Book: Смерть под Рождество



Смерть под Рождество

Тери Холбрук

Смерть под Рождество

Пролог

Гейл Грейсон прожила на свете уже двадцать шесть лет, но до сих пор ни разу не видела, как хоронят мужчину. Жизнь мужчин всегда была как-то вне ее сознания. Бабушка с тетками, сидя бывало за круглым кухонным столом перед кувшином холодного чая со льдом, упоминали мужчин, как обычно привыкли говорить о кошках или о Боге, с презрительным пренебрежением и претензиями одновременно. Мужчин смерть вроде бы и вовсе не касалась. Большинство из них сгинули куда-то еще задолго до рождения Гейл, а те, кто продолжал существовать рядом, со временем становились какими-то нереальными, иллюзорными, и получалось, что ни женщины, ни даже сама смерть не могли заявить на них свои права.

Странно, но неожиданно она подумала об этом именно сейчас, когда сидела в своем широком кресле на двоих цвета махровой розы и хмурилась на свои опухшие лодыжки, что выпирали из кроссовок. Похороны, как Гейл их понимала, были делом чисто женским, чем-то вроде менструации, и их обязательно должен сопровождать хриплый не то плач, не то смех женщин-южанок с обвисшими животами. Еще ребенком, в Атланте, Гейл иногда задумывалась над тем, как умирают мужчины, и в ее представлении они умирали, как пауки, что водились в сарае на задах двора: скручивали кривые конечности, плотно сжимая ввалившуюся грудь. Женщины же, напротив, умирали величаво, восходя на небо в потоках радостного света, и их появление там возвещал хор звонких сопрано.

Она вытянула ноги прямо перед собой. Акушерка правильно говорила, зря ей не верила, что лодыжки сильно опухнут за пять месяцев. Гейл посмотрела на лодыжки женщины, которая находилась с ней в комнате и пыталась водрузить ей на колени чашку чая. Чашка задрожала на блюдце и угрожающе накренилась — только после этого женщина решилась ее убрать. У нее лодыжки были в полном порядке, очень симпатичные, можно сказать, изящные.

Правда состояла в том, что Гейл похороны нравились, и нравились всегда. Конечно, вслух она в этом никогда бы не призналась, как, впрочем, и никто из их семьи, хотя она была уверена, что все они чувствуют то же самое. По южным понятиям их клан был не очень многочисленным, поэтому встречи, когда собиралась вся семья, были не так уж и редки. Но похороны — это особый случай, вершина таких встреч. Смерть позволяла им пережить всем вместе возвышенное просветление и удовлетворение, какого не мог дать ни один пикник в предгорьях Джорджии.

В груди слегка закололо, чуть-чуть. Как будто там маленькая заноза. Она скосила глаза на свои лодыжки, и заноза исчезла.

— Значит, будут похороны, — неожиданно выпалила Гейл.

Откуда-то сзади протянулась рука и плотно сжала ее плечо. Дыхание было больше похоже на кашель, и оно обжигало ухо.

— Да, конечно, дорогая, похороны будут, но тебе ни о чем сейчас не следует беспокоиться.

«Если не сейчас, то когда? Если не я, то кто?» В общем, глупость какая-то лезла в голову. И Гейл отмахнулась от чужого дыхания у своего уха, как от назойливой мухи.

Сколько уже времени находятся здесь эти люди, она сказать не могла. Женщина, видимо, это она позвонила сегодня утром и сказала, что у них несколько вопросов — так, пустая формальность — и они приедут к двум. Но полицейские приехали позже. Гейл сидела в полумраке своего кабинета, когда в дверь дома постучались мужчина и женщина. Извинившись, они сказали, что обстоятельства переменились и теперь это будет уже не пустая формальность.

Вскоре после этого в дом просочилось довольно много мужчин. Они были, как духи, темные, с неразличимыми лицами, широкоплечие и двигались на удивление грациозно. Эти духи моментально растворились по всему дому, оставив ее сидеть здесь, в этом кресле на двоих. Мужчина сел на скамеечке для ног прямо напротив нее, а женщина заняла стул справа и спросила, не следует ли позвонить кому-нибудь. Гейл ответила, что не надо, что с ней все в порядке и никто ей не нужен. Но женщина все равно отправилась к телефону, и через несколько минут прибыл Оррин. И вот он стоит за спиной, от его дыхания Гейл становится нехорошо, а он еще изрекает такие глупости.

Она посмотрела на руки мужчины, сидящего на скамейке. У него были длинные пальцы с крупными ногтями. Пытаясь заглянуть ей в глаза, он подался всем телом вперед, и его ладони свободно раскачивались между коленями. Но лодыжки Гейл вдруг раздулись до размеров воздушного шара. Если бы сейчас эти люди подняли ее с этого кресла и понесли, она бы не удивилась. Это был бы полет вниз головой, и платье свесилось бы ей на плечи. Она плавно выплыла бы за дверь и дальше вдоль по улице мимо церкви, магазинов, полей, лесов, и так до моря. Гейл представила, как ее раздувшееся тело пролетает над церковью, и заноза вновь вонзилась ей в грудь.

После полудня Том отправился в церковь. Он подождал там, пока полицейские заполнят скамьи для верующих, а затем вставил себе в рот пистолет. Мужчина рассказал ей об этом тихо и спокойно, держа за руку, когда вел к креслу. Гейл сказала ему, что не желает сидеть, но он-то знал лучше, что делать, ибо проделывал такое, наверное, уже десятки раз, то есть приходил в дом к беременным женщинам с новостью, которую они не были в состоянии осознать, и спокойно выслушивал их возражения, что они не желают сидеть.

— Миссис Грейсон, ваш муж говорил вам, куда он сегодня намеревается пойти?

Мужчина не говорил даже, а почти шептал, как будто и сам был одним из духов, что стлались вдоль стен. Он показал ей свое удостоверение и ордер на обыск, положив оба документа на свободное место в кресле. Она подняла их и провела пальцем по мягкой кожаной обложке удостоверения.

— Он собирался в Винчестер, в библиотеку.

Наверху с грохотом и звоном упало на пол что-то металлическое. Эффект был такой же, как если бы в церкви — во время богослужения! — вдруг уронили тарелку для пожертвований.

— Они сейчас в моей спальне, — сказала Гейл, имея в виду духов.

Мужчина взял сложенный пополам лист бумаги и, развернув его, положил перед ней.

— Прочитать вам, что здесь написано? — ласково спросил он.

Она не захотела. Ей вообще ни во что не хотелось вникать.

— Миссис Грейсон, упоминал ли ваш муж имя Мариста Бакнера?

Глаза Гейл на мгновение вспыхнули.

— Он был убит на прошлой неделе. Я прочитала об этом в газете.

— Вы были знакомы с ним?

— Нет.

— Упоминал ли муж при вас это имя?

— Нет.

— Говорил ли ваш муж что-нибудь о королевском адвокате[1]?

— Нет.

Руки ее сейчас дрожали. А младенец решил поплавать в ее животе и издал при этом булькающий звук. В книгах говорилось, что очень скоро она почувствует толчки ребенка, но на первых порах это будет похоже скорее на расстройство желудка. И вот сейчас Грейс не была уверена: ребенок это или что-то с желудком. На прошлой неделе она целый час проплакала, представив, что у дитя, которое кувыркается внутри нее, нет ни ручек, ни ножек, а только ужасное туловище с головой.

— Констебль Рамсден, — произнес мужчина, — я думаю, нам следует предпринять еще одну попытку с чаем.

Женщина тихо поднялась на свои стройные ноги с изящными лодыжками и пошла на кухню. Гейл почувствовала, как пальцы Оррина сжали ее плечо.

— А разве нельзя с этим подождать? — спросил он. — Господи, неужели вы действительно думаете, она что-нибудь обо всем этом знает?

Мужчина перевел взгляд с лица Гейл на говорившего.

— Мне не известно, что она знает. Уверен, мистер Айвори, что это не известно и вам. Но, видимо, вы правы, с большинством вопросов вполне можно подождать. Я заканчиваю.

Пальцы Оррина исчезли с плеча Гейл, но сейчас же вернулись. Оррин не выносил упреков. Том, помнится, говорил, что Айвори упрям и самолюбив.

Констебль Рамсден передала мужчине чай и вернулась на свое место. Мужчина мягко взял ладони Гейл и обвил ими теплую чашку, а свои ладони оставил сверху, потому что ее до сих пор все еще дрожали. Затем он сопроводил чашку до ее рта. Чай был горячий, крепкий и сладкий. Дома такого бабушка с тетками никогда не заваривали. Она сделала несколько быстрых, судорожных глотков. Ребенок внутри протестующе затрепетал.

Вниз по лестнице медленно и осторожно, спиной к квартету, расположившемуся в гостиной, начали спускаться двое духов. Они несли ящики.

— Не повезло. — Дух не соизволил даже понизить голос. — Надо же, приперли парня к стенке, изобличили в убийстве, а затем выпустили из вида и дали возможность себя убить. Можно было бы сработать и лучше.

Оррин повернулся к ним, да так резко, что задел рукой платье Гейл около шеи. У нее перехватило дыхание.

— Извольте заткнуться! — прохрипел он. — Здесь не место для обсуждения ваших чертовых производственных проблем!

Руки мужчины слегка сжали ладони Гейл. Голос его, до сих пор спокойный, стал внезапно напряженным.

— Ваш друг прав, миссис Грейсон. Все это может подождать до завтра.

Он взял у Гейл чашку, но правую ладонь не убрал.

— Эти пауки в церкви, — произнесла она, посмотрев на детектива. — Мы давили их не задумываясь.

Глава первая

Городок Фезербридж возник совсем не так, как обычно возникают такого рода поселения. Это не была эволюция по Дарвину, то есть его обитатели не отвоевывали у матери-природы лучшие места под солнцем, в беспорядке разбрасывая вдоль известняковых хэмпширских холмов свои жилища. Скорее, все было наоборот.

Фезербридж оказался плодом фантазии лорда Джеймса Бенника. Именно он в 1762 году вначале создал его в своем воображении подобно тому, как кулинары лепят разного рода изделия из теста, а затем пришлепнул в нужное место, то есть прямо на восток от Винчестера. Им двигала извечная страсть к гармонии, которая и сподвигла лорда воплотить в жизнь свой идеал английской деревни, где бы красивые добропорядочные люди жили в не менее красивых домах и вершили только добропорядочные дела.

На Главной улице, занимающей в длину строго четверть мили, размещалось все необходимое для благоустроенной умеренной жизни: одна кузница, одна пекарня, один трактир с маленькой гостиницей, одна церковь. В течение ста лет лорду Беннику и его потомкам удавалось держать маленькую общину в пространственных рамках этой прямоугольной решетки. Однако с середины XIX века центральное поселение стало расползаться в разные стороны: дети отделялись от родителей и строили собственные дома, чужаки, случайно забредшие в эти места и очарованные их тишиной и благопристойностью, начинали возводить себе жилье на периферии Фезербриджа. С высоты птичьего полета деревня стала похожа на пряжку-заколку, которую второпях сбросили с нечесаных, спутанных волос, а на когда-то четкой планировке поселения появились причудливые, озорно закручивающиеся усики, нарушившие общую эстетику замысла лорда Бенника.

Семья Лизы Стилвелл жила в одном из новых районов Фезербриджа. Небольшая группа скромных домов — каждый на две квартиры, с отдельным входом, разумеется, — расположилась в самом дальнем конце того, что когда-то было парком, примыкавшим к особняку лорда Бенника. Место это почему-то называлось Вересковым пляжем.

Но раньше поколения Стилвеллов жили как раз чуть ли не на Главной улице. Их дом — один из старейших в Фезербридже, — построенный из песчаника, обмазанного глиной, располагался рядом с семейной пекарней, выходящей фасадом на Главную улицу. Вскоре после того, как отец Лизы вступил во владение имуществом, их старый добрый домишко начал вдруг трещать по всем швам. Да и неудивительно! Чего стоила одна крыша — сырая, вдоль и поперек испещренная птичьим пометом. О стенах и вообще лучше умолчать. Пришлось принимать экстренные меры, укреплять стены кирпичом, чтобы спасти жилье от окончательного разрушения.

Лиза выросла в этом старом доме. Именно здесь она провела со своими родителями и братом четырнадцать долгих и далеко не лучших лет, вплоть до того дня, когда мать, вернувшись из пекарни, обнаружила на своей постели часть потолка вместе с останками нескольких птиц и крыс. Пришлось Стилвеллам вызывать агента по недвижимости, и в течение двух месяцев дом был продан. Нашлась пара лондонских бухгалтеров с цветущими лицами, которые испытывали сильное желание проводить выходные в тишине и покое. Они и купили этот дом.


Велосипед Лизы забуксовал на гальке у входа в их старый дом, и она затормозила. Не слезая с него, девушка начала медленно, палец за пальцем, снимать черные шерстяные перчатки, а сама в это время внимательно изучала свое бывшее жилище. До Рождества чуть больше двух недель, а эти лондонцы, похоже, ничего так и не сделали. Ни венка на двери, ни гирлянды. Да и елки в окне гостиной что-то не видно. Восемь лет уже владеют они этим домом и, видимо, решительно игнорируют такую традицию, как убранство к Рождеству.

«Очень жаль, — подумала Лиза, запахиваясь в свой черный плащ. — Будь я хозяйкой этого дома, он бы у меня сейчас сиял. Чего бы там только не было: подушки с вышивкой гарусом по канве, стэффордские статуэтки, камчатые портьеры и драпировка! Да многие журналы посылали бы ко мне целые бригады фоторепортеров, а местные приятельницы только бы и судачили наперебой о том, до чего же хорошая хозяйка эта наша юная Лиза Стилвелл».

Она двинулась по направлению к Главной улице, минуя еще три дома. Ну, здесь все было в порядке: венки, переплетенные красными ленточками, из окон поблескивали цветные огоньки — в общем, все, как положено. Она улыбнулась. Это не так уж важно, что Фезербридж теперь хаотически разросся. Для нее городок был воплощением Англии, ее Англии. Эти черепичные крыши, каменные фасады домов, примулы, вся романтика этих мест. Лиза на время растаяла в морозном тумане, вынырнув из него Эммой Вудхаус — героиней романа Джейн Остин[2]. В конце концов это ведь Англия Джейн Остин, и Лиза без ложной скромности подумала, что очень похожа на элегантных женщин среднего класса из романов Джейн Остин.

Въехав на аллею вдоль Главной улицы Лиза сошла с велосипеда. Отсюда можно было видеть всю улицу до конца. Имена на дверях магазинов говорили о многом. Большей частью их владельцы, как и ее родители, были потомками тех немногих, избранных лордом Бенником. Мать однажды сказала, что для того, чтобы узнать историю Фезербриджа, книг никаких не нужно. Достаточно вывесок на магазинах. Пожалуй, это одна из немногих толковых вещей, какие мать успела ей сообщить.

Черные с золотом буквы «Стилвелл» на вывеске запотели от утреннего тумана, а ниже чуть меньшим шрифтом значилось «осн. в 1768 г.». В окно Лиза увидела отца и широкую спину Эдиты Форрестер. Местная дама склонилась к прилавку, где был выложен хлеб утренней выпечки. Эдгар Стилвелл встретился с дочерью взглядом и помахал рукой. Он был в переднике и, вытерев о него руки, показал пальцем назад. Лиза понимающе кивнула. Как только закончится выпечка, то есть около полудня, ей нужно будет везти своего девятнадцатилетнего брата Брайана в Винчестер покупать ботинки.

Лиза посмотрела на часы: начало девятого. Но до поездки еще столько дел!

Она медленно повела велосипед. Воздух, свет (а он был, как жидкое стекло), тусклые неясные силуэты зданий, их скошенные крыши делали улицу похожей на декорацию, выполненную пастелью. Внезапно Лиза почувствовала необыкновенную любовь к этому городку и остановилась как вкопанная. Такое случалось далеко не часто, но порой бывали моменты, когда она вдруг осознавала, что любит эти места до отчаяния.

В такие мгновения ей хотелось поднять камни, опоясывающие фундаменты магазинов, и оказаться погребенной там, в глубине. Ничего поэтического в таком желании не было. Это трудно, вернее, невозможно как-то рационально объяснить, но Лиза разрывалась между острой необходимостью спасать себя бегством из Фезербриджа и не менее острой жаждой радости от медленного умирания в его родной земле. И Лиза все не могла понять, кто к кому больше привязан — она к Фезербриджу или любимый городок к ней.

Крепко сжав руль, девушка побежала вперед. Старинные двери и окна проплывали мимо нее и растворялись позади. Она прибавила скорость, рисуя в своем воображении, что эти здания лопаются один за другим, словно воздушные шарики, как только она пробегает мимо них. Лиза иногда спотыкалась на редких выбоинах мостовой, тем не менее решила пройти весь путь в том же темпе, надеясь, что по прибытии на место глаза ее будут сиять, а щеки алеть от румянца.


Кристиан Тимбрук был одет во все серое: шерстяная шапочка, брюки, пальто, ботинки. Он взгромоздился на могильный камень и надеялся, что издали его примут за каменного серафима, этакого румяного, с черными волосами, изрядно сдобренными перхотью. А мертвые пусть там себе недовольно ворчат, так уж им положено.

Через кладбище, толкая рядом велосипед, прошествовала фигура в черном. Достигнув церкви, она завертела головой направо и налево. Тимбрук затаил дыхание. И не то чтобы ему не хотелось разговаривать с Лизой Стилвелл. Конечно, от встречи с ней он в восторге не был, но как этого избежать, если все равно скоро придется войти в церковь и присоединиться к членам попечительского церковного комитета, а она в их числе. Трудность состояла в том, что ему не хотелось говорить с Лизой наедине. Поэтому, пока она катила свой велосипед вдоль южной стены церкви, Тимбрук сидел очень тихо.



Наконец Лиза исчезла за высокой сводчатой дверью, и он перевел дыхание. Было начало двенадцатого, а Тимбрук еще здесь и попусту тратит время. Утренний свет, такой хрупкий в декабре, скоро снова начнет тускнеть. Одно дело, если в это время отрываешься от работы ради кружки эля или женщины, и совершенно другое, если целое утро приходится выслушивать нудные речи всех этих добродетельных прихожан, причем у каждого в одном месте по пропеллеру. Это же просто невозможно! Он пытался убедить Джереми Карта отложить встречу, но куда там! Преподобный Карт разразился высокопарной тирадой о том, что, дескать, до Рождества всего две недели, и именно это время — полдень в пятницу — самое удобное для сбора всех преданных делам церкви.

О нет, такого комплимента Тимбрук не заслуживал! Довольно того, что он родился и вырос в благочестивой семье, достаточно он настрадался. Нет, он не хотел, чтобы его принимали за одного из этих добропорядочных…

Через все кладбище с криком пролетела птица и сделала круг над Тимбруком. Кристиан передернул плечами и встал. Сколько можно сидеть на холоде! Да и все уже, видимо, собрались. Единственное, кого не хватает, так это самого преподобного падре.

Тимбрук открыл дверь южного нефа, и в нос ударил запах свежей краски — церковь к святкам усиленно подновляли и подмазывали. Голоса — громкие, высокие, женские, эхо их беспорядочно металось от одной стены к другой, и, когда он открыл дверь, эти голоса вылетели наружу и разнеслись по кладбищу. «Ага, — подумал Тимбрук, — клуб болтунов в полном сборе. Интересно, а если бы Мария Магдалина и ее окружение занимались вот такой же болтовней перед Спасителем, стал бы Сын Божий принимать у них елей или прогнал бы прочь?»

Как только Кристиан вошел, разговор резко стих. В первом ряду слева сидели женщины в плащах. Их было четверо. Тимбруку стало неловко, он остановился, пытаясь понять, что означают их пристальные взгляды. То ли это естественная реакция на его появление, то ли он помешал их сугубо женскому разговору. Скорее всего последнее, но тем не менее Кристиан уважительно тронул рукой край своей шапочки.

Первой подала признаки жизни Хелен Пейн. Она даже чуть приподнялась со своего места.

— О Господи, Тимбрук, наконец-то вы пришли! — Ее голос, обычно хрипловатый, сейчас почему-то неприятно прыгал на высоких нотках. — Я уже начала беспокоиться, не проспите ли вы, или еще что-нибудь помешает вам прийти.

Тимбрук посмотрел вниз на лицо Хелен и поборол искушение стряхнуть излишки пудры, прилипшие к нежным волоскам на ее щеках. «Мила, несомненно, мила! — подумал он. — Темно-рыжая, зеленоглазая, ну и все остальное. Поменьше бы ей штукатурки на лицо класть».

Он прошел мимо скамьи и стал снимать пальто.

— Я думал, мое присутствие здесь нужно больше для проформы, чем для дела. Я вообще не понимаю, что здесь от меня нужно.

— Вы? — Хелен села на свое место и скрестила ноги. — Вы же знаете, зачем мы все здесь собрались. Витражное стекло в церкви отсутствует уже три года, его нужно наконец заменить. Вы художник, изготовивший этот витраж. Небольшая любезность с вашей стороны поприсутствовать на этом собрании будет высоко оценена. А то получится, что на выставке отсутствует создатель картин.

Тимбрук улыбнулся ей и бросил пальто на перила ограды алтаря.

— Боюсь, мисс Пейн, что вы не совсем правильно понимаете задачи художника. К тому же я не создавал это стекло, а всего лишь реставрировал. Хотя мне бы очень не хотелось, чтобы вы недооценили усилия и мастерство, которое для этого потребовались. Впрочем, все в порядке. Я здесь. И буду находиться здесь в течение тридцати минут. Эти полчаса, уважаемые дамы, я весь в вашем распоряжении.

Не оглядываясь, он сделал пять шагов назад, сосчитав их про себя, и сел на кафельную ступеньку, что отделяла алтарь от остального помещения.

Одна из женщин сменила позу, и негромкий, но интенсивный разговор в ряду продолжился. Слышны были только голоса матери и дочери Айвори, одна красивее другой. Своим тихим воркованием они заполняли церковь, будто соревновались друг с другом в умении произносить полушепотом длинные замысловатые фразы. Тимбрук откинул голову на перила алтаря. Он знал мужчин в Фезербридже — а таких было немало, — которые многое бы отдали хотя бы за шанс побыть наедине с кем-то из этого дуэта. Он посмотрел на две аккуратные белокурые головки. Тщательно причесанные, сзади милые хвостики, соприкасавшиеся, когда в разговоре женщины наклонялись друг к другу. Возможно ли вообще думать о каждой в отдельности? Такая задача казалась немыслимо сложной. Обе они, и Аниза Айвори, и ее дочь Джилл, были похожи на благоухающие парфюмерией цифры восемь, причем эти восьмерки каким-то странным образом были сцеплены друг с другом так, что Тимбрук не мог с уверенностью сказать, где кончается одна и начинается другая. Он прикрыл глаза. «Противные притворщицы, обманщицы — вот они кто». Взрыв общего смеха заставил его открыть глаза. Правильно, к чему соблюдать приличия, когда в курятнике хозяина собрались одни клуши. Тимбрук скосил глаза на болтушек и сделал рукой неопределенное движение.

— Итак, мы ждем только нашего любезного пастыря Карта. Мне хотелось бы знать, мы ждем его из простой вежливости или он нам действительно нужен?

Женщины замерли, ничего не отвечая. Они сидели сейчас, аккуратно скрестив ноги коленками строго на север, касаясь друг друга локтями. «Господи, ну вылитые восковые фигуры!» — подумал Кристиан Тимбрук и перевел взгляд с одной дамы на другую, пока не остановился на последней, той, которую так усиленно избегал. Тут ему пришлось себя поправить. К Лизе Стилвелл слова «восковая фигура» ни в коей мере не подходили. Все что угодно, но только не это.

Прошло еще несколько минут. Вдруг дверь церкви с северной стороны с шумом отворилась и тут же захлопнулась. Женщины как по команде повернули головы. Однако тот, кто сейчас медленно двигался по проходу между скамьями, был отнюдь не священником, хотя Тимбрук и не сомневался, что человек этот в табели о рангах числит себя несколько выше. Редактору местной газеты Оррину Айвори никогда не были чужды заботы церкви, но женщины, разочарованно вздохнув, отвернулись.

«Вот он, местный хранитель демократических устоев и прочей дребедени», — подумал Тимбрук и зачем-то полез в карман пальто. Вынув оттуда шерстяную шапочку, он принялся мять ее в руках.

— Вы должны извинить наших милых дам, Оррин. Они не всегда рассматривают появление мужчин как подарок. Особенно, если их ждет встреча с пастырем Божьим.

— Ну, тогда им придется подождать еще немного. — Айвори прокашлялся. Он сел позади жены с дочерью и широко раскинул руки, на всю ширину скамьи, как бы обнимая их сзади. — Я только что от Карта. Он одевался, или, лучше сказать, переодевался. Дело в том, что преподобный отец вышел на улицу и тут вспомнил об этой встрече. Говорит, что не представляет, как мог забыть о таком важном мероприятии. Он извиняется перед всеми вами за опоздание.

Тимбрук зевнул и посмотрел на часы.

— Двадцать минут прошло.

— Послушайте, Тимбрук, вы здесь не единственный, кто пожертвовал своим временем. — Хелен Пейн теребила дорогую антикварную брошь, которая была у нее в паре с золотым браслетом. — Мне пришлось оставить магазин на Берил-Лемпсон, и я уверена, Оррин тоже беспокоится о делах в газете. Однако находиться здесь для нас важнее. Поэтому, пожалуйста, будьте повежливее.

— Послушайте и вы. — Тимбрук крепко сжал шапочку. — Может, кто-нибудь растолкует мне, что вы ожидаете от меня на этом собрании? Или действе, или таинстве, не знаю, как вы это называете.

— Торжественное открытие. Мы называем это просто торжественным открытием, Кристиан. Сейчас мы собрались, чтобы обсудить подготовку к этому открытию.

Голос Анизы Айвори, как и ее кожа, был пропитан ароматом лимона и, по мнению Тимбрука, был слишком как-то легок и звонок для женщины за сорок. Из-за этого казалось, что в ней нет никакой выемки, куда бы могла поместиться душа мужчины со всеми ее горестями и печалями. Тимбрук наблюдал, как Аниза водила левой рукой по своему плечу. Оррин Айвори поднял руку и осторожно, стараясь не задеть прическу жены, проделал пальцами плавное движение за ворот ее блузки. Аниза сжала руку мужа у своего горла и повернула голову к Тимбруку.

— Полагаю, это звучит для вас не слишком высокопарно?

— Вовсе нет, Аниза. — Тимбрук засмеялся. — Но все же, что вы конкретно от меня-то хотите?

— Я думаю, здесь была бы уместна короткая речь, как вы считаете? — Айвори высвободил свою руку из захвата жены. — Уверен, вам есть что сказать. Например, о красоте витража и его связи с теологией. Вы же весьма образованы во всем, что касается духовного искусства.

— Но, Оррин, ведь будет середина службы. — Хелен Пейн сфокусировала свои зеленые глаза на Тимбруке. — Вряд ли это подходящий момент для лекции художника. Думаю, ему надо сказать что-нибудь о провидении Господнем. Или о надежде. О надежде даже лучше.

— Надежда. — Тимбрук понизил голос. — Странная тема, учитывая все обстоятельства. Вы так не считаете, Хелен?

Солнечные лучи, проникавшие из верхнего ряда окон на хорах, пощекотали Тимбруку затылок и шею и тут же пропали. Он вздрогнул. Это был взрыв голубого, закутанного в серую облачность. При таком освещении камни виднелись четче, а человеческие лица и фигуры на церковных скамьях становились туманными и расплывчатыми. Как всегда, эта дивная трансформация восхитила Тимбрука. Лиза закатала рукава белой блузки, и руки ее в таинственном блеске декабрьского солнца казались вылепленными из белой глины. Тимбрук почти чувствовал на своих пальцах прохладу ее тела, как если бы он сейчас гладил это тело, ваял его.

Внезапно Лиза сделала движение рукой, и это заставило Тимбрука взглянуть ей в лицо. Девушка покраснела, и он понял: Лиза почувствовала его взгляд. Глаза цвета яркою аквамарина вспыхнули и посмотрели на него, бровь характерно выгнулась, повторяя манеру Кристиана. Она не отводила от него взгляд, пока наконец насмешливо не уперла свой язычок изнутри в щеку. Затем отвернулась.

Южная дверь неожиданно отворилась. В церковь стремительно вошел Джереми Карт и обезоруживающе улыбнулся женщинам, не дав им возможности высказать досаду и недовольство, если таковые, конечно, у них имелись.

— Извините за опоздание. — Викарий покачал головой. — Просто не знаю, где в эти дни витают мои мысли. Все в предстоящих праздниках, конечно. — Он развернулся и посмотрел на Тимбрука. — Кристиан, может быть, нам следует отложить установку витража на время после Нового года?

— Ни в коем случае, Джереми, — воскликнула Хелен, — на витраже изображены сцены, связанные с Рождеством Христовым. Я полагаю, самое лучшее время для установки — именно последнее воскресенье перед Рождеством.

— Не знаю, Хелен, — медленно произнес Айвори. — Может быть, Джереми прав. Наверное, после Нового года нашей общине будет легче закрыть дверь за этой трагедией и похоронить ее раз и навсегда. Может, это совсем неплохое предложение.

Восточная стена церкви была сложена из толстых кирпичей. Она была бы скучна и невыразительна, если бы не большой диск из стекла янтарного цвета, казалось, закупоривающий стену, как гигантская желтая пробка. «Испуганные жители, — думал Тимбрук, — вставили это дурацкое стекло, чтобы не пропустить сюда ночь. Вместо той красоты, что была здесь прежде, поставить подобное уродство!.. Но все же лучше, чем просто пустое место». Эта пробка постоянно напоминала о трагедии, разыгравшейся здесь три года назад, Кристиан чувствовал ее даже спиной. Желтое стекло кольцом сдавливало его плечи.

— Так что вы об этом думаете, Тимбрук? — вновь спросил Карт.

— Мне это безразлично, — пожал он плечами. — У меня почти все готово. Чтобы все окончательно завершить, мне нужна неделя. Установить можно в течение дня. Можно на следующей неделе, а можно в следующем году. Вы хозяин, вам и решать.

— До Рождества, по-моему, будет лучше. Мы сможем организовать что-нибудь для детей. — Джилл Айвори энергично повернулась к Лизе Стилвелл. — Организуем детский хор. Это будет интересно, правда?

Лиза запустила обе руки себе в волосы и слегка их взлохматила.

— Это церковь Джереми. Только он может принять решение. Но лично я считаю, что мы поступаем не совсем по-доброму, забывая о том, как будет чувствовать себя после всего этого Гейл. — Она остановила свой взгляд на Тимбруке. — Как?

— Не будь смешной, Лиза, — твердо возразила Хелен. — Гейл провела в трауре три года. И кстати, с чего это ты вздумала, что церковь принадлежит викарию? Джереми, пожалуйста, вразумите это дитя.

Карт разразился длинной речью. При этом он говорил тихо и почему-то заикался. Короче, Тимбрук почти ничего не мог понять и сосредоточил свое внимание на желтом луче холодного света. Теперь это кажется странным, но когда он приехал сюда больше года назад, то люди, история здешних мест и даже эта маленькая безобразная церковь забавляли его. А теперь… Тимбрук вздохнул и встал.

— Хорошо, я пойду. А вы, добрые люди, дадите мне знать о своем решении.

Он надвинул свою шапочку чуть ли не на глаза и повернулся лицом к желтому окну. Утренний свет был анемичным, как будто его молекулы погибали, разбиваясь о стеклянную пробку, которая вызывала у Тимбрука отвращение. Он чувствовал какое-то волнение и закипающее раздражение. Такое иногда с ним случалось. Он знал, что не может больше находиться в церкви ни минуты.

Карт подал Тимбруку пальто.

— Я зайду к вам, Кристиан, либо сегодня, либо завтра. Мне хочется посмотреть витраж. Я не видел вашу работу уже несколько недель.

Тимбрук взял пальто и улыбнулся.

— Не волнуйтесь, падре, практически его не отличить от оригинала. Разумеется, будучи художником, я позволил себе маленькую вольность. Например, оставил нетронутым пулевое отверстие. Мне очень понравилось, что оно оказалось точно на груди у Богородицы. Поэтично, не правда ли?

Никто не проронил ни слова, только Хелен вздохнула.

— Это как раз нежелательно, Кристиан, — произнес Карт ровным голосом. — Самоубийство Тома Грейсона очень болезненно было воспринято всеми. Если вам это не известно, то я извиняюсь, что не проинформировал вас прежде.

Тимбрук улыбнулся и надел пальто.

— Джереми, я художник, а не какой-то паршивый дипломат. Поэтому не обращайте на меня внимания. Ваш витраж закончен. Его можно установить, когда захотите. В моей студии витраж занимает уйму места. Я был бы очень рад покончить с этим делом.

— Мы все были бы рады покончить с этим делом, Кристиан, — тихо проговорил за его спиной Оррин Айвори.

«Черта с два вам это так легко удастся! — думал Тимбрук, наконец покидая церковь. — Ваши души долго еще будут вязнуть в этой трагедии, как в трясине».

Глава вторая

Кэтлин Пруденс была бумажной сумкой. О том, как хорошо быть сумкой, она узнала вчера, когда сняла ось с колеса прялки, а оно, соскочив, стукнуло ее по голове, правда, не очень больно. Колесо это вовсе не должно было ее стукнуть. С чего это ему вздумалось? Оно должно было покататься по полу, как обруч, и удариться о стенку. Но по какой-то причине ударилось о маму, которая как раз вошла в комнату. Она, конечно, запричитала, замахала руками, схватила Кэтлин Пруденс поперек тела и начала раскачивать взад и вперед. Не успела мама опомниться, как Кэтлин Пруденс выскользнула из ее рук и ринулась на кухню, а когда мама пришла туда за ней, Кэти была уже сумкой. Поджав ноги, Кэтлин Пруденс тихо сидела в большом бумажном пакете, боясь, что толстая коричневая бумага случайно лопнет.

Мама громко рассмеялась.

— Кэти Пру[3], ты трусиха.

Это сильно разозлило девочку.

— Я не трусиха. Мы условились никогда так не говорить. Ты должна это помнить.

Она ожидала, что мама поднимет сумку и начнет ее оттуда вытряхивать, а она, конечно, будет сопротивляться. В общем, Кэти Пру предвкушала интересную игру. Но вместо этого она услышала мамины шаги, сопровождаемые шелестом бумаги, доставаемой из шкафа.

— А я вот сейчас, — сказала мама, — начну делать украшения для рождественской елки. Буду наклеивать блестки, делать серпантин.

В общем, мама победила. Но это было вчера. Сегодня же Кэти Пру решила, что не вылезет из сумки до тех пор, пока мама не вытащит из шкафа все книги и не построит из них замок. А тогда она заберется вовнутрь и позволит Спейс Люси, своему динозавру, разбить этот замок вдребезги. Вот что им со Спейс Люси хотелось сейчас сделать!


Гейл Грейсон переступила через свою дочь, или то, что, забившись сейчас под пакет, как надутый пингвин, важно ковыляло по кухне.

— Прекрасно, Кэтлин Пруденс, будь сумкой. — Мать присела на корточки, грустно созерцая шуршащую бумагу. — Не знаю, чем занимаются сумки в течение всего дня. Думаю, большинство из них тихо лежат в кладовке, аккуратно сложенные. Но ты это очень интересно придумала. Скажешь, когда надоест.



Она нежно прижала коленом носочек выглядывающей наружу алой с белым домашней туфельки. «Сумка» пробормотала что-то неразборчивое, но ножку не убрала. Гейл засунула пальцы под зазубренный край пакета и пощекотала лодыжку.

— Даже не могу себе представить, что же едят сумки на завтрак. Большая миска хорошей овсянки им, наверное, вряд ли понравится.

Сумка несколько раз переступила с ноги на ногу, а потом, неожиданно потеряв равновесие, шлепнулась попкой на холодный плиточный пол. Гейл это нисколько не удивило.

Утро началось с того, что еще до рассвета она тихонько зашла в комнату дочери поправить одеяло. Кэти Пру спала на боку — маленькое существо, чуть пахнущее воздушной кукурузой. Как это бывало каждое утро, Гейл просунула руку под теплый бочок ребенка, наслаждаясь ощущением нежного детского тела, прислушиваясь к мерному дыханию своей дочери. Наклонившись ниже, она поняла, что ее обманывают. Через некоторое время Кэти шевельнулась, а верхняя губка слегка дрогнула. Гейл подождала еще несколько секунд, слушая нарочитое сопение дочери, и дождалась: ресницы Кэти Пру задрожали, а рот расплылся в широкой улыбке.

Сколько времени ребенок пребывал в такой позе, точно сказать было невозможно, но Гейл не удивилась бы, узнав, что дочка лежит, притворяясь спящей, десять минут, а то и больше. Впрочем, упрямство всегда отличало всех Олденов. Это, так сказать, южные гены Кэти, и Гейл слегка тревожило, что они проявляются уже в трехлетнем возрасте и за тысячи миль от тех мест, где родилась Гейл Олден.

— Прекрасно, божья коровка. — Гейл подтащила сумку поближе к радиатору отопления. — Когда проголодаешься, дашь мне знать.

Через бумагу она быстро поцеловала головку дочери, выпрямилась и направилась к буфету. В 7.45 на кухне еще царил полумрак. Плиточный пол и облицованные пластиком стены освещались рядом ламп в белых стеклянных абажурах. Лампы были подвешены высоко к потолку и шли через всю кухню. Однако свет от них был скорее декоративным, и в темные зимние месяцы Гейл была вынуждена вклинивать на кухонную полку, между двумя керамическими кувшинами, электрический фонарь. Иначе было невозможно прочесть ни одного кулинарного рецепта. А Гейл любила готовить по рецептам.

Из упрямства — того самого — Гейл сделала кухню своим самым излюбленным местом в доме. В течение всех пяти лет, что она прожила здесь, даже в самом начале, когда они с Томом оборудовали все остальные комнаты прекрасным освещением, развешивали акварели и прочее, она отвергала все предложения отмыть на кухне закопченные стены позади камина и установить над буфетом лампу дневного света. Ей нравился полумрак. Это было тогда, а сейчас даже еще больше. Парадоксально, но только здесь, на кухне, ей было по-настоящему легко. Кухня казалась ей убежищем, теплым и надежным.

Гейл достала из буфета коробку овсяных хлопьев, американских, фирмы «Марта Уайт». Их прислала бабушка. Прежде чем поставить коробку на кухонный стол, она ее с шумом встряхнула и выжидательно посмотрела на пол. «Сумка» сдвинулась на сантиметр.

Коробка с хлопьями, в числе еще нескольких, стояла на верхней полке буфета. Так хотела бабушка: пусть Кэти Пру смотрит на них и не забывает, что корни ее в Джорджии. Элла Олден, бабушка Гейл, признавала хлопья только «Марты Уайт», утверждая, что она с первого взгляда безошибочно определит, какие хлопья «Марты Уайт», а какие произведены янки с Севера, которые думают, что их хлопья будут есть все, если добавят в них сахар. Элла Олден повторяла эти слова, стоило ей встретиться с каким-нибудь другим видом овсяных хлопьев. Это было одно из бабушкиных заклинаний, наряду с такими, как «в-нашей-семье-было-чудесное-столовое-серебро-пока-янки-не-нашли-тайник-на-заднем-дворе-и-не-украли-его», ну и несколькими другими. Подобные «псалмы» имели для нее значение не меньшее, чем те, что произносились с кафедры методистской церкви.

Гейл вздохнула, налила в чашку кофе и посмотрела на старые стенные часы — 7.46. В последнее время каждое утро у нее начиналось, как сегодня. И не то чтобы она презирала Юг, она просто больше в него не верила. Гейл начала от него отдаляться уже давно, очень давно: колледж, университет и, наконец, благословенный брак. Муж привел ее в этот холодный сдержанный мир Британии. Вскоре от ее «южности» не осталось ничего, кроме, пожалуй, легкого акцента. Она сама этого добивалась и преуспела. А потом умер Том, родилась Кэти Пру, и постепенно она все больше склонялась к тому, чтобы серьезно пересмотреть вопрос о своем безверии.

— Сегодня день работы или день Кэти Пру? — спросил приглушенный голос из сумки.

Гейл допила кофе и подошла к сумке.

— Извини, жучок. Сегодня суббота, а значит, один из маминых рабочих дней. Но все в порядке: скоро придет Лиза, и вы обе повеселитесь вдоволь.

«Сумка» на секунду задумалась.

— Я вылезу, когда придет Лиза.

— Но Лиза появится не немедленно, а… не раньше, чем маленькая стрелка будет на цифре девять. А пока я приготовлю тебе то, что ты хотела бы на завтрак.

— Я хочу построить замок и чтобы Спейс Люси его разгромил.

— Какое ваше следующее желание, моя госпожа?

— Я хочу попить коку.

Гейл снова вздохнула, пододвинула стул и села на него, стараясь наделать побольше шума.

— Я хочу кусочек кекса, — объявила «сумка».

Гейл рассмеялась и подумала: «Ну прямо вылитая бабушка».

Серебряный свет, что медленно ввинчивался в окно, стал ярче. Скоро свинцовое утро полиняет, и прохладный известковый рассвет станет не таким уж мрачным. Гейл обхватила руками плечи. Вот что ей в Англии нравилось больше всего — этот тяжелый свет, который, казалось, почти и не светил вовсе. Она попыталась представить бабушку, пропеченную солнцем Джорджии, как она, подняв голову, всматривается в хэмпширское небо. Нет, невозможно.

Из пакета начала медленно появляться головка Кэти Пру. Ее темные волосы торчали в разные стороны — видимо, пока она там сидела, они наэлектризовались. Дав пакету упасть, она не спеша выпрямилась и посмотрела на мать черными пытливыми глазами.

— Мама, а теперь я хочу овсянки. В большой миске. А ложку не нужно.


Лиза погрузила лицо в горячую мыльную воду, стараясь не замочить новую прическу. Ей было уже четырнадцать лет, когда она в первый раз вытянула ноги во всю длину ванной. Все предшествующее время Лизе приходилось тереть себя в тесной сидячей ванне их фамильного дома двухсот двадцати лет от роду. В трубах постоянно что-то булькало и трещало, вода подавалась то горячая, то холодная, но чаще всего слегка теплая. И только переехав восемь лет назад в новый дом на окраине Фезербриджа, она узнала, что такое современное жилье — своя отдельная комната, ванная и прочее. Короче, в полной мере и по достоинству оценила достижения цивилизации.

Ее мать старый дом ненавидела. В птиц, что мирно прохаживались по лужайке перед крыльцом, она неожиданно начинала швырять комья грязи. А то вдруг принималась почти в водевильных красках описывать, что за флора и фауна появились за старой плитой на кухне. Однако подобного рода вспышки гнева у нее были нечастыми. Просто в них выражались постоянные неудовлетворенность и досада, что в общем-то было не столь уж и удивительным для любого, кто вырос в разваливающемся доме, да еще в маленьком городке. Мэдж Стилвелл была известна в Фезербридже как дама веселая, правда, с юмором скорее мужским, чем женским. Это качество матери одновременно и восхищало и смущало ее подрастающую дочь.

— Клянусь тебе, Лиза, моя девочка, — говорила иногда Мэдж, натягивая красный вязаный чепец почти на глаза. — Жизнь здесь, в этой глуши, я больше не вынесу. Когда-нибудь ты вернешься домой, а меня уже здесь нет. Я уеду гулять по Трафальгарской площади, есть жареные каштаны и глазеть на голубей. Вот как я буду проводить время.

И Мэдж начинала ковылять по кухне, демонстрируя, как станет прохаживаться по лондонским улицам. Было очень смешно. Лиза и ее брат Брайан смеялись до упаду.

Лиза слегка приподняла бедра и, коснувшись белой эмали ванной, сразу почувствовала, как ароматная вода перекатилась через живот.

Переезд в новый дом сильно сказался на поведении Мэдж Стилвелл. Оно очень изменилось. Комичная сварливость исчезла, на смену пришло такое, что вначале озадачило, а затем и встревожило ее семью. Например, она могла вытащить из кухонного буфета все банки и коробки и начать швырять их о стену. А то вдруг неожиданно хватала Лизу в охапку и принималась вальсировать с ней вокруг обеденного стола в гостиной. Непонятно, то ли она обожала своих детей, то ли их презирала. То же самое и насчет супруга: она одновременно им восхищалась и избегала его. Наблюдая, как отец все больше и больше замыкается в себе, Лиза пыталась увлечь брата, затащить его в тот узкий уютный мир, который уже давно сама для себя создала. И в конце концов добилась своего: когда год спустя мать все же ушла из дома, Брайану уже было все до лампочки.

Лиза вышла из ванны и начала медленно вытираться. Странно, но год жизни матери в новом доме — ужасный год! — совсем его как-то не запятнал. Это время Лиза очень скоро начала рассматривать, как некую ошибку дьявола. Вроде бы он случайно перепутал их дом с чьим-то другим и не туда послал порезвиться своих подручных демонов. Для изгнания этих подручных дьявола даже не надо было призывать католического священника. Просто семейство Стилвеллов терпеливо переждало некоторое время, так что Лиза потом не могла найти никаких следов пребывания дьявола в их доме.

И когда восемь месяцев спустя к ним пришло сообщение о том, что Мэдж умерла от кровоизлияния в одном из лондонских приютов, Лиза не плакала. Это было шесть лет назад, то есть очень давно.

За эти годы она успела расцвести, и как! Правда, она начала замечать в своем поведении некоторые странности, и иногда на лице брата появлялось такое выражение, с каким он смотрел на мать, когда та швыряла о стенку банки.

Лиза скользнула в тапочки и поглядела в зеркало. Модная прическа, в виде редких локонов, нарочито растрепанных, которую она сделала вчера в Винчестере, была скрыта под шапочкой. И лицо, не обрамленное волосами, вдруг сделалось неприятно широким и одутловатым. Она попыталась разглядеть, что там дальше, какие сюрпризы припасли для нее гены предков, но пока все было скрыто во мраке. Пока Лиза твердо знала только две вещи: ей двадцать два и она хорошенькая.

Лиза взяла коробку с косметикой и начала наносить макияж. Делала она это быстро и умело, то и дело поглядывая в зеркало и оставаясь довольной увиденным. Наконец сорвала шапочку, взбила слегка влажные волосы и ринулась вниз завтракать.


— Что это здесь происходит?

Кэти Пру делала вид, что этот вопрос к ней не относится. Она стояла, уперев ручки в пухленькие бока. Глазки серьезные и внимательные, будто это не она, а ей должны дать объяснения по поводу: а) Почему ее овсянка в гостиной, а не на кухонном столе? и б) Почему она не в миске, а вытекает из тела кукольной балерины, в миске же, вместо этого, баюкается оторванная голова несчастной куклы?

— Я спрашиваю, что здесь происходит?

Гейл медленно оглядела комнату: овсянка — это не единственное, чем занималась здесь Кэти Пру, но доченька выдвинула ее на первый план в надежде, что мамочка выбежит в истерике из комнаты и не заметит остальных художеств. Гейл посмотрела на часы — 9.07. Шесть минут. Она оставила Кэти Пру на шесть минут, чтобы одеться. За это время ребенок успел разбросать по полу все свои игрушки, книга сказок валялась без обложки и первых трех страниц, мотки пряжи были вывалены из корзинки… Гейл обратила внимание на стену. Улыбающаяся рожа. На стене, рядом с камином, Кэти Пру изобразила фломастером изумрудно-зеленую улыбающуюся рожицу с большим носом.

Гейл закусила губу.

— Кэтлин Пруденс, с минуты на минуту сюда должна прийти Лиза, и посмотри, какое безобразие она здесь увидит.

Кэти Пру понурила голову. Переживает. Гейл снова взглянула на улыбающуюся рожицу на стене и вышла из комнаты. Пусть попереживает.

На кухонных часах было уже почти четверть десятого. Лиза опаздывала. Гейл вообще-то не так уж внимательно следила за временем. Но сегодня она решила поработать в библиотеке до пяти часов, и теперь ее план был под угрозой срыва. Она схватила две тряпки, губку, флакон с моющей жидкостью и вернулась в гостиную.

Кэти Пру, похоже, уже не грустила. Сидя на корточках, она внимательно изучала комки овсянки, запутавшиеся в волосах балерины.

— Как плохо! — Кэти Пру показала на куклу. — Кто-то должен вымыть балерине голову.

Гейл опустилась на колени рядом с ребенком и подала ей тряпку.

— Сударыня, не соизволите ли вы помочь мне это убрать? — Она показала на кашу, то там, то здесь прилипшую к полу.

— Конечно, сударыня. — Кэти Пру принялась энергично тереть пол: каша была повсюду.

Гейл снова посмотрела на часы — 9.20. Куда же запропастилась эта Лиза?

«Ой, ведь я опаздываю!» — Лиза оставила свои часы в ванной, но и без них чувствовала, что слишком долго провозилась с купанием, со всеми этими мечтаниями-воспоминаниями и смотрением в зеркало. А ведь Гейл говорила, что сегодня ей особенно важно побольше поработать. Господи, теперь ворчать будет, не оберешься.

Лиза вывела из гаража велосипед, взобралась на него, и он ласково под ней замурлыкал. Шесть минут. Всего каких-то шесть минут надо, чтобы добраться до дома Гейл, зато педали придется крутить по-черному.

По прямой до Гейл было не больше мили, но дорога, ведущая от дома Лизы в восточную часть Фезербриджа, в нескольких местах делала причудливые изгибы. Зачем эти изгибы, Лиза так толком и не могла понять. За исключением небольшой рощицы, что заставляла дорогу выгибаться в виде широкой буквы «U», никаких других географических резонов не было. Но тем не менее дорога отклонялась в сторону полей. В холодные ясные дни — такие, как сегодня, — трава на поле поблескивала инеем. Велосипед обычно доставлял Лизе удовольствие. Но не сегодня. Сейчас она, пряча лицо от холодного ветра, склонилась к рулю и сосредоточенно крутила педали.

Через некоторое время она заметила, что ее кто-то догоняет. Лиза обернулась и коротко улыбнулась. «По глазам догадается, что я улыбаюсь, — подумала она, — ведь рот у меня закутан длинным шарфом». Велосипедист уже поравнялся с ней.

У Лизы был готов сорваться один вопрос, но она слишком сильно жала на педали и потому задать его не могла. Ладно, в любом случае быть грубой не следует. Она перестала работать ногами и начала замедлять ход до скорости, при которой можно было бы вести разговор.

Лиза повернулась к велосипедисту.

— Ну так что?..

В спицы переднего колеса с силой воткнулась палка. В колесе что-то лязгнуло и заклинило. Велосипед вместе с Лизой взлетел в воздух.

Падая, она инстинктивно выставила перед собой руки, но все равно удар о мостовую был сильным. Несколько мгновений она сидела, ошеломленная, не в состоянии понять, что происходит. Понять это ей так и не было суждено. Она посмотрела на искореженный велосипед у своих ног. У нее были разбиты руки и губы, рот полон крови. Наконец, подняв с трудом голову, Лиза посмотрела вверх. Камень. Тяжелый камень, величиной с кулак, ударил ей точно в лоб. Посередине.

Странно, но она почти ничего не почувствовала — просто упала навзничь, широко разбросав в стороны ноги, а руки в перчатках все пытались ослабить на шее шарф. Последнее, что увидела Лиза Стилвелл, были глаза, смотревшие на нее сверху. Эти глаза ее ненавидели. Очень.

Еще раньше боли появились огоньки. Не очень яркие, но какие-то настырные. С пугающим напором они замелькали перед ее глазами. Они напоминали ей что-то, эти огоньки, но Лиза забыла что. Наконец вспомнила, и ей стало немного легче! Они напоминали голубей на Трафальгарской площади.

Глава третья

Даниел Хэлфорд прибыл уже, когда вечеринка начала выходить из-под контроля. Он припарковал свой голубой «форд» на одной линии с другими машинами, в полумраке похожими на гигантских жуков. Они стояли у тротуара, плотно прижатые бампер к бамперу. Из неплотно прикрытых окон на тихую лондонскую улицу вырывались шум голосов и музыка. «Полиция веселится вовсю», — невесело подумал Хэлфорд и, не став звонить, открыл дверь.

Тесная гостиная была сейчас набита до отказа. Видно, весь отдел уголовного розыска Скотланд-Ярда в полном составе посетил одну из самых знаменитых костюмированных вечеринок Мауры.

— Даниел! — В его грудь уперся бокал с коктейлем, а держала этот бокал рука с маникюром нежного персикового цвета.

Хэлфорд схватил бокал, а вместе с ним и руку. Это была рука Мауры Рамсден. На левом ее плече красовалась маска эффектной блондинки с конским хвостиком сзади и огромными голубыми глазами.

— Я не ожидала, что ты придешь!

Маура говорила громко, почти кричала. Правда, сию минуту в этом не было особой необходимости — сейчас звучала тихая, спокойная мелодия. Хэлфорд улыбнулся. Те, кто видел Мауру только за работой, вряд ли бы поверили, что сейчас перед ними та самая сдержанная, хладнокровная Рамсден, отличный детектив, каких еще поискать. Она была его детектив, и ни с кем другим Хэлфорд работать не соглашался ни за какие коврижки. Вне службы Маура позволяла себе немного расслабиться.

— Как я мог пропустить такое выдающееся событие, как предрождественский карнавал Мауры! Тем более, что ты пригласила коллег-американцев. Сколько их сейчас здесь? Наверное, человек шестьдесят, не меньше. Кстати, а кто ты?

— Не узнал? Это же из ТВ «Пэтти Дюк шоу». Я Кэти, а это, — она покосилась на левое плечо, — Пэтти. Мы, знаешь ли, очень любим рок-н-ролл.

Она раздвинула полы его пальто и внимательно всмотрелась в темно-синие брюки, белую рубашку и темный галстук.

— Вот это маскарадный костюм так костюм! Вот это я понимаю! Молодец, старший инспектор! И кем же ты предполагаешь быть?

Хэлфорд притворно нахмурился.

— Что, тоже не узнала? Дик Ван Дайк[4].

Маура собиралась что-то ответить, но тут появился некто босой, в хламиде, подпоясанной веревкой. Он загадочно улыбался. Увидев его, Хэлфорд расхохотался.

— Погоди, погоди, ничего не говори, я сам догадаюсь. Джетро Бодин?

Человек в хламиде не спеша достал из бокового кармана соломинку и принялся ее жевать.

— Не стоит напрягаться, все равно не догадаешься, — сухо произнес он.

— Сдаюсь, Джеффри. — Хэлфорд поднял вверх руки. — А теперь ладно прикидываться, рассказывай, как жизнь.

Джеффри Берк был сейчас так же мало похож на знаменитого профессора Лондонского института экономики, как и его жена Маура на детектива Скотланд-Ярда. Долговязый Берк был любимцем института и его гордостью. В свои тридцать три года он уже был автором двух монографий по совершенствованию восточноевропейской рыночной системы и занимал пост советника премьер-министра по экономике. Хэлфорд посмотрел на потертые джинсы профессора. Несомненно, Маура Рамсден и Джеффри Берк были лучшей и самой необычной парой из всех, какие он знал.

— Все в порядке, Даниел. — Джеффри отшвырнул соломинку. — Развлекаюсь, наблюдая за американцами. Они просто прелесть. Нет, знаешь, что я тебе скажу: страна, подарившая миру «Унесенные ветром» и «Серенаду солнечной долины», кое-что да значит. Про нее не скажешь, что это культурная пустыня. Ни в коем случае. А ты как считаешь? К тому же я очень люблю свою американскую тещу.

Джеффри постоянно иронизировал — разумеется, добродушно — насчет американцев. Это было в их прочной семье дежурным блюдом. Мать Мауры Хэлфорд видел лишь однажды, когда был у нее в гостях в Кенсингтоне. Напротив него сидела пожилая дама, глаза красивые, умные. Стол был сервирован хавлендским фарфором[5]. В общем, миссис Рамсден произвела на Хэлфорда приятное впечатление. С отцом Мауры она познакомилась в 1963 году во время одной из деловых поездок в Лондон и с тех пор уже больше тридцати лет живет в Британии. За это время она превратилась в настоящую английскую леди, правда, несколько эмоциональную. В Мауре в равных пропорциях смешались американский энтузиазм и напористость матери с британской бесстрастностью отца.

Снова включили что-то быстрое, шумное, и пол от топота многих ног угрожающе задрожал.

— Ну что ты загрустил, Даниел? Лучше бы сбрил усы, они тебя старят. — Маура постучала кулачком по его груди.

Хэлфорд тщательно пригладил усы.

— Выдумала! Да ни за что.

Маура наморщила нос.

— Послушай, где-то здесь танцует моя приятельница. Она очень хочет с тобой познакомиться. Говорит, что где-то тебя видела. Такой стройный, высокий, темноволосый и… так насмешливо смотрит на окружающих. Я сразу поняла, что она говорила о тебе.

— Нет, Маура, спасибо, — поморщился Хэлфорд. — Не надо меня никому представлять. Хочешь, я расскажу, что было в последний раз, когда ты познакомила меня с какой-то тоже вроде бы своей приятельницей или просто знакомой? Я провел очаровательный вечер в компании невероятно тощей нигилистки. Весь вечер она цитировала Элена Гинсберга. Постоянно. Я чуть пудингом не подавился. В конце она открыла мне свою заветную мечту — заняться любовью под скульптурой Питера Пэна в Гайд-парке. Так что из списка свах я тебя вычеркиваю. Ладно, пойду пройдусь.

Он хлопнул Джеффри по плечу и стал протискиваться сквозь толпу. Немного спустя остановился и осушил наконец свой бокал. Ему стукнуло уже тридцать семь, то есть он был на десять лет старше Мауры. Подумать только, на десять лет.

Хэлфорд стоял, раздумывая, не подняться ли наверх, как встретился взглядом с Джеффри. Тот, высоко подняв руку, махал трубкой радиотелефона. Хэлфорд вопросительно поднял брови. Джеффри пожал плечами и улыбнулся. Просто замечательно! Не успеешь куда-нибудь прийти, как тут же начинаются звонки. Хэлфорд миновал несколько хохочущих и причудливо одетых гостей и взял трубку.

— Мне жаль беспокоить вас в такое время. Хэлфорд. — Из динамиков тучная Этта Джонс возвещала о том, как грустно одной ночью в постели без любимого, и возвещала оглушительно, поэтому голос начальника отдела Овена Чендлера был едва слышен. — Я знаю, что на вечеринках у Мауры для вас каждая минута дорога, тем более, что там, наверное, сейчас собрались все самые блестящие молодые офицеры нашего отдела.

— Совершенно верно, сэр. Мы здесь отлично развлекаемся. Вы звоните дать нам пару советов?

— Если бы так! Нет, дорогой, я звоню, потому что мы имеем происшествие. В Хэмпшире.

В горле у Даниела сразу пересохло.

— В Хэмпшире?

— В Фезербридже, если быть совсем точным. Хэмпширское управление полиции обратилось к нам с просьбой провести расследование убийства молодой девушки. Ее нашли в субботу. Вначале в полиции решили, что это несчастный случай, но предварительная экспертиза показала обратное. Короче, три дня потеряно, но все равно вам придется взять это дело.

— Хорошо, я пошлю кого-нибудь, — обреченно произнес Хэлфорд.

— Не кого-нибудь, Даниел, — отозвался Чендлер. — Вы сами должны туда поехать. Девушка присматривала за ребенком Гейл Грейсон. А поскольку экспертом по Грейсонам у нас являетесь вы, работу предстоит проделать именно вам.

Начальник отдела повесил трубку. Хэлфорд огляделся вокруг, пытаясь в толпе гостей найти свою сотрудницу. Наконец он ее увидел. Маура танцевала сразу с несколькими американцами.

— Чудесный вечер, — сухо проговорил он, приблизившись вплотную к танцующим. — Но я советую тебе пораньше отправиться спать. Завтра заеду за тобой ровно в семь. И улыбайся веселее, дорогая: мы едем в Фезербридж.

Он поцеловал пластиковую щечку Пэтти и Кэти и быстро проследовал на выход, оставив приунывшую Мауру у порога.


Двадцать пять минут потребовалось ему, чтобы добраться до своей квартиры в Ламбете и двадцать секунд, чтобы раздеться и плюхнуться на диван.

Хэлфорд закрыл глаза: «Господи, опять! Гейл Грейсон. Ребенку, наверное, сейчас уже около трех лет. Девочка».

Он помнил, он все отлично помнил. Эту девочку он видел лишь однажды. Она была тогда еще совсем мала. Мать носила ее на специальном приспособлении у груди. Это было в Саутгемптоне, в кафе недалеко от библиотеки. Он поехал туда, чтобы встретить Гейл Грейсон. Вычислил, по каким дням она работает в библиотеке, взял на этот день отгул и поехал в Саутгемптон — так, на всякий случай… Нет, на то Хэлфорд и был детективом, и точно знал, что именно в это время и в этом кафе она будет кормить ребенка.

Там Гейл и была. Сгорбившись за столом у широкого окна, молодая женщина держала ребенка и безучастно смотрела на улицу. Сотни лет назад — Хэлфорд мог поклясться, что это так, — Гейл была в числе тех женщин, что сидели у моря, смотрели и ждали. И так день за днем. А что еще делать женщинам, как не ждать? Но эта женщина смотрела, совершенно точно зная, что корабль никогда не вернется, что он погиб, хотя об этом ей никто еще не говорил. Или все-таки говорил? Конечно, он же сам и говорил.

Даже сейчас Хэлфорд не мог понять, что заставило его тогда поехать в Саутгемптон, чтобы увидеть Гейл. Самым разумным объяснением было бы: чувство вины или, если уж не вины, так по крайней мере какого-то гипертрофированного чувства долга по отношению к невинному созданию, к ее ребенку. И при этом никаких особенно сентиментальных чувств к беременным женщинам Хэлфорд не испытывал.

В самом начале своей службы в полиции он сталкивался с шумными разъяренными женщинами в грязных жилищах мелких воров и наркоманов. Эти женщины стояли, уперев руки в бока и выставив вперед свои огромные животы, пользуясь ими, как щитами. Стояли и честили его на чем свет стоит. Хэлфорд научился быть с ними твердым, но предупредительным, и тем самым в определенной степени тоже защищался от них, от их кулаков, а может быть, и ножей.

Но сейчас все было совсем по-другому. В течение всего времени, что велось расследование дела Тома Грейсона, миссис Грейсон ни разу не вышла из себя, ни разу не была рассерженной. Она смотрела на детектива своими грустными темными глазами и безмолвно умоляла не делать больно, зная при этом — оба они знали, — что больно все равно будет.

Хэлфорд не утруждал себя тогда анализом того, что привело его в Саутгемптон. Он отыскал кафе и, подходя к нему, репетировал, как войдет и скажет, что случайно проходил мимо и увидел ее в окно. О, какой у вас уже большой ребенок! Но когда Даниел подошел к ее столику, Гейл Грейсон посмотрела на него так, как… О, трудно даже описать, как эта женщина на него посмотрела.

Садясь рядом, Хэлфорд бормотал какую-то бессмыслицу, объясняющую его присутствие здесь. На столе перед ней стояла пустая чайная чашка и бутылочка с детским питанием, тоже наполовину пустая. Рядом с ним почему-то оказалась вилка, какая-то тусклая, темно-серая. Он нервно завертел ее в руках.

— Надеюсь, у вас все в порядке?

Дитя подало голос. Миссис Грейсон прижала его к себе еще ближе, наклонив при этом голову так низко, что едва не касалась розового детского личика. Маленькую головку покрывал белый кружевной чепец. Миссис Грейсон сдвинула его и нежно потеребила выбившийся темный локон. Затем провела пальцем по щеке ребенка до рта, предлагая пососать свой палец. Все эти движения выглядели совершенно невинно, и, только взглянув на ее плотно сжатые губы, Хэлфорд понял, что Гейл едва сдерживает себя.

Он прижал зубцы вилки к скатерти.

— Кажется, девочка? — спросил он. — Моя мать часто любила повторять, что с девочками легче. Например, они никогда не притащат в дом змею.

Она молчала, наблюдая за девочкой, как она, довольная, жует ее палец. Хэлфорд сделал еще одну попытку.

— Послушайте, я знаю, вам сейчас тяжело. — Он произнес эти слова очень мягко. — Но я сталкивался с такими делами и прежде и знаю: люди преодолевают это. Это проходит. Рано или поздно проходит. Понимаю, что сейчас вам в это трудно поверить, но со временем станет легче. Поверьте.

Гейл медленно подняла на него глаза. Губы стиснуты, лицо напряжено, взгляд жесткий. А затем, к ужасу Хэлфорда, по ее щекам потекли слезы. Они катились и исчезали где-то под воротничком ее блузки. Губы у нее дрожали, но Гейл сделала над собой усилие и заговорила:

— Пожалуйста, уходите. Я не знаю, зачем вы пришли сюда, но мне ничего от вас не нужно. Прошу вас, оставьте меня.

Он ушел, смущенный и удрученный. И с тех пор ни разу ее не видел. Вспоминал, конечно, но нечасто — только под настроение, близкое к мазохизму. Господи, как же ему не хотелось вновь видеть эту миссис Грейсон!

Над диваном в черных с золотом рамках висели две гравюры Эдварда Хоппера[6]. Знаменитые «Ночные таксисты» и менее известный «Автомат» с одинокой женщиной на переднем плане, грустно глядящей в чашку с кофе. Даниел начал рассматривать эти гравюры. О существовании Хоппера он узнал от Рены. Увлечение жены искусством было не чем иным, как протестом. В доме вдруг появилось много альбомов с репродукциями, она зачастила на выставки в Британский музей, демонстрируя этим свое разочарование жизнью с ним: как ей одиноко, как она обманута, как надоела эта работа мужа, его друзья-коллеги, их товарищество. К тому времени, когда она начала озвучивать это свое недовольство, было уже поздно. Каждое слово превращалось в крик. Через год после развода Рена вышла замуж за фермера. Теперь они живут в Новой Зеландии, у них двое детей, и, судя по всему, они счастливы.

Хэлфорд тоже, расставшись с ней, почувствовал огромное облегчение, поняв, что в молодости наделал немало глупостей и пора успокоиться.

Он уставился на свои ладони. Что ему нужно? Он солидный мужчина, все при нем, он прекрасно вписывается в мир урбанистических фантазий Хоппера. Кстати, эти гравюры он себе подарил после завершения дела Грейсона. Одно только жалко, что их всего две. Но тогда на большее у него просто не было денег. Будь его воля, он купил бы десять и увешал ими все стены. Хэлфорд повернулся на бок. Самое смешное состояло в том, что он приобрел известность благодаря делу Грейсона, хотя сам с горечью считал, что провалил его.

Том Грейсон был одним из тех интеллектуалов, которые никогда не видели разницы между идеями и моралью. За такими особенно усердно охотятся криминальные структуры, и рано или поздно Грейсон обязательно должен был попасть в их сети. Так и случилось. Он стал пешкой в их грязной игре. Под видом группы защитников окружающей среды в Британии действовала банда вооруженных террористов. Грейсон был связным между ними и двумя довольно мерзкими торговцами оружием из Йемена. Официально эта группа «зеленых» занималась сбором использованных банок из-под колы и старых бумажных салфеток для их вторичной переработки. Все было тихо, мирно, все честь по чести, пока в один из мартовских вечеров лондонский адвокат, который работал на эту группу, не заявил, что выходит из игры. Неделю спустя его нашли мертвым. Убийство, как предполагалось, было совершено с целью ограбления.

Дело поручили Хэлфорду. Он в паре с молодым детективом Маурой Рамсден — она была только что принята тогда в Скотланд-Ярд — довольно быстро докопался до истины и вышел на Тома Грейсона, известного поэта, живущего в Хэмпшире с женой, которая была на шестом месяце беременности. Разумеется, она была не в курсе его дел и считала, что супруг озабочен сохранением озонового слоя.

Вспомнив об этом, Даниел застонал. Ничего себе раскрыл дело! Грейсон выкинул отличный фортель, причем перед самым их носом. Хэлфорд и его люди полностью изобличили его в убийстве адвоката, нашли все доказательства виновности Грейсона и уже были готовы взять его, как этот поэт-убийца — прямо на их глазах — у алтаря маленькой церкви в Фезербридже всадил себе в висок пулю.

И тем не менее для идеалиста Грейсон действовал весьма ловко и предусмотрительно. После самоубийства полиция нашла в его доме множество писем и других бумаг, заранее заготовленных с целью отвести обвинение. Затем делом вооруженной банды занялся другой отдел, но Даниела еще долго хвалили за хорошую работу. «Отличный парень этот Хэлфорд, — говорило о нем начальство, — надо не забыть поощрить его, когда придет время».

Хэлфорд сполз с дивана и направился в спальню. Значит, девушка, присматривающая за ребенком Гейл Грейсон, найдена мертвой, и никто в полиции Хэмпшира ближе чем на три метра к этому делу приблизиться не желает. Не лучше ли позвонить в Скотланд-Ярд? Это ведь, кажется, дело Хэлфорда?

Он упал лицом в подушку и заснул.

Глава четвертая

На следующее утро в шесть сорок пять Маура, стройная, бледная, в пальто из верблюжьей шерсти, стояла у своего дома. Волосы убраны в пучок — верный знак того, что начинается расследование. На третий день обычно к ней снова возвращается желание причесываться, и обычно она создает по обе стороны головы причудливые воланы, которые называет «девятый вал». У Хэлфорда потеплело на душе. Прекрасный партнер и хороший друг. Жаль, что у нее нет сестер.

Он открыл дверцу машины, и Маура быстро скользнула внутрь. Все же Хэлфорд успел заметить у нее под глазами тонкие фиолетовые круги. Видимо, она спала три, от силы четыре часа. Он откашлялся и перебросил ей большой конверт.

— Привет! Будь я подобрее, я бы сказал: иди, детка, и досматривай свой последний сон. Но в качестве компенсации у твоих ног термос с горячим кофе.

— Спасибо. После вчерашней ночи я просто как выжатый лимон. — Она включила освещение в кабине и открыла конверт. — Боже мой, Грейсон!

— Лиза Стилвелл, двадцати двух лет. Она присматривала за ребенком миссис Грейсон. Ее нашли мертвой в субботу утром. Смерть наступила будто бы в результате несчастного случая на велосипеде. Больше мне пока ничего не известно. Вначале делом занялся полицейский детектив Ричард Роун, но начальник полиции Хэмпшира решил позвонить в Скотланд-Ярд. В общем, пока это все.

— Роун. Я его помню. Вредный. Тогда в деле Грейсона он что-то не очень горел желанием нам помочь.

— Да, конечно, и не он один. Я все не перестаю удивляться, может, ты объяснишь, в чем состоит мудрость того, что это дело поручили именно нам.

Маура покачала головой.

— Сомневаюсь, что здесь присутствует какая-то мудрость. Шеф посмотрел на дело и изрек: «Так-так, кажется, это Хэлфорд и Рамсден отличились тогда в Фезербридже. Давайте пошлем их снова туда. Они там все уже знают, возможно, им удастся раскрутить дело, прежде чем пронюхают газетчики. А мы тем временем будем спокойно спать в своих постельках».

Хэлфорд свернул направо и погнал машину на юго-запад. Долгое время Маура молча смотрела в окно на мокрые темные здания. Детектив заметил, что глаза ее словно бы удлинились, а темные круги под ними приобрели форму полумесяцев.

— Даниел, дело Грейсона мы обсуждали столько раз, что уже, как говорится, с души воротит, но все же… мы еще ни разу не говорили о том, как оно повлияло на нас с тобой лично.

— Не стоит это обсуждать. Мы с тобой офицеры полиции и выполняли свою работу. Все остальное пустая риторика.

Маура теребила край конверта с документами.

— Но все же рискну… Вот я, например, с трудом могу понять, что же, собственно, тогда происходило. Ну, во-первых, в течение всего расследования я не переставала испытывать к этому человеку определенную симпатию. Однажды мы с Джеффри зашли в университетское кафе. Там был он… В общем, мы познакомились. Мне Том очень понравился, с ним было так интересно. — Маура усмехнулась. — Разумеется, кофе он бойкотировал.

— А ты не романтизируешь образ Тома Грейсона? — спросил Хэлфорд после некоторого молчания.

— Нет, не думаю. Вначале действительно так и было, особенно после его смерти, когда я пыталась понять, могли мы что-нибудь сделать, чтобы предотвратить эту трагедию, или нет. Из его записок было совершенно ясно, что он их презирал… эту группу. Как она называлась? Впрочем, не важно. А важно то, что он презирал их и все же продолжал на них работать. Даниел, послушай: Том Грейсон был очень сложный человек, со множеством комплексов, и, видимо, у него были свои особые причины.

Хэлфорд всегда считал, что терроризм — это иррациональная отдушина, куда прячутся как закомплексованные, так и рационально мыслящие индивидуумы. И потому ответил коллеге довольно резко:

— Грейсон занимался незаконным ввозом в страну оружия. Он преступник. Вот и все. А экология была сказкой, прикрытием. Кроме убийства, за ним числилось еще несколько тяжких преступлений. — Голос Хэлфорда стал жестче, когда он увидел, как Маура поджала губы и отвернулась к окну. — А каких других слов ты от меня ожидала? Что он поэт-гуманист? Нет, это был сосуд, куда можно сливать любые помои… извини, идеи. Разумеется, ужасно, что он умер именно так, но это был его собственный выбор, и тут я вынужден напомнить, что он не позволил адвокату принять решение. Грейсон сам принял его. Единственное о чем я жалею, в связи с Томом Грейсоном, так это… впрочем, ты и сама прекрасно знаешь.

— Нам не следовало врываться в церковь.

Все эти три года они ни разу не касались этого вопроса. Сейчас же слова были произнесены и висели в воздухе, как болезнетворные бактерии. Хэлфорд посмотрел на начинающие редеть городские постройки.

— Да, нам не следовало врываться в церковь. Тут мы плохо сработали. Действуй мы осторожнее, его, наверное, удалось бы остановить.

— А возможно, и нет.

— У него были жена и нерожденный ребенок. Мы могли сыграть на этом.

Маура поглубже вдавилась в сиденье. Говорить о чем-то более веселом настроения не было, и она спросила:

— Я что-то забыла, а как он познакомился со своей будущей женой?

— В колледже, где-то в Штатах. По-моему, в Вирджинии. И ты, наверное, не поверишь, в клубе противников оружия. Это заставляет, кстати, задуматься о том, были у Тома Грейсона какие-нибудь принципы или нет. По-моему, им правили только эмоции.

— А что за книгу написала миссис Грейсон? Кажется, что-то историческое?

