Book: Русские поэты второй половины XIX века



Русские поэты второй половины XIX века

Русские поэты второй половины XIX века

Купить книгу "Русские поэты второй половины XIX века" Орлицкий Юрий

«На поэзию есть эхо…»

Начнем с нескольких цитат.

«В стихах и в поэтической прозе, в музыке, в живописи, в ваянии, в зодчестве – поэзия все то, что в них не искусство, не усилие, то есть мысль, чувство, идеал».

«Поэт творит словом, и это творческое слово, вызванное вдохновением из идеи, могущественно владевшей душою поэта, стремительно переходя в другую душу, производит в ней такое же вдохновение и ее так же могущественно объемлет; это действие не есть ни умственное, ни нравственное – оно просто власть, которой мы ни силою воли, ни силою рассудка отразить не можем. Поэзия, действуя на душу, не дает ей ничего определенного: это не есть ни приобретение какой-нибудь новой, логически обработанной идеи, ни возбуждение нравственного чувства, ни его утверждение положительным правилом; нет! – это есть тайное, всеобъемлющее, глубокое действие откровенной красоты, которая всю душу охватывает и в ней оставляет следы неизгладимые, благотворные или разрушительные, смотря по свойству художественного произведения, или, вернее, смотря по духу самого художника.

Если таково действие поэзии, то сила производить его, данная поэту, должна быть не иное что, как призвание от Бога, есть, так сказать, вызов от Создателя вступить с Ним в товарищество создания. Творец вложил свой дух в творение: поэт, его посланник, ищет, находит и открывает другим повсеместное присутствие духа Божия. Таков истинный смысл его призвания, его великого дара, который в то же время есть и страшное искушение, ибо в сей силе для полета высокого заключается и опасность падения глубокого».

«Для того чтобы писать стихотворения, талантливому к словесности человеку только нужно приучить себя к тому, чтобы уметь на место каждого, одного настоящего, нужного слова употреблять, смотря по требованию рифмы или размера, еще десять приблизительно то же означающих слов и приучиться потом всякую фразу, которая, для того чтобы быть ясной, имеет только одно свойственное ей размещение слов, уметь сказать, при всех возможных перемещениях слов, так, чтобы было похоже на некоторый смысл; приучиться еще, руководясь попадающимися для рифмы словами, придумывать к этим словам подобия мыслей, чувств или картин, и тогда такой человек может уже не переставая изготовлять стихотворения, смотря по надобности, короткие или длинные, религиозные, любовные или гражданские».

«Помилуйте, разве это не сумасшествие – по целым дням ломать голову, чтобы живую, естественную человеческую речь втискивать во что бы то ни стало в размеренные, рифмованные строчки. Это все равно, что кто-нибудь вздумал бы вдруг ходить не иначе, как по разостланной веревочке, да непременно еще на каждом шагу приседая».

Две первые цитаты принадлежат современникам и друзьям Пушкина, поэтам Кюхельбекеру и Жуковскому; две вторые – его далеко не худшим последователям, прозаикам Льву Толстому и Щедрину. Как видим, отношение к поэзии, выраженное в этих цитатах, прямо противоположное: вместо восхищения и преклонения – уничижение и презрение к стихотворцам и их «продукции».

Отчего возник этот чудовищный разлад в мыслях? Проще всего было бы ответить на этот вопрос так: пушкинская эпоха была высоким, золотым веком русской поэзии, потом же на смену ему пришел век прозы, а поэзия сначала отошла на второй план, а затем и вовсе прекратила свое существование. Об этом, впрочем, писали и русские критики, начиная с Полевого и Белинского; об этом же с присущей ему безапелляционностью заявлял и Лев Толстой: «В русской поэзии <…> после Пушкина, Лермонтова (Тютчев обыкновенно забывается), поэтическая слава переходит сначала к весьма сомнительным поэтам Майкову, Полонскому, Фету, потом к совершенно лишенному поэтического дара Некрасову, потом к искусственному и прозаическому стихотворцу Алексею Толстому, потом к однообразному и слабому Надсону, потом к совершенно бездарному Апухтину, а потом уже все мешается, и являются стихотворцы, им же имя легион, которые даже не знают, что такое поэзия и что значит то, что они пишут и зачем они пишут».

