась необычной: не каждый день лейтенантом интересуются особы женского пола. С одной стороны, это могла быть только леди Карлайл. Другим знакомым дамам либо незачем было его искать, либо они находились уже в таком возрасте, что их бы никто не заподозрил в любовных шашнях и они преспокойно вошли бы в кордегардию с открытым лицом. С другой стороны, зачем бы графиня, выполняющая задание его преосвященства, надевала в Пале-Кардиналь маску?

Так и не поняв, что сие посещение означает, Анри отправился искать отца Жозефа, чтобы доложить о результатах своих розысков.

— Значит, Бийо грозится страшной местью, а этот чудак де Гонди знаком с господином из «Шустрого кролика»? — уточнил капуцин. — И они встретились в том доме?

— Я не могу поручиться, что видел в окне именно того самого господина, — осторожно поправился Анри. — Ведь я встречал его лишь раз в жизни, и то ночью. Но мне кажется, что это был он.

— Будем исходить из того, что это он, — кивнул отец Жозеф. — Де Гонди, насколько я знаю, в стихоплетстве до сих пор не замечен. И может так случиться, что все трое связаны между собой. То есть Бийо пишет, господин из кабачка кладет куплеты на музыку и таким образом распространяет их, а де Гонди и, возможно, госпожа де Шеврёз вносят свой вклад деньгами. Аббат ведь далеко не нищий!

— Да, я заметил, святой отец, — усмехнулся одними губами де Голль, вспомнив, во что был одет аббат, явившись в отель Рамбуйе.

— Докажите, что все так и есть, — с нажимом сказал капуцин. — Я знаю, у вас получится! У Бийо будут небольшие неприятности. В конце концов, кто он такой, этот деревенский дурень? Столяр из Невера?.. Сам, наверно, толком не понял, что сочинил. Мы лишим «мэтра Адана» пособия, выписанного его преосвященством, и отправим обратно в Невер — зарабатывать на жизнь долотом, рубанком и… чем там еще орудует столяр?.. Право, не знаю. Господин из «Шустрого кролика» так легко не отделается. А наш милый аббат… Приказ о взятии его под стражу и заключении в Бастилию у вас при себе?

— Разумеется, святой отец.

— Исполнитель не так виноват, как заказчик этого безобразия. Ищите в первую очередь аббата, господин де Голль! В Бастилии он станет разговорчивее, выложит все подробности. Вот тогда и решим, как с ним быть.

— А если заказчик — не аббат? — спросил Анри. — Если он посредник между исполнителями и каким-нибудь графом, который не может сам открыто заниматься этими пакостями?

— Вам так кажется? — отец Жозеф прищурился.

— Я плохо знаю аббата, но вижу, что он не умеет рассчитывать последствий своих поступков. И он хвастун. Если бы он сам все это затеял, по-моему, весь Париж толковал бы о том, что де Гонди собирается нанять уличных певцов, потом — что аббат их нанял, потом — где именно будут спевки…

— А знаете, ведь вы правы, господин де Голль! Этим объясняется и первое, и второе бегство де Гонди! Допустим, господин из «Шустрого кролика» и есть заказчик стихов. Если аббат так боится, что этого господина отыщут, значит, он — особа довольно высокого полета… Может, все-таки наша буйная герцогиня? Тогда ниточка тянется к ее величеству… Не хотелось бы, конечно, потому что ее величество нам пока не по зубам… Но правду знать нужно. Эх, как жаль, что вы не бываете в Лувре, господин де Голль!

— Меня туда просто не приглашают, святой отец.

Анри вздохнул. Если бы он бывал в Лувре и встречался с Катрин там, а не в гостиной госпожи де Мортмар, может, встречи были бы чаще и девушка проявила бы к нему интерес… Но поздно было вздыхать, Катрин сделала выбор и предпочла другого.

— В Лувре сейчас весело, — серьезно сказал капуцин. — Его величество заканчивает постановку «Мерлезонского балета». Придворные, которые не заняты в балете, так и рвутся посмотреть последние репетиции. Говорят, его величество сочинил отличную музыку…

— Я не разбираюсь в музыке, святой отец.

— А я лишь немного понимаю в церковной музыке, но не в танцевальной. Между тем у нас в Пале-Кардиналь репетируют «Тюильрийскую комедию». Боже мой, чем мы все заняты!.. Его величество сочиняет балеты, его преосвященство — комедии! Как будто впереди — райское блаженство, а не война с Испанией! Знаете, господин де Голль, порой мне кажется, что я — единственный в Париже, кто о ней думает…

Анри не знал, что ответить. Разговор неожиданно приобрел очень скользкий характер. Речь пошла о предметах, которых не следовало знать простому гвардейцу. Отец Жозеф был опасным собеседником. Об этом де Голля не раз предупреждали. Похоже, именно сейчас с капуцином и не следовало соглашаться.

— Его преосвященство любит изящные искусства, — осторожно сказал Анри. — А если театральные дела радуют его преосвященство, значит, и от них есть польза.

— От них одна трата денег! — брюзгливо отмахнулся «серый кардинал».

— Я не могу об этом судить, святой отец. Мы, гвардейцы, получаем жалованье вовремя, чего не скажешь о королевских мушкетерах. Другие траты его преосвященства меня не касаются.

— Да, это верно. Жаль, что все мы разделились на роялистов и кардиналистов. Если бы не это, вы могли бы поискать свою пропажу в Лувре. Может, имеется дама, которая могла бы вас туда позвать? Визит к даме — как раз то, против чего даже де Гонди не нашел бы что возразить.

— Нет, святой отец, увы… — искренне расстроился Анри.

Капуцин пристально посмотрел на него.

— А мне кажется, кто-то есть.

— Я хотел бы… Впрочем, поздно, святой отец. Ничего у меня не получилось. Какие будут распоряжения?

— Продолжайте поиски, господин де Голль. Мои люди узнают, с кем из знатных особ был в последнее время замечен наш аббат, и я пришлю вам список. Будете их отлавливать поодиночке. А любезного аббата мы постараемся раздобыть сами. Впрочем, если он вам попадется, вы знаете, что делать.

— Боюсь, что теперь он удрал из Парижа. Очень уж перепугался.

— А может, он прячется у того господина из «Шустрого кролика»?.. — хитро прищурился капуцин. — Но не может же он скрываться до скончания века. Он — аббат светский, без внимания дам просто зачахнет. Одно хорошо, что я знаю, на какого зверя спускать моих псов. Да хранит вас Господь, сын мой!

— Благодарю, святой отец! — поспешил откланяться вспотевший от волнения де Голль.

Из Пале-Кардиналь он прямиком отправился к леди Карлайл.

* * *

Люси, вернувшись домой, ждала так называемого мистера Смита и очень надеялась на приход де Голля. После встречи с мадам де Комбале англичанка пребывала в сильном недоумении. Она все еще не понимала, как можно воспользоваться таким многообещающим знакомством.

Мари-Мадлен открыто сказала, что старается не бывать при дворе. Король и королева ее недолюбливают, и если без кардинала Людовику обойтись невозможно, то без кардинальской племянницы — вполне.

— Я просила его преосвященство отпустить меня в монастырь, — рассказывала Мари-Мадлен, — но он решил иначе. И что я могла поделать? Ведь я так к нему привязана!..

— Я слыхала, что его преосвященство советуется с вами, — осторожно заметила Люси.

— Ах, это бывает очень редко! И только по вопросам милосердия. Я ведь занимаюсь благотворительностью — это мое истинное призвание! Господь не дал мне детей, что бы ни говорил весь Париж. Подумайте сами, леди Карлайл, если бы у меня родился ребенок, разве я смогла бы расстаться с ним? Я бы скорей взяла дитя и уехала домой, в Гленэ, в наш старый замок. Я надеялась, что дети будут у моего брата Франсуа. И его преосвященство тоже на это надеялся. Но уже девять лет, как его обвенчали с мадемуазель де Гемадок, а детей нет и нет!..

— Да, это весьма печально!.. — согласилась Люси.

К концу беседы она поняла, что эта кроткая женщина может служить разве что источником сведений, но разбить союз короля и кардинала не сумеет. И даже не попытается, потому что это пойдет во вред Ришелье. Она просто не поймет, чего от нее добиваются. И даже большие деньги окажутся бессильны. Впрочем, сведения — тоже великое дело, и Люси пообещала помогать Мари-Мадлен в ее благотворительных начинаниях.

— Даже если я дам сто экю на приданое какой-нибудь сиротке, лорд Элфинстоун не обеднеет, — заявила она верной Уильямс. — А мне уже пора сделать что-нибудь такое, что добрый Господь принял бы в зачет моих грехов — прошлых и будущих!

— Этот недомерок опять крутится возле дома, — сообщила кормилица. — Надо бы как-то от него избавиться…

— Это я и имела в виду!..

Пять минут спустя появился Анри. Был он мрачен, и Люси сразу пустила в ход испытанное средство — горячий шоколад.

— Что вас так расстроило, мой друг? — участливо спросила она.

— Я не справляюсь с заданием, — буркнул де Голль.

— С каким еще заданием?

— С тем, ради которого вы меня вывозите в свет.

— Ах, да, понятно!.. Но у вас ведь есть и другая причина для плохого настроения? — Люси сказала это наугад, но де Голль посмотрел на нее с удивлением.

— Неужели так заметно?!

— Боюсь, что да, мой друг, — заворковала англичанка, посылая ему грустную улыбку. — И у меня есть своя причина для тревоги. Я ведь появилась в Париже не только ради веселья и хождения по салонам. Я бросила мужа, господин де Голль, я просто-напросто сбежала от него! Я больше не могла с ним быть… Я боялась за свою жизнь!

— Но почему?!

— Граф безумно ревнив. Я — светская женщина, господин лейтенант, я не могу прятаться от людей. Я не могу сидеть в углу гостиной, как статуя, я не могу одеваться, как его матушка, и вести себя, как монахиня!

Ох, сильно бы удивился лорд Карлайл, узнав о своей безумной ревности! Узнай он, что отъезд супруги в Париж на самом деле был бегством, тоже крепко почесал бы в затылке. Граф предоставил Люси полную свободу, в том числе и свободу от своей финансовой поддержки.

— Он вам угрожал? — мрачно поинтересовался де Голль.

— Разумеется, угрожал. У него есть превосходное средство наказать женщину так, что никто ничего не заподозрит. Мой злосчастный муж выращивает породистых охотничьих собак! Ему ничего не стоит натравить на меня стаю, а потом отозвать ее! Я останусь жива, но во что превратятся мое лицо и руки? Во что превратятся шея и грудь? — Люси нарочито медленно прикоснулась пальцами к своей шее, затем к груди. От ее внимательного взгляда не ускользнула мелькнувшая при этом искорка интереса в глазах Анри, и она заговорила еще более вдохновенно: — И я не смогу доказать злого умысла! Псы вдруг словно взбесились, с собаками такое случается. А может быть, им не понравился запах моих духов — бывает и такое. Даже если я докажу, что псов нарочно натаскали бросаться на женщин, чем мне это поможет? А мое уродство останется при мне.

— И он все это вам сказал?! — поразился де Голль.

— Да, именно! Поэтому я сбежала от него в Париж. Я надеялась найти защиту у… одного господина. Но этого господина сейчас нет во Франции, а когда вернется — неизвестно. Тогда я и отправилась к его преосвященству. И получила два поручения. Выполню — мне помогут скрыться в провинции. Как видите, одно из них несложное — оно связано с вами. Есть еще одно, но тут я ничего не могу вам рассказать.

— Я понимаю…

— Как видите, и у меня свой скелет в шкафу…

— Что?

— Так говорят в Англии. То есть тайна, которую я прячу. А у вас — свой скелет в шкафу. Вот мы нашли друг друга… — последние слова Люси произнесла доверительным шепотом и тут же громко добавила: — Пейте шоколад, пока он не остыл, господин де Голль. И займемся составлением плана действий. Тот, кого вы искали, вам еще не встретился?

— Возможно, встретился, — уклончиво сказал Анри, слегка сбитый с толку провокационным поведением леди Карлайл. — Появился и исчез. Но есть другой человек, который мне очень нужен. Вы ведь знаете аббата де Гонди?

— Я впервые увидела его в отеле Рамбуйе, и он мне не понравился, — пожала плечиком англичанка.

— Вы можете узнать, где он еще бывает, кто ему покровительствует, кто его друзья? — попросил Анри, решив, что про свою первую погоню за аббатом расскажет только в том случае, если это поможет розыску. Ему до сих пор было стыдно, что он упустил добычу.

Конечно, на эти вопросы лучше бы ответил драматург Ротру. Но он, как на грех, куда-то запропал и не появлялся в Пале-Кардиналь. А ведь обещал узнать у аббата де Гонди насчет гадких стишков…

— Могу, разумеется, — снова очаровательно улыбнулась Люси. — Но лучше будет, если я сделаю это одна, без вас.

Анри понял намек и смутился.

— Простите, мадам, — пробормотал он в усы. — Я вел себя глупо, но иначе не мог.

— Наоборот, вы вели себя прекрасно! Должен же был кто-то вступиться за бедную мадам де Комбале. Ужасная история — ее обвиняют в похищении какого-то кота!

— Да, очень странная история, — облегченно согласился де Голль. — Кому и зачем бы мог понадобиться кот его преосвященства?

Про участие в розыске д’Артаньяна он, разумеется, умолчал. Ведь пока животное не найдено, говорить об этом ни к чему.

— Кошки — странные существа, — принялась рассуждать Люси. — У всех народов кот считается спутником и слугой ведьмы. Говорят, демон, что служит ведьме, принимает вид кота… Уильямс, сделай нам еще по чашке шоколада!.. — крикнула она в сторону двери и продолжила: — Сейчас в германских княжествах творятся страшные дела. Там охотятся за ведьмами и посылают на костер женщин, виноватых только в том, что они красивее, чем их соседки!

— А в Англии?

— У нас тоже идет эта отвратительная охота… Говорят, и у вас недавно сожгли колдуна? Он, кажется, совращал монахинь?

— Да. Его звали Урбен Грандье. Некрасивая история!..

— Об этом даже подумать страшно!..

Анри не ответил.

Люси смотрела на него с интересом. Дикарь, солдафон, совершенно не способный к светской беседе… а все же есть в нем какое-то неожиданное обаяние! К тому же любопытно, что за секретное задание дал ему сам кардинал? Не пригодится ли это задание, чтобы выполнить поручение сэра Джона Элфинстоуна?

Шотландца в Париже знали. То есть знали, что он завзятый и опытный бунтовщик и готовит какую-то опасную для короля Карла авантюру. Люси, побывав в нескольких гостиных, поняла, что определенного мнения об Элфинстоуне пока нет. И в самом деле — Шотландия далеко, а парижанам хватает забот с собственными государственными мужами. Лейтенант де Голль, может, даже имени такого не слыхал…

Да и что он вообще о жизни знает, этот чудак? Люси могла держать пари: он никогда не был близок с настоящей светской женщиной, которая взяла бы на себя труд его обтесать. Молодые замужние буржуазки! Вот те, для кого благосклонность лейтенанта — ценный приз! Поневоле возник каверзный вопрос: любопытно, каков же этот чудак в постели?..

— Лучше уж костер, чем уродство, — произнесла она вслух. — Я слыхала, что ведьмы, которых сжигают, теряют сознание от удушливого дыма и уже ничего не чувствуют. А всю жизнь, до старости, ходить с изувеченным лицом?!. Это ужасно!.. Анри, я боюсь! Что, если этот человек уже выследил меня?

Де Голль не сразу сообразил, что речь идет уже о лорде Карлайле.

— Может, вам поменять жилище? — предложил он.

— Если люди графа уже в Париже, они меня всюду найдут. А у меня так мало слуг — старый Джон, моя верная Уильямс, еще эти горничные-француженки, которых можно купить за один экю! Я бы дорого дала, чтобы такой человек, как вы, взял меня под защиту! С вами я бы ничего не испугалась!

Анри испуганно уставился на англичанку.

— Нет, нет, речь не о том, что мне нужен любовник! — поспешно сказала она, сообразив, что поторопилась. — Помилуйте, какие любовники в моем положении? Мне нужен друг, настоящий друг. — Люси улыбнулась, вложив в улыбку весь свой запас дружелюбия. — Анри, раз уж нас свела судьба, давайте станем друзьями? Я ведь тоже могу быть вам очень полезна. Я вижу: вас что-то гнетет, вы страдаете… Вы поссорились с любимой?..

— Она выходит замуж за другого, — сухо и неохотно ответил де Голль. — Он молод, богат, знатного рода. Внук покойного короля Генриха! Она породнится с его величеством! А я — кто? Солдат…

Люси сразу догадалась, о ком идет речь, и решила поиграть в сочувствие.

— Вы давно ее любите, мой друг?

— Давно?.. С первого дня, как только ее увидел у Мортмаров!.. Но она — придворная дама! Ей все равно, живу я на белом свете или меня нет.

— Но… вы же объяснились с ней?

— Я хотел объясниться. Я не успел…

Люси вспомнила: тогда, в гостиной Нинон, фрейлина королевы как-то нехорошо на нее посмотрела. И графине все стало ясно.

Катрин де Бордо согласилась выйти за герцога, чтобы по-своему отомстить Анри. За что — догадаться нетрудно. Леди Карлайл была слишком высокого мнения о своей привлекательности, да еще показывала всему свету, что де Голль — если не любовник, то уж наиболее удачливый поклонник. А когда девушка выбирает столь странный способ мести — значит, она к мужчине очень неравнодушна. Кто бы мог подумать, что фрейлина способна так ревновать?!.

Но объяснять это де Голлю англичанка, конечно, не стала. И учить его правилам объяснения с любимой женщиной — тоже. Если этот рослый красавец, усвоив урок, просто-напросто подойдет к своей избраннице и без всяких предисловий скажет: «Я вас люблю», то что же достанется учительнице, кроме приглашения на свадьбу?

— Я придумаю, как вас помирить, — со вздохом сказала Люси, вставая. — Вряд ли ваша дама сердца сбежит из Лувра, чтобы обвенчаться в первой попавшейся церквушке. Такие свадьбы готовятся долго, и время у нас есть. Я помирю вас, вот увидите! Ну, благодарите! Целуйте ручку!

Анри тоже встал.

— Вы удивительная женщина, мадам, — искренне произнес он.

— Я ваш друг, — скромно напомнила Люси.

Де Голль поцеловал руку англичанке, а она поцеловала его в щеку.

— Как бы я хотела иметь такого брата! — прошептала графиня. — Объятия любовника — вещь ненадежная… — Тут Люси невольно вспомнила Бэкингема. — …а когда обнимает брат, наверное, чувствуешь себя как в раю!

Анри сам не понял, каким образом его руки стали самостоятельными и обхватили Люси.

А у нее хватило ума не торопить события.

Когда Анри ушел, довольная графиня тихо рассмеялась. Все складывалось удачно. Такой замечательный крепыш в постели и тайное поручение кардинала — все вместе!

Если бы не загадочные мужчины, что крутились возле ее дома, было бы совсем великолепно…

Глава десятая, в которой д’Артаньян догадывается, где искать бастарда кардинала, а Паскаля спасает прекрасная незнакомка

Доходный дом на улице Святой Катарины принадлежал, как еще десяток таких же, некоему Эфраиму Помпедулу, толстому, горбоносому и черноглазому купцу из Марселя. Он объявился в Париже лет десять назад, тогда еще худой, бледный и готовый вцепиться в глотку любому, кто посмел бы назвать его голодранцем. Какое-то время Эфраим околачивался в трущобах Большого рынка, потом был пойман на мошенничестве самими же местными пройдохами, изрядно бит и брошен подыхать под мостом Менял. Там-то его и подобрал Жоффрей Дюмон, старьевщик и точильщик из квартала Сен-Мишель. Дюмон выходил парня и пристроил в разносчики к своему куму-пекарю. Год спустя на Пасху Эфраим удачно попался на глаза одной молодой вдовушке, некой маркизе де Пуассон. И вскоре перебрался к ней в дом. А еще через год — купил свой первый особняк, превратив его в доходный дом…

Д’Артаньян и Паскаль добрались до улицы Святой Катарины уже в полной темноте. Шарль даже подумывал, не отложить ли визит до утра, но капуцин здраво рассудил, сказав, что такой тип, как самозваный сынок кардинала, не станет торчать днем в своем углу, а скорее отправится туда, где побольше народу и подешевле пиво, чтобы за басню о благородном происхождении бесплатно поесть и попить, а то и обрести пару-другую сочувствующих.

Но когда мушкетер и монах отыскали нужный дом, двери его оказались заперты, фонарь над крыльцом едва теплился, а на грифельной доске слева от входа было криво намалевано: «Мест нет».

— И что будем делать? — Д’Артаньян в замешательстве покрутил ус. — Не вышибать же дверь?

— Ну зачем же сразу — вышибать, месье? — покачал головой Паскаль и хитро подмигнул. — Они сейчас сами откроют…

Он подошел к низкому окошку справа от двери и трижды стукнул в него. Через минуту ставень приоткрылся на ладонь и в неверном прыгающем отсвете свечи в щели показалась заспанная физиономия.

— Кого там несет на ночь глядя?

— Во имя Господа, — странно и четко произнес Паскаль.

Шарль услышал за окном сдавленный ох, и сейчас же прозвучал не менее странный ответ:

— Именем Его!..

Потом за дверью завозились, и наконец она открылась. В проеме показался всклокоченный человек со свечой в руке. Увидев мушкетера, он шарахнулся было назад, но тут заметил рядом тощую фигуру монаха и вдруг резко согнулся в глубоком поклоне. Затем быстро отступил внутрь.

— Проходите, проходите, милостивые господа, — забормотал слуга, — за мной, прошу вас… вот сюда, в трапезную…

Он прошмыгнул вперед, ловко зажег большой канделябр над длинным столом.

— Не желают ли господа отужинать?

— Желают, желают! — сделал грозное лицо д’Артаньян, усаживаясь за стол. Когда слуга исчез, он в упор посмотрел на капуцина. — Ну-ка, сознавайся, что еще за пароль ты назвал этому разбойнику?

— Господь с вами, месье! — обиделся Паскаль. — Какой же он разбойник?! Это управляющий господина Помпедула, Якоб Шварц…

— Ты мне зубы не заговаривай! Что означает твой пароль «во имя Господа»?

Монах заерзал на скамье, отвел глаза, потом вздохнул:

— Ничего особенного, месье… Просто условная фраза для… людей на службе его преосвященства…

— Врешь!

— Ей-богу, чистая правда!.. Можете сами у отца Жозефа спросить.

— И спрошу!..

Разговор прервался появлением в трапезной миловидной служанки с припухшими, видимо ото сна, глазами. Она приветливо улыбнулась гостям, сделала книксен и выставила на стол блюдо с пирогом и кувшин.

— Все уже остыло, месье… И печь погасили…

— Ничего, дочь моя. Нам не привыкать! — бодро отмахнулся Паскаль и перекрестил девицу.

— А скажи-ка, милая, — вкрадчиво заговорил с ней д’Артаньян, — у вас тут, случайно, не проживает некий Поль Доре?

— Хозяин строго запрещает нам рассказывать о своих постояльцах, милостивый господин, — потупилась служанка.

— Думаю, этот запрет не касается людей, состоящих на службе его величества.

— Я боюсь за свое место, месье… Если хозяин узнает…

— Не узнает. Мы ведь никому не скажем, друг мой Паскаль? — Шарль незаметно подмигнул монаху.

— Конечно! — подыграл тот. — Дочь моя, ты окажешь великую услугу не только королю, но и его преосвященству, если ответишь на вопрос господина мушкетера. А ценные услуги всегда щедро вознаграждаются!

— Право же, вы искушаете меня, святой отец!.. — Щечки девицы запунцовели.

— Я всего лишь брат во Христе…

— Итак, милая, — д’Артаньян осторожно взял служанку за руку и вложил ей в ладошку тяжелую серебряную монету. — Вот тебе четвертачок[23] на новое платье…

Ладошка крепко сжалась.

— Молодой человек по имени Поль живет на втором этаже, в восьмой комнате… Но его фамилии я не знаю.