— «Театр теней». О роли британского правительства во время Гражданской войны в США.

— Насколько я помню, книга имела довольно хорошую прессу. Немного удивительно, учитывая все обстоятельства. Ты не считаешь, Даниел?

— Отчего же. Все как раз в лучших традициях бестселлера. Имя Грейсона к тому времени еще не было забыто. Значит, книга была просто обречена на успех.

— Бестселлер?

— Кажется, да. Все вокруг переговаривались о том, как ужасно то, что сотворил ее супруг, а сами штурмовали книжные магазины, чтобы добыть книгу, написанную миссис Грейсон. Могу поспорить, раскрыть ее удосужился меньше чем каждый десятый.

— А ты?

— Написана в академической манере, — Хэлфорд пожал плечами. — Правда, не чересчур. Там немало умных мыслей. По-моему, добротное исследование.

— Странно. Для меня она была чем-то нереальным, какая-то воплощенная печаль. А на тебя, я вижу, книга произвела впечатление.

— Согласен, Маура, читал я эту книгу и все думал: вот эта женщина осталась бы в своем Стампуотере, штат Джорджия, — или я уж не помню, как называется это место, откуда она родом, — сделалась бы профессором в тихом маленьком колледже и провела бы остаток своей жизни, корпя над старинными рукописями и прочим хламом. Так нет, угораздило в молодом возрасте остаться вдовой да еще в стране, где до сих пор не могут решить: негодовать или, наоборот, мучиться виной от того, что совершил ее супруг. — Жесткость, с какой была произнесена последняя фраза, заставила Даниела и самого вздрогнуть, и он попробовал пошутить: — Ну как не испытывать раздражения по отношению к тому, кто делает столь глупый выбор!

Маура пробормотала что-то в лацкан своего пальто. Хэлфорд крепче сжал руль и хмуро посмотрел вперед. Чего он так завелся?


Детектив-инспектор Винчестерского полицейского управления Ричард Роун сиял от счастья. Надув щеки, как кукольный пупсик, и засунув руки в карманы брюк, он раскачивался взад и вперед, считая, что таким образом скроет от находящихся в комнате свою радость.

А ведь утро начиналось совсем не радужно. Дело в том, что последние двенадцать часов он буквально не находил себе места — с тех пор, как узнал, что шеф управления передал дело Стилвелл Скотланд-Ярду. И Роун почувствовал себя униженным, решив, что дело забрали из-за его поспешных выводов. И только недавно инспектор понял, в чем суть: дело забрали потому, что оно связано с именем Тома Грейсона. Шеф решил отделаться от расследования как можно скорее, прежде чем пресса придет в ностальгическое возбуждение.

И кого же Ярд сюда прислал? Старшего инспектора, сукиного сына Даниела Хэлфорда. Вот он сейчас в этом забытом Богом полицейском участке. Да не участок это вовсе, а сортир в два очка… Вот сидит Хэлфорд перед ним и вроде чем-то недоволен, скотина этакая, чтоб ему ни дна ни покрышки. Детектив-инспектор Роун продолжал раскачиваться взад-вперед и кипел от ненависти.

На мельтешащую перед ним фигуру Хэлфорд старался не обращать внимания. Он смотрел на констебля, сидящего напротив. Дело происходило в полицейском участке Фезербриджа. Констебль Нэт Бейлор, очень худой молодой человек, лет двадцати пяти — двадцати шести, был единственным полицейским в Фезербридже и работал здесь уже два года. Дело в том, что полицейского участка прежде здесь никогда не было. Его решили открыть после событий, связанных с Томом Грейсоном, и, когда Фезербридж начал возвращаться к нормальной жизни, Бейлору было поручено проводить среди местного населения своего рода психотерапию. Просто людям надо чувствовать его присутствие, от этого им должно было быть спокойнее.

Полицейский участок разместили на Главной улице в помещении, где раньше была забегаловка. Там подавали рыбу с жареной картошкой. Хэлфорду показалось, что и сейчас от стен пахнет специями и подсолнечным маслом. А в остальном участок выглядел вполне прилично. На столе перед ним лежал протокол вскрытия. Смерть наступила в субботу утром. Причина: предположительно удушение, сопровождаемое сильной контузией лобной части черепа. Множественные ссадины рук и ног. Хэлфорд передвинул бумагу Мауре.

— Значит, это все выглядело как несчастный случай…

Чтобы не нагнетать напряжения, Хэлфорд решил оставить без комментариев тот факт, что сейчас уже среда, то есть прошло четыре дня, что потеряно время, что остыли следы и прочее.

Бросив взгляд на Роуна, а тот продолжал неторопливо раскачиваться, констебль Бейлор подался вперед и скрестил руки на столе.

— Пожалуй, что так, сэр, — начал он нерешительно. — Один конец шарфа запутался в спицах переднего колеса, вполне возможно, случайно. И если предположить, что второй его конец был обмотан вокруг шеи, то, я полагаю, весьма вероятно, что Лиза таким образом могла быть задушена…

— А какой длины был этот шарф? — спросила Маура.

— Два с половиной метра. — Бейлор улыбнулся, заметив, что Маура удивлена. — Я знаю точно. Это один из тех, что вяжет миссис Грейсон. У нее хобби: она вяжет — шарфы и разные другие вещи. Мне она тоже связала. Так мой целых три метра. Она сказала, это потому, что я слишком высокий и с этим длинным свисающим шарфом буду похож на диккенсовского персонажа. Американцам очень нравится, когда мы, англичане, выглядим такими, какими они нас себе представляют. — Затем с некоторой опаской он добавил: — Миссис Грейсон ужасно переживает эту трагедию.

— И для этого у нее много причин, — вставил Роун.

Хэлфорд не обратил на эту реплику никакого внимания, предпочитая адресовать свои вопросы только Бейлору. Вообще-то он знал, что местный констебль к расследованию убийства будет иметь только косвенное отношение. В официальную группу он не входит. Но этот парень ему понравился, может быть, потому, что он действительно похож на одного из персонажей Диккенса.

— Значит, вы предположили, что шарф зацепился за спицу переднего колеса. А почему не заднего? Ведь это более вероятно?

Бейлор был польщен вниманием детектива.

— Да, сэр, я думал об этом. Возможно, Лиза не заправила его в пальто, и шарф перевесился через руль, потом зацепился за ниппель и туго натянулся.

— Однако следы на шее свидетельствуют о том, что шарф был натянут в двух противоположных направлениях, — заметил Хэлфорд. — Это опровергает вашу версию, следовательно, и причину смерти.

— Это верно, сэр, — согласился Бейлор. — А кроме того, остается еще вопрос: если это несчастный случай, почему же Лиза не размотала этот злосчастный шарф, когда почувствовала, что он ее душит? Ведь если при падении она не сломала себе шею — а этого, кажется, не случилось, — у нее было достаточно времени снять шарф.

Хэлфорд взял верхнюю фотографию из стопки, что лежала на столе.

— Не обязательно.

На фотографии крупным планом была изображена шея мертвой девушки. Кроме шеи, в кадр попали только подбородок и рот. Вокруг шеи был обернут белый шарф, обернут дважды так, что декоративные отверстия оказались видны только на его концах. Хэлфорд представил, как Лиза подняла его над воротником, заслоняя нижнюю часть лица от ветра. И этот красивый шарф оказался для нее капканом. Такое вполне могло случиться. Даже если действовать очень хладнокровно, и то было бы трудно освободиться от шарфа, захваченного колесом велосипеда. Тем не менее Бейлор прав. Это не несчастный случай. Шарф затягивали. Его концы тянули в двух противоположных направлениях.

Роун перестал раскачиваться и отправил в рот пластинку жвачки. Хэлфорд увидел гримасу на его лице, когда тот вонзал зубы в мякоть резинки, и понял, что он так старается скрыть улыбку. Почему Роун так его ненавидит, Хэлфорд не понимал, но странным образом чувствовал, что это взаимно. И не профессиональная зависть это, вернее, не только она. Это было нечто большее, чем два пса у одной кости. В данном случае имело место стойкое, непоколебимое предубеждение, то есть самый тяжелый случай.

— И кого вам удалось опросить? — спросила Маура.

Нэт Бейлор бросил на стол тонкую папку.

— Значит, так, — начал он и посмотрел на Роуна, надеясь получить какие-нибудь указания, но, не получив таковых, продолжил: — Сегодня утром группа обошла всех ближайших соседей, так что формальности соблюдены. Детективы побеседовали с ее отцом и девятнадцатилетним братом Брайаном. Именно брат обнаружил тело. Говорили и с миссис Грейсон. Без всяких сомнений, Лиза направлялась к ней и по дороге была убита.

— А что дала экспертиза велосипеда?

На этот вопрос соизволил ответить Роун, не прекращая жевать жвачку. Хэлфорд почти ощущал ее вкус.

— Окончательные результаты еще не получены, но кое-что мне сообщили устно. На переднем колесе погнуто несколько спиц, и рядом найдены кусочки дерева. Разумеется, я не знаю, о чем тут идет речь, но наш юный Нэт проявил инициативу и еще раз внимательно обследовал место происшествия. Как вы думаете, что он там нашел?

Хэлфорд вежливо посмотрел на Роуна, но тут заговорил Бейлор:

— Две части сломанной палки, сэр. Все в песке, концы притупленные. Место разлома примерно на расстоянии трех четвертей длины от одного из концов. — Бейлор выглядел очень довольным. — Это надо было ухитриться, чтобы их найти. Один валялся примерно в шестидесяти метрах от тела, на поле, по правую сторону дороги. Другой — на опушке леса, по левую сторону. — Бейлор помедлил секунду и добавил, хотя необходимости в этом, разумеется, не было: — Полагаю, их туда кто-то кинул.

Хэлфорд аккуратно закрыл протокол экспертизы тела Лизы Стилвелл и встал.

— Хорошо, теперь этим займемся мы. Вы сообщили ее семье, что это не несчастный случай?

— Нет, старший инспектор. — Хэлфорд почувствовал, что внутри у Роуна все ликует. — Мы никому еще не сообщали. — Он продолжал жевать. — Но я слышал, что похороны назначены на пятницу.

Хэлфорд потянулся к пальто и застыл, глядя Роуну в глаза.

— Вы хотите сказать, что никто не уведомил их? И родные не знают, что не получат тело, пока мы не задержим преступника?

Роун улыбнулся, и в нос Хэлфорду ударил крепкий запах ментоловой жвачки.

— Мы решили дать возможность Ярду сделать свою работу. В общем, добро пожаловать снова в Хэмпшир и чувствуйте себя здесь, как дома.


Даниел остановил машину на поросшей травой обочине кольцевой дороги. Было без чего-то одиннадцать. Они с Маурой вышли из машины и направились туда, где маячила долговязая фигура констебля. Бейлор стоял, широко раскинув руки, обозначая ими место совершения преступления. Унылое солнце, видимо, было не способно смягчить утренний морозный воздух. Низко над полем нависали мрачные, похожие на стены неприступной крепости облака. «То субботнее утро, наверное, тоже было таким же холодным», — подумал Хэлфорд и откашлялся.

— Мне бы хотелось посетить вначале морг. Когда назначено дознание у коронера[7]?

— Завтра в десять, — ответил Бейлор.

— Что так скоро? — не мог скрыть своего удивления Хэлфорд.

— Распоряжение было: провести все быстро и тихо, сэр. По крайней мере я так слышал.

Хэлфорд поежился и принялся изучать место трагедии. Тело жертвы было обнаружено на самом повороте дороги. И в ту, и в другую сторону шоссе было видно в длину от силы на пятьдесят метров. Звук приближающегося автомобиля заставил полицейских сойти на обочину. Из-за поворота выехала светлая машина, приняла чуть влево, чтобы обойти припаркованный «форд», и скрылась из вида.

— И насколько оживленное движение здесь? — спросила Маура.

— По-разному. Эта дорога связывает Вересковый пляж — район, где живет семья Лизы, — с Фезербриджем. Но есть еще несколько небольших дорог. Ими пользуются большинство фермеров. Обычно здесь машин достаточно, но до девяти тридцати утра наиболее оживленное движение, затем оно затихает и возобновляется между четырьмя тридцатью и семью часами вечера.

— А по субботам утром машин бывает много?

Бейлор задумался, прикидывая.

— В Вересковом пляже около тридцати домов. В Фезербридж можно попасть и по другой дороге, в северной части. Так что кольцевой пользуются не все. Я думаю, с учетом всех, в том числе и неместных машин, в день здесь проезжает пятьдесят — шестьдесят автомобилей. В субботу, возможно, немного меньше.

— То есть не очень много. — Маура посмотрела вдоль дороги. — Если не мешкать, то свободно можно кого-нибудь убить, причем в полной уверенности, что никто не увидит.

Хэлфорд присел на корточки, чтобы получше рассмотреть участок дороги. Почти никаких следов — только две белые царапины и небольшая выбоина в асфальте глубиной примерно три сантиметра. Он вспомнил фотографию трупа. Лиза лежала на спине, и, судя по положению ног, она не успела сделать никаких попыток, чтобы высвободиться из-под велосипеда.

Уж на что Хэлфорд был закаленный в таких вещах, но и его вид головы на снимке Лизы заставил содрогнуться. Фотограф сделал серию очень крупных снимков ее лица. Были также средние планы головы. Фотографии вселяли ужас. И не в том дело, что там были какие-то страшные раны. Кожа, кстати, вообще не была повреждена — не то что у большинства подобного рода трупов. Кровь видна только в одном месте — короткая дорожка, зато густая и широкая, изгибаясь, соединяла темно-красную пену, выходящую из задыхающегося рта, с кровью разбитых губ.

Нехорошо в животе у Хэлфорда стало совсем от другого: от белого шарфа, туго натянутого между рулем и шеей Лизы. Шерсть, видимо, была очень прочной, и это заставило ее принять такое положение, что, казалось, Лиза подняла голову и внимательно смотрит на покореженное колесо. Черные волосы свесились на мостовую. Должно быть, здесь разыгралась жуткая сцена: пустынная дорога, заиндевевшие поля, разбитый велосипед и девушка, решительно поднявшая голову, словно хотела увидеть корабль своей жизни, отплывающий прочь. Хэлфорд вдруг подумал о ее брате, как он вышел из рощицы на дорогу и… какой должен был испытать ужас.

Хэлфорд выпрямился и хотел было поплотнее запахнуть пальто на груди, но сдержался.

— В рапорте указано, что она выехала в субботу утром в начале десятого, брат нашел ее тело примерно в десять тридцать. Но даже в субботу люди к этому времени уже просыпаются. Я имею в виду, что убийца рисковал, если планировал убийство на девять тридцать.

— Возможно, это убийство заранее и не планировалось, — предположил констебль. — Некто увидел Лизу на велосипеде и решил, что это удобный момент.

— И в руке у него случайно оказалась деревянная палка? — Хэлфорд покачал головой. — Кроме того, этот некто подозрительно быстро сообразил представить все как несчастный случай. Ничего себе экспромт! Нет, похоже, что убийство было спланировано заранее, убийца лишь ждал подходящего случая, несомненно, хотел, чтобы все выглядело как несчастный случай, но, с другой стороны…

Давайте рассуждать: он или она не хочет оставить следы от этой палки. И тем не менее почему же бросает ее обломки так близко от места преступления? Убийца мог сжечь их, например, или исстрогать, но вместо этого бросает эти обломки именно там, где обязательно будут искать. Почему? — Внезапно Хэлфорд замолк. — Вы сказали, что первый обломок нашли в нескольких десятках метров отсюда? А поточнее?

Бейлор указал в сторону бурой ботвы на поле.

— Вон там, сэр. Прямо вон на той ботве и лежал.

Хэлфорд нахмурился.

— Если убийца был в автомобиле, то он рисковал. Падая, Лиза могла его ударить, и тогда версия несчастного случая была бы несостоятельной. И зачем ему было выбрасывать обломки, если он мог спрятать их в машине? Нет, у него должно было быть такое средство передвижения, которое бы позволило двигаться с той же скоростью, что и велосипед, и приблизиться к нему достаточно близко, чтобы всадить палку в спицы.

Маура посмотрела в свой блокнот.

— Палка была длиной приблизительно сорок семь сантиметров.

— Конечно, это мог быть мотоцикл. Но девушка у поворота немного затормозила, а удерживать на мотоцикле равновесие, даже сбавив скорость, и ухитриться вставить в колесо палку — задача довольно трудная.

— Это был велосипед или мопед, — осмелился предположить Бейлор.

— Полагаю, в этих местах велосипеды и мопеды не редкость?

— Они здесь почти в каждом доме, сэр. Это самое удобное средство передвижения, чтобы добраться до города. К тому же на Главной улице автомобильное движение вообще запрещено.

— Значит, — подытожил Хэлфорд, — мы должны представить себе убийцу на велосипеде. В руке у него два обломка, и он налегает на педали. Затем вдруг решает от них освободиться и выбрасывает всего в нескольких метрах от тела. Почему?

— Даниел, — напомнила Маура, — здесь же поворот. Может быть, его испугал шум приближающегося автомобиля и он поспешил выбросить обломки?

— Стало быть, этот автомобиль проехал не только мимо убийцы, но и мимо мертвого тела на дороге. И водитель ничего не заметил?

Бейлор покачал головой.

— Не думаю, сэр, что такое возможно. Мы ведь в Фезербридже. Это в Лондоне, наверное, можно проехать мимо трупа и не обратить внимания. Но не здесь.


В углу монитора Бобби Гриссома была прикреплена фотография Карла Бернстайна. Так в своей спальне школьницы пришпиливают к зеркалу фотокарточку дружка. Бобби любил его. Только, пожалуйста, не надо ничего такого думать. Он любил Карла, как футбольный фанат любит своего идола. Разумеется, в Британии тоже было немало хороших журналистов, отлично делающих свою работу, но в книге рекордов Гриссома Карл Бернстайн и Уотергейтское дело занимали первую строку. У Бернстайна было лицо бойца. Некрасивое, одухотворенное и… усталое. «Когда-нибудь, если, конечно, стану много работать, — думал Гриссом, — мое лицо будет выглядеть так же».

Он постучал карандашом по столу. Сейчас-то на судьбу жаловаться грех. Гриссом — ведущий репортер «Хэмпширского обозревателя», выходящего два раза в неделю, но в свое время пришлось хлебнуть сполна. Господи, кого только ему не приходилось интервьюировать, в какой только грязи не доводилось копаться, пока не пристроился — и довольно уютно — у компьютера одной из лондонских газет. А потом вот перебрался сюда.

Бобби вошел в программу и начал выстукивать заголовки: «Смерть на велосипеде», «Смерть приезжает на двух колесах», «Цена медлительности — смерть». Он знал, что гвоздем сегодняшнего номера Оррин уже выбрал нейтральный материал — «Несчастный случай с местной девушкой». Но почему бы не помечтать? Ничего, когда-нибудь, Бог даст, решать будет он сам, Бобби Гриссом. Увы, его грезы прервал телефонный звонок.

— «Хэмпширский обозреватель», Гриссом у телефона. — Стараясь быть похожим на своего героя, Бобби пытался имитировать нью-йоркский акцент.

Молча слушал он голос в трубке. Глаза его вначале округлились, а затем лихорадочно заблестели.

— Спасибо. Большое спасибо.

Он повесил трубку как раз в тот момент, когда в комнату вошел редактор.

— Они вызвали детективов из Скотланд-Ярда.

Оррин Айвори застыл на месте.

— Что?

— Это звонил Митч Йетс. Он был сегодня утром в овощном магазине и видел в окно, как к полицейскому участку подъехала машина. Мужчина и женщина сразу же вошли в помещение. Инспектор Роун из Винчестера уже был там. Через некоторое время они вышли вместе с Бейлором и куда-то уехали. — Бобби Гриссом внимательно вглядывался в лицо шефа, ожидая его реакции. — Могу поспорить на пятерку, что случай с Лизой Стилвелл более сложный, чем предполагал Бейлор.

На мясистом лице Айвори появилась гримаса боли. Он закрыл глаза и вздохнул.

— Господи! Немедленно отправляйтесь туда и постарайтесь разузнать все, что возможно. Звоните. В вашем распоряжении двадцать минут.

Гриссом влез в пальто и начал рыться на своем столе в поисках блокнота. Он все еще не верил свалившемуся на него счастью.

— Черт побери, Оррин, а если это убийство? А что если эта глупая птичка дала кому-то себя убить?

— Бобби… — Голос Оррина звучал устало. — Не забывайте, что вы живете в маленьком городе, а не среди персонажей гангстерского фильма. И что бы ни случилось, не забывайте также, что крутом вас люди и они скорбят. В нашем городке Лизу все очень любили.

Гриссом сделал вид, что смутился.

— Извините, Оррин, я знаю, Лиза была подругой вашей дочери.

Айвори помолчал, а затем постучал пальцем по обложке журнала для регистрации иллюстраций. Глаза его заблестели.

— В этом бизнесе я двадцать лет и думал, что времена первых полос для меня уже миновали. Думал, что шансов у меня больше нет.

Гриссом направился к лестнице, а Айвори снял трубку и почти закричал:

— Остановите печать!

Любой, кто бы его сейчас увидел, мог уверенно сказать, что в душе у издателя «Хэмпширского обозревателя» Оррина Айвори все поет.

Глава пятая

Письменный стол красного дерева в кабинете Гейл весь завален старыми тетрадями и кипами пожелтевшей бумаги. По полу тоже разбросаны бумаги. Гейл склонилась над ними, беря то один лист, то другой и безучастно вглядываясь в написанное. Все это нужно привести в порядок. Скоро она снова начнет работать. Но на это потребуется страшно много усилий. А пока она облокотилась о стол и устало закрыла глаза.

Гейл провела на этом свете почти тридцать лет и за эти годы переживает только вторую смерть. Первая — самоубийство мужа три года назад. Гейл только тогда поняла, что в Джорджии ее ввели в заблуждение. В шумном доме, где она росла, правил матриархат. Смерть здесь не считалась чем-то неестественным или страшной карой и потому особого ужаса не вызывала. Оставшиеся жить довольно скоро переключали свое внимание на проблемы, волнующие живых.

Ребенком Гейл каждое лето проводила у своей двоюродной бабушки Норы, в сонном доме из красно-бурого кирпича в Стейтлерс-Кросс, городишке, который, как пылинка, осел в предгорьях Джорджии. Нора была крупной женщиной с красными губами, угольно-черными крашеными волосами, похожими на театральный парик, и голосом, каким-то средним между птичьей трелью и лягушачьим кваканьем. Во всяком случае, такой она запомнилась Гейл. Когда ей было тринадцать, Нора неожиданно умерла.

Спустя некоторое время после похорон члены семьи, все еще в тяжелых траурных платьях, собрались в доме, чтобы начать долгую процедуру перебирания вещей покойной. Они свалили свои плащи в прихожей и нерешительно смотрели друг на друга, как бы спрашивая, с чего начать. В доме пахло затхлостью, будто Нора умерла не неделю, а несколько лет назад. Здесь же была и Гейл, не очень горевшая желанием копаться в темных шкафах Норы. Вообще-то она довольно неплохо знала дом, перерыла все книжные полки, на которых многие книги были изрядно изъедены червями. Заглядывала она и в шкафы — там тоже ничего вдохновляющего не было. Темные пятна от протекших духов так и оставались на одежде неотстиранными, а пыль на полках образовывала причудливые картинки. Нет, все это Гейл совсем не вдохновляло.

Вопрос решила бабушка. Она оглядела трех своих дочерей и внучку, затем откинулась на спинку огромного кресла, обитого зеленым бархатом.

— Возьмите Гейл Олден, — приказала она, — и покажите ей все. Если найдете что-нибудь интересное, разбудите меня. — Она сделала знак всем удалиться и закрыла глаза.

Женщины поднялись вверх по лестнице в спальню Норы и принялись там открывать ящики шкафов, шкатулки и коробки, задвинутые под кровать. Вначале сестры переговаривались шепотом, потом этот шепот перешел в бормотание, и, наконец, они захихикали. Женщины со смехом примеряли костюмы, рассматривали альбомы фотографий, перебирали пачки истлевших писем, сломанные ювелирные украшения. Почти каждая вещь вызывала вопросы: что бы это могло означать? Откуда это у Норы? Каждая безделушка одновременно что-то рассказывала и что-то скрывала. Три дня спустя, когда открыли последний ящик, Гейл уже твердо решила, что станет историком.

Дом этот она покинула, так собственно и не уяснив, что же это такое смерть. Встреча с трагической гибелью предстояла ей в далеком будущем. А пока конец жизни для Гейл был лишь мифом, и ничем иным. Умирали только старые женщины. А что им еще оставалось? Солнце придавало их коже вид запыленного пергамента, а дрожащие руки уже ни на что не годились, разве только снимать нитки с поношенных юбок. Это все было как-то даже забавно. Вот и Нора уже перестала быть старухой, заставлявшей Гейл каждый вечер после ужина пересчитывать столовое серебро. Теперь эта Нора превратилась для девочки в предмет материальной культуры — в книги, письма, одежду, использованные железнодорожные билеты на дне ящика стола.

Настоящая смерть и настоящее горе настигли Гейл совершенно неожиданно — тринадцать лет спустя, когда уже в ее доме детективы Скотланд-Ярда начали перебирать ее собственные «предметы материальной культуры». Вот эта смерть наконец достала Гейл, ухватила своими страшными зубами и трясла до тех пор, пока не изгрызла всю душу.

А теперь и смерть Лизы. Лиза… Вот она сидит на кухне, поджав ноги, уперев их в перекладину высокой табуретки; вот смеется над чем-то с Кэти Пру — они валяются на стеганом одеяле, расстеленном на полу в гостиной. Гейл отчетливо увидела спокойные глаза Лизы, услышала ее тихий низкий голос, каким она обычно задавала свои вопросы, зондируя, нащупывая самые болезненные места…

В комнату ввалилась Кэти Пру с большой инкрустированной серебряной ложкой и динозавром под мышкой — он был сшит из разноцветных лоскутков.

— Спейс Люси хочет есть, — объявила она. — Давай его покормим.

— Божья коровка, будь осторожнее. Эта ложка очень старинная.

— Старинная, старинная, старинная, — полузабормотала, полузапела Кэти Пру, засовывая ложку в огромную пасть динозавра.

Гейл даже вздрогнула. Эта ложка была, скорее, предметом культа. Тяжелая, с причудливым узором в стиле барокко виноградных лоз и лилий. Они покрывали ручку и шли по краям ложки, при этом на дне ее прогладывали очертания карликовой пальмы. Гейл понимала, что не должна разрешать Кэти Пру играть с этой ложкой Шесть поколений в ее семье передавали эту вещь по наследству. И все любили рассказывать «сказку о ложке». Гейл рассказывала ее бабушка, а теперь и она сама рассказывала эту «сказку» Кэти Пру.

Зазвонил телефон, и одновременно Гейл услышала, как к дому подъехал велосипед. У дверей стояла Хелен Пейн. Гейл подняла ложку, брошенную дочкой, и швырнула о стену.


Она насадила на деревянные зубцы прялки моток шерсти и принялась за работу. Раз, два, три, поворот, раз, два, три, поворот… Кресло ее было окутано облаком шерстяной пыли. Несколько более крупных частиц прилепились к локтю. Некоторое время они плясали в такт судорожным движениям рук Гейл, а затем внезапно взлетели и сели на ее волосы.

Итак, Гейл воевала с шерстью, а из противоположного угла комнаты за этим сражением наблюдала Хелен. Чай уже остыл — еще бы, ведь прошел уже почти час! — но время от времени она все равно подносила чашку к губам.

Кабинет у Гейл был довольно тесный, поэтому было шумно, словно работала мельница.

— Я уверена, — громко произнесла Хелен, — что за все эти годы ты сэкономила кучу денег. Ведь это такая прекрасная психотерапия, поэтому у тебя просто не было необходимости пользоваться успокоительными таблетками. Вязание так гипнотизирует, так умиротворяет. Теперь я понимаю, почему Гайдн любил медитировать за такой работой.

— Зачем они приехали? Эти детективы из Скотланд-Ярда, зачем они здесь? — спросила Гейл, не отвлекаясь от своего занятия.

Хелен поставила чашку на блюдце. Одна из пылинок села ей на чулок. «Чулки мои, между прочим, очень дорогие», — сбрасывая шерстинку, Гейл покачала головой и нажала педаль. Между металлическими пластинами прялки появился пушистый моток пряжи. Она просунула пальцы, вынула его и бросила в корзину, почти заполненную такими же пушистыми мотками. Хелен поправила волосы, решив, что, когда вернется домой, срочно вымоет голову.

В течение всего этого часа, пока Хелен занималась тем, что играла с Кэти Пру, заваривала чай и надоедала по телефону Оррину, требуя информации, Гейл ни на минуту не останавливала своей ритмичной работы с прялкой. Дело было в том, что звонила детектив Маура Рамсден. Она спросила, будет ли миссис Грейсон удобно, если они со старшим инспектором Даниелом Хэлфордом придут к ней в два тридцать. Мол, всего несколько вопросов, пустая формальность.

— Она была такая вежливая, — уже в третий раз взорвалась Гейл. — Нет, ты знаешь, я этого, наверное, не переживу. Она представилась так, будто я никогда не слышала об их чертовом заведении.

Гейл посмотрела на Кэти Пру, которая, очень довольная, запихивала бисквит в пасть Спейс Люси, и глаза ее вспыхнули.

— Господи, Хелен! Ты же знаешь, что за эти три года, с момента рождения Кэти Пру, я все время держала себя в руках и ни разу не вышла из себя. Ни разу на дочку не накричала. Да что там, даже не повысила голос. А теперь вот швырнула ложку о стену. Могу я позволить, чтобы они такое со мной вытворяли?

Хелен наблюдала, как ребенок окунает морду динозавра в чашку с чаем.

— Если ты беспокоишься о Кэти Пру, то забудь об этом. В конце концов всегда можно пригласить адвоката.

Гейл вздернула руку, чтобы посмотреть на часы. Движение это за последний час превратилось у нее почти что в тик.

— Прошло еще пятьдесят минут, — сообщила она, потрогав пряжу в корзине и, поежившись, подошла к камину. — Я понимаю, что с моей стороны это уже чересчур. Я не могу даже сосредоточиться на мысли о том, что Лиза могла быть убита. А это так. Иначе бы их здесь не было. По крайней мере этих двоих.

Хелен не отвечала. Она молча поднялась и подошла к окну. Над убогим садиком Гейл стоял туман. Коричневые виноградные лозы, извиваясь, спускались по стенам дома на землю. Они были похожи на гниющие останки змей. Господи, что за люди эти американцы! Почему они не в состоянии создать приличный сад? Наверное, в Фезербридже нет ни одного жителя, который бы не выразил своего недовольства по поводу небольшого участка земли, принадлежащего Гейл. Многие помнили, что, когда здесь жила мать Тома, в саду росли дивные клематисы, примулы и розы. Теперь и следа от них не осталось. Хелен была согласна с земляками: дом Гейл из-за этого имел какой-то очень неприятный вид. Скоро дети будут бояться вечером проходить мимо него. А Гейл, видно, все равно.

— Я вообще-то тебя не очень понимаю, Гейл. Неужели ты думаешь, что они подозревают тебя в убийстве Лизы?

Гейл ничего не ответила, и Хелен повернулась к приятельнице, в задумчивости стоявшей у камина.

— Нет, — наконец ответила Гейл, — я не боюсь, что они подумают, будто я убила Лизу. Но одно мне известно точно: эти двое здесь из-за меня, потому что Лиза сидела с моей дочкой.

— Ну и что из этого? В конце концов они полицейские. Это их работа, разузнать, кто с кем был связан. Таким образом они зарабатывают себе на жизнь. Не надо принимать это на свой счет.

— Я не могу поверить, что ты говоришь такое. — Темные зрачки Гейл сузились до сверлящей точки.

Хелен всплеснула руками и направилась к креслу. Когда она проходила мимо, Спейс Люси зарычал и укусил ее за лодыжку. Хелен нахмурилась и подумала, что сама она, хоть убей, не способна ни получать удовольствие от общения с детьми, ни даже понять их. Они такие… в общем, ничего в этих малышах нет забавного, абсолютно ничего. Она переступила через протянутую руку Кэти Пру и села.

— Вслушайся, что ты несешь, Гейл. Как будто ты в центре Вселенной, а все вокруг только и озабочены твоей персоной.

Она взяла из корзины моток и начала наматывать нитку на палец, чувствуя, что Гейл внимательно на нее смотрит.

— Значит, ты считаешь, что я больна паранойей?

— Ничего я такого, дорогая, не считаю. Но ты должна понять: в этих местах времена охоты за ведьмами давно миновали. У полиции сейчас другие методы. Чтобы найти преступников, они на кофейной гуще не гадают и карты не раскладывают. Для этого у них есть лаборатории и современная аппаратура. И твой чокнутый муж тут совершенно ни при чем.

— Значит, по-твоему, я должна разрешить им прийти сюда и задавать свои глупые вопросы?

— Да. И подать им чай. — Хелен рассматривала намотанную на палец пряжу. — Во-первых, этого требуют элементарные приличия, а во-вторых, тебе будет чем заняться.


Дом на Вересковом пляже был типовым. Короткая подъездная дорожка, по обе стороны двери крыльца ряд низких кустов. К одному из них прислонен черный велосипед с коробкой передач скоростей последней модели.

На звонок Хэлфорда дверь открыл человек с полинявшими блеклыми волосами и губами, близко приподнятыми к носу. Хотя Маура позвонила заранее и договорилась о встрече, Эдгар Стилвелл смотрел на детектива с видом человека, застигнутого врасплох. Он безучастно взял удостоверение Хэлфорда, и глаза его, утопленные в припухшие веки, медленно заблуждали по фотографии. Хэлфорд уже хотел попросить разрешения войти в дом, как Стилвелл внезапно широко распахнул дверь и первым прошел в переднюю. Остановившись у окна, он стал смотреть на улицу.

— Что-то не в порядке, не так ли? — флегматично спросил Стилвелл. — Наша полиция не стала бы беспокоить Скотланд-Ярд из-за того, что девочка упала с велосипеда.

Хэлфорд постарался, чтобы его голос звучал тепло, но одновременно выражал как можно меньше эмоций.

— Мистер Стилвелл, боюсь, что Лиза умерла не в результате несчастного случая. У нас есть доказательства того, что произошло убийство. Нам нужно поговорить с вами.

Плечи Стилвелла еще глубже погрузились в рукава мышиного цвета шерстяной кофты на пуговицах. В некоторых местах петли распустились, а края обшлагов покрывали коричневые бляшки, предположительно теста. Когда хозяин плюхнулся в кресло, одна пуговица вылезла из петли и кофта расстегнулась.

Комната была маленькая, четыре на четыре метра. В ней находилось только три предмета: кресло, обитое вощеным голубым с белым ситцем, в котором сейчас сидел Стилвелл, красный диван и кофейный столик. Хэлфорд осторожно постучал по нему и определил, что это пластик. Обивка мебели при ближайшем рассмотрении тоже оказалась очень дешевая. Никаких ламп видно не было, кроме верхнего света, но и тот не горел. В комнату проникал естественный мертвенно-бледный свет с улицы.

Стилвелл сидел с закрытыми глазами, низко наклонив голову. На ресницы наползали верхние веки. В деле было указано, что ему сорок пять, но Хэлфорд мог дать и все шестьдесят.

Он взглянул на Мауру, а затем подался вперед.

— Мистер Стилвелл, в субботу утром, когда Лиза уезжала, был кто-нибудь дома?

— Нет. — Стилвелл открыл глаза. — Брайан, мой сын — он сейчас там, наверху — он был со мной в пекарне.

— Во сколько вы туда ушли?

— В шесть. Лиза обычно раньше семи не встает. На работу она уезжает около девяти.

— Обычно она ездит на велосипеде?

— Всегда, даже в дождь. Ну, когда уж очень плохая погода, тогда я посылаю Брайана к Гейл Грейсон. У нее малолитражка. Черная.

То, как он сделал ударение на слове «черная», заставило Хэлфорда изменить следующий вопрос.

— Вам нравилось, что дочь работала у миссис Грейсон?

Раздался неприятный смех, похожий на кашель. Но встретившись взглядом с отцом убитой, Хэлфорд увидел, что глаза его блестят от слез.

— А как же! Именно за этим я посылал Лизу в колледж, где готовят секретарш, чтобы потом она меняла пеленки у отродья Тома Грейсона? Совершенно верно. Именно за этим!

Горечь и озлобленность Стилвелла удивили Хэлфорда. Можно было предположить, что не очень теплое отношение к Тому отразилось и на его отношении к его жене и ребенку. Но вообще семья Грейсонов — одна из старейших в Фезербридже. Грейсоны были одними из тех, самых первых. Можно не любить одного из членов семьи, но распространять ненависть на малышку?..

— И все-таки вы одобряли, что Лиза работает у миссис Грейсон?

Стилвелл смотрел прямо перед собой. По щекам его текли слезы, и он не давал себе труда вытирать их.

— Нет, черт побери! Она заслуживала лучшей участи. Могла устроиться в Саутгемптоне или даже в Лондоне. Не знаю, почему ей захотелось остаться здесь. Она говорила, что любит ребенка. «Но это же не твой ребенок, — объяснял я ей. — Если любишь детей, выходи замуж и расти своих». — Он громко всхлипнул.

Маура достала из кармана своего жакета белый носовой платок и вложила в ладонь Стилвелла. Он закрыл им лицо обеими руками, как прикрываются дети, когда водят при игре в прятки. Хэлфорд кивнул Мауре. Она молча встала со стула и дотронулась до руки Эдгара.

— Мистер Стилвелл, я пойду приготовлю чай. А затем мы продолжим.

Стилвелл не отвечая сидел со склоненной головой, прижав платок ко рту.

— Мистер Стилвелл, — произнес Хэлфорд, — пока детектив Рамсден готовит чай, я хотел бы пройтись по дому. Вы не возражаете? Прежде всего мне хотелось бы посмотреть комнату вашей дочери.

Стилвелл закрыл глаза и кивнул. Если бы не морщинки между бровями, можно было подумать, что он просто покачал головой во сне.

Хэлфорд быстро поднялся по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. В тесный холл выходили три двери. Первая была приоткрыта, очевидно, это спальня Стилвелла. Спартанская обстановка, незастланная кровать, комод и прикроватный столик. Стены голые — ни картин, ни фотографий, ни репродукций. Рядом с кроватью стояли поношенные коричневые тапочки. Хэлфорд быстро проверил содержимое ящиков комода и стенного шкафа. Ничего, кроме затхлого запаха грязного белья и кучи носков. На плечиках висели две мятые белые рубашки.

В деле было сказано, что Мэдж Стилвелл ушла из дома семь лет назад — «сбежала», как написал Бейлор. Да, это была комната одинокого мужчины. Немножко, совсем немножко, она напомнила Хэлфорду его собственную. Он поспешил выйти.

Двери остальных двух комнат были закрыты. Гадая, какая из них Лизина, он остановился перед той, что выходит окнами на дорогу. И не ошибся. Открыв дверь, он поначалу даже не мог сообразить, удивило его то, что он увидел, или нет. Ему ли удивляться! Он бывал в сотнях домов жертв и подозреваемых, то есть видал, как говорится, всякое.

Но эта комната была особенной. Здесь чувствовался вкус, и изысканный. Центральное место занимала великолепная кровать с балдахином. Застелена она была целым каскадом покрывал, газовых и хлопчатобумажных, тонкой ручной вышивки. Поверх основной большой подушки располагались еще несколько маленьких, с вышивкой гарусом по канве. В центре их сидела фарфоровая кукла. Ее старенькое белое платье свидетельствовало о том, что это память детства. На полу перед кроватью был постелен кружевной коврик, слишком шикарный, чтобы быть ковриком. Комод и платяной шкаф были белые, с изящным растительным узором. На туалетном столике всеми цветами радуги переливались и блестели флаконы, баночки и тюбики. У дочери пекаря были дорогие замашки.

Хэлфорд открыл гардероб. На плечиках аккуратно висели несколько костюмов, хорошо пошитых и в полном порядке. Внизу, вплотную друг к другу, располагались семь пар обуви. На специальной рейке были развешаны три широкие шерстяные накидки и шарф. Он пощупал шарф. Точная копия того, что был на фотографиях в деле, такие же декоративные отверстия, за одним исключением — в отличие от орудия преступления, этот был темно-красный. Непонятно почему, но детектив почувствовал признательность к Лизе за то, что в свой последний день она выбрала белый.

Нижнее белье было аккуратно сложено, не то что там что-то помято, морщинки даже нет. Хэлфорд вспомнил, какой творился беспорядок в шкафу у его сестры. Правда, это когда она была подростком. Ну а Лиза: она что, такой аккуратисткой стала недавно, или в том старом полуразвалившемся доме она тоже соблюдала идеальный порядок?

Наконец Хэлфорд увидел книги, первый раз в этом доме. Они располагались в небольшом книжном шкафу у окна. Большинство из них составляли богато иллюстрированные альбомы по декоративному искусству и оформлению интерьеров, а также книги по кулинарии. «Странно, что Лиза держала их в своей спальне», — подумал Хэлфорд. Из художественной литературы здесь были романы Джейн Остин, Найпаула[8], Льюиса Кэрролла и Джеки Коллинз.

Лиза Стилвелл становилась все загадочнее и загадочнее.

Хэлфорд снял с полки книгу Найпаула. На пол выскользнуло несколько сложенных листов бумаги. Это были стандартные линованные листы из блокнота. Хэлфорд развернул первый из них. Внизу зеленой пастой было крупно написано «Дом моей мечты». Остальную часть страницы заполнял план первого этажа большого дома. Кроме всего прочего, там были танцевальный зал, оранжерея и библиотека. На втором листе был изображен план второго этажа с многочисленными спальнями и туалетами, а также залом для гимнастических упражнений. Извилистый коридор, вернее, даже не коридор, а холл, плавно спускался к бассейну. Нарисовано все было без особой тщательности в соблюдении пропорций, но тем не менее примерные размеры помещений указаны были: танцевальный зал 20 х 12 м, кухня 10 х 10 м, гостиная 12 х 6 м. Да, запросы у этой девочки были немалые, для такого дома потребовалась бы площадь размером с крикетное поле.

На последнем листе были наклеены образцы мебели и обоев, а также фарфора и столового серебра. Все это было аккуратно вырезано из каталогов. Хэлфорд вспомнил, что у его сестры тоже был похожий план дома, и у всех ее подруг имелись такие блокноты. Это считалось модным тогда. Но сестре в то время было двенадцать или тринадцать лет. Он внимательно рассмотрел листки: совсем новые. Для двадцатидвухлетней девушки это немножко странное увлечение.

Хэлфорд поставил книгу с листками на место и вышел из комнаты Лизы. Прежде чем постучать в последнюю дверь, он несколько секунд молча постоял перед ней. Скрипнули пружины кровати, и ему показалось, что Брайан включил свет.

Дверь открыл прыщавый юноша с таким невероятно уродливо-неправильным прикусом, что Хэлфорд не мог скрыть удивления на своем лице.

— Брайан?

Парень кивнул. Хэлфорд вынул удостоверение.

— Я старший инспектор Хэлфорд из Скотланд-Ярда. Можем мы поговорить пять минут?

Опухшие губы молодого человека мелко задрожали. Он посмотрел на Хэлфорда своими ярко-голубыми глазами, а затем заговорил дребезжащим шепотом:

— Вы считаете, что это не несчастный случай. Я уже слышал. Думаете, что кто-то это нарочно сделал?

— Может быть, ты позволишь мне войти? — мягко произнес Хэлфорд. — Ты можешь помочь, Брайан. И нам, и Лизе.

Парень посторонился и пропустил Хэлфорда в комнату. Здесь, как и в комнате его отца, царил страшный беспорядок. Кровать, небольшой комод, столик. Единственное, что отличало эту спальню от спальни Эдгара Стилвелла, так это черно-белый телевизор на столике у кровати.

Постель представляла собой месиво скомканных подушек и одеял, но это было единственным местом в комнате, куда можно присесть. Брайан сел в головах. При этом он взял подушку и крепко прижал ее к груди. Хэлфорд занял место на безопасном расстоянии в ногах постели.

— То, что произошло с Лизой, ужасно, — начал он, но, увидев, как подушка начала вдавливаться в живот парня, сменил тон на более деловой. — Скажи мне вначале, что заставило тебя в то утро пойти на кольцевую дорогу?

Брайан начал что-то говорить, но в подушку. Хэлфорду пришлось податься вперед и отогнуть ее край. Парень вдруг понимающе улыбнулся, показывая, что вроде знает, как должны вести себя с полицией взрослые. Хэлфорд улыбнулся в ответ и достал ручку с блокнотом.

— Не возражаешь, если я буду записывать? Обычно я все запоминаю, но ведь никогда не знаешь, в какой момент мозги вдруг скажут тебе последнее «прости».

Брайан кивнул и слегка расправил плечи. Это вселило в Хэлфорда небольшую надежду, что брат Лизы хоть немного успокоится и расслабится.

— Это Гейл позвонила в пекарню, — сказал Брайан. — Она спросила, может быть, сестра заболела или еще что, потому что Лиза у нее не появилась. Вот почему я пошел туда.

— Сколько было времени, когда позвонила миссис Грейсон?

— Пятнадцать минут одиннадцатого.

— Ты в этом уверен?

— Конечно, уверен. Если тебе говорят, что твоя сестра не пришла, ты сразу же смотришь на часы, не так ли?

— Ну, и какой маршрут ты выбрал, чтобы туда добраться?

Брайан начал сосредоточенно сосать край подушки.

— Какой еще маршрут? Ничего я не выбирал. Просто пошел по Берли-Лейн и дальше переулками до дома. Я думал, что она действительно заболела и осталась дома, с ней что-нибудь случилось.

— Ты правильно сделал.

— Да. Но если бы я сразу пошел на кольцевую дорогу, то, наверное, смог бы остановить этого, кто там был. Или я что-нибудь бы увидел, — в отчаянии выпалил Брайан.

Волосы у него такие же черные, как и у сестры. Впереди они были потные и прилипли ко лбу. Он ни разу не взглянул на Хэлфорда, а зафиксировал взгляд на ножке кровати рядом с коленом детектива. Хэлфорд с трудом верил, что парню девятнадцать. Выглядел он почти ребенком, испуганным мальчиком, которого надо успокоить.

— Не думаю, Брайан, что ты смог бы что-нибудь изменить. Но это естественно: считать, что если бы действовал иначе, то смог бы предотвратить трагедию… — Хэлфорд замолк.

Брайан в ответ тоже молчал, только мял пальцами подушку.

— Скажи мне, — начал снова Хэлфорд, — почему ты решил, что Лиза дома и с ней что-то случилось?

Пальцы Брайана остановились.

— Я не понял.

— Ты сказал, что вначале направился домой, так как решил, что с ней что-то случилось. У тебя были для этого какие-то основания? Ведь Лиза могла просто заболеть.

Пальцы Брайана заработали снова, еще быстрее.

— Я и думал, что заболела, просто выразился неправильно.

— И что ты сделал, когда обнаружил, что ее нет дома?

— Я пошел по кольцевой дороге к дому Гейл. Так всегда ездит Лиза. — Край подушки снова оказался во рту.

— И ты нашел ее?

Брайан кивнул.

— Видел ли ты кого-нибудь, кто проходил мимо, или попался тебе навстречу до того или после, как ты нашел ее?

— Я встретил мисс Форрестер, она шла по Главной улице. Но это было, когда я только вышел из пекарни. И все.

— Мисс Форрестер?

— Да. Эдита Форрестер. Пожилая леди, она живет на Смит-Лейн.

— А теперь расскажи, как ты провел утро до того, как позвонила миссис Грейсон.

Угол подушки стал мокрым от слюны.

— Я провел это утро, как и каждое утро, кроме воскресенья. Мы с папой были в пекарне. Пришли мы туда в шесть. Он готовил тесто, а я формы. А потом я выпекал хлеб. Когда позвонила Гейл, мы его уже вовсю продавали.

— Ты или твой отец выходили из булочной до того, как ты пошел искать Лизу?

— Нет.

— А теперь скажи мне, Брайан: у твоей сестры были подруги?

Прошла почти целая минута, прежде чем парень вынул подушку изо рта и ответил, вернее, пробубнил:

— Ну, у нее все подруги в церкви. Там у них тусовка. Ближе всех, конечно, Джилл Айвори. А еще есть Хелен Пейн. И Гейл, и Кэти Пру. Она любила Кэти Пру.

— Упоминала она когда-нибудь, что у нее есть проблемы? Ссора с кем-нибудь или что-то в этом роде?

Голова Брайана дернулась.

— Лиза? Нет, у Лизы проблем не было. Ее все любили. Спросите их. Спросите любого.

Хэлфорд закрыл блокнот и заставил себя встать.

— Я спрошу, Брайан. Спасибо.

Закрывая за собой дверь, он оглянулся и посмотрел на парня. Тот сидел сгорбившись, еще глубже запихнув в рот угол подушки, и не отрывал взгляд от ножки кровати.

В гостиной Эдгар Стилвелл допивал чай, приготовленный Маурой. Сама она, увидев вошедшего Хэлфорда, оторвалась от своих записей.

— Сэр, я тут успела побеседовать с мистером Стилвеллом, но… осталось решить еще один вопрос.

Хэлфорд мрачно кивнул и сел на красный диван.

— Мистер Стилвелл, — начал он, — причину смерти вашей дочери мы квалифицируем как убийство. Слушание у коронера назначено на завтра, но я уверен: он просто отложит его до тех пор, пока мы не закончим наше расследование. — Хэлфорд сделал паузу, давая Эдгару время усвоить информацию. — Боюсь, что похороны придется отложить.

Стилвелл оторвал чашку ото рта и уставился на Хэлфорда.

— О чем это вы говорите?

Хэлфорд глубоко вздохнул.

— О похоронах, мистер Стилвелл, — спокойно произнес он. — К сожалению, сейчас мы не можем выдать вам тело дочери. Оно должно находиться в морге до тех пор, пока не будет задержан преступник. Защита должна иметь возможность реализовать свое право на собственную медицинскую экспертизу.

Лицо Стилвелла побледнело, а затем вспыхнуло. Чашка с глухим стуком упала на тонкий ковер.

— Вы хотите сказать, что я не могу взять свою дочку? — Он старался не потерять над собой контроль. — Но уже все решено. Она будет похоронена рядом со своей мамой. Я уже переговорил с викарием.

Хэлфорд пытался говорить спокойно.

— Я очень сожалею, мистер Стилвелл. Остается надеяться, что нам удастся провести расследование настолько быстро, насколько это только возможно, и тогда вы сможете похоронить вашу дочь.

Стилвелл вскочил с кресла и со стиснутыми кулаками возвысился над Хэлфордом, который быстро встал и сделал шаг назад.

— Я получу свою доченьку, слышишь, ты, ублюдок! И устрою ей достойные похороны. Что, думаешь, будешь держать ее в каком-то паршивом мешке, а сам со своими людьми раскапывать по углам дерьмо? Нет, не получится.

Маура встала рядом с Хэлфордом.

— Мистер Стилвелл, разрешите мне позвонить кому-нибудь. Кому позвонить? Кто бы мог приехать и посидеть с вами?

Стилвелл не обратил на ее слова никакого внимания. Его опухшие глаза горели гневом, а голос дрожал:

— Скажите мне, что разрешаете взять дочку?

— Может быть, позвонить викарию? — пробормотала Маура Хэлфорду.

— Подожди.

Приготовившись отразить атаку Стилвелла, Хэлфорд расставил ноги пошире.

— Я очень сожалею, мистер Стилвелл, — повторил он твердо. — Если вам что-нибудь нужно, пожалуйста, скажите. Мы постараемся вам помочь. Но только не требуйте передать тело дочери завтра. Этого мы сделать сейчас никак не можем. Таков закон.

Внезапно в Стилвелле что-то сломалось. Все его тело как-то обмякло, он покачнулся, начал оседать назад, пока не бухнулся в кресло. Всхлипывания вначале были едва слышны. Затем комнату заполнил поток непрекращающегося, наводящего ужас плача, похожего на сухой кашель.

Маура ринулась из комнаты в поисках телефона. Хэлфорд молча наблюдал за Эдгаром Стилвеллом, чувствуя острые покалывания в груди в такт подрагиваниям плечей этого человека. Ничего! Решительно ничего для Стилвелла сделать сейчас было невозможно. И Хэлфорд вышел, оставив отчаявшегося отца горевать в одиночестве.

Глава шестая

Только без двадцати три детективы смогли покинуть дом Стилвелла. Викария на месте не оказалось, и Маура решила позвонить констеблю Бейлору. Вскоре он прибыл, готовый помочь. Маура с Хэлфордом выходили за дверь, а позади слышался приветливый баритон констебля.

— Успокойтесь, Эдгар, вам сейчас совершенно не о чем волноваться. Мы все устроим сами. Скоро придет Эдита…

Хэлфорд вывел «форд» из Верескового пляжа на кольцевую дорогу. Шел мелкий дождь. Небо с утра было беременно тяжелыми, без единого просвета облаками и вскоре разродилось проливным дождем. Сейчас же этот ливень выродился в мелкую изморось.

Маура достала полиэтиленовый пакет с очищенной морковью и баночку с изюмом.

— Забавная семейка! — сказала она и, открыв пакет, протянула его Хэлфорду. — В шкафу для посуды я насчитала пять комплектов льняных салфеток. Три кружевные скатерти. Весьма изящные хрустальные фужеры. Это совсем не то, что я ожидала увидеть в доме, где нет матери, жены, хозяйки.

Хэлфорд взял морковку и откусил сразу половину.

— Может быть, для семьи пекаря это не так уж и странно.

— Действительно. Чем накрыть стол, папашу заботит, а вот привести в порядок свою кофту, на это у него времени не хватило. А как он неряшливо одет. И это все не спишешь на то, что сейчас он пребывает в большом горе.

Они миновали U-образный поворот шоссе у рощицы и подъехали к месту, где было обнаружено тело Лизы. Поля по обе стороны дороги стремительно пробегали мимо. Помолчав несколько секунд, Хэлфорд протянул руку, взял из банки несколько изюминок и отправил в рот.

— Давай-ка посмотрим, что нам удалось извлечь из Эдгара Стилвелла.

Маура вытерла руки и открыла блокнот.

— Шесть месяцев назад Лиза начала работать у миссис Грейсон. Отец не знает, сколько та ей платила, но, видимо, достаточно, если Лиза не стала искать места секретарши. Работала она четыре раза в неделю, приблизительно с девяти до четырех. В основном смотрела за ребенком, но выполняла также и кое-какую несложную работу по дому. Лиза, активная прихожанка церкви св. Мартина, часто ездила с друзьями на побережье и в Лондон. Правда, постоянного парня у нее не было. Ближайшая подруга — Джилл Айвори, восемнадцатилетняя дочь издателя местной газеты.

— Оррин Айвори? Как же, помню! Местный властитель дум. Сама глубокомысленность и претенциозность.

— Я тоже его помню. Стилвелл сказал также, что Лиза и Джилл много времени проводили с Хелен Пейн, владелицей магазина «Реставрированная одежда». Был также какой-то неясный намек на местного художника.

— Кристиан Тимбрук, — задумчиво произнес Хэлфорд. — Подходящее имя для художника, занимающегося церковными витражами.

Маура откусила морковку.

— Не знаю, но папаша слишком настойчиво заверял, что между Тимбруком и Лизой ничего серьезного не было. Он повторил это несколько раз.

— Надо будет разобраться. А что насчет мамаши?

— Мэдж ушла из семьи шесть с половиной лет назад. Стилвелл пролил на себя в пекарне жидкое тесто и пошел домой переодеться. Пришел, значит, а ее нет. В записке, которую Мэдж оставила, было сказано, что она их всех любит, но жить здесь больше не в состоянии. Она забрала с собой почти всю свою одежду, всю обувь, косметику и несколько фотографий детей.

— Кстати о фотографиях. Я удивлен, что в доме нет ни одной фотографии.

— Одна у нас есть. Когда ты был наверху, я спросила об этом Стилвелла. Он сказал, что ни одной фотографии жены не осталось. А вот фото Лизы он достал из ящика кухонного стола.

Маура передала ее Хэлфорду.

Между лицом, что он видел в морге, и этим, на фотографии, была огромная разница. Фотография сделана где-то на природе. В кадре крупным планом стояла Лиза под каким-то деревом, видимо, дикой грушей. Чувствовалось, что девушка хорошо умеет контролировать себя. Весь ее облик, наклон головы, сияние глаз, блеск темных волос — все это делало ее весьма привлекательной.

Хэлфорд вспомнил безжизненное лицо в морге.

— Нам нужно получить подтверждение, что ее мать действительно умерла в приюте. Кстати, сколько лет было миссис Стилвелл, когда она ушла из дома?

— Тридцать пять. Эдгару было тридцать семь, Лизе пятнадцать, а Брайану двенадцать.

— Значит, что же мы имеем: в подростковом возрасте девочка осталась без матери и превратилась в молодую женщину, в спальне у которой стоят альбомы по декорированию интерьеров и кулинарии, а в гардеробе куча дорогих платьев. Отец с братом ее обожают. Однако амбиции Лизы ограничиваются работой в качестве няни. Ты считаешь — работать нянькой было пределом ее мечтаний?

— Даниел, из твоих уст это звучит так, будто она промышляла на панели.

— Черт побери, Маура, ведь убили ее не за то, что она была мисс Очаровашка. Кому-то она, видимо, мешала, и очень. Кому? И почему?

— На эти вопросы я пока ответить не могу. А как ты нашел ее брата?

Поля справа закончились, и пошла живая изгородь. Гоняя по лобовому стеклу капли дождя, методично работали «дворники».

— Не знаю, — наконец ответил он. — Заторможенный какой-то, очень похож на дебила, хотя это пока предположение. И к тому же у него серьезное уродство из-за неправильного прикуса. Если бы это был мой ребенок, я бы давно уже обратился к врачу. Сейчас это довольно просто исправляют.

— Но медицинской страховки для такого лечения, наверное, недостаточно.

— Конечно. И в таком случае присутствие всех этих дорогих вещей в комнате Лизы становится совершенно необъяснимым. Что же это? Одного ребенка в семье балуют в ущерб другому?

— Нет, Даниел, мне кажется, дело в том, что у Брайана есть работа, его будущее обеспечено. Он потомственный пекарь Фезербриджа и пойдет по стопам отца и деда. И с ним все в порядке. Ну, с зубами плохо, что-то не так в поведении — это все не суть важно. Иное дело — Лиза. Ей не так-то легко в этом маленьком городке. Симпатичная, но небезоговорочно. Я думаю, отец счел разумным вложить все средства в ее приданое.

Хэлфорд скосил на нее глаза.

— Эти выводы ты сделала из собственного опыта?

— Нет, я росла в большом городе. Помню, в юности часто воображала себя дамой. Лиза, я думаю, тоже.

— Забавно, что ты сравниваешь себя с Лизой. У нее ведь не было матери, которая могла что-нибудь посоветовать.

— Тем более, значит, у нее больше поводов повыпендриваться.

Он потянулся, чтобы взять еще морковку, но коллега бросила ему на колени пустой пакет. С притворной обидой Хэлфорд перекинул его Мауре.

— Придется тебя направить на повторное прохождение курса воспитания молодых девиц.

— Ты прав, Даниел, — засмеялась Маура, — как только я научилась работать полицейской дубинкой, немедленно забыла все премудрости дисциплин этого курса.


Дом оказался именно таким, каким его запомнила Маура. Вокруг шла каменная стена высотой чуть больше метра, похожая на пояс, который заканчивался застежкой в виде белых деревянных ворот. Сад был запущен до предела. Обе стороны дорожки окружали не то низкие деревья, не то разросшиеся кусты. Ветки с мокрой листвой били по спине — то еще гостеприимство! — а в некоторых местах кусты вообще выползали на дорожку и мешали пройти к двери. Немного в глубине виднелись кое-как обрубленные лозы, похожие на куски разделанного старого электрического кабеля, они были собраны в кучи и присыпаны желтой травой. Из этих холмиков торчали какие-то прутья. «К дому Гейл Грейсон можно подойти только этим путем, — решила Маура. — Стоит сойти с дорожки, обязательно вляпаешься в какую-нибудь грязь».

Первоначально крыша дома была тростниковая. Теперь ее покрывала потрескавшаяся со временем черная черепица. Это здание было, пожалуй, самым старым в Фезербридже. Маура вспомнила мрачную кухню с оконными стеклами из бутылочного стекла. На эту особенность тогда еще обратил ее внимание Хэлфорд, ибо в середине XIX века, когда строился Фезербридж, такое было не принято. Тем не менее округлый побеленный фасад, вместе с окрашенными в черный цвет оконными переплетами, каким-то образом даже приятно гармонировал с остальными строениями городка.

Уже не в первый раз подумала Маура о том, как жилось здесь все эти годы Гейл Грейсон, в этом чужом и неуютном для нее мире. Пеленки, которые нужно постоянно стирать, прокисший апельсиновый сок, плач ребенка по ночам. А вся эта шумиха в прессе: месяц ее имя не сходило с первых полос газет, затем все сократилось до двух-трех строчек, затем и того меньше, а потом вовсе затихло. Мауру восхищало решение этой женщины остаться здесь. Ведь у Гейл Грейсон есть родина, ей есть куда вернуться. Может быть, это из-за дома?

Рядом с входной дверью, у куста ежевики, стоял темно-голубой велосипед. Педали были заляпаны засохшей грязью. Хэлфорд позвонил. Предстоящий разговор легким быть никак не обещал. Резкие отрывистые ответы миссис Грейсон по телефону свидетельствовали о том, что настроена она весьма враждебно. И все же Маура была спокойна. Если и есть кто-нибудь, кто может совладать с этой свидетельницей, так это только Хэлфорд. Он, как никто другой, умел сопереживать допрашиваемому. Это было его коньком. Хэлфорд был настоящим мастером вести подобные допросы.

Открыв дверь, Гейл Грейсон сразу на Хэлфорда не бросилась. Но то, как хозяйка на него посмотрела, менее мужественного человека заставило бы отступить шага на три.

Хэлфорд достал удостоверение.

— Старший инспектор Скотланд-Ярда Даниел Хэлфорд. У нас к вам несколько вопросов, связанных с гибелью Лизы Стилвелл.

Миссис Грейсон перевела взгляд с Хэлфорда на Мауру.

— Добрый день, миссис Грейсон, — улыбнулась Маура, стараясь говорить как можно дружелюбнее. — Я знаю: для вас это трудно, так же как, впрочем, и для нас. Но может, будет удобнее, если мы войдем в дом и присядем?

Гейл продолжала смотреть на Мауру, вцепившись в ручку двери так сильно, что пальцы ее побелели. Она молча повернулась и направилась в дом. Детективы за ней.

В прихожей было довольно мило. Белые стены увешены детскими рисунками. Забавный, добрый детский сюрреализм — зеленое солнце с розовыми лучами, скачущие тонконогие животные без глаз. А вот когда они вошли в гостиную, сердце Мауры екнуло.

Три года назад в этом доме можно было проводить съемки для журналов, посвященных декорированию загородных коттеджей. Каждая комната являла собой цветник, чуть ли не оранжерею, только вместо живых цветов — хотя они в комнатах тоже были — здесь радовали глаз всеми цветами радуги разнообразные накидки, драпировки, салфетки и прочее, не говоря уже о картинах на стенах. Светлая дубовая мебель только слегка проглядывала из-за всего этого, как сквозь густую листву бывают видны стволы деревьев.

Теперь гостиная выглядела, как чисто прибранная рабочая комната в монастыре. Над камином единственная картина, изображающая городской пейзаж. На окнах простые белые занавески. Кое-где на мебели появились темные пятна. Неубранная зеленая елка — единственное свидетельство приближающегося Рождества — задвинута в дальний угол. Напротив камина стояли большой вязальный станок с начатой работой — что-то очень привлекательное, белое с черным, — две прялки, одна большая, другая поменьше, а также несколько корзин с цветной пряжей и однотонной шерстью. Здесь было еще несколько механизмов, видимо, тоже для вязания, назначения которых Маура определить не могла. От всего этого веяло каким-то холодом и… каким-то сверхъестественным упорством. Взгляд Мауры задержался на большом керамическом кувшине. Наверное, сравнение с монастырем было неправильным. Скорее, это похоже на прядильню XVII века, только хорошую прядильню.

Миссис Грейсон вначале направилась к узкой низенькой скамейке, но затем решила выбрать сколоченное из планок кресло у камина. Прежде чем сесть на узкую скамью, долговязый Хэлфорд с досадой осмотрелся вокруг. Выглядел он сейчас, как подросток, которого заставили сесть на детский стульчик. Маура вынула блокнот и, заняв место на скамье у окна, принялась незаметно изучать Гейл Грейсон.

Три года, прошедшие со дня трагедии, сделали ее намного старше. Сказалось, конечно, и материнство. Раньше лицо ее было округлым и нежным, каштановые волосы блестели. Мауре она тогда показалась похожей на куколку. Казалось бы, такое горе, беременность и все прочее, но, несмотря на все это, миссис Грейсон тщательно за собой следила. Они встречались в те трагические дни несколько раз, и Гейл всегда была аккуратно одета, консервативно, правда, как и положено беременной женщине, — шерстяная юбка и широкий пуловер. Маура тогда еще пошутила, что для англичанки это вполне нормально, но для американской девушки из Джорджии довольно странно. Ведь они там выползают из своих джинсов, наверное, только когда идут на воскресную службу в церковь.

Теперь миссис Грейсон стала более угловатой и ростом как-то меньше. Лицо похудело, слегка приподнятый подбородок, темные большие глаза, опушенные густыми ресницами. Короткие аккуратные пальцы, которые украшало только обручальное кольцо. Но больше всего изменились ее волосы. Они уже не блестели, кое-где их даже тронула седина. Маура знала, чтобы достичь такого эффекта, некоторые модницы платят деньги, и немалые, а вот у Гейл Грейсон все это от природы и от горя.

С ее лица взгляд Мауры переключился на одежду. Белая хлопчатобумажная кофта, чистая и выглаженная, джинсы. Туфли обуты на босу ногу. Настоящая американка.

Гейл Грейсон взяла коричневую шерстяную накидку, закутала свои худенькие плечи. Глаза ее были устремлена на колени Хэлфорда. Он откашлялся.

— Миссис Грейсон, я весьма сожалею, что вынужден снова вас потревожить. Детектив Рамсден права — для нас это тоже нелегко. Посещать некоторые места еще раз иногда бывает очень тяжело. Но речь сейчас, разумеется, идет не о вас. Мы здесь исключительно по делу, связанному с гибелью Лизы Стилвелл. Я надеюсь, что вы сможете нам помочь.

Не глядя на него, миссис Грейсон коротко кивнула.

— Ну тогда, — продолжил Хэлфорд, — может быть, мы начнем с работы Лизы у вас?

Вот только теперь темные глаза Гейл впились в лицо Хэлфорда. Маура не могла сказать, чего в них было больше: гнева, отчаяния или печали. Но каждая из составляющих эти эмоции была сильна и целенаправленна. Она почти почувствовала, как Хэлфорд борется с тем, чтобы не поежиться под этим взглядом.

Миссис Грейсон заговорила, и ее голос, как ни странно, зазвучал мягко. Это был почти шепот. У нее был легкий южный акцент, которого прежде Маура не замечала. Такой выговор, наверное, мог бы позабавить за чашкой кофе, но не теперь, не здесь и не их.

— В основном Лиза сидела с моей дочкой. Четыре дня в неделю. Причем дни менялись. — Гейл заговорила быстрее. — Иногда она убирала в доме, кое-где, иногда что-то готовила. Но главным образом она была мне нужна из-за Кэти Пру.

Хэлфорд сидел согнувшись, свободно опустив руки между колен. Маура подумала, что он сейчас пытается ими уловить исходящие от миссис Грейсон флюиды.

— И как долго Лиза у вас работала?

— Шесть месяцев.

— А где вы с ней познакомились?

— В церкви Святого Мартина, вскоре после приезда сюда.

— Вы посещаете англиканскую церковь?

Этот вопрос ее как будто испугал.

— Мой кузен, я имею в вицу кузена моего мужа, местный викарий.

Интересная способность не отвечать на вопрос. Маура ждала, как отреагирует Хэлфорд.

Он спросил то, что надо:

— Значит, вы приняли англиканскую веру?

— Нет, не совсем так. Вообще-то я принадлежала методистской общине, но верю в Единую Церковь. Если бы здесь был католический храм или даже молельня пятидесятников, я все равно бы ее посещала. Такого объяснения достаточно?

Хэлфорд грустно кивнул.

— А при каких конкретно обстоятельствах вы с ней познакомились?

— В то время викарий организовал при церкви небольшую группу молодых членов общины, до двадцати лет. В этом городке не так уж много молодежи. Иногда я встречалась с ними, мы ходили в кино, еще куда-нибудь. Я воспринимала это как общественную работу. Пять лет назад Лизе было около семнадцати.

— С кем она была особенно близка?

Миссис Грейсон еще сильнее закуталась в свою накидку и снова стала напоминать Мауре куколку.

— Лиза была очень общительной, — осторожно произнесла Гейл. — Легко заводила друзей, но я не уверена, надолго ли эта дружба сохранялась. У меня создалось такое впечатление, что она довольно быстро теряла к людям интерес. Но полагаю, самой близкой ее подругой была Джилл Айвори, дочь Оррина и Анизы Айвори. — Она сделала паузу. — Вы должны их помнить.

— А как насчет мальчиков?

— Мне не известно, чтобы она увлекалась кем-нибудь серьезно. — Гейл подергала край накидки. — Одно время у нее что-то было с Кристианом Тимбруком, художником, но, кажется, это давно прошло. Фезербридж — маленький городок, серьезный роман здесь не закрутишь.

Хэлфорд помолчал в ответ, дав слову «роман» повиснуть в тишине. Маура посмотрела на потолочные балки, на белые стены. Да ведь этот городишко прямо создан для серьезного романа, в старом английском духе. Все здесь к этому располагает. А вот что заставило эту симпатичную американку застрять в этой дыре — выйти замуж за поэта и переехать жить в старинный дом, расположенный в провинциальном городке, построенном по прихоти и фантазии английского лорда? Этот вопрос почему-то Мауру очень интересовал и даже волновал. И главное, что происходит в душе этой женщины сейчас, после того как ее суперанглийский супруг внезапно и трагически положил конец всем ее мечтам и фантазиям?

Итак, что она сделала здесь, в этом доме? Ободрала все драпировки, кастрировала мебель, измазала стены толстым слоем во что-то белое. Маура перевела взгляд с лица миссис Грейсон на каминную доску. Под акварелью, изображающей городской пейзаж, одинокий бронзовый ребенок с длинными локонами сидел так, что пол его определить было невозможно. Статуэтка была предположительно викторианской эпохи. Ребенок сидел на пеньке и пытался вытащить из ступни занозу.

— А был ли у нее кто-нибудь еще? — продолжал Хэлфорд. — Как вы считаете, могла она встречаться с кем-нибудь в другом городе?

— Вполне возможно. Лиза любила ездить. Но если честно, я не знаю.

Голос Гейл сейчас звучал низко и настолько бесцветно, что Маура уже не различала в нем интонации американского Юга.

— А чем вы занимались, когда Лиза сидела с вашей дочкой?

— Я работала. — Казалось, миссис Грейсон хочет спрятаться под накидку. — Я занималась исследованиями о корабле «Алабама», боевом корабле конфедератов, который затонул в проливе Ла-Манш во время Гражданской войны. Шесть месяцев назад я подписала контракт на эту книгу и именно поэтому пригласила Лизу поработать у меня.

— Ее отец сказал, что она закончила колледж по делопроизводству. Вероятно, ее квалификация была выше, чем просто нянька?

— Это верно, хотя для того, чтобы в течение семи часов присматривать за ребенком, тоже нужна определенная квалификация. Но я понимаю, о чем вы спрашиваете. Когда я в первый раз заговорила с Лизой насчет работы, то, разумеется, имела в виду, что она будет помогать мне в работе над книгой, то есть будет кем-то вроде секретаря. Но это предполагалось в будущем, а ей была необходима работа сейчас. Мне же был нужен кто-то, кто мог бы присматривать за Кэти Пру… — Миссис Грейсон перевела дыхание. — Вот так и получилось: она сидела с Кэти Пру, а я работала, в основном в библиотеках, но иногда и по ту сторону пролива, беседуя с людьми в Шербуре. Правда, написать мне пока удалось совсем немного.

— До Шербура за один день не обернешься. Значит, Лиза иногда оставалась с Кэти Пру и на ночь?

— Нет. Если мне приходилось провести где-то ночь, я брала их обеих с собой. — Она поколебалась. — Кэти Пру было полезно посмотреть другие места.

Хэлфорд покрутил усы.

— Я познакомился с вашей первой книгой. Считаю ее хорошей. Мне прежде не довелось с таким интересом читать об истории Гражданской войны в США. Например, я не знал, что в ней определенную роль играла Англия, причем тайно. Книга написана легко и не отпугивает неподготовленного читателя академическими сложностями. По-моему, это очень ценно.

Вот сейчас можно было смело сказать, что губы миссис Грейсон тронула слабая улыбка.

— Вообще-то в научные глубины я не погружалась. Диссертацию мне так и не удалось закончить. Работая с академическими изданиями, я порой ощущала себя абсолютной тупицей, поэтому хорошо представляю, что должен чувствовать рядовой читатель.

— Когда должна выйти вторая книга?

— Определенная дата выхода еще не установлена, хотя срок представления рукописи в издательство истекает примерно через восемь месяцев.

— Вам придется теперь искать кого-то, кто мог бы помогать в работе над книгой и присматривать за дочкой. Не простая ситуация, должен сказать.

— Я еще об этом не думала, — с горечью ответила Гейл и сухо улыбнулась. — Я подумаю об этом завтра.

Если Хэлфорд сейчас и уловил в ней сходство со Скарлетт О’Хара, то вида не подал.

— У Кэти Пру была какая-нибудь программа занятий? — спросил он. — Я имею в виду, чем занималась с ней Лиза, пока вы работали?

Миссис Грейсон пригладила волосы и даже немного оживилась.

— Без всякого плана. Обычно я просила Лизу приходить где-то между девятью и девятью тридцатью, но иногда и позднее. В дни, когда я выезжала на беседы, мне надо было быть более точной, но это случалось нечасто. Во всем же, что касается Кэти Пру, какого-то определенного плана составить нельзя. Она ест, когда проголодается, ложится спать, когда устанет. На улицу они с Лизой шли, когда в доме им становилось скучно, и возвращались, когда хотели. Моя дочка сама устанавливает себе режим.