Может быть, матерый человечище и тут прав и русскую поэзию после Пушкина и Лермонтова надо забыть и вычеркнуть из нашей памяти? Похоже, однако, тут все-таки что-то не совсем так. По крайней мере, если вспомнить с детства знакомые каждому стихи Тютчева и Фета, Некрасова и Майкова, Полонского и Плещеева…

Действительно, с конца 1830-х годов журналы начинают все реже и реже печатать стихи. На смену им приходит молодая русская проза и взявшаяся с первых же шагов защищать ее интересы зубастая литературная критика. А она, эта критика, была чрезвычайно партийна, то есть открыто отстаивала на страницах журнала интересы тех или иных политических сил, зародившихся тогда в России и вступивших в не прекращающуюся до наших дней битву. Понятное дело, поэзия, обращенная к душе человека, к вечному, была этой критике – вне зависимости от ее политических интересов – попросту ни к чему. Вот с прозой, тем более тоже партийной, куда проще: ведь она описывает понятные, земные события и открытым текстом объясняет, кто виноват, что делать, когда же придет настоящий день… А с поэзией нужно разбираться, толковать, а для этого понимать – лучше уж или просто ее не замечать, или отдать на посмеяние щелкоперам-пародистам.

Не менее яростно, чем критики, набросились на поэзию середины века прозаики. Нет, они были согласны считать настоящими поэтами своих близких друзей, постоянно восхищались их творениями (особенно в частной переписке), но вот ставить рядом с Пушкиным…

Поэтому пушкинский юбилей превратился прежде всего в торжество, говоря словами Вяземского, прозаистов. Даже Щедрин недоумевал по этому поводу: «По-видимому, умный Тургенев и безумный Достоевский сумели похитить у Пушкина праздник в свою пользу». В свою, то есть прозаическую пользу обратили его и другие прозаики: достаточно открыть газеты и журналы тех лет или юбилейные сборники, чтобы обнаружить, что современные поэты просто не были допущены к участию в торжествах.

Конечно, на первом плане у политизированных русских прозаиков были, как всегда, интересы партийные. Но не менее откровенно высказывалась всеми ими, в этом случае вне зависимости от политических пристрастий, общая мысль: Пушкин – великий поэт прошлого, сегодня поэтов нет и быть не может.

Конечно, не без давления этих идей книги, например, Фета долгие годы не расходились, как, впрочем, в свое время и стихотворения Александра Пушкина. Но об этом «народные витии» вслух предпочитали не говорить…

Так сложился своеобразный заговор против русской поэзии – заговор, в котором приняли участие и политики, и критики, и прозаики. Поэты же продолжали творить, не обращая внимания на то, что круг их читателей становился все уже – несмотря на безусловные достижения. Поэты пробивались к публике другим путем – прежде всего через становящийся все популярнее романс, через простые стихи, адресованные детям.

И действительно, русская поэзия после Пушкина становится намного проще и доступнее, она почти отказывается от апелляции к античной и европейской традиции, сознательно ориентируется на народную песню, говорит о простых, необходимых всем вещах: природе и любви, восторгах юности и переживаниях старости. В ней все реже звучит высокий гражданский пафос пушкинской поры, все чаще – задушевный голос близкого человека. Поэзия второй половины XIX века камернее, чем ее более удачливая предшественница.