— Замечательно! Мы сейчас поужинаем, а потом ты отведешь нас к нему.

— Нет, месье, я не могу!..

— Тебе не нужно новое платье?

— О, месье!.. Но его точно нет сегодня дома.

— Тем лучше!.. — Серебряная монетка поменьше первой тоже исчезла в розовой ладошке девицы. — Это тебе на кружева и ленты…

— Да продлит Господь ваши годы, месье!

Служанка упорхнула на кухню. Паскаль разлил вино по кружкам.

— Неплохо, господин мушкетер. Только больно уж щедро. Отцу Жозефу такие расходы могут не понравиться.

— Ничего. От пары монет казна его преосвященства не оскудеет…

Они не торопясь подкрепились пирогом с капустой и куриными потрошками, допили вино, и д’Артаньян сказал:

— Посиди-ка тут. Если что — свисти… или нет, лучше молись погромче, я услышу.

— Вы все-таки хотите подняться в комнату этого Доре?

— Думаю, это будет полезно. Вдруг найду что-нибудь?

— Вряд ли он станет держать здесь кота, — покачал головой Паскаль. — Глупо и опасно.

Вместо ответа Шарль встал, похлопал его по плечу и направился в кухню. Девица была там, делая вид, что чистит поддувало печи, и явно ждала щедрого господина. При его появлении она молча проскользнула на лестницу, призывно махнув рукой. Шарль, стараясь не греметь шпорами, почти на цыпочках, двинулся за ней.

К счастью, лестница оказалась не скрипучей. Минуту спустя они остановились перед низкой дверью. Д’Артаньян толкнул ее, но она была заперта. Он в недоумении посмотрел на девицу. Та интригующе улыбнулась и извлекла из-под фартука связку ключей.

Комната показалась Шарлю тесной и низкой. Чтобы не повредить шляпу о потолочную балку, он снял ее и положил на стол посреди комнаты. Кроме стола тут была узкая деревянная кровать, табурет и небольшой сундук в углу справа от маленького оконца. «Моя комнатенка по сравнению с этой — почти королевские покои, — подумал д’Артаньян. — Видать, не густо у кардинальского сыночка с деньгами!..»

Он медленно обошел комнату, освещенную неверным светом единственной свечи, которую предусмотрительно прихватила с кухни служанка. Собственно, разглядывать было нечего. На кровати валялся скомканный, драный и очень грязный плащ, под столом обнаружился стоптанный сапог, какие носят мастеровые и ремесленники предместий столицы, но почему-то — один?.. Сундук оказался не заперт, но и там почти ничего не было. Внимание Шарля привлек разве что большой дерюжный мешок, выделявшийся в ворохе каких-то уж вовсе несуразных тряпок и обрывков.

Гасконец вытащил мешок, приоткрыл его и тут же зажал горловину, невольно сморщившись. Из мешка буквально разило кошачьей мочой, вдобавок он весь был покрыт клочьями светло-серой шерсти. Сомнений тут быть не могло: именно в нем похититель, кто бы он ни был, принес сюда злосчастного кота, а бедное животное, обезумев от страха, обмочилось и пыталось вырваться.

— Идемте, господин мушкетер, — жалобным шепотом напомнила о себе девица. Все это время она молча таращила глаза на действия д’Артаньяна и обеими руками держала толстую сальную свечку над головой, чтобы Шарлю было лучше видно. — Я боюсь: нас могут здесь застать!..

— Среди ночи?.. — Д’Артаньян брезгливым жестом кинул мешок обратно в сундук и захлопнул крышку. Потом подошел к служанке, взял ее двумя пальцами за дрожащий подбородок и крепко поцеловал в губы. Девица слабо пискнула и обмякла, закрыв глаза. Шарль едва успел подхватить падающую свечу. «Что же они тут такие нервные все? — весело подумал он, привлекая к себе девчонку за талию. — Сразу в обморок!..» Внимательно оглядел ее лицо, нежную шею, полуоткрывшуюся в широком вороте грудь: хороша! Но… в другой раз! Сейчас не до развлечений. Он легко дунул ей в лицо, еще раз. Густые ресницы затрепетали, девица открыла глаза, во взгляде, который она подарила гасконцу, смешалось все — страх, восхищение, призыв. Она слабо дернулась, и д’Артаньян тут же ее отпустил.

— Милая, как тебя зовут?

— Камилла, мой господин…

— Мы с тобой обязательно встретимся еще раз, Камилла, — заговорщицки пообещал он, — а сейчас быстренько уходим отсюда. Не ровен час, вернется постоялец…

Они вернулись в трапезную, где Паскаль в одиночестве приканчивал второй кувшин вина.

— Ты где его взял?!

Монах хихикнул и показал пальцем за спину мушкетера. Тот обернулся и увидел в дальнем углу зала ряд бочек на козлах.

— У этого Помпедула неплохой запасец! Любой трактир позавидует!

— Ну, вот что. Прекращай-ка наливаться — ты мне нужен трезвым и бодрым. Я сейчас отправлюсь по делам, а ты останешься и проследишь за нашим бастардом. Должен же он объявиться у себя в каморке?

— А дальше что?

— Если появится до утра, немедленно пошлешь кого-нибудь за мной в кордегардию Лувра. А нет — я сам утром приду.

— Слушаюсь, мой капитан! — Паскаль состроил серьезную рожу, но в глазах его плясали бесенята.

— Камилла, забери у слуги Божьего кувшин и не давай ему пить до утра ничего, кроме воды.

* * *

Прогулка по ночному Парижу даже для смелого человека небезопасна. Арбалетный болт или пуля одинаково смертельны и для припозднившегося горожанина, и для мушкетера. Поэтому д’Артаньян шел быстро, стараясь держаться глубокой тени от домов и скрыв до глаз лицо краем плаща. Правая рука всю дорогу крепко сжимала эфес шпаги, так что под конец заныли затекшие пальцы.

Однако Бог на сей раз миловал своего грешного сына, и Шарль благополучно добрался до дома господина Буонасье. Он растолкал сладко сопевшего Планше и велел быстро приготовить ему форменные сапоги, колет и плащ, зарядить пистолеты и оседлать лошадь. Пьер, отчаянно зевая и костеря на чем свет стоит пистолеты и коня, принялся за работу. Д’Артаньян же в это время спустился на кухню и опустошил горшок с просяной кашей со шкварками, которую так вкусно готовила кухарка галантерейщика. Бросив на дно горшка денье, Шарль вернулся к себе, дал подзатыльник клевавшему носом над пистолетами Планше и принялся чистить клинок шпаги. Ему сегодня здорово пришлось потрудиться, и, если не оттереть его вовремя от следов крови, лезвие быстро начнет ржаветь.

Пьер наконец справился с пистолетами и, спотыкаясь, побрел на задний двор седлать лошадь. Д’Артаньян же протирал ветошью клинок и размышлял.

«Все-таки зачем этому Доре понадобился кот? Да еще кардинальский?.. Вернуть его в обмен на признание отцовства его преосвященством?.. Чушь! Никогда кардинал этого не сделает — он же не враг себе. Требовать за кота выкуп?.. Но много ли можно выгадать даже за редкое животное? К тому же кардинальские ищейки живо разыщут вымогателя, не успеет он пересчитать полученные денежки… Что еще?.. Титул попросить?.. Опять же, вряд ли. Кот для такого размена мелковат… Черт побери, фантазия, кажется, истощилась! Придется спросить самого Доре, как только поймаю…»

— Все готово, ваша милость, — пробурчал, входя, Планше.

— Ладно. Дрыхни, лежебока. Завтра к обеду вернусь.

Шарль выехал со двора, и сейчас же какие-то тени метнулись в ближайшую подворотню от дома Буонасье. Послышалась сдавленная ругань, и вдруг свистнуло. Спасла д’Артаньяна военная выучка. Тело отреагировало на опасный звук раньше головы, тяжелый арбалетный болт прошелестел над плечом мушкетера и ушел в темноту, глухо стукнув в стену дома. Разбираться, кто стрелял, было некогда, да и опасно. Ведь неизвестно, сколько в подворотне спряталось человек и чем они вооружены. Поэтому д’Артаньян резко пришпорил коня и понесся в сторону Лувра.

История с розысками кота кардинала начала приобретать явный зловещий оттенок. В том, что последняя попытка нападения на Шарля связана именно с его заданием, он не сомневался, хотя и оставлял некоторую долю вероятности на то, что это обычные разбойники.

«Если так дальше пойдет, я, пожалуй, могу и не дожить до лейтенантской грамоты», — подумал честолюбивый гасконец, подъезжая к воротам кордегардии.

Внутри помещения было на удивление тихо. За столом сидел в одиночестве лейтенант де Кервель и сам с собой играл в кости, время от времени прикладываясь к горлышку пузатой бутылки, в каких обычно продавали португальский портвейн — вино дорогое и тяжелое для головы и желудка, по мнению д’Артаньяна.

Увидев гасконца, де Кервель оживился.

— А, Шарль, вы, как всегда, опоздали!

— Мое почтение, господин лейтенант, — сдержанно приветствовал его д’Артаньян.

Де Кервеля в роте не любили. Был он грубиян, выскочка и дурак. К тому же, напившись, что бывало частенько, лейтенант начинал длинно и путано рассуждать о том, почему не он, а дез Эссар командует ротой, обвиняя ни в чем не повинного, благородного и доброго человека во всех смертных грехах, включая гордыню и прелюбодеяние.

Д’Артаньян до сих пор недоумевал, почему дез Эссар не вызовет этого забулдыгу на дуэль и не отряхнет ему пыль с ушей. Он как-то спросил об этом Портоса, на что известный задира и баламут глубокомысленно изрек:

«Не к лицу дворянину осквернять благородную сталь своего клинка кровью всяких никчемных людишек!»

«Но де Кервель — маркиз!..»

«Он — ошибка Создателя, мой друг!»

«Тогда почему господин де Тревиль не отправит его в отставку?»

«И у ошибок бывают сильные покровители…»

Д’Артаньян запомнил намек и с той поры старался не ввязываться с де Кервелем в разговоры.

— Почему вы всегда опаздываете, Шарль? — брюзгливо продолжал лейтенант, вертя в руках бутылку. — Что за манкирование службой?

— Обстоятельства вынудили меня задержаться, господин де Кервель, — миролюбиво ответил д’Артаньян.

— Какие обстоятельства?! Что может быть более важным, чем охрана покоя его величества?

— Личные обстоятельства… — ляпнул Шарль и тут же пожалел об этом.

Де Кервель взвился.

— Ах вот как! Вы, месье, ставите личное выше государственного, находясь на государственной службе? В таком случае я советую вам подыскать другое занятие, где-нибудь в провинции, где бы вы…

— Я не нуждаюсь в ваших советах, месье! — резко оборвал его д’Артаньян, чувствуя, что вот-вот сорвется. — А сейчас извините, мне пора на пост!

— На какой же это пост вы собрались? — ехидно поинтересовался де Кервель, прихлебывая портвейн из горлышка.

— У меня всегда одно и то же место, вы знаете, — у дверей покоев ее величества…

— Увы, месье прогульщик, нынче этот пост занят!

— И кем же, позвольте спросить?

— Я передал его господину де Лузиньяку! Это весьма достойный и благородный человек, и он, в отличие от вас, не станет подвергать жизнь ее величества риску, занимаясь личными делами в служебное время!

Это уже было самое настоящее оскорбление. Гасконская кровь немедленно вскипела — вся и сразу. Д’Артаньян даже опомниться не успел, как его кулак сам сжался и впечатался в жиденькую «испанскую» бородку лейтенанта. Де Кервель лязгнул зубами, странно всхлипнул и рухнул навзничь, опрокинув стул и выронив бутылку.

«Охо-хо, ну и натворил ты дел, Шарль! — обругал себя д’Артаньян. — Не миновать тебе дуэли… Хотя постой, почему же сразу — дуэль? Свидетелей нет, лейтенант пьян. Мало ли как он мог в таком виде упасть и удариться?..»

Он быстро подошел и наклонился над поверженным грубияном. Де Кервель был без сознания, но дышал ровно, и никакого кровоподтека на подбородке Шарль не заметил. «Ну и черт с ним! — решил гасконец. — Будет шуметь и приставать, скажу, что ему померещилось спьяну…» И отправился на пост, решив сослаться на лейтенанта при разговоре с де Лузиньяком, дескать, перепутал господин де Кервель, сегодня должен дежурить именно д’Артаньян, а месье де Лузиньяк может быть совершенно свободен.

Так и случилось. Де Лузиньяк даже не стал уточнять, из-за чего вышла путаница, радостно хлопнул д’Артаньяна по плечу, пожелал тихого дежурства и рысцой припустил по коридору. Однако не в сторону кордегардии, а наоборот — в глубь дворцовых покоев, туда, где располагались комнаты фрейлин королевы.

«Ай да Лузиньяк! — мысленно поаплодировал товарищу Шарль. — Времени зря не теряет!..»

Два часа до смены караула прошли почти незаметно. Д’Артаньян, поглощенный думами о засаде, где он оставил Паскаля, очнулся, лишь когда его сменщик, смешливый и улыбчивый Ла Перрье, неожиданно рыкнул почти над ухом:

— К оружию, мушкетеры!

Шарль вздрогнул и схватился за эфес шпаги, а Ла Перрье, довольный, покатился со смеху.

— Ох, дошутишься ты когда-нибудь! — смущенно проворчал д’Артаньян. — Проткнут тебя, как поросенка вертелом.

— А ты не спи на карауле, — отмахнулся Ла Перрье. — Не то злодей однажды подкрадется… Или того хуже — господин де Кервель додумается пойти посты проверять.

— Не приведи господь! — притворно ужаснулся Шарль, отсалютовал товарищу и направился в кордегардию.

Идти туда ох как не хотелось! Лейтенант наверняка уже проспался и копит злобу на обидчика. Но порядок службы требовал засвидетельствовать окончание дежурства у начальника караула. Однако, когда д’Артаньян, сделав каменное лицо, перешагнул порог помещения, де Кервель, как ни в чем не бывало, кивнул в ответ на приветствие Шарля и спросил:

— Не желаете ли бокал для бодрости, граф?

Д’Артаньян сначала подумал, что это новая издевка лейтенанта, но тот демонстративно откупорил бутылку и плеснул в две кружки. Тогда Шарль решил, что де Кервель действительно не помнит подробностей инцидента, и взял кружку:

— За здоровье короля и королевы!

— Да здравствует Франция! — напыщенно изрек лейтенант и одним гигантским глотком опустошил свою кружку.

— Благодарю, господин лейтенант, — сказал д’Артаньян и скорым шагом покинул кордегардию. Предчувствие неприятности, возникшее за последний час, все настойчивее давало о себе знать.

Поэтому Шарль решил не заезжать домой, а сразу направился на улицу Святой Катарины.

* * *

А с Паскалем действительно случилась беда.

Когда д’Артаньян отправился на службу, капуцин не внял совету — не пить в засаде. Он потребовал еще кувшин бургундского и закуски.

— Но господин мушкетер приказал не давать вам больше вина, — пробовала возразить Камилла.

— Мало ли, что там болтал этот гасконец! — возмутился Паскаль. — Он мне не господин! У меня только один господин, — он ткнул пальцем в потолок и перекрестился, — и Он, между прочим, сам превращал воду в вино, дабы напоить страждущих!

Девица не стала вступать в богословскую дискуссию, принесла кувшин и лепешек с сыром, и Паскаль принялся чревоугодничать. Он так этим увлекся, что пропустил появление в трапезной нового человека.

Просто в какой-то момент капуцин обнаружил, что напротив него за столом сидит изящный юноша с тонкими чертами лица и внимательно разглядывает Паскаля.

— Что ты на меня так уставился, сын мой?

— Извините, святой отец, — произнес юноша необычно высоким голосом, — но мне кажется, что я вас где-то видел…

— А вот я вас — нет, — неприветливо отозвался Паскаль.

— Но все-таки, раз судьба нас свела в столь поздний час в столь необычном месте, разрешите мне хотя бы спросить вас об одной очень важной для меня вещи?

Монах нахмурился и тоже присмотрелся к незнакомцу: личико прямо-таки ангельское, усов и в помине нет, ресницы как у…

— А ты, сын мой, часом не девица?

Юношу будто бы ударили. Он отшатнулся и покраснел, но не от стыда, скорее — от гнева. Паскаль понял, что дал промашку, и поспешил загладить неловкость:

— Прости слугу Божьего, добрый господин. Сам не знаю, как сорвалось… Наверное, от усталости глаза плохо смотрят…

— А вы откуда путь держите, святой отец? — слабо улыбнулся юноша.

— Ох, издалека иду!.. Из самого Марселя! — принялся сочинять Паскаль, вновь принимаясь за еду и вино. — Изголодался…

— О, в таком случае разрешите мне угостить вас отменным ужином!

— Нет-нет, сын мой, негоже слуге Всевышнего чревоугодничать. Я довольствуюсь тем, что мне люди сами предлагают…

— Тогда я предлагаю вам отведать лучшего блюда этого дома — тушеного зайца с морковью и яблоками.

— Помилуй, сын мой, откуда же ты осведомлен о здешней кухне?!

— Я не… О, вы меня не так поняли, святой отец. Я сказал, что попрошу хозяина приготовить это блюдо для вас!..

— Чревоугодие — грех, сын мой…

Пока они препирались и любезничали, в зале объявились еще двое. Они прошли было мимо спорящих, к лестнице, бросив мимолетный взгляд на позднее застолье, но вдруг один из них, с забинтованным правым плечом и рукой на перевязи, резко остановился и уставился на монаха.

Паскаль не заметил интереса, увлеченно сочиняя подробности якобы только что совершенного им путешествия через половину королевства. Юноша, так и не назвавший себя, казалось, тоже был поглощен рассказом, однако все же кинул взгляд на остановившихся у лестницы на второй этаж мужчин.

— Глянь-ка, Поль, — хрипло и громко произнес раненый, — а ведь я этого монашка знаю!

— И кто же он? — заинтересовался его приятель.

— Так он в подручных у того сумасшедшего гасконца, что проткнул-таки меня вчера шпагой!

— Так-так!..

Поль тоже уставился на Паскаля. Капуцин наконец прекратил болтовню и проследил за взглядом своего слушателя. А проследив, изменился в лице.

— Вот что, мальчик мой, — быстро заговорил он шепотом, — иди-ка ты отсюда подобру-поздорову. Сейчас здесь может случиться кровопролитие, и я вовсе не желаю, чтобы пострадала твоя невинная душа.

Юноша непонимающе посмотрел на Паскаля, нижняя губа его задрожала.

— Святой отец, — испуганно выдохнул он, — это убийцы?!

— Не знаю, но они явно не намерены пройти мимо. Уходи!

Капуцин, не спуская глаз с медленно приближающейся парочки, нащупал рядом с собой на скамье палаш и пистоль. Хотел было взять пистоль, но вспомнил, что так и не зарядил его. Вздохнул и крепко сжал рукоять палаша. «Вот же невезение! — успел подумать монах. — Так глупо подставиться!.. Стой-ка, а ведь этот Поль, наверное, и есть тот самый Поль Доре?!. Господи, спаси и вразуми раба Твоего!..»

— Ну, привет тебе, Божий человек, — почти ласково заговорил раненый, останавливаясь перед столом. Он взял кувшин, понюхал и отхлебнул. — Доброе вино тебе тут подают!

— Для доброго человека и питье доброе… — буркнул Паскаль и подобрался, приготовившись атаковать.

— А ну-ка, мальчик, погуляй. — Поль толкнул в плечо сильно побледневшего юношу. — Взрослым надо душеспасительную беседу провести.

Парнишка хотел было возразить, но лишь судорожно сглотнул и поспешно отошел к почти прогоревшему очагу. За спиной у него слабо пискнули — это вышедшая на громкие голоса Камилла увидела вновь прибывших и зажала себе рот ладошкой.

А у стола события развивались стремительно. Раненый мужчина поставил кувшин на стол и, вдруг резко наклонившись, схватил здоровой рукой монаха за грудки. Паскаль отшатнулся, взмахнул палашом, и трапезную огласил звериный вопль, а раненый завертелся юлой, прижимая только что бывшую здоровой руку к животу. И Паскаль, и Поль несколько секунд изумленно разглядывали на столе окровавленную отрубленную кисть, потом капуцин опомнился и попытался ткнуть противника палашом в живот. Но толстенький с виду Поль проворно отскочил и тут же выхватил из-под плаща пистоль.

— Ах ты, божья корова! — заорал он. — Ты убил моего друга?!

Грохнул выстрел. С трех — пяти шагов не промахнулся бы и ребенок. Пуля ударила Паскаля точно в грудь. Капуцин не удержался на ногах и упал навзничь под стол, выронив оружие.

— Прикончи его, Поль! — прорычал, бледнея на глазах, однорукий. Он уже не вертелся, а стоял на коленях и все пытался зажать окровавленную культю раненой рукой.

Толстяк засуетился, отбросил пистоль и потянул из ножен на поясе кинжал. В этот момент прозвучал второй выстрел. Он был послабее первого, потому что белый как мел юноша стрелял из какого-то уж совсем крохотного пистолета. Однако пуля в нем была самая настоящая и сбила с Поля шляпу. К тому же пистолет оказался двуствольным, и присевший от неожиданности толстяк моментально это оценил, потому что с удивительным проворством метнулся к выходу и исчез.

Тогда юноша бросил пистолет, сдернул с головы шляпу и склонился над потерявшим сознание Паскалем. Камилла, как завороженная, во все глаза смотрела на рассыпавшиеся по плечам «юноши» длинные локоны и медленно наливалась румянцем смущения и восхищения. А Сюзанна (да, это была она!) быстро осмотрела рану капуцина и вздохнула с облегчением, повернулась к Камилле:

— Принеси-ка теплой воды и чистое полотенце! Да поживей!

Девица ошарашенно сделала книксен и помчалась исполнять приказание. Сюзанна легонько похлопала Паскаля по щекам, потом дунула ему в нос. Монах слабо шевельнулся, сморщился от боли и приоткрыл один глаз.

— Я уже на том свете?

— Нет, пока еще на этом, святой отец.

— А, значит, вы не прекрасная гурия?..

— Я — обыкновенная девушка, которая пытается вам помочь. Вы ранены, но неопасно.

— В меня стрелял какой-то толстяк по имени Поль?..

— Да, стрелял. И попал. Но, к счастью, не в вас, а в крест, что висел у вас на груди под сутаной.

— О, Господи, как больно!.. — Паскаль медленно поднял руку и прикоснулся к дырке на груди, потом потянул за шнурок, пытаясь развязать горловину одежды. Сюзанна ему помогла, извлекла наружу медный крест, в котором в самой середине застряла тяжелая свинцовая пуля.

— Вам повезло, святой отец, — усмехнулась девушка.

— Господь хранит верных слуг Своих!..

Прибежала запыхавшаяся Камилла с миской горячей воды и куском беленого полотна. Вдвоем они принялись обрабатывать глубокую ссадину от удара пули на груди Паскаля. Капуцин усердно стонал и морщился, то призывал Господа, то начинал ругать проклятого толстяка, едва не убившего его. Потом неожиданно вспомнил о втором противнике.

— Где он?

— Кто? — не поняла Сюзанна.

— Второй… то есть первый. Которому я руку отрубил?

— А… он вон там лежит, — испуганно махнула рукой Камилла в дальний угол трапезной.

— Живой? — насторожился Паскаль.

— Не… не знаю…

— Пойди посмотри. Это важно!

— Я боюсь!..

— Я посмотрю, — сказала Сюзанна, подобрала свой пистолет и направилась к неподвижному телу. Она осторожно приблизилась и тронула его ногу носком сапога. Человек не шевелился. Тогда девушка обошла его с головы, наклонилась и прикоснулась пальцами к обнаженной шее. — Бьется, — сообщила она. — Сердце еще бьется, но слабо. Тут столько крови натекло!..

Она торопливо вернулась к Паскалю, заметно побледневшая.

— Надо бы его тоже… перевязать, — сказал монах.

— Зачем? Он же разбойник!