— А в субботу? Какой распорядок должен был быть в ту субботу?

— На субботу у меня была назначена встреча в Портсмуте с археологом-подводником. В час дня. Но до этой встречи было еще несколько дел здесь, поэтому я просила Лизу прийти точно в девять.

— Миссис Грейсон, не могли бы вы перечислить ваши действия в субботу утром между девятью тридцатью и одиннадцатью часами? Причем как можно подробнее.

Маура ожидала этого вопроса, надеясь, что Хэлфорд будет тянуть с ним столько, сколько возможно. Он же решил не тянуть. Судя по реакции миссис Грейсон, этого, наверное, пока делать не следовало. Все барьеры и заслоны были немедленно восстановлены на свои места, и прогресс в отношениях, достигнутый в течение нескольких последних минут, пошел насмарку. Миссис Грейсон снова смотрела на Хэлфорда с ненавистью.

— В 8.30 я приготовила дочери завтрак, выпила чашку кофе и вымыла посуду. В 9.01 я оставила Кэти Пру играть, а сама пошла переодеваться. В 9.07 я сошла вниз и обнаружила, что она учинила в гостиной кавардак. В 9.10 я зашла на кухню, чтобы взять тряпки, совок и кое-что еще. В 9.15 я начала сердиться, что Лизы еще нет. В 9.20 позвонила соседке, миссис Баркер, и попросила ее посидеть с Кэти Пру, пока я не закончу необходимые дела в городе.

Ее голос был полон сарказма и дрожал. Южный акцент исчез совершенно.

— В 9.25 я отвела Кэти Пру к соседке. В 9.30 я зашла в овощной магазин. В 9.40 вернулась домой и начала убирать за Кэти Пру. Затем позвонила Лизе, но никто не ответил. В 10.15 позвонила Эдгару Стилвеллу в булочную. В 10.20 пошла забирать Кэти Пру и вместе с ней возвратилась домой. Где-то после одиннадцати позвонил Эдгар и сказал, что Брайан нашел Лизу. — Гейл Грейсон перевела дух. — Вот видите, мистер Хэлфорд, насколько я точна.

Собственный сарказм, очевидно, утомил Гейл. Она покраснела. Глаза повлажнели и тоже стали красными, но Маура подозревала, что не от горя по Лизе. Миссис Грейсон достала из кармана джинсов сложенный пополам листок бумаги и бросила его перед собой на стол.

— Вот. Я все здесь для вас написала. А то, не дай Бог, вы что-нибудь перепутаете.

Маура думала, что Хэлфорд сейчас скажет ей что-нибудь резкое, но он мягко произнес:

— А вы не подумали о том, чтобы сначала позвонить Лизе и выяснить, почему она опаздывает, а потом уже ехать по делам?

— Нет. Я очень торопилась.

— И вас не беспокоило то, что она могла заболеть?

— У меня в голове был такой сумбур; нет, я не думала об этом.

— А какой вид транспорта вы использовали в субботу утром?

— Мопед.

— Вы поехали с дочкой на мопеде?

— Для нее там сзади установлено маленькое седло. Вполне надежное. К тому же дочь всегда в шлеме.

— Кто-нибудь видел, как вы возвращаетесь домой из овощного магазина?

— Кто-нибудь, наверное, должен был. Я ведь не окольным путем ехала, а по Главной улице.

— И все-таки, может быть, вы кого-то вспомните? Может, кому-нибудь помахали, задержались поговорить?

— Я очень спешила.

Хэлфорд подался вперед. Говорил он тихо, но не в громкости было дело. За пределами полицейского управления таким тоном он говорил очень редко, и обычно с преступниками, когда изобличение было неизбежным. Мауре стало жалко миссис Грейсон: шансов у нее практически не было.

— Вы говорите, что спешили? — начал Хэлфорд. — Зачем же? Приехать домой и начать убирать то, что вполне могла убрать Лиза? Или для спешки у вас были какие-то другие основания?

Она начала заикаться.

— Вы неправильно поняли. Я имела в виду, что не знаю, видела кого-нибудь или нет, потому что не взяла с собой очки.

— Очки?

— Свои очки.

— Я не знал, что вы носите очки.

— Нечасто. Так, иногда.

— Но вы надели их в субботу утром?

— Нет, я их забыла. Такое со мной иногда случается.

— Что именно?

— То, что я забываю очки…

— Намеренно?

— Да.

— Почему?

— Если мне не хочется останавливаться и разговаривать с кем-нибудь… если мне не хочется никого видеть.

Хэлфорд встал наконец со своей низкой скамеечки, подошел к большой прялке и начал водить пальцем по спицам огромного деревянного колеса.

— А в каких отношениях вы были с Лизой, миссис Грейсон?

— Не понимаю. — Она смотрела на него вопросительно.

— Вы были друзьями?

— Полагаю. Хотя, конечно…

— Или это были чисто деловые отношения?

— Пожалуй, нет.

— А вы куда-нибудь вместе ходили? Ну, например, попить кофе, поиграть в дротики? Короче, миссис Грейсон: насколько интимными были ваши отношения с Лизой? Вы можете мне ответить, или для этого вам тоже нужны ваши чертовы очки?

У Мауры перехватило дыхание. Она не верила своим ушам. С Хэлфордом она работала уже три года, и это была не просто работа, а удовольствие. Они стали друзьями. Маура считала его по природе добрым и умеющим довести до конца любое начатое дело. Это был настоящий профессионал, способный заставить говорить даже почтовый ящик. И вот этот специалист высочайшего класса, Даниел Хэлфорд, завалил сейчас допрос, потерял над собой контроль, переоценив силы свидетельницы. Маура уткнулась в свои записи и ждала.

И только когда стало очевидным, что миссис Грейсон не собирается отвечать, Хэлфорд наконец повернулся к ней лицом. Гейл была бледна, злость ее прошла, она как-то внезапно сникла, стала старше и тоньше. Сгорбившись в кресле, она подтянула к груди колени.

Маура вскочила, не решаясь, кому из этих двоих первому оказать помощь, и тут сверху вначале раздался громкий стук открываемой двери, а потом дробные тук-тук-тук — шажки ребенка по деревянной лестнице. Шаги эти сопровождало громкое, чуть хрипловатое пение. Исполнялась песенка, где единственным различимым словом было «арбуз». Перед самой последней ступенькой возникла пауза, а затем дитя спрыгнуло на пол.

Крепкие ножки в модельных лаковых дамских туфельках затопали по полу. Остальную часть тела покрывало оливково-зеленое одеяние. Остановившись, существо в последний раз вызывающе протрубило: «Арбуз!» — и, продолжая издавать невнятные звуки, встало у двери. Маура с Хэлфордом с удивлением ее разглядывали. На месте головы красовался пакет из «Макдоналдса», на нем цветным фломастером была изображена пара глаз и широкий голубой рот.

Маура вдруг упала на колени и запричитала. Краешком глаза она видела, что миссис Грейсон с удивлением наблюдает за ней.

— О грозное чудовище Биг Мак, съедающее все на своем пути! — Маура прижала кулаки к вискам и закачалась назад и вперед. — О нет, только не это! Что же нам теперь делать?!

Чудовище взвизгнуло и двинулось на Мауру.

— Я не буду тебя сейчас есть, — прорычало оно. — А донесу до раковины и смою в трубу, чтобы тебя унесло в море.

Маура засмеялась, чудовище тоже. Затем пакет «Макдоналдса» слетел, и показалась головка. Головка была уменьшенной, пухленькой копией головы Гейл. Те же темные волосы, те же глаза, но в отличие от оригинала они искрились весельем. Маура протянула руки и обняла девочку.

— Меня зовут Маура, а ты, должно быть, Кэти Пру?

Дитя кивнуло и поудобнее устроилось на коленях Мауры. Затем Кэти Пру показала на фигуру у колеса прялки.

— А это кто?

Маура внимательно всмотрелась в ошеломленное лицо Хэлфорда и выбрала более спокойный вариант.

— Это мистер Хэлфорд. Он полицейский.

Кэти Пру посмотрела на него в нерешительности.

— Насчет полиции я все знаю. Это, когда ты в беде, надо только крикнуть: «Мистер полицейский, на помощь… на помощь!»

Слово «помощь» было произнесено как надо, на полную диафрагму. Подняв подбородок кверху и заверещав, ребенок наблюдал за реакцией Хэлфорда. Он откашлялся и почему-то похлопал по карманам. Кэти Пру приуныла, повернулась к Мауре и покачала головой.

— Он не полицейский. У полицейских такие смешные высокие шапки. Он просто почтальон. — Окончательно решив таким образом вопрос, она поудобнее устроилась на коленях Мауры и уже безразлично наблюдала за действиями «почтальона».

У двери кашлянул кто-то еще. Там стояла молодая женщина в прекрасно сшитом костюме пурпурного цвета.

— Извините, мы там играли, играли, и вдруг ей потребовалось срочно увидеть маму. — Она посмотрела на Мауру. — Извините, что из-за меня вы были вынуждены прервать беседу. Я Хелен Пейн.

Владелица магазина «Реставрированная одежда». В этом городке она новенькая. Во время расследования дела Тома Грейсона Хелен Пейн здесь еще не было. Маура вдруг заметила, что уже невольно делит людей на две категории: времен Тома Грейсона и после смерти Тома Грейсона.

Если мисс Пейн была одета в костюм из своего магазина, то, видимо, качество ее товара превосходное. Пурпурный костюм был свежевыглаженным и выглядел великолепно. И сама она выглядела великолепно — темно-рыжие короткие волосы, уложенные в изящную прическу, ладная фигура. Хелен Пейн была бы еще великолепнее, если бы не косметика. Ее было несколько многовато. То есть чересчур. Какие-то точки и тире по носу и щекам, густые тени у глаз. Маура подумала, что Кэти Пру в этом доме не единственная, кто напялил на голову пакет «Макдоналдса».

Наконец к Хэлфорду вернулась способность говорить:

— Я старший инспектор Хэлфорд. Смею вас заверить, мисс Пейн, вы вовсе нам не помешали. На сегодня мы здесь все закончили. А вот с вами нам тоже хотелось бы побеседовать. Завтра детектив Рамсден позвонит вам и договорится о встрече.

Маура мягко ссадила Кэти Пру с коленей и подошла к Хелен Пейн узнать адрес и номер телефона. Покончив с этим, она повернулась к Гейл Грейсон.

— Очень хотелось бы сказать вам, что это все, но, к сожалению, не могу. В ходе расследования могут возникнуть еще вопросы.

Вместо ответа миссис Грейсон только натянула на плечи накидку.

Маура опустила в сумочку блокнот. Хэлфорд подошел к камину, взял со стола сложенный пополам листок миссис Грейсон, который она бросила сюда, и спрятал в боковой карман пиджака. Вслед за Маурой направился к дверям, но вдруг остановился.

— Это ваш велосипед, мисс Пейн, стоит там у входа?

Девушка утвердительно кивнула.

— Я хочу послать кого-нибудь, чтобы сняли образец отпечатков шин. У вас нет возражений?

— Абсолютно никаких.

— Спасибо. А вы, миссис Грейсон, не возражаете против такой же процедуры с вашим мопедом?

Гейл Грейсон взглянула на него в упор и подняла подбородок.

— Возражаю, старший инспектор. Вначале вам придется предъявить ордер.

По лицу Хэлфорда расплылась широкая улыбка.


— Какого черта! — взорвался он на улице.

— Это ты по поводу моих действий или миссис Грейсон? — безмятежно спросила Маура.

— Конечно, ее. Хотя неплохо бы также узнать, что подвигло тебя изображать обезьяну. Из-за этого пришлось прекратить допрос.

Маура вскинула на него свои серые глаза.

— Старший инспектор, смею вас заверить, допрос к тому времени уже прекратился. Миссис Грейсон заперлась на все замки. В таком случае ничего не остается, как уходить… либо начать отвлекать внимание. Ты сам меня когда-то этому учил. Я выбрала второе.

Хэлфорд понимал, что она права. Держа руку на дверце автомобиля, он оглянулся на дом.

— Ты считаешь, я выбрал неверную тактику?

Маура всплеснула руками.

— Даниел, у этой женщины есть все основания не любить нас. Что бы мы о ее муже ни думали, нам отлично известно, что о его делах она абсолютно ничего не знала. Сейчас ты приходишь к ней и даешь понять, что теперь в списке подозреваемых она числится под номером один. Причем в Фезербридже после самоубийства ее мужа это первое серьезное преступление. И ты думаешь, она это воспримет радушно и с улыбкой? Она всего лишь человек, пойми. Слабый к тому же человек. А впрочем, это уже не имеет никакого значения. Забудем об этом.

— Ты права, Маура, забудем об этом. Нам надо двигаться дальше, и как можно быстрее.

Он открыл дверцу машины и занял место водителя. Маура молча скользнула на сиденье рядом. Из дома раздался вначале визг, а затем смех ребенка.

Бобби Гриссом остановил свой велосипед прямо перед голубым «фордом». Он неотступно следовал за детективами от дома Гейл до Главной улицы. Естественно, ни слова не слышал, а если бы и услышал, то все равно бы из их разговора ничего не понял. Разве полицейских поймешь, когда они между собой разговаривают. Единственное, что Бобби заметил: они были превосходной парой.

Теперь Хэлфорд смотрел на него сквозь лобовое стекло. «Упрямый человек, это ясно, — подумал Гриссом. — Черта с два у такого что вытянешь. Лицо, правда, что надо, а вот выражение. Пиранья, наверное, смотрит на свою жертву и то более дружелюбно. А впрочем, что с них возьмешь? Это же полиция». Гриссом сошел с велосипеда и подошел к машине со стороны водителя.

— Добрый день, сэр. Я Бобби Гриссом из «Хэмпширского обозревателя». Хотел просить вас ответить на пару вопросов.

Женщина, кажется, ее фамилия Рамсден, рассматривала дома на Бракен-стрит. Симпатичная, но выглядит сейчас, как будто поругалась с дружком. Гриссом наклонился и одарил ее лучезарной улыбкой.

— Какие могут быть вопросы, мистер Гриссом? Если у нас появится какая-нибудь серьезная информация, интересная общественности, мы непременно устроим пресс-конференцию. — Хэлфорд включил зажигание.

— Но, старший инспектор! Это всего лишь «Хэмпширский обозреватель», а не чертова «Санди-таймс». Никакая пресс-конференция нам не нужна. Просто маленькая беседа, только вы и я. И только несколько вопросов. Надо остановить расползающиеся слухи. Вы знаете, что такое маленький городок? Здесь же, как на мельнице, — сплетни перемалываются непрерывно.

— Заходите в участок завтра. Возможно, у нас что-то будет.

— В пабе болтают, что это дело рук серийного маньяка, появившегося в этих местах.

— Мы изучаем все возможности.

— В самом деле? — Гриссом не отходил. — То есть это надо понимать так, что никакого маньяка не существует. Правильно? Но ведь маньяком может оказаться любой, не обязательно псих, сбежавший из лечебницы. Мы ведь знаем такие случаи. Это может быть скромный отец семейства, или любовник, или владелец кондитерского магазина.

— Или журналист, у которого перед глазами один только заголовок статьи, а больше писать нечего.

Гриссом рассмеялся и засунул голову в окно машины.

— Туше, старший инспектор. Чистая победа! Мне это нравится. — Он повернулся к женщине и изобразил на лице улыбку, которую считал обворожительной. — Я тут был в пабе и наслушался всякого. Все только о вас и говорят. К сожалению, меня здесь не было, когда вы расследовали дело о самоубийстве террориста. Вот о нем бы мне написать. А то, пусть милая, пусть молодая, пусть даже девушка, присматривающая за ребенком вдовы убийцы, и вдруг погибла на дороге. Сенсации на этом случае не сделаешь. Верно?

Улыбка, которую изобразил Хэлфорд, была не менее обворожительной, чем у Гриссома.

— Уберите голову, дружок. При вашей профессии вдруг она вам еще пригодится. — И Хэлфорд нажал на газ.

Глава седьмая

Хэлфорд посмотрел на карту Фезербриджа и крепче сжал руль. Дом Оррина Айвори и редакция его газеты располагались на малой перекладине креста. Причем в верхней его части стояла церковь св. Мартина. От нее начиналась (вернее ею кончалась) Главная улица.

Дом Айвори был похож на все остальные в Фезербридже. Довольно приятный садик, опоясывающий дом почти с четырех сторон. Там росли утонченные гладиолусы и красновато-лиловые розы. У кого-то был явный избыток времени и сил, чтобы так заботиться о саде. Рядом с кирпичными ступеньками стоял розовый дамский велосипед, чистый, похоже, нетронутый. По обе стороны от входной двери располагались в ряд голубые с белым фаянсовые вазы, пустые и чистые. Ждут весны. Зеленая травка подстрижена как превосходный ковер. Куст аккуратно окаймляли желтые опавшие листья.

В архитектурном смысле строение заметно уступало саду. Это был дом поздней викторианской постройки, перегруженный архитектурными излишествами: каждый квадратный дюйм его содержал что-нибудь затейливое, сложное, запутанное, а по углам возвышались башенки со шпилями. Окна в этом доме выглядели более скромно: слегка раскосые, казалось, они лукаво подмигивали приближающимся детективам.

Уже возле дверей Хэлфорд понял, что переоценил размеры здания. Издали казалось, что это настоящий дворец, пусть безвкусный, но дворец. А вблизи стало ясно, что дом занимает не более трехсот квадратных метров. Хэлфорд постучал искусно выполненным медным молотком.

Айвори должен находиться дома, в этом сомнений не было. Маура звонила и разговаривала с его женой. По ответам Анизы она поняла, что в доме всем правит муж. Например, Маура попросила, чтобы Джилл обязательно была на месте, но Аниза ответила, что спросит у мужа, можно ли будет сегодня побеседовать с дочерью. Хэлфорд вспомнил, что во время расследования дела Грейсона мистер и миссис Айвори не пожелали пригласить детективов к себе домой и тем самым нарушить святость их семейного очага. Они предпочли явиться в полицейское управление Винчестера, в комнату с лампами дневного света и пластиковыми стульями. Тогда это вызвало у него раздражение. Правда, во время расследования это состояние у него почти хроническое.

Дверь открыл сам хозяин дома. Хэлфорд полагал, что улыбнулся достаточно дружелюбно.

— О, мистер Айвори! Давно не виделись. Старший инспектор Скотланд-Ярда Хэлфорд. — Он достал свое удостоверение, но не удивился, когда Айвори замотал головой. — Это детектив Маура Рамсден. Мы хотели бы поговорить с вашей дочерью Джилл, задать ей несколько вопросов, касающихся Лизы Стилвелл.

— Конечно, конечно. — Левой рукой Айвори пригладил свои коротко остриженные редкие светлые волосы, на четверть седые, в то время как правая рука была занята крепким рукопожатием. — Рад снова вас видеть. Хотя повод, увы, весьма невеселый, не правда ли, инспектор? О, извините, вы уже старший инспектор. Прошу вас, заходите. Аниза увидела, как вы идете по дорожке, и пошла готовить чай. Надеюсь, вы не откажетесь выпить по чашечке чаю. Погода сегодня ужасная, под стать делам, которыми вам приходится заниматься.

Это был тот же самый Айвори, каким его запомнил Хэлфорд — мягкий в общении, услужливый, в разговоре немного нервозный. Неимоверное самомнение и эгоизм полезут наружу позднее, когда вопросы примут личный характер. Чувствовалось, что Айвори мечется в узком пространстве между долгом журналиста и стремлением сохранить неприкосновенной свою личную жизнь. Так было во время расследования дела Грейсона. Через четыре месяца после закрытия дела Айвори вдруг позвонил Хэлфорду, чтобы уточнить несколько деталей, и детектив почувствовал, как он мучается: с одной стороны, как журналисту, ему хотелось написать все подробно и правду, с другой стороны, он был другом Гейл Грейсон.

Хэлфорд тщательно вытер ноги о коврик у двери, стараясь не оставить на ботинках даже микроскопической частицы грязи. На душе у него было муторно, и он даже не пытался разобраться почему.

— В гостиную сюда, — сказал Айвори. — Это единственная комната, которую мы пытаемся сохранить в относительном порядке, чтобы принимать гостей.

Айвори был высоким, плотным мужчиной, но с брюшком. «Надо бы ему почаще держать руки в карманах, — подумал Хэлфорд. — Тогда бы мог даже сойти за крутого, крепкого мужика».

— По-моему, вы у нас прежде не были. — Айвори повернулся к Хэлфорду и округлил глаза. — Ничего себе история. Одну минутку, Хэлфорд, я хочу сказать вам пару слов. Господи, почему нас преследуют одни неприятности? Мы знали Лизу с детства, а когда ее мать… ушла, Лиза стала в нашей семье почти что второй дочерью.

Холл был обит панелями красного дерева. На стенах висели застекленные книжные полки. Между ними вился густой декоративный папоротник с широкими листьями. Айвори взял один из этих листьев и начал поглаживать.

— Мои девочки, — наконец произнес он, — Аниза и Джилл, они ужасно переживают это. Все было и без того достаточно ужасно, когда мы узнали, что Лиза погибла в аварии на велосипеде. Но убийство! Это просто трудно вообразить! Я знаю, вы должны делать свое дело, и прошу вас, поверьте: мы все горим желанием вам помочь, но… вы должны помнить, Хэлфорд, они всего лишь девочки.

Маура пришла на выручку и покашляла. Детектив кивнул Айвори, и тот через высокие застекленные двери ввел их в небольшую гостиную.

Эта комната, как и гостиная Гейл Грейсон, была выкрашена в белое. Но на этом сходство кончалось. У Гейл от всего веяло холодом, а здесь, напротив, от изобилия кружевных салфеток, накидок и прочего становилось даже душно. Высокое окно закрывали плотные шторы с оборками, оставляя для наружного света только маленькую щелочку. «В солнечные дни, — подумал Хэлфорд, — на белой стене и ковре, наверное, появляется множество светлых точек».

Хэлфорд потрогал белоснежную кружевную накидку на спинке кресла. Таких кресел в гостиной было два. Еще стоял диван и стулья. Да, набриолинивать волосы и идти потом в гости к Айвори не следует.

— Устраивайтесь поудобнее, — произнес Айвори. — Я пойду за девочками.

Маура с Хэлфордом переглянулись.

— Девочки! Как тебе это нравится? — усмехнулась Маура и полезла в сумку за блокнотом. — Наверное, сейчас одна из «девочек» играет наверху в куклы, а вторая внизу, на кухне, изображает хозяйку.

— Моя дорогая Маура, это у них такой язык нежности. А вы с мужем что, называете друг друга только полными именами?

— Да ты что, Даниел? Чтобы я когда-нибудь назвала Джеффри «мальчик», да еще при людях! А если бы он публично назвал меня «девочкой» и я это услышала… да, он бы у меня тут же запел Рождественский гимн, причем меццо-сопрано.

Они рассмеялись, но тут появилась Аниза Айвори. Она вкатила в гостиную столик, на котором красовался серебряный чайный сервиз. Миссис Айвори остановилась и смущенно посмотрела на гостей. «Сейчас решает, какой тон в общении с нами избрать, — подумал Хэлфорд. — Пытается сообразить, пристойно ли улыбаться, когда произошло такое несчастье с подругой ее дочери».

Наконец Аниза широко улыбнулась.

— Вам надо перекусить, ведь уже четвертый час. К сожалению, не могу порадовать вас разнообразием закусок — и в доме, и в голове сейчас сплошной сумбур, — так что тут только сыр и крекеры, но зато много.

Она произносила эти слова застенчиво, мило, с легкой улыбкой. Это была красивая женщина, по-настоящему красивая. Даже очень красивая. На вид ей было около сорока, возможно, и больше. Натуральная блондинка — это так удачно гармонировало с белым колоритом комнаты, — часть прекрасных волос была собрана сзади в свободный узел, остальные рассыпаны по спине. Они обрамляли ее виски и щеки и, наверное, слегка щекотали их. Одета Аниза Айвори была несколько старомодно, но это ей шло: костюм из плотной синей ткани с укороченной талией, кружевной воротник. На ногах черные бархатные тапочки. Садясь на диван, она поправила юбку.

— Полагаю, вы уже сыты по горло всеми этими причитаниями типа: «Мы так скорбим, мы так подавлены, мы так безутешны…» — Ее глаза цвета дымчатого стекла были очень грустны. — Но мы действительно изо всех сил пытались как-то примириться со смертью Лизы, думали, это несчастный случай. Но теперь… знать, что кто-то ее убил… — Она прижала руки к груди и покачала головой. — Наверное, это звучит для вас как-то неискренне?

Ее добрые глаза наполнились слезами, и она умоляюще посмотрела на Хэлфорда. Он наклонился, чтобы взять чашку, и в это время заметил, что на лице у Анизы Айвори чересчур много косметики. Это было, как, впрочем, и все остальное в ее доме, совершенно излишним украшением.

— Хотелось бы надеяться, миссис Айвори, что мы умеем отличать искренность от неискренности. Мы знаем, что для вашей семьи смерть Лизы была тяжелым ударом. Обещаю, в разговоре с вашей дочерью мы будем предельно деликатны.

На ее губах затрепетала улыбка, из-под розовых губ выглянули превосходные зубы. Три года назад при свете флуоресцентных ламп полицейского управления она выглядела сухой и напряженной. Здесь же, в своей гостиной, на фоне всего белого, лицо ее было темно-кремового оттенка. Хэлфорд вспомнил тусклую гостиную в доме Стилвеллов и подивился изобретательности жителей Фезербриджа, научившихся использовать хэмпширское солнце.

— А вот и мы. — Оррин Айвори настежь растворил высокие двери гостиной и пропустил вперед испуганную молодую девушку.

Как и у матери, у Джилл Айвори была отличная фигура и превосходная внешность. Хэлфорд встал пожать ей руку. В душе он уже подобрел к Оррину Айвори. Ну действительно, две такие великолепные женщины, красавицы. «Я бы, наверное, тоже примирился с жизнью в этом кринолиновом кошмаре», — подумал старший инспектор.

— Я хочу, чтобы вы знали, Хэлфорд: Джилл недавно приняла успокоительную таблетку, правда, несильную. — Айвори проводил дочь до дивана и усадил рядом с Анизой. — Она надеялась немного поспать, но, я думаю, сумеет быть вам полезной.

Хэлфорд поудобнее устроился в кресле.

— Мисс Айвори, я старший инспектор Хэлфорд, а это детектив Рамсден. Мы познакомились с вашими родителями несколько лет назад.

Она кивнула в знак того, что все понимает.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Хэлфорд.

Джилл взяла мать за руку и глубоко вздохнула.

— Прекрасно. Во всяком случае, надеюсь, что скоро буду чувствовать себя прекрасно.

Последнее утверждение было близко к правде. Несмотря на всю свою привлекательность, было очевидно, что эти несколько суток дались ей нелегко. Хэлфорду был хорошо знаком вид людей, лишенных сна, проводивших ночи в беспокойном метании в постели, ему не раз приходилось допрашивать немало таких свидетелей, подозреваемых и преступников. На девушке были джинсы, поношенные «Оксфорд», и мешковатый шерстяной пуловер, который, судя по вырезу для шеи — колоколообразной формы — и некоторым другим деталям, она отыскала среди старого тряпья отца. Рядом с бархатными тапочками матери ее, совершенно в таком случае необходимые, кроссовки «Рибок» на толстой подошве выглядели раздражающе современными.

Айвори взял легкий стул, стоящий в углу комнаты, и сел рядом с дочерью.

— Мистер Хэлфорд, давайте попробуем проделать все по возможности быстрее. Вы же видите, в каком она состоянии.

— В таком случае обойдемся без преамбулы, — дружелюбно согласился Хэлфорд. — Мисс Айвори, будьте добры, расскажите, чем вы занимались в субботу утром, между девятью и одиннадцатью?

Если она и приняла какое-то успокоительное, то на способности соображать это у нее не отразилось. Речь девушки была четкой и спокойной.

— Вначале я бы хотела вас попросить, старший инспектор: зовите меня просто Джилл. Когда ко мне обращаются как к «мисс Айвори», я чувствую себя школьной учительницей. Итак, в субботу утром я была с папой. За день до этого в печатном станке сломался зажим, и мы поехали в Саутгемптон заменить его. Уехали мы примерно в девять тридцать. А вот когда вернулись, я точно не помню.

— А где вы были до девяти тридцати?

— В редакции.

— В субботу утром?

Джилл кивнула.

— Я работаю в газете фоторепортером. — Она улыбнулась отцу. — Вот уже несколько месяцев. Прохожу стажировку. У меня было несколько пленок, которые я проявляла в то утро. Это было примерно в семь тридцать.

— Кто-нибудь еще там был?

— Бобби Гриссом. Репортер. Ему тоже нравится работать в выходные.

— Да, понимаю. Я и детектив Рамсден уже познакомились с мистером Гриссомом. Старательный молодой человек. — Хэлфорд повернулся к Айвори. — У вас есть квитанция?

— На зажим? Конечно. Она у нашего бухгалтера. Раньше одиннадцати мы не вернулись, мистер Хэлфорд. Мы еще заезжали заправляться.

— Пожалуйста, перед тем как нам уйти, дайте детективу Рамсден координаты заправочной станции и мастерской по ремонту печатных станков. А теперь у меня вопрос к вам, миссис Айвори. Где были вы в субботу утром?

Аниза Айвори пожала плечами.

— Здесь, а где же мне еще быть. Одна. Я доставала с чердака коробки и ящики с елочными украшениями к Рождеству.

Хэлфорд оглядел комнату.

— Эти украшения так и остались в ящиках?

— О да. Они там, на кухне. Все ведь изменилось. Я даже не знаю, будем ли мы в этом году ставить елку.

«Да. Обычно перед Рождеством этот дом просто разваливается от украшений и прочих излишеств», — отметил про себя Хэлфорд и сосредоточил свое внимание на Джилл.

— Скажите, пожалуйста, как вы подружились с Лизой?

Джилл откашлялась и начала массировать бедро чуть выше правого колена.

— Лиза — моя лучшая подруга. Единственная. А познакомились мы, когда мне было семь, а ей одиннадцать. Мы только что переехали сюда. Они пришла в редакцию «Обозревателя» со своей мамой, которая заказывала рекламное объявление. Меня поразило, как Лиза была тогда одета: по-взрослому, в красивый голубой костюм. Мама с папой тогда еще не разрешали мне носить такое, и я чувствовала себя вроде несколько ущемленной. Я тогда еще подумала: «Она просто вылитая Белоснежка». У меня кукла как раз была такая. — Джилл сделала паузу. — Я сразу же решила, что хочу быть такой, как она. Лиза была мила в обращении, и очень дружелюбна, и все такое, но я, конечно, хотела быть похожей на нее, потому что она очень красивая. Еще долго я требовала от всех, чтобы меня звали Лиза.

Хэлфорд улыбнулся. Его тронуло, что нескладного подростка — а именно такой, по всей вероятности, была тогда Лиза — эта красивая ухоженная девочка посчитала красавицей. На одной из полок антикварного шкафа стояла большая фотография двух молодых девушек. Они крепко обнялись, щека к щеке. Ирония заключалась в том, что на фото Лиза Стилвелл была всего лишь симпатичной и ни в какое сравнение не шла с красотой Джилл Айвори.

— И Лиза была хорошей подругой семилетнему ребенку?

Глаза Джилл наполнили слезы. Она забросила ногу за ногу, затем снова поставила ноги вместе. Слезы потекли у нее по щекам, и она в отчаянии посмотрела на свои руки, покоящиеся на коленях.

Айвори встал.

— Может быть, хватит…

Хэлфорд поставил спою чашку на столик, выбрал другую, неначатую, и протянул миссис Айвори.

— Может быть, Джилл выпьет немного чаю?

Возможно, Аниза и была удивлена такой узурпацией ее роли как хозяйки, но не показала этого. Она передала чашку дочери, а затем обняла ее за плечи, убрав перед этим с плеча Джилл густой блестящий локон. Эта терапия подействовала. Слезы у Джилл высохли, и она посмотрела на Хэлфорда покрасневшими, но понимающими глазами.

— Несколько часов назад я был в комнате Лизы, — снова начал Хэлфорд. — Там я обнаружил небольшое и довольно эклектичное собрание книг: Найпаул, Остин и несколько популярных бестселлеров.

— Найпаула подарила я. — Джилл чуть улыбнулась. — А Остин, я думаю, Гейл Грейсон. Остальные Лиза выбирала сама. Она постоянно говорила о том, что любит читать, но мне кажется, на это у нее никогда не хватало времени. Если вы действительно хотите узнать, какой была Лиза, я вам скажу одно: она была очень настойчивой.

Хэлфорд поднял брови.

— Понимаете ли, я очень много о ней размышляла и вот до чего додумалась: ее интересовали люди, и она почти всегда была способна посмотреть на вещи с их точки зрения. Я думаю, это следствие того, что она потеряла мать. Лизе пришлось остаться наедине со своими чувствами, как ее отцу и брату. Это сделало ее чувствительной и очень возвысило в собственных глазах.

Опять хлынули слезы. Айвори кашлянул, но Хэлфорд не обратил на него внимания.

— А друзей у Лизы было много?

К его удивлению, Джилл покачала головой.

— Об этом я тоже размышляла. Со стороны действительно казалось, что у нее много друзей, но я не думаю, что это было так. Со своими сверстниками, теми, кто ходит в церковь, она была не очень близка, а все ее школьные приятели разъехались кто куда. Лиза встречалась с ними, и то предположительно только, когда они приезжали в Фезербридж навестить родителей.

— Ее брат сказал, что она была особенно близка с Хелен Пейн и Гейл Грейсон.

Джилл потянула на себя нитку, торчащую из маленькой дырочки в джинсах.

— Не думаю, что это можно назвать дружбой. Во-первых, обе намного старше — на десять лет по крайней мере, — а во-вторых, я не думаю, что у них с Лизой могло быть много общего. — Она посмотрела на Мауру. — Это, наверное, звучит странно, но, я думаю, Хелен и Гейл были гораздо ближе к ней, чем Лиза к ним.

Хэлфорд видел, что Айвори совсем разнервничался и это приводило его дочь в замешательство, но предпочел не обращать внимания.

— Расскажите об этом подробнее, — попросил он.

— Но может быть… — начал Айвори, однако дочь махнула рукой, прося его помолчать, и откинулась на спинку дивана, закатывая рукава своего пуловера по локоть.

— Лиза была потрясающим другом. Добрая, щедрая, понимающая, всегда готовая прийти на помощь. Она умела слушать. Однажды она мне так и сказала: у каждого человека должен быть кто-то, кому бы он мог излить душу. И она была этим кем-то. А эти две дамы… — В первый раз за все время разговора Джилл заколебалась, но Хэлфорд не сводил с нее глаз. — Им как раз и был нужен благодарный слушатель. Я что-нибудь прояснила?

— Превосходно. Нам всем порой бывает нужен подобный слушатель. И вы считаете, что…

— Лиза однажды сказала мне, что они такие одинокие. Ну, насчет Гейл это понятно, но Хелен… Ей, по-моему, вообще на все вокруг наплевать. Однако Лиза считала, что та на самом деле несчастна. Наверное, неприятности с мужчинами, Лиза не уточнила, не хотела выдавать чужие секреты. Вот зачем, я думаю, она была им обеим нужна. А сама Лиза вряд ли им открывалась. Ведь им уже по тридцать, конечно, еще не старые, но и не такие молодые, как она.

— А как насчет мальчиков?

Вопрос этот, видимо, застал Джилл врасплох. Краска от горла начала быстро заливать ее лицо.

— У нее никого не было. Лиза ни с кем не встречалась.

В глазах Оррина Айвори застыла отчаянная тревога, Аниза сидела молча, не отрывая взгляда от своих бархатных тапочек и крепко сжимала руку дочери.

— Я прошу вас, Джилл, вспомните хорошенько, — попросил Хэлфорд. — Ведь Лизе было двадцать два года, естественно, если бы она с кем-то встречалась… или в кого-нибудь влюбилась. В конце концов кто-то же ей нравился?

— Но у нее никого не было.

Хэлфорд изучал Джилл. Она же опустила глаза и, похоже, все свое внимание сконцентрировала на дырочке в джинсах. Засунув туда палец, она сосредоточенно водила им, пока дырочка не стала вдвое больше. Хэлфорд резко встал.

— Мистер Айвори, не могли бы вы пройти со мной в холл? Мне бы хотелось, чтобы с Джилл некоторое время побеседовала детектив Рамсден. Наедине.

Он направился в холл, следом за ним, плотно прикрыв за собой дверь, вышел Оррин Айвори.

— Мне непонятно, почему она не хочет вам все до конца рассказать, — взволнованно пробормотал он.

— А вы что-нибудь знаете?

— Не очень много. Только то, что рассказала жена. Несколько недель назад у нас ночевала Лиза. Обе девушки были наверху, в спальне Джилл, когда туда вошла Аниза. Они хихикали и о чем-то оживленно толковали. Жена поняла, что о каком-то мужчине, о том, какой он симпатичный. Ну, вы же знаете девушек. И они наотрез отказались ей сказать, о ком идет речь.

— А почему вы решили, что это кто-то из тех, с кем встречается Лиза? Может быть, это был ведущий какой-нибудь телевизионной передачи или киноактер?

Айвори покачал головой.

— Не думаю. В конце концов они же вполне взрослые. Фактически женщины. «Милый». Именно так. Именно это услышала Аниза, когда вошла в комнату. И сказала это Лиза.

«Мауре это ваше утверждение наверняка бы понравилось», — подумал Хэлфорд, а вслух сказал:

— Извините, но с этим, к сожалению, далеко не уедешь.

Маура повернулась в кресле и махнула Хэлфорду, чтобы они ушли. Прервав Оррина Айвори, Хэлфорд взял его под руку и увлек дальше по коридору, чтобы их не было видно через застекленные двери гостиной.

— Речь вашей дочери мне показалась весьма грамотной, и вообще она очень толковая. Это сразу видно. Странно, что Джилл не в университете.

— Она вбила себе в голову, что хочет стать журналисткой. — Айвори почесал затылок. — Я-то как раз в этом не уверен. Джилл достаточно умна, я бы даже осмелился сказать, что она одаренная девочка, но я не уверен, хватит ли у нее твердости характера. А без этого в журналистике никак нельзя. Я согласился, чтобы она прошла стажировку в «Обозревателе». Пусть проверит себя.

— Ну и как?

— Пока ничего. Знаете, возможно, я кажусь старомодным, но я не считаю, что это подходящая работа для женщины.

— Вот как?

— Да. — Айвори прислонился к книжной полке и начал рассеянно постукивать по стеклу. — Я ведь немного идеалист. Журналистика значит для меня очень многое. Я в нее верю. Но с каждым днем это дело становится все грязнее и грязнее, а для женщины это особенно тяжело.

— Я знаю по крайней мере нескольких женщин, которые категорически не согласятся с вами.

— И я таких знаю, — фыркнул Айвори. — Но не хочу, чтобы среди них была моя дочь. — Он погладил лист папоротника у полки. — Кстати, я слышал, что вы распорядились отменить похороны.

— Это не моя прихоть, мистер Айвори. Как журналист, вы должны знать, что на это есть серьезные причины. Такова процедура, предусмотренная законом.

— О да, конечно. Но мы ведь думали, что это несчастный случай, и надеялись, что после похорон, может быть, все успокоится. Боюсь, что этим заявлением вы повергнете наш городок в состояние истерии.

Хэлфорд смотрел на закрытые двери гостиной и мысленно приказывал им открыться.

— Да, я очень сожалею. И знаю, что все это сложно и трудно.

Айвори теребил лист папоротника до тех пор, пока из него не пошел сок.

— Это больше, чем трудно, Хэлфорд. Вы не можете себе представить, что творилось в этом городке три года назад после того, как вы уехали. Образно выражаясь, он был взорван. А сколько копателей дерьма, так называемых туристов, сюда понаехало. Жуть. И всем хотелось посмотреть, где и как жил этот знаменитый поэт-киллер. Это было отвратительно. Потребовалось много времени, чтобы все успокоилось, и никто здесь не хочет нового взрыва. Похороны могли бы немного успокоить волнение в городке.

— Только не думайте, мистер Айвори, что я этого не понимаю. Понимаю, и прекрасно. Но закон есть закон. Если мы кого-нибудь задержим по подозрению в убийстве, этот кто-то — он или она — должны иметь право на полноценную защиту, включающую и повторную медицинскую экспертизу. И в таких случаях никаких исключений быть не может. Вы должны понимать это, мистер Айвори.

В глубине коридора наконец скрипнула дверь, и появилась Маура с сумкой в руках. Она только взглянула на Хэлфорда, и детектив тут же начал прощаться.

— Благодарю вас, мистер Айвори, — сказал Хэлфорд, следуя за Маурой. — Не будем терять связи. И не надо беспокоиться. В конце концов Фезербридж — маленький веселый городок. Держать его под контролем, наверное, не так уж трудно.

У дверцы автомобиля Маура задержалась.

— Ухажера зовут мистер Э. Понятно? Буква Э. Это все, что она знает.

— Что? — Хэлфорд уже шагал назад. Он был довольно близко от двери и уже был готов постучать, когда Маура окликнула его.

— Даниел, я на сто процентов уверена, что Джилл рассказала мне все, что знает.

Он вернулся к машине и уставился на шину.

— Расскажи подробнее.

— Лиза сказала ей, что он живет в Хэмпшире, не женат и «ужасно намного старше». Я спросила Джилл, что это означает. Девушка ответила, что это точные слова Лизы, а по ее личному предположению, ему лет тридцать пять. Лиза никогда не называла его имени. Они обе так и звали его: «мистер Э». Джилл Айвори даже не знает, это первая буква имени или фамилии.

— Чудесно. Прямо как в шпионском романе. — Даниел посмотрел на деревья вдоль переулка. — Уж больно умная у нас получается девушка. Такую не так-то просто прикончить. Послушай, Маура, ты всего лишь на пять лет старше Лизы Стилвелл. Ты что, в ее возрасте была такой же дурочкой? Зашифровывала имя своего приятеля? Хихикала над этим в постели подруги? Вы шикали друг на друга, когда в комнату входила мама?

Маура пожала плечами.

— Я думаю, от любви человек глупеет в любом возрасте. Но, должна заметить, двадцать два — это довольно трудный возраст. Люди обычно много шума поднимают по поводу подросткового периода, но, по моему мнению, возраст слегка за двадцать значительно труднее. В этот период человек считает себя уже достаточно мудрым, независимым и способным преодолеть любые преграды. Если ты спросишь меня, то я отвечу: это возраст, когда наиболее вероятны катастрофы.

Хэлфорд застегнул пальто, открыл дверцу и сел в машину. Значит, в этом районе придется сначала выявить всех мужчин в возрасте от тридцати до тридцати семи лет, один из инициалов которых начинается с «Э», и холостых, и женатых. А потом их всех тщательно опросить. Ничего себе работенка! Роуну, черт бы его побрал, придется раскошелиться на людей. Хэлфорд включил зажигание и подумал, что, если к концу расследования он не протянет ноги, это будет очень удивительно.

Глава восьмая

«Сколько на свете есть мест, — размышляла Хелен, — наверное, не меньше сотни, где бы я с удовольствием сейчас находилась, вместо того чтобы торчать в этом унылом доме Стилвеллов». Она осторожно заглянула в кухню. Там собралось полдюжины женщин в твиде, вроде бы затем, чтобы помочь, успокоить, но Хелен подозревала, что все они получают от этого тайное удовольствие.

Женщины тихо говорили.

— Чудесный был ребенок. Господи, как это ужасно, когда умирают такие молодые и красивые!

— В моей молодости здесь о подобном даже и слуху не было. В Лондоне — это пожалуйста.

— Да что вы, Мэри… В жуткое время мы сейчас живем, вот что я вам скажу. Похоже, мир сошел с ума. Возьмите хотя бы эти фильмы, что делают американцы. Это же просто вбивание идей насилия в людские головы.

— Что фильмы! Для того, чтобы увидеть насилие, не надо даже ходить в кино. Достаточно выглянуть на улицу. Господи, что же это такое происходит!

Хелен внесла керамическую супницу.

— Я принесла суп, — сказала она. — Куда его поставить?

Женщины смотрели на нее, ничего не понимая, примерно несколько секунд. Хелен шире улыбнулась и вытянула перед собой руки с супницей.

Первой очнулась Джун Кингстон.

— Хелен! — Вот сейчас только она узнала девушку. — Как это мило, что вы пришли. На горе сейчас откликаются очень мало людей, я имею в виду молодых людей. Да и чего от них ждать. А ведь какая трагедия!

Джун Кингстон пригорюнилась и сморщила лицо, словно ей только что отдали приказ: «Скорбеть!» Хелен она всегда напоминала какой-то неуклюжий, старый военный корабль, поэтому при взгляде на неестественно искаженное печалью лицо ей казалось, что в Джун сейчас попала торпеда. Хелен посмотрела на остальных женщин на кухне и тоже приняла скорбный вид.

— Да, трудно даже вообразить, какое горе. Я вот суп принесла. Куда его поставить?

Джун наклонилась к раковине и с остервенением принялась драить кастрюлю.

— Каждый здесь находит себе занятие сам. Мы просто решили вместе провести в этом доме уик-энд, принесли с собой еду и прочее. Такое впечатление, будто смерть заходила сюда дважды.

— Как вы правы, Джун! — Голос Мэри Адамс был под стать ее тонкой, как у птички, шейке. — У меня тоже такое чувство, что Лиза умирала дважды. Несчастный случай — это ужасно, но представить, что ее убили…

— Мы вот здесь толковали, Хелен, о том, как изменились времена, — продолжила Джун. — Раньше, когда мы были детьми, в Фезербридже ничего подобного не случалось.

Супницу было не так-то легко держать, тем более наполненную почти до краев. Кухонный стол загромождали увесистые куски мяса. Хелен протиснулась между женщинами и пристроила супницу на свободное место рядом с раковиной.

— Да, мир сейчас изменился, это точно, — согласилась Хелен.

— Какой ужас, что полиция запретила Эдгару похоронить дочь. — Рут Баркер скрестила руки на груди и встряхивала головой; как всегда, ее жесткие, похожие на проволоку волосы разлетались в разные стороны. — А ведь все уже было спланировано. Эдита готовила панегирик. Эдгар с Анизой Айвори должны были получить гроб. Именно сегодня. Я готовилась заказать цветы.

— Цветы, конечно, цветы, Рут, — мрачно проговорила Джун Кингстон. — Но не в цветах дело. Эта девочка заслуживает, чтобы ее похоронили, как положено. Кто знает, сколько ей пришлось страдать, как долго она лежала на этой дороге, прежде чем Брайан нашел ее. Она была чудесным ребенком… А теперь что же получается? Значит, нужно ждать разрешения полиции. Но расследование может продлиться несколько месяцев.

— Что за дикие порядки! — покачала головой Мэри Адамс. — Какие-то еще повторные экспертизы. Живые всегда должны иметь право похоронить своих мертвых.

— Да, — протянула Рут, — во времена моей молодости…

— Конечно, — прервала ее Джун, — во времена нашей молодости здесь не было никаких приезжих. — Она отошла от раковины и начала протирать обеденный стол, а Хелен молча наблюдала, как хлебные крошки сыплются на пол. — Я знаю, в чем причина. Приезжие. Они по-другому себя ведут, даже иначе выглядят. Знаю, сейчас так говорить не принято, но все здесь изменилось именно из-за них.

— Вы правы. В последние годы здесь полно приезжих, — заволновалась Рут, и Хелен, натянуто улыбаясь, начала протискиваться к двери. — Но это мы так, — спохватилась Рут. — Я хочу сказать, что не все приезжие плохие. Вы же знаете, Хелен, что я так не думаю. Но некоторые приносят с собой какое-то зло. Это зло, наверное, просто следует за ними. — Она посмотрела на Джун Кингстон и вскинула брови. — По-моему, у некоторых из них просто крыша поехала.

— Я абсолютно с вами согласна, дорогая. Именно крыша поехала — очень подходящее определение.

Миссис Кингстон закончила уборку. Улыбнувшись Хелен, она подняла крышку супницы и заглянула внутрь.

— Баловница! Что это ты принесла? Да это же не суп, а объедение!


Хэлфорд, который, пригнув голову, входил сейчас в полицейский участок Фезербриджа, был мало похож на Хэлфорда, забравшего девять часов назад Мауру у ее дома в Лондоне. Вся элегантность и мягкость его манер куда-то испарились. Сейчас его высокая, крепкая фигура напоминала монумент. И злой он был сейчас до чрезвычайности. О причинах этой злости Маура могла только догадываться, наблюдая из машины, как он открывал дверь участка.

Первый удар неудовольствия Хэлфорда принял на себя резной медный колокольчик, подвешенный на красной веревочке у двери из матового стекла. Тень Хэлфорда исчезла за дверью. Появление «м-ра Э» меняло все. С надеждами на быстрое и тихое завершение дела пришлось немедленно распрощаться. Для серьезного расследования Хэлфорду сейчас была нужна полная команда. Возможно, потребуется более ста человек. Маура с горечью подумала, что Рождество придется провести без Джеффри.

Оставив своего шефа сражаться в одиночестве, Маура нажала на газ и двинулась по Главной улице на запад. Унылый дождь прекратился, облака рассеялись, и после полудня небо неожиданно стало ясным. Колокольня церкви св. Мартина была выполнена в норманском стиле. Сверху ее венчал массивный римский крест. Он торчал из этой колокольни, как уродливый рог. У церкви Маура замедлила ход и свернула направо. В этом месте улица огибала кладбище и дальше соединялась с кольцевой дорогой. Кладбищенская стена, сложенная где из кирпичей, а где из камня, была неровной и во многих местах покосилась.

Кристиан Тимбрук жил в перестроенном доме, в двух кварталах от Главной улицы. Карту городка Хэлфорд засунул между сиденьями, но, чтобы определить, в каком доме живет витражных дел мастер, Мауре заглядывать в нее не требовалось. Вот справа небольшой белый дом. Он прятался под ветвями дуба, единственного дерева на участке. Южная стена была почти полностью застеклена, за ней виднелись панели витражей.

Маура въехала на небольшую подъездную дорожку и выключила зажигание. Приближался вечер, и туман, который обычно бывает утром, вернулся, но теперь он был желтоватый. Солнечные лучи ласкали застекленную стену дома Тимбрука, и панели витражей вспыхивали всеми цветами радуги. «Интересно, а как выглядит этот дом ночью, — вдруг подумала Маура. — Наверное, в чернильной темноте он кажется кафедральным собором».

Тимбрук откликнулся не сразу. Мауре пришлось позвонить трижды. «Специально тянет, — решила констебль Рамсден, — ведь я звонила и сообщила, что выезжаю». Художник даже не открыл дверь, а как-то странно вывернул ее и прислонился к косяку. Можно было подумать, что он внезапно заболел. Некоторое время Тимбрук мрачно разглядывал ее глаза, лицо, шею и вдруг улыбнулся. Маура его мгновенно невзлюбила.

— Вы определенно не старший инспектор, — сказал Тимбрук. — Старший инспектор должен быть выше и солиднее.

— Я детектив Рамсден. Старший инспектор Хэлфорд сейчас занят другими делами. — Она показала свое удостоверение. — Я могу войти?

— О, пожалуйста. Действительно, здесь не самое удобное место для разговоров. — Он показал ей свои забинтованные пальцы. — Видите? Когда я порезал последний, десятый палец, то решил, что на сегодня пора кончать. Мизинец мне жалко больше других. Им я обычно пробую, не слишком ли горячий кофе, а то, знаете ли, желудок. А вообще это у меня вроде жертвоприношения — я даю Богам свою кровь, а они мне даруют цвет и свет.

Конечно, Мауре следовало скрывать свои чувства, но это было выше ее сил. Тимбрук неожиданно улыбнулся и посторонился.

— Боже мой, детектив, вы уже меня ненавидите. Между прочим, давать мне об этом знать — не очень профессионально. А с другой стороны, такая искренность в полицейском подкупает. Уверен, мы подружимся. Входите.

Она пошла вперед, но на пороге комнаты внезапно остановилась. Маура была уверена, что если бы ее зубы сейчас не были крепко стиснуты, то нижняя челюсть обязательно бы отвисла. Все пространство в доме занимала мастерская. Где-то в углу помещалась маленькая кухня и у дальней стены место для сна. Но не это, конечно, поразило Мауру, а цвет, вернее цвета. Все стены и большую часть пола занимали витражи. Они свисали даже с потолка. Проникающий из окна зимний свет создавал на белых стенах комнаты настоящую фантасмагорию красок — светло-вишневая, изумрудная, сапфировая… Потрясающе!

— Забавно, не правда ли? Даже меня это иногда поражает, — тихо сказал Тимбрук.

Маура инстинктивно сделала шаг назад. С этим художником еще надо разобраться: непростой это человек.

У длинной западной стены она вдруг увидела что-то знакомое. К деревянной раме был прислонен витраж церкви св. Мартина. Разумеется, это был новый витраж, плод мастерства Тимбрука. Старый она в последний раз видела в церкви, прямо перед ним покончил собой Том Грейсон: тело, распростертое под алтарем, и цветные стеклышки, покрывающие его, как конфетти. И вот теперь этот витраж стоял здесь в полном порядке. Богоматерь и младенец Христос, тогда разделенные пулей, блаженно глядели друг на друга.

Маура была в восторге.

— Это феноменально! И живопись, и цвета… Я бы не смогла отличить этот витраж от прежнего.

Тимбрук прищелкнул языком.

— Значит, стоило постараться, как вы считаете?

Маура оглядела комнату. Верстаки покрывали кусочки цветного стекла. Они были похожи на детали детских головоломок. На небольшом столике лежали яркие, наполовину законченные наброски, выполненные цветными карандашами. Кругом кисти, краски и прочее. Восточную стену занимали большие стекла и ящики с графитом. В углу располагались две небольшие печи для обжига.

— Ваши работы чудесные, — произнесла Маура, поворачиваясь к нему. — Вы делаете несколько вещей одновременно?

Тимбрук посмотрел на нее с притворным ужасом.

— Несколько одновременно? Мой дорогой детектив, разве у меня конвейер? Я же творю. Мои глаза и руки получают это прямо от Господа.

Тимбрук поднял руку с забинтованными пальцами. В этот момент он был похож на актера, пытающегося спасти своей игрой очень плохую пьесу. Наклонив голову, Кристиан смотрел на Мауру с такой тревогой, что та громко рассмеялась. Его лицо смягчилось, голубые глаза блеснули.

— Детектив Рамсден изволили рассмеяться. Может быть, они также и присядут.

Он указал на единственный приличный предмет мебели, массивный плюшевый диван. На нем вполне могли усесться семеро и не меньше троих лечь спать. Перед диваном стоял железный стол, ширины которого хватало только на то, чтобы там разместились грязная чашка с блюдцем.

Маура села на край дивана и извлекла ручку с блокнотом. Сейчас она немного расслабилась, но этот человек, с которым предстояло беседовать, ее настораживал. Тимбрук легко опустился рядом, вытянул ноги под стол и начал тихонько покачивать его тонкую ножку.

— Итак, детектив, я полагаю, вы хотите знать о моих передвижениях в то утро, когда Лизы не стало.

Она раскрыла блокнот и отбросила за ухо прядь волос.

— Скажем, с девяти и до полудня.

— Это для меня не вопрос. Я в точности помню, чем занимался. Собственно говоря, тут и забыть нечего. Я был здесь, как, впрочем, и каждое утро. Большую часть работы я выполняю до двух — в это время самое хорошее освещение. И даже, если оно не особенно необходимо для работы, все равно солнце меня вдохновляет. Раньше восьми я не встаю — вернее, такое бывает, но редко, и обычно начинаю работать в девять. Именно так все было и в ту субботу. Я работал не переставая до одиннадцати тридцати, а затем сделал перерыв. Собирался уже выйти — надо было кое-что купить, — но тут позвонила Хелен Пейн с сообщением о смерти Лизы, и я никуда не пошел.

— Во сколько она позвонила?

— О… наверное, где-то около полудня.

— И что она вам сообщила?

— Что ей позвонила Гейл Грейсон и сказала, что Лиза попала в аварию на велосипеде и погибла. Сломала шею. Ну а потом пошли всякие «охи» и «ахи». Вот и все.

Маура внимательно посмотрела на него.

— Что за «охи» и «ахи»?

Кристиан пригладил волосы.

— О, ну всякое такое: она не может в это поверить; только вчера, в пятницу, она видела Лизу; что же будут делать бедные Эдгар и Брайан. Ну, в общем, все в таком вот духе.

— Мисс Пейн сказала, что Лиза сломала себе шею?

— Она пересказала слова Гейл. А откуда та об этом узнала, понятия не имею. Я ничего не уточнял. Авария с велосипедом, сломанная шея. Мне это без разницы.

— А не считая телефонного звонка мисс Пейн, кто-нибудь еще в субботу утром видел вас или говорил с вами?

— Нет. Кроме Хелен, меня никто не беспокоил. И в этом нет ничего необычного. Большинство соседей вокруг знают, что до двух мне звонить нельзя. Я вообще могу за целый день не встретиться ни с одним человеком.

Маура глубже погрузилась в диван и посмотрела на свои записи.

— Каким транспортом вы пользуетесь, мистер Тимбрук?

— Вы имеете в виду автомобиль? У меня микроавтобус. «Лейланд», 1985 года. Удобная машина.

— Она вас устраивает?

— Не всегда. Для перевозки витражей я нанимаю небольшой грузовик.

— А здесь, в Фезербридже, чем вы пользуетесь?

— В основном ногами. Велосипеда у меня нет, если вы это имеете в виду.

— Насколько хорошо вы были знакомы с Лизой Стилвелл?

— Достаточно хорошо, чтобы не заниматься с ней сексом.

Маура бросила на него усталый взгляд.

— Не поняла.

Он скрестил на груди руки.

— Был период, когда ей очень хотелось переспать со мной. Но, уважаемый детектив, городок этот очень маленький, а Лизу здесь знают все. Она вообразила, что полюбила во мне душу пилигрима. Пару раз мы с ней выезжали кое-куда: на пикник в Петерсфилд, один раз в кино, в Саутгемптон. Но ей хотелось «отношений». О Господи, вам просто надо было ее знать! Она была такая юная. — Он пожал плечами. — У меня хватило ума остановиться.

— Когда происходили эти свидания?

— Где-то в сентябре. Могу сказать точнее: в первую и вторую субботу сентября. Вначале был пикник — мы выезжали на природу. Вряд ли я смогу найти сейчас это место. А в следующую субботу ходили в кинотеатр повторного фильма, смотрели «Войну супругов Роуз».

— Вот как?

— Да. Фильм, конечно, вполне в моем духе, но ей, я думаю, вряд ли понравился. Очень уж она была романтичная.

— А кто-нибудь знал о ваших встречах?

— Не думаю. Лиза очень не хотела этого. «Боюсь, папочка бы наших встреч не одобрил», — говорила она.

Кристиан снова принялся покачивать столик. Маура потянулась и переставила чашку с блюдцем на пол.

— Мистер Тимбрук, похоже, смерть Лизы вас не очень удивила?

Он только усмехнулся.

— Браво, детектив! Ну, конечно, это я убил Лизу. А как же могло быть иначе? Извините, но в этом направлении ничего путного вы не добьетесь. Лиза искала любовника. И могу поспорить, что нашла. Причем любовника и убийцу одновременно. Как говорится, в одном флаконе.

Неожиданно он сделал резкое движение ногой, и столик опрокинулся. Маура бесстрастно за ним наблюдала и тут же задала вопрос:

— И кто же, по-вашему, мог быть этим любовником?

Несколько мгновений Тимбрук сидел тихо, изучая грязь на ножках стола. Затем его губы сложились в улыбку. Он потянулся за чашкой, которую Маура поставила у своих ног, и сокрушенно выдохнул:

— Не знаю. Можете мне не верить, это ваше право, но я действительно хочу вам помочь. Чем могу. Разумеется, никакой радости от смерти Лизы я не испытываю. Просто я ко всему подхожу философски. Это мне очень помогает. А теперь, детектив Рамсден, я собираюсь заварить отличный чай на травах. Вас включить в список приглашенных на чаепитие?

С блокнотом в руке Маура последовала за ним на кухню. От остальной части комнаты кухню отделял только низкий прилавок. На нем Тимбрук и готовил пищу, а потом и ел. Маура вытащила из-под прилавка стул и села. Мельком взглянула на рабочую поверхность прилавка, и у нее перехватило дыхание.

Это нечто совершенно необычное. Из кусков кафеля и стекла — некоторые из них не больше полутора миллиметров — в духе византийской мозаики была сложена картина, изображавшая умирающего Христа. У подножия креста его оплакивали две женщины в свободных голубых одеяниях. Для слез использовались маленькие кусочки слюды.

— Как прекрасно! — выдохнула Маура. — И вы что, режете на этом салат?

— Что? — Тимбрук обернулся к ней. — А, это. Нет, конечно. — Костяшками пальцев он постучал по прилавку. — Плексиглас. Предохраняет произведение искусства. Так, давайте посмотрим: сегодня у меня цветки липы и фенхель. Что вы выбираете?

— Цветки липы, наверное.

— Очень полезно от головной боли. Я могу дать вам с собой, чтобы вы взяли в полицейский участок.

Маура оторвала взгляд от мозаики и стала наблюдать, как Тимбрук заваривает чай. Он вроде бы успокоился. Скорее всего все так и было, наверное, как он рассказывает, но этот опрокинутый столик. Вряд ли он это сделал случайно. Тимбрук бросил в керамический заварной чайник две чайные ложки сухой травы, и Маура обратила внимание, что руки у него не дрожали. А под ее руками одна из женщин рыдала над распятым Спасителем. Маура аккуратно очертила пальцем ее контуры.

— Знаете, Тимбрук, — она постучала по крышке мозаики, — это меня удивляет. Витражи вам заказывают, но это… Мне показалось, что вы совсем нерелигиозный.

— Экая вы непонятливая. Двойка вам за это, уважаемый детектив.

— В конце концов я могу признать, что вы агностик.

— А вот теперь вы выбираетесь на правильную дорогу. — Он достал из шкафа банку с медом и вместе с чашкой поставил перед ней.

— Если хотите знать — а я не понимаю, зачем вам это нужно, но Господь запрещает мне спрашивать об этом представителей закона, — отец мой был религиозный фанат от искусства. Просто одержимый. Ребенком я путешествовал с ним от одного европейского кафедрального собора к другому, где он над всеми этими красотами распускал слюни. Ну прямо как маленький мальчик. В результате он воспитал меня полной противоположностью себе. Я терпеть не могу такую дребедень. И одновременно это занимает чуть ли не всю мою жизнь.

Маура задержала на нем взгляд. Было видно, что излияния атеиста не произвели на нее никакого впечатления.

— Тяжелая у вас жизнь, что ни говори.

Прежде чем она смогла что-то сообразить, рука художника припечатала ее ладони к мозаике. Она попыталась высвободиться, но Тимбрук надавил сильнее и придвинул свое лицо так близко, что Маура чувствовала его дыхание.

— Именно так, детектив, — прошептал он. — И теперь, я уверен, вы понимаете, что у меня за жизнь. У многих такая же. И моя стоит того, чтобы жить ею.

Маура рывком освободилась. Собственное спокойствие ее несколько даже смущало. С ней, можно сказать, вошли в физический контакт, может быть, даже опасный, а никакого взрыва эмоций это у нее не вызвало. Маура мягко посмотрела на него, но сказала довольно твердо:

— Если вы попытаетесь проделать что-нибудь подобное еще раз, то получите удар, и очень ощутимый. А теперь, пожалуйста, скажите мне, мистер Тимбрук, когда вы приехали в Фезербридж?

Выдержка этой женщины удивила и его и даже понравилась. Кристиан одобрительно посмотрел на Мауру и вытер тряпкой прилавок.

— Победа по очкам присуждается детективу Рамсден, — пробормотал он и показал на закрытый блокнот. — Уважаемый детектив, прошу вас, пишите, пожалуйста, все точно. Я не намерен повторять это несколько раз. — Увидев, что она не пошевелилась, Тимбрук оперся на локоть и продолжил. — Значит, так. Я жил в Лондоне, на паях с несколькими художниками арендовал студию. И вот однажды — это было примерно полтора года назад — в мою дверь постучал преподобный Карт и сказал, что ищет кого-то, кто бы мог реставрировать в их церкви витраж. Я согласился. Ну и, конечно, он сообщил о самоубийстве. По-моему, оно стало некой достопримечательностью этого городка.

— Вы говорите об этом с оттенком пренебрежения.

— А почему бы и нет? Знаете, люди довольно легко переживают чужие трагедии. Вот, например, смерть Лизы. По-настоящему она взволновала лишь немногих. А «охи» и «ахи» продолжаться будут еще очень долго.

— Что в этом плохого? В конце концов это подтверждает и укрепляет мораль.

Тимбрук округлил глаза.

— Прошу вас, детектив, не надо. Для социологов и священников выход у вас за спиной.

Засвистел чайник. Тимбрук снял его с плиты и аккуратно налил кипяток в заварной чайник. От пара лицо его повлажнело.

— Мистер Тимбрук, кто такой «м-р Э»?

Он наморщил лоб и поставил чайник.

— Лиза сказала кому-то, что встречается с «мистером Э». Кто бы это мог быть? — настаивала Маура.

Он подумал с минуту, а потом покачал головой.

— Не могу сказать, что знаю кого-нибудь с инициалами на «Э». Эдита Форрестер? Но она, по-моему, старше Мафусаила и такая же красивая.

— Очень остроумно, мистер Тимбрук. Вы на самом деле такой бестолковый или прикидываетесь им, потому что не хотите помочь?

— Нет, абсолютно честно. Меня не удивляет, что Лиза с кем-то встречалась, но я понятия не имею, кто это такой «м-р Э».

— А кто, по-вашему, мог желать ее смерти?

Тимбрук вытер влажный лоб платком и покачал головой.

— Никто. Лиза вообще-то может раздражать, в частности меня, но, знаете ли, за это не убивают. А в целом Лиза была вполне достойной девушкой. С доброй душой, немного фантазеркой, но… повторяю, весьма и весьма порядочной девушкой. — Он взялся своими забинтованными пальцами за ручку заварного чайника. — Понимаю, в моих речах сегодня содержался определенный сарказм, но на самом деле Лиза была совершенно безобидной.

— А кто еще может рассказать мне что-нибудь интересное о Лизе?

— О, на вашем месте я обязательно бы поговорил с Джилл Айвори. И Хелен Пейн. С Джилл особенно. Они с Лизой были, как сестры.

— А как насчет миссис Грейсон? Мне говорили, что она тоже была очень близка с Лизой.

— Да, с Гейл тоже стоит поговорить. Она может помочь. Уверен.

— Действительно уверены? Мне показалось, что как раз не очень.

— Да нет же, Гейл действительно была близка с Лизой. Лиза говорила, что та считает ее… то есть она чувствует, что Гейл считает ее вроде как второй дочерью. Лиза ведь была такая добрая, услужливая, понимающая. И Гейл тоже такая. Все мягкое, никаких острых углов. Она ведь очень… приятная дама.

Маура смотрела на него и чувствовала, что антипатия к этому человеку возвращается.

Глава девятая

В шесть вечера небо уже было чернильно-черным, как ночью. Пора и двери все запирать. Гейл посмотрела в окно кухни на ворота, которые невидимо угадывались там впереди, за садиком. Они уже были заперты — довольно хлипкая защита от непрошеных гостей. Как будто что-то в этом доме может этих непрошеных гостей остановить.

Замки — вот то немногое, что Том оставил этому городку в наследство. Гейл, выросшая в Атланте, где полным-полно уличных банд, всяких там бритоголовых с их разборками, была единственной в Фезербридже, кто имел привычку запирать дверь. «А какие у них основания думать, что здесь ничего не случится? — спрашивала она Тома. — По-моему, каждый здесь считает, что до Лондона, со всеми его пороками, миллион миль?» Он мягко посмеивался, держа Гейл за руки, когда она поворачивалась, чтобы пойти запереть дверь. «Моя маленькая американская паникерша» — так называл Том жену, но ни разу не попытался остановить Гейл, когда, прежде чем отправиться спать, она дважды проверяла дверные запоры.

Теперь же замки на дверях в Фезербридже есть у всех. И этот страх пришел к ним в одночасье. В один из мартовских вечеров они все разом осознали, что жить опасно. Тут же начали укреплять двери и окна. Теперь в каждом мужчине они видели террориста, а каждая женщина опасалась киллера.

С наступлением ночи кухня Гейл, казалось, съеживалась до размеров нескольких метров. В углах вырисовывались таинственные тени. Гейл посмотрела на свои записи, разложенные на столе. В течение ближайших нескольких месяцев работа требовала от нее погружения в историю корабля «Алабама» и жизнь адмирала Семменса, пиратствующего во благо Конфедерации. Сейчас это кажется чем-то ужасным. Как будто есть разница между тем, что давным-давно творили пираты ради неправого дела, и просто убийством сегодня. Например, таким, какое совершил ее муж. Она начала быстро собирать бумаги. «Меня никто не обвинит, что изменила своей родине, — думала она. — Родившись в стране, где горящие кресты и качающиеся на виселицах «странные плоды» являлись чуть ли не делом чести, я вышла замуж за человека такой же чести».

Напротив, через стол, Кэти Пру отказалась от томатного супа в пользу более творческой деятельности. Она отложила свой фломастер и протянула Гейл листок.

— Смотри, мама. Я закончила.

Гейл взяла у дочки листок и поднесла к свету.

— Чудесно, Кэти Пру! А ты можешь мне рассказать, что это такое?

Снова эти взрослые со своим: «А что это такое?», но Кэти Пру к недостаткам своей мамы была снисходительной. Она наклонилась и ткнула пухленьким пальчиком.

— Здесь же Мария, Иосиф и маленький Иисус. Видишь? А это ослик.

— Да, деточка, теперь вижу. Очень хорошо.

И действительно, рисунок был выполнен голубым, пурпурным и красным фломастерами. И все фигуры были узнаваемыми — Иосиф удлиненный и с посохом, маленький Христос округлый и улыбался, а Мария стояла на коленях, у нее был круглый живот, она раскинула руки с растопыренными пальцами. Она одновременно молилась и восторгалась.

Гейл почувствовала, что у нее защемило в горле. Какая счастливая троица, благословленная ангелами, обожествленная царями! Никакой там родильной палаты, незнакомых людей в стерильных перчатках. Они везли Гейл по коридору и заключили ее ноги в холодные металлическое оковы. Никакой сестры, повторяющей снова и снова: «Ну, напрягайтесь, напрягайтесь! Держите мою руку и напрягайтесь. Все хорошо, все хорошо…», а Гейл в это время слышала свой голос. Она кричала, она звала Тома, она умоляла его вернуться к ней, к жизни и остановить этот кошмар.

Аниза предлагала ей потренироваться перед родами. Даже бабушка позвонила из Джорджии и предложила оливковую ветку — она помогает. Но Гейл отказывалась. Она надеялась увидеть то, что увидел Том, когда умирал. Хотела пройти через все это.

Кэти Пру шла по родильному каналу личиком вверх. «Ваш ребенок идет личиком к солнышку, — сказала ей сестра. — Ваш ребенок хочет видеть небо». Но тут же возникли проблемы. Плод не двигался. Неспособный преодолеть костлявый таз матери, он встал в родильном канале больше, чем на час. От боли Гейл теряла сознание.

— Дай-ка мне назад, мама, — сказала Кэти Пру, беря у Гейл листок, — я забыла.

Кэти Пру взяла из корзинки, где лежали нарезанные кусочки цветной бумаги, розовый фломастер и изобразила вверху листка большую загогулину.

— Звезда, — объявила она. — Вифлеемская звезда.

— Правильно, доченька, — похвалила Гейл. — Это Вифлеемская звезда, без всякого сомнения.

Кэти Пру еще раз просмотрела свою работу. Волосы свесились вперед, и она нетерпеливо отбросила их назад. Темные волосы, темные глаза. В ее дочери ничего нет от Тома. Это дочь Гейл. Даже темперамент — упрямая, шаловливая, впечатлительная. Гейл в ее годы, наверное, была такой же. Почувствовав знакомый укол в груди, она взлохматила волосы Кэти Пру.

Ты растворилась во мне, и это называется счастьем.

Ты растворилась во мне, и я стал совсем другим.

Гейл поежилась. Тепло из кухни постепенно уходило. Первый год жизни в Фезербридже она была по-настоящему счастлива. Сейчас Гейл думала, что следовало тогда подойти к Тому, протянуть к нему руки и поблагодарить за то, что он привез ее сюда и создал для нее здесь идеальную жизнь. А как были внимательны к Гейл жители Фезербриджа! Том посмеивался над тем, что они считают загадочной эту застенчивую иностранку с мягким выговором, приехавшую из каких-то экзотических краев. «Для них Юг — это магнолии и Ретт Батлер, — говорил Том. — Но, когда ты говоришь, что родом из Атланты, они думают, что ты имеешь в виду Атлантик-Сити — дощатые настилы для прогулок по пляжу и казино. И они в замешательстве».

То, что в конце концов ее признали своей, Гейл не очень удивило. Так и должно было случиться. Она историк и хорошо знала сельские нравы: любой иностранец — это всегда иностранец, а в любой загадке всегда таится угроза.

Кэти Пру достала из корзинки зеленый фломастер и начала испещрять страницу точками.

— Светлячки, — пояснила она. — Светлячки и ангелы.

Кэти Пру в жизни не видела ни тех, ни других. Гейл улыбнулась и коснулась руки дочери: «Боже, как хорошо, что у меня есть Кэти Пру!»

А сейчас? Как пройти через смерть Лизы? Как пережить это? Она вспомнила детективов в своей гостиной, таких надменных, самоуверенных.

«Пошли они ко всем чертям!» — подумала Гейл.


Хэлфорд стоял у дверей гостиницы с полным пансионом, где им предстояло жить. Она располагалась недалеко от Главной улицы. В течение всего послеобеденного времени непрерывно разрушался миф о чудесном сотрудничестве Скотланд-Ярда и местных полицейских управлений. Добрых полчаса ему пришлось уговаривать по телефону инспектора Роуна — сначала уговаривать, потом чуть ли не обхаживать и, наконец, ругаться, чтобы он выделил людей и оборудовал для них комнаты в помещении местного Центра отдыха. Этого требовали недавно открывшиеся обстоятельства. В полицейском участке городка была всего лишь одна комната и три телефона, а этого для поиска «м-ра Э», который предполагал организовать Хэлфорд в пределах всего графства, недостаточно. В конце концов ему пришлось — через голову Роуна, и тем самым окончательно испортив с ним отношения, — обратиться к начальнику полицейского управления Хэмпшира. Он также позвонил своему шефу Чендлеру и доложил результаты проделанной работы.