Вместе с тем она вовсе не отходит от защиты высших человеческих ценностей – наоборот, последовательно отстаивает их в противоположность обращенной к актуальной современности прозе. Это особенно видно в тех случаях, когда один и тот же писатель пишет и стихами, и прозою. Например, Тургенев – автор «Отцов и детей» и «Утра седого». Сегодня роман о нигилистах нужно подробно объяснять, а классический романс ни в каких комментариях не нуждается…

Современникам, поглощенным повседневными бурями, были непонятны и дики слова Фета, написанные по поводу выхода в свет почти не замеченного критиками сборника стихов Тютчева: «Все живое состоит из противоположностей; момент их гармонического соединения неуловим, и лиризм, этот цвет и вершина жизни, по своей сущности, навсегда останется тайной. Лирическая деятельность тоже требует крайне противоположных качеств, как, например, безумной, слепой отваги и величайшей осторожности (тончайшего чувства меры). Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик».

Современники в подавляющем своем большинстве лириками не были. Они, даже будучи вполне респектабельными людьми, лелеяли в глубине души практический нигилизм, тайком зачитываясь статьями Писарева – автора формулы: «Сапоги выше Шекспира». Недаром Блок назвал позднее XIX век железным – ведь об этом же писал задолго до него и Федор Глинка, едва ли не первым увидевший грозную апокалиптическую опасность в появлении на российских дорогах первых железных коней…

Блок и его единомышленники – поэты серебряного века, – напротив, оказались романтиками. Они согласны были ходить без сапог, но при том знать Шекспира назубок. По крайней мере, вскоре грянувший кровавый Октябрь вполне предоставил им такую возможность: чудом возникшее издательство «Всемирная литература» давало заработать переводами на кусок хлеба, но на обувь уже не хватало…

Поэты и критики серебряного века вызвали из бездны забвения своих учителей. Тот же Блок готовил издание Аполлона Григорьева и называл в числе своих учителей Полонского; Брюсов с педантичной настойчивостью искал предшественников русского символизма в традиции лирики прошлого века, Городецкий издавал и пропагандировал Никитина, Пяст – Мея, Кузьмина-Караваева – Хомякова; Дмитрий Мережковский, Борис Садовский и Юлий Айхенвальд сочувственно писали и издавали целые книги о русских поэтах прошлого…

Потом вновь наступила тьма. Идеологизированному еще больше, чем русское общество второй половины прошлого века, Советскому государству не нужны были многочисленные поэты прошлого, каждый со своим «вывертом» и «художественными особенностями». Верный своим хозяевам, бард революции Маяковский уверенно посылает всех их «куда-нибудь на ща», где, впрочем, и сам вскоре оказывается.

В школьных учебниках и академических трудах количество поэтов год от года уменьшается. А Пушкин и другие «генералы классики» (все по тому же Маяковскому, только более раннего «разлива») на глазах же становятся все тоньше: «рекомендованными для чтения» оказываются только их избранные произведения.

Конечно, каждый год выходят в свет синие томики «Библиотеки поэта» – серии, спасающей «нерекомендованную» русскую поэзию от окончательного забвения. Над ними работают лучшие филологи, к ним пишут «защитительные» предисловия честные поэты. Но и тут сильна цензура: стихи мараются, комментарии «подтягивают» классиков и полуклассиков к необходимому идеологическому стандарту. А кто совсем не подходит, остаются за рамками серии. Сама же она тоже носит сомнительное название: очевидно, что читать все эти книги имеют право только поэты…

Похоже, нынешнее время снова век поэзии. По крайней мере, ее активно издают, причем без купюр и иных ограничений. И пока не запрещают читать, даже вслух. И не только свои (хотя они тоже стоят того, потому уже, что вновь сравнивают поэзию с молитвой, а не с добычей смертоносного радия), но и написанные сто и двести лет назад. Хотя большинство читателей предпочитают все-таки прозу, да позабористее. Впрочем, это тоже вполне естественно. А значит – не вполне безобразно.