— Все мы — дети Божии. Негоже нам зло творить. Нужно помочь страждущему…

И в этот момент в трапезную вошел запыхавшийся д’Артаньян. Он оглядел поле боя и только головой покачал.

— Тебя совсем нельзя оставить одного, Паскаль! Что здесь произошло? И кто эта женщина?

— Я, кажется, познакомился с Полем Доре, господин д’Артаньян, — попробовал улыбнуться капуцин. — А эта добрая женщина помогла мне пережить знакомство.

— Отлично! Значит, теперь ты знаешь, как выглядит этот незаконнорожденный отпрыск семейства дю Плесси?

— Да, господин д’Артаньян… — И Паскаль подробно описал прыткого толстяка. А по мере того как он говорил, у Шарля крепло убеждение, что он уже не раз встречал этого человека… в Лувре!

Глава одиннадцатая, в которой выясняется, что верность — понятие весьма относительное

Новости по Парижу разлетаются быстро. Особенно придворные новости. А о будущей свадьбе фрейлины Катрин де Бордо и юного герцога де Меркера уже судачили все прачки.

Эжен де Мортмар был в полном восторге и настойчиво звал кузена Анри на пирушку — избавление от невесты следовало отметить так, чтобы весь Париж содрогнулся. Но лейтенанту было не до веселья. Катрин, как и следовало ожидать, в доме Мортмаров больше не появлялась, а поискать ее в Лувре де Голль не имел возможности.

Оставалось одно — стиснув зубы, выполнять задание отца Жозефа.

Отдельные кусочки этой головоломки постепенно сложились в логичную картинку. Кто-то из знатных придворных при посредничестве шального аббата де Гонди нанял поэта-столяра Бийо для сочинения зловредных песенок. Как поймать аббата, Анри уже не знал. Тот даже у себя дома больше не появлялся, а прятался ли он в Лувре или вообще сбежал из Парижа — понять невозможно. Отец Жозеф разослал своих людей по местам, где мог бы появиться аббат, но тщетно. Был послан человек и в Дампьер — удостовериться, что герцог и герцогиня де Шеврёз приютили Бийо. Но человек этот еще не вернулся.

Пропал и Ротру. А ведь сейчас, когда в Пале-Кардиналь репетировали «Тюильрийскую комедию», он мог понадобиться кардиналу в любую минуту. Это было весьма подозрительно, и Анри даже сказал отцу Жозефу:

— Святой отец, я просил господина де Ротру узнать, какое отношение имеет наш милый аббат к сочинению песенок, и боюсь, что наш драматург сунул нос туда, где этот нос прищемили…

— Меня это тоже беспокоит, — согласился капуцин. — Продолжайте исполнять приказание. На всякий случай побывайте у старушки виконтессы д’Ошо, в ее странном салоне. Пусть леди Карлайл вас туда отвезет.

— Скоро весь Париж узнает, что я сошел с ума… — проворчал Анри. — Святой отец, вы полагаете, в отеле д’Ошо знают, куда мог подеваться Бийо?

— Если эти старые мартышки признали его достойным своего общества, то у кого-то из них он может сейчас скрываться. Он или в Дампьере, или в Париже на каком-нибудь литературном чердаке.

Приказы не обсуждают — их выполняют. И де Голль со сложным чувством отправился к леди Карлайл — уговаривать ее посетить литературный салон виконтессы.

Люси же со дня на день ждала строптивого лейтенанта. Он не дался в руки сразу, и это ее очень возбуждало. Горничные были отправлены в лучшие лавки за кружевами, батистовыми сорочками и платочками, усажены за шитье изящных чепчиков. Англичанка хотела встретить драгоценного «братца» во всеоружии.

На сей раз верная Уильямс не ворчала. Хмурый Анри нравился ей куда больше, чем добродушный и разговорчивый Фердинандо.

К приходу де Голля все было прибрано, сияло чистотой, в вазах стояли свежие цветы, а буфет ломился от угощений: замечательное миндальное печенье из кондитерской Рагно, цукаты, варенье, пирожки. Но Анри предпочел бы пару бутылок самого крепкого, какое только бывает, вина.

Недалеко от Нового моста он встретил Катрин и ее новоявленного жениха. Фрейлина ехала в портшезе, герцог де Меркер с двумя лакеями и пажом сопровождал портшез верхом. Катрин, высунувшись в окошечко, слушала, что рассказывает склонившийся к ней с седла молодой герцог, и, если судить по виду, была совершенно счастлива.

Вроде бы она должна была заметить де Голля, не могла не заметить! Но ничем не показала, что узнала бывшего кавалера. Лейтенант же, провожая долгим взглядом портшез, оступился и едва не шлепнулся в огромную лужу посреди улицы. Падая, он ухватился за чей-то возок, груженный разнокалиберными горшками, качнул его, и горшки посыпались на землю. Хозяин возка — пузатый лавочник — взъярился и принялся призывать в свидетели своего разорения прохожих. Немедленно вокруг места происшествия образовался кружок из негодующих горожан. Кто-то крикнул: «Совсем обнаглели эти кардинальские прихвостни!» И началось!..

Де Голль хотел было убраться подобру-поздорову, но не тут-то было. Раздухарившиеся обыватели начали осыпать оскорблениями его самого, нимало не смущаясь, что перед ними — гвардейский офицер. Это было неслыханно, и Анри, не любивший большое количество людей, растерялся. Ему бы рявкнуть на них да выстрелить из пистоля над головами — авось и разбежались бы. Но он не мог поднять руку на безоружных. Неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы лейтенанта не осенило. Он выхватил из кармана два серебряных экю — все, что у него с собой было, — и вложил монеты в жирную ладонь лавочника. Плата за разбитые горшки была почти королевская, и страдалец тут же сменил гнев на милость, облобызал де Голлю руку и закричал, чтобы люди расходились, поскольку щедрый господин лейтенант все уладил. Толпа расступилась и дала возможность де Голлю продолжить путь.

Так что настроение у Анри теперь было самое скверное.

— Входите, милый друг, садитесь! — сказала Люси. Но сперва она подставила де Голлю щеку для поцелуя.

Примерно так он целовал матушку и младшую сестру, когда доводилось встречаться.

— Отец Жозеф считает, что мы должны побывать у виконтессы д’Ошо, — сразу объявил де Голль.

— Уильямс, шоколад! — Люси нахмурила бровки. — Но это ведь совершенно ужасное место, Анри! Там приличные люди не бывают!

— Возможно, мне как раз нужен совершенно неприличный человек… — упрямо сказал де Голль.

— Вы про аббата де Гонди?.. Я узнала: его на днях видели в Лувре! — радостно сообщила Люси. — Похоже, он там поселился.

— Вы полагаете, в Лувре так легко поселиться?

— Нет, конечно. Это же не постоялый двор. Но кто-то из знатных придворных мог приютить его в своих апартаментах. Таких людей, к счастью, не очень много, и не всем нравится этот взбалмошный аббат… Но говорят, он в хороших отношениях с графом де Суассоном.

Троюродный брат короля Людовика, принц крови Луи де Бурбон, был главным распорядителем королевского двора, ему подчинялись все службы. И он при желании мог бы приютить в Лувре полоумного аббата — тут Люси была права.

— Возможно, он поладил со старым герцогом де Бельгардом, — продолжала рассуждать Люси. — Говорят, он когда-то был очень хорош собой и едва не женился на Габриэль д’Эстре, но после того, как ваш добрый король Генрих сделал ее главной фавориткой, герцог так и остался один. Бедный старичок!.. Странно, что он в такие годы — все еще главный шталмейстер Франции. Королю следовало бы передать этот чин кому-нибудь помоложе — тому, кто способен вскочить в седло, а не трястись в карете…

— Бельгард сумасбродов не уважает, — буркнул Анри. — Есть еще обер-камергер…

— Обер-камергер?!

Эту должность формально занимал герцог де Шеврёз, хотя жил главным образом в Дампьере. Проказы жены король не ставил ему в вину, зная, что за сокровище Шевретта и как трудно с ней справиться. Кроме того, герцог был главным сокольничим короля.

Цепочка, соединяющая Бийо, де Гонди, герцога де Шеврёз и неизвестную высокопоставленную персону, проступала все отчетливее.

— Вы думаете, герцог приютил аббата?

— Я почти уверен в этом. Но я теперь должен попасть в Лувр… впрочем, ни к чему… Я должен доложить отцу Жозефу… но и докладывать пока нечего, а он прикажет мне проникнуть в Лувр… — Де Голль судорожно вздохнул.

— Мой бедный друг… — прошептала Люси. — Анри, я все знаю. Вы даже не представляете, как я вам сочувствую…

— Что вы знаете?

— Про невесту герцога де Меркера. Анри, я не понимаю девушку, которая могла предпочесть этого мальчишку — вам! Я отказываюсь ее понимать!

— А кто я такой? Ни титула, не денег… — отмахнулся Анри.

— Вот меня родные отдали замуж за титул и деньги! — запальчиво сказала Люси. — И что же?! Я не смогла полюбить этого человека! Его не за что любить! А теперь я скрываюсь от него и жду, как величайшей милости, позволения жить где-нибудь в глуши, в Турени или в Лангедоке!

— А существует ли в Англии развод? — поинтересовался Анри.

— Существует. Но это такая долгая процедура и такая мучительная!.. Обычно супруги, мирно договорившись, разъезжаются… Но это чудовище не отпустит меня! Он скорее меня убьет! — широко раскрыв глаза, воскликнула Люси. — Поэтому я дала себе слово сделать для вас все, что в моих силах, чтобы его преосвященство, в свою очередь, помог мне скрыться от лорда Карлайла. Еще не зная вас, я была готова ради вас на все… Если нужно поехать к виконтессе — поедем. Даже если придется пойти с вами в Бастилию, пойду с закрытыми глазами!..

Слушая страстную речь графини, де Голль не сумел уловить той грани, где кончалось повиновение кардиналу и начинались куда более нежные чувства к его гвардейцу.

Он не знал, что ответить взволнованной женщине.

Зато Люси прекрасно знала, где эта грань и что следует говорить изумленному и растерянному мужчине.

Ей нравился поединок, она любила побеждать сопротивление. В последний раз это случилось с Фердинандо — да тот и не очень сопротивлялся. Тут же предстояло одолеть любовь Анри к Катрин де Бордо — к юной, красивой, очаровательной и безупречной девушке.

— Если бы вы были моим братом, любимым братом… — шептала искусительница, томно опуская взор. — Боже мой! Вам, с вашей чистой душой, с вашим благородным сердцем, Париж просто противопоказан. Я бы увезла вас в Шотландию! Там ценят таких мужчин, как вы, — прямых и сильных духом. Париж — клоака, он портит все, до чего дотягиваются его грязные руки!.. Поместите в Лувр ангела с небес — через год вы обнаружите в постели у этого ангела половину придворных! Молодые люди берут деньги у богатых старух, девицы гоняются за знатными любовниками… Быть любовницей герцога тут более почетно, чем стать женой небогатого и порядочного дворянина. А уж если у девушки хватит ума изобразить неприступность и распалить вельможу — о, тогда она непременно станет графиней или герцогиней!

Это было прямое попадание. Анри знал, как строго ведет себя Катрин, не допуская никаких вольностей. Так, значит, это — притворство, игра, способ завлечь герцога де Меркера?..

Он вздохнул и склонил голову.

— Боже мой, если бы я могла вам помочь… — тихо воскликнула Люси и неожиданно соскользнула на пол. Анри непроизвольно протянул к ней руки, но она всего лишь захотела сесть на ковре у его ног, положив кудрявую голову ему на колени.

— Мне всю жизнь недоставало брата, — вкрадчиво ворковала она. — И вот теперь — вы… Какое счастье — быть рядом с вами! Хоть на несколько минут ощутить себя в полной безопасности…

— И я хотел бы быть вашим братом, — пробормотал Анри, но чувства от близости этой женщины в нем возникли совсем не братские.

В ожидании встречи Люси надушилась так, как следовало бы перед бурной ночью. Ее платье довольно сильно открывало шею и плечи, вырез тоже был достаточно глубок. Поза англичанки позволяла де Голлю заглянуть сверху в ее декольте — что он и сделал, потому что сидеть зажмурившись он, естественно, не мог.

— Анри, я сейчас совершенно счастлива!.. Поцелуйте меня, по-братски, в щеку…

Как так вышло, что, склонившись, де Голль встретил губами ее губы, он не понял.

Поцелуй был коротким и головокружительным.

— Но, Люси… мое сердце занято… я всегда был верен…

— Я знаю… я могу дать вам только это… совсем немного любви… не бойтесь, это — лучшее лекарство… и для вас, и для меня…

Анри уже и сам поверил, что близость с леди Карлайл может заглушить сердечную боль. И он больше не возражал.

Люси торжествовала!

Как это часто с ней случалось, азарт помог воспарить ввысь и добиться от тела головокружительного наслаждения.

Анри, увлеченный ею, понял наконец, что верность лишь мешает насладиться местью. Он ощущал себя зверем, который сидел в клетке, причем сам же эту клетку для себя и выстроил, и вдруг вырвался на свободу. И все у него в голове перемешалось — наслаждение свободой, страстью, телом красивой женщины, местью, наконец!

Он не знал, сколько длилось это безумие. Опомнился понемногу — лежа на спине и рассеянно поглаживая по голому плечу прижавшуюся к нему Люси.

— Ты был великолепен… — прошептала она.

— Ты тоже…

Люси была довольна. Однако следовало возвращаться с небес на грешную землю. Насколько Люси знала мужчин, после вспышки страсти им необходимы молчание и отдых, и лучше всего — вприкуску с хорошим сыром, с бисквитами. Да и стакан вина тоже будет кстати.

И сыр, и бисквиты, и бутылка вина были приготовлены заранее. Люси выбрала розовое анжуйское — оно, на ее взгляд, очень гармонировало с любовными радостями. Поднос с угощением она поставила прямо на постель, сама резала сыр на кубики и кормила де Голля.

— Знаешь, за что мы выпьем? — спросила она. — За наш союз, оборонительный и наступательный. Ты согласен?

— Согласен…

— Тогда скажи, чем я на самом деле могу тебе помочь? От того, что я таскаю тебя по салонам, пока проку мало, не так ли? Если я буду знать, почему ты получил такое странное поручение, то смогу действительно быть полезна, а не служить театральной декорацией.

Анри подумал… и рассказал ей все, с самого начала, с той ночи, когда он услышал в «Шустром кролике» спевку уличных мальчишек. Он даже напел мелодию, он даже исполнил один куплет, чтобы Люси поняла, о чем речь.

— Ты говоришь, кардинал твердо решил засадить сочинителя в Бастилию? — уточнила англичанка.

— Тут уже не о сочинителе речь, а о заказчике, — поправил ее де Голль. — Сочинитель, очевидно, Адан Бийо. Если аббата де Гонди, который в этом деле явно посредник, прячет в Лувре то ли герцог де Бельгард, то ли сам распорядитель королевского двора, то нетрудно представить себе заказчика. Не удивлюсь, если им окажется, например, Гастон Орлеанский. Он достаточно труслив, чтобы загребать жар чужими руками.

— А если это заказчица? Та же герцогиня де Шеврёз?

— Я думал о герцогине. Это может быть и она. Но тогда в дело непременно замешан ее любовник, принц де Марсийак. С ним я должен был драться на дуэли…

— Да-да, я помню…

Люси со свойственной ей предприимчивостью уже перебирала в уме возможности, которые сулила рассказанная простачком-лейтенантом история. Слово «Бастилия» особенно грело ей душу! Вот тот кнутик, которым можно погонять человека, необходимого лорду Элфинстоуну! Интрига у нее в голове почти сложилась, но в этой интриге имелось одно лишнее лицо — сам де Голль. Люси нужно было только, чтобы он опознал того ночного демона, что проводил спевку в «Шустром кролике». Дальнейшая же судьба доверчивого гвардейца представлялась и вовсе очевидной…

Все складывалось великолепно. Стихоплет — есть, заказчик — есть, и нужно совсем немного: представить дело так, будто заказчик действовал не сам, а по прямому указанию короля Людовика. Доказать это нельзя, но и опровергнуть — тоже не получится! И тогда заказчик под угрозой заточения в Бастилию станет тем, кто вобьет толстенный клин между кардиналом и королем.

Только вот беда, теперь ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы де Голль довел свое следствие до конца и назвал кардиналу с отцом Жозефом имя заказчика. От сидящего в Бастилии аристократа сэру Элфинстоуну будет мало прока, а Люси придется искать другую фигуру для его планов…

Она посмотрела на задремавшего Анри. Хорош собой, отличный любовник… А де Гонди в этом качестве, скорее всего, — пустое место… Но, видимо, все же придется пустить это подслеповатое чучело в постель…

Однако, чтобы пустить аббата, знающего заказчика песенки, в постель, нужно по меньшей мере, чтобы он вышел из Лувра, где так хорошо спрятался. А чтобы де Гонди вышел из Лувра, нужно, чтобы он больше не боялся де Голля, который идет по его следу, невзирая на преграды. А чтобы де Голль прекратил поиски заказчика… Да. Что нужно сделать, чтобы этот упрямец отказался искать заказчика дурных куплетов?..

Пожалуй, такого остановит только смерть.

Люси вздохнула.

Ей было немного жаль прямодушного и честного гвардейца. Но таких гвардейцев не то что в Париже — ими полны Лондон, Мадрид, Рим!.. А не выполнить задание сэра Элфинстоуна — значит, подписать себе смертный приговор. В Лондон уже не вернешься, денег взять негде, а коварный лорд наверняка придумает какую-нибудь опасную пакость. И есть немалый шанс завершить свою карьеру судомойкой в публичном доме…

Решения леди Карлайл всегда принимала быстро, и это качество не раз спасало ее в щекотливых ситуациях. И, чтобы совесть была хотя бы относительно чиста, она разбудила любовника поцелуем. Проститься с ним так, чтобы он при жизни ощутил себя в раю, — вот что она задумала.

И ей это прекрасно удалось. Некоторое время она расслабленно лежала, прикрыв глаза, ощущая, как приятная истома разливается по телу, постепенно растворяясь в нем. Она лежала и слушала ровное дыхание любовника.

Потом Анри опять заснул. Тогда Люси тихо позвала:

— Уильямс! Где ты?

Верная кормилица отозвалась не сразу, неслышно появившись на пороге спальни.

— Уильямс, часа через два приготовь нам шоколад!

— Будет исполнено, миледи…

— Мне — как всегда, а господину де Голлю… с добавкой, — сказала Люси с выражением.

Уильямс пристально посмотрела на хозяйку.

— Я не ослышалась, миледи?

— Нет, ты не ослышалась. Уильямс, у меня нет другого выхода.

— Плохо это…

— Твоего мнения никто не спрашивает!

Экономка помолчала, не торопясь уходить.

— Добавить-то несложно, а потом? — спросила она. — У нас есть только Джон. А молодой господин крепкого сложения. Джон его и по лестнице-то не спустит.

— Это ты вовремя заметила, — усмехнулась Люси. — Не волнуйся, по лестнице он сойдет сам. Думаю, двойной дозы опиума ему хватит. Конечно, вернее было бы дать ему бокал вина, но, боюсь, он не станет пить с утра, как честный служака…

Когда де Голль проснулся и взглянул на напольные часы, ему стало не по себе. Половина одиннадцатого утра! Провести целую ночь вне дома, да не на службе! Ведь старый Бернар, наверное, уже с ума сходит от беспокойства?.. Да еще вчера следовало появиться в Пале-Кардиналь, доложить о своем розыске. М-да, положеньице!..

Анри почесал в затылке, приятно удивляясь собственному поступку. Казалось бы, любовь к Катрин должна была затмить все на свете, и надо же — проснулся в постели дамы, которая старше его чуть ли не на десять лет. Правда, ночь была из тех, что долго помнятся!..

Вошла Люси в бледно-голубом пеньюаре, отделанном брюссельскими кружевами.

— Доброе утро, дорогой, — сказала она. — Садись, я уже велела Уильямс приготовить нам шоколад. Тебе нужно подкрепиться. Анри… мы, кажется, натворили вчера немало лишнего?..

Вид у леди Карлайл был смущенный.

— Я сам не понимаю, как это случилось, — честно ответил Анри, избегая прямого взгляда.

— Я тоже. Наверно, и ты слишком долго был один, и я… Но давай сделаем вид, будто ничего не было, и останемся друзьями? — просительно улыбнулась Люси, беря его за руку. — Это ведь возможно?.. А я всегда буду тебе верным другом!

— Конечно! И я тебе, — с немалым облегчением сказал де Голль и улыбнулся в ответ.

Шоколад был слаще обычного. Но Анри не обратил на это внимания, с удовольствием выпил всю чашку, запивая холодной водой, и почувствовал себя бодрее.

— Одевайся, дружок, — сказала Люси. — Старый Джон тебя проводит. — И вышла из спальни, чтобы не смущать раздетого любовника.

Де Голль быстро, по-военному, оделся и появился в гостиной. Люси все еще была в пеньюаре и протянула ему руку для поцелуя.

— Нам лучше дня три-четыре не встречаться, — с печалью в голосе вздохнула она. — Чтобы все стало по-прежнему.

— Ты права, дорогая. Мне тоже надо прийти в себя, — согласился де Голль.

Он легко сбежал по лестнице. Внизу его ждал старый Джон, более угрюмый, чем обычно. Он подал лейтенанту шляпу и нахлобучил на голову свою — потрепанную, с обвисшими полями.

— Незачем меня провожать, — отмахнулся Анри.

— Госпожа велела…

— Она так беспокоится обо мне?

Лакей пожал плечами.

Однако стоило де Голлю пройти сотню шагов, как его вдруг почему-то опять потянуло в сон. Глаза, казалось, сами закрывались, ноги начали заплетаться, так что лейтенант пару раз едва не упал.

— Обопритесь на меня, сэр, — предложил Джон, шедший рядом.

— Это еще зачем?.. Вот что значит бессонная ночь!..

— Чтобы не упасть. Вы же засыпаете прямо на ходу. Возьмите меня под руку.

Анри послушался и дальше шел, сосредоточившись на борьбе со сном. Но с каждым шагом мягкая тяжесть в голове и членах становилась все сильнее. Добавилось ощущение холода в руках. В какой-то момент де Голль усилием воли распахнул веки и, оглядевшись, удивленно воскликнул:

— Джон, ты куда меня ведешь?..

— Куда надо, сэр. Идите, идите, скоро будете дома…

— Но мы идем в другую сторону!

— Мы идем куда надо…

Немного погодя Анри, почти не соображая, уже просто висел на плече Джона, а тот тащил его, как вытаскивают с поля боя раненого солдата.

Где-то возле Шатле Джон вывел де Голля на набережную.

— Я больше не могу… — в полузабытьи прошептал Анри.

— Больше и не надо, сэр.

Джон аккуратно уложил лейтенанта на холодную, чуть присыпанную ночным снежком землю и исчез. Анри сквозь навалившуюся дрему смутно слышал лишь шлепанье башмаков бегущего человека.

«Как хорошо, — засыпая, подумал де Голль. — Наконец-то я высплюсь…» Ничто более не имело значения.

И вдруг в теле проснулась боль. Ноги и руки свело жуткой судорогой, живот сжался в тугой комок. В горле встал огромный твердый ком, лишивший беднягу возможности глотать и дышать. Де Голля затрясло, как в падучей. Голова сама заколотилась о мостовую, прогоняя остатки тягучей дремы.

Анри вдруг со всей ясностью понял, что умирает.

— Эй, господин, эй!.. — Над ним склонился какой-то оборванец. — Что это с вами?.. Совсем плохо, да?.. Жак, Марсель, сюда! Тут богатый покойник наклюнулся!

— Он знал, куда прийти помирать! — отозвался хриплый басок. — Сейчас стянем сапоги, колет со штанами, кошелечек вытащим, а бренную плоть — в воду. Хе-хе!..