— Следите за Грейсон, за ее связями, — предупредил шеф. — Лично я в случайные совпадения не верю.

В темноте задрожал огонек фары на велосипеде. Только когда велосипедист остановился и вышел под тусклый свет уличных фонарей, Хэлфорд узнал в нем констебля Бейлора.

— Перспективы невеселые, сэр? — вроде как спросил констебль и, не дожидаясь ответа, затараторил: — Я очень вам благодарен за приглашение. Не так уж часто приходится поговорить за ужином с интересным человеком. А ведь как получается: большинство людей даже не желают знать, чем занимается в течение дня обычный констебль маленького городка. — Он осмотрелся. — Полагаю, детектив Рамсден еще не пришла.

— Думаю, скоро появится. Мы договорились на восемь. Сегодня суматошный день, неудивительно, если она немного запоздает.

Бейлор понимающе кивнул.

— Суматошный день был сегодня для нас всех. В участке телефон звонил не переставая. Народ хочет знать, не опасно ли выходить на улицу, интересуется деталями. А несколько звонков вообще были курьезные — меня хотели нанять, чтобы я сопровождал детей из школы домой. Хорошо еще, что я не участвую в расследовании, тогда бы вообще времени не было.

— А мне бы очень хотелось иметь вас в своей команде, — с сожалением заметил Хэлфорд. — Этот городок вы знаете лучше, чем мы с Маурой. Думаю, ваша помощь была бы неоценимой.

Молодой человек просиял.

— Сэр, я всегда в вашем распоряжении, если что надо. Мой девиз: Скотланд-Ярду — зеленую улицу.

Хэлфорд улыбнулся. Бейлор прислонил велосипед к стене здания и направился к дверям паба.

— И вы что, просто так оставите велосипед и уйдете? — спросил Хэлфорд.

— Сэр, сколько живу в Фезербридже, здесь еще ничего ни разу не украли. Такой это город. Поэтому я, как и другие, оставляю велосипед где угодно.

Они уже собирались войти в паб, как Хэлфорд услышал шаги Мауры.

— Как вам нравится погода? Утром пасмурно, днем солнышко, а к вечеру мороз. Я забыла, вроде это называется парниковый эффект? Впредь надо брать с собой вещи на три сезона.

Они вошли в паб. Гостиница имела вполне приличный, хотя и несколько спартанский вид. Соответственно и паб — чистый, пристойный, полупустой. Из небольшого алькова слышались разговоры и смех. Однако в передней части было безлюдно.

Хэлфорд указал на небольшой столик у камина. Когда они проходили мимо алькова, раздался голос:

— Привет, Нэт. Что слышно?

В этой части паба почти все столики были заняты молодыми ребятами. Они пили пиво. Но за одним столиком сидела группа из пяти человек — две женщины и трое мужчин, — отличающаяся от всех остальных. Именно к этой группе принадлежал спрашивающий.

— Добрый вечер, Клайв, — ответил Нэт. — Как у вас сегодня? Все тихо?

Хэлфорд с интересом разглядывал компанию.

Клайв — мужчина средних лет с густой поседевшей бородой — поднял кружку с элем и сделал большой глоток.

— Не сказал бы, что так, Нэт.

Лицо одной из женщин — где-то под шестьдесят, рыжеволосой, с глубокими складками вокруг верхней губы — показалось Хэлфорду знакомым. Напротив нее сидел худой долговязый человек. Этого уж Хэлфорд точно допрашивал во время расследования дела Грейсона. Имен их, конечно, он сейчас припомнить не мог.

Бейлор расстегнул на куртке молнию.

— Рут, и вы, Джу, надеюсь, уже слышали о Лизе. Я знаю, вы были близки с ее семьей. Это все так ужасно.

Рут Баркер. Хэлфорд еще раз внимательно посмотрел на рыжеволосую женщину и вспомнил, как она рассказывала о Томе Грейсоне. Она учила его в младших классах. И еще вспомнил, что сегодня утром Гейл Грейсон сказала, что Рут Баркер иногда соглашается посидеть с Кэти Пру.

За соседними столиками царило оживление. Эта группа не обращала на них никакого внимания. Рут Баркер положила руку на плечо крепкого мужчины, сидящего рядом, и взглянула на Бейлора.

— Джакоб мне рассказал насчет Лизы. Неужели вы считаете, что это убийство?

Бейлор старался отвечать спокойно.

— Да, это так. — Он указал на детективов, стоящих рядом. — Старший инспектор Хэлфорд и детектив Рамсден из Скотланд-Ярда приехали провести расследование.

Теперь все уставились на детективов.

— Мы встречались с вами прежде, — произнес долговязый мужчина, обращаясь к Хэлфорду. — Это Джун и Клайв Кингстон. Рут и Джакоб Баркер. А я Бен Хоссет. Вы беседовали со мной о Томе Грейсоне.

Владелец книжного магазина. Теперь Хэлфорд узнал его. В магазине Хоссета на Главной улице Том Грейсон устраивал чтения своих стихов. В результате Хоссет стал чуть ли не знатоком творчества Тома Грейсона. Он не только помог следствию деталями о профессиональной деятельности Грейсона, но и снабдил детективов обширными комментариями к его стихам. Странно, но во всей Англии Грейсон как поэт был более известен, чем у себя в родном городке. За год до смерти он выпустил небольшой сборник стихов. Хоссет продал всего десять экземпляров.

— Да, мистер Хоссет, я вас помню. — Детектив коротко кивнул. — Надеюсь, на этот раз наше пребывание в Фезербридже будет не столь долгим.

Джун Кингстон пододвинула к себе подставку и аккуратно поставила на нее наполовину выпитую кружку. Ее внимание было обращено на констебля.

— Нэт, а вы не думаете, что убийца кто-то чужой? Например, какой-нибудь психопат? У меня же дочка, вы знаете. Я очень боюсь за нее.

Компания рядом взорвалась хохотом и аплодисментами. Бейлор снял куртку.

— Нет, Джун, кто это такой, пока неизвестно. В расследовании убийств есть определенная методика, и мы ей следуем. Чужой это или кто-то из местных, будет определено довольно скоро. Так по крайней мере я считаю. Что же касается Лидии, то пусть поостережется, пока все не прояснится. Но паниковать не надо.

Клайв Кингстон, казалось, отодвинулся подальше от стола. Его пальцы нетерпеливо постукивали по столу.

— Я не полицейский, Нэт, тем не менее мне хорошо известно, что большинство убийств в этой стране совершают все-таки не сумасшедшие. Вам надо искать поближе, то есть среди местных.

Он встал и оказался выше Бейлора. Вначале Клайв Кингстон уставился на Хэлфорда, потом перевел взгляд на констебля.

— Это же общеизвестно, что в большинстве случаев убийца и жертва знакомы. Но только помните: чужаки порой живут совсем рядом. Фезербридж был тихим, спокойным местом. И вот, нате вам: две жуткие смерти за три года. Тут что-то не так. Лиза Стилвелл была чудесной девушкой. Она такого не заслуживает.

Хэлфорд собирался уже возразить, что даже отъявленные мерзавки не заслуживают того, чтобы их вначале били по голове камнем, а потом душили, но Маура взяла его за локоть.

— Сэр, наш столик.

Они двинулись дальше, а Клайв Кингстон схватил Бейлора за рукав.

— Нэт, еще одно только слово, и вы уйдете. Похороны. Мы хотам, чтобы они состоялись. — Он сказал это решительно, показывая, что не принимает никаких аргументов против.

— Очень сожалею, Клайв, но с этим ничего нельзя сделать. — Бейлор мягко высвободил руку.

— Это не разговор, Нэт. — Клайв с гневом взглянул на детективов и снова посмотрел на Бейлора. — Вы поняли, о чем я веду речь? Нам всем надо успокоиться, а для этого нужно похоронить Лизу.

— Я прекрасно знаю, о чем вы говорите, Клайв. Я здесь уже два года. И я помню, как медленно приходил в себя городок после трагедии с Грейсоном. И я знаю, что это убийство всех напугало. Но еще раз повторяю, Клайв: к сожалению, с отсрочкой похорон Лизы придется смириться.

Рядом молодые люди оглушительно галдели. Пестрые тени паба падали на лицо Джун, и оно сейчас казалось грубым и костлявым:

— Как вы можете так поступать с бедной девочкой, Нэт? — запричитала она. — Как вы можете позволять, чтобы она оставалась лежать там… — Джун поднесла к лицу ладони. — Об этом даже подумать ужасно. Не представляю, как вы живете, сознавая, что сделали для нее и ее семьи…

— Дайте нам похоронить ее, Нэт, — эхом отозвался Джакоб. — Это будет правильно.

— От меня такое решение не зависит. Пожалуйста, дайте возможность полиции делать свою работу. Чем быстрее будет проведено расследование, тем раньше ее похоронят.

Коротко попрощавшись, констебль направился к столику, за которым уже сидели Хэлфорд и Маура.

Хэлфорд развернул салфетку и посмотрел на Бейлора.

— Расскажите немного об этих людях.

— Ну, это люди, уважаемые в Фезербридже, — медленно начал Бейлор. — Джун и Клайв Кингстон. Она заведует почтовым отделением, он держит магазин металлоизделий. Рут Баркер, школьная учительница, на пенсии. Ее муж, Джакоб, водитель грузовика. Ну а Бена Хоссета вы знаете. Они просто напуганы, сэр. Здесь, в Фезербридже, смерть Лизы все принимают близко к сердцу.

С противоположной стороны снова раздались выкрики и смех. Хэлфорд вопросительно посмотрел на Бейлора.

— Это не местные, сэр. Паб пользуется хорошей репутацией. Владельцы, семья Миллбери, прекрасно его содержат.

И тут же, словно так и было задумано, в зал вошла миссис Миллбери. Хэлфорд посмотрел на нее и понял: перед ним самая настоящая белка. Она стремительно бросилась к ним, затем застыла на полдороге и ринулась к буфету за полотенцем и ручкой. Потом снова направилась к ним, но снова застыла на полдороге и побежала за блокнотом. Наконец, она еще раз посмотрела на них, глубоко вздохнула и зашагала вперед. Хэлфорд тоже вздохнул. На улицу миссис Миллбери выходить нельзя, за ней сразу же станут гоняться ребятишки.

— Я очень извиняюсь, — проговорила она, наконец достигнув их столика, — в это время года у нас мало клиентов, я имею в виду тех, кто приходит обедать и ужинать — только так, случайные проезжие. Боюсь, что вы будете немного разочарованы, но мой муж — отличный повар. Я не говорю, что у нас сейчас будет что-то совершенно особенное, но то, что вам подадут, определенно должно вам понравиться.

Эта вступительная речь привела их в восторг, и компания заказала тушеную баранину. Миссис Миллбери юркнула прочь, и Хэлфорд наклонился вперед.

— А теперь, Маура, познакомь Нэта с последними новостями.

Констебль достала из сумочки блокнот и бодро произнесла.

— Все хорошо. Пока. Был совершен обход соседей Стилвеллов, которые живут на Вересковом пляже. Двое свидетелей показали, что в субботу утром Лиза выехала из дома около девяти двадцати. Никто ничего подозрительного и необычного ни у них на участке, ни на кольцевой дороге не заметил.

— Прекрасно. Поскольку в Центре отдыха нам все-таки выделили несколько комнат, — сказал Хэлфорд, обращаясь к Бейлору, — то, может быть, мы скоро слезем с вашей шеи.

Бейлор нахмурился.

— После того, как вы ушли, звонил Роун и настаивал, чтобы вы перебрались в полицейское управление Винчестера.

— А вы не посоветовали ему, чтобы он наконец заткнулся. Нам надо быть обязательно здесь, в Фезербридже.

— Я, конечно, не сказал ему буквально, чтобы он «заткнулся», но сообщил, что вы вряд ли согласитесь. В общем, с этим все будет в порядке. Завтра утром привезут компьютеры, телефоны и все остальное и будут оборудовать помещения в Центре отдыха.

— Хорошо. Что-нибудь еще?

— Нет, сэр.

Хэлфорд повернулся к Мауре.

— А как ты провела время после обеда?

— С большой пользой. Я позвонила викарию, и он назвал имена девушек, с которыми Лиза особенно часто общалась в церкви. В основном они сообщили то, что было нам уже известно: чудесная девушка, никаких парней, предана церкви и семье. Но одна из них, Бетти Сизонс, сообщила любопытную вещь: в последние две недели Лиза была очень оживлена и выглядела счастливой. Она сказала Бетти, что скоро в ее жизни все изменится, хотя пока еще не знает как. Мисс Сизонс очень впечатлительная девушка, ей семнадцать, так что не знаю — может быть, это обычное преувеличение событий после смерти. Такое ведь иногда бывает.

К столику подошла миссис Миллбери с большим подносом в руках. Она сгрузила тарелки с дымящимся жарким, проверила, как у них с напитками, и шмыгнула назад. Хэлфорд осторожно наколол вилкой кусочек картошки.

— А как с Тимбруком? Я понимаю так, что это один из характерных типажей Фезербриджа.

— Сам он, несомненно, о себе так не думает, — ответила Маура. — Я не буду лишать тебя удовольствия осмотреть его жилище, поэтому описание мастерской опущу. Но и сам разговор был довольно интересным.

Она протянула ему свой блокнот. В скорописи Мауры разобрать можно было каждое двенадцатое слово, но и этого Хэлфорду оказалось достаточно.

— Ага. Значит, они встречались. А как ты нашла Тимбрука? Может он казаться привлекательным для заведомо неопытной девушки?

— Я бы сказала, он может казаться привлекательным не только для таких девушек. Причем опасно привлекательным. Все дело в имидже, который он себе создает: грубый художник, но с золотым сердцем. Наш разговор он начал шипящей змеей, а закончил благонамеренным, все понимающим гражданином. Думаю, молодая девушка вполне могла им увлечься.

— Велосипеда у него нет. Хотя, вы, Нэт, продемонстрировали мне, насколько легко здесь позаимствовать велосипед на час или два.

Маура занялась тушеным барашком.

— Как насчет отпечатков пальцев, Даниел? Что-нибудь известно?

Хэлфорд достал из кармана несколько бумаг.

— В полдень получил рапорт. На велосипеде Лизы найдены отпечатки пальцев ее самой, Брайана и Эдгара Стилвеллов. На одежде Лизы обнаружены черные, рыжие и светлые человеческие волосы и несколько волокон — видимо, шерсть какого-то животного. Учитывая, что она работала у Гейл Грейсон, уверен, что это пряжа. Грязные пятна на ее пальто не содержат каких-либо различимых следов.

— Кристиан Тимбрук уж точно нигде не оставит своих отпечатков. За работой он часто ранит пальцы, во всяком случае уверял меня, что очень часто. Сегодня все десять у него забинтованы.

— Бинтом или пластырем?

— Пластырем.

— Повязки свежие, как по-твоему?

— Тимбрук сказал, что это случается с ним каждый день, но подозреваю, что это он, конечно, загнул. Во всяком случае, повязки выглядели достаточно грязными.

— Так. — Хэлфорд возвратил Мауре блокнот. — А что насчет миссис Грейсон?

— Очень интересно. Я стала расспрашивать его о подругах Лизы, и, когда упомянула миссис Грейсон, он вдруг заколебался, и даже очень. Я нажала, и тогда он начал бормотать насчет нее что-то уклончивое. Но было видно, что он ее ненавидит. То есть просто не в силах говорить о ней. — Маура наморщила нос. — Это довольно странно.

Хэлфорд снова взял у нее блокнот.

— Перепечатай это завтра же, чтобы я смог прочитать. Мне надо знать точно, что он говорил. Обо всем. Нэт, а у вас нет никаких соображений, почему Тимбрук может испытывать антипатию к миссис Грейсон?

Бейлор проглотил кусок жаркого и запил элем.

— Отчего же, сэр? Между ними кое-что…

— Было? — в один голос спросили Маура и Хэлфорд.

— Да. Они были любовниками. Несколько месяцев назад.

Хэлфорд молча уставился в свою тарелку. Когда он снова посмотрел на Мауру, та, в свою очередь, разглядывала Бейлора, и на губах ее играла легкая улыбка.


Джереми Карт чувствовал себя немножко глупо. Чувствовал себя глупо, когда собирал вещи и запихивал их в старую корзину. Он чувствовал себя слегка глупо, когда звонил Оррину Айвори. Викарий чувствовал себя немного глупо и сейчас, когда прятался с корзиной в тени. Он устроил ее между двух розовых кустов. Эти кусты сейчас спали, но шипы все равно кусались. Это он обнаружил очень скоро — один из шипов больно уколол его. Карт ойкнул и слизнул кровь с пальца.

Впереди показались горящие фары автомобиля. Подъехал Айвори на микроавтобусе и остановился. Многозначительно улыбаясь, издатель наклонился через сиденье и открыл заднюю дверь.

— Операция «Гейл» начинается, — тихо произнес он.

Карт швырнул корзину на заднее сиденье, а сам сел впереди и вяло улыбнулся.

— Действительно, это так хорошо, что вы откликнулись на мое предложение.

— Я и сам очень переживал по поводу Гейл, но все не было времени. — Издатель покачал головой. — Ведь на мне Аниза и Джилл. Они не такие крепкие, как кажутся.

Машина двинулась по направлению к кольцевой дороге. Своего раздражения Карт старался не показывать: «Многие, дорогой издатель, не такие крепкие, как кажутся. Одну из таких я намеревался похоронить в эту пятницу».

Дорога до дома Гейл заняла от силы три минуты. С улицы он казался совершенно безжизненным. Кругом было темно, за исключением зеленого окошка наверху. Там комната Кэти Пру. Сейчас только начало десятого. Кэти Пру спит, а это ее ночник — лампа в форме Микки Мауса установлена в углублении под подоконником. Он смотрит на нее оттуда и широко улыбается. Когда Гейл ложится спать, то Микки Маус остается единственным источником света в доме. Нет, есть еще один — зеленый огонек проигрывателя компакт-дисков в спальне Гейл. Карт знал, что до утра будет проигрываться один и тот же диск.

Айвори поставил машину на ручной тормоз. Двое мужчин посмотрели друг на друга.

— Готовы? — спросил Карт.

Айвори похлопал себя по груди и улыбнулся.

— Готов, как всегда.

Хэлфорд изучал темную гущу на дне своей кофейной чашки и старался припомнить, сколько он уже выпил. Четыре, а может быть, пять чашек. Через равные интервалы времени появлялась любезная миссис Миллбери и совала в его чашку тонкий носик кофейника. При этом она улыбалась и восторженно объявляла, что так рада тому, что старший инспектор не разделяет мнения некоторых по поводу кофе, который готовит ее супруг. Она очень рада, что старший инспектор не считает его пойлом. А Хэлфорд поглощал одну чашку за другой, наверное, быстрее, чем миссис Миллбери успевала тараторить.

— Даниел, — позвала Маура.

С явной неохотой он отставил чашку.

— Ты ведь еще не видел Тимбрука. Он и миссис Грейсон — очень странно… очень трудно в это поверить.

— Да, да… — Хэлфорд поднял чашку, наклонил и глотнул из нее воздух. А в мозгу все стучало: миссис Грейсон вообще с кем-нибудь — не то что странно, а просто невозможно. Он развернулся, надеясь увидеть рядом беличью мордашку миссис Миллбери. Но ее не было. Наверное, где-нибудь в соседней комнате заготавливает на зиму орехи.

— Они абсолютно… абсолютно разные. — Маура ткнула ложку в розетку с персиковым вареньем и отправила ее в рот. — Здесь что-то не так.

Бейлор закивал.

— Так же говорили и здесь, в Фезербридже: как будто кролик с кошкой решили спариться. — Заметив, как Хэлфорда покоробило это выражение, Бейлор расширил глаза. — Нет, сэр, ни в коем случае я не хочу быть вульгарным. Я просто цитирую то, что сказал мистер Миллбери. Могу повторить точно: «Кролик с кошкой спариваются. Интересно, какое у них будет потомство?»

Хэлфорд отставил стул и с пустой чашкой в руке направился к двери. «Что значит, какое потомство? — подумал он. — Конечно, от такого союза получаются белки. Дикие белки, которые ни черта не соображают в том, как варить кофе». Миссис Миллбери нигде не было. Он вернулся назад. Маура сунула ему свою чашку, но кофе уже остыл. Хэлфорд выпил его двумя глотками, даже не присев.

Маура постучала пальцем по ложке на столе.

— Нэт, а вы уверены, что у них что-то было? Есть тому какие-то свидетельства?

— Сам лично я ничего такого не видел. Вернее, видел: пару раз они заходили в паб. Ну так что из этого? Просто слухи. Но весь мой опыт работы в Фезербридже подтверждает: слухи здесь почти на сто процентов всегда правда.

— Но это так странно! — с жаром воскликнула Маура. — Я имею в виду миссис Грейсон. Она такая замкнутая, запрятанная в свой кокон и вдруг связалась с местным… ловеласом. Надо учитывать еще и Лизу, которая увлекалась не только Тимбруком, но и, судя по заявлениям ее отца, была очень привязана к ребенку Гейл.

Хэлфорд почувствовал, что кофеин в его крови достиг такой концентрации, когда волосы на голове начинают расти внутрь. Все. Надо уходить. Он встал и нежно сжал плечо Мауры.

— Хорошо, друзья, вы потолкуйте здесь, прикиньте, что к чему. А я пройдусь. Только, пожалуйста, разыгрывая роли мисс Марпл и лорда Питера[9], не спешите с выводами. Их пока делать рано. Еще не вечер.


Ночью на кольцевой дороге неуютно. Хэлфорд прошел пару сотен метров, обогнул кладбище и, оставив Главную улицу позади, вышел на кольцевую дорогу. Шаги его одиноко звучали в тишине. Он и чувствовал себя сейчас совершенно одиноким, незащищенным. В легком пальто и без шапки Хэлфорд сразу замерз. В лицо из темноты бил промозглый ветер.

Все время после обеда он старался не думать о разговоре с миссис Грейсон. Конечно, не надо было так на нее набрасываться. Сейчас Хэлфорд страшно ругал себя за это. «А виновато ее лицо, — подумал он. — С каким выражением Гейл открыла нам дверь! Даже не попыталась скрыть, как ненавидит нас. Особенно меня. Подумать только, прошло три года, а она по-прежнему считает меня виновным в смерти своего мужа».

Хэлфорд попытался сосредоточиться на расследовании. Во-первых, миссис Грейсон и Кристиан Тимбрук, во-вторых, Лиза и Кристиан Тимбрук. Как могли две совершенно разные женщины увлечься этим человеком? Вот что значит жить в Фезербридже. Наверное, в этом причина. В больших городах огромное пространство для поиска своего идеала, а в маленьких городишках люди похожи на пушинки, сбитые в один комок. Они задыхаются в обществе друг друга и все равно льнут друг к другу, ибо внутренний голос им подсказывает, что это лучше, чем пассивное одиночество.

Дорога повернула к дому Гейл Грейсон, и внезапно детектив обнаружил, что стоит перед белыми воротами. В нижнем этаже все окна горели, шторы раздвинуты. В комнатах никого не видно. Неожиданно Хэлфорду показалось, что в доме творится неладное. Он знал, что Гейл Грейсон обожает полумрак, а уж сегодня, после такого напряженного дня… Даниел просто кожей чувствовал, что там, за окнами, произошла трагедия. Эти огни заставили его на мгновение помертветь от страха, а затем, ничего не помня, кинуться к воротам.

Вдруг Хэлфорд заметил какое-то движение в одном из окон. Казалось, миссис Грейсон парила в гостиной. Руки изгибались, как лебединые шеи. Она покружилась и замерла лицом к двери. На глаза ей невесомым грузом упали густые темные волосы.

За волнистой поверхностью оконного стекла было трудно что-то рассмотреть. Но ему все же удалось увидеть: Гейл отбросила волосы назад, на плечи, широко раскрыла руки, губы ее начали двигаться.

Господи, да она пела. Хэлфорд слышал свое тяжелое дыхание. С преувеличенной величавостью миссис Грейсон оттянула нижний край своего свитера и сделала глубокий реверанс. Что-то тяжелое стукнуло ей в грудь. Она наклонилась вперед, поднесла ладони к лицу и затряслась от смеха.

Хэлфорд стоял в этом неухоженном саду, не зная, что делать. Он подозревал, что основной причиной, заставившей его выйти на эту прогулку, было желание увидеть Гейл, может быть, извиниться, а может быть, просто посмотреть на нее, как сделал это в Саутгемптоне три года назад.

Теперь миссис Грейсон повернулась, и можно было увидеть ее улыбающееся лицо. Хэлфорд стиснул зубы. Господи, ведь девчонка, работавшая у нее, погибла и еще даже не похоронена! С чего же радоваться-то? Он закрыл глаза. «Я хочу поговорить с ней, — стучало в висках у Хэлфорда. — Черт побери, я хочу наконец понять ее!»

У окна возник Оррин Айвори, и, не успев сделать ни одного движения, Хэлфорд застонал. Бежать к воротам слишком поздно, так же как накидывать на голову пальто и прятаться в тени. Его увидели. Стараясь держать себя в руках, он поправил галстук, пригладил волосы и с достоинством направился к двери. Открыл сам Айвори, вернее, только приоткрыл дверь.

— Хэлфорд, вы меня удивляете! Даже для Скотланд-Ярда это слишком поздно. Помилуйте, уже одиннадцатый час! Или это у вас называется специальный полицейский надзор?

— Нет. Я просто вышел прогуляться и увидел в доме свет. Мне показалось это необычным, — как можно беззаботнее ответил Хэлфорд. — Здесь все в порядке?

Брови Айвори поползли вверх от удивления.

— Я бы не сказал, что совершенно в порядке, но ничего драматического не случилось. Мы просто ужинаем — Гейл, викарий Джереми Карт и я. Ей сейчас очень нужна поддержка.

— Понятно. — Хэлфорд не отрывал глаз от дверной ручки, которую Айвори продолжал судорожно сжимать.

— Вообще-то вежливость — одно из завоеваний цивилизации. — Айвори сделал глубокий вдох. — Поэтому позвольте пригласить вас. Стоять здесь, на ветру, очень холодно. Гейл сейчас на кухне жарит тосты.

Издатель сделал секундную паузу и отвел взгляд от лица Хэлфорда, намекая, что приличия требуют от него поблагодарить и быстренько убраться восвояси. Однако Хэлфорд сделал вид, что не понял намека, слегка поклонился и прошел мимо Айвори в холл.

Миссис Грейсон действительно была на кухне и сидела в дальнем углу на высокой табуретке. Напротив расположился до неприличия красивый молодой человек. Он был красив какой-то раздражающей красотой. На вид ему чуть больше двадцати, а какая благородная седина в волосах.

Увидев детектива, Джереми Карт быстро встал и пошел навстречу с распростертыми руками. Его худощавое лицо сияло. «Ну настоящий персонаж мультфильма, — подумал Хэлфорд, — в глазах даже звездочки сверкают. Спрашивается, может ли в наши дни существовать такой человек во плоти, а не на телеэкране? Оказывается, может».

— Старший инспектор Хэлфорд. — Он взял руку Карта и удивился, почувствовав крепкое рукопожатие.

— Я уже догадался, — с воодушевлением произнес Карт. — Дело в том, что большинство обитателей нашего городка я знаю в лицо. А кроме того, слышал о вашем прибытии. И к тому же Гейл вас очень хорошо описала.

В сторону миссис Грейсон Хэлфорд решил пока не смотреть, хотя слышал поскрипывание ее табуретки и чувствовал, что она перебирается от него подальше. А взглянув наконец, увидел, что она разливает кофе.

— Я заметил старшего инспектора у дома. Он готовился объявить тревогу, — возвестил Айвори.

Хэлфорд увидел, как миссис Грейсон вытирает со стола пролитый кофе. На столе лежала свернутая газета. Даниел небрежно развернул ее. «Хэмпширский обозреватель» за 15 июня извещал об изменении цен на продовольственные товары.

— Извините меня, мистер Айвори, но я удивлен. Я думал, местные газеты пишут о выставках цветов, мероприятиях церковной общины, разных там сплетнях. Не сочтите только за высокомерие. Скорее, это от моего невежества.

Айвори усмехнулся и пригладил свои жидкие волосы.

— Нет, все, о чем вы говорили, мы, конечно, освещаем. А как же иначе! Всякие там маленькие конкурсы, состязания, постановки школьной самодеятельности. Но когда происходит нечто серьезное, что задевает интересы наших читателей, тут мы даем полную информацию. Для жителей таких вот маленьких городков эти парни в Лондоне не могут осветить национальные события так, как это делает наша газета. По крайней мере мы так считаем.

Он щелкнул пальцем по газете.

— В этом номере есть материалы о Хелен Пейн. Гейл давно просит меня принести экземпляр — свой она затеряла, — но я все забывал.

— Забывали или не могли найти? — вмешался Карт. — Старший инспектор, вам непременно следует побывать в редакции «Обозревателя». Там никогда ничего не найдешь — сущий лабиринт. Если начнется ядерная война, то единственными выжившими в этом мире окажутся тараканы и те сотрудники «Обозревателя», которые в этот день готовили номер.

За последнюю минуту миссис Грейсон успела протереть прилавок не меньше семи раз. Спину она держала неестественно прямо. В тот момент, когда Хэлфорд посмотрел на нее, Гейл, видимо, приняла решение. Она взяла чашку кофе и, распрямив плечи, повернулась к Хэлфорду.

— Если вы хотите добавить сливки или положить сахар, они на столе. Если вы голодны, могу подать грудку цыпленка. Я тут собиралась угостить друзей фирменным пирогом моей бабушки. Этот пирог с маринованными овощами получил первую премию на конкурсе штата. Только вот ножи все у меня оказались тупые. Миссис Симпсон, экономка Джереми, приготовила дивное кукурузное суфле, но, если вы пожелаете его отведать, вам придется только облизать тарелку. Мы уже все съели.

Если Гейл и чувствовала себя неловко, то вида не подавала. Ее улыбка была совершенно безмятежной. Хэлфорд наклонил голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Может, Гейл приняла какой-нибудь транквилизатор, тогда бы это объяснило ее странный танец у окна. Но нет, глаза были живые, и, кроме того, детектив почувствовал (к большому своему неудовольствию), что вся эта ситуация миссис Грейсон слегка забавляет.

Хэлфорд окинул взглядом грязную посуду на длинном кухонном столе.

— А может быть, миссис Грейсон, мы перейдем в другую комнату? — Голос Хэлфорда звучал ровно — просто вежливый незваный гость. — Например, в гостиную. Я заметил, что несколько минут назад вы были именно там.

Щеки ее заалели.

«Вот идиот! Зачем я это сказал? Хотел извиниться, и на тебе!»

Внимательно его изучая, Гейл провела по полу носком туфли. Краска медленно сходила с ее лица.

— Хорошо. Как полиция скажет, так и будет.

Она пригласила троих мужчин в гостиную, и Хэлфорд, видимо, мучаясь мазохистскими комплексами, снова выбрал для сидения ту же самую низенькую скамеечку. Правда, на этот раз постарался устроиться поудобнее. Кофейную чашку с блюдцем он поставил себе на колени.

— Понимаю так, что вы уже столкнулись с реакцией некоторых жителей Фезербриджа на отмену похорон Лизы, — проговорил Карт, выискивая, куда бы присесть. — Я очень сожалею об этом.

— Я также очень сожалею, — отозвался Хэлфорд. — Представляю, как это неприятно, но людям все же придется примириться с этим.

Карт наконец выбрал легкое кресло у камина, внимательно посмотрел на Хэлфорда и обратился только к нему.

— Наверное, вы правы. Я надеюсь уговорить Эдгара провести в пятницу хотя бы заупокойную службу. Это, разумеется, не похороны, но, возможно, некоторое напряжение снимет.

— Хорошая мысль, — сказал Хэлфорд. — Хотя не все на это могут согласиться, некоторые предпочтут подождать. Но, учитывая все обстоятельства…

Он замолк, так и не закончив фразу. Обстоятельства действительно непростые: с одной стороны, смерть Лизы, которая оказалась не несчастным случаем, а с другой — все, связанное с Томом Грейсоном и только-только начавшее понемногу забываться.

Айвори занял место у большого вязального станка. Гейл присоединилась к Карту у камина. Хэлфорд смотрел в свою чашку, а эти трое смотрели на него.

— Я понял так, — произнес наконец он, — что у вас тут была маленькая вечеринка. Не заметить это было совершенно невозможно. Очень сожалею, что прервал ваше веселье.

— Ну, я бы не сказал, Хэлфорд, что у нас здесь была настоящая вечеринка, — откликнулся Айвори. — Мы просто пытались снять некоторое напряжение.

Хэлфорд сделал маленький глоток кофе и с интересом посмотрел на него.

— И как у вас получилось?

Карт и миссис Грейсон обменялись взглядами.

— Вообще все это придумал я, — произнес Карт, потирая переносицу. — Наверное, довольно глупо. Я попросил свою экономку подобрать кое-что подходящее из старых вещей, а потом позвонил Оррину и предложил нарядиться персонажами «Табачного пути». Помните этот старый фильм о Южных штатах. Просто мы решили немного пошутить. Думали, это развеселит Гейл — она сегодня после обеда так расстроилась.

Хэлфорд посмотрел на джинсы викария фирмы «Кельвин Кляйн» и тренировочную футболку «Найк».

— Но мне кажется, герои этой ленты были одеты несколько иначе?

— Но у нас было еще кое-что для камуфляжа, просто мы уже сняли, — отозвался Карт. — Конечно, не так, как в «Табачном пути», но в том же духе.

Хэлфорд позволил себе слегка улыбнуться.

— И это вас развеселило, миссис Грейсон?

До этого она крутила в руках монетку, теперь бросила ее на стол и посмотрела на Хэлфорда.

— Да. Некоторым образом. После вашего ухода мне стало очень тяжело. Понимаете, вы для меня, как… я даже не знаю… В общем, увидеть вас вновь сегодня утром для меня было совсем не просто. Я прошу прощения за то, что так себя вела. Мне вовсе не хотелось быть грубой. — Гейл положила перед собой руки и после некоторых колебаний добавила: — Я позвонила Джереми, а он Оррину… и вот они пришли. Это меня немного отвлекло… от смерти Лизы и от всего остального. Думаете, в этом не было смысла?

— Нет, почему же. — Хэлфорд посмотрел на мужчин: Карт разглядывал свои ботинки, а Айвори внимательно изучал черно-белое вязание, заправленное в станок.

— У вас это прозвучало, как будто вы как раз и не видите в этом смысла. Возможно, вы и правы, но все равно хорошо, что они пришли и дали мне возможность слегка подурачиться. Поиграли немножко в театр.

— Мне трудно вас представить, миссис Грейсон, дурачащейся, как вы только что выразились. Да и в чем конкретно это выражалось?

— Извините, мистер Хэлфорд, но сейчас действительно довольно поздно. — Лицо Карта окаменело, и сейчас он стал похож на настоящего священника. — Если у вас есть к Гейл какие-то вопросы, не лучше ли для этого выбрать более подходящее время? Например, завтра. Вы придете со своей помощницей, у нее в руках будет блокнот, и к тому же будет ясно, чем мы занимаемся.

— Ну, зачем же так, мистер Карт. В таких встречах, как эта, тоже есть своя прелесть. Никто здесь не собирается ничего записывать. Никто никого не допрашивает. Просто сидим, беседуем. Ну так как же, миссис Грейсон?

Она встала и направилась к Айвори. Тот прекратил изучение вязального станка и пристально посмотрел на нее. Гейл заговорила, и Хэлфорд уловил в ее голосе знакомые нотки.

— Не знаю, мистер Хэлфорд. Просто дурачилась, и все. Но что меня по-настоящему забавляет, так это, как некоторым людям не надоедает ворошить одно и то же снова и снова.

— Вы считаете, что гибель Лизы может быть как-то связана со смертью вашего мужа?

— Нет. Это вы так считаете.

Хэлфорд помолчал немного, а потом посмотрел на Карта.

— А как насчет вашего алиби, мистер Карт?

— Именно это мы сегодня здесь и обсуждали. — Карт заложил руки за голову. — Дело в том, что прочного алиби ни у кого из нас нет. Может быть, у Оррина, но его алиби подтверждает только дочка. Я был один у себя дома, готовил проповедь. Как раз в субботу у моей экономки выходной день. Гейл разъезжала на мопеде.

— Но у мистера Айвори вполне приличное алиби. Надо только, чтобы его подтвердил владелец мастерской.

Карт прищурился.

— Да, да, конечно, но как насчет остальных? Я всегда думал, что поиск алиби — одна из любопытнейших сторон работы полиции. Что в конце концов это дает? Ведь убийца всегда позаботится о том, чтобы иметь алиби, в то время как невиновный, ни о чем таком не помышляя, будет, например, один собирать в лесу ягоды.

Хэлфорд покрутил усы и сосчитал про себя до двадцати.

— А как по-вашему, кто бы мог скрываться под псевдонимом «м-р Э»?

Карт непонимающе посмотрел на него. Гейл прищурилась. Айвори вернулся к изучению вязального станка.

— Кто? — спросила она.

— Лиза встречалась с каким-то мужчиной, которого она называла «м-р Э». Мы ничего о нем не знаем, кроме того, что он ее старше и что, возможно, у них намечались близкие отношения. Во всяком случае, она не хотела, чтобы кто-нибудь об этих встречах знал. Может быть, Лиза вам что-нибудь о нем говорила?

— Нет. — Гейл Грейсон прикусила губу. — Нет, Лиза ничего о нем не говорила.

Хэлфорд заставил себя подняться и направиться к ней.

— Спасибо за кофе, миссис Грейсон. — И, взяв ее ладонь, поставил на нее чашку. — Это то, что сегодня вечером мне было особенно нужно.

И детектив аккуратно закрыл за собой дверь. Обратный путь в гостиницу по кольцевой дороге ему освещала луна, выскользнувшая из-за облаков. Хэлфорд поднял воротник.

Его беспокоили две вещи: почему Оррин Айвори ничего не сказал священнику и Гейл о таинственном ухажере, хотя они весь вечер, видимо, говорили об убийстве? И второе: почему солгала миссис Грейсон?

Глава десятая

Хелен стояла на четвереньках. Колени болели. От золотых звездочек на полу рябило в глазах. Она посмотрела на электронные часы, которые болтались на веревочке, привязанные к ручке буфета. Четыре часа утра. Затылок Хелен был весь мокрый от пота. Она приподняла волосы, и пальцы запутались во влажных прядях. Что и говорить — пол на кухне не лучшее место для времяпрепровождения в четыре часа утра.

Хелен села на корточки и осмотрела отпечатки своих коленей, оставшиеся на линолеуме. Она работала здесь с двенадцати часов ночи — надо было закончить выкройки детских костюмчиков для инсценировки на церковном Рождественском празднике. Мисс Пейн не отставала от преподобного Джереми Карта до тех пор, пока тот наконец не согласился установить витраж до Нового года. Конечно, уверенности в том, что инсценировка состоится, не было. Но костюмчики она все же готовит — белые, облегающие, из набивного ситца, от горла до низа усеянные сияющими звездами и блестками. Они будут разных размеров и подойдут любому ребенку. И даже если представление не состоится, у Кэти Пру останется полный гардероб, чтобы сыграть ведьму, волшебницу или принцессу. Хелен подняла один наряд и расправила перед собой. На пол посыпались золотые звездочки, и вдруг зазвонил телефон. У нее екнуло сердце. Дрожащими руками она взяла трубку радиотелефона.

— Я знал, что ты не спишь.

— Тимбрук, напугал меня чуть ли не до смерти. Ты просто скотина.

Он засмеялся ей в ухо низким рокочущим смехом.

— В такой ранний час ничего другого я от тебя и не ожидал услышать. А позвонил потому, что весь мой прежний опыт общения с тобой подсказывает: сна у тебя сейчас ни в одном глазу.

Хелен подтащила к себе высокую кухонную табуретку и взобралась на нее.

— Легла-то я как раз сегодня рано, изо всех сил пыталась заснуть — ведь последние несколько ночей спала очень мало. Но стоит мне закрыть глаза, как сразу вижу шоссе, погнутые велосипедные колеса… С тех пор, как умерла моя мать, такое происходит со мной в первый раз.

— Но твоя мама умерла, кажется, от пневмонии? И она была уже немолодой женщиной. Это совсем не та смерть, что сейчас.

— Не та… — Хелен сжала пальцами виски. — А ты, я так понимаю, переносишь все спокойно?

Голос в трубке был похож на шуршание наждачной бумаги. Сейчас Тимбрук потирает подбородок. Хелен видела этот жест бессчетное число раз.

— Действительно, я воспринимаю случившееся вполне спокойно. Ты считаешь меня бессердечным? Зря. Это, конечно, ужасно, это все шокирует — а как же иначе? — но меня события тронули даже гораздо меньше, чем я ожидал. — Он сделал паузу. — Сегодня меня навестила полиция.

— В полдень они были у Гейл, как раз, когда я играла с Кэти Пру. А завтра собираются говорить со мной. Ну, и как у тебя прошло?

— Не знаю. Во всяком случае, пока, как видишь, на свободе. Они интересуются любовниками Лизы.

— Но у Лизы не было никаких любовников! Поэтому она так дотошно расспрашивала меня, хотя старалась, чтобы это выглядело совершенно невинно. Обычно наши разговоры проходили за чаем, но я-то знала: она жаждет деталей. Ну, понимаешь, того, чем может поделиться старшая сестра или подвыпившая мамаша.

— Ну, а ты как?

— А я не видела в этом ничего плохого. И кроме того, что уж такого особенного я ей рассказывала? Так, чтобы немного разогреть ее воображение перед сном.

— И называла какие-нибудь имена?

Хелен выпрямилась на своем табурете.

— Господи, Тимбрук, за кого ты меня принимаешь? Я не такая дура. И к тому же это у тебя прозвучало так, будто любовников у меня было не меньше шести одновременно.

— Да ладно тебе, дорогая, — мягко произнес Тимбрук, — не кипятись. Но если истинных своих связей ты не раскрывала, то, спрашивается, чем же она тогда развлекалась?

— Ну я же тебе говорю: рассказы, выдумки разные — в общем, сказки. Она всему верила.

— Так, так, значит, ты просто-напросто ей врала?

Затылок Хелен снова взмок. Слишком она устала. А в спальне простыни такие накрахмаленные и холодные. Она представила сейчас Тимбрука, запах его кожи, и от этого ей вдруг стало нехорошо.

— Мне нужно идти, — сказала она. — В конце концов надо же хоть немного поспать.

В телефонной трубке было тихо. Тимбрук заговорил снова, почти нежно:

— Извини, Хелен. Честное слово, извини. Чувствовал, что ты не спишь, вот и позвонил, чтобы немного утешить. В самом деле.

— Ничего себе, утешил.

— Я зайду завтра… или, может быть, сегодня днем.

— У меня есть работа в Винчестере.

— Я сначала позвоню.

Хелен положила трубку, и та несколько секунд подрагивала, как умирающее насекомое. Хелен внимательно на нее смотрела, стараясь уловить последнюю конвульсию.

Хелен Пейн взяла один из костюмчиков — звездочки хорошо приклеились, клей уже подсох, — зарылась лицом в ткань и зарыдала.


«Дзинь, дзинь, дзинь!» — колокольчик у входа в полицейский участок зазвонил так неожиданно, что констебль Рамсден пролила на юбку немного кофе. На часах было уже полвосьмого, но ее сознание признать этот неоспоримый факт не соглашалось. Мауре казалось, что сейчас еще глубокая ночь. Вчера она совершенно не выспалась, эту ночь тоже много спать не пришлось. Верхний свет в полицейском участке бил в глаза, как полуденное солнце в жаркий день. Она с сожалением посмотрела на юбку и стряхнула капли. Какого черта Даниел заявился в такую рань!

Но это был не Хэлфорд. К Мауре приближалось странное существо, являвшее собой нечто среднее между гувернанткой из «Мэри Поппинс» и моржом, вернее моржихой. Короче, это была дама. Тяжело дыша, она медленно шла. В руке у нее был старый саквояж.

Маура схватила со стола салфетку, быстро вытерла руки и повернулась к ней с любезным выражением лица. Женщина подошла почти вплотную и, как глыба, возвысилась.

— Доброе утро. — Голос был тихий, спокойный, а сочное, мясистое лицо дамы вблизи показалось Мауре похожим на леденец. — Жуткий холод на дворе. Я пришла к констеблю Бейлору. Специально пораньше пришла и по такой погоде, чтобы застать его, а то ведь он потом убежит по делам. Он здесь?

— Констебль Бейлор пошел купить кое-что из еды и скоро вернется. Я детектив Рамсден. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Вот ведь, опять опоздала!

Маура наблюдала, как женщина поставила саквояж на стул, раскрыла его и выложила на стол три батона хлеба, четыре пачки печенья, коробку мармелада, две баночки — одна с кофе, другая с чаем — и небольшую пластмассовую коробку с сахаром. Движения у нее были такие, будто она готовила торжественную чайную церемонию.

— Меня зовут Эдита Форрестер, — произнесла женщина, не отрываясь от своего занятия. — Вчера я ездила в город, ведь Эдгар не будет выпекать хлеб еще несколько дней, хотя, как он может себе позволить просто закрыть пекарню, я не представляю. И я подумала о констебле Бейлоре, а это такой милый, такой воспитанный молодой человек, как он сейчас будет без хлеба. Вот и решила заодно купить кое-что и ему.

Дама дружелюбно посмотрела на Мауру.

— Вы, наверное, из Скотланд-Ярда. Я не знала, что у них есть и девушки.

Маура рассмеялась.

— Да, сейчас есть и немного девушек. Это так хорошо, что вы пришли, мисс Форрестер, и принесли еду! Сегодня нам придется целый день сидеть на телефоне, так что провизия ваша весьма кстати.

— Вот именно так я и подумала. — Эдита Форрестер замолкла и оглядела классический натюрморт на столе. — Мне хочется вам помочь. Лиза была хорошая девушка. Вот уж про кого не скажешь ничего скверного. Полагаю, вы не предложите мне рыскать по дороге и разыскивать какие-нибудь оторванные пуговицы. А вот поесть приготовить я могу. Вернусь домой и буду чувствовать, что сделала что-то полезное.

Вокруг шеи у нее был намотан серый шарф. Она размотала его и, прижав руки к груди, посмотрела на Мауру: такой теплой приятной улыбки детектив прежде не видела.

— А теперь, дорогая, расскажите о себе.

Простодушное любопытство мисс Форрестер забавляло, однако Маура испытывала и некоторое замешательство.

На Эдите было черное шерстяное пальто, черного же цвета брюки и теплые ботинки на шнурках. При ярком свете лампы она была похожа во всем этом на лесной орех в твердой скорлупе.

Вошел Хэлфорд и впустил с собой холодный воздух. Утро, похоже, было совершенно ледяным, и старший инспектор по этому поводу застегнул свое пальто по самое горло. Голова, однако, у него оставалась непокрытой, и волосы взлохматил ветер. Какое у него было выражение? Маура затруднилась определить. На лице Хэлфорда в равной пропорции присутствовали энергия, оптимизм и… — она присмотрелась внимательнее — озабоченность. Он открыл рот, видимо, хотел отпустить одну из своих утренних шуточек, но, увидев мисс Форрестер, улыбнулся.

— Доброе утро. — Он снял перчатки, пальто и бросил их на стол Бейлора. — Там, за окном, сейчас настоящая Арктика. Наверное, мы чем-то обидели богов, отвечающих за погоду.

— Мисс Эдита Форрестер, это старший инспектор Хэлфорд, — произнесла Маура. — Мисс Форрестер хорошо знала Лизу и хочет нам помочь. Она даже принесла еду.

Хэлфорд оглядел стол.

— Чудесно, мисс Форрестер! Спасибо. Иногда нам удается получить от жителей довольно ценную информацию.

Тот прежний Хэлфорд, способный так очаровывать собеседника и в последние двадцать четыре часа куда-то подевавшийся, сейчас снова предстал перед мисс Форрестер.

— Чем еще я могу быть вам полезна, старший инспектор?

Хэлфорд пригладил волосы.

— Ну, если у вас есть еще пара минут, мисс Форрестер. Мне хочется, чтобы вы немного рассказали об этом городке.

Мисс Форрестер начала расстегивать пальто.

— О, я думаю, никто не поможет вам в этом лучше, чем я. Возможно, конечно, Элбан Карни, хотя не думаю, что он еще сохранил способность что-то соображать. Я живу здесь всю свою жизнь. Родилась в том же самом доме, где и живу сейчас.

Хэлфорд подвел ее к голубому пластиковому стулу у стола Бейлора, взял себе другой и сел напротив нее.

— Значит, вы из старожилов? Очень хорошо. Городок у вас интересный.

— О да! Задуман был вроде социального эксперимента. Конечно, в Англии есть маленькие города другого типа, например, Самерлейтон в Суффолке, но, по-моему, Фезербридж самый живописный. Хотя лорда Бенника интересовал не только красивый ландшафт. Для жизни здесь он подобрал особых людей — я имею в виду хороших, добропорядочных — и надеялся, что в Фезербридже образуется приличная община. Теперь, двести с лишним лет спустя, можно с уверенностью сказать, что старания его увенчались успехом.

Маура присела за стол и ждала от Хэлфорда сигнала открыть блокнот. Но, судя по всему, он боялся спугнуть пожилую женщину, решив, что пусть несет все, что ей вздумается. Может быть, потом из этого удастся извлечь что-нибудь путное.

— Мне нравится, — сказал он, — что здесь сохранилось так много семей — потомков первых поселенцев. Это свидетельствует, что Бенник все делал с умом.

— Да, это верно. Конечно, сейчас многое изменилось. Молодежь считает здесь все таким старомодным и разъезжается кто куда. Зато приезжих полно, им здесь нравится. Мой пра-пра-пра-пра-прадедушка был торговцем, приехал сюда в начале 1770-х, и я тоже здесь умру. — Она подняла подбородок и твердо посмотрела на Хэлфорда. — Я верю в Фезербридж, старший инспектор. То, что задумывал лорд Бенник, было утопией, но лично я считаю, что он добился успеха.

— С тех пор, как я был здесь в последний раз, в Фезербридже кое-что изменилось, — осторожно заметил Хэлфорд. — Появилось несколько новых магазинов на Главной улице, много построено домов, в городе много новых лиц. Похоже, Фезербридж процветает.

Мисс Форрестер возбужденно закивала.

— Вы совершенно правы. Раньше мы жили здесь почти в полной изоляции, как на острове. А сейчас, когда до Винчестера всего несколько минут езды на автобусе, да и до Лондона рукой подать… — Между бровями у нее образовалась глубокая складка. — Том Грейсон как будто повернул в нашу сторону фонарь и осветил все вокруг. Но кто скажет, что это так уж и плохо?

В течение всего времени, пока Хэлфорд помогал ей освободиться от тяжелого шерстяного пальто, она не прекращала говорить. Под пальто у нее оказался на удивление современный пуловер.

— Когда я была девочкой, — продолжила Эдита Форрестер, — мы недели, а порой и месяцы не видели ни одного незнакомого лица. Жили, как одна семья. Все были друзьями. И никакие чужаки не убивали здесь молодых девушек. Дети сейчас не имеют и десятой доли той безопасности, в какой находились мы. — Она покачала головой, и глаза ее сделались задумчивыми. — Из-за этого, я уверена, они вырастут циниками и эгоистами. Вот еще почему я так горюю по Лизе. Она была похожа на нас прежних. Такая доверчивая!

Хэлфорд изобразил искреннее недоумение.

— А я думал, что, поскольку мать ее ушла из дома, детство Лизы было не таким уж безоблачным.

— О Мэдж Стилвелл! Бедная женщина, очень несчастная. — Мисс Форрестер сжала губы. — Она была не из Фезербриджа, по-моему, из Брайтона. Не думаю, что она понимала нашу жизнь. Но, дорогой мистер Хэлфорд, вы ошибаетесь. После ухода матери Лизе стало намного лучше. Некоторые матери… лучше бы их не было. Вы так не считаете?

— Что бы вы хотели выпить, мисс Форрестер, кофе или чаю?

Это был отвлекающий маневр. Хэлфорд, сама любезность и предупредительность, робко, почти застенчиво, посмотрел на гостью. Маура едва сдержала улыбку. Он явно хотел сейчас очаровать мисс Форрестер. И добился успеха. Ранняя посетительница просияла.

— Пожалуй, кофе. Только побольше сахара и молока, если у вас есть. Одно, я думаю, американцы все же делают лучше нас — это кофе. Вы не согласны? И я не понимаю почему. Ведь сварить кофе не сложнее, чем заварить хороший чай. Разве не так? И, конечно же, самый лучший кофе, каким вас могут угостить в Фезербридже, это в маленьком любопытном домике Гейл Грейсон. Не то чтобы я там часто пила кофе. Так, несколько раз, и то из вежливости. Я вообще нечасто куда-нибудь выхожу, потому что дорожу своим одиночеством.

— Да, да, мисс Форрестер, одиночество — это так понятно. Но расскажите о Лизе еще что-нибудь. О том, что вам больше всего в ней нравилось.

Мисс Форрестер крепко уперлась в пол полицейского участка своими черными ботинками и одернула брюки.

— Если бы вы больше знали о Лизе, старший инспектор, вы бы так не спрашивали. Это было милейшее дитя. Голубые невинные глаза, очень добрые. Она была одержима тем, чтобы всем помогать, обо всех заботиться. О том, что Рут Баркер станет бабушкой, она узнала раньше Рут. И придумала чудесную вещь. Вместе с Кэти Пру Грейсон обошла почти весь городок, собирая, как она выразилась, «на подарок бабушке». Они хотели сделать Рут сюрприз. И когда корзина наполнилась, они пошли и подарили эту корзинку. Рут, по-моему, никогда еще так не краснела. — Мисс Форрестер хлопнула ладонями по коленям. — Конечно, очень печально, что дочка Рут потеряла ребенка. Это у нее был четвертый выкидыш. Привычный аборт, по-моему, так это называется по-медицински. Во всяком случае, брак ее этого не выдержал — вскоре она развелась с мужем. Но все равно, Лиза это очень мило придумала. Я обожала эту девушку. — Она вздохнула. — Лиза любила приходить ко мне и слушать рассказы о жизни в старом Фезербридже. Это так радовало меня! Когда доживете до моего возраста, старший инспектор, то поймете, как это успокаивает, когда знаешь, что хотя бы то немногое, что составляло суть твоей жизни, еще продолжает существовать.

Хэлфорд мягко улыбнулся и передал мисс Форрестер чашку кофе, приготовленного Маурой.

— А как, по-вашему, кто был самой близкой подругой Лизы?

Мисс Форрестер слегка подула на кофе.

— О Джилл Айвори. Как-то я пригласила их обеих к себе на чай. Мне они всегда нравились. Лиза могла быть очень забавной. Такая живая. Джилл была совсем иной. Тоже милой, но совсем в другом духе. Всегда немножко мрачноватая, серьезная. Очень добросовестная.

— А вообще семью Айвори вы хорошо знаете?

— Пожалуй, только девочку. Когда они перебрались сюда, Джилл была совсем маленькая. По-моему, они приехали откуда-то с севера. С родителями мне много общаться не приходилось. Мистер Айвори все время занят своей газетой, а миссис Айвори… какое-то эфемерное создание. Вообще, судя по ее манерам, на настоящую англичанку она не похожа. И тем не менее это отличная семья, приятно посмотреть. В детстве Джилл часто помогала мне в саду. Теперь же, конечно, мальчики, работа, вечеринки, дискотеки — для старухи и ее борьбы с сорняками времени уже нет.

Мисс Форрестер глотнула кофе. Игнорируя ручку, она держала чашку, плотно охватив пальцами. Сделала еще глоток и, довольная, откинулась на спинку стула. Хэлфорд посмотрела на Мауру, и та, взяв блокнот, вновь присела за стол Бейлора.

— Скажите пожалуйста, мисс Форрестер, — осторожно произнес Хэлфорд, — что вы имели в виду, когда сказали, что некоторых матерей лучше бы не было?

Мисс Форрестер махнула рукой.

— Старший инспектор, и это спрашиваете вы, человек из столицы? Как будто не знаете, что я имела в виду! Вы прекрасно знаете, что существуют матери, которые не понимают своих детей, которые не любят детей, у которых на детей никогда нет времени. Матери, настолько погруженные в свои проблемы, что не замечают существующих рядом молодых людей, нуждающихся в совете, помощи. Я не хочу сказать, что Мэдж Стилвелл плохо с ними обращалась, но, я думаю, она была к ним очень невнимательна. Да ведь детей воспитывал весь Фезербридж еще до того, как она сбежала. Опекать Лизу пытались очень многие. Вот почему она выросла такой хорошей.

Маура оторвалась от записей и посмотрела на Хэлфорда. Он внимательно изучал небольшое темное пятно чуть выше головы мисс Форрестер на безупречно белой стене. Не отрывая взгляда от этого пятна, он задал следующий вопрос:

— А как насчет Брайана, мисс Форрестер? Опекал ли его кто-нибудь?

Возможно, в этом вопросе мисс Форрестер и почувствовала какой-то упрек, но внимания не обратила. Она сделала еще глоток кофе и покачала головой.

— Да, Брайан — совсем другое дело. Очень необщительный, верно? Он всегда такой одинокий, бедный ребенок! Никогда не знаешь, как с ним себя вести. И все же заботы о нем полностью лежали на Лизе. Она действительно его очень любила. И он, конечно, обожал сестру. А как же иначе? Она такая милая, заботливая. Я понимаю так, что Лиза была для него идеальной старшей сестрой.

— А у Брайана были друзья? Как по-вашему, кто помогает ему сейчас перенести гибель Лизы?

— Полагаю, для него делают все что могут Айвори. — Она сделала паузу и нахмурилась, балансируя чашкой с кофе на ладони. — А то, что у Брайана нет приятелей его возраста, так это правда. Был какой-то период, когда все думали, что он увлечен девушкой Симпсонов. Ее мать служит экономкой у викария. Но это были только слухи. Да и не могло ничего из этого получиться. Вы же видели его. А девушка Симпсонов тихая, но симпатичная. В общем, друзей у него нет. В церкви бывал редко, не то что Лиза.

— Святого Мартина?

Мисс Форрестер удивленно посмотрела на Хэлфорда.

— Конечно. У нас есть еще баптистская церковь по кольцевой дороге, у новых домов, но она маленькая, и из наших никто туда не ходит. Нет, старший инспектор, мы здесь, в Фезербридже, приверженцы англиканской церкви, которую возглавляет отец Карт. Чудесный, чудесный человек!

— Да. Я познакомился с ним вчера вечером.

— Он потомок первых поселенцев. Тоже. Но дело даже не в этом. Прабабушка Джереми уехала отсюда в начале века. Не знаю точно, какие обстоятельства заставили его вернуться в наши края, но я благодарна этим обстоятельствам. Он такой вдохновенный. Кстати, он ведь Грейсон. Они с Томом кузены. Но вы же знаете. А Грейсоны? Это была чудная семья! Все очень образованные. А как они работали! И Кэти Пру — милый ребенок, чудная девочка. Семья могла бы ею гордиться. — И тут мисс Форрестер издала какой-то носовой звук, допила кофе и добавила: — О чем я действительно сожалею, старший инспектор, так это о том, что ее мать такая стерва.


На улице стоял жуткий холод, и Кэти Пру не надо было выводить на улицу. Впрочем, никому в такую стужу из дома выходить без особой необходимости не следовало.

И все же Гейл собралась на почту. Она скосила глаза на дочку. Лицо и особенно нос у девочки сильно покраснели. Капюшон, конечно, был плотно завязан, но разве это спасает от пронизывающего ветра! Наверное, надо было вернуться, но Гейл потащила Кэти Пру по Главной улице. Дознание у коронера было назначено в Винчестере на десять. Она договорилась, что с Кэти Пру побудет миссис Баркер. Надо поторопиться, а то можно опоздать.

Ночное понижение температуры сделало воздух более разреженным, и все предметы казались сейчас немного расплывчатыми. Они прошли мимо книжного магазина. Бен Хоссет продавал в основном бестселлеры, и еще у него было несколько романов Джейн Остин. Вот и все. И с этим товаром он прекрасно жил, удовлетворяя вкусы как местных «книголюбов», так и случайных туристов. Правда, однажды он выставил книгу начинающего автора. Это было один-единственный раз, когда вышло первое издание книги Гейл. Но здесь риска у него никакого не было — скандальная известность автора плюс хорошая пресса. Тогда, кажется, у него все хорошо пошло, и это их как-то сблизило. При встречах он ей почтительно кланялся.

Гейл увидела, как Бен выкладывает на витрину последние книги Джудит Кранц[10]. Она помахала рукой и улыбнулась. Не видеть ее Бен не мог. Напротив, он прекрасно их видел — ее и Кэти Пру, — но вместо ответного приветствия Бен Хоссет повернулся спиной и зашел в магазин. Гейл посмотрела вниз, на дочку, но под капюшоном лица не было видно, и потащила ее дальше.

В почтовом отделении тепло и пахло чем-то приятным. Здесь можно и купить кое-что, начиная от лимонада и кончая календарями. Были слышны негромкие голоса. Разговаривали двое.

— Мама, мне жарко, — громко заявила Кэти Пру.

Гейл быстро развязала ей капюшон. Кэти Пру посмотрела на мать круглыми черными глазами, обхватила за шею и, приблизив рот к ее уху, прошептала:

— Правда, я хорошо себя веду?

— Пока да. А дальше, доченька, посмотрим.

Гейл взяла ее за руку и направилась к прилавку. Почтмейстерша Джун Кингстон разговаривала с Глорией Сизонс, грузной женщиной в поношенном пальто бирюзового цвета. Гейл занималась с ее дочерью Бетти в молодежной группе при церкви. Женщины замолкли и хмуро наблюдали за приближением Гейл.

— Доброе утро. Я бы хотела отправить в Штаты бандероль. — Поскольку женщина не отвечала, Гейл продолжила: — Это первые главы книги, которую я пишу. Издательство хочет убедиться, правильный ли тон я взяла. А то, вы же знаете нас, южан, — мы такие легкомысленные.

Гейл ожидала улыбки. Вместо этого Глория Сизонс, ни слова не говоря, повернулась и пошла к дверям.

— Позвольте я посмотрю. — Миссис Кингстон протянула руку.

Гейл поспешно достала из висящей на левом плече сумки пакет. Миссис Кингстон взвесила его и бросила на прилавок.

— Шесть фунтов, тридцать два пенса.

Кэти Пру стиснула ногу матери и засунула в рот край капюшона. Гейл, доставая деньги, шуршала бумажками. Монеты — тридцать два пенса — она вложила прямо в ладонь почтмейстерши.

— Вы знаете, миссис Грейсон, — проговорила миссис Кингстон, внимательно пересчитывая монеты, — в Винчестере тоже есть почтовое отделение, там отправят ваши бандероли в Штаты быстрее меня. Так что в следующий раз извольте обращаться туда.

Миссис Кингстон говорила спокойно, не сводя серых глаз с ее лица. Гейл подхватила Кэти Пру на руки и зашагала прочь.

Глава одиннадцатая

Ждать у Бобби Гриссома настроения никакого не было. Есть в Винчестере улица, называется она Кастл-авеню, а на ней расположен Кастл-Ярд. Вот сюда и пришел сейчас Бобби Гриссом. Он стоит у лестницы и нервничает. Дело в том, что через час назначено дознание у коронера по факту гибели Лизы Стилвелл. Оно состоится в зале Большого жюри. К несчастью для Гриссома, он находится пока снаружи. Двери заперты, и никакого движения за затемненными окнами увидеть невозможно.

Он спустился по ступенькам на выложенную кирпичом мостовую. В будни на центральных улицах Винчестера было довольно оживленно, хотя сам город в иерархии населенных пунктов Англии занимал далеко не первое место. А ведь когда-то Винчестер был жемчужиной в короне Вильгельма Завоевателя. Сейчас же это был город, живущий в основном прошлым.

Комплекс Кастл-Хилл, где размещалось Хэмпширское отделение Высокого суда, входящего в состав Верховного суда, тоже был частью прошлого. Представлял этот комплекс сочетание разного рода сооружений — впрочем, довольно приятное для глаза. От помпезного здания дворцового типа с башенками, принадлежащего администрации графства, до сравнительно современных строений. Самым примечательным в этом комплексе, несомненно, был Грейт-Холл — сооружение, похожее на церковь, с шероховатыми стенами. Единственное, что осталось от замка XIII века.

Естественно, больше всего приезжих привлекал именно Грейт-Холл. Вот и сейчас у его высоких готических дверей толпилась группа говорливых, щелкающих фотокамерами немецких туристов. Гриссом угрюмо проследовал мимо них в здание. Внутренний интерьер был не столь впечатляющим. Просто зал, большой, гулкий, практически пустой, за исключением туристического киоска с буклетами и открытками и кошмарной по исполнению статуи королевы Виктории.

Здесь Гриссом всегда интересовался только одним. Глядя вверх, он стал медленно прохаживаться вдоль западной стены. Стену покрывал массивный деревянный круг диаметром около четырех метров и весом не менее тонны — над Гриссомом висел круглый стол короля Артура. Издали он напоминал огромную мишень для метания дротиков. Гриссом задрал повыше голову и начал читать имена двадцати четырех рыцарей на внешней стороне стола. Кай, Ланселот — имена остальных разглядеть ему не удалось. Да и не важно. Кто поверит, что это тот самый круглый стол короля Артура? Так, обычная подделка под старину. Однако считалась городской достопримечательностью.

«Все это миф, — подумал Гриссом, — весь этот город — сплошной миф, которым пропитана и земля, и воздух и открытки в киоске. Неплохое начало для рассказа, а?» Гриссом заметил мешковатую фигуру какого-то старика, входящего в зал. Приглядевшись внимательнее, Гриссом, к своему большому удивлению, обнаружил, что не старик это вовсе, а Брайан Стилвелл.

На нем был коричневый пиджак, размера на два больше. Пуговицы расстегнуты, полы свисают чуть не до земли, а галстук медленно покачивается в такт его движениям. Держался Брайан поближе к стенке. И двигался, понурив голову, одной рукой шаря по каменной кладке. Он прошел вдоль всей стены, не забыв обогнуть статую, и повернул к следующей стене. То есть двигался по периметру. Рукой он по-прежнему водил по стене.

«Как слепой. Слепой старик в одежде с чужого плеча, — подумал Гриссом и, подождав, когда Брайан поравняется с дверями в сад, протянул ему руку.

— Привет, Брайан. Я Бобби Гриссом. Иногда я захожу в булочную твоего отца.

Брайан опустил руки и нервно сжал кулаки. Глаза его были обращены на дверь.

— Я помню, — невнятно ответил юноша. — Из газеты.

Гриссом думал, что бы еще такое сказать. Вид у парня был ужасный. Видимо, он не умывался уже дня четыре, волосы спутанные и жирные. О пиджаке уже было сказано, но вдобавок ко всему он был еще и очень старый. Об этом красноречиво свидетельствовали многочисленные лоснящиеся пятна. Несмотря на зиму, Брайан был без пальто.

— Господи, вы же простудитесь! — сокрушенно сказал Гриссом, радуясь, что нашел наконец нужные слова, выражающие заботу. — У вас что, нет пальто?

Брайан пробормотал что-то нечленораздельное и продолжил свой путь вдоль стены. Гриссом, встревоженный поведением парня, попытался остановить его.

— Что ты делаешь? Не смей к нему прикасаться!

Из противоположного конца зала донесся усиленный акустикой голос Эдгара Стилвелла. Немецкие туристы у киоска как по команде оглянулись. Эдгар Стилвелл быстро пересек зал и толкнул Гриссома к стене. Увидев эту картину, киоскерша перестала отсчитывать сдачу и застыла с открытым ртом.

— Оставь моего сына в покое, — повторил Стилвелл.

Бобби несильно ударился о стену, слегка оттолкнул Стилвелла и пощупал голову.

— Какого черта вы это сделали? — Бобби был не столько разозлен, сколько удивлен. — Я только пытался поговорить с парнем.

— Я знаю, как вы, журналисты, разговариваете. Сплетни собираете, вот что вы делаете. Суете нос в каждую дырку. — Лицо Стилвелла исказила гримаса злобы. — Так вот слушай: дочку свою я тебе не дам, чтобы ты ее гибелью щекотал нервы бездельников. Ведь вам, мерзавцам, лишь бы что-нибудь продать в свою паршивую газетенку.

Через плечо Стилвелла Гриссом видел, как засуетилась киоскерша. Он не злился на убитого горем отца, хотя затылок немного побаливал.

— Послушайте, мистер Стилвелл, у меня вовсе не было намерения брать у вашего сына интервью. Я просто подумал, что ему нужна помощь. Прежде всего ему необходимо пальто.

Стилвелл быстро поднял руку, но на этот раз только легко похлопал репортера по груди.

— Нужна ли ему помощь? Конечно, нужна. — Остальное он прошептал: — Его мать умерла. Его сестра умерла. Конечно, мальчику нужна помощь. Я не хочу его потерять, как потерял их. — Глаза Стилвелла наполнились слезами. — И не позволю никому из дерьмовых болтунов испоганить то, что осталось от моей семьи.

Взяв Брайана за руку, Стилвелл пошел с ним на выход.


Хэлфорд выглядел беззаботным. На самом деле ему было горько. Он вспомнил мисс Форрестер.

Ушла дама чрезвычайно довольная, даже умиротворенная и, конечно, уверенная в том, что совершила гражданский поступок — помогла полиции. «Она, наверное, чувствует себя очищенной, — подумал Хэлфорд, — как прихожанка после исповеди, если заодно ей удалось сообщить священнику и о непорядке в туалете соседей! Итак, да здравствуют все мисс Форрестер на свете! Что бы без них делали коммивояжеры и полиция?»

Маура передала ему аккуратно отпечатанные листки и села напротив.

— Отличная работа, Маура! — Он закрыл папку и слегка оттолкнул ее от себя. — Есть несколько вещей, которые мне хотелось, чтобы ты провернула: найти подтверждение встреч Тимбрука с Лизой и более настойчиво опросить подруг о ее связях с мужчинами. Кроме Джилл Айвори, о ее личной жизни должен знать кто-нибудь еще. Поручи это кому-нибудь из детективов Роуна, лучше всего, конечно, женщине. Я думаю, с ней девушки будут более откровенны.

Хэлфорд замолк и уставился на оставленную мисс Форрестер пустую чашку. На ее краях были видны следы помады апельсинового цвета.

— А мисс Форрестер хороша, а? Напоминает мне мою тетку. Наверное, в городке не было ни одного пирога, куда бы она не сунула свой палец. И при этом твердила, что является мученицей своего одиночества. Говорят, после ее смерти число подписчиков на местную газету увеличилось на тридцать процентов. До тех пор никому никакие газеты не были нужны.

— Да, такая есть почти в каждом городишке, — согласилась Маура. — Что-то вроде ходячего радио. Однако для общины она делает полезное дело.

— Еще бы! Вон в Лондоне наш сосед по лестничной клетке умер от инфаркта, так мы не знали до тех пор, пока не пошел запах. — Хэлфорд взял со стола Бейлора вторую папку и передал Мауре. — Вот. Наконец-то пришло окончательное медицинское заключение. В основном, как мы и ожидали. За исключением одной детали: Лиза была девственница.

Маура вскинула брови.

— Так, так. Значит, Кристиан Тимбрук сказал правду. По крайней мере в отношении их дружбы.

— Очевидно. — Хэлфорд посмотрел на свои записи. — Я хочу, чтобы ты выяснила, почему Джереми Карт получил это место. Для пожилого священника жизнь в Фезербридже рай, но с трудом верится, что такой молодой проповедник и, несомненно, с амбициями мечтал зарыть свои таланты именно здесь. В общем, проверь. Ты договорилась о беседе с Хелен Пейн?

— Она будет сегодня в Винчестере у одной из клиенток, и я назначила встречу на час тридцать. Мы встретимся в кафе напротив собора.

— Хорошо. Возможно, она прольет свет на отношения Лизы с миссис Грейсон. — Он ожидал реакции Мауры, но та только кивнула. — Ты как-то заметила, что эти отношения тебе кажутся весьма непростыми.

— Мне вообще кажется, что миссис Грейсон здесь не очень любят. Но судить пока рано, Даниел. Обсудим, когда соберем больше фактов.

Хэлфорд улыбнулся.

— Вчера у нас как-то нескладно закончился вечер.

— Да нет, все в порядке. Просто тебе было не по себе, когда мы с Нэтом разговаривали о миссис Грейсон.

— При чем тут «не по себе», Маура? Мне просто кажется, что мы должны узнать гораздо больше, чем просто местные слухи. Я не говорю, что нужно полностью выпустить ее из вида. Просто давай не будем ничем ограничивать наше воображение. Хорошо? Теперь позвони в Центр отдыха и узнай, как там у них. Нам скоро ехать на слушание к коронеру.

Маура сняла трубку, и тут же звякнул колокольчик. Открылась дверь, впуская Нэта Бейлора. За ним следовал Оррин Айвори.

— Хорошо, что я вас застал, сэр, — сказал Бейлор. — Вы захватите меня на слушание у коронера?

— Я не только захвачу вас, Нэт, но вам придется еще и вести машину. — Хэлфорд повернулся к Айвори. — Извините, издатель, но прессе придется воспользоваться своим транспортом.

— Мне никакой транспорт не нужен, Хэлфорд. Мне нужно срочно с вами поговорить. Это займет не больше минуты.

Лицо Айвори было, как бумага — сероватое, под глазами мешки, над верхней губой блестели капельки пота.

— Вероятно, все это может обождать, я просто не знаю, насколько это важно, — произнес он и тут же добавил: — Сегодня ночью взломали дверь редакции газеты.

— Вот как? И что украли?

— Пока не видно, чтобы что-нибудь украли. Насколько я могу судить, оборудование все на месте — компьютеры, фотокамеры, пишущие машинки.

— Пропали какие-нибудь деньги?

— Нет. Мы там никогда крупных денег не держали Только небольшой текущий фонд, в ящике стола. Его не тронули.

— Когда вы это все обнаружили?

Айвори с силой надавил пальцами на доску письменного стола так, что пальцы побелели.