Так, может быть, пришло наконец то время, о котором так прозорливо писал в свое время старший друг Пушкина Петр Андреевич Вяземский: «Поэт носит свой мир с собою: мечтами своими населяет он пустыню, и, когда говорить ему не с кем, он говорит сам с собою. Вероятно, вот отчего многие из прозаистов и почитают поэтов безумцами. Они не понимают, что за выгода поэту говорить на ветер в уповании, что ветер этот когда-нибудь и куда-нибудь занесет звуки их души; что они сольются в свое время с отзывами всего прекрасного и не исчезнут, потому что когда есть бессмертие души, то должно быть и бессмертие поэзии. Проза должна более или менее говорить присутствующим; поэзия может говорить и отсутствующим: ей не нужно непосредственной отповеди наличных слушателей. На поэзию есть эхо: где-нибудь и когда-нибудь оно откликнется на ее голос».

Ю. Орлицкий


Русские поэты второй половины XIX века

Федор Глинка

Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии

Раздался звук трубы военной,

Гремит сквозь бури бранный гром:

Народ, развратом воспоенный,

Грозит нам рабством и ярмом!

Текут толпы, корыстью гладны,

Ревут, как звери плотоядны,

Алкая пить в России кровь.

Идут, сердца их – жесткий камень,

В руках вращают меч и пламень

На гибель весей и градов!

В крови омоченны знамена

Багреют в трепетных полях,

Враги нам вьют вериги плена,

Насилье грозно в их полках.

Идут, влекомы жаждой дани, —

О страх! срывают дерзки длани

Со храмов Божьих лепоту!

Идут – и след их пепл и степи!

На старцев возлагают цепи,

Влекут на муки красоту!

Теперь ли нам дремать в покое,

России верные сыны?!

Пойдем, сомкнемся в ратном строе,

Пойдем – и в ужасах войны

Друзьям, отечеству, народу

Отыщем славу и свободу,

Иль все падем в родных полях!

Что лучше: жизнь – где узы плена,

Иль смерть – где росские знамена?

В героях быть или в рабах?

Исчезли мира дни счастливы,

Пылает зарево войны:

Простите, веси, паствы, нивы!

К оружью, дети тишины!

Теперь, сей час же мы, о други,

Скуем в мечи серпы и плуги:

На бой теперь – иль никогда!

Замедлим час – и будет поздно!

Уж близко, близко время грозно:

Для всех равно близка беда!

И всех, мне мнится, клятву внемлю:

Забав и радостей не знать,

Доколе враг святую землю

Престанет кровью обагрять!

Там друг зовет на битву друга,

Жена, рыдая, шлет супруга

И матерь в бой – своих сынов!

Жених не мыслит о невесте,

И громче труб на поле чести

Зовет к отечеству любовь!

1812

Песнь русского воина при виде горящей Москвы

Темнеет бурна ночь, темнеет,

И ветр шумит, и гром ревет;

Москва в пожарах пламенеет,

И русский воин песнь поет:

«Горит, горит царей столица;

Над ней в кровавых тучах гром

И гнева Божьего десница…

И бури огненны кругом.

О Кремль! Твои святые стены

И башни горды на стенах,

Дворцы и храмы позлащенны

Падут, уничиженны, в прах!..

И всё, что древность освятила,

По ветрам с дымом улетит!

И град обширный, как могила

Иль дебрь пустынна, замолчит!..

А гордый враг, оставя степи

И груды пепла вкруг Москвы,

Возвысит грозно меч и цепи

И двигнет рать к брегам Невы…

Нет, нет! Не будет пить он воды

Из славных невских берегов:

Восстали рати и народы,

И трон царя стрежет любовь!

Друзья, бодрей! Уж близко мщенье:

Уж вождь, любимец наш седой,

Устроил мудро войск движенье

И в тыл врагам грозит бедой!

А мы, друзья, к творцу молитвы:

О, дай, всесильный, нам, творец,

Чтоб дивной сей народов битвы

Венчали славою конец!»