Анри наконец смог сделать судорожный вздох и совладать на какое-то время с руками и ногами. Стало чуть легче. Но когтистая лапа все равно продолжала скручивать в немыслимый клубок внутренности. Холодный воздух на мгновение прояснил сознание, и де Голль догадался, что же с ним произошло. А вместе с пониманием пришли гнев и ярость. Гнев на себя, что так легко попался в расставленные английской интриганкой сети, и ярость на этих стервятников, живущих за счет гибели других.

И когда оборванец ухватился за его правую ногу, желая стянуть сапог, Анри с силой брыкнул негодяя. Удача не покинула лейтенанта. Оборванец от неожиданности не устоял на ногах и полетел прямо в ледяную воду Сены.

— Ничего себе покойничек! — изумился его приятель, отскакивая подальше.

Анри неимоверным усилием воли сел и вытащил кинжал.

— Вы моей смерти не дождетесь, мерзавцы!..

Чтобы вновь не провалиться в опасную дремоту, он зачерпнул свободной рукой большую горсть снега и растер себе лицо и шею. Ледяной холод прогнал дрему и окончательно растворил ком в горле. Одному Богу ведомо, с каким трудом Анри поднялся на колени, а потом утвердился на ногах. Увидев вдали башни собора Парижской Богоматери, он приблизительно понял, где находится. Нужно было идти вниз по набережной, чтобы попасть туда, где помогут, — в Пале-Кардиналь. Но прежде следовало прочистить желудок от той дряни, которой его угостила коварная англичанка, и вызвать спасительную рвоту.

Анри снова упал на колени, зачерпнул воды из грязной лужи, хлебнул. И эта дрянь подействовала лучше всякого рвотного порошка. Желудок, показалось, буквально вывернулся наружу. Сразу стало полегче, и де Голль медленно, оступаясь, побрел в нужном направлении. Каждый шаг давался ему огромной ценой: ноги подламывались, то и дело охватываемые судорогой, пот лил градом, затуманивая взгляд, морозный воздух будто рвал пересохшую глотку.

Бродяги, побаиваясь кинжала, не приближались, но шли следом — ждали, пока у жертвы иссякнут последние силы. Вскоре Анри выбрался на людное место, и оборванцы отстали.

На ходу лейтенант пытался молиться. Но молитва не ладилась — одно лишь он мог повторять: «Господи, помоги!»

И Господь помогал. Шаг за шагом де Голль приближался к Пале-Кардиналь. Вот только шаги давались все труднее, сознание мутилось все больше, и вдруг встала перед глазами покойная бабушка в серебристо-белом платье, манившая внука к себе обеими руками — как делающего первые шаги малыша.

«Так вот ты какая, моя смерть… — подумал Анри. — Сейчас я лягу, и боли не станет…»

Но он продолжал идти.

Воля упрямого бретонца оказалась сильнее его рассудка.

Глава двенадцатая, в которой д’Артаньян погнался за королевским садовником, увидел серого демона и совершил доброе дело

Ранение Паскаля оказалось неопасным — всего лишь здоровенный синяк на груди. Однако капуцин изобразил такое невыносимое страдание и такой печальный взгляд, а его спасительница была столь настойчива, уговаривая д’Артаньяна немедленно поместить «святого отца» в лечебницу, что Шарль махнул на помощника рукой и поутру отправился на доклад к отцу Жозефу, предвидя разнос, который ему устроит суровый «серый кардинал».

Так и случилось.

— Почему вы оставили брата Паскаля одного в опасной ситуации, господин д’Артаньян? А если бы он погиб? Его смерть легла бы на вашу душу несмываемым грехом!

— Я недооценил опасность, святой отец, — покаянно кивнул Шарль. — Кто же мог знать, что этот… бастард явится домой не один? Да к тому же с человеком, узнавшим бедного Паскаля?

— Конечно, и сам брат Паскаль несет часть вины за свою рану… — «серый кардинал» пожевал губами. — Потакать телесным слабостям для слуги Господнего непростительно. Брат Паскаль будет сурово наказан за прегрешения… Что же вы теперь намерены делать, господин д’Артаньян?

— Есть у меня глубокое убеждение, святой отец, что человека по имени Поль, которого мне подробно описал бедный Паскаль, я уже встречал во время своего дежурства в Лувре.

— И кто же он?

— Он тогда выглядел совершенно обыкновенно, как слуга… вернее, как садовник! Да-да, именно садовник! Это было осенью, во время листопада… Мы с господином маркизом де ла Портале делали обход сада по распоряжению лейтенанта дез Эссара и буквально наткнулись на этого человека. Он катил тачку, полную опавшей листвы, и маркиз едва не сшиб его, потому что рассказывал мне в тот момент о своей новой кобыле. Мы еще удивились тогда: зачем садовник прикатил тачку с листьями под самые окна королевского кабинета?..

— Действительно, зачем?.. — Отец Жозеф задумчиво почесал переносицу. — Ну, то дело прошлое. Что же вы теперь предпримете, сын мой?

— Завтра я заступаю на дежурство днем и попрошу господина де Кервеля отправить меня в обход вместо господина де Лузиньяка. — Шарль сам не заметил, как стал говорить с азартом, будто на охоту собрался. — Думаю, во время обхода я этого Поля и найду!

— А вдруг это не тот Поль? — прищурился капуцин.

— А какой? — искренне удивился д’Артаньян. — Он же был с тем самым человеком, которого я видел во время похищения кота его преосвященства и который с дружками напал на меня позавчера вечером!

— А вот, кстати, кто же такой этот ваш злонамеренный господин, так упорно стремившийся лишить вас жизни?

— Понятия не имею, святой отец!.. Но я отправил к прево служанку из дома Помпедула, Камиллу, чтобы прислали людей забрать тело. Думаю, если этот… гм, разбойник отличился еще где-нибудь, его непременно опознают по составленному ранее описанию.

— Что ж, будем надеяться и молить Господа, дабы направил наши усилия по верному пути, сын мой, — сказал отец Жозеф и, кряхтя, выбрался из кресла-качалки, где так полюбил размышлять в последнее время. — Благословляю тебя на праведное дело: найти самозванца и привести на справедливый суд. Однако помни: никакого лишнего шума и лишних свидетелей по этому делу! Его преосвященство сильно переживает, что история попадет на языки его недоброжелателям. Так не давайте им такого повода, господин д’Артаньян.

* * *

На следующее утро Шарль явился в кордегардию вовремя и преисполненный решимости изловить нахального бастарда кардинала, посмевшего водить за нос столько людей, пойти на кражу собственности его преосвященства да еще поднять руку на слугу Господнего, можно сказать, при исполнении!

Лейтенант де Кервель, против обыкновения, оказался трезв и озабочен явно не мыслями о вине. Когда д’Артаньян вошел, лейтенант что-то старательно писал на листе гербовой бумаги, медленно выводя пером буквы и высунув кончик языка от напряжения. Он даже не заметил появления предмета его постоянного раздражения, и Шарль получил редкую возможность наблюдать командира за столь необычным занятием.

Он и наблюдал, тихо присев у другого края стола и погрозив пальцем готовому расхохотаться напарнику по караулу, шевалье де Совиньи. Этот юноша, года на два-три младше д’Артаньяна, оставался еще по-мальчишески весел и беззаботен, задирист и простодушен, как и сам Шарль в его возрасте. Общительный характер и незлобивость, а также полное отсутствие склонности к интригам быстро сделали шевалье душой компании, и до сей поры ни одна ротная пирушка не обходилась без его участия.

Лейтенант наконец закончил свой нелегкий труд, отложил перо и поднял голову.

— Ага, — изрек он, увидев д’Артаньяна, — сегодня вы необычайно точны, граф. — Он вынул свою гордость, карманные часы на золотой цепочке, и с минуту рассматривал циферблат, явно позабыв о присутствующих.

— Господин лейтенант, — вежливо напомнил о себе Шарль, — мы с Совиньи хотели бы сегодня пойти в обход, с вашего разрешения… — И он бросил выразительный взгляд на шевалье. Тот сразу смекнул, что предстоит нечто увлекательное, и с энтузиазмом закивал.

— В обход?.. Ну что ж, пожалуй, вам не помешает размяться, господа. — Де Кервель неожиданно осклабился. — Говорят, от долгого стояния в ногах образуются отеки, так что потом сапоги не надеть! А вам, молодым кавалерам, еще на балах танцевать, хе-хе!..

«Действительно — хе-хе, — подумал Шарль. — Вам-то самому, господин де Кервель, годков ненамного больше, чем нам?» Вслух же сказал:

— Конечно, вы правы, месье. Мы немедленно приступаем. Идем, Совиньи!

Как только они оказались на улице, шевалье нетерпеливо дернул гасконца за рукав колета.

— Шарль, ради бога, что вы еще задумали?

— Не волнуйтесь, Ги, ничего противозаконного. Просто мне необходимо сегодня побродить по саду и поразмышлять. А в вашей компании делать это не в пример веселее, чем, скажем, с Лузиньяком или де Бурне.

— А… я-то чем буду заниматься? — растерялся юноша.

— Выполнять служебные обязанности, конечно!

Они вошли в восточную калитку сада Тюильри и медленно двинулись по боковой аллее в сторону левого крыла дворца. День выдался на удивление теплый, совсем весенний. Солнце светило в полную силу на безоблачном лазоревом небе, и спустя четверть часа мушкетеры слегка взопрели, несмотря на неспешную ходьбу. Не сговариваясь они скинули тяжелые плащи на скамейку в ближайшей беседке.

— Заберем на обратном пути, — небрежно махнул рукой Шарль. — Никто здесь на них не покусится — Лувр!

— А вот скажите, д’Артаньян, вы уже были влюблены?

— Конечно, Ги! Разве вы встречали хоть одного гасконца, который бы не имел дамы сердца?

— Значит, у вас она и сейчас есть?

— Разумеется.

Они свернули на южную аллею и пошли к центру сада, где располагалась гордость покойной королевы Екатерины, заложившей парк, — огромный квадратный бассейн со ступенями, в середине которого бил фонтан в виде королевской лилии. Бассейн, ступени в него и фонтан — все было изготовлено из розового каррарского мрамора.

— О, как бы я хотел иметь свою даму сердца! — воскликнул Совиньи. — Это же так чудесно: видеть ее, слышать ее, думать о ней!..

— Да вы настоящий романтик, мой друг! — усмехнулся д’Артаньян. — Только в жизни все гораздо сложнее… Например, моя дама сердца, увы, замужем.

— Я вам искренне сочувствую, граф! Но я уверен, что вы, такой умный и благородный человек, найдете достойный выход из вашей непростой ситуации.

— Возможно, Ги, возможно…

Шарль не договорил, всматриваясь вперед, и заметно подобрался. Совиньи проследил за его взглядом и увидел далеко, возле бассейна, человека, сгребающего граблями в кучу зимний мусор. Д’Артаньян явно следил именно за ним, и юный шевалье в недоумении спросил:

— Вы знаете этого садовника, граф?!

— Пока — нет, но очень надеюсь познакомиться с ним поближе. И поскорее!

Шарль резко прибавил шаг, так что невысокому Совиньи пришлось почти бежать за ним. Садовник их пока не видел, продолжая свое неспешное занятие. Но речная галька, которой были усыпаны дорожки сада, громко скрипела под сапогами. Д’Артаньян морщился на ходу от этого звука, досадуя, что не может подойти к садовнику неслышно. Чем меньше оставалось шагов, тем больше в Шарле крепла уверенность, что это именно тот самый Поль Доре, которого ему так подробно описал Паскаль.

«Попался, голубчик! — билась радостная мысль в голове гасконца. — Ну, теперь-то ты мне все выложишь как на духу!..»

Размечтавшись, Шарль не заметил на дорожке довольно крупный булыжник, споткнулся и от неожиданности яростно и громко чертыхнулся. В этот момент садовник услышал их приближение. Несколько секунд он вглядывался в приближающихся мушкетеров, потом бросил грабли, схватился за ручки нагруженной мусором тачки и торопливо покатил ее куда-то в сторону, за линию кустов сирени и молодых каштанов. Несомненно, он пытался избежать встречи, но планы д’Артаньяна как раз имели обратную цель.

— Эй, любезный! — закричал он, переходя на бег. — Подожди-ка! Есть разговор!..

Садовник вжал голову в плечи и тоже прибавил шаг. Совиньи, заинтригованный окончательно, видимо, заразился азартом старшего товарища и потому вдруг рванулся наперерез норовящему спрятаться за кустами слуге. Он несся прямо по непросохшим газонам, разбрызгивая грязь и перепрыгивая мелкие кустики. Д’Артаньян тоже поднажал, и расстояние между мушкетерами и беглецом стало быстро сокращаться.

Садовник это очень скоро обнаружил, и нервы его сдали. Он отшвырнул тачку и помчался во всю прыть, явно рассчитывая добраться до одного из боковых входов дворца.

Шарль понял его замысел и сообразил, что, если беглец нырнет внутрь, — пиши пропало. Во дворце Тюильри была настолько запутанная планировка, что любой не знающий ее тут же заблудится, а знающий — легко уйдет от погони. Д’Артаньян не относил себя к знатокам дворцовых коридоров и сомневался, что им может оказаться Совиньи. Поэтому бежал изо всех сил и таки настиг садовника прямо у дверей перед носом изумленного товарища по роте, стоявшего здесь на посту.

— Ты что же это?! — вне себя рявкнул Шарль, хватая беглеца за шиворот. — Глухой? Тебе же кричали «стой»! Куда бежал?..

Подлетевший Совиньи с готовностью вцепился садовнику в рукав куртки.

— Попался, дружок! — радостно выкрикнул он. — Что будем с ним делать, граф?

— Вы бы, друзья, разбирались с ним где-нибудь в другом месте, — опомнился мушкетер на посту. — Не ровен час, пойдет господин лейтенант с обходом — греха не оберешься.

Шарль и Ги дружно кивнули и потащили пойманного прочь, но тот внезапно рванулся из их рук, отвесил оплеуху Совиньи — да такую, что юноша упал на четвереньки совершенно оглушенный, — и с новой силой помчался вдоль дворца, нацелившись на другой вход.

Д’Артаньян потерял несколько драгоценных секунд, выясняя, цел ли Совиньи.

— Ух, дьявол! — неожиданно гулким басом выругался шевалье, мотая головой. — Все в порядке, граф, догоните его!

Шарль вздохнул и бросился в погоню. И опоздал. Беглец все-таки юркнул мимо очередного охранника в полутьму подъезда, и д’Артаньяну досталось только слушать удаляющийся топот башмаков.

— Куда он побежал, месье? — выпалил он, остановившись возле мушкетера на посту.

— Садовник? — вяло уточнил тот. — А, наверное, в свою каморку…

— Где? Где его каморка?

— Не знаю, но полагаю, что на Галерее, как и у большинства мастеров[24].

Чертыхнувшись, Шарль побежал следом за прытким садовником. Он понимал, что на Галерее, доберись тот туда, разыскать человека возможно, только если призвать на помощь всю роту королевских мушкетеров и перекрыть входы и выходы. Призрачный шанс на то, что садовника выдадут соседи, оставался, но именно как тень возможности. И все равно упрямый гасконец решил продолжить погоню.

Очень скоро он добрался до начала Галереи, имевшей два этажа. На первом, собственно, и располагались мастерские и нехитрое жилье насельников милостью его величества вкупе с его преосвященством. А вот второй этаж был отведен под своеобразный вернисаж, где богатая городская публика и гости столицы могли любоваться продукцией мастеров, прогуливаясь и решая, что купить.

Понятно, что прятаться человек станет среди келий и закутков первого этажа, и Шарль уверенно свернул туда. Его сразу окатила мощная волна запахов и звуков. К этому добавился гул голосов — перекликающихся, бормочущих, ругающихся. И вдруг сквозь него ухо мушкетера уловило:

Как славно добрым дядей быть,

Вовсю племянницу любить.

Для этой дамы не случайно

Год урожайный!

Д’Артаньян замер, прислушиваясь и пытаясь определить, откуда доносится песенка. Он сразу узнал ее, хотя и не слышал раньше сам, — ему о ней в подробностях рассказал страшно озабоченный де Голль на следующий день после их памятного знакомства.

Ночных трудов дневной венец —

Папашей стал святой отец

И рад младенцу чрезвычайно —

Год урожайный! —

продолжал неугомонный и дерзкий певец. «Вот каналья! — с веселой злостью подумал Шарль. — Ни черта здесь не боится петь, знает, что не поймают!.. Интересно, кто же ты такой?..» Ему наконец удалось понять, откуда звучит непристойная песенка. Он направился туда — к дверям мастерской, над которыми висела недвусмысленная вывеска в виде стилизованной палитры художника с двумя кистями на ней. И тут откуда-то сбоку на гасконца обрушился сильный удар.

К счастью для Шарля, нападающий бил явно второпях, иначе не сносить мушкетеру головы, потому что доска, использованная противником, вполне могла бы разбить д’Артаньяну голову. А так удар в основном пришелся на левое плечо и сбил шляпу. Все же нападение оказалось настолько неожиданным, что Шарль растерялся, зато садовник (а это был он!) снова бросился бежать, ловко лавируя между столами, лотками, верстаками и прочей рабочей обстановкой мастерских.

Д’Артаньян подхватил шляпу и опять пустился в погоню, костеря противника на чем свет стоит. Они миновали старую крепостную стену и очутились возле церкви Святого Николая. Здесь было довольно многолюдно, и беглецы вынужденно перешли на быстрый шаг. Так, шныряя между праздно прогуливающихся горожан, изумленно или сердито смотревших им вслед, они достигли церкви Святого Томаса.

И вот здесь д’Артаньян настиг споткнувшегося садовника. Он крепко схватил его за плечо, развернул и чувствительно стукнул эфесом шпаги под ребра. Садовник побледнел, сморщился, но тут же ловко боднул Шарля головой в подбородок. Звезды вспыхнули перед глазами гасконца, зубы противно лязгнули, но противника он не выпустил, а пнул носком сапога в причинное место. Садовник охнул, согнулся и, заскулив, начал оседать на землю, но д’Артаньян не позволил.

— Стоять, каналья! Еще драться вздумал?!

Он собрался было дать противнику по уху, чтобы окончательно отбить охоту удирать, но сдержался, внезапно осознав, что стоит возле церкви, а кругом полно народу.

— Ну-ка, идем отсюда, да побыстрее! — процедил он и добавил громко для возможных зрителей: — Именем короля, вы задержаны, месье!

* * *

— Итак, Доре, начинайте, — приказал Шарль, когда они вошли в опустевшую в это время дня кордегардию. — Рассказывайте все с самого начала.

— А почему я должен вам что-то рассказывать, месье? — набычился толстяк. — Кто вы такой, чтобы…

— Вы лучше меня не злите, любезный! — нехорошо прищурился гасконец. — Из-за вас уже пострадало как минимум три человека, и все трое — мои добрые друзья. Так что у меня полно оснований, чтобы проткнуть вас шпагой безо всякого сожаления!

— Мне нечего вам сообщить… — упрямо опустил голову Доре. — Мои дела вас совершенно не касаются. А о том, что пострадали ваши друзья, я впервые слышу.

— Зато я знаю, кто вы! — Д’Артаньян указал толстяку на скамью у стены кордегардии, и тот безропотно сел там. Шарль не спеша принялся прохаживаться перед ним, зорко ловя любое движение. — Вы называете себя бастардом его высокопреосвященства. Зовут вас — Поль Доре. И вы же с помощью подельников неделю назад похитили любимого кота кардинала. И самозванство, и похищение — суть преступления и караются законом. Лично мне поручено вернуть кота, а вашим самозванством займутся другие. Так что давайте не будем попусту тратить время на препирательства. Сейчас вы скажете мне, где держите несчастное животное, а потом мы втроем отправимся в Пале-Кардиналь. Думаю, если вы искренне покаетесь перед его высокопреосвященством, вам не отрубят голову и не повесят, как полагается разбойнику.

— Я не могу вам сказать, где демон, — вздохнул Доре. — Иначе подвергну вас большой опасности.

— При чем тут демон?!

— Кот, которого я… забрал у его преосвященства, на самом деле — зловреднейший демон Востока! Останься он еще хоть на время рядом с кардиналом, он бы забрал всю его жизненную силу, и его преосвященство умер бы в страшных мучениях!

— Да с чего вы это взяли?!

— Разве вы не знаете, месье, что кошки вообще, а коты — особенно, являются проводниками темных сил в наш мир?

Д’Артаньян посмотрел на бастарда со смешанным чувством жалости и презрения. «Да ведь этот малый помешался! Он всерьез думает, что борется со злом во благо кардинала?! Ну и дела!..»

— Вот что, Доре, — уже мягче сказал он, — давайте вопрос о демонах и прочей чертовщине оставим более компетентным людям. Покажите, где вы держите кота, и закончим на этом.

— Вы не понимаете!..

— Это вы не понимаете! Не испытывайте мое терпение, показывайте!

В этот момент в кордегардию ввалился чумазый и рассерженный Совиньи. Увидев своего обидчика, он схватился за шпагу, и д’Артаньяну с трудом удалось уговорить шевалье повременить с расправой.

— Он еще должен мне кое-что показать, Ги. К тому же я точно знаю, что этот человек — государственный преступник.

— Он же садовник!..

— Он такой же садовник, как мы с вами. Лучше помогите мне довести его до места, где он живет.

— С удовольствием, граф!

— Идемте, Доре, — сказал Шарль. — Сами видите, сколько людей мечтают проткнуть вас при первом удобном случае. Советую не пытаться сбежать и тем самым не искушать судьбу.

— Хорошо, я отведу вас к демону, но тогда — пеняйте на себя! — решительно заявил бастард.

Совиньи удивленно воззрился на него. Пришлось д’Артаньяну коротко объяснить товарищу, что месье Доре слегка тронулся на почве борьбы с демоническими силами, пытаясь оградить от их влияния своего высокородного отца.

— Чудны дела Твои, Господи! — только и смог сказать на это юный шевалье.

Втроем они покинули кордегардию и вскоре шли по улице Риволи, почти как закадычные друзья. Мушкетеры бережно, но крепко, по-братски, держали бастарда с обеих сторон под локти. По дороге они, чтобы не заскучать и не привлекать излишнего внимания, громко и весело рассказывали друг другу светские анекдоты и сплетни. Доре же шел между ними с отрешенным лицом, по которому блуждала бледная улыбка.

Спустя полчаса они остановились перед какой-то хибарой в северном предместье.

— Это здесь, — выдохнул Доре и сник.

— Открывайте, любезный, — подтолкнул его д’Артаньян.

Они встали по бокам бастарда, пока он возился с замком, а дальше случилось неожиданное. Едва дверь приоткрылась на пару ладоней, как из темноты помещения на людей кинулось нечто лохматое, утробно рычащее и шипящее одновременно. Существо прыгнуло прямо на Доре и вцепилось ему в лицо. Толстяк шарахнулся назад и завопил от боли. Он попытался оторвать от себя обезумевшего кота, но не тут-то было!

Разъяренный монстр, в которого превратилось милое домашнее животное, остервенело полосовал когтями своего похитителя и кусался. Мушкетеры на несколько секунд тоже растерялись, но потом все же попытались прийти на помощь Доре — благо оба были в перчатках.

Однако кот не стал дожидаться, когда его снова схватят. Он резко извернулся, цапнул за кожаный палец Совиньи и гигантскими скачками метнулся за угол хибары.

Вся схватка длилась не более полуминуты, но — боже мой! — что успело сотворить это воистину дьявольское животное! На Доре было страшно смотреть. Все лицо его и руки были в крови, со щеки свисал длинный лоскут кожи, один глаз не открывался. Несчастный стонал от боли и слепо тыкался в стороны, не находя двери. Совиньи, ругаясь, стащил перчатку и уставился на прокушенный палец.

— Вот исчадие ада!

— Быстро отсосите кровь из раны, Ги, — посоветовал Шарль. — Иначе может начаться заражение. У котов, я слышал, весьма ядовитый укус…

Он взял бастарда за плечи и повел внутрь хибары.

— У вас есть в доме чистое полотно и вода? Надо срочно промыть ваши раны, Доре.

— О Боже! Эта тварь прикончила меня! — выл бастард, мотая головой. — Воистину я был прав: этот кот — демон!!!