— Стекло входной двери разбито. Вообще-то я никогда не думал, что нас кто-нибудь соберется грабить. Наверное, глупо с моей стороны, учитывая, что там печатные машины, компьютеры. Но мне это и в голову не приходило. И тем не менее моя секретарша пришла сегодня утром на работу и обнаружила, что стекло разбито и дверь открыта. Она позвонила мне, я тут же пришел и все проверил. Дверь в архиве наверху была открыта. Настежь. А ведь я всегда проверяю, чтобы она была на ночь заперта. Там полно старых газет, и я очень боюсь пожара. Прошлой весной я даже поставил там металлическую дверь.

— Вы входили в архив?

— Конечно. Но сказать, что там кто-то рылся, пока не могу. — Он вздохнул. — У меня там все в ужасном беспорядке — просто куча газетных подшивок вперемешку с фотографиями.

— Да, мистер Айвори, это непорядок. — Хэлфорд встал и надел пиджак.

— То же самое повторяла и Гейл. Несколько раз она пыталась организовать там что-то вроде каталога, но так и не доводила до конца. Беспорядок в архиве ее очень расстраивал. Ведь у нас есть газеты 1894 года и старше. Она говорила, что все ее существо историка протестует против такого варварского хранения столь ценной информации. Во всяком случае, взяли там что-нибудь или нет, сказать вам я этого не могу. Потому что редко туда в последнее время заходил. В архиве работали репортеры, и то иногда. Фотограф — тоже нечасто. Вот они, может быть, что-нибудь расскажут. И, конечно, Гейл. Она, пожалуй, знает там все лучше, чем кто-нибудь другой.

— А что, ваши репортеры сегодня в редакцию заходили?

— Нет. Поскольку сегодня четверг, а следующий номер должен выйти в следующую пятницу, никого из них сегодня быть там не должно. Поэтому я оставил только секретаршу и наказал ей никого не пускать.

Хэлфорд улыбнулся.

— Очень разумно, мистер Айвори. — Он положил ему руку на плечо и повел к двери. — Возвращайтесь назад, а я скоро кого-нибудь подошлю. До прихода полиции никого не пускайте.

Когда дверь за Айвори закрылась, Хэлфорд повернулся к Мауре.

— Пойдешь ты. Нэт должен выступать у коронера, а это будет уже меньше чем через час. Побеседовать с мисс Пейн придется мне и ему. А ты осмотри здание, опроси репортеров. Самое главное — выяснить, что пропало. Возможно, к нашему делу это отношения никакого не имеет. Хотелось бы надеяться, что это так. А ведь не ранее чем вчера Нэт заявил, что в старом добром Фезербридже не воруют. — Хэлфорд молча надел пальто и добавил: — Когда миссис Грейсон вернется с дознания, пригласи ее посмотреть архив. Может быть, она сумеет помочь. И внимательно следи за ней, Маура. Потом все подробно мне расскажешь.


Входная дверь редакции — деревянная, тяжелая, кое-где тронутая древесным червем — напомнила Мауре вход в нору гигантского хоббита. Вверху дверь изгибалась аркой. Она была обита материалом небесно-голубого цвета, а в центре застеклена. Причем стекло было дымчатое и не целиковое, а состояло из узких планок, плотно подогнанных одна к другой. Маура насчитала их шестьдесят четыре. Самая нижняя была выбита. Из рамы торчал небольшой осколок. На вид он был чистый — никаких ниток или остатков одежды. Маура изловчилась и просунула в отверстие руку. Дверь изнутри открыть было можно.

Сзади с грустным лицом стоял Айвори.

— Меня очень огорчает то, что они сделали с этим стеклом. Эта дверь очень старая. Не знаю, удастся ли починить.

Маура ничего не ответила. Открыв дверь, она опустилась на колени, чтобы разглядеть порог. Ковровая дорожка вся была покрыта кусочками стекла. Похоже, ковер недавно пылесосили. Грязи почти не видно — только небольшое пятно примерно в семидесяти сантиметрах от двери и пара сухих травинок у стола секретарши свидетельствовали о том, что кто-то ходил здесь в грязной обуви. Маура пригласила Айвори войти.

— Когда здесь в последний раз убирали?

— Вчера. Уборщица приходит каждую среду и пятницу, примерно в семь.

— И как долго обычно длится уборка?

— Вот этого я сказать не могу.

— А что у вас там? — Маура показала на небольшую комнату за столом секретарши.

— Бухгалтерия.

Айвори проводил ее в обычный кабинет с бежевыми голыми стенами и черным металлическим столом. Он наклонился и открыл правый нижний ящик. Там лежал зеленый мешочек, в котором оказалось несколько фунтов и какая-то мелочь.

— Это наш текущий фонд. Не знаю точно, сколько там есть, но все равно это немного.

Рядом с бухгалтерией располагался отдел сбыта. Он был оборудован поярче. Свободная стена заклеена старыми газетными полосами и большими фотографиями. На одной несколько девочек, голых по пояс, резвились на песке, на другой — три девушки (наряд тот же), надув губки, смотрели в объектив.

— Не подумайте, что мы публикуем такое в нашей газете, — поспешил заметить Айвори. — Просто это вкусы моих сотрудников. Спорить с ними мне не хочется, но клиентов приводить сюда я им не разрешил. Пусть веселятся, если хотят, но я не позволю укреплять в людях предубеждение против нашей работы. И так думают о нас черт знает что.

— Понятно. — Маура посмотрела дальше, через холл и чрезвычайно чистую кухню, в помещение, где стояли печатные машины.

— Я это видела только в кино. — Маура кивнула в сторону машин. — Такие большие.

Айвори засмеялся.

— Да что вы! Это же старье. Вам бы посмотреть новые, последние модели. — Он показал на зажим у большого цилиндра. — Вот эту деталь мы с Джилл ездили покупать в день, когда погибла Лиза.

Дальше лестница вела в подвал. Там были аккуратно сложены старые детали машин, запасные части и рулоны бумаги.

Они поднялись наверх. Здесь помещение было разделено на две части. В одной вдоль стены стояли несколько рабочих столов, на которых были разбросаны линейки, тесьма, скотч, ножницы. В другой половине столы стояли вплотную друг к другу. На них располагались компьютеры и пишущие машинки. У некоторых шнур с трудом доставал до розетки, и поэтому они были опасно наклонены. На ближнем столе лежал фотоаппарат «Никон» 35 мм. Маура проверила счетчик — из тридцати шести кадров на пленке оставалось двенадцать. Она заглянула в блокнот, лежащий тут же, на столе. Каракули оказались нечитаемыми. Мать Мауры хотела, чтобы она стала журналисткой. Слава Богу, этого не случилось.

— Сколько человек здесь работает? — спросила она.

— Наверху? Не очень много. У нас ведь небольшая газета. На полную ставку четыре печатника и четыре репортера. Еще трое работают на полставки.

Маура направилась в сторону приоткрытой металлической двери.

— Архив? — спросила она.

Айвори кивнул. Маура осторожно открыла ее, концом своей ручки включила свет и изумленно застыла на пороге.

— И так здесь было всегда? — спросила она, посмотрев на Айвори.

Тот вздохнул.

— Ни у кого из нас нет времени на наведение порядка в архиве. Репортерам я наказал иметь свой архив, чтобы каждый в любое время мог найти любую свою статью. А так… такая газета, как наша, в пространных исторических изысканиях не нуждается. Нам вообще архив не нужен. Я тут вчера вечером говорил старшему инспектору, что у нас ведь больше разные местные конкурсы освещаются и выставки цветов. Хотя, конечно, это не оправдание для такого хаоса.

Маура молча смотрела на кучи газет, бумаг, фотографий, папок, ящиков с карточками. Они были свалены как попало. Тут же валялась вилка с погнутой ручкой и остатками засохшей пищи на зубцах. На полу, прямо под ногами, Маура увидела металлическую тарелку, похоже, очень давно не мытую.

— А это что? — Она показала на покосившийся шкаф с выдвинутыми ящиками.

— Здесь раньше хранились фотографии. Сейчас я даже не знаю, что там. Гейл пыталась навести порядок. — Он показал на ножницы и ручку, лежащие на стопке газет справа у двери. — Ее работа. Но она так Пока и не довела дело до конца.

— Однако, если вы не можете сказать, что здесь взято, я этого и подавно сделать не могу. У кого были ключи от входной двери?

Айвори прошелся ладонью по волосам и тяжело вздохнул.

— Да полно ключей. У меня есть ключ, у Джо Кларка, печатника, у Бобби Гриссома, у Деб, секретарши. Она-то чаще всего и открывает дверь. Есть один у Нэта в полицейском участке, на всякий случай. Стало быть, пять. Пожалуй, это все.

Маура выключила свет и покинула комнату.

— Вы уверены, что было столько?

— Пять. Я в этом абсолютно уверен.

Маура убрала блокнот.

— Хорошо, спасибо. Я пришлю сюда людей. А пока прошу вас держать помещение закрытым. Позднее обсудим ситуацию.

Она спустилась вниз и уже у выхода произнесла:

— Я удивлена, что вы не освещаете дознание у коронера.

Айвори шел следом, стараясь не наступить на стекла.

— Туда поехал Гриссом. Это мой лучший репортер. Он раньше работал в одной из лондонских газет. Имеет очень хороший глаз на детали.

— Значит, мы сможем прочитать, что там было, на этом дознании, во всех подробностях. Когда выходит следующий номер?

Айвори сложил руки на груди.

— В пятницу. Но ведь еще шесть дней, детектив. Я рассчитываю к этому сроку описать во всех деталях, как был пойман преступник.

Глава двенадцатая

Хелен Пейн религиозной не была. Она сидела сейчас перед алтарем Винчестерского кафедрального собора и никакого благоговения не испытывала. Не больше, чем когда ела чипсы у себя в магазине. Это сравнение ей очень нравилось, и употребляла она его много раз. И Джереми тоже это слышал не однажды. Она занималась с ним любовью всего один раз, и произошло это здесь же, в соборе, в одной из его часовен, на куче какого-то пыльного тряпья. Правда, сверху были подстелены две старые сутаны. Тогда она тоже сказала ему это.

Тряпье под ними шуршало. Хелен посмотрела на Джереми: лицо было в испарине от напряжения. Вот тогда она и позволила себе пошутить насчет Винчестерского собора и часовни… Лицо священника мгновенно изменилось. Мягкое и нежное прежде, оно стало жестким. Он не сказал ни слова, только поднялся на колени, привел в порядок волосы, одежду и вышел, оставив ее всю измятую, онемевшую, брошенную поперек пола, как старую тряпку. Ни он, ни она никогда больше об этом инциденте не вспоминали. Любовь очень быстро кончилась, если вообще когда-то начиналась.

Она достала из маленькой сумочки бумажный носовой платок, приложила к носу и громко чихнула. Туристы — а их тут была целая группа — оторвались от обозрения красот и улыбаясь повернулись к ней. Она вытерла нос и улыбнулась в ответ. Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь сказал: «Будьте здоровы!» Никто не сказал.

Простужена Хелен была уже два дня. Видимо, гибель Лизы ослабила ее иммунную систему, поскольку у нее еще вскочила лихорадка на губе и на внутренней стороне щеки. Она потрогала сейчас ее языком и поморщилась. Девушке вдруг стало себя очень жалко: рот болит, из носа течет, глотать больно, в груди давит.

Она высморкалась и постаралась успокоиться. Взглянула на часы: начало второго. Сегодня звонил Нэт Бейлор, когда она делала примерку у этой жуткой дочки Коллинзов, и подтвердил, что он и старший инспектор будут ждать ее в полвторого в кафе «Миллисент». Бейлор сказал также, что коронер отложил слушание дела, пока полиция не найдет преступника.

Эта новость огорчила Хелен больше, чем она ожидала. Она вернулась в гостиную Коллинзов и дрожащими руками закончила примерку подвенечного платья Сьюзен Коллинз. При этом от волнения даже чуть-чуть порвала тонкое кружево на юбке. Сьюзен и ее мать ничего не заметили. Они были слишком заняты шумным и злым обсуждением скудного ужина, который устроили накануне родители жениха. Хелен всегда казалось, что толстые девушки все добрые — им самим не сладко, поэтому они сочувственно относятся к другим. Однако она ошибалась. Сьюзен Коллинз и ее коротконогая бочкообразная мамаша были настоящие змеи.

Лепные украшения и роспись на сводчатом потолке над ее головой — короны, кресты, гвозди, руки — напоминали драгоценное пасхальное яйцо. «Фаберже от самого Господа Бога», — подумала Хелен и стала разглядывать свою любимую фреску: пару игральных костей, символизирующих, как она считала, тезис «что наша жизнь? — игра!». Разумеется, точно об этом она ничего не знала. Джереми как-то пытался объяснить значение этой фрески, что-то насчет епископа и его Эго, но Хелен тогда почти не слушала. И вот сейчас у нее вдруг защемило в груди, оттого что она смотрит, смотрит на эту фреску, часто и долго уже смотрит, а так ничего толком о ней и не знает.

Трясущимися руками она поправила под собой изношенную расшитую зеленую подушечку. Лизина смерть все перевернула в Хелен. Заставила посмотреть поглубже в себя, поискать ответы на тысячи вопросов. Возможно, это не так уж плохо. Человек погибает в результате несчастного случая, и все мы твердим о Божьем провидении. Человека убивают, и живые начинают копаться в каждом вздохе, в каждом движении погибшего выискивать элемент неизбежности случившегося. Хелен прищурилась и, почувствовав на ресницах слезы, закрыла глаза. Если быть совсем уж честной, то воспоминания о Лизе далеко не все приятные. Прошлым летом Гейл, по настоянию Лизы, собрала большой вязальный станок и научила Лизу и Джилл вязать из синтетической пряжи простые пояса. Это предполагалось делать для церкви — девушки вяжут пояса, а Хелен через свой магазин продает их. Деньги идут церкви. Несколько дней подряд Лиза и Джилл собирались в рабочей комнате магазина Хелен и вязали широкие пояса с бахромой.

Однажды после полудня Хелен оставила девушек в рабочей комнате, а сама пошла наряжать манекен в старинное подвенечное платье, которое купила в Шотландии. Платье было великолепное, просто чудо-платье! Богато расшитое бисером, с корсажем в форме сердечка и атласным шлейфом, подбитым тончайшим кружевом, и фата была из этого же кружева. Хелен, повинуясь какому-то импульсу, вдруг надела ее на себя, спустив вуаль на лицо.

Несколько секунд она смотрела сквозь вуаль, наслаждаясь игрой света на кружеве. И неожиданно в зеркале увидела Лизу. Та стояла на пороге рабочей комнаты и пристально смотрела на нее. Затем заговорила, почти покровительственно:

— Примеряешь, я вижу. Ничего, я уверена, придет день, это будет и у тебя.

Хелен пропустила это замечание мимо ушей. Она осторожно сняла фату и водрузила на манекен.

— Просто здесь чудесное кружево, вот и все, — наконец ответила она. — Кружево ручной работы XIX века, предположительно брюссельское. Разве можно устоять и не восхититься такой — красотой?

— Не переживай, Хелен. Я тебя не осуждаю.

— Я так и не думаю. И вообще, что во мне такого, за что меня надо осуждать?

— Так ведь я это же самое и говорю. — Лиза наклонила голову и почти зашептала: — Если у тебя проблемы, можешь смело говорить о них со мной. Я умею слушать.

— Я в этом не сомневаюсь. — Хелен начала застегивать пуговицы на корсаже. — Но сейчас мне слушатели не нужны.

Взгляд Лизы медленно блуждал. С манекенов на стойки с одеждой, потом на стены. В конце концов он зафиксировался на подвенечном платье.

— Я знаю, ты одинока. Недавно я говорила о тебе с Джереми. Он сказал, что тебе нужна хорошая подруга. Хочу, чтобы ты знала: я всегда готова тебе помочь.

Затем она молча повернулась и исчезла в рабочей комнате, оставив Хелен смущенную и разозлившуюся. Позднее Хелен обсудила этот инцидент с Джереми. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо говорил с Лизой о Хелен. Но вроде бы и не отрицал.

Хелен взяла зеленую книжечку религиозных псалмов, лежащую в специальном углублении, и начала рассеянно ее листать. «Все это не стоило переживаний, — подумала она. — А кроме того, ведь Лиза как ребенок. А дети часто бывают жестокими бессознательно».

Она вытерла с нижнего века тушь и сунула платок в сумочку. Посмотрела на часы — почти половина второго. Сегодня утром она одевалась с особой тщательностью: шелковая блузка и шерстяной костюм цвета темного золота, черные серьги и бусы. Темно-рыжие волосы свободно зачесаны назад во «французскую косу», что придавало ей некую романтичность. На ногах поблескивали золотистые чулки. Глаза Хелен снова заблестели. Она почувствовала себя уверенной, искушенной, хорошо одетой женщиной. Перед встречей с двумя мужчинами в кафе она зашла сюда, просто чтобы скоротать время, почувствовала себя старшей дочерью в семье, которая знает, во что одеться и как себя вести.

Хелен встала и заторопилась к южному выходу. И… внезапно она почувствовала себя очень скверно. Туфли, руки, ноги, лицо вдруг стали пластмассовыми. Ее можно было взять сейчас двумя пальцами и швырнуть вдоль этой каменной коробки, и она понеслась бы по каменному полу вперед, в стену… А что дальше? Сломается?

«А все ли сломаются? Тимбрук, так тот отскочит от стены, Гейл разобьется вдребезги, Джереми с глухим стуком упадет рядом, а я… я, наверное, аккуратно расколюсь на две части. А Лиза? А как бы сломалась Лиза? — Хелен едва сдерживала дрожь. — Лиза бы не сломалась. Она бы просто медленно умерла, глядя на мир ясными голубыми глазами. С легкой улыбкой на губах».


Изнутри на плохо выкрашенной двери кафе висел отпечатанный на машинке пожелтевший листок. Что-то вроде рекламы. Согласно ей, Миллисент Уэбстер умерла в 1773 году в возрасте восьмидесяти двух лет. Это было во Фрайерсгрейте, а спустя две сотни лет ее заведение перебазировалось вот сюда, на юг, в это здание рядом с собором. Владельцы надеются, что все хорошие традиции, которые культивировала в своем заведении мисс Уэбстер — приверженность отличному чаю, лакомства, веселье, — все это в полной мере сохранилось здесь и поныне.

Разглядывая официанток, Хэлфорд в этом засомневался. Одна из них — существо с водянистыми глазами, на супершпильках и в супермини — стояла сейчас и смотрела на него. Она уже поставила перед ним его обильный обед — так едят, наверное, пахари после хорошей работы на поле — и чего-то ждала. Хэлфорду показалось, что девушка ждет от него каких-то претензий и недовольства, чтобы иметь возможность кликнуть из задней комнаты громил. Они прибегут и сломают ему нос. Детектив положил на колени салфетку и подмигнул ей. Она стрельнула в него улыбочкой, полунасмешливой-полупрезрительной, и, вихляя бедрами, потопала на кухню.

Хэлфорд с Бейлором ели молча. Обсуждать, собственно, было нечего. Все прошло, как и ожидалось. Тот факт, что Лиза была убита, а не погибла в результате несчастного случая, вполне достоверно и определенно подтверждали акты экспертизы. Белки глаз Лизы все в точечных кровоизлияниях, хрупкая подъязычная кость горла оказалась не повреждена, однако по всей шее имеются сильные ссадины и кровоподтеки, что свидетельствует о перевязке кровеносных сосудов. Шарф, конечно, мог случайно зацепиться за зубчатую передачу велосипеда, это было возможно, хотя и маловероятно. И еще менее вероятно, что Лиза оказалась не в состоянии как-то на это среагировать. Ведь она была здоровая, энергичная двадцатидвухлетняя девушка, virgo intacta[11], она недавно приняла ванну с лавандой; ее желудок уже переварил скромный завтрак (один тост и грейпфрут); и в субботу утром, где-то между 9.20 и 10.25, в колесо ее велосипеда попала деревянная палка, разломанная впоследствии на две части, которые были обнаружены — одна примерно в семидесяти метрах от места происшествия, а вторая — на противоположной стороне дороги, семнадцатью метрами дальше. Коронер отложил слушание и оставил дело открытым до получения результатов расследования полиции.

Да, у коронера все прошло без драматических эксцессов. Присутствующие вели себя сдержанно. В общем, все было более или менее строго регламентированным, кроме, пожалуй, самого коронера и его секретарши. Они сидели на своих традиционных местах, но походили, скорее, не на участников юридического действа, а на покупателей на ярмарке. Коронеру было за пятьдесят, он выглядел добродушным малым в ярко-голубом костюме с ярко-зеленым галстуком. Его секретарша напоминала малиновку по весне. В красном платье и с соответствующим бантиком в темных волосах, она ссутулилась над своими бумагами и добросовестно стенографировала.

Несмотря на всю эту внешнюю цветистость, тон слушания был весьма холодным и сдержанным. Людей пришло много больше, чем Хэлфорд ожидал. Конечно, явились те, кто должен был явиться: Стилвеллы, Гейл Грейсон, представители судмедэкспертизы, полиция. Но скамьи в зале занимало много незнакомых личностей, видимо, жителей Фезербриджа. Нескольких из них Хэлфорд узнал: Джакоб Баркер, Клайв Кингстон и Бен Хоссет. Он видел их накануне в пабе. Пришли также мать и дочь Айвори — плечи приподняты и напряжены, лица бесстрастны. Вся публика держалась настороженно, внимательно слушая показания свидетелей и экспертов.

Показания Гейл Грейсон были краткими и немногословными. Лиза должна была прийти к ней в девять. Она не пришла. Брайан Стилвелл был слишком подавлен и свидетельствовать не мог. Он сидел с застывшим взглядом, а коронер зачитывал его показания. Констебль Бейлор корректно доложил, как он, проезжая на велосипеде по кольцевой дороге — это было обычное плановое патрулирование, — в 10.25 обнаружил рядом с телом сестры рыдающего Брайана.

— А миссис Грейсон выглядела симпатичной.

Хэлфорд оторвался от своей тарелки.

— Что?

Бейлор отправил в рот последнюю пшеничную лепешку, туда же последовали и крошки, собранные пальцами. Все это прожевал и, сделав большой глоток лимонада, продолжил:

— Миссис Грейсон сегодня была симпатичной. Так бывает далеко не всегда. Иногда я вижу, как она мчится по городу на своем мопеде, с Кэти Пру сзади, и выглядят они, как две ведьмы. А иногда встретишь ее — идет, на лице и намека на косметику нет, вся в чем-то непонятном, каком-то большом, мешковатом. Выглядит, в общем, как нищенка. Так и хочется подать. А говорят, что женщины в Америке одеваются гораздо лучше наших, но это, видно, не про нее, зато сегодня она была первый сорт. А Брайан Стилвелл, вы видели его? Неделю уже не умывался. После смерти Лизы за ним следить некому. Шнурки на ботинках развязаны, вы заметили, сэр? Странно все это. Мистер Карт нагнулся и завязал их ему. А ведь Брайан — взрослый парень. Эдгар Стилвелл был очень злой, никогда его таким не видел.

Хэлфорд посмотрел на Бейлора: «Вот разговорился. Никак метит в комментаторы на Би-Би-Си».

— А как по-вашему, почему пришел Карт? — спросил Хэлфорд. — Ведь как свидетеля его не вызывали.

Бейлор пожал плечами.

— Видимо, счел это своим долгом викария. Для спокойствия прихожан. А может быть, он явился из-за своей кузины. Большую часть времени — я заметил — он держал миссис Грейсон за руку. А может быть, из-за Лизы. Насчет священников и их поведения я плохо разбираюсь.

Хэлфорд бы так не сказал, но ему тоже нелегко, когда дело касается служителей культа. Замечание Бейлора, что все время, пока длилось слушание, Карт держал руку миссис Грейсон, было не совсем точным: не просто держал, он руку Гейл поглаживал. Викарий то поигрывал ее колечком, то крутил его пальцем, не забывая каждые несколько секунд массировать ее кисть. Лицо миссис Грейсон оставалось при этом бесстрастным, но Хэлфорду не надо было смотреть на ее лицо, чтобы понять, что она сейчас переживает. Говорили ее руки. Вернее, одна рука. Конечно, не та, что держал Карт. Та оставалась вялой и безжизненной. Зато свободная — вцепилась в край юбки так сильно, что, когда Гейл Грейсон встала для дачи свидетельских показаний, на юбке остались глубокие складки.

Хэлфорд остановил взгляд на длинных, сильных пальцах констебля. Они сжимали бутылку.

— Как вы можете это пить? — спросил он.

— Смешно вы спрашиваете, сэр, — рассмеялся Бейлор. — А как вы можете не пить этот чудесный лимонад? Он напоминает мне о детстве. Мальчиком, особенно летом, я все время мечтал о нем, но попить досыта удавалось редко. Это вам хорошо вспоминать свое детство. Наверное, есть что вспомнить. Только не говорите, что все время были таким вот серьезным и никогда не хотели лимонада. Могу поспорить, у вас было детство что надо — большой дом у моря, куча братьев и сестер. И каждый день лимонад на столе.

— Почти все неправильно, констебль. У меня одна сестра, и жили мы в маленьком тесном домике в Ноттингеме. А рядом был не океан, а всего лишь пруд. Мама же моя была твердо убеждена, что от лимонада портятся зубы. Но все равно детство у меня действительно было что надо. Это вы правильно сказали. Все свои неврозы я приобрел, повзрослев.

В кафе вошла Хелен Пейн и начала холодно осматривать столики. Увидев ее, официантка издала торжествующий возглас и помахала рукой. Правильнее было бы сказать, что Хелен хотела казаться холодной. У кого бы другого это получилось, но не у нее. Она стояла, выставив одну ногу слегка вперед и схватившись руками за маленькую сумочку на боку. Официантке Хелен кивнула и улыбнулась. Видимо, в этой улыбке содержался какой-то намек, который та уловила, потому что сразу же унеслась на кухню.

Хэлфорд подошел к Хелен.

— Мисс Пейн. Спасибо, что пришли. Мне кажется, мы оторвали вас от работы.

Она чуть тронула пальцами прическу.

— Нет. Утром я работала, а сейчас все в порядке. Я шью подвенечное платье, тут у одних будет на Рождество свадьба, и сегодня была последняя примерка. Вы можете подумать, что я люблю такую работу, но это не так. — Она нервно потрогала сумочку. — Знаете, какие невесты бывают капризные. А вы, мистер Хэлфорд, были женаты?

— Много, много лет назад. И брак наш был таким коротким, что ни я, ни моя бывшая жена уже не помним об этом.

— Я не это имела в виду… я хотела сказать, что если вы были женаты, то должны знать, какими бывают невесты. — Сумочка упала на пол. Хэлфорд наклонился и поднял ее. — Я хочу сказать: они капризные и кокетливые одновременно. Нервные. Работа с ними — совсем не веселье.

— Могу представить. — Продолжая улыбаться, он передал ей сумочку и пригласил пройти к столику.

Официантка уже принесла чашку чая и тарелку с фаршированным сушеным инжиром. Она подмигнула Хелен, и та покраснела. «Симпатично покраснела, — подумал Хэлфорд. — И даже прищелкнула ей в ответ языком».

— Вы хорошо с ней знакомы? — спросил Хэлфорд, после того как официантка удалилась.

— Я прихожу сюда довольно часто. Раз или два в неделю.

Хэлфорд оглядел обстановку в кафе. Официантка удалилась вроде бы по делам, но Хэлфорду казалось, что она сейчас исподтишка наблюдает за ними.

— Если бы я искал приятное местечко, где можно выпить чашку чаю, то вряд ли бы выбрал это заведение, — произнес он.

— Вот как? Очень жаль. — Хелен выглядела удивленной, но Хэлфорд подозревал, что удивленное выражение лица для нее является привычным, своего рода маской. Издали внешность Хелен Пейн поражала, но и при ближайшем рассмотрении она тоже была неплоха: великолепная фигура, точеное лицо, чуть водянистые, подернутые поволокой зеленые глаза, темнорыжие волосы. С косметикой, правда, был слегка перебор. Хэлфорд с трудом оторвал от нее взгляд.

— Я понял так, что вы с Лизой были близкими подругами? — спросил он.

Она наколола маленькой вилочкой инжирину и отправила в рот.

— Да. Хотя даже не знаю, как и сказать. Это не то, что школьные подруги. Вы понимаете? Она была для меня чем-то вроде младшей сестры. Как раз перед приходом сюда я думала об этом. Именно так оно и было — старшая сестра. У нее ведь не было матери.

— Она когда-нибудь обсуждала с вами свои свидания с молодыми людьми, отношения… ну, в общем, все такое?

Нежные губки Хелен поджались. Но только на мгновение.

— Немного. Лиза была не по этой части. Еще встречаются такие молодые девушки, да и мальчики тоже. Кругом пишут, печатают черт-те что, даже ужас берет, а этих как будто не касается. Они остаются наивными и вовсе не помешанными на сексе. — Хелен приподняла подбородок и взмахнула руками, демонстрируя беззаботность, но кожа на лице у нее заметно порозовела. — Вот Лиза была из таких.

— Вы когда-нибудь слышали от нее упоминание о «м-ре Э»?

— Я не знаю, что бы это могло означать. — Хелен нахмурилась.

— И как давно вы знакомы с Лизой?

— Пару лет.

— Два, три года? Когда вы с ней познакомились?

Она задумалась.

— Мне кажется, — произнесла Хелен после небольшой паузы, — в первый раз я увидела ее вскоре после моего переезда сюда два года назад. Я пришла на распродажу при церкви. Лиза там работала, и мы разговорились. Она помогла выбрать несколько интересных костюмов — у нее неплохой вкус, может оценить хорошее кружево, необычные пуговицы, ну и все такое. Мое основное занятие — реставрация старой одежды, и все эти маленькие мелочи для меня очень важны. Тогда я с ней впервые заговорила. А видела и раньше — встречала пару раз в городе.

— И вы сразу же подружились?

Вторая попытка наколоть инжирину Хелен не удалась. Инжирина выскочила из-под вилки и упала рядом с блокнотом Бейлора. Констебль осторожно положил ее на тарелку Хелен.

— Нет, не сразу. Подружились мы не больше года назад. Вначале я считала ее ребенком. Ей было за двадцать, но выглядела она много моложе. Начиная с прошлого года я стала регулярно посещать церковь, и здесь мы узнали друг друга получше.

— Вы сказали, что она выглядела моложе своих лет. Означает ли это, что и поступки ее были соответствующими?

Она поднесла наманикюренный пальчик к губам. «Руки у нее, — с удивлением отметил Хэлфорд, — просто прекрасные. Ухоженные, почти в идеальном порядке». Совсем не такие руки ожидал он увидеть у портнихи. Хотя что он знает о портнихах?

— Я думаю, для своего возраста она была чересчур наивной и невинной. Во многих вещах у нее совершенно не было никакого опыта или, лучше сказать, опыт этот приходил к ней позже, чем это обычно бывает. Но в конце концов она же была дочкой пекаря в маленьком провинциальном городишке! Только совсем недавно начала заходить в рестораны, пабы, ездить в Лондон за покупками. Иногда мы вместе ездили. Как я уже сказала, вкус определенный у нее был, но все из книжек и журналов, и не очень ей шло. Она давно без матери. Думаю, поэтому Лиза выглядела моложе своего возраста.

— Но мне всегда казалось, сироты взрослеют раньше. Разве не так?

— Так было и с ней, в определенном смысле. Многие вещи она воспринимала… по-взрослому. Очень по-взрослому. Я даже не могу объяснить это.

«Молодая девушка, выслушивающая излияния женщины, у которой проблемы с мужчинами» — так, кажется, Джилл Айвори оценила отношения Лизы с Хелен Пейн.

— А как вы, мисс Пейн? Вы когда-нибудь изливали ей душу? Было так, чтобы вы использовали способность Лизы понимать вещи по-взрослому?

Реакция Хелен была более бурной, чем он ожидал. Она густо покраснела, но на сей раз это не сделало ее симпатичнее. Хэлфорд сделал знак глазами, и Бейлор взял ручку, раскрыл блокнот. Хелен смотрела на полицейского. Когда она перевела взгляд на Хэлфорда, в ее глазах блестела влажная зелень.

— Я вижу, вы уже кое с кем поговорили. — В ее голосе чувствовалось раздражение. — Но мне, собственно, чего печалиться? Да, я говорила с Лизой о своей личной жизни. Большей частью, разумеется, об отношениях с мужчинами. Не все эти отношения складывались для меня счастливо. — Она повертела чашку на блюдце. — Внебрачные связи, надеюсь, не являются нарушением закона?

Хэлфорд покачал головой.

— И, значит, вы рассказывали обо всем этом, чтобы найти в ее душе какой-то отклик?

— А что в этом плохого? Она же не школьница, которая никогда не слышала о таких вещах. Ей, слава Богу, было двадцать два.

— Но она была девственница.

— Ну и что? — Теперь у Хелен покраснел даже нос. — Не скажете же вы, что и в мозгах у нее была девственная плева.

— Нет. Я просто предположил, что девушка, не имеющая никакого сексуального опыта, вряд ли окажется способной глубоко понять ваши переживания.

Хелен отвернулась от Хэлфорда и стала смотреть в окно. Дыхание ее участилось.

— А может быть, именно это мне и нравилось! — выпалила она и в упор посмотрела на Хэлфорда. — Может быть, в этом я и находила утешение. Может быть, в этом и был настоящий талант Лизы.

— Может быть.

Хелен наколола вилкой последнюю инжирину. Затем поставила вилку вертикально на тарелку, зубцами вверх, и начала балансировать ею.

— Не может быть, а вполне определенно. Лиза не все сразу могла понять, но поняла в конце концов. Она умела слушать, как никто другой. И знала об этом своем даре.

Бейлор кончил записывать и бросил ручку на раскрытый блокнот. Хэлфорд заметил, что констебль пишет все печатными буквами. Очень аккуратно. С того места, где сидел Хэлфорд, записи выглядели, как напечатанные на машинке.

— Значит, умела слушать людей и знала об этом, — задумчиво подвел итог Хэлфорд. — Она была слушательницей. Не читательницей — мы видели ее книги. Не писательницей — мы читали ее записи. Но к любовным историям у нее была определенная тяга. А людям, кажется, нравилось рассказывать их Лизе.

Глава тринадцатая

Гейл клонило ко сну. Неумолимо. Это сильное желание настигло ее где-то посередине слушания у коронера. Сразу же после того, как она выступила, рассказав обо всем, что было в ту субботу. Возвращаясь к себе на место, Гейл споткнулась. Каблук левой туфли порвал чулок на правой ноге и оставил на коже большую саднящую царапину. Она поморщилась и, чтобы не потерять равновесие, схватилась за спинку скамьи.

Если бы это случилось дома на Юге, кто-нибудь бы обязательно помог ей. Подбежал бы, повел бы дальше по проходу, что-нибудь шептал на ухо. Кто-то обязательно бы приподнялся со скамьи, дружески улыбнулся. Здесь же все сидели как вкопанные.

Она тяжело опустилась на скамью. Джереми — а он был рядом — вдруг очнулся от оцепенения и засуетился, подложил ей под спину пальто, чтобы было удобнее. Но ей сейчас нужна подушка. Очень нужна. Зарыться в нее лицом и ничего не видеть.

В конце концов Джереми был единственный, кто хоть как-то помог. Всю дорогу назад Гейл молчала, отвернувшись от Джереми и разглядывая мелькающие за окном деревья. В Фезербридже преподобный Карт сразу же направил машину к своему дому. Когда она напомнила, что нужно забрать Кэти Пру, он только покачал головой и ввел ее в свой чистенький благоухающий дом. Через вестибюль с совсем ненужными там засушенными бордовыми розами, томящимися в голубой вазе, сразу наверх, в спальню. Там он плотно задвинул шторы и, убедившись, что Гейл легла, отправился к Рут Баркер забрать ребенка.

И вот она здесь, в постели: послеполуденный свет проникает между шторами. Щеки ее прижаты к подушке, а в сердце ноет длинная тянущая боль.

Гейл натянула на голову холодную простыню. У ее бабушки в Джорджии было такое же хлопчатобумажное белье в каждой спальне. Зимой в пододеяльники вдевались стеганые одеяла, летом использовали легкие кружевные покрывала. Так странно, что это белье здесь, такое похожее и по отделке, и по фактуре, но пахнет совсем не так, как там, дома. Несмотря на это, ей было в спальне Джереми хорошо. Если вещи хотя бы отдаленно напоминают что-то родное, это уже утешает.

Никто не встал, чтобы помочь ей на слушании у коронера. Ну и пусть не встали, это совсем не обязательно. Гейл сжала под подушкой кулак.

— Ну что, Гейл Линн, — пробормотала она. — Мало тебе того, что есть? Давай добавим еще паранойю? Для полного комплекта.

Она вспомнила, как почтмейстерша Джун Кингстон считала монеты, перебирая их пальцами, измазанными в чернилах. Если бы такая сцена снималась в кино, режиссер одел бы миссис Кингстон в пончо и, может быть, в шляпу гаучо, и она искоса поглядывала бы на Гейл и попыхивала тонкой сигарой.

На небольшой тумбочке стояли фарфоровая чашка и кувшин. Гейл рывком сбросила одеяло и успела схватить кувшин. Ее вырвало.

Радом с чашкой было аккуратно положено полотенце. Она осторожно промокнула губы, боясь его испачкать, и на нетвердых ногах сделала шаг к постели. Легла и несколько минут не двигалась. Во рту было горько. Полежав еще немного и окончательно убедившись, что заснуть не может, она медленно оделась и покачиваясь спустилась вниз, чтобы там подождать возвращения Джереми с Кэти Пру.

У дверей кабинета ее встретила миссис Симпсон. Экономка была одета в аккуратную белую блузку и голубые мятые габардиновые брюки. А еще на ней был рабочий халат, розово-коричневый, а в руке тряпка для протирания пыли.

— Вы плохо выгладите, — коротко бросила женщина, и Гейл в испуге отступила. — Да, вы просто больны! Я говорила мистеру Карту вчера, что ни к чему было готовить всю эту еду. Моя мать всегда повторяла: если у человека горе, нет ничего лучше сладкого чая и яиц. Больше ему ничего не нужно. Люди, считающие, что в таком состоянии можно много съесть, просто дураки. Все равно это выйдет обратно, так или иначе.

Она обняла Гейл за плечи и повела в кабинет викария. Гейл продолжало тошнить. Когда они наконец вошли в кабинет, она рухнула на диван, оказавшись в объятиях миссис Симпсон. В горле у Гейл горело, но ей стало получше. Она почувствовала знакомое состояние: боль, которая отступала, беспомощность и облегчение. Вот такое сочетание. И это было давно, очень давно. Стоило только отцу посмотреть на Гейл, когда ей было плохо, и она тут же возвращалась к жизни. В этом было что-то таинственное, мистическое. И вот сейчас примерно такое же с ней проделала миссис Симпсон. Как ей это удалось, Гейл сказать не могла.

Где-то глубоко в животе началась икота. Гейл всхлипнула. Миссис Симпсон уложила ее на мягкий зеленый бархат дивана, укрыв колени красным шерстяным покрывалом.

Лучше бы Гейл сейчас дали пощечину — может быть, это бы помогло больше. Гейл стало очень себя жалко: никто не встал, чтобы помочь ей у коронера, и миссис Кингстон так грубо обошлась с ней, и… Лиза умерла. Она рывком села на диване. Руки совершенно вялые, а икота такая сильная и громкая, что даже больно. Миссис Симпсон исчезла и меньше чем через минуту вернулась со стаканом подогретой кока-колы. Гейл хотела ее выпить. Знала, что она пахнет домом, но только беспомощно смотрела на стакан, не в силах поднести его ко рту.

— Так дело не пойдет. — Миссис Симпсон стояла рядом подбоченясь. — С минуты на минуту должен вернуться мистер Карт с вашим ребенком. Вы же не хотите, чтобы Кэти Пру застала вас в таком виде. — Она подошла к столу и вынула из ящика тонкую пачку розовых салфеток.

— Вытрите лицо и приходите ко мне. Я буду работать в гостиной.

Экономка пошла было к дверям, но вернулась. Холодной сухой рукой она приподняла подбородок Гейл, посмотрела в ее мокрое лицо и жестко сказала:

— Я хочу, чтобы вы кое-что знали. Эта дочка Стилвелла наделала столько вреда, что не стоит той воды, которой вы сполоснете руки после того, как бросите горсть земли на ее гроб.

Миссис Симпсон еще крепче сжала ей подбородок. Гейл стало так больно, что она чуть не закричала. Но экономка выпрямилась, оправила халат и молча покинула комнату.

Оставшись в кабинете одна, Гейл вначале вытерла глаза, а затем осторожно поставила на стол стакан. Все здесь напоминало о Боге: Библия на столе, сутана Джереми на спинке стула, церковная переписка, готовая к отправке. Лиза сюда не вписывалась. Она была неверующей. Вернее, в ней самой не было Бога: какая-то жуткая смесь наивности и отсутствия духовных интересов. А тот, кто не носит в себе Бога, имеет ли он право на существование?

Из гостиной донесся шум уборки, который затихал по мере того, как миссис Симпсон все дальше углублялась в дом. «Звуки, — подумала Гейл, — они имеют такие же свойства, что и запахи». Среди звуков, что хранила память ее дома здесь, в Фезербридже, был один: пронзительный жесткий голос Лизы. Вначале он высоко поднимался, а затем опускался и словно суживался, превращаясь в тонкое острие, несущее приятное радостное возбуждение. Порой это острие попадало в тебя, и ты тоже заражалась его веселостью, а порой оно раздирало душу до крови.

Это было в августе. В тихий теплый денек Лиза привела Кэти Пру с прогулки. Они появились у двери, обе смеющиеся, с головы до ног обсыпанные листьями, лепестками цветов. Кэти Пру протянула маме маленький букетик полевых цветов.

— А мы были у папы. Он живет там под землей, в ящичке. Мы сделали в его домике красиво.

— Эти полевые цветы такие милые. — Лиза смеялась и вынимала из волос травинки. — Смотри, Гейл, мы и сюда принесли. Мы были в Винчестере, недалеко от кладбища, и собирали там цветы. Собрали столько, что и не унести. А поскольку это рядом, отнесли их на могилу Тома. Она такая неухоженная. Ты за ней совсем не следишь. Но мы там прибрались. Сейчас она сияет. Правда, Кэти Пру? Очень красиво?

Все это было сказано так наивно. Никакого упрека в голосе Лизы она не уловила — одна только все разрушающая простота. Та самая, которая хуже воровства.

А были еще и другие случаи. Гейл сейчас мысленно отметила их галочками. Лукавые намеки на сексуальную жизнь Гейл, вкрадчивые вопросы относительно прошлого Тома. Однажды она застала Лизу в своей комнате, та шарила в ящике с неопубликованными стихами Тома. Полиция только недавно их вернула.

— Послушай-ка, Гейл: «Любовь наша вновь расцветает в тревожном блаженстве». — Лиза сидела на полу, скрестив ноги по-турецки. Ящик стоял рядом с ней. — Как романтично! Он имел в виду тебя?

Гейл была не столько разозлена, сколько шокирована.

— Лиза! — выкрикнула она. — Это же все очень личное. Пожалуйста, положи на место.

Девушка подняла голову. Ее голубые глаза выражали сожаление.

— Извини, Гейл. Я думала, ты хочешь поделиться этим со мной. Мне казалось, что это хорошо: как будто Том ожил и снова вернулся сюда. Разве не так? — Она снова посмотрела на листок со стихами. — «Тревожное блаженство». О чем это он?

Гейл почти вырвала листки из рук Лизы и запихнула в ящик. Когда Том впервые прочитал их, Гейл точно не представляла, что он имел в виду. Теперь у нее сомнений не было.

Дверь дома со скрипом отворилась, и две маленькие ножки протопали в холл. Возвратилась Кэти Пру. Гейл почувствовала облегчение, знакомое каждой матери. Она быстро в последний раз вытерла слезы и встала.

Подкравшись на цыпочках к двери, Гейл выглянула наружу. Кэти Пру отвернула угол ковра и исполняла на полу танец. Он был сложный — чем-то напоминал вращение первобытного колдуна в трансе, а чем-то завершающее движение при бейсбольной подаче. Когда девочка кружилась, крупные язычки на молнии ее курточки мелодично позвякивали. К ее восторгу, старые доски в доме приходского священника жалобно поскрипывали и постанывали, а сухие бордовые розы в вазе подрагивали и кивали ей. Кэти Пру захлопала в ладоши. Увидев мать, она остановилась, откинула голову и засмеялась, да так радостно, что ее маленькие зубки дробно застучали один о другой. «Господи, — успела подумать Гейл, беря на руки маленькое и такое совершенное тело и прижимая к себе, — мне кажется, я никогда еще не любила ее больше, чем сейчас».

— Хорошо ты провела время у миссис Баркер?

Не поднимая головы, Кэти Пру кивнула.

— Мы пекли печенье.

— Да что ты?

— Да, но мисс Баркер сказала, что это бисквиты. А это не бисквиты. Это печенье. И она не разрешила мне взять немного с собой.

— Наверное, миссис Баркер приготовила их для гостей.

Кэти Пру замотала головой и посмотрела на Гейл.

— Нет. Она сказала, что это бисквиты, а я сказала, что не бисквиты. И она разозлилась.

Гейл смотрела на Кэти Пру. В дверях стоял Джереми с шарфом на шее. На лице ни намека на веселье.

— Если собираешься ехать домой, то поехали, — натянуто проговорил он. — Только давай побыстрее, а то с этими делами утром я запустил всю работу.

Гейл показала Кэти Пру в сторону кабинета.

— Деточка, я оставила там свою записную книжку. Пожалуйста, пойди и принеси ее.

— Хорошо.

Гейл дождалась, пока Кэти Пру исчезнет в кабинете, и повернулась к Джереми.

— Что произошло?

Лицо его снова окаменело, и он покачал головой.

— В общем-то ничего. У Рут с Кэти Пру возник спор, и девочка проиграла. Трудно быть ребенком. Единственное, что он может, это кричать… А ты, я смотрю, спала мало.

— Не могла заснуть. А Рут что-нибудь тебе сказала?

Избегая смотреть ей в глаза, Джереми расправил шарф.

— Да ничего особенного. Обычные причитания: Кэти Пру такая веселая, хорошая и прочее. Еще что-то там такое, но потом сама же и рассмеялась над этим. Нет, ничего такого, о чем можно было бы беспокоиться.

Гейл спокойно смотрела на него.

— И все-таки ты недоговариваешь.

Неожиданно Джереми взорвался.

— О, Гейл, перестань! Ну нельзя же быть такой. Я передал тебе все, что сказала Рут Баркер. А теперь бери ребенка и пойдем. У меня поминальная служба завтра, а я еще ничего не приготовил.

Выпалив все это, он застегнул пальто, повернулся и вышел из дома.

Меньше чем через минуту он появился на пороге снова. Гейл на коленях застегивала на Кэти Пру курточку. Поэтому вначале она увидела ноги Мауры Рамсден, а потом уже ее лицо. Та стояла немного позади Джереми. Гейл рывком встала и посмотрела за нее, в холодный сад викария. Там, за Маурой, никого не было.

— Миссис Грейсон, мне очень жаль снова вас беспокоить, но нам нужна ваша помощь. Совсем ненадолго. Я уже побывала у вас дома.

Гейл опустилась на колени и закончила застегивать курточку Кэти Пру. Девочка повернулась и застыла, не отрывая глаз от Мауры. Видимо, та, встретившись взглядом с девочкой, улыбнулась, потому что Кэти Пру упрятала подбородок в капюшон и принялась сосать его край. Под пухленькой губкой повис аккуратный полумесяц слюны. Гейл нахмурилась и вытерла ей подбородок. Кэти Пру посмотрела на маму и что-то проворчала.

— Но понимаете, детектив Рамсден, — наконец произнесла Гейл. — Сейчас не самое удобное время. Джереми как раз собирался отвезти нас домой.

— Прекрасно. Я на машине. Поедем к вам домой на моей.

— Одну минутку, — пробормотала Гейл, вспомнив о кувшине в спальне Джереми. — Я тут забыла сделать одно дело.

Когда Гейл вбежала в спальню, там уже была миссис Симпсон. В комнате витал легкий запах меда. Кувшин был чисто вымыт и стоял на маленьком столике из красного дерева.

— Я очень извиняюсь. — Гейл покачала головой. — Прежде чем спускаться вниз, мне следовало вымыть кувшин.

— Все в порядке. У вас и так дел полно. — Миссис Симпсон наклонилась и поправила на постели покрывало. — Там что, внизу детективы?

— Один. Вернее, одна. У нее ко мне вопросы. Я понимаю, что должна быть всегда готова им помочь, но… — Она не закончила фразу, потому что сразу же в ее мозгу забарабанило: —…но я ненавижу их за то, что являются без приглашения, в любое время; я ненавижу их надменность; я ненавижу их за то, что они крадут мое время и нарушают мое одиночество; я ненавижу холодность Мауры Рамсден и то, как Даниел Хэлфорд смотрел на меня во время слушания у коронера.

Она так и оставила фразу незаконченной, только пожала плечами.

— Вчера я сказала своему Джиму, — проговорила миссис Симпсон, подавая Гейл пальто, — что не знаю, как наш Фезербридж перенесет еще одно расследование. Ведь жители еще не оправились от прошлого.

Она подняла с пола голубой шарф Гейл и сняла с него прилипшую нитку.

— Наверное, я не должна этого говорить, но после смерти вашего мужа люди здесь очень изменились. У каждого своя жизнь, хотя и не всегда счастливая, но привычная. И вдруг сваливается такое! И тогда все привычное исчезает, уходит куда-то. Вот это я и пытаюсь растолковать моему Джиму, хотя вряд ли он способен понять. Да, убийство Лизы, и все повторяется, как три года назад.

Она вплотную приблизилась к Гейл и обернула вокруг ее шеи шарф, тщательно убрав концы в пальто и аккуратно расправив их. Покончив с этим, миссис Симпсон придирчиво осмотрела свою работу и, не сказав больше ни слова, вышла за дверь.

Глава четырнадцатая

Фезербриджский Центр отдыха и развлечений размещался в красном кирпичном здании на кольцевой дороге, примерно в четверти мили от въезда в район Верескового пляжа. На стоянке находилось десять машин, ибо Роуну пришлось выделить пятьдесят офицеров. Хэлфорд представил, что там сейчас творится внутри. Да ничего особенного скорее всего там не творится — так, обычная рутина полицейской работы, только от запаха кофе, наверное, дышать невозможно. Часть офицеров работает над проверкой алиби и подтверждением фактов, но это меньшая часть. Большинство же занято поиском «м-ра Э». «Врагу не пожелаешь такой работы, — подумал Хэлфорд. — Неизвестно кого, неизвестно где, но его обязательно надо найти. А собственно, почему мы решили, что это он? А может быть, это она? А может быть, вообще искать некого

С тех пор как Маура побеседовала с Кристианом Тимбруком, Хэлфорда не оставляло тревожное чувство, что, возможно, никакого таинственного возлюбленного вообще в природе не существует. То, что сам Тимбрук не является этим «м-ром Э», было очевидно, хотя художник и утверждал, что они с Лизой тщательно скрывали свои встречи, но тем не менее в городке об этом знал чуть ли не каждый. И Джилл Айвори заметила, что Лиза открыто говорила об их отношениях. Никакой тайны здесь не было. А вот то, что Лиза — а эта молодая девушка была с фантазиями! — мучаясь комплексами своей неопытности, пыталась произвести впечатление на подруг, вот это Хэлфорд находил весьма вероятным.

Он вспомнил свою сестру Белинду, которая в тринадцать лет влюбилась в актера Элана Бейтса и убедила нескольких своих подруг, что он друг ее семьи. Хэлфорд не знал об этой лжи очень долго, пока одноклассник, старший брат одной из подруг Белинды, не спросил его однажды об этом. Не оставалось ничего другого, как опровергнуть девчачий вздор. Но это произошло двадцать пять лет назад. Белинда была подростком и напридумывала сказку еще до всяких там туфель на каблуках и губной помады. Лиза же почти молодая женщина, в возрасте абсолютной сексуальной зрелости. Ей-то зачем понадобились эти фантазии?

Хэлфорд уже хотел открыть дверь, как она вдруг отворилась, и возник Ричард Роун. Он посмотрел на Хэлфорда и глубоко вздохнул. Так, видимо, рептилия реагирует на встречу с врагом. Он слегка прикрыл глаза и сильно втянул подбородок в шею. Сейчас он был очень похож на обедающую черепаху.

Хэлфорд коротко кивнул.

— Как дела?

— Дела идут. — Роун пожал плечами. — Перебираем всех прихожан, опрашиваем одноклассниц. Однако с «м-ром Э» не продвинулись ни на миллиметр…

Роун не мог скрыть — да, видимо, и не старался — своего отношения к Хэлфорду. Детектив опустил глаза и стал изучать асфальтовое покрытие верхней ступеньки. Он не мог понять этого человека. Раньше, когда Хэлфорд был помоложе, он очень гордился своей способностью проникать в тайны человеческой психологии. Для него не было ничего более захватывающего, чем докопаться до тайников души противника, выволочь их на свет и открыт» каждое отделение, каждый отсек. А затем было самоубийство перед витражом в церкви св. Мартина и дрожащие руки Гейл, сжимающие фарфоровую чашку с чаем.

Хэлфорд посмотрел на Роуна. Этот человек его утомлял.

— Ну и что-нибудь удалось выяснить у прихожан? — быстро спросил он.

Роун снова пожал плечами.

— Не очень много. У Лизы был конфликт с одной из девушек по поводу ее брата Брайана. Эта девушка и Брайан встречались, речь шла уже о помолвке. Лизе это не понравилось. Она устроила скандал прямо в церкви после службы, при всем народе. Вероятно, Лиза победила. Брайан и девушка встречаться перестали.

— А как зовут девушку?

— Симпсон. Я поручил выяснить все насчет этого. — Роун явно скучал.

— А «м-р Э»?

— Без движения. Со всеми ее подругами побеседовали по крайней мере дважды. Никто ничего не знает. По-моему, мы уже перебрали всех, кого могли, кроме, наверное, стариков и умерших. Мы работали по всему Хэмпширу, начиная с Винчестера, но могу поспорить: его мы здесь не найдем. И стоит ли придавать большое значение тому, что одна девчонка сказала другой? К тому же она часто ездила в Лондон. Чутье мне подсказывает, что если этот «м-р Э» и существует, то он там.

— Ничего себе, — заметил Хэлфорд. — Только Лондона нам и не хватало.

Будь у него уверенность, что «м-р Э» действительно существует, его бы не мучили угрызения совести, что столько сил тратится на бесплодные поиски. Но сейчас ничего не остается, как сказать Роуну, чтобы его люди продолжали.

Хэлфорд был уверен, что сейчас Роун, прикрыв свои черепашьи глазки, изучает его.

— Знаете, о чем я думал, Роун? Маловероятно, чтобы Лиза упомянула о «м-ре Э» только в разговоре с Джилл Айвори. Как вы считаете, есть шансы найти еще кого-нибудь?

— Дело дрянь.

Хэлфорд ожидал, что Роун произнесет еще что-нибудь, но тот молчал и продолжал невозмутимо его рассматривать. Хэлфорд открыл дверь и вошел в участок.


Гейл стояла нахмурившись в дверях архива «Обозревателя». Что-то здесь было не так, но что, она понять не могла. Сзади молча смотрела на этот кавардак детектив Маура Рамсден, давая ей возможность изучить комнату. Что-то не в порядке, возможно, даже что-то пропало. Гейл потерла виски и посмотрела на подшивки газет. Часть их была свалена на стол. Возвышаясь почти до потолка, кучи неровно, опасно наклонились. Часть была на полу — тут только что не росли грибы. Слева от нее подшивки развернулись веером, лицевой стороной вниз, как карты, которые начали тасовать и бросили.

Были тут заметны и следы ее работы — ряд аккуратных тонких связок: это она пыталась привести в порядок последние издания; вот вырезки, которые она начала систематизировать и датировать; ручка и ножницы, которыми она пользовалась, еще лежали наискосок на стопе вырезанных статей. И все-таки что-то было не так.

Из комнаты рядом она услышала мягкое бормотание, прерываемое недовольными выкриками Кэти Пру. Гейл оторвалась от созерцания беспорядка и посмотрела на часы — 14.45. Время, когда дочка начинает капризничать. Еще десять минут, и дитя станет бросаться на стены. Она повернулась к Мауре Рамсден и показала на грязную металлическую тарелку.

— В последний раз, когда я здесь работала, этого не было. Наверное, кто-то из репортеров искал что-нибудь и закусывал. Вот это единственное, что я пока обнаружила. Боюсь, что не смогу вам помочь. Здесь что-то изменилось — мне это ясно, — но что, не могу сказать, хоть убей.

В соседней комнате шмякнулось о пол что-то тяжелое. Кэти Пру прыгнула на стену? Маура мгновенно исчезла и появилась, прежде чем Гейл успела подойти к двери.

— Ничего особенного. Всего лишь журнальный столик, — сообщила Маура. — Раненых нет. А может быть, миссис Грейсон, вам мысленно разделить комнату на части и изучать каждую часть?

Гейл повернулась и посмотрела на покосившиеся, прогнувшиеся стопы газет. Это бесполезно. Она покачала головой и, пробормотав извинения, вышла из комнаты. Из верхнего холла, который располагался за отделом новостей, до нее донесся следующий диалог.

— Я хочу на горшок.

— Ты сходишь на горшок, когда придет мама. Дай мне ручку, мы сейчас пойдем к ней. — Голос Айвори был напряжен.

— Я сама схожу.

— Нет, не здесь. Не в моей газете. Кэти Пру, или ты будешь хорошо вести себя и слушаться меня, или я возьму тебя на руки.

Теперь, как и положено по программе, раздался вопль Кэти Пру. К тому времени, когда Гейл с Маурой добрались до холла, Айвори держал Кэти Пру поперек туловища, а та колотила его ножками в левое бедро, да так сильно, что Гейл поморщилась.

— Что здесь происходит?

Лицо Айвори побагровело, лоб весь в поту. Он мрачно посмотрел на Гейл и опустил Кэти Пру на пол. Сразу же, только встав на ноги, она ринулась в туалет и закрыла за собой дверь.

— Почему ты не пускал ее, она прекрасно может это сделать сама? — Гейл пыталась скрыть свое изумление.

Айвори промокнул со лба пот.

— Откуда, спрашивается, мне было все это знать? Я думал, она сделает это за ближайшим углом. Ничего бы не случилось, если бы несколько секунд она подождала тебя.

— Оррин, ей же три года. У тебя у самого дочь. Вспомни, какой она была в этом возрасте. Для них несколько секунд кажутся часом. И учти, ребенок в три года уже не делает это где попало.

Айвори счел за лучшее изменить тему.

— Тебе удалось узнать, что пропало в архиве?

— Не знаю. Может быть…

Сзади нее Маура Рамсден произнесла:

— Может быть, когда они обнаружили, что желаемые материалы получить не так-то легко, то изменили свои намерения, решив, что если им не удалось это найти, не найдет и никто другой. Поэтому не стоит и беспокоиться.

— Я думаю, это возможно, — заметила Гейл. — Но мне все равно их действия непонятны. Откуда им, например, было известно, что здесь нет каталога? На виду лежали ножницы, ручка — ясно, что тут кто-то работал. Но они даже не сделали попытки что-то основательно поискать.

Она посмотрела на Мауру. Детектив покусывала ручку.

— Но все-таки, миссис Грейсон, вы почувствовали, что-то в архиве изменилось. Значит, этот кто-то все же искал. Пусть не основательно, но искал. А может быть, ему и не нужно было основательно искать? Может быть, он точно знал, где лежит то, за чем он пришел?

— Выходит, этот человек должен был хорошо знать все, что есть в редакции.

— И если мы допустим такую возможность… — Маура посмотрела на Айвори. — У вас есть какие-нибудь предположения?

Не став слушать, что ответит издатель, Гейл подбежала и открыла дверь туалета. Ее дочь стояла на корзине для использованной туалетной бумаги и делала в зеркале рожи.

— Посмотри, мама, это мой язык.

Гейл взяла ее в охапку и, ни слова не говоря, поволокла вниз.


Хэлфорд сидел за чашкой кофе, погруженный в размышления, когда в помещение полицейского участка вошла Маура и с порога пульнула свою сумочку через всю комнату в кресло. Он дождался, пока она разденется и сядет на стул. Только после этого воскликнул:

— А, детектив Рамсден пожаловала! Хладнокровная и невозмутимая, как огурец. Правда, все же не такая зеленая.

— У меня нет настроения выслушивать твои шуточки, Даниел. Тебе-то что, небось провел время в свое удовольствие…

— Ну, так уж и в удовольствие…

— Я обнюхивала редакцию этой газетенки — у меня до сих пор все ноздри забиты пылью. Но мало этого, мне пришлось снова общаться с миссис Грейсон — то еще удовольствие! — и упрашивать ее помочь нам. И в довершение ко всему довелось еще наблюдать ссору Оррина Айвори с ее трехлетней дочкой из-за туалета, — можно пользоваться им или нельзя. — Она вынула носовой платок. — Видишь, сморкаюсь каждые пять минут?

— Чудный день, замечательный. Правда, Маура? Но все-таки кто залез в редакцию этой, как ты элегантно выразилась, газетенки?

Маура потянулась за сумочкой и достала блокнот.

— Не знаю что и сказать, Даниел. Все это кажется мне более чем странным. Одна из стеклянных панелей входной двери разбита так, что в дырку можно просунуть руку и отпереть дверь изнутри. Однако сама эта дырка такая маленькая, что залезть туда может только тот, у кого очень небольшая рука, или… здесь использовался какой-то инструмент. Но я осмотрела замок с внутренней стороны двери и никаких следов применения какого-либо инструмента не обнаружила. Айвори говорит, что он пока не заметил хоть какой-нибудь пропажи.

— А миссис Грейсон?

— Она со скрипом, но согласилась осмотреть архив. Говорит, что там что-то не в порядке, но что именно, определить не может.

— А сколько было ключей?

— От редакции? Пять. Мне показалось, что при желании ключ можно было очень легко добыть.

Хэлфорд открыл папку и начал складывать туда бумаги.

— Передашь Нэту. Пусть это будет у него. Посмотрим, может быть, в редакции скоро обнаружится какая-нибудь пропажа. Я могу сформулировать следующие три версии: обычное ограбление, совершенное личностью, не связанной с «Обозревателем», — весьма сомнительно. Некто, имеющий отношение к газете, хотел что-то похитить или найти какой-то материал. Дверь он взломал, потому что боялся спрашивать ключ и навлечь на себя подозрения, — довольно путано и неуклюже. И наконец, некто, связанный с газетой, специально хотел, чтобы все выглядело как ограбление. Вот эта последняя версия мне кажется наиболее интересной. В любом случае нам надо немного выждать. Что же касается ближайшего будущего, я хочу, чтобы ты помогла мне в двух беседах. В Фезербридж приехала дочь Рут Баркер. Я хочу поговорить с ней. А после этого мы направимся к Джереми Карту.

— Не думаю, что он обрадуется нашему приходу. Я видела его преподобие, когда забирала миссис Грейсон. Он был в плохом настроении.

— Да, знаю. Я же говорил с ним по телефону. Он занят, надо готовить проповедь на завтра. Я бы ему посочувствовал, если бы не знал, что этот господин не далее как вчера вечером прыгал, как козел, в доме миссис Грейсон.


У женщины, открывшей им дверь уютного каменного домика на Тулсгейт-Лейн, были густые медно-рыжие волосы и удлиненное овальное лицо. Но на этом сходство Берил Лемпсон с матерью заканчивалось. Собственно, саму миссис Баркер Хэлфорду доводилось в видеть всего два раза, и, насколько он помнил, она носила практичные хлопчатобумажные и шерстяные вещи, как и положено женщине, удалившейся на заслуженный отдых. Эта же молодая женщина была похожа на манекенщицу, сошедшую со страниц модного каталога. Длинные волосы, убранные в художественном беспорядке, одежда будто из последней коллекции Лауры Эшли — такие вещи, которые позволяют тому, кто их носит, чувствовать себя молодым, случайно разбогатевшим и немножко уставшим от любви. Дополняя картину, сзади нее с дверной рамы свисал венок рождественской омелы[12].

— Очень хорошо, что вы позвонили заранее, — сказала она Хэлфорду, пока тот убирал во внутренний карман пиджака свое удостоверение. — Мама ушла до конца дня. Иначе она бы жутко разозлилась, увидев вас здесь. — Берил посмотрела в сторону соседнего дома. — Разумеется, она скоро об этом узнает.

Несмотря на холодный ветер и возможное наблюдение соседей, Хэлфорда и Мауру в дом она не приглашала. Берил Лемпсон забросила волосы за плечи, скрестила руки на груди и выжидающе на них посмотрела.

— Это ведь не займет много времени, не правда ли? — спросила она после некоторой паузы, слегка ссутулившись от холода. — Я согласна вам помочь, но не располагаю временем.

— Постараюсь быть кратким, — заверил ее Хэлфорд. — Мы пытаемся узнать как можно больше о Лизе Стилвелл. Вы хорошо ее знали?

Берил Лемпсон отрицательно и энергично покачала головой.

— Вовсе нет. Она была на четыре года моложе меня. То есть я ее, конечно, знала, мы были несколько раз в одной компании, но обычно она общалась с девушками помладше.

— Вам известно, чтобы она с кем-нибудь встречалась из вашей компании?

— Что-то не припомню. — Берил коротко рассмеялась. — Честно говоря, она была довольно противная. Понимаю, что сейчас это звучит грубо, но так оно и было. И если мы иногда и брали Лизу в свою компанию, то только по настоянию родителей. «У нее нет матери, она такая одинокая, надо быть с ней подобрее». Ну, сами знаете, что в таких случаях говорят.

— А вообще она с кем-нибудь встречалась?

— Нет. Не могу представить, чтобы Лиза с кем-нибудь встречалась. Даже не знаю, как вам объяснить, но она была такая суетливая, такая беспокойная, напоминала мне маленькую девочку, которая то и дело останавливается, чтобы поправить носки. Некоторые мальчики дразнили ее Лиза Крейзивелл[13]. Не очень красиво, конечно, но вы же знаете этих подростков.

Берил нервно переминалась с ноги на ногу. Ее янтарно-карие глаза шарили по дороге. Налетел порыв ветра, и она энергично потерла руки.

— Послушайте, миссис Лемпсон, — начал Хэлфорд, — я пытаюсь провести нашу беседу как можно быстрее, но все-таки, может быть, в доме нам было бы удобнее?..

— Нет, — твердо ответила она. — Со мной все в порядке. В доме у матери все очень старомодно. Прошу вас, продолжайте.

Он посмотрел на Мауру.

— Когда я узнавал ваш адрес, то очень удивился, узнав, что вы живете с родителями.

— Думаю, вы удивлены не больше, чем я. Три месяца назад я работала в брокерской конторе в Лондоне. Уволена по сокращению штатов. А без работы уже не имела возможности снимать квартиру. Как раз в то утро, когда погибла Лиза, я проходила собеседование по поводу работы.

— Собеседование было в субботу утром?

— Да, — продолжила она, не переставая изучать дорогу. — Фирма «Стенсби и Лоувен» на фуражной бирже. Мистер Лоувен в понедельник уезжал за границу и захотел перед отъездом поговорить со мной. — Берил помрачнела. — Пока от них ничего не слышно. Но в любом случае мистер Лоувен подтвердит, что я была у него.

Хэлфорд кивнул, показывая, что верит ей.

— Надо понимать так, что вы с мужем в разводе.

Берил остановила взгляд на лице Хэлфорда.

— А какое это имеет отношение к Лизе?

— Меня интересует инцидент, связанный с прерыванием вашей беременности. Ведь у вас был выкидыш, и Лиза как-то причастна к этому. Вы понимаете, о чем я говорю?

Молодая женщина стиснула зубы, еле сдерживаясь.

— Вы имеете в виду «Бабушкин день», или «Бабушкину радость», или как, черт побери, она это называла? Да, помню. И очень хорошо. Это была моя четвертая беременность. Мы с Майклом, моим мужем, были очень осторожны. Три выкидыша было перед этим, сами понимаете. Нам следовало быть очень осторожными.

Берил резко повернулась к Мауре — медно-рыжие волосы скрыли от Хэлфорда выражение ее лица — и заговорила напряженным голосом.

— Мы хотели ребенка. Очень. И муж, и я — мы были единственными детьми в семье и, когда поженились, решили, что у нас будет не меньше двоих детей. Не хотели, чтобы наши дети были такими одинокими, какими были мы. Конечно, после первого выкидыша мы молили Господа, чтобы Он даровал нам хотя бы одного. Одного здорового ребенка. Но к тому времени, когда мы потеряли четвертого, от нас ничего уже не осталось.

Крепко прижав локти к бокам, она продолжала смотреть на Мауру.

— И значит, ваша мама даже не знала, что вы беременны, пока Лиза не сказала ей об этом? — мягко спросила Маура.

— Нет. И одному Богу известно, как Лиза узнала об этом. Этот городишко, он ведь как мельница, перемалывающая сплетни. А Лиза хорошо знала, как управлять этим механизмом. Я думаю, через сплетни она чувствовала себя причастной к чему-то важному.

— Вы считаете, Лиза была причастной к распространению каких-либо других слухов или сплетен? — спросила Маура.

— Нет. А там кто знает. И вообще как узнать, откуда берутся слухи? Они просто возникают. И работают. В старом веселом Фезербридже никаких секретов нет! — Она сделала паузу. — Очень противно было сюда возвращаться.

— Но вы с мужем здесь не жили, — вмешался Хэлфорд.

— Нет, но это не имеет значения. Фезербридж есть Фезербридж. Этот городишко тебя не отпускает. Ты можешь уехать как угодно далеко и все равно останешься маленькой девочкой, на которую все смотрят. — Она исказила голос до кудахтанья: — «Как дела у Берил? Сколько она зарабатывает? А есть ли у нее дети?» — И рассмеялась. — Они никогда не дадут тебе уйти. Иногда мне кажется, что я кукла, слепленная из воска для колдовских обрядов. Фезербриджцы могут заменить мне голову, да все что угодно.

Она снова повернулась к Хэлфорду, но смотрела на дорогу.

— Как вы отреагировали на то, что Лиза рассказала матери о вашей беременности? — спросил он.

— Сам факт, что она сообщила, меня мало беспокоил. Все равно я бы матери сказала. Но этот марш через весь город, все эти подарки. — Она покачала головой и продолжила срывающимся голосом: — Я только одного не могу понять. Ведь все знали, что у меня проблемы. Почему же никто не сказал: «Лиза, так нехорошо. Оставь несчастную женщину в покое». Никто не остановил ее. Я уверена, все, к кому Лиза заходила со своим маленьким секретом, начинали хлопать от радости в ладоши. И тем самым поощряли ее.

— Но ведь Лизу все считают такой внимательной и доброй, — тихо произнес Хэлфорд.

Глаза Берил наполнились слезами.

— Не знаю, не знаю. Она была какой-то… бестактной, бездумной. Вряд ли Лиза понимала людей. Например, что это значит — терять ребенка за ребенком. Или как мы переживали каждую мою беременность. Лиза напускала на себя озабоченный вид, казалась такой внимательной, говорила правильные вещи. А всем старым сплетницам вокруг этого было достаточно.

— Включая и вашу маму? — спросил Хэлфорд после паузы.

Слезы хлынули по щекам Берил Лемпсон.

— Да, сэр, — ответила она, со злостью вытирая их платком. — Конечно, черт побери, включая и мою мать тоже.

Глава пятнадцатая

Тимбрук приподнял белую с голубым дощечку, висящую на двери магазина Хелен Пейн, «Магазин «Реставрированной одежды», и перевернул ее стороной, на которой в вежливой форме сообщалось, что магазин закрыт.

— Итак, девочка, все в порядке. Собирайся и поехали ужинать.

Хелен натягивала на ноги манекена розовые колготки. Она посмотрела в окно и увидела, что Тимбрук что-то вежливо объясняет знаками через закрытую дверь полной женщине, желающей войти в магазин.

— Черт возьми, Тимбрук, дай ей войти. До закрытия еще полчаса. Перестань дурачиться или вообще уходи.

Полная женщина посмотрела на свои часы и показала на табличку, где было указано время работы магазина.

— Упорная старая дура, — пробормотал Тимбрук.

Открыв дверь, он высунул голову.

— Извините, мадам, но сегодня магазин закрывается раньше. В семье несчастье. Мы откроемся через несколько дней. Большое спасибо за вашу отзывчивость.

Эмоции на лице женщины у двери менялись со скоростью калейдоскопа.

— Но это займет не больше минуты. О, извините, я понимаю. Конечно, конечно, я зайду в другой раз. Какой приятный молодой человек. — Она крепко сжала в руке сумку и пошла прочь.

— А вот это совсем ни к чему, — сказала Хелен. — Клиентов сейчас не так уж много, чтобы их вот так вот не пускать на порог.

Тимбрук подождал, пока женщина скроется в книжном магазине Хоссета, расположенного рядом, и прошел за прилавок.

— Ты не права, дорогая. Твое заведение процветает. Хотя экономика в упадке.

Он увидел, что Хелен взяла со стойки вешалку с черным бархатным платьем. Это была великолепная вещь, прекрасно сшитая, с дивной отделкой. Хелен сняла его с вешалки и накинула на шею манекена.

— Красивое платье, — одобрил Тимбрук.

Хелен поправила плечики.

— Да, но когда я его купила, оно выглядело совсем не так. Болталось где-то сзади в дешевом магазине в Лондоне. Я его вычистила как следует, довела до ума, и вот результат. — Она подтянула рукава. — Ну а тесьму добавила я. Выглядит отлично, а?

— Хм. Мрачное только.

— Что?

— Платье. Слишком траурное.

Хелен нахмурилась и встала подбоченясь.

— Да как ты смеешь такое говорить. Я столько сил на него положила.

— Ладно. Это я так, пошутил.

Хелен засмеялась и, подняв с пола вешалку, прошла в рабочую комнату. Тимбрук машинально взял зеленый треугольник шелка из наваленных в коробку разноцветных лоскутов и последовал за ней.

Не в первый раз уже его удивляло сходство своей мастерской с этой рабочей комнатой. Разумеется, его мастерская была много больше. Все дело было в цвете. Здесь стояло несколько небольших столов, на каждом из которых высились горы тканей и одежды, рассортированные по оттенкам и отделке. Клетчатые на одном столе, пастельные — на другом, с необычной отделкой — на третьем. В углу рабочим пространством служил сам пол. Там стояли ящики с одеждой.

Хелен бросила вешалку в ящик и присела на стул у маленького стола с металлическими ножками.