Вещал – и очи всех подъяты,

С оружьем длани к небесам:

Блеск молний пробежал трикраты

По ясным саблям и штыкам!

Между 1812—1816

Мотылек

В весенний вечерок приятный,

Как сизый сумрак мир одел,

На розе пышной, ароматной

Усталый мотылек присел;

В отрадах, в море наслажденья,

Счастливец нектар пьет забвенья…

Но вдруг соседственный чертог

Огней рядами осветился,

Безумец блеском ослепился

И одолеть себя не мог.

Летит, сияньем увлеченный,

Кружит, порхает близ свечи.

Куда? – безумец заблужденный!

Остановись!.. Сии лучи…

Но он уж в них, уж он пылает,

Дрожит, горит – и умирает!

Напрасно с утренней зарей,

На розе пробудясь душистой,

Подруга раннею порой,

Ища дружка в траве росистой,

Порхает в грусти по цветкам

И день проводит весь в тревоге.

Его уж нет!.. погиб в чертоге

В урок и страх всем мотылькам.

Так жаждой почестей влекомы,

Оставя тень родных лесов

И мирны отческие домы,

Где ждут нас дружба и любовь,

Прельщенны ложными лучами,

Бежим, слепые, за мечтами,

Бежим у славы взять венец;

О, как мы с мотыльком тут сходны!

Мы также к заблужденьям сродны:

От них ему и нам конец.

<1817>

Призывание сна

Заря вечерняя алеет,

Глядясь в серебряный поток;

Зефир с полян душистых веет,

И тихо плещет ручеек.

Молчат поля, замолкли селы,

И милый голос филомелы

Далеко льется в тишине…

В полях туманы улеглися;

Дрожащи звезды в вышине

За легкой дымкою зажглися…

Но мне прелестный вид небес,

Земли роскошные картины,

Ни сей цветущий свежий лес,

Ни миловидные долины

Не могут счастья принести.

Не для меня красы природы,

И вам, мои младые годы,

Вам в тайной грусти отцвести!..

Приди ж хоть ты на глас призывный,

В своих мечтах и горях дивный,

О друг несчастных, кроткий сон!

Приди – и ласковой рукою

Склони печального к покою

И утоли сердечный стон!

Меня зовут в страну мечтаний…

Не твой ли то приветный глас?

Сокрой от утомленных глаз

Картины бедствий и страданий…

Туда! к сияющим звездам,

Из сей обители порока,

Из-под руки железной рока,

Туда, к надзвездным высотам!..

Ах, покажи мне край прелестный,

Где истина, в красе чудесной,

В своих незыблема правах;

Где просвещенью нет препоны,

Где силу премогли законы

И где свобода не в цепях!..

Приди!.. Но ты не внял призванье,

Горит досадный утра свет,

И новый день меня зовет

Опять на новое страданье!..

<1819>

К Пушкину

[1]

О Пушкин, Пушкин! Кто тебя

Учил пленять в стихах чудесных?

Какой из жителей небесных,

Тебя младенцем полюбя,

Лелея, баял в колыбели?

Лишь ты завидел белый свет,

К тебе эроты прилетели

И с лаской грации подсели…

И музы, слышал я, совет

Нарочно всей семьей держали

И, кончив долгий спор, сказали:

«Расти, резвись – и будь поэт!»

И вырос ты, резвился вволю,

И взрос с тобою дар богов:

И вот, блажа беспечну долю,

Поешь ты радость и любовь,

Поешь утехи, наслажденья,

И топот коней, гром сраженья,

И чары ведьм и колдунов,

И русских витязей забавы…

Склонясь под дубы величавы,

Лишь ты запел, младой певец,

И добрый дух седой дубравы,

Старинных дел, старинной славы

Певцу младому вьет венец!

И всё былое обновилось:

Воскресла в песни старина,

И песнь волшебного полна!..