— Что же вы все-таки хотели в обмен на кота?

Шарль усадил пострадавшего на стул и принялся шарить в сундучке возле кровати. Нашел чистую рубашку, оторвал от нее полосу ткани, схватил со стола кувшин с водой.

— На полке должна быть бутыль с аквавитой[25], месье… — простонал Доре. — Я надеялся, что, если избавлю его преосвященство от демона, он отдаст за меня в награду свою племянницу, Мари-Мадлен…

— Так вот в чем дело! — присвистнул д’Артаньян. Он нашел бутыль, откупорил, понюхал, цокнул языком. — А вы к тому же алхимик, месье?

— Нет… не я… друг… Он сказал, что, если раны промывать аквавитой, заражения не будет и кровь быстро остановится.

— Необычные у вас друзья, Доре…

Пока возились с ранами, пока бастард рассказывал свою печальную, но, как он утверждал, абсолютно правдивую историю, подошло время обеда. Все трое после пережитого страшно проголодались, и д’Артаньян предложил:

— Прежде чем отправимся в Пале-Кардиналь, думаю, стоит посетить какое-нибудь приличное заведение, где бы можно было подкрепиться, не рискуя быть отравленными.

— Я знаю такое! — тут же загорелся Совиньи. — Вы не пожалеете, граф!

— Что ж, ведите, шевалье. Да поможет нам Господь достойно завершить наше нелегкое дело!..

Обед и впрямь оказался отменным — подан быстро, сервирован опрятно, вино к нему было просто отличным.

— А теперь — в Пале-Кардиналь, — сказал д’Артаньян. — Ги, вы ведь поможете мне доставить к его преосвященству этого наследника и борца с демонами?

Юноша смутился.

— Если мушкетеры узнают, что мы имеем дело с кардиналом…

— Не узнают. Мы пройдем в Пале-Кардиналь со стороны стройки. Там сейчас заканчивают отделку театра. Никто из наших друзей не станет ходить по улице, забитой телегами. Я знаю, как пройти в канцелярию его преосвященства, а потом мы так же незаметно выберемся оттуда.

— Ну, если так…

— Не беспокойтесь, мы справимся очень быстро!

Но быстро не получилось.

Д’Артаньян имел отличную память и прекрасное зрение. Он понимал волнение Совиньи и сам хотел как можно скорее проскочить во дворец кардинала. Но его внимание привлек человек, который шел вдоль стены дома, пошатываясь и норовя ухватиться чуть ли не за трещины между камнями. Он тоже двигался к Пале-Кардиналь, но медленно, и, не дойдя двух десятков шагов до нужной двери, куда работники как раз вносили рулоны ткани, упал на мостовую лицом вниз.

— Идемте, идемте же, д’Артаньян, — в волнении торопил Ги.

— Погодите-ка, шевалье… Кажется, мне знаком этот человек! — хмуро ответил Шарль, всматриваясь в лежащего.

— Этот пьянчужка?!

— Говорю вам, погодите! Лучше держите крепче нашего охотника за демонами…

Шарль решительно подошел к упавшему и перевернул его на бок.

— Де Голль?!.

— Помогите… — прошептал одними губами Анри. — Меня отравили… Я умираю…

— Держитесь, дружище! Сейчас мы отнесем вас во дворец!.. Совиньи, сюда! Этот человек попал в беду. Доре, ну-ка, помогайте!..

Совиньи и Доре подняли де Голля и понесли вслед за д’Артаньяном, который, громко ругаясь, расталкивал работников и отворял двери. Когда канцелярия его преосвященства была уже близко, он указал шевалье направление и побежал вперед искать отца Жозефа.

— Врача, скорее! — крикнул он, врываясь в канцелярию. — Де Голль отравлен!

Отец Жозеф за долгую жизнь повидал немало и отравленных, и отравителей. Он знал, что враги его преосвященства способны на все, поэтому личные врачи кардинала имели противоядия на все известные случаи жизни.

Приказания капуцин отдавал быстро и грозно — посмел бы кто ослушаться! Пяти минут не прошло, как Анри уже лежал на собственной постели отца Жозефа, а врачи поили его молоком, в котором был разболтан яичный белок.

— Рвота была? — спросил отец Жозеф.

— Да…

— Очень хорошо! Сейчас вас вообще вывернет наизнанку.

Д’Артаньян, Ги и Доре смиренно ждали в коридоре.

«Серый кардинал» вскоре вышел к ним.

— Вы спасли ему жизнь, — сказал капуцин, и строгое лицо его на мгновение просветлело. — Его преосвященство умеет быть благодарным. — Он пристально посмотрел на демоноборца. — Кто этот человек?

— Это господин Доре, сторонник его преосвященства, — вежливо, со скрытой усмешкой пояснил д’Артаньян. — Допросите его, святой отец. Он вам расскажет, как доблестно избавил его преосвященство от страшного и грозного демона.

Доре приосанился.

— Демона?! — изумленно переспросил отец Жозеф.

— Да, от серого мохнатого демона с пушистым хвостом и огромными усами.

— И… где же это страшное чудовище? — уже догадываясь, что произошло, поинтересовался отец Жозеф.

— Мы готовы обо всем доложить подробно его преосвященству, — слегка поклонился д’Артаньян и незаметно подмигнул Совиньи, беспокойно переминавшемуся с ноги на ногу.

— Следуйте за мной, господа, — не моргнув глазом, предложил капуцин.

* * *

Де Голль понемногу приходил в себя, но все еще чувствовал страшную слабость.

— Вы от природы сильны и выносливы, месье, — резюмировал седобородый врач в черной сутане. — Но сейчас вам придется много пить и спать…

— Я не могу, у меня важное дело, — покачал головой Анри.

— Да вы сейчас и трех шагов не пройдете!

— Пройду!

Врач пожевал губами, вздохнул, перекрестился и сказал:

— Давайте-ка я дам вам, молодой человек, укрепляющее питье.

Но, видимо, это был некий успокаивающий травяной настой, потому что Анри, с удовольствием выпив пряное варево, быстро и крепко заснул.

Проснулся он перед рассветом, чувствуя себя не совсем бодрым, но уже и не покойником. Рядом сидел в кресле юный монашек, приставленный к больному вместо сиделки.

— Вы еще не здоровы, месье, — остановил он приподнявшегося де Голля. — Извольте выпить вот это…

Анри вышиб из его рук поднесенный ко рту стакан.

— Опять снотворное?! Мне нужно немедленно доложить обо всем отцу Жозефу…

— Святой отец еще спит.

— Мне нужно срочно доложить ему…

— А ну, лежите, месье! — Монашек с неожиданной силой прижал Анри к постели. — Или придется вас связать.

Де Голль почувствовал, что ему не хватит сил справиться с ним, и присмирел.

— Который час?

— Еще и семи нет.

— Отец Жозеф уже в канцелярии, позовите его!

Монашек оказался не менее упрямым, чем лейтенант. Он крикнул дремавшему лакею, чтобы тот сбегал за врачом. А потом напомнил снова порывавшемуся встать де Голлю, что в одной рубахе и босиком визитов начальству не наносят.

Наконец в комнату вошел отец Жозеф.

— Ну, если вы в состоянии докладывать, господин де Голль, то объясните, кто, где и почему вас отравил? — сказал он.

— Леди Карлайл, святой отец, — мрачно ответил Анри, заново переживая случившееся.

— Леди Карлайл?!

— Да, она.

— Но почему?

Де Голль ответил не сразу. Ему очень не хотелось вспоминать подробности той ночи, а память только их и подсовывала.

— Святой отец, я могу лишь предполагать…

— Я вас внимательно слушаю, сын мой…

— Я по глупости рассказал этой даме о поручении. О вашем поручении, святой отец.

— Хм… Это серьезная ошибка, господин де Голль.

— Сам знаю, что ошибка… Позвольте мне ее исправить, святой отец!

— И как же вы собираетесь это проделать?

— Для этого я должен немедленно попасть в Лувр!

Капуцин покачал головой, затем с минуту внимательно разглядывал лейтенанта, словно впервые, перебирая четки на поясе.

— До сих пор вы мне казались разумным и здравомыслящим человеком, господин де Голль, — произнес он наконец.

— Я и сам так думал… — повинился Анри. — Но, святой отец, если эта дама решила меня убрать — значит, она хочет воспользоваться теми сведениями, что получила от меня, в каких-то собственных целях! Тогда я должен действовать, пока она считает меня покойником!

— Пока я не вижу в ваших рассуждениях логики, — заметил «серый кардинал».

— Если она узнает, что я жив и рассказал, кто меня отравил, она может исчезнуть, спрятаться. И она обязательно придумает новую интригу! Ей, могу поклясться, тоже нужен заказчик, для которого писал свои гадкие куплеты Бийо. Этого человека она наверняка станет шантажировать…

— А! Теперь понятно. Что ж, разумно. Продолжайте…

— Если миледи опередит меня, одному Богу ведомо, что она может натворить. Нужно быстрее найти этого ненормального аббата. Необходимо вывести его из игры, упрятать в Бастилию и… я должен это сделать сам! И как можно скорее! Ведь Карлайл может подобраться к заказчику только через аббата.

— Успокойтесь, господин де Голль, теперь мне все стало ясно. — Отец Жозеф позволил себе слегка улыбнуться пострадавшему. — Так вот. Прежде всего, нужно распустить слух о вашей смерти. Тогда де Гонди выйдет из Лувра…

— Святой отец, но миледи ведь только того и нужно!

— Сын мой, за его жилищем и за домом леди Карлайл непременно будут следить. Уже следят.

— А если она успела перебраться в другой дом? — не сдавался Анри. — Если аббат прямо из Лувра с перепугу помчится, допустим, в Дампьер?.. Нет, нужно действовать немедленно! Я умоляю: отпустите меня в Лувр, святой отец!

— Да вы и десяти шагов без помощи не пройдете, — с сомнением оглядел его капуцин. — Отдохните хотя бы до завтра?..

— Я пройду столько, сколько понадобится, — жестко заявил де Голль, поднимаясь. — А завтра уже может быть поздно!

— Бретонская половина вашей крови дает себя знать… Ладно. Лежите, выполняйте все указания врачей и ждите меня, — велел отец Жозеф и быстро вышел.

Глава тринадцатая, в которой лейтенант де Голль услышал демона, потрогал корригана и увидел Купидона

У де Голля было свое понятие, как лечить больных, а у врачей — свое. Анри полагал, что лучше всего восстановит его силы жареный каплун вкупе с бутылкой доброго вина, а врачи прописали ему куриный бульон с сухариками.

Он понял, что из Пале-Кардиналь нужно удирать. Неизвестно, до чего додумается хитроумный отец Жозеф, и не получилось бы так, что время упущено…

Поэтому Анри терпеливо весь день пил бульон и даже добился своей покорностью порции омлета. А потом очень правдоподобно заснул.

Монашек, приставленный к нему, сидел у постели тихо, читал требник, а потом, убежденный, что страдалец еще не скоро проснется, вышел. Того-то де Голль и ждал.

Его все еще пошатывало, но он выбрался из комнаты и, отлично зная дворец, пробрался поближе к гардеробной его преосвященства.

Кардинал любил пощеголять, и Анри сперва рассчитывал поживиться его нарядным костюмом и богато отделанным плащом, а также сапогами. Но оказалось, что изящная обувь аристократа просто не налезает на крупную ногу бретонца. Анри сильно огорчился: нельзя же пробиваться в Лувр одетым в роскошный бирюзовый пурпуэн, штаны с ленточными розетками и босиком. Но тут он заметил в углу несколько монашеских ряс и капуцинские сандалии. Выбирать не приходилось. Лейтенант, не забыв мысленно повиниться за воровство, позаимствовал в гардеробной штаны с подштанниками, чистую рубаху, камзол и плотную рясу с капюшоном из верблюжьей шерсти. Погода не располагала к тому, чтобы бегать по Парижу в сандалиях на босу ногу, но Анри надеялся добраться до своего жилища, а там уж одеться достойным образом.

Нахлобучив капюшон, де Голль прихватил еще толстую трость, которой пользовался кардинал, когда у него болели ноги. Трость была весьма кстати. Без нее де Голль рисковал бы упасть посреди улицы, и она же могла послужить оружием.

Из Пале-Кардиналь он выбрался знакомым путем — через недостроенный театр, который уже готовили к премьере «Тюильрийской комедии». Однако, пройдя сотни две шагов, Анри понял, что рискует до дома не дойти. Все-таки он был еще слишком слаб, да и желудок еще не опомнился после отравления и лечения.

Но он обязан был попасть в Лувр!

На его счастье, мимо проехали два конных мушкетера его величества — в полной форме и на серых лошадях. Анри обратился к ним с очень любезным вопросом: не направляются ли господа мушкетеры в кордегардию Лувра или же, напротив, к особняку господина де Тревиля? Они действительно ехали к де Тревилю, и тогда Анри попросил их спешно дать знать графу д’Артаньяну, что скромный служитель Божий, спасенный им вчера от страшной смерти, ждет его в кабачке «Золотая куропатка». Кабачок не стоил того, чтобы туда ступала нога порядочного человека, но заведение находилось в трех шагах от Пале-Кардиналь, это обстоятельство и определило его выбор.

Д’Артаньян был единственным, к кому мог обратиться сбежавший от докторов и отца Жозефа Анри.

* * *

Мушкетер явился вовремя. Де Голль вступил в спор с хозяином «Золотой куропатки», требовавшим, чтобы монах или заказал что-нибудь, или убирался. Сильно удивленный маскарадом гвардейца, д’Артаньян потребовал бутылку бургундского, две кружки, два куска хлеба и ничего более. Причуды здешней кухни были ему хорошо известны.

— Я бы еще съел пару крутых яиц, — признался Анри. — Эскулапы его преосвященства отпаивали меня лишь бульоном.

— Возможно, они были правы… Так что вы задумали? — спросил д’Артаньян, разливая вино.

— Я должен проникнуть в Лувр. — И де Голль объяснил другу, в каком положении оказался.

— Значит, хотите засадить в Бастилию человека, виновного только в том, что он вслух сказал правду о его преосвященстве? — осведомился д’Артаньян, неспешно потягивая вино.

— Я хочу найти этого человека раньше, чем леди Карлайл, — возразил Анри, налегая в основном на хлеб. — Возможно, ему полезнее пару месяцев посидеть в Бастилии, чем стать игрушкой в руках этой… леди?

— Но вы же не собираетесь блуждать по всему Лувру в поисках неведомо кого?

— Я хочу найти аббата Гонди, а уж он непременно приведет меня к заказчику песенок.

— И к Бийо! — воскликнул д’Артаньян. — Мне позарез нужен Бийо!

— Как я мог бы забыть об этом! — удивился де Голль, обрадованный словами мушкетера. — Значит, главное — найти эту парочку, а потом добычу поделим пополам. Мне — аббат, вам — виршеплет.

— Если удастся изловить виршеплета, королевские мушкетеры сумеют вас отблагодарить, мой друг.

— Но сперва нужно попасть в Лувр…

* * *

Д’Артаньян не имел доступа во все помещения дворца, и было бы странно, если бы он привел гостя к самым дверям королевской опочивальни. Поэтому он ухитрился провести де Голля в кордегардию, предложив ему делать оттуда вылазки в разные части Лувра.

— В этой рясе вас и в покои фрейлин пустят, — усмехнувшись, сказал он.

Под рясой Анри спрятал кинжал — на случай, если придется угрожать аббату де Гонди.

— Но знаете что, мой друг? — продолжал д’Артаньян. — Сейчас вовсю репетируют «Мерлезонский балет». Его величество хочет впервые показать его в замке Шантийи. Поскольку в балете заняты не одни лишь актеры, но и молодые придворные, на репетиции сбегается немало народа. Думаю, там вы и найдете своего аббата. Он же не упустит случая поблистать среди придворных дам!

— Это прекрасная мысль, — согласился де Голль. — Вы сумеете проводить меня в зал, где репетируют?

— Конечно. Но вы ведь не собираетесь в таком виде бродить среди дам и кавалеров? Вам нужно… Я знаю, что вам нужно! Попасть на галерею, где сидят музыканты. Оттуда видна большая часть зала. И если аббат околачивается там, вы спуститесь к нему. А дальше — уж как Бог даст… Как вы себя чувствуете?

— Отвратительно, если честно, Шарль. Но я должен изловить мерзавца прежде, чем до него доберется эта женщина!

— Благородное безумие… — пробормотал д’Артаньян. — Я искренне рад, Анри, что стал вашим другом!

Видимо, общая слабость как-то подействовала на память де Голля. Пока д’Артаньян объяснял ему расположение коридоров на обоих этажах вокруг зала, он все понимал. Но стоило пуститься в самостоятельное плавание, лейтенант тут же сбился в пути.

Он оказался возле зала, но где вход на галерею и на хоры, отданные в распоряжение музыкантов, уже не понимал.

Суета возле зала была великая. Де Голлю не доводилось бывать в «Бургундском отеле» накануне премьеры какой-нибудь трагикомедии в испанском стиле, в которой используется множество костюмов и сложные декорации. Поэтому он слегка ошалел от крика и от беготни лакеев и портных. Мимо него пронесли два бутафорских окорока неимоверной величины, как будто изготовленных из слоновьих ног, их втащили в открытую дверь комнаты, где галдели незримые люди, и вдруг в комнате стало тихо.

— Я что вам говорил?.. Я говорил, что Тома Мясник должен плясать с этими окороками! — донесся хорошо знакомый лейтенанту возмущенный голос. — Но ведь он их и не поднимет!

— Ваше величество, они легкие, они совсем легонькие! Извольте убедиться, они из папье-маше!.. — пискляво оправдывался невидимый слуга.

— Чтобы с ними плясать, придется искать великана! — не унимался король. — Л’Анжели, у нас есть великан?

— Есть, ваше величество! Мушкетер Портос!

Голос, предложивший Портоса, тоже был удивительно знакомым Анри.

В комнате захохотали.

— Окорока есть, ваше величество, половина дела сделана! — снова выкрикнул этот скрипучий голос. — Осталось уговорить Портоса!

— Так… — прошептал себе под нос де Голль. — Кажется, одна пропажа отыскалась…

— Окорока — переделать! Тома должен держать в каждой руке по окороку, понятно?

— Будет сделано, ваше величество…

Мимо Анри пробежал маленький щуплый человечек в одежде портного, таща за руку юношу в причудливом костюме, и оба влетели в комнату с артистами.

— Это еще что такое? — гневно вопросил Людовик Тринадцатый.

— Костюм Весны, как вы приказали, ваше величество!

Король издал невнятный горловой звук, потом вдруг заговорил почти басом:

— Я дал вам рисунок, Перье?.. Дал! Я вам раскрасил его? Раскрасил. А вы что сотворили? Это не мои цвета! Переделать немедленно! Мы опозоримся, публика будет хохотать во все горло!..

Портной и юноша в костюме Весны выскочили из комнаты, как ошпаренные.

Де Голль, пристроившийся за распахнутой дверью, был в легкой панике. Не хватало только, чтобы его поймали в трех шагах от короля. Его — лейтенанта гвардии кардинала! Переодетого монахом! Видит Бог, будет очень трудно объяснить, зачем он сюда залез…

— Де Брежи, догоните-ка этого бездельника, верните его! — приказал король, и тут же из комнаты выскочил паж. — Сент-Беф, где моя лютня?

Зазвучала бойкая мелодия и вдруг прервалась на середине.

— Вот! — воскликнул король. — Вот так должен начинаться танец пажей! Придется все переделать… или нет. Выход оставим прежним… а после восьмого такта они построятся в каре…

О том, что король сам сочинил свой балет, сам нарисовал эскизы костюмов, сам придумал танцы, де Голль, конечно, слыхал. Он только не знал, что страсть улучшать и исправлять так всемогуща.

— Сент-Беф, бегите, скажите музыкантам: я сейчас к ним приду. Чтоб не смели разбегаться!

Второй паж выпорхнул из комнаты.

Де Голль не смел даже выглянуть из-за двери.

— Послушай, у меня еще один куплет, — сказал Людовик. — Вместе с теми будет восемь.

— Отлично, ваше стихотворное величество! — ответил скрипучий голос.

— Но я не могу подобрать рифму. Вот, слушай, л’Анжели…

И король запел.

Людовик страстно обожал музыку, серьезно ею занимался, имел отличный голос, но этим бы голосом любовные мотеты петь, а не пошлые стишки про кардинала и его племянницу. Однако отношение короля к кардиналу можно было выразить только такими виршами:

Ах, шли б вы, дядюшка, к Нинон

Иль к вашей шлюхе Марион,

Ли-лон, ли-ла, ли-лон, ли-ла… а дальше что же? — спросил король. — Ну что ты на меня уставился? Для чего я тебя держу при своей особе?

Л’Анжели! Королевский шут! Насмешник, которого боялась вся знать! Анри слыхал, что сперва этот скрипучий господин служил конюхом у принца Конде. Однажды ему посчастливилось насмешить вечно хмурого короля, и Людовик тут же забрал его в Лувр. Говорили, что этот господин берет бешеные деньги с придворных, лишь бы только не зубоскалить на их счет.

— Да ваше аполлонское величество уже все рифмы употребило. Где я вам новые возьму? — ворчливо огрызнулся шут.

— Где хочешь.

— Где хочу? Ну, извольте: деторожайный!

— Нет такого слова, шут.

— Вчера не было, а сегодня есть, ваше словотворческое величество! Главное — в рифму!

Людовик рассмеялся.

— Что бы я без тебя делал, л’Анжели? Только ты и умеешь меня насмешить… Деторожайный — год урожайный… Нет, не пойдет. А повторять рифмы я не буду, это просто неприлично…

Анри слушал и чувствовал, что неотвратимо сходит с ума.

Он нашел сочинителя. Но не простака Бийо, не аристократа, которому больше развлечься нечем, а такого поэта, что лучше бы его вовеки не находить!

— Вашему величеству угодно продолжать наши уличные концерты? — насмешливо осведомился л’Анжели.

— Сперва я сочиню еще куплеты. Этот «урожайный год», кажется, уже исчерпал себя. Сам видишь — рифмы иссякли. Нужен новый рефрен…

Король снова заиграл на лютне.

— Вот, вот, слышишь? Вот такой размер мне нужен… Пусть его блудливое преосвященство позлится!.. Куда подевался этот чертов Ротру? Когда он нужен, его с собаками не сыщешь!

В конце коридора зазвенели взволнованные голоса, появились новые люди. Впереди бежал давешний маленький портной с пажом де Брежи, следом — юноша-Весна, увитый гирляндами, за ним двое подмастерьев тащили рулоны шелка и тафты всевозможных расцветок. Последней, переваливаясь по-утиному, спешила дородная дама, неся перед собой на вытянутых руках что-то вроде кружевного паруса. Вся эта компания ворвалась в комнату, где музицировал король, и де Голль, воспользовавшись суматохой, сбежал.

Он не сразу отыскал дорогу в кордегардию.

Д’Артаньяна там не было, и Анри, спрашивая о нем всех встречных и тем словно бы оправдывая свое пребывание в Лувре, продолжил искать путь на волю.

Но вместо д’Артаньяна неожиданно натолкнулся на Жана Ротру. Драматург мчался, расталкивая дворцовую прислугу, и угодил прямиком в распахнутые для него объятия Анри.

— Вот вы где! — обрадовался де Голль. — Где же ваше обещание расспросить аббата о сочинителе и заказчике песенки?

— Вы, де Голль?! Что за маскарад? — ошарашенно пробормотал драматург.

— Раз вы не держите слова, я сам отправился на поиски.

— Вы… вы узнали?.. — с испугом спросил Ротру, оглядываясь по сторонам.

— Узнал…

— Правду?

— Правду. А вы ведь ее знали, Жан. Что же вы мне хотя бы не намекнули? — печально покачал головой де Голль.

— Намекнуть-то я мог. А вы бы мой намек поняли? — поинтересовался Ротру. — Допустим, я бы сказал: господин де Голль, не слишком ретиво ищите этого сочинителя, так будет лучше для всех. И что бы я услышал в ответ?..