— Мне нужна помощница, — объявила она, перебирая толстую пачку бумаг. — Вот счета. Уже несколько недель я ими не занималась. Эта свадьба отнимает кучу времени. Надо делать кое-что для церкви и, самое главное, надо уже готовиться к весне и лету. — Она потерла щеку. — Как я ненавижу, когда люди умирают. Господи, Тимбрук, что мне делать?

— Отдохни несколько дней и возьмись за дело со следующей недели.

— Тебе-то легко говорить.

Тимбрук посмотрел зеленый лоскуток на свет.

— У тебя, кажется, собиралась работать Лиза, по субботам и воскресеньям?

— Да. И Джилл Айвори тоже мне иногда помогала. Думаю просить ее делать это регулярно, но боюсь, папа, король местной прессы, этого не одобрит.

Тимбрук убрал со стула красную трикотажную кофту, сел и оглядел столы, заваленные разноцветными тканями и одеждой.

— Не нужны тебе никакие помощницы, ты и сама можешь прекрасно справиться. Если захочешь.

— Тимбрук, ты болван и ничего не понимаешь. — Хелен рассеянно чертила на листке бумаги крестики. — Знаешь, чем я занималась сегодня ночью?

— Томилась. Изнемогала от желания.

Она не обратила на эту реплику никакого внимания.

— Я мысленно обходила жителей этого городка, одного за другим, пытаясь вообразить, каким способом каждый из них мог убить Лизу. Мисс Форрестер, например, могла отравить ее своими бисквитами. Бен Хоссет — сломать ей шею переплетом книги. Аниза Айвори — уморить со скуки.

Тимбрук намотал лоскуток на палец.

— Неплохое развлечение ты себе придумала.

— Ты, конечно, мог зарезать ее куском стекла. Джереми… Значит, так: Джереми мог задушить ее, прижав ко рту Библию.

— Ну, здесь все понятно. В конце концов все мы так умираем.

— Очень интересно.

— Что?

— Что у каждого в принципе имеется свой способ сделать это. И тогда вопрос: кто же все-таки это сделал с помощью велосипеда и шарфа?

Тимбрук продолжал наматывать лоскут, все туже и туже, пока палец не стал похож на повязку, какой он обычно перевязывал порезанные пальцы, только более толстую.

— Я бы сказал, что это довольно упрощенный подход к проблеме.

— Это ты так считаешь. А я думаю совсем иначе.

— А как насчет тебя? Каким способом ты могла бы убить ее?

Хелен заложила руки за голову. Зрачки ее сузились.

— Я бы довела ее рассказами из своего грязного, убогого прошлого. Она бы сначала сошла с ума, и только потом умерла.


Молитвенник лежал рядом с голубой стеклянной вазой. Гейл называет ее Вазой Священника, потому что туда Карт складывал все небольшие предметы, которые оставались на ковре его кабинета после ухода прихожанина, который появлялся здесь в поисках утешения. Карт перебрал пальцами содержимое вазы. Монеты, пуговицы, кусочки бумаги, колпачки от ручек, части сережек, даже небольшой клубок красной пряжи перекатывался туда-сюда по дну вазы, окрашивая ее внутренность в цвет сапфира.

Молитвенник был открыт на странице «Порядок Погребения Усопших». Карт нашел это место уже давно, сразу, как узнал о смерти Лизы. На самом деле священник не очень жалел, что власти не разрешили похороны. Этот обряд никогда его не вдохновлял. Он никогда не мог найти в нем верную тональность. И с ритма тоже сбивался. Язык его то и дело прилипал к гортани. Стоя перед алтарем и произнося слова молитв, он отчетливо слышал диссонанс, который вызывало эхо, отражающееся от стен храма. Карт захлопнул книгу и снова занялся Вазой Священника.

Стук в дверь раздался в пять минут шестого. Полиция, надо отдать ей должное, более или менее пунктуальна. Карт оглядел комнату. Свет исходил только от настольной лампы. Стекла и стенки книжных шкафов тускло поблескивали. Углы комнаты тонули в глубокой тени. В ярком кружке света лежал молитвенник.

«Хорошо, — подумал Карт, — пусть они знают, что обстановка, когда работаешь для Бога, должна быть серьезной и даже немного мрачной. Пусть они знают, что Закон и Слово — оба приходят к человеку, каждый в свое время». Прежде чем пойти открывать дверь, Карт снова раскрыл книгу на погребальном обряде. Детективов он проводил сразу в своей кабинет и закрыл дверь.

— Честно говоря, я только сейчас заметил, как здесь темно. Позвольте я включу свет, а то вам будет неудобно. Прошу вас, садитесь сюда.

Он указал Мауре Рамсден на длинный мягкий диван и подумал: «А она довольно симпатичная, правда, держится слишком официально. Но сложена прекрасно, движения грациозные. Мордочка милая. Нет, хороша, ничего не скажешь».

Карт наклонился включить напольную лампу. От Мауры исходил пряный аромат. Немного удивительно для полицейского. Видимо, у нее есть вкус. Нечаянно он задел рукой лампу. Бахрома абажура заколыхалась, и по лицу Мауры запрыгали длинные изогнутые тени.

Хэлфорд нашел кресло рядом со столом и придвинул его к дивану, сел и прикусил губу. Кресло выглядело вполне крепким — солидные ножки, широкие подлокотники с завитками, — но, когда Хэлфорд принялся поудобнее в нем устраиваться, оно угрожающе заскрипело. Слишком много широкозадых прихожанок, сидя в нем, искали утешения у преподобного Карта. Вот оно и расшаталось.

— Вы бы предпочли, чтобы я сюда не садился?

— Нет, нет, все в порядке. Просто часть мебели здесь очень старая, и меня всегда беспокоит, когда она скрипит. Я боюсь, что кресло развалится. С другой стороны, эти скрипы и трески все-таки предупреждают об опасности. Надеюсь, вы успеете вовремя с него вскочить.

Хэлфорд улыбнулся и перекинул ногу на ногу. Карт оглянулся, куда бы сесть, и увидел, что единственное место для него рядом с детективом Рамсден на диване, прямо под лампой. «Умные, эти двое, — заметил он. — Наверное, заранее так задумали».

— Вы не возражаете, если я закурю? — Карт придвинул к себе пепельницу. — Это плохая привычка, и Гейл все уговаривает меня бросить, но я отвечаю: «А зачем? Ведь я не американец». — И чиркнув спичкой, прикурил.

— Отец Карт…

— Прошу вас, называйте меня мистер Карт. Или просто Джереми, тоже прекрасно. Я не люблю титулы священнослужителей. Они как-то сразу устанавливают между собеседниками барьер.

— Хорошо, мистер Карт. — Хэлфорд пошевелился, и кресло скрипнуло. — Еще раз разрешите поблагодарить вас за то, что согласились повидаться с нами. Мы знаем, что вы заняты, и ценим ваше согласие.

Тембр голоса инспектора был весьма лирическим, но, несмотря на это, в словах чувствовалась ирония. Карт кивнул и устремил взгляд на открытый молитвенник в кружке света.

— Вы, конечно, понимаете, — продолжил Хэлфорд, — наш визит к вам связан с Лизой Стилвелл. Мы опрашиваем всех, кто хорошо ее знал, для того, чтобы выяснить, каким человеком она была.

— Да, да, конечно. Зная жертву, можно понять преступление.

— Что вы сказали?

— Да я где-то вычитал это. Наверное, у Агаты Кристи, не помню. Помню только, там развивалась теория о том, что мотивы, которыми руководствуется убийца, определяются личностью самой жертвы. Что-то в этом роде. А разве настоящие детективы — не в книжках, а в жизни — так не считают?

Улыбка, которую изобразил на своем лице Хэлфорд, должна была раздражать, но Карт подозревал, что старший инспектор знал об этом и, возможно, долго практиковался перед зеркалом.

— Мы согласны, что так иногда бывает, мистер Карт, но не обязательно. Вот, например, мисс Стилвелл. Если она знала убийцу, то такое вполне возможно. Но если это убийство случайное, как считает большинство ваших прихожан, тогда — нет.

— Они так говорили вам, что это случайное убийство? — Карт усмехнулся. — Боюсь, старший инспектор, она сказали так из вежливости.

— Вот как?

— Я не хочу сказать, что они подозревают здесь любого. Нет. Вам доводилось жить в маленьком городе? А вам? — Карт выпустил струю дыма и обратился к Мауре. — Я тоже вырос в большом городе, но имею достаточный опыт приходского священника. И знаю, что жители таких мест не верят в случайности, наверное, еще со времен язычества. Это что-то даже параноидальное, но… я даже не знаю… Мои прихожане считают — не считают даже, а подсознательно чувствуют, — что если произошло нечто плохое, значит, оно непременно связано с дьяволом. Это сидит у них внутри, и они в это верят. — Он глубоко затянулся сигаретой и выпустил вверх кольца дыма. — Конечно, я здесь всего лишь несколько лет. Может быть, до смерти Тома все было иначе.

Он хотел сказать «до того, как Том себя убил», но решил — как, впрочем, и почти каждый в Фезербридже, — что эвфемизм здесь более уместен. А собственно, почему? Самоубийство Тома не тема, которую надо трепетно обходить. Во всяком случае, не для него. И Карт сомневался, чтобы кто-то в Фезербридже думал иначе, за исключением Гейл. То, что Грейсон кого-то убил, установленный факт, и это было отвратительно само по себе. Но данный факт еще наслаивался на слухи о деятельности группы, в которую он входил. Карту даже думать о Томе не хотелось. Он сделал еще одну сильную затяжку так, что заболело в легких.

— А вы были близки со своим кузеном? — Хэлфорд спросил, намеренно понизив голос.

— Думаю, не очень. Я вырос в пригороде Лондона, в Грейвсленде, и наши семьи встречались примерно раз в два года. Мы приезжали сюда несколько раз, но нечасто. Мой отец был священником, отец Тома — учителем. И не то что наш образ жизни очень уж отличался от их. Просто мы редко встречались. И поэтому были такие отношения — на расстоянии. Дедушка Тома и моя бабушка были родными братом и сестрой. Даже не знаю почему, но очень близки мы никогда не были.

— А как получилось, что вы приехали жить сюда, именно в Фезербридж?

Карт пожалел, что так быстро выкурил сигарету. А начинать сразу вторую побоялся: подумают, что он нервничает.

— Здесь открылась вакансия, и мой отец решил, что для меня будет полезно приобрести опыт, поработав некоторое время в таком старом маленьком городе. Он нажал на кое-какие пружины. — Карт поморщился, разглаживая складки на своих брюках. — Не такие уж мощные пружины, но достаточные, чтобы я получил это место.

— Видимо, вы были довольно послушным сыном.

Выражение лица у Хэлфорда изменилось: уже не такое любезное, как секунду назад. А может быть, это все игра света. Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Карт взял абажур и попытался повернуть лампу на кого-нибудь из гостей, но тот покачался немного, и свет снова зафиксировался на нем.

— Послушным? Пожалуй. Да ведь я давно хотел стать священником. Но это не было единственной причиной, почему я согласился. Тут дело еще в ребенке.

— Ребенке?

— Кэти Пру. Вы можете, конечно, верить или не верить, это зависит от того, насколько вы циничны, но я действительно оказался здесь из-за Кэти Пру… и, конечно, из-за Гейл тоже. Когда я узнал, что Гейл не намерена возвращаться в Штаты, то решил приехать сюда. Тем более что была вакансия. — Внезапно он замолк, подумав, что сказал слишком много.

Хэлфорд посмотрел на него с вежливым скептицизмом.

— А насколько близко вы были знакомы с миссис Грейсон до того, как приехали сюда?

— Не очень. При жизни Тома я с Гейл встречался только дважды. Первый раз, когда они поженились и приезжали к нам в гости, а второй раз, когда я обедал с Томом и Гейл в Лондоне.

— Решив стать викарием в Фезербридже с тем, чтобы опекать семью покойного кузена, разве вы не рисковали? Ведь вы плохо знали его жену. Она могла не пожелать иметь что-то общее с родней мужа.

— Тогда бы, я думаю, она вернулась домой. Не знаю точно, почему она этого не сделала, но это так. Но я должен сказать правду: в нашей родне никто не захотел иметь с ней дело. Я единственный, кто видел Кэти Пру. Мой отец, возможно, пожелал бы, но он умер за несколько месяцев до ее рождения. — Карт взял пачку и достал сигарету. — В падении Тома семья обвиняет Гейл.

— Неужели? — в первый раз голос подала детектив Рамсден. — А почему так?

— Я думаю, это вполне нормальная реакция. Никому не хочется думать, что в их милой уютной семейке есть дурное семя и вообще что-то, отклоняющееся от нормы. Много проще обвинить в этом кого-то со стороны.

Хэлфорд подался вперед, и Карт на мгновение подумал, что инспектор собирается дать ему прикурить. Но тот неожиданно взял пачку с коленей Карта и принялся задумчиво вертеть ее в руках, постукивая пальцем по целлофану. Карт взял со стола коробку спичек, зажег одну и поднес к своей сигарете. Молчание затянулось, но на то Карт и был викарием, чтобы научиться пережидать молчание.

В конце концов Хэлфорд заговорил первым.

— В кого была влюблена Лиза?

После сильной затяжки Карт закашлялся.

— Не думаю, чтобы Лиза была в кого-нибудь «влюблена», как вы выразились. Во всяком случае, мне об этом не известно. Увлечение — возможно, ведь Лиза была молода. Но не любовь. — Он уверенно покачал головой. — Насколько я знаю, нет.

— А вы достаточно хорошо осведомлены о делах молодежи, которая посещает вашу церковь?

— Скорее да, чем нет. В конце концов ко мне приходят их родители за советом. Но обычно после того, как случится какая-нибудь неприятность.

— А мистер Стилвелл заходил посоветоваться с вами насчет Лизы?

— О нет! С Лизой никаких неприятностей не случалось. Гейл однажды говорила со мной о ней, но, уверяю вас, ничего особенного.

— О чем шла речь?

— О Кристиане Тимбруке. Но там ничего не было — обычное увлечение девочки.

— Тимбрук гораздо ее старше.

— Для серьезных отношений, пожалуй, но, как я уже сказал, это все было несерьезно. Просто богемного вида художник с длинными волосами вскружил Лизе голову. Через такие увлечения, по-моему, проходят многие девушки.

— Но… если она увлеклась одним мужчиной старше себя, то, возможно, были и другие.

Карт потянулся, взял сигареты из рук Хэлфорда и положил пачку на стол.

— Мистер Хэлфорд, я ведь еще вчера вечером сказал вам, что понятия не имею, кто такой «м-р Э». А теперь прошу меня извинить. Мне надо готовиться к панихиде по Лизе. Она состоится завтра, и…

— Да, мы знаем. Вам, конечно, многое нужно сделать. — Хэлфорд встал и вернул кресло на прежнее место у стола. Затем снова повернулся к Карту и оправил пиджак. — Мне хотелось, чтобы вы поняли одну вещь, мистер Карт. Все вокруг только и говорят, как мила и добра Лиза. Но я был у нее в доме, видел ее комнату, ее одежду, ее косметику, и все это беспокоит меня. Рядом с ней жили отец и брат. Они жили, как монахи. Я все еще надеюсь, что хоть кто-нибудь каким-нибудь образом объяснит мне это.

Карт ничего не ответил. Он подал детективу Рамсден пальто и помог ей одеться. Аромат ее духов волновал преподобного теперь уже не так, как в начале беседы.


В этот вечер Хэлфорд ужинал в одиночестве. Мауре из Винчестера позвонил Джеффри Берк и взмолился, чтобы она взяла краткий отпуск и уважила мужа — провела с ним перед Рождеством хотя бы один вечер. Хэлфорд отпустил ее без всяких разговоров. Она, конечно, извинялась, говорила, что ей перед Даниелом неудобно, но он и слушать не хотел, заверив, что пусть едет спокойно и отдыхает. А если суждено здесь случиться чему-нибудь экстраординарному, то уж никак не в эту ночь.

Бейлор тоже уехал по делам в Портсмут. Так что, подлив в кофе свежих сливок и нагрузившись бутербродами с холодным мясом, Хэлфорд прошествовал наверх к себе в комнату, подмигнув по дороге маленькой рождественской елочке на стойке портье. За окнами вдоль Главной улицы носился ветер, раскачивая висячую вывеску паба. Хэлфорд поставил поднос на кровать и задернул тяжелые портьеры.

В комнате было как-то противно тихо. Хэлфорду даже понравилось, что пружины матраца скрипнули, когда он сел на кровать.

Бутерброды были вкусные, кофе тоже ничего. Через несколько секунд после того, как он про жевал последний кусок, Хэлфорд забыл, что вообще ел. Он размышлял. Он вспомнил молодую девушку с тоненькой струйкой крови, сочащейся изо рта, вспомнил морозное субботнее утро пять дней назад, когда она поехала на велосипеде по этому пустынному шоссе и встретилась с убийцей.

Джереми Карт сказал, что жители Фезербриджа не верят в случайности. Хэлфорд тоже. По крайней мере не в деле Лизы Стилвелл.

И похоже, в смерти своей была виновата она сама. Берил Лемпсон нарисовала довольно непривлекательный портрет. Согласно ему, Лиза была беспокойная, надоедливая, во все вмешивающаяся. Она являлась чем-то вроде передатчика разнообразных, чаще всего деструктивных фезербриджских слухов и сплетен.

Если то, что сказала Берил Лемпсон, правда, то маленькая Лиза — просто молодая сплетница. Но это сейчас. А через сорок лет она бы носила вышитые носовые платочки и брала чашку, не снимая перчатки. Она бы превратилась в старую деву с дрянным характером, наглухо запершуюся в своем времени.

Такой подход, конечно, был весьма упрощенным и в общем-то не без предубеждения, но все равно отметать его не следует. А может быть, Лиза — это одна из женщин Джимми Стюарта[14]? Этакая мисс Одинокое Сердце, какую поэт увидел в заднее окошко своего автомобиля, когда она исполняла пантомиму под названием: «Тоска по воображаемому возлюбленному». Однако в данном случае этот возлюбленный оказался реальным, а если точнее, то и довольно опасным.

Хэлфорд поставил поднос на тумбочку у двери и полез во внутренний карман пиджака, повешенного на спинку стула. Вынул оттуда листок бумаги, положил на кровать и медленно развернул.

У Гейл Грейсон, даже когда она злится, почерк хороший. Он просмотрел ее записи: в левой колонке — время, в правой — местонахождение. Она указала время с точностью до минуты. Такое внимание к деталям одновременно и противоречило, и подтверждало его наблюдения. Она историк. В конце концов детали — ее конек. Но с другой стороны, Бейлор отметил ее пренебрежение к одежде, да и она сама призналась, что не любит носить очки. Довольно неуклюжий способ избежать нежелательных встреч со знакомыми. И наконец, посмотрим ее дом: в одном углу образец чистоты, в другом — полно пыли. Ну и как? Может ли мамаша с такими привычками, которая к тому же и работает, так точно следить за временем?

Он посмотрел на строку, где были указаны роковые минуты, между 9.40 и 10.15, когда Лиза предположительно была убита. Как раз за этот период миссис Грейсон отчитаться не могла. Да, ее явно преследуют неудачи. Вот и сейчас такое несчастливое совпадение.

Тонкие руки, охватившие чашку с чаем, холодную снаружи, несмотря на горячую жидкость внутри. Память безжалостно выволокла наружу: бледная с нерожденным ребенком внутри. И это находящееся там существо должно было прийти на смену отцу, только что отправившемуся в мир иной.

Хэлфорд перевернулся на спину и подложил под голову руки. Она была такая хрупкая, такая беззащитная. Она тогда вся ушла в себя, в своего ребенка. Странно, но тогда, во время их первой встречи, когда Гейл в шоке сидела в своем кресле на двоих, он отметил этот ее чисто человеческий импульс: она приложила руку к животу, чтобы почувствовать движение ребенка внутри. И детектив тоже почувствовал, что это ему не безразлично. И, да поможет Господь, Хэлфорд чувствует это до сих пор.

Он отодвинул лист от глаз на длину руки. Свет проникал сквозь бумажные волокна, и буквы казались повисшими в воздухе. Свет и волокна. Витраж и пряжа. Он представить себе не мог эту связь. Что заставило исстрадавшуюся, истерзанную душу Гейл Грейсон искать утешения у такого человека, как Кристиан Тимбрук, человека, который не чурался и молоденьких девушек? Запрятанная в свою раковину, запершаяся на все ключи, зашторенная со всех сторон, с ребенком и каким-никаким, но хозяйством, что могла Гейл найти такого в Тимбруке, чтобы открыть свои замки? Но если такое оказалось возможно для Тимбрука, то, может быть, и для кого-нибудь еще?

Хэлфорд посмотрел на ручные часы. Почти восемь. Он потянулся к телефону. Интересно посмотреть, как выглядят витражи при вечернем освещении.

Глава шестнадцатая

Гриссом вошел в редакцию «Обозревателя» и сразу же услышал рождественскую песенку. Ее исполнял по радио низкий баритон. В глаза бросились ленты и банты, украшавшие столы и две фотографии на стене. А еще дальше сидела на корточках Аниза Айвори и наряжала елку.

Увидев Гриссома, она подняла голову и улыбнулась.

— Вы как раз вовремя, Бобби. Ненавижу разбираться с этими проволочными крючками. — Она держала в руке серебряный елочный шар, пытаясь вставить туда крючок. — Мечтаю купить уже наряженную елку, да все никак не соберусь.

— Большую работу вы здесь проделали. — Гриссом кивнул на украшения в комнате. — Никогда еще не видел в одном месте столько рождественских украшений.

Она засмеялась, отбросив со лба выбившийся локон.

— А как же. Должна же и от меня в редакции быть какая-то польза. — Лицо ее вдруг стало печально-серьезным. — Смерть под Рождество. Словно кто-то дал Богу пощечину.

«Или Бог всем нам влепил по пощечине», — подумал Гриссом, дивясь на жену шефа, которая думает, что убийство может повергнуть кого-нибудь из журналистов в состояние депрессии. Он присел рядом с Анизой и выбрал из ящика у ее ног голубой шар. Затем аккуратно вставил крючок и подвесил шар на веточку.

Аниза подпевала мелодии, льющейся из радиоприемника. Голос у нее был приятный, высокий. Спустя несколько минут она повернулась и озорно посмотрела на Гриссома.

— И что же вам принес на Рождество Дед Мороз?

— Ничего стоящего, — смеясь ответил он. — Думаю, он не захотел в этом году тратить на меня время.

— Зря вы так. Я знаю, Оррин прочит вам большое будущее. Он очень высоко ценит ваши репортерские способности. Должна сказать, мой муж довольно строгий критик с очень высокими требованиями и заслужить похвалу от него не так уж легко.

— Пойду к Оррину, — сказал Гриссом. — Думаю, он уже наверху.

Аниза кивнула.

— Вместе с Джилл. Он просматривает вашу статью о слушании у коронера, а она заканчивает уборку в темной комнате. — Аниза посмотрела на свою работу. — Вот и я тоже решила прийти — не хотелось оставаться вечером дома одной.

Гриссом пробормотал: «До свидания» — и ринулся вверх по лестнице.

Айвори сидел за его столом и читал верстку. Увидев репортера, он хлопнул в ладоши и откинулся на спинку стула.

— Великолепно, Бобби! Чудесная проза. Живо передана вся атмосфера. Пять минут назад я побывал на слушании дела у коронера. Теперь я в курсе.

Гриссом медленно снял куртку, стараясь не выдать своей радости. Ему еще раз удалось — и весьма успешно — проделать ловкий журналистский трюк. Дело в том, что это слушание у коронера было скучнее не придумаешь. Надо было поработать, чтобы сделать его «живым». Надо было постараться.

— Вот этот пассаж о том, что круглый стол символизирует непрочный фасад, — превосходный. А ваше описание Эдгара и Брайана: «Останки от того, что было разорвано на куски, собраны вместе и втиснуты в костюмы»! А как вы о полицейских пишете — «благопристойность в кубе»! Хорошо, хорошо и еще раз хорошо.

Гриссом решил извлечь из похвалы хоть какую-то пользу.

— А как вам место насчет Джилл? Я очень долго над ним работал.

— Да. Утонченно, как в старинном романе. Но я даже не знаю, Бобби, — продолжил Айвори, мягко подбирая слова. — Может быть, не надо так? Ведь Джилл всего лишь одна из публики.

— Тогда вычеркните этот абзац, и все тут, — сказал Гриссом, пытаясь показать, что не обиделся. — Это ведь я так, чтобы украсить материал. — Потом он кивнул в сторону двери архива, плотно запертую, как всегда. — Что сказали полицейские насчет взлома?

— А что они могут сказать? Что и обычно, — ответил Айвори. — Будем искать и позвоним, если что-нибудь найдем. Кстати, они просили некоторое время никому в архив не заходить.

— В общем, как всегда, много шума из ничего, — отозвался Гриссом.

Эту реплику Айвори оставил незамеченной, дочитывая статью. Из темной комнаты доносились звуки, свидетельствующие о том, что там что-то происходит. Возможно, и уборка. Гриссом посмотрел на часы. Уже девятый час. Если повезет, Айвори скоро закончит и уйдет. Тогда, может быть, удастся поговорить с Джилл.

Гриссом откашлялся.

— Если вы довольны этой работой, я бы хотел послать ее в Лондон. Интересно, что они скажут.

Айвори вскинул голову.

— А зачем это вам?

— Затем, что вы считаете статью хорошей. А я все время ждал, когда же мне удастся написать действительно что-нибудь стоящее. Да и сам предмет статьи — «убита девушка, присматривающая за ребенком Гейл Грейсон». Это должно вызвать определенный интерес. Думаю, центральные газеты захотят получить такую информацию.

Листы верстки были разбросаны сейчас по столу, как игральные карты. Айвори не сводил с них глаз.

— Я думаю, рановато, Бобби. Расследование только началось. Что вы можете сообщить центральным газетам? В любом случае придется ждать, когда появится что-нибудь определенное.

— Ну и прекрасно. Я покажу им эту статью. Если их заинтересует, может быть, они поручат мне освещать для них расследование этого дела. Вы же сами месяц назад советовали послать какую-нибудь из моих работ в Лондон.

Айвори обеими руками пригладил волосы.

— Я по-прежнему утверждаю, что не вижу пока для них ничего интересного. Вот когда полиция подцепит на крючок убийцу, тогда другое дело. А сейчас? Вы попросту потеряете время. А может быть, засветитесь ненужным образом.

— Вы шутите? — хрипло проговорил Гриссом.

— Нет, Бобби, я говорю вполне серьезно. Просто я хочу предостеречь вас от ошибки, которая может нанести вред вашей профессиональной карьере.

— Оррин, полиция расследует убийство. Мы живем в Англии, не в Лос-Анджелесе. Не забывайте об этом.

— Ну и что из того? Вы что, думаете, центральные газеты клюнут на это хилое убийство? И сделают из него сенсацию? Вот если бы у кого-нибудь в саду обнаружили грузовик трупов, тогда другое дело.

— А разве здесь нет никакой сенсации? Фамилия Грейсон еще у всех на слуху. Гарантирую вам, на уик-энд, если не раньше, тут будет полно репортеров центральных газет. Я немного удивлен, почему их до сих пор здесь нет.

Ручка двери темной комнаты повернулась, и дверь отворилась. В комнату вошла Джилл Айвори. На руках у нее были толстые резиновые перчатки. Светлые волосы убраны назад и прижаты пластмассовым обручем. Щека и подбородок слегка запачканы. Увидев в очередной раз, какие у нее пушистые ресницы, Гриссом почувствовал знакомый теплый толчок в грудь. Несомненно, Джилл знала, что Гриссом на нее смотрит, потому что наморщила нос и несмело улыбнулась.

— Там такая вонь от этих химикалий. — Она сбросила перчатки и швырнула в темноту за собой. — Но все-таки, папа, я закончила. Если ничего больше нет, я пошла домой.

Сердце Гриссома екнуло, когда он услышал слова Айвори.

— Послушай, Джилл, мне надо еще немного посидеть с Бобби, но я не хочу, чтобы ты одна шла домой. Подожди в моем кабинете, пока я освобожусь, или, еще лучше, пойди помоги маме. Я скоро.

Она молча посмотрела на отца и спокойно направилась в его кабинет — небольшой кубик в углу зала. Айвори поднялся и принялся барабанить пальцами по столу, видимо, не зная, какое решение принять.

— Послушайте, Бобби, — начал он, — вы правы. Я хочу быть с вами полностью откровенным. Это действительно хороший, горячий материал. Центральные газеты, несомненно, подхватят его. А вы написали отличную статью и заслуживаете того, чтобы ее отправить в Лондон. Но я хочу, чтобы вы подумали вот о чем.

Он взял первую страницу статьи Гриссома, свернул ее в трубочку и стал рассеянно катать в ладонях.

— Вы живете в Фезербридже недавно. Да Господи, что я говорю, вы же совсем молодой и вообще еще мало прожили на этом свете. Вас здесь не было три года назад, и через три года вас здесь тоже уже не будет. А я буду. И я хочу, чтобы вы мне поверили: этот городок второго нашествия журналистов просто не переживет. Вам надо было видеть, что здесь творилось после того, как Том Грейсон убил этого человека, а потом убил себя.

В горле у Гриссома защипало, на душе потеплело. Айвори всем телом подался вперед.

— Я не могу запретить лондонским газетам освещать ход расследования убийства Лизы. Я знаю, рано или поздно это случится, и тогда Фезербридж снова превратится в зоопарк. Но, Бобби, нам не нужно приглашать их сюда. Сынок, журналист должен думать не только о сенсациях, он еще должен чувствовать какую-то ответственность. Ведь мы часть здешней общины и должны ее поддерживать.

— И что же вы мне советуете?

— Я прошу вас: пусть все идет своим чередом. У вас еще все впереди. Будут другие очерки, которые вы тоже — я не сомневаюсь — напишете превосходно. У вас большое будущее, Бобби. Вы можете позволить себе не торопиться. Дайте этому городку шанс пожить спокойно столько, сколько это возможно.

Первая страница очерка, с превосходным началом, с великолепными описаниями деталей, в ладони Айвори вдруг смялась в комок. Гриссому только что было тепло, теперь ему так же быстро стало холодно. Он напялил куртку и начал собирать оставшиеся листки рукописи.

— Я подумаю об этом.

— Вот именно, это я вас и прошу: подумать, — произнес Айвори. — Мы, журналисты, часто за деревьями не видим леса. Я прошу вас сейчас его увидеть. — Он взял смятый лист и старательно его расправил. — Кстати, я хочу, чтобы вы завтра посетили поминальную службу в церкви и написали репортаж. Это очень важно для местных жителей. О слушании у коронера вы сочинили поэму, теперь же создайте гимн. А статью эту оставьте мне. Ее надо слегка отредактировать, не очень, но все-таки.

Гриссом передал ему листки и, коротко кивнув, направился к лестнице. Когда он проходил мимо кабинета Айвори, его окликнула Джилл. Она сидела за столом отца с раскрытой энциклопедией.

— И тебе не скучно? — спросил Гриссом. — Сначала убиралась в темной комнате, теперь читаешь что-то серьезное.

— А мне это действительно интересно, — улыбнулась она.

За спиной Гриссома появился Айвори.

— Я готов идти, Джилл: Подай, пожалуйста, мне пальто.

Гриссом посмотрел в глаза Джилл и что-то в них прочитал, Нечто, что можно было бы расценивать как сожаление. Он повернулся к Айвори.

— Оррин, если вы не против, я хотел бы пригласить Джилл поужинать со мной. Мы бы съездили в Винчестер. Через пару часов я привезу ее домой.

Айвори нахмурился.

— Я не знаю, Бобби. Завтра заупокойная служба. Мне кажется…

— Я хочу пойти, — спокойно проговорила Джилл. — Мы не будем долго гулять.

Несколько секунд Айвори изучал их обоих. Затем сделал шаг назад.

— Прекрасно. Сейчас восемь пятнадцать. Будь дома к десяти.

И он ушел, оставив Гриссома радоваться подвалившей удаче.


Эдита Форрестер шарила по ящикам кухонного стола в доме Стилвеллов. Ножи, вилки, ложки, прихватки, отвертка, еще одна отвертка, расчески, потрепанная колода карт, камешки. Но ни ручки, ни карандаша. Ни у телефона, ни на столе, ни в одном из тех мест, где обычно можно найти какой-нибудь пишущий предмет. Озадаченная мисс Форрестер скрестила руки на груди. К похоронам так или иначе готовиться надо. Нужна организация, а кто может это сделать лучше, чем она, мисс Эдита Форрестер. Вот сейчас ей требуется кое-что записать, а нечем.

Эдгара она нашла сидящим, как обычно, в кресле. В комнате полумрак, единственный свет проникает через щелочку в шторах. Только подойдя вплотную, она смогла различить черты его лица.

— Эдгар, мне нужен карандаш и листок бумаги. Где я могу это найти?

— Не знаю. В пекарне у меня что-то такое есть. — Он не пошевелился.

— Но мы же не в пекарне, Эдгар, — мягко произнесла Эдита. — Мне нужны карандаш и бумага здесь. Где-нибудь припрятаны, наверное.

— Не знаю, — повторил он. — За домом следила Лиза. Я этим не интересовался.

— Ладно, пойду спрошу у Брайана. Уж он-то знает. Кстати, мальчик весь день не ел. Мэри Адамс принесла ему бутерброд, так он так и засох на тарелке. А ему надо быть крепким, Эдгар. Может быть, ты поговоришь с ним?

На этот раз он поднял голову.

— Зачем я буду с ним говорить? — После паузы Эдгар повысил голос. — Что я ему скажу? Что у него нет сестры? Ты считаешь, что с ним надо поговорить, вот и поговори. У тебя это получится лучше.

Эдита повернулась кругом, больно ударившись при этом о журнальный столик. Она наклонилась потереть ногу, злая на темноту в комнате, злая на отца, который не хочет помочь своему убитому горем сыну.

Покидая комнату, Эдита слышала, что Эдгар Стилвелл продолжал что-то бормотать. Она вернулась в кухню, плотно закрыла за собой дверь, затем взяла чистую тарелку и стакан и начала собирать Брайану легкий ужин.

Его комната наверху была заперта. Она постучала ногой.

— Брайан, это мисс Форрестер. Открой дверь. Я принесла тебе чудный кусочек ветчины.

— Я не хочу есть.

— Это не разговор. Открывай дверь, если не хочешь, чтобы я позвала отца.

Пружины матраца заскрипели, и щелкнул замок. Но пока она входила, парень был уже снова в постели, закрывшись по горло одеялом.

— Господи! Когда здесь в последний раз проветривали? В этой комнате просто дышать нечем. А теперь, Брайан, вот — давай ешь свой ужин. И о чем только думает Эдгар!

Эдита поставила на прикроватный столик стакан с молоком, а тарелку с ветчиной опустила на участок одеяла, натянутого между колен Брайана, и проковыляла к окну. Шпингалет долго не поддавался, но когда она с ним все же справилась, оконная рама застонала, протестуя, что ее беспокоят.

В комнату вместе с серебряным светом луны хлынул холод зимнего вечера.

— Вот так вот, — сказала она и вытерла руки о передник. — Подыши немного свежим воздухом, и тебе станет лучше.

Брайан уставился в тарелку на своих коленях. Эдита нахмурилась, села к нему на постель и, наколов вилкой кусок ветчины, подала ему.

— Ешь. Ты нужен отцу. Через пару дней вы снова начнете работать. Съешь хотя бы пару кусочков. Иначе совсем ослабнешь.

Брайан не пошевелился. Эдита потянулась поправить ему подушки, и рука ее случайно задела простыни. Они были влажные, и сильно. Она сунула руку под одеяло. Все насквозь промокло.

— Подожди, Брайан, — прошептала она. — Я сейчас принесу свежие простыни. Я мигом. И не надо стесняться. Ведь мы же друзья.

Эдита Форрестер вышла за дверь, проследив, чтобы та случайно за ней не захлопнулась. В холле стоял небольшой шкаф. Эдита взяла несколько простыней.


От гостиницы до дома Тимбрука идти было сравнительно недолго. По дороге почти в каждом окне Хэлфорду подмигивали огоньки рождественских елок. Но подмигивали они ему как-то нерешительно, вроде бы не зная, поздравлять его или еще подождать.

По контрасту со светлыми соседними домами коттедж Тимбрука был угольно-черным. Подойдя поближе, Хэлфорд увидел в окне витражи, но они лишь угадывались как витражи, потому что без света сейчас были обычными темными стеклянными панелями.

Хэлфорд был одновременно раздражен и заинтригован. Маура с таким пафосом описала ему работы Тимбрука, что детектив, большой любитель искусства, предвкушал наслаждение, ожидал, что даже вид дома художника будет каким-то необычным. А вместо этого коттедж выглядел абсолютно покинутым, а Тимбрука, который должен был его ждать, нигде видно не было.

И тут, почти у дверей дома, зажглась спичка, осветившая лицо Тимбрука. Он прикурил и швырнул ее в сторону. Но спичка успела осветить еще двоих. Конечно, все это произошло очень быстро, но Хэлфорду было достаточно, чтобы увидеть, что к Тимбруку пришла Гейл Грейсон с Кэти Пру.

Хэлфорд притаился за дубом и прислушался. Через секунду можно было различить приглушенные голоса.

— Я только хочу знать, не слышал ли ты что-нибудь. Возможно, у меня паранойя.

— У тебя? Паранойя? Помилуй, Гейл, что за ребяческие мысли. — Тимбрук не скрывал сарказма.

— Все это странно, — продолжила миссис Грейсон, вроде бы защищаясь. — Я имею в виду Джун Кингстон. Большими друзьями мы никогда не были, но…

— Эта ведьма Джун Кингстон, — прервал ее Тимбрук, — ни с кем в большой дружбе не состоит. Послушай, Гейл, на дворе холодно. Идите с Кэти Пру домой. А об этом не беспокойся. Лучше выспись как следует. Это убийство всех нас выбило из колеи, и тебя в том числе. Иди выспись и забудь обо всем.

Рядом с Гейл начала прыгать Кэти Пру.

— Мама, пойдем домой. Спейс Люси голодный. Смотри. — Девочка распахнула курточку и показала матери спрятанную игрушку.

Гейл Грейсон не обращала на нее внимания.

— Но меня это волнует. Как это может не беспокоить, если… — Она не закончила фразу. — И тем не менее ты прав. Моя реакция на все это какая-то гипертрофированная. На заупокойной службе завтра ты, конечно, будешь?

Светящийся кончик сигареты описал в темноте окружность.

— Конечно. Разве я могу пропустить момент скорби по нашей усопшей красотке!

Гейл Грейсон — а она уже уходила — остановилась.

— Не надо. — Она пыталась держать себя в руках, но Хэлфорд отчетливо чувствовал в ее голосе боль. — Не надо так говорить, хотя бы ради меня.

Сигарета упала на землю. Огонек исчез под каблуком Тимбрука.

— Ради тебя, девочка? Я уже очень давно перестал что-то делать ради тебя.

Миссис Грейсон схватила дочку за руку и быстро потащила прочь. При этом Кэти Пру весело напевала своим хриплым голоском: «Наша усопшая красотка, наша усопшая красотка…»

Хэлфорд подождал, пока голос не растаял вдали, и вышел из-за дерева.

Тимбрук зажег еще одну сигарету и любезно подал голос.

— Надо было подойти к нам. Чего вы стеснялись? Я видел, как вы прятались за деревом. Ну да что там говорить, ведь шпионить — ваша профессия.

Хэлфорд приближался к Тимбруку, и под его ногами похрустывали ветки.

— Значит, вы специально для меня так разговаривали с миссис Грейсон?

— А как я, собственно, разговаривал с миссис Грейсон? Вы говорите так, будто я ее ударил. Нет, старший инспектор, я разговаривал с Гейл для себя, а не для вас. И, могу добавить, что это мое дело.

— Я не понял, что ее беспокоило?

— Кое-какие проблемы в Фезербридже. Ничего серьезного, уверяю вас. — Тимбрук стряхнул пепел. — Гейл — талантливая женщина. У нее талант видеть в каждой тени чудовище. Думаю, на это повлияло ее замужество.

Хэлфорд сделал жест в сторону дома.

— Как вы сами заметили, на улице холодно. Вы не думали о том, чтобы пригласить ребенка в дом?

— Конечно. Еще как думал. Трудность состояла в том, что Гейл никогда не была в моей студии и, осмелюсь предположить, не позволит туда войти и Кэти Пру.

— В самом деле? Почему?

Красный огонек сигареты неподвижно застыл в руке Тимбрука.

— Потому что, сэр, там у меня стоит напоминание о ее прошлом. И очень большое. На это ей не так-то легко смотреть. Я удивлен, что именно вы об этом спрашиваете. Это так очевидно.

Дубовые ветки наверху зашуршали над их головами. Хэлфорд сдерживал себя, чтобы не поежиться. Конечно, конечно, ноги миссис Грейсон никогда не будет в этой студии. Конечно…

— Но ведь церковь она посещает? — неожиданно спросил Хэлфорд.

Тимбрук разглядывал его с холодным любопытством.

— Гейл вам так сказала? Нет, она ни разу не заходила в церковь… со дня смерти Тома. Она кое над чем работает вместе с Джереми, это верно. Но на богослужениях не присутствует. У некоторых людей это бывает — Бог иногда от них уходит.

— Вы были любовником миссис Грейсон.

Хэлфорд намеренно сказал это не в виде вопроса, а в виде утверждения, чтобы проследить за его реакцией. К чести Тимбрука, он даже бровью не повел.

— Подтверждаю. — Тимбрук сунул сигарету в рот и начал ее медленно сосать. — Старший инспектор, вы интересуетесь этим по службе или лично? Если вам нужен ее телефон, пожалуйста, могу дать.

Хэлфорд стремился не скатиться на враждебный тон.

— Я пытался понять, что связывало вас с миссис Грейсон и с Лизой. И вообще вас троих, — произнес он ровным голосом.

Тимбрук швырнул сигарету на землю и растоптал.

— Уловил. А что если я вам скажу, что нас троих ничего не связывало? Меня и Гейл — да. Меня и Лизу — едва ли. Но чтобы существовал этот паршивый треугольник? Нет, такого не было.

— Может быть, не паршивый, мистер Тимбрук, а просто треугольник. Вы заметили, что спали с одной из этих женщин, другая, как вы сами ранее признались, хотела спать с вами. В любом случае вы должны признать, что это и есть настоящий, хотя и банальный, треугольник.

Тимбрук подпер стену спиной.

— И в одной из вершин — моя постель. Ну и ловкий же вы! Так вот, могу вам сказать: я спал с Гейл, потому что она мне нравилась. Насчет ее мотивов можно только строить догадки. Что же касается Лизы, то меня интересуют взрослые женщины. Двадцатилетних школьниц, вроде нее, с суперлибидо, я оставляю другим ребятам.

— Значит, у вас с миссис Грейсон никогда не было трудностей из-за Лизы?

— Трудностей? Нет. Однако, если бы вы задали вопрос: много ли времени мы с Гейл провели, обсуждая ее, я бы вам ответил — гораздо больше, чем хотелось.

— Это как же понять?

— Это надо понять так, что Гейл не все нравилось в поведении Лизы с Кэти Пру. Иногда она была довольно бесцеремонной, бесчувственной какой-то. — Тимбрук глубоко вздохнул и выпрямился. — Вы спрашивали меня, ходила ли Гейл в церковь? Нет, насколько мне известно. А вот Кэти Пру ходила. Ее водила туда Лиза.

Хэлфорду никак не удавалось в темноте разглядеть лицо Тимбрука.

— И…

— Я это рассказал не для того, чтобы вас развлечь. Я хочу, чтобы вы поняли: с Лизой порой было трудно. Гейл говорит, что та объясняла это так: мол, посещение церкви было импровизацией, мол, Кэти Пру все равно ничего не понимает и, наконец, они ходили слушать репетицию детского хора. Но Гейл не уверена, что все именно так. С одной стороны, Лиза действительно довольно бесхитростная, а с другой… Гейл была наполовину убеждена, что Лиза — жестокая по природе — сделала это нарочно, чтобы показать ребенку: вот видишь — там должен быть витраж, так вот, в этом месте твой отец себя убил.

Хэлфорд с сомнением покачал головой.

— Но это не просто жестоко, а сверхжестоко. А может быть, это просто еще одно «чудовище в тени», которое увидела миссис Грейсон?

Тимбрук полез в карман пальто и достал перчатки. Но не надел, а начал постукивать ими по ладони.

— Вы специалист, старший инспектор, вам виднее. Но вот, по моему разумению, если бы Гейл была абсолютно честна сама с собой, то призналась бы себе, что боялась Лизу. И добавлю, что в глубине моей маленькой темной душонки я тоже боялся эту Стилвелл.


Кухня в комфортабельном итальянском ресторане, расположенном в северной части Винчестера, была отменная. Но блюда сами по себе, а разговор не клеился. Гриссом ругал себя. Вот уже год, как он работает в «Обозревателе», но только любовался девушкой на расстоянии. Она была надежно защищена юным возрастом и папиной опекой. Конечно, сразу Бобби заметил, какая Джилл красивая. Она ему нравилась, и все равно рядом с ней Бобби себя не видел.

Но так было раньше. С тех пор, как она стала работать в газете, все изменилось. Он захотел Джилл. И не только в чувственном плане — хотя, разумеется, этот аспект тоже присутствовал, — нет, все было гораздо сложнее. Это было больше, чем сексуальное влечение, — он хотел, чтобы Джилл была с ним. И все. Она работала в «Обозревателе» уже три месяца, и время от времени Бобби удавалось с ней побеседовать. Но только сегодня вечером, благодаря счастливому стечению обстоятельств, сбылась наконец его мечта — провести с ней вечер, один на один.

Он открывал двери ресторана, и в голове роились десятки тем, десятки тем, которые хотелось с ней обсудить. Но Джилл сидела, словно воды в рот набрав, а он что-то, все время заикаясь, бормотал. Молодые люди ушли, даже не дождавшись десерта. Бобби медленно вел машину по темной дороге и повторял про себя: «Идиот, идиот, идиот».

Они въехали в Фезербридж с запада. Небо было словно вымазанное дегтем — безлунное, а дорога по-прежнему темная. При слабом освещении приборов автомобиля лицо Джилл стало совсем отчужденным и далеким. Сейчас она была от него гораздо дальше, чем когда Гриссом впервые ее увидел.

— Бобби, — неожиданно произнесла она. — Бобби, сейчас только полдесятого. Я не хочу домой. Давай поставим где-нибудь машину и просто погуляем.

— Конечно.

Он свернул на Паркленд-роуд, улицу, параллельную Главной, потом направо и остановился недалеко от аптеки. Выйдя из машины, Бобби оглянулся. Кругом ни души. Они были в полумиле от дома Айвори. Даже если идти очень медленно, у них в запасе еще уйма времени.

Гриссом помог выйти Джилл, и они не спеша двинулись в сторону Главной улицы. Впереди ярко освещены только окна гостиницы. Они шли медленно. Мимо магазина Хелен Пейн, книжного магазина Хоссета и магазина тканей. Напротив хозяйственного магазина тротуар был разрыт так, что обнажилась часть фундамента. Джилл остановилась у ямы и носком туфли подковырнула землю.

— Я испортила тебе вечер. Извини. — Она принялась ногой чертить по земле круги. — Но понимаешь… Я все еще не могу привыкнуть, что ее нет. Конечно, со временем привыкну, но сейчас… Я все время ожидаю, что вот она появится из-за угла или позовет меня, и я услышу ее голос…

Гриссом пробормотал что-то утешительное, сознавая, как глупо это звучит. Он все еще хотел произвести на Джилл впечатление.

— Я понимаю, тебе сейчас трудно, — закончил он.

Она повернула к нему голову.

— Это правда. И я не думаю, что мама и папа понимают меня. Скорее всего они считают, что это пройдет, что я молодая и т. д. Но мне сейчас кажется, что это никогда не пройдет.

Бобби понял, что она плачет, — скорее услышал, чем увидел. Джилл застыла, закрыв лицо руками. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным и крайне неуклюжим, как увалень, пытающийся танцевать менуэт.

— Но все же это пройдет, — заикаясь проговорил он. — Должно пройти. Просто нужно время.

— Я знаю, — отозвалась она. — Нужно время. Нам всем нужно время. Но где его взять?

И он, и она были без перчаток. Вдруг Джилл подошла к нему вплотную и засунула руки в его карманы. Он застыл как вкопанный, не зная, что делать. Затем медленно и нежно начал гладить ее кисти.

А потом они пошли дальше по улице. И Бобби не выпускал руку Джилл. Он знал, что не может вернуть назад ее подругу, знал и о том, что сейчас не может прекратить страдания Джилл. Бобби Гриссом готов был сделать все, чтобы мисс Айвори не страдала в будущем.

Глава семнадцатая

Кэти Пру несла лиловые цветы. Вообще-то она мечтала о других. Ей хотелось розовых, настоящих, ярко-розовых цветов с зелеными точечками и маленькими желтыми тычинками, но дама в магазине сказала, что у нее нет ничего похожего, что она даже таких цветов и не видела. Тогда Кэти Пру согласилась на лиловые — ирисы, как называла их дама, — потому что лиловые ближе всего к розовому.

Сама Кэти Пру нисколечко не боялась, и, когда с мамой поднималась на зеленый холм, а ирисы лизали ее руки — будто собаки своими языками, — она поняла, что в выборе цветов не ошиблась.

Все утро мама была очень молчаливая и тихая. Началось это, когда она принимала ванну, а Кэти Пру сидела рядом и рассматривала книжку. От воды приятно пахло, почти так же, как в магазине, где они купили цветы. Пока мама не видела, Кэти Пру окунала в воду руку и дотрагивалась до прохладной белой эмали ванны.

— А мой папа живет в ящичке.

Почему она так сказала, Кэти Пру не знала. В книжке говорилось о маленьком мальчике, у которого была волшебная шапка, но почему-то это все напомнило ей о ящичке. И еще кое о чем.

— Лиза тоже должна быть в ящичке, но ее пока там нет.

Мама очень долго не произносила ни слова. Она просто смотрела на круги в ванной, остающиеся от движения детской руки.

— Кто сказал тебе это, деточка? — наконец спросила она.

— Миссис Баркер. Она говорит, что Лиза разбилась и больше не вернется, а мой папа живет в ящичке, потому что он плохой.

Мама глубоко вздохнула.

— Насчет Лизы миссис Баркер права. Она умерла, и мы ее больше никогда не увидим. И это очень печально.

Кэти Пру подождала, но мама больше ничего не добавила, тогда девочка напомнила:

— Ящичек зарыт в землю.

— Кэти Пру, — произнесла мама мягко, — ты помнишь, как вы с Лизой ходили на могилу твоего папы?

Кэти Пру не помнила. Она глядела в запотевшее зеркало. Мама вышла из ванны и потянулась за полотенцем.

— Давай одеваться, божья коровка, — сказала она. — Мы идем гулять.

Они обе оделись. Мама в темно-голубое платье с красивой отделкой по краям, Кэти Пру в платье ярко-красное, с пуговицами, похожими на маленькие луны. Обе надели черные блестящие ботинки и волосы зачесали одинаково — немного назад.

А потом они вышли из дома и сели в автомобиль. Автомобиль Кэти Пру не любила, потому что ей нужно было сидеть на детском сиденье сзади, и из-за маминой головы ничего не было видно. Иногда — когда ехать приходилось долго — она даже забывала, какое у мамы лицо. Это Кэти Пру пугало, и она начинала дергать спинку кресла водителя, пока мама не оборачивалась и не шикала на дочку.

Из Фезербриджа они поехали мимо полей и ферм. Остановились только затем, чтобы купить лиловые цветы. Дорога поднялась в гору с кирпичными домами по бокам, а потом снова пошли поля и фермы.

— Кэти Пру, — объяснила мама, — мы едем на Винчестерское городское кладбище. Я хочу показать тебе, где похоронен твой отец. Я хочу, чтобы ты посмотрела, посмотрела на это со мной.

Кэти Пру решила пока посмотреть в окно. Они проехали несколько больших деревьев, согнутых и голых. Как выглядел папа, она не помнила, хотя мама несколько раз показывала ей фотографии. Он был высокий, много выше мамы, со светлыми волосами и широкой улыбкой. Он всегда улыбался. Фотографии лежали в маленькой плоской коробочке, и Кэти Пру перемешивала их, как карты. Вот он — улыбающийся, улыбающийся, улыбающийся. Однажды она спросила у мамы, почему он все время радуется. Мама ответила, что люди всегда такие на фотографиях. Они улыбаются, и все потом думают, что они были счастливы. Но мама была очень печальной, когда это говорила.

Кэти Пру начала трясти мамино сиденье.

Они миновали большие черные ворота и проехали мимо каменного здания вверх по извилистой дорожке. Кэти Пру смотрела в окошко. Она уже видела такие камни и раньше, около церкви. Но здесь было много новых, которые еще блестели. И очень много цветов. Такого она прежде не видела.

Дорожка расширялась, образуя небольшую стоянку. Мама остановила машину. Недалеко от большой желтой машины с огромной клешней, которая вгрызалась в землю. Клешня залезала в дыру, вытаскивала оттуда кучу влажной земли и высыпала в сторону.

— Вот смотри, Кэти Пру. Вот так людей хоронят. Сначала копают могилу.

Мама открыла дверцу автомобиля и вытащила Кэти Пру. Желтая машина издавала сильный шум. Она рычала и хрюкала, как будто там, в дыре, пережевывала землю.

Кэти Пру зажала ладошками уши.

— Я хочу домой.

— Скоро поедем. Но вначале я покажу тебе кое-что.

И вот, зажав в руке лиловые ирисы, Кэти Пру поднималась за мамой вверх на горку. Вершина ее оказалась плоской. В этом месте были только новые могилы. Чавканье желтой машины отсюда было едва слышно. Сквозь ветви деревьев пробивалось утреннее солнышко и согревало спину под курткой. Они остановились перед поблескивающим черным камнем с золотыми буковками.

— Что там написано? — спросила Кэти Пру.

— Это инициалы твоего папы, первые буквы его имени и фамилии. Т.У.Г. — Томас Уинстон Грейсон.

Внизу у подножия камня была спрятана ваза. Из нее торчали сухие желтые листья. Мама выбросила их в урну.

— Давай, ставь свои цветы.

Кэти Пру нерешительно сунула ирисы, по одному, в отверстие вверху вазы. Закончив, она посмотрела на маму.

— А мне не страшно.

— Вот, Кэти Пру, здесь похоронен папа. — Мама наклонилась и прижала ее к себе. — В «ящичке» под землей. Вот так поступают с людьми, когда они умирают. Такое бывает. И я не хочу, чтобы ты пугалась, думая о папе. Я хочу, чтобы ты запомнила: во многом он был очень, очень…

Она не закончила. Глаза застилали слезы, и Гейл отвернулась. Внизу желтая машина закончила копать, и железная клешня повисла в воздухе.

— Вот так вот. — Мама взяла руку Кэти Пру и сжала ее. — Когда Лизу похоронят, мы тоже положим на ее могилу цветы. Я просто хотела тебе показать, что это случается со всеми. Это очень печально, но не страшно.

Они пошли назад к машине. Всюду вокруг были блестящие камни и красивые цветы. Кэти Пру держала маму за руку и, подпрыгивая, запела:

«В ящичке, в ящичке. Когда-нибудь мы все будем в ящичке».


Мощенная камнем дорожка от покойницкой при церковном кладбище до южных ворот церкви св. Мартина была заполнена народом. Небеса наверху были в нерешительности, не зная, дождь или снег обрушить на головы прихожан. Хэлфорд вышел из машины, которую поставил на обочине кольцевой дороги, и, миновав церковные ворота, направился к толпе.

У дверей покойницкой он встретил констебля Бейлора.

— Добрый день, сэр, — приветствовал тот Хэлфорда. — Солидное предприятие, доложу я вам. Давно уже в этой церкви не собиралось столько народа.

Детектив внимательно оглядел толпу. Через портал, сопровождаемая мужем, прошла Джун Кингстон. Подальше он увидел рыжую в завитках голову Рут Баркер и рядом ее дочь Берил Лемпсон. Пожилой человек, видимо, отец, обнял за плечи двух молоденьких девушек. Но девушки все равно выглядели очень испуганными. Хэлфорд понимал, в чем дело. Он знал, какое жуткое впечатление производит на молодых людей смерть их сверстника.

— Послушайте, Нэт, мне нужна ваша помощь. Дело в том, что я не могу присутствовать на службе. Я оставил Мауру в полицейском управлении — она там разбирается с рапортами — и должен вернуться туда. А вас я просил бы — если можете — остаться здесь до конца. Меня очень интересует, как все пройдет. Отметьте, кто присутствует, а кто не пришел, и все остальное, что найдете любопытным. Вы лучше меня знаете здешних людей.

Молодой человек был явно польщен.

— Да, сэр. Можете не беспокоиться.

В церковь они вошли вместе с последними прихожанами. Большинство членов общины уже сидели на своих местах. Хэлфорд скользнул на последний ряд и посмотрел вперед. Ступени алтаря украшала простая композиция из роз и гвоздик разных оттенков. Он был уверен, что задумывалось это как память по чистой душе. Чистые цветы. Но они теряли свою прелесть в сравнении с пышными гроздьями рождественских венков и гирлянд, украшающих экран за алтарем.

Внимание Хэлфорда привлекла восточная стена с круглым желтым окном, похожим на глаз. Она грустно смотрела этим больным глазом на происходящее. Созерцая окно, Хэлфорд так погрузился в свои мысли, что даже вздрогнул, когда заговорил Джереми Карт. Викарий стоял за великолепной резной кафедрой, на нем был стихарь, а мягкий свет нефа падал на его точеное лицо так, как обычно освещается лицо актера на сцене.

— И сказал Господь: в судный день я воскрешу вас всех и призову к себе…

Без сомнения, преподобный Карт был в своей стихии. Взявшись обеими руками за края кафедры, он подался вперед — источник благодати, утешитель страждущих. Даже унылое желтое окно играло сейчас в его пользу. Хэлфорд поморщился. Интересно, сколько романов Троллопа[15] прочитал Карт, прежде чем решил выступать здесь, а не в телевизионных сериалах.

Хотя думать так о викарии было, пожалуй, несправедливо. Все, что рассказывал Карт вчера вечером — по крайней мере относительно своей биографии, — согласуется с рапортом полиции Грейвсленда. Единственный сын священника, сам стал священником. Такова была воля отца. Себя на его месте Хэлфорд представить не мог — весь этот мистицизм, музыка, запутанность догм, доктрин и ритуалов. Но Карт, похоже, плавал во всем этом как рыба в воде. Хэлфорд вспомнил священника в тот вечер, когда тот пытался развеселить миссис Грейсон.

Карт начал читать псалмы. Голос его звучал высокопарно и звучно.

— Господь — это наша сила и надежда. Он избавитель от всех наших бед…

И пусть земля разверзнется под нами, пусть холмы погрузятся в пучину морскую — страшиться нам нечего.

И пусть бушуют воды и вздымаются волны, и пусть горы трясутся…

На первом ряду близко друг к другу сидели Эдгар и Брайан Стилвеллы, оба спрятав лица в ладони. С такого расстояния хорошо разглядеть их было трудно. Алиби отца и сына подтверждено — когда Лиза отправилась на своем велосипеде к дому Гейл Грейсон, магазин был открыт и работал. Как раз в это время туда пришла миссис Милберри купить для своего заведения дневной запас хлеба. Она сказала, что разговаривала с ними обоими. Да и маловероятно, чтобы отец и брат были виновниками смерти Лизы. Брайан без Лизы стал совсем беспомощным. Хэлфорд вспомнил мокрую подушку Брайана, его неспособность говорить на слушании у коронера, его болтающиеся шнурки, которые аккуратно завязал преподобный Карт. Но он также вспомнил бойкие речи Эдиты Форрестер, когда она утверждала, что Лиза сделала все возможное, чтобы прекратить дружбу Брайана с дочкой Симпсонов.

Сзади Стилвеллов сидела группа молодых парней и девушек. Которая из них Симпсон? А может быть, ее здесь и нет? Хэлфорд снова посмотрел на викария. Слова псалмов эхом отражались от стен. Ни всхлипывания, ни сопения, ни каких-то еще звуков, которые издают обычно люди, когда плачут, — ничего этого он не услышал. Однако головы у всех были опущены: семья Айвори, семья Баркеров, Кингстонов, Бен Хоссет. Только один Кристиан Тимбрук, похоже, изучал Карта. Правда, в равной степени он мог созерцать и желтое окно — единственный, по всей видимости, из всех присутствующих, кто думал об этом окне, как Хэлфорд.

— Господь и сохранит, и защитит тебя своей праведной рукой…

Господь отвратит тебя от всего дьявольского…

С Хэлфорда было достаточно. Он легонько хлопнул Бейлора по плечу и начал пробираться на выход.

Небо над его головой было сплошь в тучах. У западной стены, глядя вниз на полуразрушенные могильные плиты, шумели огромные старинные тисы. Хэлфорд посмотрел на часы. В запасе есть еще пятнадцать минут, и он свернул с дорожки к тисам.

Было очевидно, что прихожане облюбовали эту старинную часть кладбища, чтобы дать природе делать свое дело. Могильные камни были плотно обвиты плющом, в щелях мраморных плит проросли пучки барвинка, сами плиты кружевом покрывала ежевика. Хэлфорд остановился у мраморного могильного камня. На нем еще остались следы искусно выгравированной розы. Хэлфорд не спеша отодвинул ветви плюща и прочел: Ребекка Лоусон, 1880–1902. Никакой больше надписи, никаких слов о безутешной скорби, никаких свидетельств о том, кем была покойная — женой, дочерью или матерью. Только имя и этот узор на камне.

«Вот и все, что осталось от Ребекки Лоусон, — подумал Хэлфорд. — От ее непрожитой жизни. А что могут оставить после себя все умершие в молодом возрасте, кроме надежд и обещаний?» Он оглянулся на церковь. Оттуда раздались первые звуки гимна. Да, когда умирают молодые, не остается ничего, кроме несбывшихся надежд.

Он наклонился и вырвал клок желтой травы за могильной плитой Ребекки Лоусон. Беловатые корни пахли затхлостью. От отбросил подальше траву и склонился за следующей. Так бы он, наверное, и привел в порядок могилу Ребекки Лоусон, если бы, бросив очередной взгляд в сторону церкви, не увидел, что из южной двери показалась Эдита Форрестер и через кладбище направляется к нему. «Черт бы ее побрал, — выругался про себя Хэлфорд и принялся вытирать руки. — Неужели и в такой день эта старая сплетница не может угомониться?»

— Старший инспектор, — начала она как ни в чем не бывало, — я видела, как вы уходили, и хочу сказать, что очень рада, что вы нашли время прийти. — И хотя никакого приглашения от нее на этот званый вечер Хэлфорд не получал, он счел разумным изобразить доброжелательную улыбку. Эдита Форрестер просияла.

— Конечно, это не то что настоящие похороны. Но все равно… я всегда считала, что панихида — самая прекрасная часть церковных обрядов. А какие чудесные слова по этому поводу в Священном Писании! В дни моей молодости невинных молодых девушек хоронили в цветочных венках на голове, а несущие гроб все были в белых перчатках. Не правда ли, чудесно? Жаль, что сейчас все это забыто.

Хэлфорд кивнул в сторону церкви.

— Очень много пришло людей, как вы считаете, мисс Форрестер?

— О да! Правда, хочу заметить, я ожидала больше. Но сейчас по телевизору так много интересного — футбол, рок-музыка, сериалы, куда там скромной панихиде, хотя бы и по невинной жертве убийцы. — Она наклонилась поближе и прошептала. — Я ожидала толпу. Видите вон ту могилу с засохшим розовым кустом? Это могила Мэдж Стилвелл. Там рядом будет похоронена Лиза.

Хэлфорд посмотрел на серый блестящий могильный камень. Весной, когда кругом расцветают цветы, наверное, эта могила может показаться достойным местом для упокоения женщины, которая страдала при жизни. Но сейчас Хэлфорда неприятно поразил вид холодного могильного камня, похожего на зеркало. «Нет, под старыми полуразвалившимися камнями со стертыми буквами — вот подлинное место упокоения, — подумал он. — Жаль, что такой памятник нельзя поставить на свежую могилу. Потомки на наши могилы принесут не стихи, а средство для мытья стекол».

— Я полагаю, — сказал Хэлфорд, — эта служба должна все-таки несколько успокоить людей. Таких случаев, наверное, здесь еще не бывало.

— Не знаю, старший инспектор. — Голос Эдиты Форрестер звучал довольно беззаботно. — Конечно, люди взволнованны, но посмотрите на эту молодежь. Да им все как с гуся вода. Может быть, один или двое из них что-то запомнят на время, может быть, кто-нибудь из них вздрогнет, когда в его руке сломается палка, или некоторое время будет бояться ездить по кольцевой дороге. Да простит их Господь за их короткую память.

Хэлфорд пристально на нее посмотрел.

— А при чем здесь палка?

— О, старший инспектор, я имела в виду палку, ту, которую убийца вставил в спицы велосипеда Лизы. Ничего особенного в этом трюке нет. Но Джун Кингстон сказала, что однажды видела такое в фильме. Вам следует поискать среди тех, кто увлекается кино.

Хэлфорд поднял лицо к небу. Идиот Роун! И — как бы не хотелось так думать — идиот Бейлор. Но Роун… Роун, с его опытом, независимо от того, как он относится к Хэлфорду, он не должен был делать такую ошибку. Ведь сведения о палке были строго конфиденциальными. А теперь об этом судачат за обеденным столом почти в каждом доме.

Южная дверь со скрипом отворилась, и на пороге показалась первая группа скорбящих прихожан. Служба закончилась.

— Хорошо, мисс Форрестер, — начал Хэлфорд. — Уверен, у вас сегодня еще много забот…

— Естественно. Но я пришла сюда к вам не просто так, а поговорить кое о чем. Перед тем как принять такое решение, я какое-то время поразмышляла. Все думала, насколько это важно. В конце концов подумала — судить об этом вам.

— Прекрасно. — Он облокотился на камень Ребекки Лоусон.

— Лиза пыталась отобрать у Гейл маленькую Кэти Пру и установить над ней опеку.

— Кто вам это сказал?

— Этого я вам сказать не могу.

Хэлфорд выпрямился и засунул руки в карманы.

— Мисс Форрестер, поскольку вы отказываетесь назвать источник информации, значит, это все не более чем сплетня. А сплетнями мне заниматься недосуг. — Он пошел к воротам кладбища, но на ходу обернулся. — А кроме того, мисс Форрестер, я очень не люблю сплетни. Если вы хотите помочь полиции, что похвально, назовите имя того, кто сообщил вам это. Если нет, то самым мудрым решением для вас было бы просто немного помолчать. Это тоже иногда полезно.

Через пару секунд он услышал, что мисс Форрестер ковыляет вслед за ним. Он остановился и подождал.

— Старший инспектор. — Она подошла, вся запыхавшись, глаза блестели. — Я не говорю вам, потому что мне это сказали по секрету. Но я уверяю вас: этому человеку можно верить. Не сомневаюсь я также и в том, что это правда. — Она развернулась крутом и потопала к церкви. На полдороге мисс Форрестер остановилась и прокричала: — И, молодой человек, никогда не смейте разговаривать со мной таким тоном.

Глава восемнадцатая

На Анизе все еще было черное шерстяное платье, какое она надевала в церковь. Она не удосужилась даже повесить на вешалку пальто — оно валялось на кухонном столе, рядом разбросаны ее туфли. Оррин молча глядел на Анизу, склонившуюся над раковиной. У него красивая жена. Прожив вместе уже много лет, он все еще понимал это. Следуя взглядом за изящной линией ее ног, он мог не только представить, но и мысленно осязать ее всю, вставленную в толстую шерсть этого траурного платья. Она восхищала его сейчас не меньше, чем когда он увидел ее в первый раз на вечеринке в Престоне и решил, что вот она — девушка, которая ему нужна, та девушка, на которой он женится.

И в плен Оррина взяла не только ее красота. Хотя в ту пору он был всего лишь зеленым репортером. За время работы в этом промышленном районе Англии Оррину Айвори доводилось повидать немало красивых женщин. И молодых, и постарше, и не только повидать. Тогда же он понял: красота — скоропортящийся товар. А вот Аниза оказалась исключением, подтверждающим правило. Она была не просто женщиной, а квинтэссенцией женщины. В его воображении она всегда представлялась ему как шепот — тихий, горячий шепот.

Он подошел к жене сзади и обнял за талию. Аниза ожесточенно драила большую сковородку, по дну которой барабанила сильная струя горячей воды, руки Анизы блестели от жира. Айвори прижался щекой к ее волосам.

— Почему ты не возьмешь какое-нибудь моющее средство?

Она замотала головой и хрипло произнесла:

— Я ненавижу эту раковину. Ты думаешь, я замужем за тобой? Нет, я замужем за этим идиотским краном, этой дурацкой трубой и всеми этими предметами, которые все эти годы чистила несчетное количество раз.

Айвори прижал ее еще крепче.

— Да оставь ты все это. Я позже уберу. Сковородка звякнула, потому что Аниза принялась за нее с новой энергией.

— Нет, я хочу ее дочистить. Просто я сказала, что ненавижу эту работу, и это правда.

Она закашлялась, плечи затряслись над раковиной. Айвори схватил ее руки и подержал несколько секунд над водой. Затем повернул к себе.

— Извини, Аниза. Эта неделя была ужасная.

— Сама не знаю, чего это на меня нашло, — вздохнула она. — Некоторые люди спокойно переживают смерть. Но не я.

Оррин погладил ее волосы.

— Но почему бы тебе не пойти отдохнуть? Джилл в своей спальне, сказала, что хочет вздремнуть, хотя сомневаюсь, что это ей удастся.

— Она вообще не спит последние несколько ночей. И снотворное не принимает. Я пыталась ее успокоить, но бесполезно. Она и слушать не хочет. Прошлую ночь я слышала, как она слонялась. Спустилась вниз, то включала, то выключала телевизор. С трудом догадываюсь, что с ней творится.

— Служба прошла. В конце концов хотя бы с одним делом покончено. Может быть, сейчас станет полегче.

— Может быть. — Аниза выскользнула из его объятий и тыльной стороной кисти вытерла нос. — Я рада, что мы не пошли к Стилвеллам. Сомневаюсь, что я легко бы это перенесла. У них там полно народу и без нас. Распоряжается всем Эдита Форрестер. Значит, будет порядок. А тебе на работу сегодня надо?

— Нет, Гриссом был на заупокойной службе. Он знает, что делать.

— Как, ты посылал репортера на религиозную службу?

— Конечно. — Айвори не нравилось, когда на ее лице появлялось испуганное выражение. — Дорогая, газета должна публиковать информацию. А кроме того, даже ты не знала, что был Гриссом. Ни диктофонов, ни щелкания фотовспышек. Он был очень осторожен.

— Но это как-то неприлично.

— Есть только одна неприличная вещь — убийство Лизы. А все остальное — серия вынужденных действий, хотя порой и не очень приятных, но направленных на то, чтобы примириться с этим фактом.

Аниза нахмурилась, и Оррин снова притянул ее к себе. Прижав влажные ладони к его щекам, она прошептала:

— Пойду поднимусь, проверю, как там Джилл.

— Будь с ней поласковее. Ты же знаешь, она увидит, что ты расстроена, и ей захочется тебя утешить.

— Постараюсь сделать веселое лицо. Может быть, мне потренироваться перед зеркалом?

— Не надо. У тебя всегда лицо ангела.


Хэлфорд вошел в полицейский участок, организованный в Центре отдыха и развлечений. В этот час там работало не много людей. Несколько сотрудников сидели у компьютеров и обрабатывали данные поиска «м-ра Э». Ричард Роун наклонился к молодому констеблю-девушке и, показывая на список телефонов, что-то негромко ей втолковывал. Он лишь мельком взглянул на вошедшего. Хэлфорд сразу же направился к кофеварке, в которой выкипал густой осадок, оставшийся на дне, и выключил ее. Небольшая корзина рядом с ней стояла переполненная использованными одноразовыми пластмассовыми стаканчиками.

Роун выпрямился и протянул Хэлфорду папку.

— Экспертиза велосипеда, — кисло произнес он. — Должно вас заинтересовать.

Хэлфорд сел и начал просматривать бумаги.

— Значит, они предполагают, что когда палка была вставлена в спицы, велосипед двигался со скоростью 10–15 миль в час. И это заставило его подпрыгнуть. Так. Но все равно, на чем ехал убийца, определить нельзя. Он мог ехать на мотоцикле — скорость Лизы это позволяла. С таким же успехом он мог ехать на мопеде. А вот велосипедисту было бы очень трудно подъехать достаточно близко, чтобы вставить палку. Стоило ему покачнуться, и он бы упал. Но свидетельств, падал ли еще один велосипедист, кажется, нет?

— Нет, — безразлично произнес Роун. — И мы проверили в Фезербридже всех. Ни у кого нет мотоцикла. Владелицей единственного мопеда является миссис Грейсон.

Хэлфорд так напряженно вчитывался в документ, что у него начало двоиться в глазах.

— Да, — медленно проговорил он, — значит, велосипед не исключается. — Он помолчал некоторое время, а затем передал папку Роуну. — Хорошо. Это больше поможет не нам, а защите. Что-нибудь еще?

Роун кивнул на девушку-констебля.

— Она занимается подтверждением алиби. Собирает все сведения, полученные о передвижении свидетелей между девятью двадцатью и десятью тридцатью, когда Брайан Стилвелл нашел тело. Владелец овощного магазина говорит, что миссис Грейсон вошла к нему примерно в девять тридцать и пробыла несколько минут. Купила «Таймс» и ничего больше. Репортер Гриссом подтверждает, что Джилл и Оррин Айвори выехали из редакции примерно в девять тридцать. Владелица газетного киоска заявила, что Айвори заходили к ней где-то в начале одиннадцатого, сразу же после заправки на станции в Истли. Алиби остальных еще проверяются.

Кивок Хэлфорда Роун расценил как конец разговора. Он подошел к кофеварке, быстро ее вымыл, налил воды и включил.

Вскоре по всему помещению поплыл аромат свежего кофе.

«Пошел он к черту, этот Роун, что, у меня других дел нет, что ли, чем смотреть на него», — решил Хэлфорд и потянулся к телефону.

Гейл Грейсон взяла трубку только после пятого гудка.

— Миссис Грейсон, это старший инспектор Хэлфорд. — В трубке прослушивались отдаленные шумы, напоминающие крики обезьян в джунглях. — Я позвонил вам в неудачное время?

— Это зависит от того, что вам нужно.