И боязливая луна

За облак дымный хоронилась

И молча в песнь твою влюбилась…

Все было слух и тишина:

В пустыне эхо замолчало,

Вниманье волны оковало,

И мнилось, слышат берега!

И в них русалка молодая

Забыла витязя Рогдая,

Родные воды – ив луга

Бежит ласкать певца младого…

Судьбы и времени седого

Не бойся, молодой певец!

Следы исчезнут поколений,

Но жив талант, бессмертен гений!..

1819

Вопль раскаяния

Господи! да не яростию

Твоею обличиши мене.

Псалом 6

Не поражай меня, о Гневный!

Не обличай моих грехов!

Уж вяну я, как в зной полдневный

Забытый злак в морях песков;

Смятен мой дух, мой ум скудеет,

Мне жизнь на утре вечереет…

Огнем болезненным горят

Мои желтеющие очи,

И смутные виденья ночи

Мой дух усталый тяготят.

Я обложен, как цепью, страхом!

Везде, как тень, за мной тоска:

Как тяжела твоя рука!

Но я главу посыпал прахом —

И в прах челом перед тобой!

Услышь стенящий голос мой!

Меня помилуй ты, о Боже!

Я духом всё ищу небес,

И по ночам бессонным ложе

Кроплю дождем кипящих слез!

Я брошен, как тимпан разбитый,

Как арфа звонкая без струн;

Везде мне сеть – враги сердиты!

Везде блистает твой перун!

Предчувствия облит я хладом:

Ты смертью мне грозишь иль адом?

Но в гробе песней не поют!

И в аде, о мой Бог всевластный,

В сей бездне гибели ужасной,

Тебе похвал не воздают!

А я сгораю жаждой славить

Тебя с любовью всякий час

И в память позднюю оставить

Души, тобой спасенной, глас.

О, радость! радость! плач сердечный

Услышан Господом моим!

Ты осветил меня, мой Вечный!

Лицом таинственным своим!

Прочь, беззаконники с дарами,

С отравой беглой жизни сей!

Я не хочу быть больше с вами!

Творец! в святой любви твоей

Омытый, стану я как новый;

И, всей душой блажа тебя,

Порока ржавые оковы

Далеко брошу от себя!

<1823>

Молитва души

Вонми гласу моления моего,

Царю мой и Боже мой: яко к

Тебе помолюся, Господи.

Псалом 5

К Тебе, мой Бог, спешу с молитвой:

Я жизнью утомлен, как битвой!

Куда свое мне сердце деть?

Везде зазыв страстей лукавых;

И в чашах золотых – отравы,

И под травой душистой – сеть.

Там люди строят мне напасти;

А тут в груди бунтуют страсти!

Разбит мой щит, копье в куски,

И нет охранной мне руки!

Я бедный нищий, без защиты;

Кругом меня кипят беды,

И бледные мои ланиты

Изрыли слезные бразды.

Один, без вождя и без света,

Бродил я в темной жизни сей,

И быстро пролетали лета

Кипящей юности моей.

Везде, холодные, смеялись

Над сердцем пламенным моим,

И нечестивые ругались

Не мной, но именем Твоим.

Но Ты меня, мой Бог великий,

Покою в бурях научил!

Ты вертоград в пустыне дикой

Небесной влагой упоил!

Ты стал кругом меня оградой,

И, грустный, я дышу отрадой.

Увы! Мой путь был путь сетей;

Но ты хранил меня, незримый!

И буря пламенных страстей,

Как страшный сон, промчалась мимо;

Затих тревожный жизни бой…

Отец! Как сладко быть с Тобой!

Веди ж меня из сей темницы

Во свой незаходимый свет!

Все дар святой Твоей десницы:

И долгота, и счастье лет!

1823

Тоска

Господи Боже спасения моего, во дни воззвах и в нощи пред Тобою: яко исполнися зол душа моя, и живот мой аду приближися.