Анри промолчал. Ротру был прав: ответа следовало ожидать самого прямого. Мол, я получил приказание и выполню его невзирая ни на что!

— Значит, аббат тут ни при чем? — на всякий случай уточнил де Голль.

— Аббат — просто молодой дурень, которому нужно, чтобы весь Париж о нем говорил. И Адан Бийо тут ни при чем. Кстати, о «Вергилии с рубанком» — его уже нет в Париже. Наши высокоумные литераторы что-то ему такое сказали, он опять обиделся и сбежал. Если Бийо вам необходим, ищите его в Невере, в столярной мастерской… — драматург грустно усмехнулся. — А песенки у него и впрямь были забавные! Он талантливее многих знаменитых парижан…

Когда я пью — а пью всегда я,

Спокойный сохраняя вид, —

На свете сила никакая

Мое блаженство не смутит! —

тихонько пропел он. — О Боже мой, меня же вызвал его величество!.. Бегу! Король не любит, когда опаздывают!..

И Ротру умчался, а Анри, сутулясь на монашеский лад, еще с четверть часа слонялся по коридорам Лувра, пока не нашлась добрая душа и не проводила его к тому выходу, которым обыкновенно пользовались слуги.

Теперь предстояло самое трудное — объяснение с отцом Жозефом.

Анри потихоньку добрался до Пале-Кардиналь, где его уже искали чуть ли не с собаками, и с виноватым видом вошел в канцелярию. «Серое преосвященство» немедленно выслал своих капуцинов и грозно потребовал отчета.

— Святой отец, — просто сказал Анри. — Я нашел сочинителя. Нет, не заказчика — именно сочинителя. Но это настолько невероятно, что я даже не знаю, как докладывать.

— С Божьей помощью, говорите как есть, сын мой, — приказал отец Жозеф.

— Сочинитель — особа высокопоставленная… Очень высокопоставленная…

— Тем лучше.

— Я обнаружил его в Лувре! — выдохнул, будто собираясь нырнуть, де Голль.

— Лицо, близкое к его величеству?! — воскликнул капуцин. — Особа королевской крови? Неужели герцог Орлеанский?.. Ну что ж вы молчите, словно язык проглотили? Говорите!

— Святой отец, это не герцог Орлеанский. Это… это особа королевской крови! — У Анри действительно будто язык прилип к нёбу.

— Вы, помнится, говорили о хрипловатом голосе и о сходстве с демоном. Я таких особ королевской крови во Франции не знаю, — отрезал капуцин.

— Тот, кто обучал уличных мальчишек песенке, — господин л’Анжели. Я узнал его по голосу. Но сочинитель — не он.

— Не он?

— Нет.

— Господин де Голль, — помолчав, сказал отец Жозеф. — Вы представляете себе, что пытаетесь мне объяснить?

— Да, святой отец. Может быть, разумнее было бы солгать, будто я не выполнил ваше поручение. Но я не могу лгать.

— Да, это было бы разумнее…

— Теперь я знаю то, чего я знать не должен.

— И это правда. Вы умный человек, господин де Голль…

— Святой отец, умный человек догадался бы, как выпутаться из подобного положения. А я могу лишь сказать правду.

— Вы кому-либо рассказали о своем открытии?

— Нет, святой отец… — Анри замялся.

— Ну что еще? Говорите уж как есть! — прикрикнул капуцин. — Если все так скверно, хоть не скрывайте подробностей!

— Леди Карлайл…

— Знает?

— Мне кажется, да. Она вполне могла догадаться.

Отец Жозеф прошелся, шлепая сандалиями, по кабинету. Вид у него был не мрачный, а просто мрачнейший.

— Как вышло, что она об этом узнала? — наконец спросил он.

— Она ведь по вашему распоряжению возила меня и в отель Рамбуйе, и к мадемуазель де Ланкло, и… — начал было Анри, но махнул рукой. — Она могла додуматься! Впрочем, я пытаюсь оправдаться. А это глупо и недостойно дворянина!

— Mea culpa, mea maxima culpa…[26] — пробормотал капуцин. — Я мог бы догадаться, что она приехала в Париж не модные ленточки покупать. Ох, де Голль! Лучше бы вам было оставаться в армии, а не вступать в гвардию его преосвященства… Ступайте! Я пошлю за вами, когда это будет нужно. И переоденьтесь! С вашей кавалерийской походкой изображать монаха — редкая глупость.

Де Голль поклонился и вышел.

Он понимал, чем может кончиться вся эта интрига. Правда о гадкой песенке никому не нужна. И человек, знающий такую правду, не нужен. Конечно же, следовало оставить тайну при себе, отец Жозеф прав: прямодушным при дворе не место…

О том, какой может быть его судьба, Анри и думать не желал. Даже если его тело завтра выудят из Сены — значит, такова воля Божья. Лейтенант де Голль столько раз мог рухнуть бездыханным под Ла-Рошелью, например. Или, если повезло бы меньше, остаться без руки, без ноги, с гниющими ранами. А тут хотя бы будет один верный удар по голове или один точный — в сердце.

Но если так, нужно постараться завершить все земные дела. И написать прощальное письмо герцогине де Меркер…

Список дел был невелик: отправить домой, в Бретань, старого Бернара со всеми деньгами, рассчитаться за месяц с хозяином дома, а то, что хранится в шкафу и в сундуке, пусть берет кто пожелает!

И еще — леди Карлайл. Эта красивая, коварная и жестокая женщина сумела усыпить его бдительность, больше того — заверить его в своей дружбе, а потом убить самым подлым образом. И если бы не ошибка старого Джона, бросившего Анри на холодной мостовой, вместо того чтобы столкнуть почти бездыханного в реку, не видать бы де Голлю белого света и не узнать бы самой большой тайны Лувра.

Он ничего не мог сделать этой даме, кроме одного: сказать ей правду в глаза. Вдруг именно это показалось важным.

Слуги его преосвященства успели вычистить одежду лейтенанта. Он с удовольствием переоделся, вынул из ножен шпагу и по древнему обычаю бретонских рыцарей поцеловал неожиданно теплый клинок. Совсем было собрался отправиться на поиски предательницы-англичанки, но тут прибежал паж Франсуа.

— Господин де Голль, вам велено взять десять гвардейцев и окружить дом леди Карлайл, — запыхавшись, выпалил юноша. — Ничего более! Всех впускать, никого не выпускать. Это — спешно!

— Передайте святому отцу Жозефу, все будет исполнено в точности, — твердо ответил Анри и с лязгом загнал шпагу обратно в ножны.

* * *

Спустя полчаса маленький отряд без шума и суеты рассредоточился вокруг до боли знакомого особняка. Гвардейцы — все люди опытные, без слов понимали жесты командира и скоро разместились так, что и мышь не смогла бы выскочить незамеченной. Но, выполнив приказание «серого кардинала», Анри понял: камень с души не свалится, пока он не скажет Люси все, что о ней думает.

Приказание было лаконичным, встречи с леди не требовалось, но она и не запрещалась.

Дверь дома отворилась лишь после того, как Анри минут пять погремел дверным молотком. Но выглянул не старый Джон, а камеристка Амели.

— Вы?! — Она испуганно уставилась на лейтенанта, потом опомнилась и затараторила: —Госпожа уехала. Извольте пожаловать завтра утром!

— Никакого завтрашнего утра! — резко перебил ее Анри. — Пропустите меня, я напишу ей записку.

— Нельзя, нельзя, госпожа не велела никого пускать!..

— Ко мне это не относится!

Было не до церемоний. Де Голль отпихнул камеристку, ворвался в дом и взбежал по лестнице. Амели, пытаясь его удержать, поскользнулась и упала.

— Нельзя, не смейте!.. — в отчаянии прокричала она снизу.

Анри быстрым шагом пересек гостиную и распахнул дверь спальни. Там, он знал, стоял секретер с письменными принадлежностями. Даже если он и заперт, отломить откидную дверцу несложно. Де Голль шагнул в спальню и замер.

Возле раскрытого секретера стоял корриган.

В детстве лейтенант наслушался сказок про эту нечисть и втайне верил в существование уродливых морщинистых карликов с темной кожей, словно ее опалило адское пламя, с кошачьими когтями на корявых пальцах. Бретонские крестьяне были убеждены, что по ночам корриганы пляшут на перекрестках, и с наступлением темноты старались не выходить из дома. Впрочем, это не касалось контрабандистов на побережье, у тех был другой враг — кровожадные водяные кони.

Одет корриган был в темно-зеленый плащ, из-под которого торчали кривоватые ноги в светло-зеленых штанах и сапогах с приспущенными голенищами. Его черная шляпа лежала на постели леди Карлайл.

Увидев Анри, корриган метнулся вправо-влево, потом отскочил к окну. Анри, решив, что этот странный гость собрался выпорхнуть в окошко, кинулся наперехват. Но корриган обманул — таким образом он получил проход к открытой двери.

Однако сбежать не удалось. Анри и не подозревал, что способен на подобные прыжки. Рухнув корригану на спину, он повалил гостя на пол и сел на него верхом.

— Ты кто такой, черт бы тебя побрал? — сердито спросил де Голль. — Вор?.. Что успел стянуть?

Кем бы ни была Люси, а красть ее драгоценности Анри бы никому не позволил.

— Послушайте, а я знаю вас! — просипел корриган. — Вы — лейтенант конных гвардейцев господин де Голль… Драгоценности мне ни к чему. Я пришел за бумагами этой дамы.

— Вы не француз…

— Я англичанин.

— Похоже на то. Так что вы, господин англичанин, забыли в спальне графини? — Де Голль слегка придавил одной рукой в перчатке горло корригана. Тот снова засипел и слабо дернулся. Анри ослабил хватку.

— Я же говорю: бумаги. — Корриган шумно задышал. — Скажите, господин де Голль, не упоминала ли графиня при вас сэра Джона Элфинстоуна? Я ищу его письма.

— Элфинстоун?.. — искренне удивился Анри, не забывая зорко следить за каждым движением карлика. — Вы имеете в виду шотландского мятежника?

— Да, месье. — Корриган снова слабо дернулся. — Отпустите меня. Я объясню вам, что привело сюда, в Париж, леди Карлайл. Ведь вы хотите узнать именно это, иначе бы не явились в спальню леди, зная, что ее нет дома?

Тут на пороге спальни наконец-то появилась растрепанная и сердитая Амели.

— Вам тоже нужны ее бумаги, господин де Голль… — Корриган увидел камеристку и спокойно добавил: — Девица, ступайте прочь, вы нам сейчас не нужны. И молчите, как будто вам язык отрезали! Вы уже достаточно получили за свое молчание.

Амели захлопала в растерянности глазами, дважды кивнула и выскочила за дверь.

Де Голль не стал объяснять, что всего лишь искал бумагу, чернильницу и перья. Но он все же сообразил, что нужно хотя бы казаться проницательнее, чем на самом деле. И для начала вытащил из-за пояса пистоль.

— Если вы попытаетесь напасть на меня, пристрелю, — грозно предупредил он.

Анри наконец встал. Корриган тоже поднялся с пола и отряхнулся.

— Зачем мне на вас нападать? Вы мне нужны живой, целый и невредимый. Думаю, что мы договоримся. У вас есть сведения, которые нужны мне, а у меня — те, что нужны вам. Для начала представлюсь: Джордж Кристи, к вашим услугам. Кто я?.. Верноподданный его величества Карла I Стюарта. А поскольку леди Карлайл получила важное задание от лорда Элфинстоуна и это имеет прямое касательство к судьбе королевства, то вот я здесь…

— Вижу, — буркнул Анри.

— Если ей удастся завербовать кого-то из французских вельмож и использовать его, чтобы поссорить вашего короля с вашим кардиналом, то у наших шотландских мятежников окажутся развязаны руки, и тогда нашему молодому монарху не придется рассчитывать на помощь Франции. Я знаю, что графиня вертится вокруг мадам де Комбале. Чисто дамский подход к делу, господин де Голль, чисто дамский. Ей кажется, будто женщины влияют на политику.

— А королева-мать? — тут же возразил Анри. — Мало она натворила дел даже в изгнании? А герцогиня де Шеврёз?.. Одна эта дама, устроившая тайную переписку между нашей королевой и ее братом, королем Испании, может принести вреда больше, чем целая армия!

— Спаси и помилуй Господь Англию от подобных герцогинь, — возвел очи горе Кристи. — Но это частности, а по-настоящему серьезные дела делают мужчины. Мы перехватили последнее, вчерашнее, донесение леди Карлайл. Она сообщает, что есть некий аристократ, сам, по своей воле, взявшийся рассорить короля и кардинала. Что этот аристократ сочиняет и тайно распространяет дурацкие песенки…

Тут Анри расхохотался. Это был нехороший смех — такой, который силой воли не остановить, смех до слез, едва ли не до судорог.

— О да, аристократ, о да!.. — выкрикнул он и опять зашелся хохотом.

— Вы знаете, о ком речь, сэр? — невозмутимо спросил Джордж Кристи.

Анри замахал на него левой рукой, поскольку в правой все еще держал пистоль, и в изнеможении сел на постель графини.

— Я должен знать его имя, сэр, — нахмурился англичанин. — Нужно предупредить вашего всесильного кардинала и послать донесение в Англию!

— Ох, перестаньте!.. — Анри кое-как справился с собой и теперь тяжело дышал. — Не надо никого предупреждать. Леди этого господина не завербует никогда!

— Но вы знаете, о ком идет речь?

— Теперь знаю, месье Кристи. Но лучше бы не знал… Напишите в Англию так: леди Карлайл испортила все, что только могла испортить. Она погналась за призраком… или нет. Лучше так: она погналась за тем, чего достичь невозможно… И заберите ее отсюда, ради всего святого!

— Имя этого человека, сэр!.. — почти выкрикнул Кристи, теряя терпение.

— Имя? Ах, имя!.. Почему бы нет? — продолжал Анри, будто для себя, не замечая гнева собеседника. — Если я из-за этого имени скоро отправлюсь на тот свет, какой смысл хранить тайну у края могилы? Скажите тем, кто вас послал: леди Карлайл вознамерилась подкупить самого короля Франции — Людовика Тринадцатого Бурбона! Вряд ли у лорда Элфинстоуна хватит на это средств. Вот, теперь вы все знаете… И, ради бога, прошу вас, увезите отсюда это чудовище в женском обличье поскорее!

Да, это была месть! Но Анри полагал, что имеет полное право посчитаться с этой коварной и подлой женщиной. Англичанин молчал, наверное, целую минуту.

— Изумительные сведения, — произнес он наконец, пожевав губами. — И совершенно бесполезные для всех. Ваш король уже никогда не прогонит вашего кардинала. Он утешает себя, сочинив и спев скабрезную песенку, а потом идет к музыкантам репетировать новый балет…

Настала очередь удивляться лейтенанту.

— Бесполезные?!

— Да, сэр. Если бы это был хотя бы герцог Орлеанский, за историей с песенкой могла бы прятаться интрига, и стоило бы заняться ею всерьез. Но сейчас интриги нет, хотя… Как вышло, что куплеты попали на улицы?

— А!.. Это потрудился господин л’Анжели.

— Королевский шут… Иначе и быть не могло. Ну как двое мальчишек, вколотивших гвоздь в сиденье стула своего наставника, право! Пожалуй, теперь я с вами соглашусь: леди Карлайл поступила бы умнее, если бы продолжала плести петли вокруг мадам де Комбале.

— Если бы я это понял, я бы ее убил, — спокойно сказал Анри. — Мадам де Комбале за всю свою жизнь никому не причинила зла, всегда старалась делать добро. А что касается ее семейных дел — Бог ей судья, но никак не я. И я буду защищать ее, даже если все от нее отвернутся. К сожалению, мне не так уж много времени отпущено.

— Вы больны и собрались в мир иной? — прямо спросил Кристи.

— Нет. Но я раскрыл тайну куплетов. А его преосвященство не потерпит, чтобы во Франции был человек, знающий, кто сочинитель. Ради мира и спокойствия, ради тех добрых отношений, что сложились теперь у кардинала с его величеством, он не допустит, чтобы тайна разлетелась по всему Парижу.

— Вы собираетесь рассказать эту историю в отеле Рамбуйе?

— Разве я похож на сумасшедшего? Впрочем, они там уже давно считают меня сумасшедшим…

— Значит, единственное существо, способное ее разболтать, — леди Карлайл?

— Видимо, да.

— Господин де Голль, — подумав, сказал Кристи. — Я понимаю ваше положение. Вы оказали мне услугу. Я тоже могу оказать вам услугу. Предлагаю вместе ехать в Англию. Вы поможете мне довезти туда леди Карлайл. Я считаю, что в Париже ей больше делать нечего. Сейчас она как раз собралась переехать в другой дом со всем имуществом. Вот на полдороге мы ее и возьмем, и даже не придется упаковывать багаж.

— Вы же знаете, я служу его преосвященству и не могу оставить службу, — пожал плечами Анри.

— Но вы ждете неприятностей?

— Да, господин Кристи.

Тут де Голлю пришла в голову неожиданно мудрая мысль.

— Вам ведь, месье, и вашему королю тоже не нужен человек, знающий тайну французского короля? Достаточно того, что ваша королева Генриетта настроена против его преосвященства. Откуда я знаю, может быть, по пути из Кале в Дувр шальная волна смоет меня с палубы в море?

Англичанин ничего не ответил, но его лицо исказилось. Только что было обычной морщинистой физиономией человека, которому под пятьдесят, и вдруг на мгновение сквозь него проступила злая личина опасного корригана.

— Вы ведь и без моей помощи прекрасно доставите беглую графиню в Лондон, — усмехнулся Анри с облегчением. — Прощайте, господин Кристи.

Он, наконец, сунул пистоль обратно за пояс, быстро вышел из спальни, пересек гостиную и сбежал по лестнице. Он не знал, верно ли поступил. Должно быть, следовало самому убедиться, что английские агенты забрали Люси. Но при мысли, что нужно искать удобное место, прятаться, несколько часов таращиться на грязный переулок, Анри ощутил истинное отвращение.

— Господин де Голль! — окликнул его на улице знакомый голос. Анри обернулся и увидел двух всадников в красных плащах «а-ля казак» — форменных плащах гвардии кардинала. Это были сослуживцы из его роты — Антуан дю Геник и Жан-Пьер де Кергаруэт-Пеноэль.

— Господин де Кавуа велел, чтобы мы срочно вас нашли! Вас требуют в Пале-Кардиналь, господин лейтенант!

«Ну вот и все!» — Анри вздохнул. Осталось написать прощальное письмо Катрин.

Де Голль редко брался за перо, а сочиненные им любовные записочки можно было сосчитать на пальцах одной руки. И это были всего лишь очень деловые записочки некой замужней даме: когда и во сколько. Сейчас же следовало написать что-нибудь вроде: «Я вас люблю» или же «Я вас любил», — Анри еще не решил, как будет правильнее. И он боялся этих слов.

Потом его осенило: если бы можно было забежать к Мортмарам! У госпожи де Мортмар непременно есть дома «Астрея» или еще какой-нибудь модный роман, где пастушки́ и их красотки пишут друг другу изысканные письма. Просто скопировать такое послание нельзя — Катрин наверняка читает эти книги, но хоть понять, как это положено делать, можно? И вдруг он осознал нелепость ситуации: на пороге могилы читать «Астрею»!..

Ссутулившись и опустив голову так, что едва не утыкался носом в конскую холку, Анри поехал следом за де Кергаруэт-Пеноэлем.

* * *

В Пале-Кардиналь гвардеец отправился в кордегардию, а де Голль — прямиком в канцелярию, к которой примыкал кабинет отца Жозефа. А чего тянуть? Назвался петухом — полезай в суп.

— Наконец-то! — сердито сказал капуцин. — Леди Карлайл у себя?

— Нет.

— А где?

— Не знаю. Но я уверен, святой отец, эта дама сегодня или завтра отбудет в Англию и в Париж уже не вернется.

— Ну-ка, выкладывайте по порядку.

И Анри подробно рассказал о своей встрече с Джорджем Кристи.

— Занятно… — пробормотал капуцин. — Вот верно учил нас Господь: никого не осуждать. Я думал, что английский король не справится со своими шотландцами, а у него, оказывается, есть надежные люди… Только зря он дразнит этих горцев. Если посадить сэра Элфинстоуна в Тауэр, через три дня объявится новый лорд-бунтовщик, но действовать уже будет осторожнее. Мы-то во Франции теперь хорошо знаем, что бывает, когда половина государства кидается защищать свою веру… Ладно. Садитесь вот тут и ждите меня.

«Серый кардинал» вышел.

Анри достал часы. Было почти шесть пополудни, за окном — светло. Весна неудержимо приближалась, но радости принести не могла. Что за радость, когда любимая девушка выходит замуж за другого?

Нужно было написать ей прощальное письмо. Но Анри не решался брать бумагу и перо на столе отца Жозефа — тем более что на него неодобрительно поглядывали четверо работающих за столами капуцинов.

В восемь в кабинет наконец заглянул кардинальский паж Франсуа.

— Меня послали за вами, господин де Голль.

Анри встал и потянулся. Затем в который уже раз вздохнул и последовал за юношей в кабинет его преосвященства.

* * *

Ришелье вернулся из театра с последней репетиции и был сильно недоволен. «Тюильрийскую комедию» он собирался показать двору четвертого марта, и сама Анна Австрийская собиралась прийти на спектакль. Считалось, что комедию сочинил кардинал, но на самом деле он написал план и сделал кое-какие наброски. Способ быстрого сочинения пьес Ришелье изобрел сам: поскольку и в комедии, и в трагедии пять актов, нужно всего лишь нанять пять драматургов и поделить меж ними акты. Сперва он наметил четверых — аббата Буаробера, Гийома Кольте, л’Этуаля и Жана де Ротру. Потом присмотрел пятого — Пьера Корнеля. На сочинительство им был отпущен месяц.

Вот Корнель и преподнес неприятный сюрприз: внес исправления в уже одобренный кардиналом третий акт. А поскольку присутствовал на репетиции, то и получил нагоняй. В придачу недовольный кардинал уменьшил его гонорар. Зато Кольте удостоился похвалы. Актеры же получили приказ восстановить третий акт таким, каким его задумал Ришелье, и схватились за головы — времени оставалось очень мало.

Вернувшись в кабинет, кардинал выгнал оттуда дежурных пажей и писцов, остался только отец Жозеф.

Капуцин не стал сразу докладывать об открытии лейтенанта де Голля. Видя, что его преосвященство садится не за стол, а в стоящее у окна кресло, отец Жозеф принес покрывало и укутал кардинальские колени — чтобы потом не чистить мантию от кошачьей шерсти. Кошки прибежали на первый зов. И лишь когда кардинал немного успокоился, отец Жозеф осведомился о репетиции. Ришелье рассказал ему о самоуправстве Корнеля и спросил, что слышно о другой репетиции, в Лувре. Он хотел знать, как король справляется со своим «Мерлезонским балетом». И капуцин, начав с танца арбалетчиков, осторожно перешел сперва к шалостям л‘Анжели, а потом — к поэтическим упражнениям короля.

— Проклятье!.. — только и смог сказать на это кардинал. — Что же предпринять, чтобы новость не разлетелась по всему Парижу?

— Ничего такого, что показалось бы Парижу странным и непонятным, — сразу ответил отец Жозеф. — Мои люди сообщили мне кое-что любопытное…

Совещание между его преосвященством и капуцином длилось минут двадцать. Затем кардинал сделал кое-какие распоряжения и велел позвать писцов. Не прогоняя кошек, он стал диктовать письма. А отец Жозеф занялся просмотром не самой важной корреспонденции. Кое-что он откладывал в особую папку — для Теофраста Ренодо и его «Газеты»…

Когда появился де Голль, кардинал сидел в кресле и играл с двумя кошками — беленькой Мириам и серой Лодоиской. Чтобы не чистить мантию от шерсти, он укрыл колени большим покрывалом. У его ног лежал Фелимор. Серполетта забралась на спинку кресла и, чудом удерживая равновесие, умывалась. Пушистый хвост свешивался на кардинальское плечо.