— Я хотел бы прийти и поговорить с вами. Сейчас это возможно?

— Если насчет поговорить, то да, вы действительно позвонили в неудачное время. Я только что привела Кэти Пру с прогулки.

— Понял. А как насчет того, чтобы попозже?

— Надо подумать. А вам это важно именно сегодня?

Хэлфорд не отвечал. Если быть честным, то следовало бы признать, что дело несрочное. Он бросил взгляд на девушку, которая, прикрыв рот рукой, нервно говорила по телефону. Она поймала его взгляд и покраснела. Роун слонялся в дальнем конце комнаты, то и дело поглядывая на Хэлфорда. Не было никаких сомнений, что он с нетерпением ждет, когда Хэлфорд уберется отсюда ко всем чертям. Маура и Бейлор были заняты. Хэлфорд мог, конечно, попросить Роуна, чтобы он выделил ему кого-нибудь в помощники для проведения дознания, но просить было очень противно. А кроме того, ему хотелось поговорить с миссис Грейсон наедине.

— К сожалению, это не может ждать.

Она устало вздохнула.

— Дочка через час пойдет спать. Если вы хотите, чтобы во время разговора ее не было рядом, тогда придется подождать.

— Согласен.

Не сказав больше ни слова, Гейл повесила трубку.


Маура ожидала, что у Стилвеллов к этому времени все стихло. Куда там! Дом был похож на вокзальный перрон, откуда только что, высадив пассажиров, отошел поезд. Кажется, здесь собрались все женщины Фезербриджа. Но и мужчин было достаточно. Они столпились в холле, покуривая и обсуждая футбольные новости.

Эдиту Форрестер найти было несложно. Она хозяйничала на кухне, рядом со шкафом для посуды. Стол был заставлен грязными тарелками. Когда Маура вошла, внимание группы женщин, одетых в траур, было приковано к Эдите Форрестер.

— Это было так грубо и неприлично, — первое, что услышала Маура, и мисс Форрестер ей улыбнулась. — Он никакого права не имел так разговаривать со мной. Я же просто хотела помочь.

Женщины сочувственно зароптали. Маура подняла руку.

— Я могу поговорить с вами?

Мисс Форрестер замолкла, внимательно посмотрела на нее, поджала губы и кивнула.

— Хорошо. Вы тогда были очень милы. Мы поговорим.

Она поправила кружевной воротник и начала пробираться к выходу.

Маура направилась было за ней, но ее рукав поймала чья-то жилистая рука, вся в венах.

— Ну и что из того, что она хотела взять ребенка? Что, за это надо сразу убивать?

Маура осторожно высвободила руку и, бормоча какие-то слова, которые ничего не значили, сделала попытку выйти из комнаты.

Чей-то голос сзади вдруг пробасил.

— А почему вы здесь? Почему не занимаетесь своей работой?

Со всех сторон ее сжимали тела. Две женщины загородили ей выход. Сзади кто-то произнес:

— Вы арестуете ее? Когда вы арестуете ее? Такая женщина не должна гулять на свободе.

— Наши мужчины говорят, что…

— Может быть, нам самим что-нибудь предпринять, пока полиция бездействует?

Ну, это уже слишком. Расставив для устойчивости пошире ноги и сосчитав до трех, Маура повернулась кругом. Женщины подались назад и под ее взглядом замолкли.

— Мы никого не собираемся арестовывать, потому что некому предъявить обвинение. — Слова ее повисли в воздухе. — Обвинение можно предъявить только, если есть доказательства. Вы все, наверное, провели немало времени у своих телевизоров и должны быть знакомы с этой несложной на первый взгляд процедурой. То, что вы сегодня слышали, это не более чем слух. А на основании слухов в этой стране, слава Богу, никого арестовать нельзя. Помните, сегодня вы требуете арестовать ее, но завтра кто-нибудь может потребовать арестовать вас. Так вот, если вам больше нечего сказать, то я прошу обратить внимание на семью, ради которой вы здесь сегодня собрались.

Она оглядела притихших женщин, повернулась и вышла.

— Мисс Форрестер, — начала Маура, — мне очень неприятно вам это говорить, но вы ведете себя неправильно. Очень неправильно. Во-первых, единственное, что у нас есть, это ваше устное заявление, будто Лиза хотела учредить над ребенком опеку. Во-вторых, даже если она кому-нибудь об этом и сказала, это еще не доказательство того, что предпринимала в этом направлении какие-то действия. И уж тем более это не означает, что миссис Грейсон — зная, что все права на ее стороне, что любой суд признает подобные намерения Лизы абсурдными, — в холодное декабрьское утро сядет на велосипед и отправится душить Лизу, как гуся под Рождество.

Может быть, и не следовало так резко говорить, но Маура рискнула. И кажется, не ошиблась.

— О детектив Рамсден, что за ужасные слова вы произносите в доме, в котором траур! — Голубые глазки мисс Форрестер блеснули. — Пойдемте в гостиную и поговорим там.

Войдя в гостиную, мисс Форрестер шуганула оттуда троих подростков, развалившихся на диване. Затем села и пригласила сесть Мауру.

— Я думаю, вы правы, — начала мисс Форрестер. — Не следовало им говорить. Мне доверили тайну, а я рассказала о ней не только полиции, но и половине Фезербриджа. — Несмотря на эти слова, очень расстроенной она не выглядела. — Просто старшему инспектору не надо было так со мной говорить. Это все из-за него.

Маура понимающе кивнула, считая, что женщина в данном случае права.

— И тем не менее, мисс Форрестер, если вы будете вести себя более осмотрительно, то окажете нам большую помощь, и Лизе тоже. Нам очень нужна помощь. Но не суд Линча. Как раз этого бы мы хотели избежать.

— Суд Линча? — Мисс Форрестер выглядела по-настоящему удивленной. — Вы думаете, эти женщины способны на суд Линча? Дорогая, вы ошибаетесь. Мы все глубоко верующие.

— Может быть, не именно эти дамы, мисс Форрестер, но слух в пределах кухни не удержишь. И никто не знает, что случится, когда он начнет гулять по улицам. С секретами надо обращаться очень осторожно. Вы так не считаете?

Вот сейчас мисс Форрестер слегка заволновалась и тяжело задышала. В ней боролись два чувства: гнев и смущение. И Маура отметила, что, к чести мисс Форрестер, последнее победило.

— Я об этом как-то не подумала. Да, вы правы. В будущем мне надо быть более осторожной.

— А теперь, чтобы все поставить на свои места, может быть, вы сообщите, кто вам это рассказал.

Мисс Форрестер поджала губы.

— Я не могу.

— Мисс Форрестер, послушайте меня. Вы уже говорили всем этим людям, что Лиза хотела установить над Кэти Пру опеку. Они знают, что кто-то доверил вам этот секрет. Начнутся предположения и догадки, кто бы это мог быть. Возможно, они догадаются. И если этот кто-то живет в Фезербридже, то скоро до него все это дойдет. И он поймет, что вы выдали его тайну. А теперь возьмем меня. Я специально обучена действовать в подобных ситуациях, и если вы скажете мне, то обещаю, что пойду к этому человеку и представлю все дело в нужном и для него и для вас позитивном свете. Так будет много лучше. Поверьте мне.

Все время, пока Маура говорила, мисс Форрестер не сводила глаз с ее лица. Она сначала поджала губы, потом облизнула их и… сдалась. Маура победила.

— Это Джилл, — тихо произнесла мисс Форрестер. — Джилл Айвори. Но будьте с ней поделикатнее. Вы мне обещали.

Глава девятнадцатая

Внезапно Гейл почувствовала, что ей жарко. Голубое шелковое платье, которое она надела для поездки на кладбище, теперь сдавливало ее, как мягкий стеклянный колпак. Гейл вспотела так, что лицо под косметикой стало щипать.

Все это она почувствовала через тридцать минут после звонка Хэлфорда и заметалась по дому, пытаясь навести порядок. Кэти Пру на кухне что-то рисовала, а Гейл начала убирать лестницу, заваленную игрушками. Было что убирать и в гостиной, и на кухне. Только в кабинете вроде бы относительный порядок. Гейл подобрала несколько бумажек на полу в холле, закрыла все двери в комнаты внизу и направилась в спальню.

Что бы там впереди ни было, но переодеться надо. Она выдвинула ящик, засунула руку поглубже и вытащила пригоршню свежих трусиков. Чистые, шелковые. Как и вообще все ее белье. Пахнущее корицей и выстиранное только вручную, оно было не старше трех месяцев. К этому ее приучила бабушка в их старом доме в Атланте.

Бабушка… Перед глазами Гейл возникла бабушка, повторяющая предостережения — она их повторяла беспрестанно. О том, что надо беречься поездов, грузовиков, автобусов. Но Гейл подсчитала, что шансы попасть под один из этих видов транспорта ничтожны, и вела себя беспечно.

Но теперь она знала, что грузовик рано или поздно появится и проедет по твоему телу как раз в тот момент, когда ты полностью расслабишься и совсем его не ждешь. По ней грузовик проехал три года назад, да не один, а несколько — широкие и темные. Они вломились в ее дом, в эти шкафы, ящики, оставили после себя вечную память о звуке, который раздается, когда тяжелые ящики волокут вниз по лестнице.

Гейл закрыла глаза. Собственно, единственное существенное, что ей оставил в наследство Том, — это постоянное, непреходящее чувство разочарования.

Она вздохнула, и в этом вздохе взаимно погасили друг друга желания смеяться и плакать. Девушка задушена шарфом, обернутым вокруг шеи; другая молодая женщина медленно угасает в своем доме-тюрьме. Поистине разнообразны пути ухода человека из жизни.

Гейл не слышала, как в комнату вошла Кэти Пру.

— Смотри, мама. — Она протянула листок бумаги. — Это обезьяна без хвоста. Она сидит на дереве.

Гейл посмотрела на дочь. Глаза ребенка были такие ясные, чистые и счастливые, а ножки такие крепенькие и шустренькие. «Достаточно, — подумала Гейл. — Достаточно смертей в этом доме. Достаточно жертв».

К тому времени, когда Хэлфорд постучал в дверь, Кэти Пру уже спала в постели Гейл, а в доме было безукоризненно чисто. В чайнике закипала вода. Гейл открыла дверь. Она была в шерстяном траурном платье и без чулок.


Гейл проводила его в кабинет и сразу же побежала на кухню. Вернулась через пять минут с чайным подносом, который поставила на низкий деревянный комод рядом с креслом. Затем села в кресло и нерешительно посмотрела на поднос. Смотрела до тех пор, пока Хэлфорд не наклонился и не взял чашку сам.

— Позвольте мне поухаживать за вами?

Она взглянула на детектива, вначале испуганно, а затем — что его весьма удивило — рассмеялась.

— Извините, я что-то замешкалась. Но все же позвольте мне распоряжаться чаем, у меня опыта больше.

Гейл сосредоточилась на разливании чая. Лицо ее купалось в алебастровом свете, идущем из окна, а глаза приобрели оттенок, какой имеет мокрый песок. Снаружи ветер пытался разогнать мелкий дождь, голые ветви деревьев в саду были усеяны жемчужинками капель.

В доме родителей висела картина Кассата «Пикник на лодках». Странно, почему Хэлфорд вдруг вспомнил сейчас об этом. Между яркими летними красками Кассата и нежным колоритом серого, который миссис Грейсон избрала для своего кабинета, сходства было очень мало. Вернее, почти никакого. И тем не менее он почему-то очень четко вспомнил ту картину.

«А все потому, что я немножко больной (а может быть, даже и не немножко), — раздраженно убеждал себя Хэлфорд. — Зачем я сюда явился? Зачем?» И в самом деле, зачем он пришел? Подспудной целью визита было попытаться вытащить из миссис Грейсон суть, а возможно, и опасность отношений Лизы с Кэти Пру.

На комоде стояла ваза с желтыми яблоками. Миссис Грейсон потянулась, выбрала одно и протерла салфеткой.

— Извините, но, кроме яблок, мне сегодня угостить вас нечем. Я еще не ходила в магазин.

— Не беспокойтесь. Я очень благодарен, что вы согласились встретиться со мной.

Она кивнула и рассеянно начала тереть веко под левой бровью, пока оно не покраснело.

— Смешно, но весь день меня не покидает желание поесть запеканки из риса, овощей и мяса, жареного цыпленка и дрожжевых лепешек. Такую пищу у нас готовят на поминках. Странно, откуда у меня это? Ведь в моей жизни было не так уж много похорон, а я помню. — Гейл на секунду замолкла. — Я не пошла на панихиду по Лизе. Не смогла.

Хэлфорд никак не мог понять эту женщину. Сейчас она казалась вполне открытой, даже откровенной. Или, может быть, это то, что в ее странном мире считалось открытостью?

Хэлфорд понимающе улыбнулся.

— Когда я был подростком, моя мама всегда к визиту дяди готовила ростбиф. Он был братом отца, и никто у нас в семье его не любил. Дядя потерял на войне зубы и пугал нас с сестрой своей вставной челюстью. «Проверял наши рефлексы», как он любил говорить. Мать готовила ростбиф, зная, что есть он его не может. А я до сих пор люблю хорошо прожаренный ростбиф.

Гейл вежливо улыбнулась, но на ее лице промелькнула какая-то тревога. Затем наступила тягостная тишина. Время шло. Хэлфорд вспомнил, что Кэти Пру может скоро проснуться. Он взял чашку и поднес к губам.

— А ваш дедушка воевал?

Этот вопрос, похоже, ее несколько удивил, но ответила она охотно.

— На второй мировой войне, вы имеете в виду? Не знаю… А впрочем, не думаю. — Она коротко рассмеялась. — Я понимаю, возможно, это звучит странно, что не знаю. Но тем не менее это так.

«Особенно, если учесть, что ты историк», — отметил Хэлфорд. Дальше вопросы можно было задавать в двух направлениях, и он не был уверен, какое из этих направлений быстрее приведет к желаемому результату. Наконец решил — учитывая опыт прежних бесед с миссис Грейсон, — что самым лучшим будет плавание вокруг да около.

— Вы были единственным ребенком в семье?

— Да, мне было пять лет, когда умерла мама. Я выросла у бабушки в Атланте, но у меня есть еще три тетки в Джорджии. Поэтому детство я провела, путешествуя от одной к другой. Наш клан на Юге большой и шумный.

— А ваш отец? Он тоже умер?

— Нет. Отец, насколько мне известно, жив, но оставил меня на попечение женщин, а сам где-то затерялся, опять же среди женщин. — Она замолкла, и Хэлфорд заметил, как в ее речи все сильнее начинает проявляться американский акцент. — А впрочем, ведь это вам должно быть известно. У вас же на меня должно быть заведено досье или что-то в этом роде.

Конечно, он знал. Знал, что ее мать двадцати шести лет от роду погибла в автомобильной катастрофе, а отец — художник — после этого больше не женился. Хэлфорд даже знал кое-что и о ее бабушке, бывшей учительнице, которая в начале 80-х годов стала известным на Юге модным декоратором. Но эти факты на дело Лизы Стилвелл свет не проливали.

— Я полагаю, люди всегда считают, что мы знаем о них больше, чем это есть на самом деле. — Он взял салфетку. — По-моему, у вас на Юге слегка поклоняются матриархату.

— Слегка. — Гейл сделала паузу, а потом добавила: — Но это не совсем точно. Я знаю, что есть много историков и социологов, утверждающих обратное: на Юге правит патриархат. Но все-таки миф о матриархате на Юге имеет право на существование.

— Я что-то не совсем понял?

— Нечто похожее произошло после первой мировой войны по всей Америке. Во время войны многие женщины были вынуждены пойти работать. Потом начали возвращаться с фронта мужчины и стали оттеснять женщин назад, на кухни, к кастрюлям, к домашней работе, в сферу низкооплачиваемой, так называемой женской работы. Но некоторые из женщин покинуть отвоеванные позиции отказались. То же самое происходило и раньше, после Гражданской войны на Юге, но, я думаю, тогда это было более ярко выражено. Женщины не хотели терять не только деньги и какую-то власть, они не желали отдавать свободу. Ведь во время Гражданской войны свободу обрели не только рабы…

Белые мужчины вернулись с войны разочарованными, потерянными, в состоянии депрессии. Во многих семьях на первый план выдвинулись женщины. Знаете, это даже любопытно, но такое можно наблюдать и по сей день. В Статлерс-Кросс, маленьком городке в Джорджии, где сейчас живет моя бабушка, вы можете найти женщин с дипломами магистров замужем за самогонщиками. Я имею в виду не тех богатых мафиозных самогонщиков, а обычных, со скучными глазами, часто без одной ноги. — Гейл заговорила с заметным раздражением. — В нашей семье мой отец был единственным исключением. Мужчины растаяли, превратились в ничто.

— Том тоже превратился в ничто?

— Да, — ответила она и подняла глаза. — Для меня по крайней мере.

Прежде чем задать следующий вопрос, Хэлфорд несколько секунд помолчал.

— А как получилось, что такая девушка, как Лиза, стала присматривать за вашим ребенком?

— Что значит «такая девушка, как Лиза»?

— Ну… незрелая. Во всяком случае, для своего возраста… эгоистичная… бесцеремонная…

— Кто вам это сказал? — Гейл устало посмотрела на него.

— Берил Лемпсон очень боялась неудачи своей четвертой беременности. Для нее было так важно в тот момент, чтобы никто не обсуждал ее состояние, никто не трогал ее. Лизе, видимо, и в голову не приходило подумать об этом.

Миссис Грейсон взяла с подноса еще одно яблоко.

— Лиза вообще была не в состоянии войти в положение другого человека. Но Берил Лемпсон — это только одно мнение. Есть много других людей, считающих Лизу чудесной.

Хэлфорд изучал лицо Гейл. Тревога исчезла, но ей становилось все труднее скрывать нарастающее раздражение.

— Но у вас, наверное, есть о ней более или менее объективное мнение? — предположил Хэлфорд.

— И вы думаете, я вам его скажу?

— Я думаю, какая-то часть внутри вас хочет этого. — Он покрутил усы, продолжая разглядывать Гейл. — То, что вы узнали, то, что вы разглядели в Лизе, может помочь следствию, и очень сильно. И вы это знаете. Я не спрашиваю сейчас ни о каких фактах. Я просто хочу знать ваше мнение. И ваши предположения.

— Послушайте. Вы должны быть к Лизе снисходительны. — Она глубоко вздохнула. — В конце концов ее мать…

— Пожалуйста, не надо. Я знаю, лишиться матери — это очень и очень плохо. Но все же такой подход ничего не объясняет…

— Как это не объясняет? Напротив, многое объясняет, если не все.

— Вы были у нее в доме, миссис Грейсон? Вы видели ее комнату, ее одежду? Кстати, сколько вы ей платили за работу?

— Шестьдесят пять фунтов в неделю.

— Этого недостаточно, чтобы позволить себе то, что она имела. Как вы объясняете это?

Она зашаркала ногами под креслом и перестала бороться со своим раздражением. Глаза ее, обращенные к Хэлфорду, были печальны.

— Многие вещи ей дарили, мистер Хэлфорд. Лизу жалели и дарили. Может быть, в том, что она так окончательно и не повзрослела, виноваты люди. Виноваты окружающие. После смерти матери девочку все принялись баловать, задаривать, воспитывать. Каждый по-своему. — Она вцепилась пальцами в подлокотники кресла. — Это только мои предположения. Я сейчас просто пытаюсь рассуждать сама с собой.

— Вы не можете назвать мне персонально людей, которые особенно опекали Лизу, делали ей подарки?

— Нет. Назвать их я вам не могу. Это было бы слишком. Так недолго скатиться и к прямым обвинениям.

Хэлфорд сменил тактику.

— А вы? Вы сами что-нибудь делали для нее? Вы считали, что ее нужно баловать или воспитывать?

Она наклонилась вперед и твердым голосом произнесла:

— Нет. И должна признаться, что будь у меня возможность, то держалась бы от Лизы как можно дальше.

— Почему?

Гейл возбужденно покачала головой.

— Она… от нее можно было ждать чего угодно. Если бы у меня был выбор, я бы никогда с ней не связалась. Но других вариантов у меня не было.

— Вы пытались найти кого-нибудь еще?

— Да. Но как по-вашему, много найдется желающих работать у женщины, связанной с террористами? Много найдется мамаш, которые бы разрешили своим дочерям приходить сюда и присматривать за «дьявольским семенем»?

На глазах у Гейл появились слезы. Она нетерпеливо их вытерла и встала. Женщина была очень расстроена. Нет, миссис Грейсон была сокрушена. Причем так очевидно, осязаемо, ощутимо. Внезапно ему захотелось обнять Гейл, взять за руки, утешить, вдохнуть в эти руки жизнь — свою жизнь, сделать так, чтобы она стала и ее жизнью…

Но детектив осторожно и мягко заметил:

— У вас был выбор. Вы могли вернуться домой.

Все ее лицо было сейчас сплошные глаза, сплошная боль. Голос едва слышен.

— Стать еще одной женщиной южного клана? Женщиной матриархата? Думаю, что вы, мистер Хэлфорд, это все не слишком хорошо понимаете.

Они уже стояли оба. Их разделяло всего три шага. Хэлфорд возвышался над ней, Гейл едва доставала ему до середины груди.

— «Я проснулся — она упорхнула,

И снова мой день превратился в ночь…»

Блестящее определение тоски по Мильтону. Хэлфорд не понимал, зачем прочитал эти строчки. Такое, прежде чем произнести, надо было подвергнуть строгой цензуре, даже независимо от того, насколько оно относится к Гейл Грейсон или как много этим можно что-то объяснить.

На нее же стихи произвели эффект поистине поразительный. Гейл отпрянула от него, схватила поднос и побежала вроде бы на кухню, но остановилась и снова поставила поднос на комод. Чашка, из которой он пил, перевернулась, и недопитый чай залил салфетки на серебряном подносе.

Гейл начала кружить вокруг него.

— А разве в том, что «снова мой день превратился в ночь», не вы виноваты? Вы! Хоть бы ради приличия этого не говорили.

Хэлфорд не знал, куда смотреть — на нее или на перевернутую чашку, катающуюся по подносу. И на то, и на другое смотреть было одинаково неловко. Он беспомощно поднял руки.

— Конечно, я все это видел. Конечно, я все это понимаю, — произнес он умоляюще, ненавидя себя в этот момент, но все равно не в состоянии контролировать свой голос. — А вы думаете, я ничего не заплатил за это? А вы знаете, что представляла моя жизнь все эти три года? Саутгемптон. Помните Саутгемптон? Вы думаете, я случайно там оказался? Просто вышел прогуляться? Ради Бога, поверьте, Гейл, мне надо было поговорить с вами, надо было извиниться. Мне нужно было, чтобы вы поняли.

Он замолк, пораженный непониманием в ее глазах. В этой комнате, которая всего несколько минут назад была чистой и прохладной, вдруг стало душно и жарко. Пот начал заливать его глаза, так что даже стало трудно смотреть.

Она не помнит встречу в кафе? Господи, она не помнит Саутгемптон!

Хэлфорд пошел к двери, но она покачала головой и пробормотала.

— Не уходите. Не сейчас. Я только на кухню. Я сейчас вернусь. Прошу вас, пожалуйста, не уходите.

С подносом в руках она исчезла за дверью. По звукам, доносящимся снизу, по шуму воды в раковине Хэлфорд понял, что немедленно Гейл не возвратится. Довольный хотя бы этим, он подошел к окну и приложил голову к стеклу, чтобы остудить лоб. Там, снаружи, дождь усилился.

Рядом с окном стоял письменный стол Гейл. Типичный рабочий стол пишущего человека. Хэлфорд скосил глаза на солидную стопу бумаг и книг, которая возвышалась у компьютера. Просто так, без всякой цели, он запустил пальцы под стопу и что-то оттуда вытянул. От взгляда на это «что-то» у него заболело в груди.

Войдя в комнату с подносом, на котором стояли два высоких бокала с темной жидкостью, Гейл застала его сидящим в кресле у ее письменного стола. В одной руке он держал черно-белую фотографию, а в другой — пыльный пожелтевший экземпляр «Обозревателя».

— Я и не знал, что для исследования судьбы корабля «Алабама» нужно обращаться к фактам новейшей истории.

Гейл вскрикнула и ринулась к нему. Он бросил фотографию с газетой на стол и перехватил ее руку.

— Откуда это? — прошептала она. — Господи, откуда вы это достали?

Хэлфорд отпустил ее руку, взял с подноса оба бокала. Один сунул Гейл в руку, проводил ее до кресла, посадил и заставил выпить. Затем выпил сам. Проделывая все это, он чувствовал, как трясутся ее руки. Гейл неподвижно застыла, откинувшись на спинку кресла, глядя мимо него, на стол.

Заголовок статьи гласил: «Знала ли вдова?» А на фотографии, лежащей рядом с газетой, стояла Гейл Грейсон, молодая, красивая, улыбающаяся, на фоне… целого склада оружия.

Глава двадцатая

Даже если бы у нее сейчас вдруг выросли крылья, все равно Джилл Айвори не стало бы от этого легче. Она лежала в постели, комната была освещена ровным послеполуденным светом. Джилл пришла из церкви, тут же сбросила платье и сейчас лежала под одеялом в лифчике и трусиках. Лежала, вроде бы полуспала.

В этом полусне Джилл чудилось, что она прыгает в постели, подпрыгивает очень высоко, так что пальцами достает потолок. А ноги ее погружаются в матрац, с каждым прыжком все глубже и глубже, и матрац становится все тоньше и тоньше. Наконец она отталкивается пальцами ног от пола и подпрыгивает. На сей раз так, что пробивает потолок, крышу и летит к верхушкам деревьев. Вот теперь стало легко и хорошо. Отец открыл дверь ее комнаты и порвал последнюю ниточку, связывающую ее с домом. Джилл взметнулась еще выше.

И все же она слышала шепот отца:

— Она еще спит. Не надо ее будить.

Джилл пересилила себя и с трудом села в постели. Отец разговаривал по радиотелефону.

— Кто это, папа? Я уже проснулась. Могу говорить.

Отец нахмурился и передал ей трубку. Это была детектив Рамсден.

— Вы можете побеседовать со мной? У меня несколько… вопросов.

Соединение было неудачное, Джилл напрягалась, пытаясь расслышать слова Мауры Рамсден.

— Не надо сегодня встречаться, дорогая, — тихо сказал отец, присевший рядом. — Я объяснил, что ты не можешь, но она очень настаивала. И тем не менее предложи встретиться с ней завтра.

Недавняя легкость во всем теле улетучилась, тело снова наполнилось свинцом, а вместе с ним навалилась и усталость.

— Я могу с вами встретиться сегодня, — громко сказала в трубку Джилл. — Вы слышите меня? Я могу встретиться с вами через час.

Отец хлопнул себя по коленям. Детектив Рамсден говорила что-то насчет места встречи.

— Нет, — ответила Джилл. — Не здесь. Я хочу прогуляться. Где? В редакции? Хорошо. Встретимся наверху.

В ухо ударил гудок отбоя, и Джилл передала трубку отцу. Он не отрывал от нее глаз, и она под его взглядом вылезла из-под одеяла и подошла к шкафу одеться.

— Это глупо, — произнес он. — Всего лишь три часа назад закончилась панихида. Абсолютно ничего страшного не произойдет, если ты встретишься с ними завтра.

Она вынула из шкафа коричневый свитер и джинсы.

— Мне надо развеяться, папа. Я хочу выйти куда-нибудь из дома.

— Я знаю одно, Джилл: тебе нужно отдохнуть. Так долго это продолжаться не может.

Она выдвинула ящик и достала коричневые носки. Их ей подарила Лиза на день рождения, три месяца назад, вместе с такого же цвета головной лентой. Она обернула носки вокруг головы и прижала их кулаками.

— Папа, Лиза была не твоей подругой, а моей. И я знаю, как горевать по ней.

— Прекрасно. — Он заставил себя подняться. — Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Нет, папа. Я сама отвечу на все их вопросы. И кроме того, детектив Рамсден мне нравится. С ней очень легко.

— Как может быть с ней легко, Джилл? — Отец пытался говорить и мягко, и строго. — Она же из полиции. Как бы по-доброму она себя ни вела, какой бы ни казалась внимательной, ей же не твое общество нужно, а твоя информация. И не вводи себя в заблуждение, думая, что ее интересуешь лично ты. — Он направился к двери, но остановился. — Учти, так же ведут себя и журналисты. Ты ведь хочешь стать журналисткой, значит, должна понимать это.

Оррин Айвори толкнул дверь и прикрыл ее за собой. Джилл вздохнула и начала быстро одеваться. Слегка мазнула губы помадой, двумя движениями причесала волосы.

Вышла на крыльцо и почувствовала себя легко — даже сама удивилась. Спрыгнула по ступенькам вниз, засунула руки в карманы и сквозь мелкий дождь пошла в редакцию «Обозревателя».

Прошло уже больше трех часов, а она только сейчас вспомнила о панихиде. Все ей там показалось таким стерильным и бессмысленным. Может, когда будут настоящие похороны, с гробом, поставленным у алтаря, может быть, тогда она что-нибудь и почувствует. Хотя не уверена и в этом. Она просто не могла представить Лизу в гробу. Лизу с белой кружевной подушечкой под головой. Джилл боялась, что во время похорон обязательно лопнет веревка, когда гроб будут опускать в могилу, и он пойдет одним концом вниз.

Джилл подошла к редакции «Обозревателя» и распахнула дверь, вместо разбитого стекла — картон. Где-то вдали слышались голоса, но внизу никого не было, кроме секретарши Деб. Она сидела и заклеивала петлю на чулке красным лаком для ногтей.

— О, птичка, привет! Не ожидала тебя увидеть. — Она снова окунула кисточку во флакончик с лаком. — Думала, что Его Преосвященство брат Айвори даст тебе отдых на весь уик-энд.

Немного смущенная Джилл улыбнулась.

— Нет, это я по своей инициативе. Просто захотелось проветриться. — Она нервно рассмеялась. — Его Преосвященство? Я раньше не слышала, чтобы его так звали.

Деб сосредоточилась на чулке.

— А теперь знай. Конечно, мы в это ничего обидного не вкладываем. Сама подумай о своем отце. Он ведь немножко… ну, сама понимаешь…

Оставив фразу незаконченной, она наконец оторвалась от своей работы и посмотрела на Джилл.

— Кстати, я еще не высказывала тебе своих соболезнований насчет Лизы. Мы все тебе очень сочувствуем. Правда, я не очень хорошо ее знала, но она производила очень приятное впечатление.

Джилл улыбнулась.

— Спасибо. Через несколько минут сюда придет детектив Рамсден. Скажи ей, что я кабинете отца.

— Полиция? Неужели они не могут оставить тебя в покое даже в такой день?

— Ну, если бы у меня умерла бабушка в своей постели, тогда, наверное, они бы меня не беспокоили, — невозмутимо ответила Джилл. — Но когда убита лучшая подруга…

Она убежала наверх, так и не закончив фразу и не дождавшись реплики Деб. Джилл ожидала увидеть сотрудников отдела рекламы, которые обычно работали в это время. Но у компьютера сидел лишь один Бобби Гриссом.

— Привет. — Он нажал на несколько клавиш и очистил экран монитора. — Только не говори, что папа заставил тебя сегодня работать.

Джилл почувствовала, что щеки ее порозовели.

— Нет. Отец Исповедник был даже недоволен, когда я сказала, что иду сюда.

Она сняла пальто, села на стул за ближайшим столом и посмотрела на Гриссома.

— Мне надо было выйти из дома. Там просто нельзя находиться. Мама вся в слезах. Папа ходит из угла в угол, пытается всех успокоить, прямо как Дед Мороз. Я знала, что, когда потеряешь кого-то близкого, это ужасно. Но не знала, насколько это ужасно.

— Да, — мягко ответил Гриссом, — мертвые всегда тянут за собой живых.

— Именно так я и думаю. — Джилл удивленно взглянула на него. — Странно, не правда ли?

На противоположной стене висела репродукция в большой раме с орнаментом из золотых и зеленых лавров. Там были изображены: печатный станок, гусиное перо и связка бумаг. Надпись внизу гласила: «Кирпичи Утопии». Когда Джилл была ребенком, эта картина висела над диваном в гостиной. Теперь ее переместили на не менее важное место, в редакцию новостей.

Джилл уставилась на свои колени и пригладила волосы.

— Бобби, а что значит работать у моего отца? Гриссом взглянул на экран монитора, развернул стул и придвинулся поближе к ней.

— Я бы сказал, что работать у твоего отца довольно неплохо. Даже очень хорошо. Он из тех, кого называют настоящим журналистом. Действительно верит в то, чем занимается. — Гриссом пожал плечами. — Мне с ним работать нравится. А почему ты спросила?

— Да там внизу Деб пошутила над ним. Не зло, так, слегка. Вот я и подумала, а любят ли его здесь?

— Я бы сказал, уважают. А это в нашем деле гораздо важнее, чем если бы его просто любили. — Он подвинул ногу к ее ноге и кончиком ботинка дотронулся до ее туфли. — Большинству журналистов безразлично, любят их или нет.

Почувствовав его прикосновение, Джилл вздрогнула и поджала ноги под себя.

— Бобби, я хочу поговорить с тобой. Ты не возражаешь?

— Конечно. Пожалуйста. — Он подался вперед, но Джилл скрестила руки, сделав их недосягаемыми.

— Я просто хочу поговорить. Хорошо?

— Ладно. Поговорить так поговорить. — Он откинулся на спинку стула и нахмурился.

Джилл начала завязывать шнурок на туфле и долго с ним провозилась. В общем, прежде чем она заговорила, прошло некоторое время.

— Отец не хочет, чтобы я шла в журналистику. — Гриссом смотрел на Джилл, не понимая, но она продолжила: — Это так странно. Сколько живу, все время слышу о том, какая важная профессия — журналист, и то, что без журналистов не было бы никакой демократии, и вообще: люди тем и отличаются от животных, что среди них есть журналисты.

— Сказки на ночь для самых маленьких, — проворчал Гриссом.

— Вот как? Я этого не понимаю и думаю, что отец прав. Когда мы жили в Престоне, он работал над серией статей о детской проституции в Манчестере. Там действовала целая банда. Он работал несколько месяцев, докопался до самой сути, успел поговорить со всеми, включая и родителей этих детей. Это было пятнадцать лет назад — конечно, я была еще слишком мала, чтобы помнить. Но два года назад я нашла эти статьи и прочла. Это потрясающие статьи, по-настоящему протрясающие. Он докопался до вещей, о которых не знала даже полиция. И в конце концов этой банде подонков, торгующих детьми, пришел конец. Подумай, сколько детей удалось спасти от этой заразы!

Джилл почувствовала, что лицо ее все горит, и, прежде чем продолжить, прижала ладони к вискам.

— Ты только вообрази, какими возможностями располагает журналист. Нет, я восхищаюсь отцом. И хочу быть такой, как он. А отец этого не хочет. Он хочет, чтобы я кого-нибудь учила, или чем-нибудь торговала, или… в общем, не знаю. Иногда мне кажется, что я чем-то его разочаровала.

— Я не думаю, чтобы это было так. — Гриссом снова подался вперед. — Нет, Джилл, отец очень высокого мнения о тебе. Он тебя обожает. Он действительно не хочет, чтобы ты шла в журналистику, но это потому, что ему хочется тебя защитить. Этот бизнес не такой чистый, как нам всем бы хотелось.

— Я это слышала от него. «Журналистика — последняя надежда человечества, Джилли, но девушке в нее лучше не играть». Ты с ним согласен?

— Я думаю, ты сможешь проявить себя во многих областях. А это… грязный бизнес. Залезешь в него, и сама запачкаешься. Поверь, Джилл, ты достойна лучшего.

К ней снова вернулась легкость, которая была во сне. Но сейчас она вернулась вместе с раздражением. Джилл глубоко вздохнула, стараясь сдержать себя и не выплеснуть на Гриссома все, что накопилось в ней за эти шесть дней. Пыталась сдержать себя, и, наверное, Гриссом бы умер от ее уничижительной тирады. Но на пороге стояли детектив Рамсден и старший инспектор Хэлфорд. Стояли и холодно на них смотрели.


Пять оборотов вперед, пять оборотов назад. Дыхание Гейл сливалось с журчанием небольшого колеса прялки. Босая нога ритмично нажимала на деревянную педаль. Клок шерсти цвета беж быстро превращался в вибрирующую нить. Только так Гейл могла успокоиться. Только так. Пять оборотов вперед, пять оборотов назад…

Хэлфорд ушел час назад, сразу же, как проснулась Кэти Пру. Ушел угрюмый. Фотографию и газету — с разрешения миссис Грейсон — взял с собой. До этого он пытался всячески успокоить ее, недоверчивую, злую, и, кажется, ему это удалось, поскольку она дала объяснения по поводу этой старой газеты. Неизвестно только, поверил Хэлфорд или нет. Худое лицо его было непроницаемым. Только в глазах, помимо твердости, проглядывались еще сочувствие и боль, которые она замечала и прежде. Спрашивал он мягко, но настойчиво:

— Расскажите вначале об этой газете.

— Она из архива. Помните, я чувствовала: там что-то пропало, но не могла определить что?

— Так вы считаете, пропала именно эта газета?

— Да.

Они сидели в кабинете. Гейл в кресле, Хэлфорд рядом, готовый тут же вскочить, если она вздумает бежать. Ей казалось, что детектив уже надел на нее наручники.

— Ее отыскала в архиве я. И вынула из подшивки. — В глазах Гейл было столько отчаяния, что Хэлфорд сразу поверил. — Это произошло примерно год назад. До этого я не читала ни один из материалов, касающихся… — она немного замешкалась, — смерти Тома. Не хотела даже смотреть. Но тут Рут Баркер однажды упомянула о статье «Знала ли вдова?», будто в ней, мол, написано, что я все знала и я тоже виновата. Меня это очень расстроило, все эти ее противные разговоры. Я спросила Оррина, и он разрешил мне пойти в архив и взять ее. Разумеется, статья совершенно безобидная. Оррин сказал, что написал ее, чтобы остановить слухи. — Гейл показала на газету в руках Хэлфорда. — На самом деле эта статья защищает меня. Прочтите.

Хэлфорд бросил на газету короткий взгляд.

— Значит, вы тогда достали ее из подшивки, но с собой не взяли?

— Нет… Я прочитала ее там, в архиве, и разозлилась на Оррина. Очень уж он хитрый. Не удержался и дал такой сенсационный заголовок. Но тем не менее с собой я газету не взяла, а попыталась засунуть обратно, на то же самое место. Но стопа была такая толстая, а пылища такая… в общем, я положила ее сверху. Прикрепила к верхним газетам. Тогда с детективом Рамсден я не могла определить, что пропало, — там был такой беспорядок. Но заметила, что что-то не так. Теперь знаю точно: исчезла эта газета, которую я положила сверху.

— А как вы объясните вот это? — Хэлфорд положил ей на колени фотографию.

Гейл очень старалась скрыть дрожь в руках.

— А вот это я совсем не понимаю, как сюда попало. Я вообще забыла о существовании этой фотографии. Господи, да это же было много, много лет назад… Когда я училась в колледже. И фотографировались мы просто в шутку.

Хэлфорд ждал. Она нервно перекладывала фотографию из одной руки в другую.

— Мы с Томом были членами клуба противников продажи оружия. На наше движение мало кто обращал внимания. Поэтому потребовалась небольшая реклама, если можно так сказать. Нам нужна была фотография для плаката, и владелец оружейного магазина позволил ее сделать.

Хэлфорд с сомнением посмотрел на нее.

— Зачем же ему понадобилось помогать своим противникам?

У Гейл пересохло в горле. Она еще на начала говорить, но уже знала, что детектив ей не поверит.

— А мы ему правду не сказали. Наврали, что делаем плакат для Национальной ассоциации стрелков.

Все было, как она и предполагала: этот полицейский из Лондона смотрел на нее скептически, и даже очень.

— Никаких проблем, — произнес он наконец. — Только я прошу, скажите мне точно, как называлась ваша группа, назовите имена остальных ее членов, место, где расположен этот оружейный магазин и фамилию владельца.

Гейл уперла руки в подбородок и прошептала:

— Не могу. Не помню. Это было так давно.

Его рот слегка скривила горькая усмешка.

— Я вот что вам скажу, миссис Грейсон: мы пытались выяснить насчет этой группы еще три года назад, когда копались в прошлом вашего мужа. Ни один из тех, кто учился в вашем колледже, никогда не слышал о ней. Существование этой группы подтвердить так и не удалось.

Слова его повисли в воздухе. Он ждал ответа, но тут в комнату ввалилась заспанная Кэти Пру. Хэлфорд быстро встал, улыбнулся ребенку и стоял, видимо, ожидая, что Гейл найдет дочке какое-нибудь занятие в соседней комнате. Мать не двинулась с места. Тогда он внимательно посмотрел ей в глаза и медленно произнес:

— Если вы хотите, чтобы я поверил в то, что вы совершенно не в курсе того, как эти вещи попали в ваш дом, прошу вас сказать: кто посещал ваш дом, начиная с того утра, когда была убита Лиза?

После некоторого колебания Гейл покачала головой. Хэлфорд ушел. Очень разочарованный и злой.

И вот теперь, час спустя, Кэти Пру сидит в гостиной у ее ног и что-то лопочет над книжкой о Винни Пухе, пока Гейл проводит для себя сеанс психотерапии над прялкой.

— А почему мы не пьем чай? — Кэти Пру оторвалась от книги. — Ты же говорила, что мы будем пить чай.

Гейл положила руку на колесо и остановила прялку.

— Я забыла, божья коровка. Извини. Подожди здесь. Я пойду приготовлю.

Она аккуратно переступила через ребенка и отправилась на кухню. У двери кабинета помедлила, а затем вошла. Телефон стоял рядом с клавиатурой компьютера. Избегая смотреть на свои записи, она набрала номер Айвори.

Подошла Аниза после первого гудка.

— Аниза, — с деланной беззаботностью проговорила Гейл, — Оррин дома? Мне надо с ним поговорить.

Голос Анизы звучал напряженно:

— Извини, Гейл, но он недавно ушел. Полиция пригласила его для беседы в редакцию газеты. По поводу тогдашнего взлома, я думаю. Джилл тоже там. Я тоже хотела пойти, но Оррин не разрешил.

Гейл намотала телефонный шнур на запястье.

— Они не сказали, что именно им нужно от Оррина и Джилл?

— Не знаю. Кажется, они нашли то, что было украдено. Оррин мне не сказал. — Она повысила голос. — Мне так надоело ничего не знать.

— Да там и знать-то нечего. — Гейл голосом пыталась передать свою симпатию, но в груди ее заскребли кошки. — Мне уже пришлось пройти все это. Полиция любит задавать вопросы.

На другой стороне линии голос Анизы звучал по-прежнему напряженно:

— Я понимаю. Но волнуюсь не из-за полиции, а из-за Оррина. Он просто не понимает, что на самом деле я значительно крепче. Что мне можно доверять гораздо больше.

Гейл крепко сжала трубку. Длинный разговор ей сейчас совсем не нужен. Да и эти волнения Анизы ей, честно говоря, безразличны. Она размотала шнур, потянулась и взяла с кресла подушечку.

— Конечно, ты очень сильная. — Она пристроила подушечку у подбородка. — Моя бабушка часто говорила: мужчина годен лишь для того, чтобы приносить в дом мясо, но аромат семьи создает женщина. А ты посмотри на свою семью, Аниза. Честное слово, тебе есть чем гордиться. Чтобы создать такую прочную семью, надо быть очень крепкой.

Слова Гейл вроде бы должны были Анизу успокоить, но, вместо этого, они почему-то еще больше ее растревожили. Она уже почти кричала:

— Но иногда мне кажется, что Оррин думает, будто это его заслуга, что он лично создал нашу семью, что я и Джилл — это плод его тяжких трудов. А меня, Гейл, он считает просто куклой.

Последнее утверждение определенно требовало серьезного опровержения, но Гейл вдруг замолкла, не способная произнести ни слова.

— Ты очень расстроена, — нашлась наконец она. — Эта неделя была трудной для всех. Нам всем нужно отдохнуть.

Возможно, в словах Гейл можно было различить какое-то снисхождение, потому что ответ Анизы был кратким.

— Ты права. У меня чудесная семья. Сейчас просто трудное время.

Из гостиной послышалось пение Кэти Пру. Она что-то пела насчет чая.

— Извини, Аниза, — проговорила Гейл, — я не собиралась… у меня тут, знаешь, дела… я только хотела кое-что спросить у Оррина.

Вот сейчас самый удобный случай для Анизы попрощаться, но она начала новый заход. Гейл глубоко вздохнула.

— Ты не была на панихиде. — Голос Анизы звучал сейчас немного веселее. — Там все прошло очень хорошо. Джереми такие вещи всегда удаются. Он очень чуткий. Сразу видно, что судьба Лизы его глубоко тронула.

— Да, — ответила Гейл, нервно покусывая губы, — я собиралась пойти, но в последний момент не смогла.

— О, я вовсе не имела в виду, что ты обязательно должна была пойти, — поспешила добавить Аниза. — Просто хотела сказать тебе, что служба прошла хорошо. Ты ведь тоже любила Лизу, как и все мы. Это было такое очаровательное дитя.

Кэти Пру перестала петь и принялась плясать.

«Незрелая, эгоистичная, бесцеремонная» — вот такими словами Хэлфорд охарактеризовал Лизу. В конце концов Гейл примерно то же самое сказала сама. Если это предательство, то она его уже совершила. Гейл чуть осмелела.

— Ты так думаешь, Аниза? Ты действительно считаешь Лизу очаровательной?

Миссис Айвори в ответ коротко рассмеялась и пояснила несколько снисходительно:

— Надо же принимать во внимание ее молодость. Конечно, в больших дозах она была порой довольно утомительной. Помнишь, у Тома в каком-то стихотворении что-то о «тревожном блаженстве»?

Гейл почувствовала, что у нее закружилась голова.

— «Любовь наша вновь расцветает в тревожном блаженстве». Ты это имеешь в виду?

— Да, именно. Лиза любила повторять это стихотворение. И мне оно тоже очень нравится. Вот я вспомнила стихи Тома и уже жалею, что так себя вела несколько минут назад. Даже немножко стыдно. Знаешь, я даже не представляю, что бы я делала без мужа!

В дверях появилась Кэти Пру.

— Мама…

— Гейл, дорогая, мне вовсе не хотелось, чтобы ты подумала, что я такая. — Аниза грустно вздохнула.

— Мама, я уже очень долго ждала. Когда мы будем пить чай?

Гейл не могла собраться с мыслями.

— Да нет же, Аниза, я вовсе так не думаю. Все хорошо. А сейчас мне надо кормить Кэти Пру.

— Сказать Оррину, чтобы позвонил?

— Нет, не надо. Все в порядке. Я свяжусь с ним позднее.

Она повесила трубку и невидяще уставилась в окно, пока Кэти Пру не подползла к ней на четвереньках и не засвистела, подражая кипящему чайнику.


Хэлфорд положил перед Айвори копию фотографии Гейл Грейсон. Они сидели в его кабинете в редакции. В соседней комнате Маура беседовала с Джилл. Через полуоткрытую дверь кабинета доносился спокойный голос Джилл. Хэлфорд плотнее прикрыл дверь. Голоса женщин стихли.

Копия фотографии была в полиэтиленовом пакете, но все равно Айвори к ней не прикоснулся. Он быстро взглянул на фото, а затем на Хэлфорда.

— Значит, вот что украли в архиве? Боже мой, как ее там смогли найти?

— А вы уверены, что узнаете эту фотографию? Если хотите, возьмите и внимательно рассмотрите.

Айвори осторожно и с видимой неохотой поднял фотографию.

— Да. Я узнал, тут на обороте моей рукой написан формат, в котором я хотел дать ее на газетной полосе. Видите, и на лицевой стороне есть мои отметки.

— Как она к вам попала?

Айвори аккуратно положил фотографию на место и откинулся на спинку стула.

— Ее дал мне Том.

— И зачем же? — спросил Хэлфорд после некоторой паузы.

Айвори потер руками лицо.

— После всего, что потом произошло, это действительно кажется абсурдным. — Он опустил руки, лицо его покраснело. — Примерно лет пять назад я планировал написать статью о нелепости американских законов по поводу хранения оружия частными лицами. Вы ведь знаете эту глупую ситуацию: у них пятьсот тридцать два телевизионных канала. Это они смогли! А вот отобрать из рук подростков оружие ну никак не получается. Однажды вечером я был у Грейсонов, мы болтали с Томом о том о сем, в том числе и об этом. Он вышел на минуту и вернулся с этой фотографией. Спросил, нравится ли мне она, хорошая ли это работа. Я взглянул на нее и сказал, что действительно работа хорошая.

— Том сказал вам, где было сделано фото?

— Конечно. Тем более, что я спросил. Ведь это очень впечатляющее фото. Там изображены двадцать или тридцать пистолетов и автоматов. Неплохо, да? Он объяснил, что сделал это фото, когда учился с Гейл в колледже, для плаката в поддержку изменения закона об оружии.

— И это показалось вам разумным?

Айвори скрестил руки.

— В тот момент да. А какие у меня могли возникнуть сомнения? Поймите, старший инспектор, это случилось за год, если не больше, до того, как мы узнали о связях Тома с террористами. Возможно, в тот момент, давая мне эту фотографию, Том еще и не был с ними связан.

Хэлфорд придвинул фотографию к себе и начал ее разглядывать. Она действительно была мастерски сделана — хороший баланс черного и белого; хотя фотография сделана не в студии, композиция очень законченная, никаких там любительских наплывов. В летнем платье и белых босоножках миссис Грейсон выглядела, как темноволосая Бонни Паркер. Легкий ветерок чуть взлохматил ее волосы, и она улыбалась, глядя в объектив: застенчивая, симпатичная молодая женщина, счастливая рядом со своим возлюбленным. Тома на фотографии не видно, но его присутствие ощущалось.

— Когда вышла статья?

Издатель покачал головой.

— Я так ее и не написал. Начались дела с ИРА[16], и я решил отложить это на потом. В общем, так эту фотографию и не использовал.

— И как вы с ней поступили?

— Вот в этом-то вся и загвоздка. Мне показалось, что я вернул ее Тому. Но, видимо, оставил ее где-то в архиве. Я действительно забыл. Теперь уж не вспомню.

— Кто, кроме вас, знал о ее существовании?

Айвори пожал плечами.

— Не знаю. Это же было так давно. Думаю, что кто-нибудь в газете мог знать. Разумеется, ни один из прежних репортеров теперь уже здесь не работает. Эти существа на одном месте долго не сидят. Так что здесь я вам, старший инспектор, помочь ничем не могу.

— А газета?

— Это я могу точно сказать: ее взяли из архива. Возможно, Гейл знает. Вы спрашивали ее?

— Да, — коротко бросил Хэлфорд. — Она тоже считает, что газета взята из архива.

— Она знает лучше, чем кто-нибудь из нас. А теперь скажите, как вам удалось их найти?

Хэлфорд взял толстый конверт и аккуратно спрятал туда фотографию.

— Я нашел это у миссис Грейсон, — ответил он. — Среди ее бумаг.

На этот раз, чтобы покраснеть, Айвори не нужно было тереть лицо.

— Господи! Может быть, тогда это не из архива? Может быть, действительно я отдал это абсолютно невинное фото Тому.

Хэлфорд встал и взял конверт с газетой.

— Если это так, то, чтобы себя защитить, она выбрала странный способ. Нет, мистер Айвори, миссис Грейсон была очень удивлена, я бы даже сказал ошеломлена, обнаружив в своем доме две эти вещицы. В противном случае она просто гениальная артистка и не менее талантливая лгунья.

Хэлфорд открыл дверь кабинета. Сразу же стал слышен уверенный голос Джилл Айвори.

— Конечно, — после многозначительной паузы добавил он, — если ставки слишком высоки, то, я уверен, талантливым лжецом может стать почти каждый.

Глава двадцать первая

Офис адвоката Дункана Мауре пришлось искать очень долго. Только после закрытия магазинов, когда на улицах уже стемнело, она заехала в узкий кривой переулок у знаменитых Западных ворот Винчестера. Там было несколько обшарпанных зданий с офисами.

Слава Богу, все участники сумасшедшего дневного потока разъехались по домам, в пригороды, и Маура медленно двигалась вдоль тротуара, внимательно изучая номера домов и вывески. Наконец она увидела: между двумя солидными табличками «Сдается в наем» зажата маленькая, скромная, беленькая, сообщавшая, что адвокат Кейт Питер Дункан к вашим услугам, надо лишь войти в эту дверь и подняться по лестнице. Припарковать машину где-нибудь рядом, конечно, было нельзя. Пришлось проехать сотню метров вперед. Но что делать, надо ведь не только побеседовать с этим адвокатом, но и вернуть после машину Хэлфорду, желательно непомятую.

Дверь открыл Кейт Питер Дункан, и Мауре стало ясно, что сам он никогда свою машину не паркует, потому как ее у него нет. Это был моложавый мужчина, лет тридцати с небольшим, широкоплечий, с копной пшеничных волос. Такой типаж лучше бы смотрелся где-нибудь на средиземноморском пляже, а не в этой тесной комнате без штор на окне. Он улыбнулся, показав крупные зубы, которые делали улыбку заразительной. Однако, перестав улыбаться, адвокат делался похожим на лошадь, собирающуюся заржать. Совершенно очевидно, улыбка ему шла больше, чем грусть.

Видимо, он об этом знал, поэтому не переставал улыбаться и, довольно потирая ладони, проводил Мауру к стулу. Увидев ее удостоверение, Дункан просиял.

— О, Скотланд-Ярд! Да я ведь вырос на детективных романах. А мой папа вообще собирался стать полицейским. Да не получилось — плоскостопие помешало. Но он до сих пор зачитывается романами о сыщиках Скотланд-Ярда. — Он снова потер ладони, а затем хлопнул себя по коленям. — Значит, вы расследуете убийство. Неплохой мне подарочек к Рождеству!

— Да. И у меня к вам несколько вопросов. — Маура села поудобнее на стуле, обитом искусственной кожей, стараясь не смотреть на эскадрилью моделей реактивных истребителей, свисавших с потолка кабинета. — Нашему констеблю вы по телефону сообщили, что примерно три месяца назад у вас была Лиза Стилвелл. Не могли бы рассказать об этом ее визите?

Дункан широко улыбнулся и забарабанил пальцами по столу.

— Да рассказывать-то практически нечего. Симпатичная девушка, молодая. Она сидела именно там, где вы сидите сейчас.

— Именно здесь? — Маура огляделась: больше стульев в комнате не было, разве что их сбросят с самолетов на парашютах. — Что-то я не вижу больше, куда у вас можно присесть.

Дункан весело рассмеялся. Несомненно, с чувством юмора у него было все в порядке.

— Да, да, вы правы, со стульями у меня негусто. Но, сами понимаете, деньги… Значит… Лиза Стилвелл. Что вас, собственно, интересует?

Маура вынула из сумочки свой блокнот и раскрыла ручку.

— Для начала, зачем ей понадобилась ваша профессиональная помощь? Ведь она обратилась к вам как к профессионалу, не так ли?

— Конечно, конечно, — заверил адвокат. — Я помню ее очень хорошо. Ко мне еще никто не обращался по поводу установления опеки над ребенком. Во всяком случае, при таких обстоятельствах.

Маура наблюдала за его весельем, удивляясь про себя, как можно заниматься подобной работой и быть таким жизнерадостным.

— Каких обстоятельствах? — спросила она.

— Она дружила с одной женщиной и хотела отобрать у этой подруги ребенка. Во всяком случае, она сама так объяснила это. Стилвелл сказала буквально следующее: у ее подруги проблемы с наркотиками — героин, и как следствие, чтобы добыть на него деньги, она вынуждена подрабатывать проституцией. Значит, может запросто подхватить СПИД. Каким образом можно установить опеку над ребенком подруги? Ну, я ответил, что преимущественное право опеки имеют ближайшие родственники, если таковые имеются и изъявят желание. Разумеется, на все это требуется постановление суда. Ей, скажу я вам, это все не очень понравилось, потому что во время разговора она изорвала в клочки свой бумажный носовой платок и оставила эти клочки на полу. Вот так. Я дал ей совет, и она ушла. Вот и все.

Маура посмотрела в свои записи.

— И это все? И вы не посоветовали ей обратиться к кому-нибудь еще? Например, к другому адвокату, в отдел социальных проблем, в наркологический реабилитационный центр?

— Да нет. Девушка не спрашивала. — Дункан пожал плечами. — Я сказал, чтобы она приходила, если возникнут еще вопросы или когда решит, как действовать. Больше я о ней ничего не слышал. — Адвокат снова широко улыбнулся. — Если честно, я не поверил ни в какие наркотики. Это из-за растерзанного носового платка — верный признак того, что человек врет.

Маура встала.

— Спасибо вам, мистер Дункан. Кстати, всю эту информацию вы могли бы передать и по телефону. Тогда бы мне не пришлось сюда ехать.

Адвокат в последний раз потер руки и проводил Мауру до двери.

— Но это же так интересно! Я жду не дождусь, когда приду домой и расскажу о вашем визите папе.


Часы показывали начало десятого. Свет в спальне Гейл был погашен, но для того, чтобы поставить на компакт-проигрыватель диск, он ей и не был нужен. Она нажала кнопку. Негромкие звуки гитар группы «Ноттинг Хиллибилли» заполнили комнату. Первой шла «Песня железнодорожных рабочих» или, как называла ее Гейл, «Возьми этот молот». Впервые услышав этот альбом, она была буквально загипнотизирована чудесным сочетанием английской задушевности и стилем кантри, песнями своего детства. Гейл любила эту музыку, она ассоциировалась с горячим летом и запахом белья, которое гладят сразу после стирки. Подростком Гейл с компанией любила слушать такие песни. В содержании они мало что понимали, но им нравилось играть во взрослых, в их проблемы. Теперь эти проблемы стали настоящими, и их уже надо решать, а не играть в них. Изменилось и ее отношение к этой музыке. Теперь она умиротворяла Гейл.

Но сейчас даже любимые мелодии не могли ее успокоить. Сегодня вряд ли удастся заснуть. Гейл мучительно размышляла, пытаясь найти ответы на проклятые вопросы.

Стихи Тома, которые прочитал своей жене Оррин Айвори и которые часто повторяла Лиза Стилвелл, опубликованы не были. Это одно из тридцати семи стихотворений, изъятых полицией вместе с остальными бумагами. Когда же, убедившись, что они не содержат никаких шифров и имен, стихи наконец вернули, Гейл тщательно пересчитала листки. Они все были на месте. Это произошло почти через девятнадцать горьких месяцев после смерти Тома.

И вот сегодня, после телефонного разговора с Анизой, после того, как она напоила Кэти Пру чаем с кексом, Гейл снова пересчитала листки со стихами Тома. Одного не хватало. Именно того — о «тревожном блаженстве». Она и представления не имела, как давно пропал листок с этим стихотворением.

Зазвонил телефон, но Гейл осталась лежать на постели, еще плотнее укутавшись в плед. После нескольких звонков телефон замолк, но ненадолго. Зазвонил снова и звонил до тех пор, пока терпеть стало совершенно невозможно. Сделав над собой усилие, она встала и ринулась вниз по лестнице.

Это был Хэлфорд.

— Я собираюсь зайти. Очень нужно поговорить.

— Не надо. Я уже в постели. Я очень устала.

— Знаю. И можете поверить, я устал не меньше. — Она ему верила: голос Хэлфорда был очень усталым. — Послушайте, миссис Грейсон, есть ряд вопросов, на которые вы должны ответить. Я даже не знаю, как вам это объяснить, но вы очень быстро впадете в такое состояние, когда у вас просто не останется никакого выбора. Я буду у вас через десять минут.

Во рту у Гейл появился горький привкус, веки защипало.

— Хорошо. Через десять минут так через десять минут.

— Спасибо. Если хотите, миссис Грейсон, можете кого-нибудь пригласить…

— Я не хочу.

Она положила трубку и прошла в кабинет, освещенный настольной лампой. Стопа бумаг рядом с компьютером выглядела чужой.

В дальнем углу комнаты стоял шкаф с выдвижными ящиками. Сюда она складывала незаконченное вязание. Здесь же было кое-что из одежды. Гейл открыла один из ящиков и извлекла помятый хлопчатобумажный халат. Она влезла в него, не удосужившись стряхнуть прилипшие шерстяные нитки.

Хэлфорд прибыл раньше чем через десять минут. Гейл встретила его у двери и молча проводила в кабинет.

Они сели так же, как сидели днем. Она — в широкое кресло, он — на стул напротив. Между ними был низкий комод, сейчас на нем ничего не стояло. Теперь уже не до гостеприимства. Хэлфорд осторожно положил на комод маленький диктофон. Свет от настольной лампы едва их достигал. Гейл вдруг подумала, что он и она, сидящие по обе стороны от диктофона, похожи на взволнованных родителей у постели больного ребенка.

Хэлфорд откашлялся.

— На диктофон не обращайте внимания. Просто он позволяет мне не отвлекаться на записи. Пленка не может быть использована как свидетельство против вас. Если вы все же будете настаивать, я его выключу.

Он подождал, но, поскольку Гейл ничего не ответила, продолжил:

— Дела, значит, обстоят так. Кто-то взломал дверь в редакции газеты, но никто из сотрудников не мог сказать, что пропало. Единственное место, которое, как видно, было потревожено, — это архив. И вы единственная, кто заявил, что в архиве что-то не так. Впоследствии выяснилось, что газета, которую вы сочли пропавшей, обнаружилась в вашем доме. — Гейл кивнула, и он подытожил: — Одновременно, мы имеем и еще одно обстоятельство: молодая девушка, убитая в субботу утром, была вашей хорошей знакомой. Таким образом, налицо два события, как будто бы совершенно не связанные между собой. Но их связывает нечто. Вернее некто. Это вы. — Он замолк. — Или, возможно, Кэти Пру.

Она испуганно посмотрела на него.

— Что вы хотите этим сказать?

Хэлфорд с секунду молча смотрел на нее, затем встал и включил верхний свет.

— Вы сказали, что захотели прочесть эту статью, потому что кое-кто в Фезербридже, например, миссис Баркер, начали распространять слухи о том, что вы, мол, знали о связях вашего мужа с террористами гораздо больше, чем утверждаете.

— Да. Похоже, именно она и распускала эти слухи.

— Вы боялись, что в газете сообщены какие-то факты, указывающие на вашу причастность к противоправной деятельности мужа?

— Нет. Конечно, нет. Я понятия не имела, чем занимался Том. Вы достаточно занимались этим делом, чтобы знать о моем неведении.

— Это верно. Но соседи моей информацией не располагали. И я спрашиваю: вы опасались, что в Фезербридже начнут думать, будто вы тоже как-то связаны с делами Тома?

Перед ней были темные пустые окна. На них были ставни, но Гейл их редко закрывала. Сплошная темень за окнами била ей в глаза.

— Я не понимаю.

Хэлфорд с непроницаемым лицом сидел неподвижно.

— Когда вы в последний раз видели эту фотографию?

— Не знаю. Много лет назад. Скорее всего я не видела ее с тех пор, как закончила колледж.

— Вы знали, что Том передал ее Оррину Айвори для того, чтобы проиллюстрировать статью, которую тот собирался написать?

— Нет… Я очень удивлена, что она еще сохранилась.

— Значит, вы не знали, что последние несколько лет она могла храниться в архиве?

— Нет.

Хэлфорд потрогал кнопку диктофона, но не включил его.

— Мистер Айвори подтверждает ваш рассказ об этой фотографии, но это подтверждение базируется лишь на том, что он слышал от Тома. В этой связи мы можем опираться только на ваши слова.

— Я сказала вам правду. Это все было сделано в шутку. Тогда это показалось нам очень смешным и экстравагантным.

Хэлфорд убрал руку с диктофона.

— Я вполне могу в это поверить. Все мы порой совершаем глупости, совершенно не думая о последствиях. И действительно, если вы сказали правду, значит, не знали, какое будущее ждет вашего мужа. Вы просто не могли этого знать. Не могли вы знать также и о том, как жутко будет смотреться эта фотография десять лет спустя.

Гейл посмотрела на детектива. Нервы у нее были на пределе.

— Ну и что? К чему вы все это клоните? Какое это может иметь отношение к Кэти Пру?

— Миссис Грейсон, кто мог взять эту фотографию в архиве и положить на ваш стол?

— Не знаю.

— Когда в последний раз вы перебирали все эти бумаги?

— Не помню.

— Кто приходил в ваш дом, начиная с субботы, когда была убита Лиза?

— Зачем вы спрашиваете меня, будто сами не знаете. Уверена: с того самого момента ваши люди следят за моим домом непрерывно.

Хэлфорд раздраженно вскочил, да так резко, что перевернул стул.

— О Господи, Гейл! Что еще я должен сделать, что сказать, чтобы пробиться к вам? Ведь есть только два ответа: либо вы взяли эту чертову газету и фотографию из архива, либо кто-то другой проделал маленькую чистую работу с целью подставить вас. А теперь разрешите сообщить вам кое-что еще: сегодня мы в Винчестере побеседовали с адвокатом, который сообщил нам, что Лиза консультировалась по поводу оформления опеки над ребенком. В Фезербридже есть по крайней мере один человек, который подтверждает, что Лиза незадолго до своей гибели говорила о своем намерении отобрать у вас Кэти Пру. Это означает, что у вас имелись совершенно обоснованные мотивы для убийства. Алиби ваше с самого начала никуда не годилось, и вы не хотите палец о палец ударить, чтобы помочь себе. Ну что, можно ли объяснить яснее?

Гейл перевела взгляд с его лица на упавший стул. Ей казалось, что стук от удара о пол до сих пор звенит у нее в ушах.

— Что там сказала Лиза?

Хэлфорд поднял стул и взгромоздился на него.

— Она сказала, что хочет учредить опеку над Кэти Пру. Она обсуждала этот вопрос с адвокатом. Что вы на это скажете?

Гейл закрыла глаза. Темнота под ее веками распалась на мелкие колючие частички, похожие на песок.

— Джереми, Оррин, Хелен. Господи, как я устала! Аниза, Эдита Форрестер. И миссис Симпсон. Все они были здесь после смерти Лизы.

Она услышала щелчок диктофона.

— Миссис Симпсон? — спросил Хэлфорд.

— Экономка Джереми. Я забыла часы у него дома. Она приносила их.

— Когда это было.

— Вчера. После того, как я возвратилась из редакции газеты.

— Она проходила в ваш кабинет?

— Не думаю. Не знаю. Я вышла на кухню принести тарелки, которые Джереми привез вечером в среду. Вполне возможно, что она могла туда зайти.

— А Эдита Форрестер?

— Приходила вчера, когда здесь была Аниза. Просто так навестить, как она сказала. Узнать, как дела.

— Странно.

Гейл тяжело вздохнула.

— Да, пожалуй. И насчет нее я тоже не знаю точно, заходила она в кабинет или нет.

— Миссис Айвори?

— Она пробыла здесь примерно час. Предлагала мне отдохнуть, пока посидит с Кэти Пру.

— А мистер Айвори и мистер Карт? Кроме того раза, они еще заходили сюда?

Гейл отрицательно покачала головой.

— Оррин забрал Анизу домой, но не выходил из машины. Джереми заехал за мной, чтобы отправиться на слушание у коронера, но, мне кажется, он дальше холла не проходил.

— Вы не уверены?

— Нет. Кэти Пру оставила свою куртку наверху. Я пошла взять ее. Но это все заняло несколько секунд.

— Кто-нибудь еще?

— Никого, насколько я помню.

Хэлфорд вздохнул.

— Гейл, кто такой «м-р Э»?

Несколько минут, настоящих полновесных минут, она сидела без движения, теребя пуговицу своего халата. В тишине было слышно, как шуршит пленка диктофона. Что там в Гейл сейчас происходило? Казалось, уж сейчас-то она совершенно разбита, повержена, растерзана на части. Возможно, рванет на себе халат и ударится в истерику. Нет, ничего подобного. Она вдруг почувствовала в себе спокойную уверенность. Встала, подошла к книжной полке, поднялась на цыпочки, чтобы дотянуться до самого верха, и сняла книгу. Затем положила ее на комод рядом с диктофоном.

— Страница двести два.

Это был роман Джейн Остин «Эмма». Хэлфорд быстро нашел нужную страницу и раскрыл. Крепко сжав переплет книги, он громко прочитал:

«Жалкая выскочка, вульгарная до невозможности. У нее есть и м-р Э, а, кроме того, еще и caro sposo[17]. У нее, конечно, есть средства. Она нахальна, претенциозна и дурно воспитана. О том, как она одевается, вообще лучше не упоминать…»

— Здесь речь идет о миссис Элтон, — произнесла одними губами Гейл. — «М-р Э» — так она называла своего мужа, деревенского викария.

Глава двадцать вторая

Там, у алтаря, суетились ангелочки. Ангелочки в белых рубашечках, ангелочки в джинсах, ангелочки в маленьких пуловерах с личиками, измазанными джемом, который они ели на завтрак. Хэлфорд сел на скамью и сосчитал их — двенадцать. Дети должны, видимо, были образовать полукруг перед алтарем. Но вместо этого они носились по нефу, прыгали, скакали. В общем, бесились.

— Дети, посмотрите на меня. — Карт поднял руку над головой и щелкнул пальцем, но дети не унимались. — Миссис Адамс хочет повторить с вами «О собирайтесь, все верующие». Пожалуйста, прошу внимания.

«С таким же успехом он мог попросить их изложить теорию квантовой механики, причем на суахили», — подумал Хэлфорд. Рядом с Картом стояла невысокая женщина, лет под шестьдесят, очевидно, миссис Адамс.

— Дети, дети, послушайте, — щебетала она; щебета ее никто на слышал.

Хэлфорда похлопала по плечу Маура.

— Он знает, что ты здесь? — прошептала она, садясь рядом.

— Нет. Он занят. Думаю, дам ему еще минуту-две. Ты видела Роуна?

— Да. Передала показания и Джилл, и адвоката по поводу претензии Лизы на опеку. Он уже зарядил людей проверять, не пошла ли Лиза в этом деле дальше. Хотя большого оптимизма не высказал.

— Как и я. А как насчет других алиби?

— Работник заправочной станции в Истли подтвердил, что Оррин и Джилл Айвори останавливались у него в субботу утром, примерно в девять пятьдесят. И они взяли у него квитанцию.

— А как насчет Тимбрука?

— Ничего. Никто не видел его, не разговаривал с ним до тех пор, пока в одиннадцать сорок пять не позвонила мисс Пейн.

— А сама мисс Пейн?

— Ее видел Бен Хоссет, владелец книжного магазина. Она входила в свой магазин примерно в девять.

— Но кто-нибудь может подтвердить, что она оставалась там?

Один из мальчиков слишком сильно разогнался и, увидев детективов, остановился как вкопанный. Все дети мгновенно притихли. И Хэлфорд так же мгновенно встал.

— А, мистер Карт! Мы тут сидим, ждем, когда вы сделаете короткую передышку. Хотелось бы переброситься парой слов.

Карт посмотрел на детей, теперь присмиревших, и направился к полицейским.

Вместе они вышли через южные двери. Викарий шел быстрым шагом, под его ногами громко поскрипывала сухая трава. Книга, лежащая в кармане пальто Хэлфорда, больно постукивала его по бедру, видимо, предупреждая. Только о чем, Хэлфорд пока не догадывался. У дома викарий сбавил темп.

— То, чему вы были свидетелями — я имею в виду шалости детей, — для нашего городка нетипично, — произнес он, стараясь ухватить взглядом и Хэлфорда, и Мауру. — Дети — везде дети. Но они тоже потрясены убийством Лизы.

— Конечно, — сказал Хэлфорд. — Я даже удивлен, что вы в таких обстоятельствах не отказались от инсценировки.

— Иногда я думаю, как и вы, старший инспектор. — Карт остановился. — Но приходится себе внушать: чем раньше мы вернемся к нормальной жизни, тем лучше. В конце концов Рождество ведь мы отменить не можем. Эта инсценировка должна сопровождать церемонию установки витража.

Хэлфорд ничего не ответил. Они подошли к дверям дома, и Карт похлопал его по спине.

— Я все еще не оставляю надежды, мистер Хэлфорд, что вы очень скоро закончите дело и мы сможем спокойно отпраздновать Рождество.

Войдя в кабинет, Хэлфорд из двух стульев, стоящих у стола, выбрал тот, что покрепче, оставив более хлипкий Мауре. Карт суетился — поправил занавески, предложил детективам воды, — пока наконец не сел за свой стол.

— Итак, — проговорил он, широко улыбнувшись, — чем могу помочь?

Хэлфорд достал «Эмму» и пустил ее через стол Карту.

— Узнаете?

Несколько секунд Карт смотрел на книгу, но прикоснуться не решался.

— Остин. Этот роман я не читал.

— Мы взяли роман из Лизиной комнаты. Вчера вечером, — сказал Хэлфорд. — Там есть такой персонаж по фамилии Элтон, сельский викарий. Супруга звала его «м-р Э». — Священник не отрывал взгляд от закрытой книги. — По прихоти Лизы мы двигались к вам, как лунатики — с закрытыми глазами. Но все-таки мы пришли. Конечно, надо отдать должное, убитая протестовала, чтобы вас отождествляли с «м-ром Э» из романа Джейн Остин. Вы с ним мало похожи. Он, видимо, ограниченный и самодовольный субъект. Тогда, как вы, по оценке Лизы, являетесь олицетворением лучших качеств джентльмена и мужчины.

Карт продолжал созерцать обложку книги. Наконец он покачал головой и произнес.

— Я «м-р Э»? Надо же выдумать такое!

Где-то в глубине дома зазвонил телефон, но аппарат на письменном столе молчал. Медленно, как будто этот телефонный звонок дал ему разрешение, Карт взял книгу и перелистнул несколько страниц. Затем начал листать быстрее, вчитываясь в карандашные заметки, сделанные Лизой на полях.

— Это так по-детски, — пробормотал он. — Как будто читаешь дневник школьницы.

— А когда вы были с ней, у вас тоже все происходило по-детски? — спросил Хэлфорд после паузы.

Вначале казалось, что Карт его не расслышал. Затем он захлопнул книгу, закрыл руками лицо и после долгой паузы глубоко вздохнул.

— Не могу даже описать, как это было. — Голос его сорвался на хрип. — Это все равно, как если бы я имел дело с Алисой. За исключением, пожалуй, того, что она не убегала искать Белого Кролика. А может быть, убегала. — Священник посмотрел на Мауру, но ее лицо было, как у сфинкса. — Я просто удивлен всем этим. Я считал ее все-таки другой. Молодой, но достаточно мудрой. Я полагал ее духовно близкой себе.