Псалом 87

Я умираю от тоски!

Ко мне, мой Боже, притеки!

Души усталой гибнут силы;

Огонь очей потух в слезах,

И жажду я, в моих бедах,

Как ложа брачного – могилы!

Я, в море брошенный пловец,

Тону в волнах моей печали, —

Услышь последний глас, Творец!

Уста, иссохнув, замолчали;

Тоска в душе, как зной, кипит,

Но сердце в грусти не молчит:

Страдая, как дитя больное,

Оно, без мыслей, вопиет

И плачем детским всё родное,

Без слов, тоской к себе зовет!

Но нет мне на земле родного!

От неба твоего святого

Одной себе отрады жду!

В груди пожар; кругом тревоги;

Колючий терн изъел мне ноги!

Едва, болезненный, иду

В безвестный путь, чрез знойны степи,

И смутны дни за мной, как цепи!..

Как грустен грустным Божий свет!

Но для души моей несчастной

На всей земле твоей прекрасной,

Творец! ужель отрады нет?

Подай знакомую мне руку,

Любви дыханьем подкрепи:

Тогда снесу я жизни муку,

Скажу душе моей: «Терпи!»

17 февраля 1823

Блаженство праведного

Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста.

Псалом 1

О, сколь блажен правдивый муж,

Который грешным вслед не ходит

И лишь в союзе чистых душ

Отраду для души находит!

Его и страсти кличут в свет,

И нечестивцы в свой совет, —

Но он вперил на правду очи,

И глух к зазывам лести он:

При свете дня и в тайне ночи

Хранит он вышнего закон

И ходит в нем неколебимым;

Везде он чист, душою прям

И в очи смерти и бедам

Глядит с покоем нерушимым,

Хотя в ладье бичом судьбы

Гоним в шум бурных океанов…

Когда лукавые рабы

Блажат бездушных истуканов,

Он видит Бога над собой —

И смело борется с судьбой!

Зажглась гроза, синеют тучи,

Летит, как исполин могучий,

Как грозный князь воздушных стран,

Неудержимый ураган

И стелет жатвы и дубравы…

Но он в полях стоит один,

Сей дуб корнистый, величавый:

Таков небесный гражданин!

И процветет он в долгой жизни,

Как древо при истоках вод;

Он будет памятен отчизне,

Благословит его народ…

Не так, не так для нечестивых:

Ветшая в кратких, смутных днях,

Они развеются, как прах.

Господь не стерпит горделивых:

Он двигнет неба высоты

И землю раскалит до ада.

Но вам, страдальцы правоты,

Он вам и пастырь и ограда!

<1824>

Минута счастия

В груди, страстями раскаленной,

Я сердце грустное носил

И, битвой жизни утомленный,

Конца страданиям просил.

Но вдруг повеяло прохладой,

Как сердцу ведомой мечтой;

Мне кто-то дал сосуд златой

И напоил меня отрадой.

И мрак с очей моих исчез;

И я, уж больше не несчастный,

Увидел новый день прекрасный

И свод таинственных небес.

Там было всё любовь и радость;

Земля светилась, как кристалл,

И не старелась жизни младость,

И ясный день не догорал.

О, как их области прекрасны!

И как приветливы они!

И утешительны и ясны,

Как юности счастливой дни.

И все так дружны, будто звуки

В струнах под опытной рукой;

И взор их, исцеляя муки,

Ложится в душу, как покой.

И ясно мысли их светлели:

Я в каждой гимн Творцу читал;

Они мне песни неба пели,

И я с восторгом исчезал;

И, как младенец в колыбели,

Мой дух переводя едва,

Я таял в радости сердечной,

И пил млеко я жизни вечной.

Их благовонные слова

Из уст рубиновых струились,

И чувства в сердце их светились,

Как из-за тонких облаков

Сияют звезды золотые;

И все их помыслы святые

В одну сливалися любовь.