— Входите, господин де Голль, — сказал Ришелье. — Входите, не бойтесь.

Анри достал из-за пазухи сложенный лист.

— Ваше высокопреосвященство, это мне не пригодилось. Аббат де Гонди искусно избегал дуэли, а я не настаивал.

— Я знаю, господин де Голль. Надо бы, конечно, пустить это в ход… Ладно, бросьте в камин.

Приказ о заключении аббата в Бастилию полетел в огонь.

— Скажите, месье де Голль, вас что-либо привязывает к Парижу? — вдруг спросил капуцин.

— Я был бы рад уехать из Парижа, святой отец. Но я на службе его преосвященства. И если его преосвященство прикажет, я выполню любое поручение, хоть в Париже, хоть в провинции.

— Скоро начнется большая война, — сообщил отец Жозеф. — Вы были хорошим офицером. Возвращайтесь в армию, месье де Голль. Будет объявлен рекрутский набор и созданы новые полки. Вас ждет блестящая армейская карьера вдали от Парижа. Бумаги о вашем переводе в полк Кариньи получите завтра. Пока будете командовать ротой. Через полгода, возможно, у вас будет свой полк.

— Я буду помнить о вас, — добавил кардинал и взмахнул ленточным бантиком. — Вы — честный служака, господин де Голль, и потому Париж не для вас. А вы — не для Парижа.

— Благодарю за прямоту, ваше высокопреосвященство, — с облегчением поклонился Анри. — Но до завтрашнего дня я — лейтенант конной гвардии вашего преосвященства. Будут какие-нибудь распоряжения? Кому я должен передать роту?

— Это еще не решено, — покачал головой капуцин. — Кроме того, вы получаете месячный отпуск. И я вам советую провести его дома, в Бретани. У вас же там родовые владения?

— Да, замок и городской дом в Геранде.

— Где это?

— Геранда почти в устье Луары, от Парижа — сорок с небольшим лье, святой отец.

— Очень хорошо. А если бы вы нашли там себе невесту, чтобы из военных походов возвращаться домой, к семье, не заезжая в Париж, было бы вовсе замечательно. Я думаю, ваша родня уже присмотрела для вас девицу с хорошим приданым, — сказал кардинал.

— У меня нет невесты, ваше преосвященство, — помрачнел де Голль.

— Вы так это сказали, будто у вас нет ни денег, ни чина, ни знатных покровителей и вам приходится ночевать под Новым мостом, — поморщился Ришелье. — Однако вам пора жениться. Неужто нет никого на примете? При дворе столько молодых красавиц…

Анри опустил голову.

— Неужели вы любите замужнюю даму? Побойтесь Бога! Прелюбодеяние — великий грех, — напомнил капуцин.

— Нет, святой отец… но… — де Голль никак не мог решиться сказать.

— Говорите уж прямо, как всегда. Тут перед вами два прелата, есть кому дать отпущение грехов! — развеселился вдруг кардинал.

— Она — невеста другого мужчины, — тихо вымолвил Анри.

Капуцин и кардинал переглянулись.

— Отец Жозеф, велите кому-нибудь из пажей пригласить сюда мадам де Комбале, — велел Ришелье.

Анри содрогнулся.

Ходили слухи, что кардинал не прочь выдать племянницу замуж — хотя бы для видимости соблюдения приличий. Де Голль вспомнил, как улыбалась ему эта дама. Неужели и тут — интрига?!

Похоже, племянница кардинала знала, что ее позовут, и ждала поблизости. Она появилась, улыбнулась, а следом за ней, опустив голову, вошла другая дама в накидке с капюшоном, из-под которого был виден лишь кончик носа. Появилась и третья особа женского рода — известная своими похождениями фрейлина королевы Франсуаза де Базиньер де Шамеро, которую придворная молодежь втихомолку прозвала «прекрасной развратницей».

— Мадемуазель де Шамеро, вы узнаете этот предмет? — отец Жозеф взял со стола медальон.

— Да, святой отец.

— Расскажите господину де Голлю, как он к вам попал.

— Я видела, как одна особа выкинула его из окна комнаты, где дежурят фрейлины. Мне это показалось странным, я выглянула в другое окно, велела слуге подобрать медальон и принести ко мне. Затем я открыла медальон… — мадемуазель де Шамеро взглянула на кардинала, словно спрашивая, продолжать ли.

— …и вы узнали человека, чей портрет там увидели, — кивнул Ришелье. — А как вела себя особа, выкинувшая медальон?..

— Она плакала, ваше преосвященство.

— Хорошо, мадемуазель де Шамеро. Вам простится много грехов за то, что вы не отдали медальон его хозяйке, а принесли сюда. Приходите ко мне на исповедь, — отец Жозеф усмехнулся, что с ним случалось очень редко. — Теперь ступайте с Богом.

Де Голль знал эту черноглазую фрейлину, но знал по долгу службы. Она иногда появлялась в Пале-Кардиналь во время его ночного дежурства, пешком, и приходилось потом посылать кого-то из гвардейцев, чтобы проводить ее до Лувра. Мадемуазель попросту шпионила за королевой, и это уже ни для кого не было секретом. Что же такого удивительного было в обычном медальоне, если его следовало отнести в Пале-Кардиналь?..

Когда мадемуазель де Шамеро ушла, Ришелье обратился к племяннице:

— Мой друг, есть случаи, когда мужчинам лучше помолчать, а говорить должны дамы.

— Я, ей-богу, не знаю, что и как тут можно сказать, — смутилась мадам де Комбале. — Мой брак был неудачным… Я не знаю, как говорить с молодыми девушками, чтобы они поняли и поверили… и как говорить с молодыми людьми, я тоже не знаю. Но одно могу сказать: когда девушка из ревности хочет проучить возлюбленного и соглашается стать женой человека, которого не любит, это плохо!

— Это глупо, — поправил кардинал. — Даже если речь идет о герцогском титуле. Я был в этом королевстве главным извергом, главным интриганом, главным злодеем, но сейчас я попробую исполнить роль Купидона. Господин де Голль, возьмите медальон и откройте его.

Анри сделал, как велено, и увидел крошечный портрет, нарисованный карандашом.

— Кто это, ваше преосвященство? — спросил он.

Ришелье расхохотался, засмеялась и мадам де Комбале. Дама в накидке отвернулась.

— Господа, господа, тут ничего смешного нет, — покачал головой отец Жозеф. — В наше развратное время, когда молодые придворные по три часа прихорашиваются, румянятся и пудрят себе носы, встретить человека, который вообще не смотрит в зеркало, — истинное чудо. Господин де Голль, как вы полагаете, что за дама носила на груди ваш портрет? А потом, обидевшись на вас, выбросила его вместе с медальоном?

— Такой дамы при дворе нет… — чуть ли не заикаясь, промямлил Анри.

— Да вот же она! — не выдержала мадам де Комбале. — Мадемуазель, покажитесь! Ничего постыдного нет в том, что невеста признается в любви жениху.

Мари-Мадлен обняла женщину в накидке, чуть сдвинула ее капюшон, что-то зашептала ей на ухо. Анри вытянул шею, чтобы разглядеть профиль, но прическа госпожи де Комбале мешала ему.

Он уже догадывался, кто эта женщина, но не мог сам себе поверить: ведь он даже не пытался объясниться с Катрин де Бордо. Он не сказал ей ни слова о любви, а его ухаживания, наверно, были так нелепы, что она не обратила на них внимания!

Но это действительно была Катрин. Она вдруг откинула капюшон и подошла к креслу кардинала.

— Ваше высокопреосвященство! Я не могу выходить замуж за человека, который меня не любит! — звонко и напряженно прозвучал ее голос.

— А за человека, которого не любите вы сами, дитя мое, значит, можете? — невозмутимо парировал Ришелье.

— Это совсем другое дело. Это, это… титул, ваше преосвященство!..

— Да, у лейтенанта де Голля титула пока что нет. Пока что — нет. Но ведь во власти его величества возвысить этого лейтенанта и украсить его герб даже герцогской короной… Господин де Голль, да скажите же вы хоть слово! Только не вздумайте объяснять, кто была та дама в оранжевом платье. Это мы, с Божьей помощью, уже растолковали мадемуазель де Бордо.

— Мадемуазель, я… — произнес Анри. — Я вас люблю… очень люблю…

— Дальше, дальше! — требовал кардинал.

— Люблю давно, с первой встречи. Люблю так, как никто другой вас не полюбит!

— Дальше!..

— И… я прошу вашей руки!

— Ну, слава Господу, с ролью Купидона я справился. — Ришелье улыбнулся. — А теперь ступайте оба отсюда, у меня достаточно дел и без устройства семейной жизни своих гвардейцев!

Катрин опустилась перед креслом на колени и поцеловала большой рубин в кардинальском перстне на тонкой и сухой руке его преосвященства. Потом она исподлобья взглянула на Анри, покраснела и выбежала из кабинета. Он поспешил следом.

Де Голль нагнал невесту уже в саду.

— Мадемуазель, вы, наверное, еще не знаете… Меня удаляют из Парижа. Став моей женой, вы больше не сможете служить королеве. Вам придется жить далеко отсюда, в Геранде. И я буду уезжать надолго, очень надолго… Ведь скоро начнется большая война.

— Все это не имеет ровно никакого значения, — тихо ответила Катрин. — Я буду ждать… Я столько вас ждала… Наверно, это моя судьба.

Тут жениху следовало поцеловать невесту, и он даже взял девушку за плечи, и ощутил прикосновение ее тонких пальцев к своей груди, но из покоев кардинала донеслись крики.

— Что это? — испуганно спросила Катрин.

— Новый заговор? — удивился де Голль. — Не может быть!

Однако заговор — такое блюдо, которое повара выставляют на стол, не предупредив хозяина, и Анри выхватил шпагу из ножен.

— Ступайте туда, — велел он Катрин, указав на театральное крыло дворца. — Оттуда вы сможете выйти и добежать до Лувра. Вас никто не заметит.

— А вы?

— Останусь тут, конечно. Бегите!

Левой рукой он привлек к себе девушку, поцеловал куда пришлось и помчался к двери, ведущей в кардинальские покои. Катрин же вопреки его желанию побежала следом.

В кабинете его преосвященства был настоящий переполох. Слуги и пажи подняли страшный шум, но возгласы были восторженные:

— Не может быть!..

— Это — чудо, настоящее чудо!..

— Господь даровал ему разум!..

Де Голль растолкал слуг и увидел кардинала. На руках у его преосвященства сидел большой серый кот. Спутать его с другими парижскими котами было невозможно — зверь такой величины, с такими грандиозными усищами, с таким великолепным хвостом был явно нефранцузского происхождения.

— Портос вернулся! — объяснил де Голлю отец Жозеф. — Сам нашел дорогу.

— Святой отец, он по дороге, наверное, блох набрался, — с облегчением заметил Анри, вкладывая шпагу в ножны. — Как бы его преосвященство не покусали.

— Будем молить Господа, чтобы этого не случилось, — возведя взгляд к потолку, ответил капуцин.

Эпилог, в котором каждому воздается по заслугам

Паскаль воткнул топор в здоровенный пень, на котором обыкновенно рубили дрова для монастырских печей, и принялся растирать ноющие от тяжелой работы ладони.

Вот она, благодарность! Отец Жозеф отправил его сюда, в эту Богом и миром забытую обитель, затерянную в нормандских лесах, вместо того, чтобы достойно наградить за службу и полученные раны. Ну, рана, допустим, одна и пустяковая. Паскаль сунул руку за пазуху и потер поджившую ссадину от креста, в который угодила пуля. Ссадина больше не болела, но теперь жутко чесалась. Рана — ладно, но служба! Паскаль ведь столько раз рисковал жизнью, разыскивая того несчастного, укравшего кота его преосвященства, — господин д’Артаньян подтвердит. Под смертью ходил брат Паскаль и не пожаловался ни разу!

Эх, святой отец! Грех, конечно, сетовать на судьбу, но монахи ведь тоже люди, дети Господа нашего…

Паскаль посмотрел на бледно-голубое весеннее небо, заметил тонкий неровный клинышек, медленно движущийся на север. «Вот уже и журавли возвращаются, значит, скоро лето…» — пришла отстраненная мысль.

Тут его внимание привлекли конский топот и суета со стороны монастырских ворот. Там явно кто-то желал попасть внутрь, а его не пускали. Паскаль почувствовал в груди некое странное беспокойство и, решительно плюнув на свое послушание — колку дров, — направился к воротам.

Двое братьев-монахов, поставленные на стражу у ворот, не давали войти в калитку высокому молодому человеку в забрызганной дорожной грязью одежде. Позади него топтался взмыленный жеребец и мотал поникшей головой, все еще всхрапывая от возбуждения долгой скачкой.

— В чем дело, братья? — поинтересовался Паскаль. — Кто этот человек и что ему нужно?

— Шел бы ты, брат, исполнять послушание, — грубовато ответил один из стражей. — Мы сами тут разберемся. Уже за настоятелем послали…

— Меня зовут Мишель де Фезенсак, и я ищу человека по имени Паскаль д’Арманьяк, — громко произнес незнакомец.

У Паскаля на миг потемнело в глазах и перехватило горло. Он шагнул вперед, отпихнул попытавшегося заслонить ему дорогу стража и сипло сказал:

— Это я, месье. Я Паскаль д’Арманьяк…

— Рад, что вы в добром здравии, монсеньор. — Де Фезенсак сдернул с головы шляпу и поклонился Паскалю, как это обычно делают вассалы перед сюзереном.

— Ничего не понимаю! — пробормотал Паскаль.

— Примите мои соболезнования, монсеньор, — продолжал де Фезенсак. — Ваш отец, граф Жан-Клод д’Арманьяк, скончался две недели назад.

— Господи, упокой его грешную душу!.. Как же это случилось?

— На охоте, монсеньор. Его милость решил самолично взять вепря, но зверь оказался хитрее и сильнее…

Паскаль и оба стража, слушавшие разговор очень внимательно, истово перекрестились.

— Так зачем же я вам понадобился? — хмуро поинтересовался Паскаль. — Я покинул родовой замок пятнадцать лет назад, проклятый собственным отцом и обоими братьями. Я поклялся никогда не возвращаться и не вспоминать об их существовании. И действительно забыл… Но вот являетесь вы… кстати, вы, случайно, не сын барона Филиппа де Фезенсака?..

— Я его третий сын, монсеньор…

— Ну да… Так зачем же я вам понадобился?

— Я привез вам сезину[27]. Теперь вы — полноправный и единственный владелец и господин графства Арманьяк и верный вассал его величества короля Франции! — в голосе де Фезенсака зазвучали торжественные нотки.

— Погодите, месье, — ошеломленно покрутил головой Паскаль. — Почему — я? А мои братья?

— Ксавье д’Арманьяк погиб во время штурма Ла-Рошели в 1628 году. Жан-Жак д’Арманьяк сгорел от болотной лихорадки в родовом замке два года назад.

Некоторое время Паскаль молча таращился на бумагу, которую подал ему посланец из Арманьяка. Братья-монахи заинтересованно заглядывали ему через плечо. Подошел отец настоятель, брат Франциск.

— Что происходит, дети мои? Кто этот господин?

— Это — моя судьба, святой отец! — объявил повеселевший наконец Паскаль и сунул бумагу под нос настоятелю. — Отныне я — законный граф д’Арманьяк!.. Подождите меня, де Фезенсак. Чтобы собраться, мне понадобится не более четверти часа!

* * *

— Опять ты все сделала не так, как я велела! — Мадам де Комбале с раздражением отшвырнула ворох кружев. — С тех пор, как приключилась эта история с котом, тебя словно подменили, Сюзанна! Такая была внимательная, расторопная, исполнительная… А теперь будто в облаках витаешь?.. Изволь все переделать к обеду!

Мари-Мадлен тоже до сих пор не могла прийти в себя после переживаний из-за похищения проклятого кота, когда ее, верную подругу и преданную любовницу кардинала, заподозрили в злодеянии против обожаемого дядюшки. Кот вернулся, а обида осталась. И она, в общем-то кроткая и добродетельная женщина, срывала ее на служанках и камеристках. Девушки лишний раз старались не попадаться хозяйке на глаза.

Сюзанна, любимица мадам, тоже заметно изменилась: в ее характере появились жесткость и строптивость, взгляд стал более упрямым. И вот этих-то изменений никто не понимал.

Между тем ответ существовал, и у него было чудесное имя — Паскаль! Не раз долгими вечерами, одна в своей комнате, Сюзанна вновь и вновь вспоминала его красивое, искаженное болезненной гримасой лицо, горячую сильную руку, сжимавшую ее, тонкую и нежную, когда Сюзанна склонилась над ним, раненным, и оказала первую помощь, подложив ему под голову свой плащ. Тогда, в полутьме трактира, их глаза встретились, и Сюзанна моментально утонула в глубокой синеве, чуть затуманенной страданием, но такой большой и чистой.

Умом Сюзанна понимала, что все безнадежно: он — монах, капуцин, не от мира сего, и им никогда не быть вместе. Но ведь сердце не слушает ничьих приказов!..

Девушка с ненавистью посмотрела на кучу кружев: чтоб вы сгорели! И направилась было в свою комнату, чтобы принести коробку с иголками, нитками и прочей мелочью, как вдруг услышала голос хозяйки:

— Сюзанна, дорогая, где ты?

Она поспешно выглянула в коридор.

— Я здесь, мадам! Уже иду…

Но Мари-Мадлен уже сама шла к ней навстречу, протягивая руки, а на ее добром лице блуждала загадочная улыбка.

— Что вам угодно, мадам? — Сюзанна терялась в догадках о столь быстрой смене настроения хозяйки.

— Дорогая, беги скорее в приемную. Там тебя дожидается шикарный молодой человек, по всему видно — виконт!

Ничего не понимая, Сюзанна отправилась в приемную кардинала. Там она увидела невысокого стройного мужчину в лазоревом пурпуэне и бордовых кюлотах с золотыми бантами, который энергично прохаживался по комнате, придерживая у бедра шпагу в позолоченных ножнах. Плюмаж из белоснежных страусиных перьев на шляпе покачивался в такт шагам.

Сюзанна остановилась на пороге, сделала книксен.

— Я к вашим услугам, месье.

Молодой человек обернулся, сдернул с головы шляпу и отвесил галантный поклон.

— Мадемуазель, вы не правы! Отныне это я к вашим услугам!

Он выпрямился, и Сюзанна не смогла сдержать радостный и удивленный возглас:

— Паскаль?!. Вы ли это?!.

— Граф Паскаль д’Арманьяк, мадемуазель! — Он улыбнулся, отшвырнул шляпу и протянул к ней руку. — Наконец-то я нашел вас!

Сюзанна, все еще не веря, подошла к нему, и Паскаль медленно взял ее тонкие пальчики в свои и поцеловал — долго и нежно.

— Наконец-то я вас вижу, Сюзанна, — снова заговорил он. — И я счастлив! Я никуда отсюда не уйду без вас! Потому прошу вас, будьте моей женой!

Сюзанна хотела ответить, но горло вдруг перехватило, а сердечко дало радостный сбой. Поэтому она лишь молча кивнула и прильнула к груди Паскаля.

— Вот и славно! — раздалось от дверей. — Я так рада за вас, дорогая! — Мари-Мадлен подошла к парочке и приобняла обоих за плечи. — Уверена, вы станете счастливой семьей!

Молодые люди снова посмотрели друг другу в глаза, а мадам де Комбале достала из декольте кружевной платочек и отвернулась.

* * *

Анна-Женевьева, стоя у окна, смотрела на парижскую дорогу. Ей было очень жаль, что никто ее сейчас не видит. Она прекрасно знала, что выглядит как ангел, залетевший в оконную амбразуру. Да и как не быть ангелом в шестнадцать лет — с такими светлыми золотистыми волосами, с такими большими голубыми глазами?

Дорога пока еще была пустынна — кому охота путешествовать в весеннюю распутицу? Даже поселяне старались сидеть дома. Но вот-вот должны были появиться первые экипажи.

Брат подошел неслышно. Странно распорядилась природа — в свои четырнадцать он был ростом с десятилетнего и совершенно не похож на красавицу-сестру. Луи выглядел как бесенок рядом с безупречным ангелом: слишком большой рот с выступающими зубами, кривыми и желтыми, слишком длинный крючковатый нос с горбинкой и почти без переносицы, похожий на птичий клюв. Но темные волосы у него вились, как у сестры, а взгляд был живой и выразительный.

— Тебя матушка ищет, — сказал он.

— Разве пора одеваться, Луи?

— Она так считает.

Брат и сестра обнялись, им было хорошо вместе. Это была их маленькая тайна — никто из родни не видел, чтобы они стояли в обнимку.

— До Парижа всего десять лье, а экипажи тащатся весь день, — сказал брат. — Когда первый появится из-за леса, можно идти одеваться. Тебе же не нужно завивать волосы.

В замке Шантильи ждали гостей. И не обычных гостей, а чуть ли не весь двор короля Людовика Тринадцатого. Его величество решил именно здесь явить миру свой новый балет — «Мерлезонский». И эта мысль сильно озадачила владельца Шантильи, отца Анны-Женевьевы и Луи, принца Конде.

Он и владельцем-то стал недавно — всего три года назад, причем формально поместье Шантильи после казни Генриха де Монморанси, на свою беду ввязавшегося в заговор герцога Орлеанского против кардинала, отошло к его сестре Шарлотте, супруге принца. Он еще только собирался пригласить толкового архитектора и садовника, чтобы превратить замок во дворец. Но желание короля — закон.

Почему его величество решил устроить бал с балетом в Шантильи 15 марта, почему решил повторить свой спектакль 17 марта в огромной трапезной аббатства Ройомон — знал только он сам. Тащить по распутице караван карет, размещать избалованных придворных по шестеро в комнатах Шантильи или в узких кельях Ройомона — и все ради того, чтобы они полчаса слушали музыку и смотрели на танцы? Музыка, правда, хорошая, и танцы его величеству тоже удались, но все это можно было преспокойно показать публике и в Париже.

Оставалось предположить, что путешествие затеяно, только чтобы позлить Ришелье. Кардинал хворал, почти не выходил из Пале-Кардиналь, отказывался ездить в карете и тем более верхом. Но у него имелись огромные крытые носилки — целая комната, обитая изнутри узорчатым пурпурным шелком. Там помещались кровать, стол и даже стульчик для пажа, чтобы он мог писать под диктовку или читать вслух кардиналу. Носильщиков было восемнадцать, и они часто сменялись. Целый отряд придворных верхом сопровождал носилки, сзади ехали все три роты конной гвардии кардинала — полтораста человек в приметных красных плащах. В хорошую погоду Ришелье взял бы с собой и две сотни пеших мушкетеров, но решил обойтись без них, тем более что разместить такую армию в Шантильи было бы сложно.

Про эту кардинальскую повозку и вспомнила Анна-Женевьева.

— Как же они пронесут ее по мосту? — спросила она. Каменный мост, перекинутый через гигантский ров, окружавший Шантильи, был достаточно широк, чтобы проехала карета, но насчет носилок были большие сомнения — и не только у дочери принца Конде.

— Вот смеху будет, если ему придется вылезать и шлепать по грязи! — расхохотался Луи.

— Матушка пришлет за ним свой портшез.

— А лучше бы не присылала!

— Ты же ее знаешь, братец, она не хочет ссориться с Красным герцогом.

— А лучше бы поссорилась, тогда бы он сюда не приехал!

Шарлотта де Конде, в девичестве де Монморанси, была дама с загадочной биографией. Прежде чем родить Анну-Женевьеву, Луи и своего младшего, Армана, она пережила такую бурную юность, с такими приключениями, что на полдюжины девиц бы хватило. Она считалась последней любовью покойного короля Генриха, а сумел он ее сделать любовницей или все ограничилось страстной перепиской, никто не знал. Сейчас она проверяла, все ли готово к приему сотни знатных гостей и чуть ли не трех сотен незнатных, а также трех сотен лошадей.

— Смотри, братец! — кивнула в окно Анна-Женевьева.

Появилась первая группа всадников. Кони шли широкой рысью, и через полчаса этих гостей следовало ждать в замке.