Хэлфорд скрестил ноги и одернул манжеты брюк.

— А что было не так?

— Ничего. — Карт испытующе посмотрел на Хэлфорда. — Я не убивал ее. Возможно, я действительно ее любил — не знаю. — Он слабо улыбнулся. — По-моему, это меня полностью оправдывает. Никто ведь не убивает только потому, что не уверен — любит или не любит.

— Зависит от того, насколько далеко зашли ваши отношения.

— Я понимаю так, что вы шутите, мистер Хэлфорд. Вы же видите, какой я. Я слуга Божий.

— А-а.

Хэлфорд встал и подошел к окну. Четырех ласточек в саду викария что-то спугнуло, и они, перепархивая с ветки на ветку, поднялись в холодный воздух, как маленькие частицы тумана.

— Расскажите немного подробнее о ваших отношениях с Лизой, — попросил он, стоя спиной к Карту.

— Они были довольно расплывчатые. Мы наслаждались обществом друг друга. Много говорили.

— А была между вами какая-нибудь физическая близость? — спросила Маура.

— Вы хотите знать, имел ли я с ней половые сношения? — Голос Карта возвысился. — Но ведь еще на слушании у коронера было подтверждено, что она девственница.

— Мы не спрашиваем вас о половых сношениях, — вмешался Хэлфорд. — Но существуют и другие формы физической близости, при которых девственность может быть сохранена.

— Ну если так, значит, между нами была определенная физическая близость.

— Вы ей помогали материально?

Хэлфорд развернулся. Карт стал нервно вертеть карандаш.

— Помогал. Ведь Гейл много платить ей не могла.

— Это был жест в пользу миссис Грейсон или Лизы? И знала ли об этом миссис Грейсон?

— Нет. Не думаю. Если только Лиза ей сама говорила.

Хэлфорд вернулся к столу. Рядом стояла глубокая голубая ваза. Он погрузил туда руку и начал задумчиво перебирать содержимое.

— Ваши платежи были регулярными?

Карту стало неудобно.

— Нет. Это происходило только, когда я считал, что ей что-нибудь нужно. Иногда давал ей деньги, иногда подарки.

— Например, какие?

— Ну, кое-что из мебели — гардероб, кровать. Кроме того, одежду и все такое.

— С вашей стороны это настоящая благотворительность. Однако, учитывая ваше положение, дарить молодой девушке кровать, одежду, может быть, нижнее белье — это не кажется вам сомнительным? А что случилось бы, узнай об этом добрые люди Фезербриджа?

— Но это были не церковные деньги, а те, что оставил мне отец. И я старался не выходить за разумные пределы. Хотя вы правы, выглядит это не очень красиво. Я много раз предупреждал Лизу, чтобы она молчала. Она вроде понимала и соглашалась.

— Это было в ее интересах, — тихо проговорила Маура.

— Послушайте. — Он бросил карандаш на книгу. — Я хочу, чтобы вы понимали оба: когда я приехал в Фезербридж, Лиза была в числе первых, с кем я познакомился. Она тронула меня до глубины души — без матери, отец в вечной депрессии, брат умственно отсталый. Я считал ее ребенком. Но чем ближе узнавал ее, тем яснее понимал, что ошибался. Ну, а отношения развивались сами по себе.

— А зачем надо было все скрывать? Разве жители этого городка не поняли бы ваших намерений?

— Вы просто не знаете этих людей, старший инспектор. Я старше Лизы на двенадцать лет, к тому же здесь чужак, хотя семья моя и связана с Фезербриджем. Конечно, я не женат, и если бы завел интрижку с любой из незамужних женщин, то мои прихожане просто бы добродушно позубоскалили. Но не с Лизой.

Хэлфорд вскинул брови, Карт посмотрел на него и продолжил:

— Существовал еще и другой аспект. Мои отношения с Гейл. Здешние жители пытаются скрыть свое отношение к ней, но это не всегда получается. Гейл чужая здесь, и вместе с ее приездом сюда пришла смерть. Мои прихожане смотрели сквозь пальцы на мои отношения с кузиной, считая, что я это делаю для Тома, то есть как родственник. Но их доверчивость небеспредельна. В общем, мне ни в коем случае не следовало дразнить гусей.

На дне голубой вазы Хэлфорд нащупал кольцо — помятое, позеленевшее и слишком большое для ребенка. Он сунул в него мизинец и вытащил.

— А со сколькими незамужними женщинами здесь у вас была связь?

— Это важно?

— До тех пор, пока вы не скажете, не знаю.

— Обета не иметь связей с женщинами я не давал. Конечно, на всех подряд я не бросался, но женщины у меня были.

— Лиза — это совсем другое?

— Конечно. Я же это и пытаюсь вам объяснить. Я понимал, что действую не совсем правильно, но она была чем-то особенным. Она была… Не знаю… Послушайте, я приходский священник. Чувства других людей я порой понимаю лучше, чем свои собственные. Я был с вами предельно откровенен. Мне нравилась Лиза. Я заботился о ней. Я не убивал ее.

— А насколько вы были осведомлены о ее планах учредить опеку над Кэти Пру?

— Абсолютно не осведомлен. Если у Лизы и были такие планы, она со мной их не обсуждала.

— Вот сейчас вы впервые услышали об этом?

— Нет. В первый раз я услышал об этом вчера. Вам не следовало так разговаривать с Эдитой Форрестер, старший инспектор. Вы очень разозлили ее. Вчера у Стилвеллов она рассказала всем и о планах Лизы, и о вашей реакции, когда попыталась сообщить это вам. Итак, тайным любовником Лизы я не был. Позвольте спросить: ко мне есть какие-нибудь претензии?

Хэлфорд взял книгу и положил во внутренний карман пальто.

— Мы дадим вам знать, мистер Карт. — Он раскрыл ладонь. — Кстати, вы не можете сказать, кому принадлежало это кольцо?

Карт пожал плечами.

— Я всегда считал, что Кэти Пру. Она единственная маленькая девочка, которая бывала в этой комнате.

Некоторое время Хэлфорд рассматривал Карта. Кольцо скользнуло в вазу и с тихим звоном упало на дно.

— Мы пойдем, мистер Карт. И позвольте вам заметить: вы устроили интересный, но негуманный эксперимент — приручили дикую молодую прихожанку, очаровали ее, а затем прикармливали через прутья в клетке.


— Мама, где мои фломастеры?

Кэти Пру стояла на четвереньках под своим детским столиком в углу гостиной, там, где она обычно играла. Корзинка с фломастерами всегда оказывалась там, независимо от того, где она их бросала. В тот момент, когда они оказывались ей нужны, фломастеры каким-то чудесным образом обнаруживались на столике. Сейчас как раз они очень понадобились, но их нигде не было. Пыль, клочки бумаги, пуговицы от кукольного платья, но ни корзинки, ни фломастеров.

— Мама. — Она уже начинала злиться. — Где мои фломастеры?

— Родненькая, где-то должны быть.

Мама сидела за прялкой. Кэти Пру начала по-настоящему выходить из себя. Она собиралась нарисовать картинку для миссис Баркер. Нарисовать ей настоящее печенье, а фломастеры пропали. Она поднялась и подошла к маме.

— Мама! Мои фломастеры!

Мама положила руку на колесо прялки и грустно посмотрела на Кэти Пру.

— Я не знаю, где они, милая. Где ты рисовала в прошлый раз?

Кэти Пру затопала ножками.

— Здесь. За моим столом.

— Но я их не трогала. Садись-ка на пол и подумай хорошенько, куда ты их положила. А это колесо будет вертеться и помогать тебе думать. И я уверена, ты подумаешь-подумаешь и мы их найдем.

Нога начала снова давить на педаль, и комки шерсти быстро таяли в маминых руках. Кэти Пру подошла вплотную и скрестила руки.

— На столе. Мои фломастеры были на столе.

— Хорошо, — сказала мама. — Иди посмотри снова. На этот раз как следует. И ты найдешь их.

Кэти Пру не двинулась с места.


Айвори медленно открыл дверь и вошел в комнату Джилл. Она с головой закрылась голубым одеялом и была сейчас похожа на больного спеленатого ребенка. Белокурый локон прилип ко лбу, а нежная кожа век казалась почти прозрачной. Айвори внимательно смотрел на нее. Одеяло было достаточно толстым, но он наконец все-таки уловил слабое движение. Она дышала.

Все восемнадцать лет, с момента рождения дочери, его преследовала эта мания. Даже сейчас он боялся, что Джилл умрет во сне. За несколько месяцев до их с Анизой свадьбы в Престоне произошел такой случай: в автомобиле, припаркованном на стоянке, умер девятимесячный ребенок. Айвори освещал это событие для газеты, был в полиции и слышал убитую горем мать, которая вся в слезах рассказывала, что вышла на минутку из машины, а когда вернулась, нашла младенца мертвым. Вот тогда он в первый раз услышал о синдроме внезапной смерти ребенка.

Оглядываясь назад, он понимал, что все его тревоги не имели никаких оснований, но, странное дело, с годами эти страхи не только не пропали, но даже не уменьшились. И каждую ночь (и сейчас тоже) он на Цыпочках прокрадывался в комнату дочери, чтобы послушать ее дыхание. Знает ли она о его ночных визитах или нет, Оррин не ведал. Аниза, конечно, знала, но никогда ничего не говорила. Только крепче сжимала его своими ногами, когда он возвращался.

За окном неподалеку остановилась машина. Отогнув штору, Айвори увидел Тимбрука. Тот вышел из своего помятого микроавтобуса и направился к дому. Бросив еще один взгляд на Джилл, Айвори поспешил из комнаты, стараясь добежать до двери, прежде чем зазвенит звонок.

Он распахнул дверь как раз в тот момент, когда Тимбрук поднял руку к звонку.

— Привет, Тимбрук. Я не хотел вас напугать, но наверху спит Джилл. Входите.

— Не стоит. Я просто пришел сказать, что панель для двери вашей редакции готова. Поскольку я исполняю обязанности также и столяра, то позвольте, пожалуйста, ключи, чтобы я мог ее установить.

— Я не ожидал вас раньше следующей недели.

— Потом у меня не будет времени. — В бороде художника запуталась свежая чаинка. — Вчера наконец я привез из Лондона стекло, и доложу вам, подобрать цвет было нелегкой задачей. Но в Ист-Энде есть один хороший магазин, там я нашел что-то похожее. Ночью я его обработал. В общем, можно ставить. Мне бы еще избавиться от этого чертова витража, и дай Бог, чтоб больше никаких катастроф.

— Да, конечно… но не могли бы мы заняться этим завтра вечером? Аниза пошла к Стилвеллам, и не хотелось бы оставлять дочь одну…

— Помилуйте, Оррин, Джилл уже вполне взрослая. Вы что, забыли? А у меня действительно цейтнот.

С явной неохотой Айвори запер дверь и сел в микроавтобус. Через пять минут они уже были на стоянке у здания редакции.

— Как вам нравится эта погода? — спросил Тимбрук, вылезая. — Сплошные дожди. Но сегодня утром случилась странная вещь.

— Какая? — спросил Айвори, осторожно обходя лужи.

Тимбрук открыл заднюю дверь и показал на бежевый брезент, покрывающий ящик с инструментом. Отодвинув ящик на середину, он показал на другой кусок в углу.

— Вот этот брезент у меня пропал. Только вчера заметил. Думал, что потерял в четверг, когда отвозил заказ. Так сегодня утром брезент опять объявился.

— Наверное, кто-нибудь позаимствовал его у вас?

— Можно было бы и спросить, — заметил с досадой Тимбрук.

— Вас же трудно найти, Кристиан.

Айвори рассмеялся и пошел вперед отпирать дверь.

Глава двадцать третья

Центр отдыха и развлечений выглядел, как школьный класс во время перемены: на стене две доски с полустертыми надписями, над столом подробная карта Фезербриджа и его окрестностей. Сам стол завален бумагами, в числе которых много промасленных оберток от бутербродов. Однако дальний угол выглядел совсем не по-школьному. Там, в центре стены, висела фотография Лизы, распростертой на дороге.

Хэлфорд оторвал взгляд от этого мрачного снимка и заметил на одном из столов еще одно фото в рамке. На нем была запечатлена пухленькая беленькая девочка. Хэлфорд взял фотографию.

— Моя дочка, — сказал Роун за его спиной.

— Какая славная. Сколько ей?

— Десять. Она живет в Манчестере, с матерью.

Хэлфорд вскинул брови.

— И часто вы ее видите?

— А как вы думаете? Вот вы часто видите свою семью? — Он бросил взгляд на левую руку Хэлфорда. — Ах да, вы не женаты, вот оно что.

— Был. Не получилось.

— Не получилось. Хорошо сказано. — Челюсть Роуна выдалась вперед. — Мы уже скоро три года, как не вместе. Да вам и самому несложно было догадаться. — Он кивнул в сторону фотографии дочки. — Развод — одно слово развод.

Хэлфорд снова посмотрел на фотографию. Высокий лоб и несколько тяжеловатые глаза у девочки были явно от Роуна, но какими теплыми были эти глаза, сколько в них светилось легкой детской радости. Возможно, все это когда-то было и у Роуна. Большую часть снимка занимала фигура девочки, но просматривался и кусочек карусели. Хэлфорд подумал, что это было во время одного из нечастых визитов Роуна к дочери. Три года, подумать только! Как раз, когда расследовали дело Грейсона. Поистине список жертв, связанных с этим делом, наверное, никогда не кончится.

— Очень жаль, Ричард, очень жаль, — произнес он наконец. — Такая уж у нас работа.

— Да, это верно. Такая уж у нас чертова работа.

Роун взял фотографию из рук Хэлфорда и поставил на стол лицом к телефону.

— Значит, вы нашего доброго викария так и не арестовали?

— Нет, — ответил Хэлфорд, довольный, что Роун сменил тему. — У нас нет против него улик. А ваше мнение?

— Я тоже считаю, что у нас нет улик. Я тут проверил у Лизы счет в банке. Каждую пятницу, как часы, на него поступало сорок пять фунтов. Миссис Грейсон ей платила в неделю, как она говорит, шестьдесят пять фунтов. Значит, все сходится. Двадцать — тридцать фунтов туда-сюда — ничего необычного в этом нет. Если бы она шантажировала Карта, мы бы это обнаружили.

Хэлфорд оперся рукой о стол.

— Но мне сейчас кажется, что для Лизы деньги были не так уж важны. Она была склонна принимать подарки — мебель, одежду. Такие вещи тоже можно получать в результате шантажа.

— Ну, и чего ей от него было нужно? Чтоб он с ней спал? Викарий, конечно, не из тех, кто завязывает свое хозяйство в рясу. Я думаю, молодых прихожанок, и не только молодых, которых можно было приласкать, у него хватало. Как вы считаете?

Хэлфорд нахмурился и заскреб подбородок.

— Не знаю…

— А может быть, Карт занимался с ней как-то иначе? Поэтому она и осталась девственницей.

Хэлфорд продолжал опираться на стол, аккуратно, чтобы не потревожить фотографию дочки Роуна.

— Если это шантаж, то, я думаю, он должен быть как-то связан с интимными отношениями. А если, например, Карт — педераст? Вряд ли он бы захотел, чтобы это стало известно в Фезербридже.

Вошла Маура и заговорила раньше, чем закрыла дверь.

— Господи, какой кошмар эти пожилые дамы, которым совершенно нечем заняться! Как же мне надоело с ними общаться. Нет, я считаю, что пенсионный возраст надо повысить до девяноста пяти.

— Еще одна приятная беседа с одной из местных дам? — поинтересовался Хэлфорд.

Маура бросила на стол сумку.

— Дело было, видимо, так: эта славная миссис Адамс, которая руководила сегодня утром детским хором, тут же побежала к мисс Форрестер и захлебываясь сообщила этой старой болтунье, как мы выволокли милого молодого викария прямо из церкви — прошу обратить внимание — чуть ли не в наручниках и на глазах у этих милых детишек. И вообще, почему мы преследуем викария, тогда как миссис Грейсон продолжает свободно щипать молоденьких девушек за разные места, чтобы определить, насколько они созрели для убоя?! — Маура потянула миловидным носиком. — По-моему, пахнет кофе.

Хэлфорд погладил ее по плечу.

— Садись отдохни. Я принесу.

Он наливал Мауре кофе и чувствовал, что Роун смотрит ему в спину. Хэлфорд подал кофе, отодвинул стул, сел и посмотрел на Роуна. Тот глаз не опустил и продолжил разговор, прерванный появлением Мауры.

— Миссис Грейсон. Вот, по-моему, есть над чем поработать.

— В известном смысле, — согласился Хэлфорд.

— Именно. В известном смысле, вернее, смыслах. Таких, как мотивы, средства и возможности совершить преступление.

— Прекрасно, Роун. Но это все легко разрушить. Мотивы — намерение Лизы учредить опеку над Кэти Пру. Но это сущая чепуха, бред какой-то! Официально это сделать совершенно невозможно. И кроме одной короткой беседы с адвокатом, тут ничего нет. Короче, это не более чем слухи.

— Но откуда нам известно, что об этих намерениях девушки миссис Грейсон ничего не знала? Насколько я понимаю, она человек весьма неуравновешенный. Ребенку угрожает опасность. В таких обстоятельствах мать может решиться на все что угодно.

Хэлфорд покачал головой.

— Без доказательств это абсолютно бесполезное утверждение. А теперь посмотрим на средства убийства. Преступник мог быть равным образом на мопеде, на велосипеде и даже на мотоцикле. Палка? Мы ровным счетом ни черта об этой палке не знаем. Орудие убийства? Шарф. Но он был тут же, под рукой. Возможность? Так я вам легко могу доказать, что у половины жителей Фезербриджа была такая возможность. Нет, против миссис Грейсон у нас доказательств не больше, чем против и нескольких других, и не намного меньше, чем против остальных.

Ни ответа, ни возражений. Даже Маура занялась внимательным изучением своего маникюра. Наконец Роун встал и направился к вешалке, где висел его пиджак.

— Даниел, вы сражаетесь с волнами, — спокойно произнес он. — У вас, конечно, большой опыт борьбы с прибоем. Но эти проклятые волны сильные и катятся, как захотят. Они могут вас смять. И еще вот что я вам скажу, старший инспектор: у всех у нас от этой борьбы остались шрамы. У вас, я думаю, их не меньше, чем у всех остальных.

Он плотно закрыл за собой дверь. Хэлфорд в течение нескольких секунд смотрел на нее, а затем повернулся к Мауре.

— Чего в нашем расследовании действительно не хватает, так это улик.

— Да, с уликами у нас туговато. — Маура допила кофе и бросила в корзину стаканчик.

Зазвонил телефон. Она потянулась и сняла трубку с ближайшего аппарата.

— Детектив Рамсден.

Некоторое время она молча слушала, затем кивнула и усмехнулась уголками рта.

— Одну минутку, мистер Карт. Старший инспектор здесь.

Беря трубку, Хэлфорд скорчил гримасу.

— Слушаю, мистер Карт.

— Мистер Хэлфорд, после того, как вы ушли от меня сегодня утром, я все время ломал голову: что еще я знаю такого о Лизе, что могло бы вам помочь.

«Еще бы не ломать голову, — Хэлфорд поморщился, — если у тебя появился реальный шанс попасть на виселицу».

— Письмо, — произнес Карт. — Было письмо…

Хэлфорд поискал глазами на столе блокнот, подвинул к себе и открыл на чистой странице.

— Значит, вы говорите, письмо, мистер Карт?

— Да, письмо. Примерно три недели назад Лиза пришла ко мне. Ей был нужен совет. Это касалось этики.

— Так, так.

— Она хотела знать: для людей с положением, нет, не совсем верно… Мне кажется, она сказала: для людей, имеющих репутацию солидных, порядочных, ну и так далее… Так вот, для людей с репутацией этические нормы те же самые, что и для остальных, или значительно выше? Я ответил, что Господь для всех нас установил одинаковые стандарты и от наших усилий зависит, сможем ли мы достичь их. Ответ, по-моему, ей не понравился. Она сказала, что хочет знать мое мнение, а не церковную догму.

— Неплохой ход с ее стороны.

— Вот именно. Вы же помните, я говорил, что Лиза достаточно мудрая. Она считает, что такие люди должны постоянно подтверждать свою высокую репутацию. Иначе свободное общество не сможет существовать. Она сказала о каком-то письме и попросила, чтобы я его объяснил.

— Это письмо у нее было с собой? Вы его видели?

— Нет. Она просто хотела обсудить некоторые его аспекты.

— Она говорила вам, о чем это письмо?

— Я понимаю так: там было что-то о некой персоне, поведение которой не соответствовало ее репутации. В противном случае, зачем было затевать весь этот разговор?

— Лиза не сказала, о ком идет речь?

— Нет.

— Откуда письмо у нее?

— Не знаю.

— Она не сказала вам, где его держит?

— Нет.

— Сказала вам Лиза, что говорила об этом письме еще с кем-нибудь?

— Нет.

— У вас есть еще что-нибудь мне сообщить?

— Нет. Я решил вам позвонить. Вдруг это как-то поможет.

— Не так уж много, мистер Карт. Но все равно большое спасибо.

Хэлфорд повесил трубку и мрачно посмотрел на Мауру.

— Если когда-нибудь это дело удастся закончить, я стану баптистом, — произнес он угрюмо и, улыбнувшись, добавил: — Зови Роуна сюда. Надо провести еще один обыск в доме Стилвеллов.


Гриссом шагал задумавшись и чуть не столкнулся с людьми у дверей книжного магазина. И это в субботу вечером! Он начал вежливо протискиваться мимо, полагая, что они выстроились в очередь за автографом какого-то модного писателя. Ничего подобного! Никакой очереди не было. Эта группа мужчин и женщин собралась совсем по другому поводу. Лица хмурые, даже злые, руки за спинами или в карманах.

У самой двери магазина стоял громадный, грузный Джакоб Баркер. Гриссом приветливо кивнул ему и попытался проскользнуть мимо. Баркер вынул руку из кармана и слегка толкнул репортера в грудь.

— Бобби! — Он схватил Гриссома за рукав и развернул лицом в толпе. — Смотрите, это Бобби Гриссом. Он работает в «Обозревателе». Может быть это с ним нам надо поговорить?

Из толпы послышались нечленораздельные возгласы, но большинство просто стояли и смотрели на Гриссома. «Будто прикидывают, — с досадой подумал он, — гожусь я им в зятья или нет».

— Итак, друзья, — бодро произнес Гриссом, тоже спрятав руки в карманы, чтобы соответствовать окружающей обстановке, — в чем дело?

Надо всеми возвышался — по крайней мере на голову — Клайв Кингстон. Рядом стояла его жена, достававшая ему макушкой до подбородка. Голос Кингстона был резким, раздраженным.

— Мы здесь из-за этого происшествия, Бобби. Ведь ничего не делается. Прибыли полицейские из Лондона. Чем они занимаются? Ходят и все выспрашивают. Никто до сих пор не арестован. Ни намека на то, что они собираются кого-то арестовать. Я боюсь оставить свою дочь одну. Она напугана. Моя жена перестала спать по ночам. Это очень плохо, Бобби. Так дело не пойдет.

— Вы абсолютно правы, я с вами согласен. — Гриссом поднял руку в знак солидарности. — Нам не повезло. Но полиция работает.

— Вот именно, это мы как раз и хотим знать, — продолжил Кингстон. — Джакоб говорит, что прошлым вечером был у Бейлора и тот ничего толкового об убийстве сказать не мог — только, что «полиция работает». Черт побери, Бобби, что делать человеку с семьей? Уже прошла неделя, а они даже не могут сказать, был это кто-то чужой или наш. Я уже дошел до такого состояния, что приказал жене и дочери не открывать двери. Нам нужна ясность.

Толпа заметно заволновалась. Гриссом оглядел присутствующих.

— Я не стану спорить с вами. Но почему бы вам не пойти в полицию и не сказать все это им?

— Вы не поняли сути! — Кингстон сделал шаг вперед. — Полиция нам ничего не скажет. Но, возможно, они что-то говорили вам. Расскажите.

Кто-то подергал его за рукав. Гриссом увидел Хоссета. Гриссом знал в Фезербридже не так уж много людей, но Бена Хоссета он знал лучше остальных. В конце концов это был культурный человек, имеющий дело с книгами.

— Ну что… — начал Гриссом, — они нас постоянно информируют…

— Так что они вам сказали?

— То, что могут, то и говорят: что расследование продолжается, что они изучают улики. Пока ничего определенного нет. Но работает Скотланд-Ярд, значит, можно надеяться, что все будет в порядке.

— Скотланд-Ярд, — выкрикнула какая-то пожилая женщина. — То-то они хорошо поработали здесь раньше.

— Да, Бобби, — попросил Джакоб Баркер, — мы бы хотели знать что-то более определенное.

— Но я пока не в курсе…

Бен Хоссет отстранил Гриссома и вышел вперед.

— Бобби может нам рассказать только то, что мы уже и так знаем. — В голосе Хоссета слышались такие нотки, от которых у Гриссома внизу живота пошел тревожный холодок. — Полицейские тоже ничего нам не расскажут, а местные газетчики с ними в сговоре. Послушайте, друзья. Лиза была одной из нас. Потеряли ее мы — не полиция, не газета.

Джакоб Баркер, стоящий рядом с Гриссомом, возбужденно добавил:

— Она нам была, как дочка. Она была наша.

— Она была наша, — повторил Хоссет. — А когда у тебя берут твое, то не надо сидеть и ждать, когда другие выполнят работу за тебя. Надо действовать самому. Возможно, полиция и делает все, что может. Возможно. Может быть, Бобби тоже старается изо всех сил. Я знаю этого парня — если он говорит, значит, так и есть. Я ему верю. Но что-то во всем этом расследовании идет не так. И я считаю, что нам следует вмешаться.

Он сделал паузу. Гриссома замутило от предчувствия чего-то недоброго.

— Разрешите мне сказать вам кое-что, джентльмены, — продолжил Хоссет. — Я каждый день читаю центральные газеты. Там ни слова об убийстве Лизы. Девушка, присматривавшая за ребенком Гейл Грейсон, найдена задушенной шарфом, а в газетах ни слова. Как это следует понимать? Мы еще не забыли Тома, не так ли? Так вспомним же, что здесь творилось. Да ведь тут был целый лагерь журналистов, телевизионные группы, даже эта чертова Си-эн-эн! А теперь, спустя три года, — ничего. Тут что-то не так. Значит, что-то скрывают.

Страсти в толпе накалились. Некоторые даже затопали ногами. Гриссома зазнобило, он вспотел.

— И я вот что вам скажу, — выкрикнул Джакоб Баркер. Мясистое лицо его стало багровым. — Надо подумать о маленькой девочке. Она ни в чем не виновата.

Толпа громко выразила согласие.

— Подождите! — выкрикнул Гриссом. — Подождите!

Но призыв его потонул в шуме. Хоссет возвысил голос.

— Мы должны действовать организованно. Для начала надо позвонить в центральные газеты и попросить прислать сюда их чертовых репортеров, пусть выяснят, что же здесь происходит. Мы должны потребовать от полиции действий.

В воздух взметнулись сжатые кулаки. Гриссом облокотился спиной о витрину магазина и в страхе подумал: «Дерьмо. Полное дерьмо».


Кэти Пру была напутана. Она смотрела на конструкцию из стульев и покрывал, которую соорудила днем. Это был домик для динозавра Спейс Люси. Здесь он мог спрятаться и читать свои книжки. Она там сделала для Спейс Люси и кроватку из полотенец и подушечки с кресла, что стоит в кабинете у мамы. Спейс Люси лег спать, а Кэти Пру заботливо укутала его шею полотенцем, чтобы он не замерз, ведь на полу холодно.

Она смотрела сейчас на отброшенное в сторону полотенце и пустую подушку. Наступило время и ей самой ложиться спать, и она пришла взять Спейс Люси к себе в постель. Ему там будет удобно и хорошо. А ночник «Микки Маус» будет его освещать своим слабым светом. Она все время спала со Спейс Люси. Кэти Пру нравилось смотреть на его морду при желтом свете ночника, пока яркие точки его глаз не начинали плясать перед глазами, и она засыпала. Девочка засыпала, зная, что, когда придет утро, он будет рядом и мама будет рядом, и поцелует ее, и скажет: «С добрым утром», — и крепко-крепко обнимет.

Она слышала, как мама стирает белье в маленькой комнате рядом с кухней. Кэти Пру стащила с крыши домика небольшое покрывало, обернула его вокруг талии и побежала к ней.

Мама загружала белье в машину, встряхивая каждый раз, прежде чем бросить в большую темную дыру. Кэти Пру подтянула потуже покрывало.

— Мама, ты что, решила постирать Спейс Люси?

— Нет, родненькая. А он что, грязный?

— Ты взяла его?

Мама держала любимую ночную рубашечку Кэти Пру, мягкую, белую, ту, что с розовыми цветочками, потом встряхнула ее и бросила в дыру.

— Нет, детка.

Глаза Кэти Пру наполнились слезами, в груди заболело.

— Я не могу его найти.

Мама наклонилась над ней.

— Ну что ты, миленькая! Я знаю, сегодня был суматошный день. И вчерашний тоже. Но плакать совсем не обязательно. Спейс Люси где-то здесь. Надо только его поискать. Вот и все. Подожди, пока я кончу с бельем, и мы поищем вместе. Хорошо?

Кэти Пру кивнула.

— А если мы почему-то не найдем его, не печалься. Он сам вернется. Мы же теряли Спейс Люси и раньше, и он всегда находился. Поспи сегодня со своим кроликом.

Кэти Пру заплакала. Они не найдут Спейс Люси. Потому что Спейс Люси не потерялся.

Глава двадцать четвертая

Хелен вся извертелась. Было очень холодно. Она елозила ногами под молочно-белым пуховым одеялом, пытаясь найти теплое место, и наконец прижалась животом к спине Тимбрука, просунув свои ноги под его. Он что-то проворчал во сне, но не шелохнулся. Вконец разозленная, Хелен сорвала с него одеяло, взяла стакан с водой, стоящий на деревянном ящике рядом с постелью, и выплеснула на Кристиана.

— Ты что, с ума спятила? Зачем это? — Он подпрыгнул на постели и сразу натянул на себя одеяло, яростно вытирая им мокрую грудь. — Что на тебя нашло?

Хелен подползла к краю постели, открыла выдвижной ящик комода и достала две пары его носков.

— Вот что, Кристиан: одно дело пригласить женщину провести вместе ночь, — сказала она, натягивая теплый шерстяной носок, — а другое — заставить ее погибать от холода на этом чертовом чердаке, который ты зовешь мансардой.

Тимбрук зевнул, отбросил влажное одеяло и перевернулся на бок.

— Это все из-за окон, девочка. Через них идет сюда весь этот холод. Зато они хорошо пропускают свет.

— Чудесно. — Хелен натянула второй носок поверх первого. — С сего момента мы будем заниматься этим только у меня. — Она ткнула его кулачком в живот.

— Что за нахальство! — Тимбрук схватил Хелен за ногу. — Ты что-то очень сильно разыгралась. — Притянув ее к себе, он ласково проговорил: — Ну пошутила и хватит, дорогая. Кстати, сколько сейчас времени?

Хелен потянулась за часами — они лежали на полу, среди ее украшений и белья.

— Полпятого. Может быть, уже пора вставать. У меня сегодня очень много дел. После церкви иду обедать к Гейл. Я обещала ей принести салат, а еще ничего не готово.

Тимбрук перевалился на спину и начал барабанить пальцами по груди.

— А я думаю, мы возьмем с собой корзину с едой, заведем машину и отправимся к морю.

Хелен засмеялась.

— Ты что, совсем рехнулся? Куда ехать? Сегодня обещали минус десять.

— Ладно, к морю не поедем. Давай тогда отправимся в Лондон, походим по музеям.

— Что это на тебя сегодня нашло?

Тимбрук внимательно изучал потолок.

— Мне осточертел этот городишко, вот и все. Особенно последние несколько дней. Хочется отсюда куда-нибудь уехать. — Он снова повернулся на бок и схватил ее за ногу. — Давай, Хелен! Повесь на свой магазин табличку, и мы закатимся куда-нибудь на недельку. На континент или в Дублин. Ты же давно хотела съездить в Дублин, посмотреть какие-нибудь старые тряпки. Совместим приятное с полезным.

— Нет, сегодня ты явно не в порядке. — Хелен вытянулась на спине. — Разве не понимаешь, что сейчас предрождественский сезон? Вечеринки, юбилеи, свадьбы, большие рождественские приемы, на которые очень богатые люди надевают чрезвычайно оригинальные «тряпки» — как ты их называешь — из оригинального маленького магазина в Фезербридже. А дальше грядет Новый год. Да за предстоящие две недели я могу заработать кучу денег.

— Чудесно. — Тимбрук сел, набросив одеяло на плечи. — Ты остаешься и работаешь. А я уезжаю отдыхать.

Он выскочил из постели, однако Хелен оказалась проворнее. Она обвила руками его бедра и возвратила под одеяло.

— Ты никуда не пойдешь. Ни вниз по этой лестнице сейчас, и ни на какой отдых. Ты забыл, что тебе еще нужно установить витраж в церкви? — Хелен строго посмотрела на него и взъерошила ему волосы. — Кристиан, я прошу тебя, скажи мне честно: что с тобой происходит?

— Не ходи к Гейл.

— Что? Конечно, я пойду к Гейл.

— Действительно, Хелен, не надо.

— Оставь это.

В темноте она не могла предвидеть его действий. А он был быстр и ловок. Хелен и глазом моргнуть не успела, как Кристиан прижал ее к подушке, а сам оказался сверху.

— Мне кажется, ты меня не расслышала, Хелен. Не ходи к Гейл.

При слабом лунном свете она смотрела на Тимбрука, пытаясь понять, что происходит. Дыхание его стало учащенным.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — наконец произнесла она ровным голосом. — Но ты делаешь мне больно. Пожалуйста, отпусти.

Внезапно хватка его ослабла, он подался назад. Хелен увидела — скорее, догадалась, — как он поднес руки к лицу и вцепился пальцами себе в волосы.

— Извини. Извини. — Он сел, скрестив ноги, и набросил на них угол одеяла. — Я не уверен, что ты отдаешь себе отчет в своих действиях. Я не уверен, что ты правильно понимаешь происходящее вокруг.

Хелен включила лампу, и маленькая мансарда осветилась розовым светом. Они оба прищурились. Тимбрук подтянул к себе одеяло и отвернулся. Она на ощупь взяла свое белье.

— Я думаю, — медленно произнесла Хелен, — в том, что вокруг происходит, больше стресса, чем страха или скорби. Нас с тобой тоже это коснулось. А сейчас мне надо идти.

Тимбрук взял в руки ее туфлю.

— Мне кажется, ты не знаешь, какие тучи сейчас сгущаются над Гейл.

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

— Знаешь? И такая спокойная?

— Слушай, Гейл — моя хорошая подруга. Она была ко мне добра и снисходительна больше, чем я того заслуживаю. Она терпеливо выслушивала всю чушь, какую я несла, и о проблемах с деньгами, и о тебе, и Бог знает о чем. И я не собираюсь отворачиваться от нее только потому, что старая фригидная идиотка разнесла очередную мерзкую сплетню.

— А может быть, это не мерзкая сплетня?

— О Господи, Кристиан! Гейл убила Лизу из-за Кэти Пру? Да это же абсурд!

Она посмотрела на Тимбрука. Выглядел он довольно глупо. Обернутый одеялом, натягивая его углы на свою слишком белую грудь, он был похож на старую деву, которой ночью привиделись насильники.

— Ты все знаешь не хуже меня. Эти слухи о Гейл! Да Лиза здесь вовсе ни при чем — это все из-за Тома. Какая-то дурость, которую я понять не могу.

— Это то, во что тебя заставила поверить Гейл.

— Не понимаю. — Она раздраженно замотала головой. — Ты ненавидишь этот город. Ты ненавидишь людей, которые здесь живут. Ты же сам меня учил, раскрывал глаза на них: «Жалкие, убогие провинциальные лицемеры с куриными мозгами…» Помнишь? А теперь, значит, враг номер один у нас Гейл, а все эти достойные люди — соль земли? Господи, Тимбрук, разбуди меня, когда поправишь свои мозги.

Она сбросила носок и швырнула о стену. Тимбрук наблюдал за ней, не двигаясь.

— Чего ты злишься?

— Чего? — Она почти закричала. — Ты обвинил мою подругу в убийстве и удивляешься, почему я злюсь?

— Я и слова не сказал об убийстве Лизы.

— Ты сказал.

— Нет, девочка, я не говорил. — Он перебросил ей чулки. — По-моему, ты воспринимаешь эти слухи гораздо серьезнее, чем они того заслуживают.

Хелен почувствовала, что у нее вдруг начала болеть голова, и резко бросила:

— Я пошла домой. И больше разговаривать об этом не собираюсь.

— Все эти дни я от тебя только и слышу: «Не надо мне ничего рассказывать, я не хочу думать об этом». А я, представь, просто не могу не думать об этом.

Она уже натянула чулок и застыла в таком положении, глядя на Кристиана.

— Я все не могу понять: к чему ты клонишь?

Тимбрук уставился на стену, и сейчас же в эту стену шлепнулся еще один его носок. Он вздохнул и закрыл глаза.

— Ты знаешь, что у меня с Гейл был роман?

Хелен снова занялась чулками.

— Конечно. По-моему, это известно всем.

— А ты знаешь, почему у нас все закончилось?

— Могу догадаться, судя по твоему поведению сегодня ночью.

— Ошибаешься. Это закончилось, потому что Лиза сказала Гейл, что я и она любовники. Это, конечно, ложь, но тем не менее Гейл пришла в бешенство. Она прибежала сюда — надо было ее видеть! — и объявила, что больше не желает иметь ничего общего с человеком, который готов совокупляться с любым существом женского пола, которое движется. Тут уж я тоже разозлился. Объяснял, что это неправда, что все это выдумки Лизы, вздор. Но Гейл и слушать не хотела. Сказала, дыма без огня не бывает. Затем перешла на Лизу: какая она жуткая и как это ужасно, что приходится оставлять Кэти Пру на ее попечение. Я пытался объяснить Гейл кое-что, успокоить, как-то разрядить атмосферу, но она не унималась. — Тимбрук замолчал, казалось, он совсем растерялся. Он глубоко вздохнул и вытолкнул из себя: — Если бы ко мне через час пришли и сказали, что Лизу кто-то задушил, я бы нисколько не удивился.

Хелен начало знобить.

— А что тут такого? Обычная реакция обманутой женщины. Женщина часто теряет контроль над собой, если дело касается любовника.

— Тогда представь, дорогая, если у тебя хватит воображения, как может потерять над собой контроль мать, если дело касается ее ребенка.

— Тимбрук, ты скотина, — раздраженно ответила она сдавленным голосом. — Скотина, и больше никто.

Хелен ринулась вниз по лестнице, схватила внизу свое пальто и выбежала за дверь.


Кэти Пру, напряженная даже во сне, спала в постели мамы. Гейл нежно коснулась ее губ, почувствовав под пальцами ровные зубки. Вчерашний вечер лучше не вспоминать. Это был какой-то кошмар. Кэти Пру в панике, с широко раскрытыми глазами, бегала из комнаты в комнату, искала динозавра и не находила. Все это кончилось жуткой истерикой. Она отказывалась идти в постель, и в конце концов Гейл удалось убаюкать ее в кресле-качалке. Потом она перенесла девочку к себе на кровать.

Гейл поправила одеяло у подбородка ребенка, укутала плечи и вгляделась в нежное личико дочки, такое ясное в жемчужном утреннем свете. Старая шутка о том, что все дети выглядят во сне ангелами, показалась ей сейчас болезненно садистской.

Гейл осторожно выскользнула из-под одеяла. Часы показывали девять сорок пять. Во сколько сегодня проснется Кэти Пру, сказать было трудно. Гейл сунула ноги в тапочки, надела поверх ночной рубашки шерстяную кофту и спустилась вниз.

После поисков Спейс Люси во всех комнатах царил кавардак. Гейл взяла банку с молотым кофе и насыпала в фильтр три ложки с верхом. Они вчера в поисках этой злосчастной игрушки перевернули буквально весь дом вверх дном — искали под мебелью, под бельем, даже под каминной решеткой. Беда в том, что Кэти Пру любила всякие укрытия, любила что-то прятать. Гейл налила в кофеварку воды на добрые восемь чашек. Если не удастся найти этого динозавра, то день обещает быть тяжелым.

Пока заваривался кофе, она заглянула в комнату рядом с кухней. Раньше там была кладовая для хранения продуктов и напитков, а теперь в этой комнатушке стояла стиральная машина. Здесь было прохладно, но аромат свежевыстиранного белья сохранился. Гейл взяла несколько вешалок из корзины в углу и положила их сверху на машину. Ей вдруг показалось, что она дома, в Штатах.

Гейл застыла, задумавшись на несколько мгновений, и машинально открыла дверцу стиральной машины. Барабан был сухой и пустой.

Гейл схватила корзину, все еще надеясь, что белье там. Потом она захлопнула дверцу машины и снова открыла, уставившись на холодно поблескивающую внутренность барабана. Белье исчезло. Все.

Прижав руку к груди, она вернулась на кухню.

Из кофеварки шел пар. По кухне плыл густой аромат кофе. Сверху позвал слабенький голос:

— Мама! Мама!

Гейл взбежала по лестнице. Кэти Пру сидела в постели с расширенными от страха глазами.

— Спейс Люси, мама. Ты не нашла Спейс Люси?

Гейл рванула на себя ящик и вытащила первую попавшуюся одежду. Затем схватила дочку в охапку вместе с одеялом и ринулась в ее спальню.

— Я знаю, детка, знаю. Поторопись, надо быстрее одеваться.

Руки у Гейл дрожали. С трудом справившись с пуговицами, она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Когда она начала просовывать руки Кэти Пру в рукава свитера, та разревелась.

— Мама! Мама!

Одевать дочке штанишки времени не было. Гейл завернула ее как следует в одеяло и ринулась к автомобилю.


Хэлфорду было забавно наблюдать, как за одну ночь преобразилась Главная улица Фезербриджа. Какой она стала к Рождеству привлекательной! На всех магазинах появились гирлянды, на окнах и дверях — венки, украшенные лентами. Он шел по улице, чувствуя необычную бодрость.

От полицейского участка до церкви идти всего ничего, и уже через четыре минуты Хэлфорд стоял у ворот. В церкви св. Мартина начиналась воскресная служба, и прихожане один за одним проникали в южный портал, чтобы получить благословение Джереми Карта.

По всей Англии маленькие церкви приходят в упадок, а церковь св. Мартина, похоже, живет и процветает. Вон сегодня сколько народу. Несомненно, большая часть жителей Фезербриджа здесь. А может быть, и всего графства. Что это? Убийство Лизы на них так подействовало? Или Рождество?

Дверь южного нефа со скрипом отворилась. Появился Карт. Осторожно обходя прихожан, входящих в церковь, он направился к Хэлфорду.

— Все в порядке. — Карт посмотрел на часы. — Служба начнется через три минуты. Чем могу служить?

— Я знаю, что вы очень заняты, мистер Карт. То, зачем я пришел, займет совсем немного времени. — Детектив намеренно сделал паузу в несколько секунд. — Вчера мы обыскали дом Стилвеллов. Никакого письма, никаких записок, хотя бы косвенно намекающих на предмет, о котором вы говорили. А может быть, она просто захотела, так сказать, возбудить воображение человека, который ее баловал подарками? Может быть, это были просто причуды влюбленной девушки?

Ради Бога, мистер Хэлфорд. Наши отношения были совершенно невинные. Я даже не знаю, что еще сообщить вам об этом письме. Я же его не видел — Лиза только рассказала о нем.

— Меня интересует, мистер Карт, насколько серьезно вы все это восприняли? Ведь, как вы сами говорили, в тот раз Лиза пришла к вам как прихожанка, а не как возлюбленная. — Хэлфорд знал, что Карт поморщится от этих слов: так и случилось. — Вы знали, что она была не удовлетворена вашим ответом. Вспоминали ли вы об этом письме потом или тут же забыли, сочтя все эти разговоры детскими фантазиями?

Карт разволновался. Он посмотрел на алтарь, а затем снова на Хэлфорда. Под нижней губой у него появились капельки пота.

— Ко мне все время приходят со своими проблемами люди. Я делаю, что могу, дабы их успокоить. Читаю им Святое Писание, звоню коллегам, если проблема слишком серьезная. Но в большинстве своем это всякие мелочи. Людям просто хочется выговориться. Вы не поверите, что мне порой приходится выслушивать. Вопросы Лизы я отнес именно к этой категории и забыл о них, как только она ушла.

Дверь церкви закрылась за последним прихожанином. Двор опустел. Карт смотрел на Хэлфорда. Пот у него уже был и на щеках, и на бровях.

— Идите к своим прихожанам, мистер Карт, — тихо произнес Хэлфорд. — И да поможет им Бог!

Карт открыл рот, собираясь что-то ответить. Но ничего не сказал, а, развернувшись, исчез за дверью.

Обратный путь в полицейский участок был не таким приятным. Солнце то появлялось, то исчезало за облаками. Хэлфорд заметил, что цветы в венках и гирляндах на дверях и окнах искусственные, ленты потертые и смятые. Сразу видно, что остались с прошлого года. «Да, все так и должно быть, — подумал Хэлфорд. — Так и должно».

В полицейском участке почему-то пахло овсяной кашей. В глубине комнаты за столом констебля Бейлора сидели съежившись сам констебль, Маура и… Гейл Грейсон. Тут же рядом восседала и Кэти Пру.

— Привет, — сказала Маура. — Хорошо, что возвратился. Ты нам очень нужен.

Она поставила на стол тарелку с кашей. Девочка несмело протянула пухленькую ручку и взяла ложку.

— Только будь осторожной, детка. Думаю, что каша уже остыла, пока я несла ее от гостиницы. Но все равно может быть еще горячей.

Она закатала ребенку по локоть рукава свитера. Кэти Пру неловко вонзила ложку в кашу. Маура посмотрела на Хэлфорда.

— Они немного напуганы. Им пришлось убежать из дома. Девочка не успела поесть. И даже одеться. Мы с Бейлором тут кое-что соорудили из одежды для нее. Не очень модно, но зато тепло. Правда, Кэти Пру?

Кэти Пру кивнула. Каша прилипла к уголкам ее рта. Хэлфорд посмотрел на Гейл.

— Может, отойдем и дадим Кэти Пру спокойно позавтракать? — Он взял два стула и перенес их в другой конец комнаты.

Миссис Грейсон посмотрела на дочку.

— Все в порядке, Гейл, — сказал Хэлфорд. — Она в надежных руках. Бейлор, насколько я понимаю, сам когда-то был ребенком, а у Мауры огромный опыт ухода за мужем. — Его попытки придать разговору оттенок юмора отклика не нашли. Он похлопал по спинке стула. — Садитесь и рассказывайте, что случилось.

Гейл Грейсон неохотно пересекла комнату. Сразу было видно, что она очень торопилась покинуть дом. Поверх короткой ночной рубашки надеты поношенная мужская рубаха и еще более поношенные джинсы. На босых ногах черные туфли на высоком каблуке. Когда она садилась, Хэлфорд заметил на пальцах ссадины.

Он придвинул свой стул совсем близко к ней.

— Расскажите мне, что случилось.

Гейл дважды глубоко вздохнула и сжала ладони в кулаки.

— Вчера, после полудня — я точно не знаю, когда это было, по-моему, после ленча — Кэти Пру не смогла найти свои фломастеры. Я на это не обратила никакого внимания — у нас дома постоянно что-то теряется, но рано или поздно все равно где-то обнаруживается. Но к вечеру она не смогла найти свою любимую игрушку. Мы все переворошили в доме, но напрасно. Кэти Пру очень возбудилась, но не как обычно, а много, много хуже. А я все равно думала, что это она куда-то засунула динозавра и забыла.

Гейл прижала кулаки к животу и перевела дыхание. Голос ее дрожал.

— Мне все же надо было прислушаться к дочке. Она почти всегда бывает права. Накануне я стирала белье и сегодня утром хотела повесить его сушиться. Оно исчезло. Все до последней вещицы. Я не стала искать того, кто его взял, возможно, притаился он где-то рядом — схватила Кэти Пру и приехала сюда.

— Когда вы в последний раз видели это белье?

— Вчера, примерно в десять вечера. Я еще тогда проверила, хорошо ли работает машина, а то она иногда барахлит. Но все было в порядке.

— А во сколько вы обнаружили пропажу белья?

— Где-то около десяти.

— Но вы сказали, что фломастеры и игрушка исчезли вчера днем, задолго до белья.

Гейл скрестила руки на груди, обхватив ладонями локти.

— Это верно. — Ее вдруг затрясло. — Но он же не мог находиться в доме все это время. Кэти Пру и я искали всюду. Он не мог быть там. Вы думаете, он был там всю ночь?

Хэлфорд встал, взял свой пиджак и набросил ей на плечи. Гейл натянула его до подбородка.

Все, что было раньше, когда она разговаривала с Хэлфордом: вызов, строптивость, раздраженность, угрюмость — все это ушло. Остался один только ужас.

— Нет. Кто бы это ни был — а возможно, он был не один, — он мог вернуться в дом ночью. Но все время вряд ли там находился. И если хотите знать мое мнение, Гейл, то они не имели намерения нанести вам какой-то физический вред. Они хотели вас напугать. Хотели, чтобы вы от страха места себе не находили.

— Зачем?

— Давайте подумаем. Как раньше было в деревнях? Помните охоту на ведьм?

Она побледнела, и Хэлфорд на секунду даже испугался, что женщина упадет в обморок. Он положил ей руку на голову, но Гейл выпрямилась и стряхнула руку.

— Со мной все в порядке. — Она посмотрела на Кэти Пру. Та весело играла с Бейлором, пытаясь ткнуть его ложкой в грудь. — Все в порядке.

— В таком случае, — Хэлфорд встал, — мы с Бейлором сейчас отправимся к вашему дому и посмотрим, что там происходит. Я хочу, чтобы вы поехали с нами. С Кэти Пру останется Маура. Вы не возражаете?

— Не знаю. — Она посмотрела на дочку и вздохнула, приглаживая нерасчесанные волосы. — Хорошо. — И повернулась к Мауре: — Я не хочу только, чтобы вы оставляли с ней кого-нибудь еще. Если что-то случится и вам нужно будет срочно уйти, привезите ее ко мне домой.

Маура кивнула.

— Конечно. И не беспокойтесь, мы с Кэти Пру уже подружились.

До дома доехали быстро. Бейлор вел малолитражку Гейл. Они проехали по безлюдным улицам — все сейчас были на воскресной службе в церкви, — и, не успела еще машина остановиться у дома Гейл, как Хэлфорд выскочил и побежал к воротам.

Все кусты и увядшие цветы — все, что росло в саду, было вырвано с корнем и набросано в кучу у стены дома. Окно кабинета было выбито. По земле, как осенние листья, были разбросаны белые листы бумаги. Все книга, все ее записи, результаты исследований, которыми Гейл занималась не один год, были растерзаны и сброшены в яму в углу сада. Сверху лежал разбитый вдребезги компьютер. Из проломленного экрана торчал темно-зеленый корень какого-то растения.

Хэлфорд услышал за спиной шаги, а затем и сдавленный шепот:

— Нет… нет… нет…

Входная дверь была полуоткрыта, но все равно на ней легко читалась надпись. «Тот негодяй, что писал эту гадость, — с горечью подумал Хэлфорд, — либо плохо знал историю Америки, либо у этого мерзавца было изощренное чувство юмора». Через всю дверь крупными красными буквами было написано: «АМЕРИКАНСКАЯ СУКА — ЯНКИ ИЗ ДИКСИ[18]».

Глава двадцать пятая

В некогда опрятном и тихом домике Грейсонов теперь царил хаос. Яркие рисунки Кэти Пру, которые были развешаны на стенах холла, валялись на полу, картины выбиты из рам и разодраны осколками стекла. На их месте всю белую стену холла занимал нарисованный огромный пенис, извергающий алое семя. Он служил указательным знаком, направляя внимание туда, где вандалы особенно постарались.

Хэлфорд остановился в центре гостиной. Эти лохмотья на полу были недавно белыми шторами. Подушки со всех диванов и кресел сорваны, вспороты, нутро их выворочено и сброшено в кучу у камина. Городской пейзаж, висевший над каминной доской, остался на месте. Он болтался, пробитый в нескольких местах ножкой стула. Ничего не ускользнуло от острого внимания негодяев. Уж на что скамейка, простая, деревянная, и та валялась вся в глубоких неровных выбоинах. Стеганые накидки и ковры были варварски разодраны. Все рукоделие Гейл, какое только было, растерзано и разбросано по комнате.

На другом конце комнаты Бейлор поднял деревянный алтарь, стоявший раньше у прялки. Она была расколота на куски.

— Господи, — прошептал он. — Что же это такое?

В комнату просочился резкий запах сгоревшего кофе. Хэлфорд рванулся на кухню. Вся посуда перебита. Кофеварка тоже, но включена в сеть. Все стены заляпаны кофейной гущей. Он быстро выдернул из розетки вилку. На кухонном столе было вывалено и перемешано все содержимое холодильника и шкафов. Яйца, бананы, помидоры, крупа — все хорошо перемешано. Холодильник открыт. На полу валялось то, что не поместилось на столе. Бронзовую статуэтку мальчика, достающего занозу из ноги, — она стояла на каминной полке в гостиной — с силой швырнули в стену, пробив штукатурку и оставив глубокую вмятину. Хэлфорд подошел к окну и костяшками пальцев постучал по тому, что осталось от окон XVII века. Тех самых, с бутылочными стеклами. Он предположил, что выбивали их головой бронзового мальчика.

Хэлфорд взбежал наверх. Здесь вроде бы ничего тронуто не было. Так-так, прикинул он, если Гейл все точно изложила, в распоряжении вандалов было от силы сорок пять минут. Скорее всего они ждали, когда начнется воскресная служба в церкви, надеясь, что мало кто из жителей окрестных домов в это время окажется дома. В общем, времени у них было предостаточно, чтобы наделать целую кучу гадостей, но не настолько много, чтобы все тщательно обрыскать.

То, что здесь трудился не один мерзавец, совершенно ясно. Надо было успеть испоганить весь сад и очень неплохо поработать в доме. Детектив спустился вниз и остановился, заметив нечто весьма любопытное. На шести стойках лестницы — где по две, а где по одной — были написаны красные буквы. Они были не такими четкими, как на двери, но разобрать было можно: ШЛЮХА-УБИЙЦА.

Он забежал в кабинет и проверил, не сидит ли где-нибудь сгорбившись один из них. Письменный стол был перевернут вверх ножками, ящики раскиданы. Здесь так же, как и на улице, весь пол усыпан бумагами. Книжные шкафы стояли почти пустые — книги разодраны и разбросаны.

Хэлфорд вышел из дома. Бледная Гейл Грейсон стояла на дорожке все еще в его пиджаке. Она надела его в рукава и, глядя на сад, периодически то засовывала, то вынимала руки из карманов.

— Вы можете войти в дом, — сказал Хэлфорд. — Только постарайтесь пока ничего не переставлять или убирать. — Он подождал, пока она подойдет к двери. — Хорошая новость: наверху ничего не тронуто. Но ко всему остальному вам следует себя подготовить.

Она молча вошла в дом, едва взглянула на похабную картинку на стене и двинулась дальше. Очень быстро осмотрев гостиную и кухню, Гейл вошла в разгромленный кабинет и застыла у кресла. Глаза ее перебегали с предмета на предмет.

— И все же, старший инспектор. — Голос ее едва был слышен. — Вы считаете, что ночью никого из них в доме не было?

— Не было. Я действительно так считаю. Скорее всего они наблюдали за домом, дожидаясь, когда вы сбежите.

Он остановился и поднял с пола листок. На нем была изображена карта, видимо, пролива Ла-Манш. Несколько пунктирных линий соединяли английский и французский берега. Вряд ли это маршруты движения паромов. Вероятно, что это карта последнего морского боя корабля конфедератов «Алабама».

Хэлфорд положил листок на кресло.

— Мне надо спросить кое о чем. У вас были здесь какие-нибудь бумаги, что-то, над чем вы работали, что могло представлять для кого-то угрозу? Или что-то, что могло кому-нибудь понадобиться?

— Да, конечно. Разве вы не знаете, здесь все помешаны на Гражданской войне в Америке? — Она подняла с пола шариковую ручку и завертела в руках, затем с вызовом посмотрела на детектива и добавила: — Если тут что-то и было, о чем вы говорите, то три часа назад ваши люди это забрали. Они искали очень хорошо.

Он молча изучал лицо Гейл. Щеки ввалились, под глазами темные круги. Всего пять дней прошло, а как она изменилась! Голос ее, такой живой во время их первых бесед, теперь совсем потускнел.

— Ночевать вам здесь сегодня нельзя, — сказал Хэлфорд. — У вас есть где провести с Кэти Пру несколько дней?

Гейл посмотрела на него в упор.

— Неужели, мистер Хэлфорд, вы думаете, что мне есть куда в этом городишке пойти?

Он не доставил ей удовольствия: не отвел глаза.

— Нет, я так не думаю. Я скажу Мауре, чтобы она сняла для вас номер в гостинице.

Из гостиной донесся голос Бейлора.

— Сэр, идите сюда. Вам нужно на это посмотреть.

Хэлфорд поспешил в гостиную, оставив Гейл среди разгрома одну. Вначале он подумал, что Бейлор показывает ему на большой вязальный станок, который сейчас выглядел так, как будто с ним поиграл супербольшой и супердрянной кот. И тут Хэлфорд увидел, что констебль держит в руках несколько палок, перевязанных розовыми шерстяными нитками.

— Они лежали за станком, — сказала Гейл, глядя из холла. — Я ими не пользовалась. Иногда давала поиграть Кэти Пру.

— Да, но посмотрите сюда, сэр, — проговорил Бейлор. — Посмотрите на палку.

Он вытащил из связки одну, длиной чуть меньше полуметра. Поверхность ее была шероховатая, концы тупые.

Хэлфорд повернулся к Гейл, ругая про себя Бейлора за то, что тот обратил его внимание на палки в присутствии хозяйки. Она стояла сейчас прямо позади него.

— Этот станок вы сделали сами, Гейл? А еще кому-нибудь вы делали?

— Кому-нибудь? — эхом отозвалась она. — Нет, других станков не было.

Он посмотрел на нее с грустью и злостью. Какой этот Бейлор неосторожный! И какое же у Гейл бесстрастное, спокойное лицо! Как по такому лицу узнаешь, лжет она или нет.


Аниза только вернулась из церкви и еще не успела переодеться. Она стояла у окна в гостиной и увидела Эдиту Форрестер, которая направлялась к их дверям. Джилл с отцом остались в церкви, они захотели после службы пообщаться с несколькими приятельницами Лизы, очень переживающими ее смерть. Но Аниза ушла. Она устала и только хотела вынуть шпильки из волос, переодеться и немного полежать, как в дверь постучала Эдита в своем неизменном черном шерстяном пальто.

— Я знаю, дорогая, что зашла совсем не вовремя, но мне очень нужно с вами поговорить. — Не замечая неудовольствия Анизы, она ступила в прихожую. — При других обстоятельствах я со своими заботами пошла бы к жене викария, увы… у викария нет жены. Но вы, дорогая, жена издателя нашей газеты. Уверена, вы мне поможете.

Аниза еще не успела ничего ответить, а Эдита уже была в холле и сидела на одном из мягких стульев.

— Конечно, Эдита, — произнесла Аниза почтительно и села рядом на диван. — Если я могу вам помочь, то буду рада.

Гостья подалась вперед.

— Это касается Брайана Стилвелла. Мы уже обсуждали это, и все со мной согласны. Мальчику нужна помощь. Лучше всего, если бы его куда-то на время вывезти из этого дома. Но не в этом дело — ему нужен совет. Эдгар — плохой советчик. Мы думаем, что с ним должны поговорить вы.

Аниза беспомощно подняла руки.

— А что я могу сделать, Эдита? Что вы от меня ожидаете? Эдгар — его отец. Он должен решать.

Мясистое лицо Эдиты окаменело.

— Аниза, вы ведь знаете, что это неприемлемо. Вы же видели Брайана на заупокойной службе, видели его дома. Парень не в себе. По правде говоря, он уже давно не в себе, с момента ухода матери, и ни у кого не было времени им заняться. Но еще не поздно. — Она глубоко вздохнула, насколько позволял корсаж, и твердо посмотрела на Анизу. — Как члены общины, мы должны быть ответственны друг за друга. И поэтому позаботиться об этом ребенке.

Не зная, что сказать, Аниза начала озираться по сторонам. Глаза ее задержались на фотографии Джилл и Лизы.

— Он не ребенок, — мягко проговорила она. — Брайан взрослый и может принимать решения сам.

Эдита скрестила руки на груди.

— В данный момент, Аниза, никакие решения принимать он не способен. Может быть, в будущем, но не сейчас. Он даже не может сам одеться, умыться толком. Неужели вы не видите, что ему нужна помощь?

Аниза продолжала смотреть на фотографию, пока лица девушек не расплылись у нее перед глазами.

— Сейчас для всех тяжелые времена, — пробормотала она. — Это мне сказала Гейл, и она права. Надо дать Брайану время прийти в себя.

— Эта женщина! — фыркнула Эдита. — Могу держать пари, она и понятия не имеет о том, что такое семья и что такое ответственность. Посмотрите, какая она мать. Держит ребенка чуть ли не за семью замками. Хотелось бы знать, что она там у себя прячет. Хотелось бы знать, почему никому не доверяет.

Аниза моргнула. Девочки на фото снова оказались в фокусе.

— Я думаю, на это есть простой ответ. Ее предал муж.

Эдита встала и хлопнула пухлыми ладонями по своему животу.

— Как бы то ни было, но община порой должна действовать решительно. Брать дело в свои руки. И порой действовать приходится нелицеприятно.

Пуговица на черном пальто Эдиты треснула пополам. Аниза рассеянно посмотрела на нее и ответила.

— Да, вы правы, Эдита. Иногда мы вынуждены действовать очень нелицеприятно.


В номере гостиницы рядом с кроватью стояли два чемодана. Они стояли там, где их поставил Бейлор. Пока не распакованные. Прижавшись к ним, спала Кэти Пру. Она заснула в своей курточке, прямо на полу. Гейл только положила ей под голову подушку.

Сама Гейл сидела рядом. Сидела и думала. Хэлфорд тогда верно сказал: очень скоро у нее не будет никакого выбора. То, что это уже случилось, стало для нее совершенно очевидным, когда она из своего разгромленного дома вернулась в полицейский участок за Кэти Пру. Бейлор стоял спиной к Гейл, рядом с детективом Рамсден и что-то шептал. Детектив Рамсден помрачнела. Когда Гейл переодевала Кэти Пру, ей удалось услышать разговор Мауры Рамсден со старшим инспектором Хэлфордом.

— Почему ты ее не арестовал?

— А где улики, Маура? — В голосе Хэлфорда не чувствовалось никаких колебаний.

— Господи, а палка?

— Этого недостаточно.

Наступила пауза. Детектив Рамсден заговорила снова, и чувствовалось, что она раздражена.

— Надеюсь, хотя бы под наблюдение ты ее поставил?

Хэлфорд старался говорить как можно тише:

— Куда она сбежит с трехлетней дочкой?

— Но ты должен хотя бы что-то сделать.

— Маура. — Это прозвучало уже как предупреждение, и детектив Рамсден молча вышла за дверь.

И вот сейчас, здесь, в гостиничном номере, надо было что-то решать. Она подняла ножку Кэти Пру и проверила шнурки на ботинках. Они были туго завязаны поверх двух пар носков. Так туго, что Кэти Пру даже хныкала, что ботинки ей жмут. Она хныкала всю дорогу из полицейского участка в гостиницу, пока не заснула. Гейл ослабила шнурки. Старший инспектор был и прав, и ошибался одновременно. Детектив Хэлфорд был прав, когда говорил, что у Гейл нет выбора, но ошибался, полагая, что она ничего не может предпринять.

Гейл посмотрела на часы и потянулась через кровать к телефону. Хелен сняла трубку сразу же.

— Боже мой, где ты? Я заходила к тебе днем, там кругом полиция. Единственное, что они сказали, так это, что ты и Кэти Пру живы и здоровы. Что случилось?

— Какие-то шутники решили у меня посоревноваться, кто больше напишет гадостей не стене. Попутно они кое-что поломали.

— Боже! Но когда? Где ты была, когда это случилось?

— Об этом сейчас не будем, Хелен. Мне нужно поговорить с тобой совсем о другом. Ты можешь встретить меня в своем магазине примерно через пять минут?

Хелен колебалась.

— Конечно. Но в чем дело?

— Пожалуйста. Я расскажу при встрече.

Гейл повесила трубку и несколько секунд смотрела на своего ребенка. Но выбора нет. Уже нет. Она надела пальто, взвалила Кэти Пру на плечо и выскользнула за дверь. Выход был близко, сразу налево. Она внимательно посмотрела в пустой холл и быстро откинула дверной запор.

Магазин «Реставрированная одежда» был через дорогу, в нескольких метрах от гостиницы. Гейл шла быстро и осторожно, стараясь не разбудить Кэти Пру. Но вот уже и аккуратно выкрашенная дверь магазина.

Она постучала два раза. Хелен открыла немедленно.

— Что с тобой, Гейл? Что происходит? Давай сюда. Положи Кэти Пру на эти тюки с тряпками. Здесь мягко.

Гейл положила дочку на большую кучу шерстяных изделий, громоздящихся у стены в рабочей комнате, и повернулась к Хелен.

— Ты должна мне помочь. Мне нужен билет на самолет, только не спрашивай, почему. Надо вывезти отсюда Кэти Пру. Я хочу отвезти ее к бабушке, и мне нужен билет.

— Я не понимаю. Позвони в аэропорт. Зачем тебе было приходить ко мне?

— Хелен. — Она схватила ее за руку. — Послушай, мне надо вывезти отсюда дочку. И как можно скорее.

— Что она пытается тебе втолковать, Хелен? То, что полиция запретила ей покидать страну и поэтому она не может купить билет на свое имя? — У входа в рабочую комнату стоял Тимбрук. — Больше того, она прекрасно понимает, что если ты поможешь ей взять билет — то есть бежать, — то становишься сообщницей. Этот подарок она тебе преподносит по большой дружбе.

Гейл еще сильнее сжала руку Хелен.

— Это не из-за меня, Хелен. Ты видела, что они сделали с моим домом. Я не могу здесь больше находиться. Это опасно. Я должна отправить дочь в Штаты. Пожалуйста, помоги мне.

Хелен была ошеломлена.

— Зачем тебе нужна моя помощь? Иди к властям. Иди к Джереми.

У Гейл начало сдавливать горло.

— Я не могу идти к властям. Они могут забрать ее. А Джереми… у меня есть серьезные основания не доверять ему. Поверь, Хелен, мне просто больше некого просить.

Тимбрук все это время оставался у дверей.

— Это не твое дело, Хелен. Не впутывайся. Ведь ее никто не арестовал. Если хочет, пусть уезжает из страны. Конечно, если арест не вот-вот, не рядом…

Хелен посмотрела на своего любовника, а затем снова на подругу.

— Он прав, Гейл. Если ты не сделала ничего плохого, тебе не о чем беспокоиться…

Кэти Пру пошевелилась во сне. Гейл отпустила руку Хелен.

— Ты идиотка, если веришь всем этим сплетням.

Она метнулась к Кэти Пру и подняла ее на руки.

— У меня к тебе еще один вопрос, Хелен. Тот станок, что я сделала для Лизы. Ну, тот, на котором Джилл и Лиза вязали пояса. Где он?

Хелен наморщила лоб.

— А почему ты спрашиваешь?

— Только скажи мне, где он. Последний раз, когда я его видела, он стоял здесь, в рабочей комнате. А где сейчас?

— Не знаю. Где-то здесь, наверное. — Она потерла подбородок и оглядела комнату. — Надо подумать…

В дальнем углу стоял стол, весь, кроме железных ножек, заваленный яркими лоскутами материи. Хелен подошла к нему.

— Я помню, что они работали здесь. А сама к этому столу уже с лета не подходила.

— Хелен, — неожиданно произнес Тимбрук и двинулся к ней. — Хелен, подожди!

Не слушая его, Хелен начала лихорадочно разгребать материю на столе, слой за слоем. К ней осторожно подошла Гейл со спящей дочкой на руках.

Последний отрез ткани упал на пол. Хелен показала на стол.

— Вот же он. Там, где его и оставили тогда. И еще пахнет лавандовой водой. Лиза считала, что это последний писк моды.

Гейл остановилась в метре от стола, не сводя глаз со станка, который сейчас был в жалком состоянии. Она почувствовала, что ее язык начал прилипать к гортани.

— Здесь не все, Хелен.

— Что значит, не все?

— Стержень, которым мы разделяли нити. Где он?

— Действительно. Очень странно. Понятия не имею, куда он подевался.

— Ты сказала, что не касалась станка с лета?

Хелен сняла станок со стола.

— Я и не помню, что он был здесь, этот стержень. Ведь на станке я не работала. Только девочки.

— Только Лиза и Джилл? А кто-нибудь еще знал о нем?

Тимбрук подозрительно посмотрел на Гейл.

— А почему тебя это вдруг так заинтересовало?

Гейл не обратила на него внимания.

— Хелен, кто еще знал об этом станке? Кто еще мог знать, что он здесь?

Хелен беспомощно посмотрела на нее.

— Я не думаю, Гейл, что кто-нибудь еще знал. Ты, я и девушки. — Она деланно рассмеялась. — Если, конечно, кто-то не лазил здесь без меня…

Гейл развернулась и направилась к двери. Тимбрук догнал ее и загородил дорогу.

— Куда ты идешь? — произнес он тихо, с неясной угрозой.

Голова Кэти Пру сползла с плеча Гейл, она поправила ее.

— Если вы отказываетесь мне помочь, я найду кого-нибудь еще. Все равно моя дочка не будет страдать.

— Вот как. — Тимбрук сильно сдавил ее руку. — А не кажется ли тебе, что она будет страдать из-за тебя? И ответь мне: есть ли у тебя право заставлять ее страдать?

Гейл посмотрела ему в глаза.

— А кто ты такой, чтобы спрашивать?

Лицо его задрожало, глаза блеснули.

— Я спрашиваю, потому что ребенок не виноват. Или тебе наплевать? Правильно. Именно так рассуждают террористы. Они ведь перед жертвами никогда не останавливаются. Твоему мужу не удалось приобщить тебя к своей славе. Не успел. Но воспитал он тебя, как видно, хорошо. Так вот что я скажу: твоя дочь будет страдать, как страдают дети всех террористов и убийц. Она будет страдать за грехи матери.

Гейл рывком освободила руку.

— Уйди с дороги. Ты, праведный сукин сын. Мне противно смотреть на твою гнусную рожу.

Тимбрук зло рассмеялся, но сделал шаг в сторону.

— Прекрасно. Иди и ищи кого-нибудь, кто тебе поможет. Но все-таки позволь мне предупредить тебя, Гейл. В Фезербридже теперь уже каждый знает, что убийца Лизы, чтобы остановить ее велосипед, использовал деревянную палку. Я понимаю так, что этот станок имеет к этому какое-то отношение. Ну так вот: когда за ним сюда придет полиция, его уже здесь не будет. Это я тебе обещаю. А теперь, получив от меня эту маленькую, но вкусную информацию, иди и распорядись ею очень аккуратно.

Он широко распахнул дверь, выпустив Гейл с Кэти Пру на плече и сразу же плотно ее закрыл.

Глава двадцать шестая

Будка телефона-автомата находилась в западной части Фезербриджа, в том месте, где кончались магазины Главной улицы и начинались частные дома. Гейл остановилась у будки. Кэти Пру уже проснулась, и она опустила дочку на землю. Затем бросила в щель монету. Раздался первый гудок, и тут вдруг она испугалась: а что если ответит Оррин? Что ему сказать? Гейл уже хотела повесить трубку, но услышала голос Анизы.

— Аниза, это Гейл. Джилл дома? Мне тут нужно помочь с Кэти Пру, я хотела бы поговорить насчет этого с Джилл.

Аниза не скрывала тревоги.

— О Гейл. Оррин, как узнал, что сделали с твоим домом, так сразу же поехал туда. Он все еще там. Привези Кэти Пру к нам.

— Не надо. Я сняла номер в гостинице, она уже спит. — Гейл поспешила уйти от этой темы подальше. — Я хотела попросить Джилл прийти сюда, посидеть с ней. Мне надо кое-что выяснить в полицейском участке.

— О, конечно. — Аниза была радушна и приветлива, как обычно. — Ты знаешь, Джилл в последнее время ходит ужасно подавленная, а Кэти Пру — такой чудный ребенок. Может быть, для Джилл это даже полезно посидеть с ней. Сейчас позову ее.


— Слушаю тебя, Гейл, — сказала Джилл скучающим голосом.

— Слушай меня внимательно, Джилл. Твоей маме я сказала, что мне нужно, чтобы ты посидела с Кэти Пру, но это неправда. Мне просто нужно с тобой поговорить. Для этого нам надо встретиться.

— Зачем? — настороженно вырвалось у Джилл.

— Я все тебе объясню при встрече. Учти, это очень важно.

Несколько долгих секунд в трубке была тишина. Наконец Джилл ответила:

— Хорошо. Мы встретимся в церкви.

У Гейл перехватило дыхание.

— Но ты же знаешь…

— Извини, Гейл. Если ты хочешь встретиться со мной, то это будет там. Служба уже закончена, нам никто не помешает. Я приду через пятнадцать минут.

В ухо Гейл ударил гудок отбоя. Она повесила трубку дрожащей рукой.

Церковь была на другом конце Главной улицы. Для того, чтобы добраться туда, надо пройти чуть ли не через весь центр Фезербриджа, мимо всех магазинов (правда, сегодня они все закрыты), мимо гостиницы (там дежурят полицейские) и мимо стеклянных дверей полицейского участка… Наверное, придется тащить Кэти Пру переулками.

А может быть, все-таки пойти в полицию? Большую часть жизни Гейл доверяла полицейским. Во времена ее детства это были очень добрые дяди, способные защитить ее от всего плохого. Так продолжалось очень долго и после детства. Но сейчас она стала окончательно взрослой. Гейл вспомнила, как Бейлор что-то шептал Мауре и как та сразу нахмурилась. Вспомнила угрюмое лицо Хэлфорда. Все эти маленькие факты сло