— Ах, скорее бы кончились и балет, и бал, — сказала Анна-Женевьева, — все это так скучно! Я люблю музыку, люблю танцы, но любить господ придворных — выше моих сил, Луи.

— А я так и вовсе их терпеть не могу! — подхватил тот.

Кардинал отправился в дорогу накануне. По его соображениям, весь путь должен был занять около пятнадцати часов. Он переночевал в Сарселе и оттуда тронулся дальше с таким расчетом, чтобы прибыть в Шантильи засветло. Придворные дамы и знатные гостьи расселись по экипажам и двинулись в путь с рассветом. Кавалеры, предпочитавшие добираться верхом, сели в седло ранним утром. Его величество тоже решил ехать верхом в сопровождении своих мушкетеров. Музыкантов и танцоров он отправил заранее, и они должны были уже ждать его в замке. С ними поехал и л’Анжели.

В течение нескольких часов на замковом мосту было не протолкнуться. Неторопливые экипажи мешали всадникам, носилки кардинала удалось втащить во двор лишь с большим трудом. Анна-Женевьева помогала матери — стоя рядом с ней на лестнице, приветствовала гостей. Луи побежал встречать знакомых офицеров.

К полуночи все наконец устроились на ночлег.

А рано утром его величество потребовал к себе музыкантов. И школил их до обеда.

Анна-Женевьева, как могла, развлекала фрейлин королевы.

— А где же мадемуазель де Бордо? — спросила она.

— Мадемуазель де Бордо выходит замуж, — ответили ей. — Все решилось так быстро, что никто ничего не понял, и в Лувре ее уже нет.

— За герцога де Меркера? — на всякий случай уточнила Анна-Женевьева.

— За простого дворянина! И он ее увозит куда-то в Бретань, в глушь! Она сошла с ума. Бедная Катрин… Отказать герцогу!.. Безумие, безумие!..

В это же время госпожа де Конде принимала у себя в покоях ее величество Анну Австрийскую, а также дам своего возраста и положения. Королева с удовольствием делилась столичными новостями — ей нравилось быть в центре внимания взрослых дам.

— Вы знаете, мадам, что за сюрприз устроил Красному герцогу один парижский чудак? — обратилась она к хозяйке замка. — Он объявил себя незаконным сыном его преосвященства! И знаете, есть основания верить этому…

— Отчего же верить? — удивилась госпожа де Конде. — Кардинал не может признать своего бастарда!

— Оттого, что этот молодой человек все еще жив. Только — тсс! Об этом громко не говорят… Кардинал отправил его из Парижа то ли в Марсель, то ли в Брюссель. Если он пожалел чудака, то это неспроста…

— В Брюссель? К королеве-матери?

— О!!! Но в этом нужно непременно убедиться!..

* * *

Балет и бал были назначены на вечер — после ужина. И это было большим огорчением для герцога Конде — молодые придворные, получившие роли в балете, не могли по достоинству оценить творения герцогских поваров. Поди попляши с набитым брюхом…

Слуги расставили в зале стулья и кресла, принесли даже старые резные скамьи, помнившие еще давнего владельца замка, коннетабля Анна де Монморанси. В дальнем углу расположился оркестр. Король, взволнованный и одетый кое-как, сделал последний выговор Мулинье и Жюстису. Потом, увидев входящих в зал дам, он смутился и побежал переодеваться в пышные юбки и огромный чепец торговки приманками.

Последними вошли королева и кардинал. Для них были приготовлены кресла в первом ряду. Пажи поднесли им красиво переписанные либретто «Мерлезонского балета».

Сюжет его был прост — проще некуда. Король едет охотиться на дроздов, которые в осеннюю пору вкусны и жирны. Труднее всего было найти танцора на роль короля. Кому попало ее не дашь, а танцевать самого себя Людовик не желал. Он любил либо героические, либо совсем уж потешные роли. А что героического в охоте на дроздов? Людовику милее была роль торговки — король получил огромное удовольствие, придумывая движения и костюм. А чепец помог смастерить л’Анжели, ловко управлявшийся с ножницами и иголкой.

Балет начался. Первыми танцевальный король и его свита встретили на пути фламандцев. Тяжеловесных, основательных фламандцев. Навстречу фламандцам затанцевали грациозные пажи, и король, следя за танцем в приоткрытую дверь, морщился — опять оркестр задал неверный темп! И вот настало время его выхода в сопровождении лотарингских крестьян. Выход был совсем короткий, король построил его на движениях ригодона — на невысоких прыжках, при которых юбки и чепец колыхались самым комическим образом.

Людовик видел, что публика улыбается не из любезности, а от искренней радости, и он был счастлив.

В комплиментах его величество не нуждался. Этого добра он и так получал с избытком. Но сделать то, что вызывало не вымученный, а искренний восторг, было его постоянным желанием. Он потратил немало времени, обучаясь верховой езде у лучшего берейтора Франции, Плювинеля, но поверил в себя только на турнире, устроенном пятнадцать лет назад во дворе Лувра в честь Анны Австрийской.

Тогда молодые дворяне состязались в «охоте за кольцом». Это развлечение пришло из Испании и должно было понравиться королеве-испанке. Слуги вкопали столб, в котором на высоте чуть менее туаза и чуть более туаза были просверлены дырки, в дырки вставлены шесты, а к шестам очень слабо крепились кольца — около половины парижского фута в поперечнике. Нужно было на полном скаку попасть острием копья длиной в полтора туаза в кольцо — так, чтобы оно, сорвавшись с шеста, повисло на копье. Людовику удалось проделать это трижды, и он, немного смущенный, отправился получать главный приз, перстень с бриллиантом, из рук своей юной супруги.

Тогда он познал, что общее восхищение правдиво и не имеет противного привкуса лести.

Править же страной, как покойный отец, Людовик не мог. И даже не пытался. Любить так, как любили покойного отца, французы его не могли. Он понимал: не за что. И все же пытался быть достойным уважения. Он был отличным охотником, неутомимым ходоком — семь лье в день не шутка. Ему было двадцать три года, когда он вдруг сообразил, что в детстве его не научили плавать. Отложив все дела, научился сам.

И чем только еще не занимался! Верный л’Анжели однажды придумал ему развлечение — шить одежду для ручных обезьянок. Молодой король прекрасно умел сплести корзину и рыболовную сеть, испечь хлеб, сковать в кузнице гвоздь, починить сломавшуюся карету.

И странно ему было слышать, что придворные считают, будто он скучает. Словно единственным веселым занятием для него было бы управление страной, а все прочие — унылы и печальны!..

Простояв несколько секунд у приоткрытой двери и убедившись, что танец ловчих исполняется прилично, что бездельники Мулинье и Жюстис стараются изо всех сил, король побежал в комнату, отведенную для переодевания, на ходу отцепляя огромный чепец. Ему предстоял еще один выход — в роли крестьянина.

Кардинал одобрительно кивал. Музыку его величество сочинил отменную, а вот заставить придворную молодежь танцевать так же, как умел сам, не смог — не у всех к этому делу природная способность.

Анна Австрийская улыбалась — как мать, глядящая на шалости пятилетнего сына. Если бы этот человек, умеющий превосходно играть на лютне и рисовать костюмы, не был ее мужем, она бы постаралась с ним подружиться, приглашала в свои покои. Но от мужа ждут иного — ребенка хотя бы. Но как раз ребенка Людовик почему-то не желал ей подарить. Было ли дело в той ране, о которой ей рассказали пронырливые дамы? Она не имела опыта в любовных делах и полагала, что его величество просто был обязан попытаться, сделать над собой усилие и довести дело до необходимого результата. Ведь не мешает же ему тот давно заживший нарыв скакать и вертеться?

Анна-Женевьева смотрела на танцоров с пренебрежением. Она не понимала, как человек, родившийся в королевской семье и ставший королем, мог тратить время на прыжки и гримасы? К тому же человек уже не очень молодой. И вдруг странная мысль пришла ей в голову: да ведь королю просто не повезло с женщинами! Королева — это, понятно, дипломатический союз, но неужели в Париже не нашлось сильной духом дамы, чтобы приручить этого плясуна? Чтобы разбудить в нем настоящее королевское честолюбие? Это ведь так несложно! Сама Анна-Женевьева постоянно внушала четырнадцатилетнему брату, что он однажды станет великим — великим Конде. А Луи в ответ обещал ей, что она станет повелительницей Парижа. Осталось подождать совсем немного…

Д’Артаньян стоял в толпе придворных. Весь балет он не видел, но несколько танцев сумел разглядеть. К хореографии он был равнодушен, и у него имелась другая забота — непременно найти де Голля. Лейтенант гвардейцев кардинала, которому полагалось бы сопровождать его преосвященство в таком путешествии, исчез, и никто из тех немногих приверженцев кардинала, с кем можно было говорить без риска завершить беседу дуэлью, ничего не знал о нем.

Балет завершился, исполнители вышли на поклон, потом ушли переодеваться, вбежали слуги, стали быстро растаскивать кресла и стулья. Придворная молодежь честно заслужила свой бал!

Людовик, еще в крестьянском костюме, подошел к кардиналу и к супруге. Анна произнесла банальный комплимент — большего он и не ожидал. А вот мнение кардинала было ему очень любопытно.

Сам же король после премьеры «Тюильрийской комедии» поздравил кардинала с успехом и особенно похвалил план пьесы, ни слова не сказав о стихах. Кардинал должен был оценить эту шпильку.

— Я в восторге, ваше величество, — сказал Ришелье. — Музыка выше всяких похвал! Исполнители превосходно справились с задачей. Вы, как я и предполагал, танцевали лучше всех. Не устаю удивляться вашей одаренности, но, ваше величество, в балете кое-чего недоставало.

— Жареных дроздов? — весело спросил король. — Но еще не сезон. Осенью поеду на охоту и пришлю вам целую корзинку птичек.

Кардинал улыбнулся.

— Зачем же скрывать свои таланты, ваше величество? Вы не только отличный хореограф и блестящий композитор, вы еще и замечательный поэт.

Людовик озадаченно посмотрел на Ришелье, явно не желающего объяснять неожиданный комплимент, и вдруг все понял.

И расхохотался. Это был смех победителя. Кардинал нашел врага, но что он мог сделать этому врагу? Любого другого жителя Франции Ришелье немедленно заточил бы в Бастилию, а тут оказался совершенно бессилен. Все, что он мог предпринять, — вежливый намек.

Радостный хохот Людовика привлек общее внимание — не так уж часто придворные его слышали.

Кардинал чуть заметно развел руками. Это должно было означать: ах, как жаль, что не построено еще Бастилии для столь знатного сочинителя.

Король и это понял.

Он первым опустил взгляд. После всех неудачных заговоров он смирился, он махнул рукой на обиженных аристократов с их опасными затеями. Заменить Ришелье было некем: сопротивляться власти и править государством — два разных ремесла. А править Ришелье умел.

Миг победы оказался краток, и король был благодарен кардиналу за то, что его преосвященство позволил сполна насладиться этим мигом.

— Поэзия — все же не мое дело, — примирительно сказал Людовик. — А вот меня обещали научить вставлять стекла в окна! Когда вернусь в Лувр, возьму первые уроки. И надо заказать новый токарный станок. Хочу попробовать выточить бильярдные шары.

— Не сомневаюсь, что у вас получатся отменные шары, ваше величество, — с поклоном ответил Ришелье.

* * *

Ветер все крепчал, и маленькую шхуну мотало с волны на волну, как скорлупку. Паруса давно были зарифлены, иначе беды не миновать. Матросы у штурвала вдвоем едва удерживали руль под заданным углом.

— Мы уже не попадаем в Фолькстоун, мистер Кристи, — сказал похожий на краба-переростка человек в одежде моряка. — Не будь я капитан Джон Мэтли! Этот шторм не даст нам ни одного шанса.

— И что же вы предлагаете? — нахмурился карлик, судорожно цепляясь за ванты.

— Пойдем в Бриджтаун.

— Но это же в сотне миль от Лондона?!

— Шторм, сэр…

— Хорошо. Делайте ваше дело, а я займусь своим.

Кристи подобрался к юту и нырнул в спасительную дверь каюты. В помещении, освещаемом одним масляным фонарем, болтающимся на цепи под низким потолком, находился только один человек, закутанный с ног до головы в клетчатый шотландский плед. Человек недвижно сидел в углу на рундуке, упершись ногами в стену, чтобы не упасть от качки.

— Хорошая погода, миледи, — тихо сказал Кристи, подходя и садясь на единственный стул у стола.

— Для чего? — вяло откликнулась Люси.

Она сникла с тех пор, как поняла, что ни подкупить, ни сбежать от чертова карлика не удастся. Ею овладела апатия. А чего теперь трепыхаться? Этот службист по приезде, скорее всего, сдаст ее с рук на руки костоломам Тауэра. А нет — так не пройдет и недели, как ее настигнет пуля или кинжал с приветом от сэра Элфинстоуна.

Люси было до слез жалко себя: так бездарно закончить жизнь?! Она еще не стара, красива, умна, неподражаема в постели — жить бы и жить! Так нет, попутал нечистый связаться с чертовыми шотландцами!.. И старый граф, конечно, пальцем не пошевелит выручить женушку.

— Вы меня совершенно не слушаете, миледи? — прорвался сквозь грустные мысли голос ее конвоира.

Кристи все так же сидел за столом, только теперь перед ним стояла пузатая бутылка с ромом, которую он придерживал одной рукой. В другой у карлика была медная матросская кружка.

— Что вам от меня еще нужно? — безразлично спросила Люси.

— Выпить хотите?

— Нет…

— Зря. Ром, говорят, прекрасно помогает от тошноты и плохого настроения.

Кристи сделал большой глоток из кружки и крякнул.

— А погода-то хороша, миледи! — повторил он с выражением.

— Для чего?

— Я же вам только что объяснял… ах, да! Вы меня не слышали… Ладно. Как вы думаете, что я сделаю, когда прибудем в Англию?

— Мне все равно…

— А мне — нет! Против вас я лично ничего не имею, но я на службе, поэтому должен вас отдать в руки королевского правосудия. А я не хочу!

— Что?..

— Отдавать вас… — Кристи снова приложился к кружке. — Лучше я оставлю вас себе! — Он хихикнул. — Не-ет, не пойдет!

— Почему?.. — Люси насторожилась. Вряд ли карлик настолько пьян, чтобы нести всю эту чушь, он явно что-то задумал.

— Да вы же меня отравите при первой возможности! Или подушкой там задушите?..

Люси молчала, ждала продолжения.

Кристи выпил еще рома, долил в кружку из бутылки, встал и подошел к графине вплотную.

— Для вас есть еще один выход, кроме Тауэра и шотландцев, — пьяным шепотом сказал он. — Выпейте, миледи, ибо там, куда вы вскоре отправитесь, горячительное не помешает!

— Перестаньте говорить загадками, сэр! — не выдержала Люси, отталкивая его руку с кружкой. — Я вам не сопливая девчонка!

— Ага! Наконец-то вы очнулись! — рассмеялся Кристи. — А вариант очень прост: вы исчезаете со шхуны. Прямо сейчас.

— То есть как?!

— Буквально. Прыгаете за борт. А я завтра в Бриджтауне официально при свидетелях записываю свои показания о том, что вас во время шторма смыло в океан. Вам стало дурно от качки, вы вышли ночью на палубу и не удержались…

Люси ошарашенно смотрела на него, пытаясь в полутьме разглядеть: шутит или нет? Похоже, не шутит. Черт! Страшно-то как!.. С другой стороны, действительно — какая разница? Тут смерть и там смерть… Она молча протянула руку и взяла кружку. Задержала дыхание и выпила до конца ядреный, пахучий, сладковатый напиток.

Хмель почти сразу ударил в голову, разлился по телу горячей волной. Карлик с усмешкой наблюдал за ней. Люси протянула ему кружку.

— Налить еще?

— Давайте!..

Она выпила вторую порцию, правда, до конца не осилила — все-таки это было не вино.

— Я так понимаю, миледи, что вы приняли решение? — донеслось до Люси будто сквозь туман.

Она молча кивнула и отшвырнула плед, оставшись в дорожном костюме-амазонке.

— Снимите сапоги и жакет, — посоветовал карлик совершенно трезвым голосом. — Дольше продержитесь.

— А какой смысл? — хмыкнула Люси, уже с трудом ворочая языком.

— Ну, тогда идемте, я провожу.

— Настоящий кавалер!..

Кристи неожиданно крепко взял ее за локоть и подвел к двери каюты, приоткрыл, выглянул. Потом молча вывел графиню на палубу. В лицо Люси яростно ударил холодный соленый ветер. На миг в голове просветлело, и она с ужасом подумала, что через минуту утонет. Боже, она же сейчас умрет!.. Люси рванулась из цепких рук Кристи, но карлик держал очень крепко.

— Не валяйте дурака, миледи! — прохрипел он ей в самое ухо. — Это лучшее, что я могу для вас сделать.

Она продолжала беззвучно вырываться, и тогда он вдруг подхватил ее на руки, сделал несколько шагов и швырнул за борт, в тяжелые свинцовые волны Ла-Манша.

Соленая ледяная пучина поглотила легкое тело женщины, но потом, видимо решив поиграть со своей жертвой, вытолкнула на поверхность, дав возможность вдохнуть живительный воздух.

Люси очнулась и забилась среди пенных гребней. Она не знала, в какой стороне берег, не видела шхуны, вообще ничего. Но упрямо продолжала барахтаться, ни на что не надеясь, повинуясь самому древнему инстинкту — бороться за жизнь до конца.

А когда последние силы оставили ее, она глубоко вдохнула и расслабленно погрузилась обратно в равнодушную бездну. На этот раз окончательно.

Поэтому не сразу поняла, что или кто схватило ее за волосы и рвануло кверху. Только что она была под водой, и вот уже снова жадно хватает ртом живительный воздух.

— Смотри-ка, Жан, кажись, русалку поймали? — сказал чей-то сиплый голос.

— Выбрось ее, Жак, а то греха не оберешься! — откликнулся другой, молодой и звонкий.

— Не, дружище, не отпущу! Разве ты не знаешь, что пойманные русалки откупаются желанием?

— Да какие тут желания? До берега бы добраться, лодка течет — хоть выбрасывай улов!

— Вот мы ее сейчас об том и попросим…

— Помогите… — сумела наконец прохрипеть Люси, хватаясь за борт рыбацкой барки. — Спасите…

— Ого! Да это же баба, Жан! — просипел первый. — Из богатых, кажись. Вон куртка какая…

— Ну тогда тащи ее, Жак, — обрадовался второй. — Глядишь, и отблагодарит нас за спасение?..

Люси подхватили под мышки сильные жилистые руки и рывком втянули в барку. Она упала ничком на дно, прямо в кучу остро пахнущей, шевелящейся рыбы, и с благодарной улыбкой провалилась в беспамятство.

Сноски

1

Энтони (Антон) ван Дейк (1599–1641) — фламандский живописец и график, мастер придворного портрета и религиозных сюжетов в стиле барокко. С 1632 года — придворный живописец короля Карла I.

2

Почему бы нет (фр.).

3

Имеется в виду один из заговоров против кардинала Ришелье в 1626 году. Граф де Шале, спровоцированный своей любовницей де Шеврёз, попытался убить кардинала, но был схвачен и обезглавлен. — Прим. авт.

4

Имеется в виду Шарлотта де Вильер Сен-Поль, графиня де Ланнуа, камер-фрейлина Анны Австрийской.

5

Анри II, герцог Монморанси, адмирал и маршал Франции, и Луи де Марильяк, граф Бомон-ле-Роже, маршал Франции, участвовали в мятеже Гастона Орлеанского против его брата, короля Людовика, были признаны виновными в оскорблении величества и приговорены к казни в октябре 1632 года.

6

Фунт как мера веса активно использовался в средневековой Европе. Причем к началу XVII века свой размер фунта устанавливали чуть ли не в каждом городе. Парижский фунт (ливр) в то время равнялся 489 г. — Прим. авт.

7

«Из Гавра в Париж» (фр.).

8

Тизан — фр. Tisane — травяной чай; был очень популярен во Франции вплоть до конца XVII века, пока его окончательно не сменила мода на горячий шоколад, а чуть позже — на кофе.

9

Крупнейший драматический театр Парижа в XVII веке и первый стационарный театр Франции.

10

Бельроз (Пьер де Лемессье, 1602–1670) — актер и режиссер труппы «Бургундского отеля» с 1628 года. Александр Арди (1570–1632) — поэт и драматург, работал в жанрах трагикомедии и трагедии, умер от чумы на юге Франции. Тюрлюпен (Анри Легран, 1583–1634), актер и комедиант, работал в труппе «Бургундского отеля» в жанре фарса и балагана.

11

«Лохань», или «Фарс о лохани» (фр. La Farce du Cuvier) — анонимный французский фарс XV века (1490-е гг.). Состоит из 332 восьмисложных стихов. Неоднократно издавался в XVI и XVII веках.

12

Валет — личный слуга.

13

Фруктовый пирог из слоеного теста.

14

Жан Ротру (1609–1650) — французский драматург и поэт. В середине XVII века его пьесы пользовались огромным успехом; творил в основном в жанре трагикомедии и комедии в испанской традиции; пользовался большим покровительством Ришелье.

15

Туаз — французская единица длины, использовавшаяся до введения метрической системы, равная 1,95 м.

16

Штатгальтер (статхаудер) — в ряде государств Европы должностное лицо, осуществлявшее государственную власть и управление на какой-либо территории данного государства.

17

Пьяная драка (фр.).

18

Луи Дезе, барон де Курменен, родился в конце XVI века. Людовик XIII поручал ему много разных дипломатических миссий в Леванте, Дании, Персии и Московии. Приняв участие в одном из заговоров против кардинала Ришелье, барон был арестован по приказу своего врага — соперника по служебной лестнице Эркюля де Шарнасе в Майнце и обезглавлен в Безье в 1632 году.

19

Франсуа де Монморанси-Бутвиль сделал решительно все, чтобы попасть на эшафот. Первого противника он заколол в пятнадцать лет. Эдикт против дуэлей, подписанный королем в феврале 1626 года, привел его в ярость — не могло такого быть, чтобы благородного человека лишили права убивать других благородных людей в честном поединке! Забияка поклялся, что будет драться даже средь бела дня в Париже. И действительно — устроил тройную дуэль: сам он бился с маркизом де Бевроном, скрестили шпаги и четверо их секундантов. Королевское терпение лопнуло — Беврон успел сбежать в Англию, а Монморанси лишился головы — в полном соответствии с эдиктом.

20

Мастер рапиры Рудольф Капо Ферро де Кальи (Италия, г. Сиена) опубликовал в 1610 году трактат «Большое представление использования искусства фехтования». Одним из принципов его школы было то, что для обороны достаточно одного клинка.

21

Франсуа де Малерб (1555–1628) — французский поэт, чьи произведения во многом подготовили поэзию классицизма. В то же время многие сочинения Малерба тяготеют к стилю барокко.

22

Марк-Антуан Жирар де Сент-Аман (настоящее имя Антуан Жирар) (1591–1661), французский поэт. C 1627 года именовал себя «сеньором де Сент-Аманом» безо всяких на то оснований. Живя в Париже, часто посещал отель Рамбуйе. В 1633 году написал ирокомическую поэму «Смехотворный Рим», которая ходила в списках и была чрезвычайно популярна в столичном свете, особенно среди молодежи.

23

Д’Артаньян имеет в виду серебряную монету в ¼ экю весом 9,7 г.

24

Большая Галерея, соединявшая дворец Тюильри и Лувр, в ту пору была отдана королем под мастерские художников, скульпторов, поэтов, ремесленников и прочих золотых дел мастеров, в том числе и для садовников. Большинство из них там же и жили.

25

Так в эпоху Ренессанса называли винный спирт.

26

Моя вина, моя величайшая вина (лат.) — формула покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков с XI века.

27

Сезина — особое владетельное право во Франции, земельное держание, зависимое от сеньора, но признаваемое обычным правом и защищаемое в судебном порядке.


home | my bookshelf | | Однажды в Париже |     цвет текста