Где ж ты, моя минута счастья?

Гонюсь за сладкой тишиной:

Но я уж в области ненастья,

И буря воет надо мной.

<1824>

Сон русского на чужбине

Отечества и дым

Нам сладок и приятен!

Державин

Свеча, чуть теплясь, догорала.

Камин, дымяся, погасал;

Мечта мне что-то напевала,

И сон меня околдовал…

Уснул – и вижу я долины

В наряде праздничном весны

И деревенские картины

Заветнойрусской стороны!..

Играет рог, звенят цевницы,

И гонят парни и девицы

Свои стада на влажный луг.

Уж веял, веял теплый дух

Весенней жизни и свободы

От долгой и крутой зимы.

И рвутся из своей тюрьмы,

И хлещут с гор кипучи воды.

Пловцов брадатых на стругах

Несется с гулом отклик долгий;

И широко гуляет Волга

В заповедных своих лугах…

Поляны муравы одели,

И, вместо пальм и пышных роз,

Густые молодеют ели,

И льется запах от берез!..

И мчится тройка удалая

В Казань дорогой столбовой.

И колокольчик – дар Валдая —

Гудит, качаясь под дугой…

Младой ямщик бежит с полночи:

Ему сгрустнулося в тиши,

И он запел про ясны очи,

Про очи девицы-души:

«Ах, очи, очи голубые!

Вы иссушили молодца!

Зачем, о люди, люди злые,

Зачем разрознили сердца?

Теперь я горький сиротина!»

И вдруг махнул по всем по трем…

Но я расстался с милым сном,

И чужеземная картина

Сияла пышно предо мной:

Немецкий город… все красиво,

Но я в раздумье молчаливо

Вздохнул по стороне родной…

<1825>

Море

Душа томится в вихрях света;

Мне душен воздух городской;

И я, оставя за собою

Заботы, пыль и тесноту,

Спешу на дикий берег моря —

На зов понятной мне мечты…

Я вижу синее пространство

В его роскошной широте;

И мне повеял ветер свежий,

Как будто с родины моей!

Златое сердце утопало

В волнах багряных облаков,

И флаги алые ходили

Под дымным синевом небес;

И я увидел, как знакомца,

Долину влаги голубой;

И необъятное пространство

Так нравилось моей душе,

Как будто что-то ей родное…

Не знаю… или, может быть,

И знаю… но могу ль сказать

Языком скудным человеков

О том, чей дивный образ нам —

Необозримое пространство!

И почему к себе всегда

Манит фантазию поэта

Румянцем блещущая даль?..

Я слушал плеск валов шумящих

И в беспредельность улетал:

Она была мне как свобода,

Когда она в волшебных снах

Приснится узнику младому…

Я, сладкой свежестью дыша,

Как будто молодел душою;

И, томность светской суеты

Стряхнув с себя, как пыль градскую,

Я весь как обновленный стал!

Но звезды вечера зажглися,

И с легкой ношей сладких чувств

Я крался сквозь толпы народа,

Робея счастье обронить…

Ах, если б в шуме сих кипящих

Расчетов, выгод и страстей,

Где сохнет сердце, вянут чувства,

Ах, если б век я был так свеж

И так в восторгах беспределен,

Как ты, кого теперь пою,

Долина моря голубая!

<1825>

К ночи

Приди, о ночь! приди ко мне,

Как на условное свиданье!

Пусть гаснет пылкое страданье

В твоей прохладной тишине!

Ты, сизою своей одеждой

Окутав бедную постель,

Уложишь спать меня с надеждой…

Я сплю… И тайная свирель

Играет где-то дивны звуки:

И не она ль манит мечты?

И не она ль отводит муки?

Кто вас, воздушны красоты,

В приют тоски моей сзывает?

Кто там природу украшает

В моих заплаканных глазах?

Каких небес я вижу своды?

Картины счастья и свободы,

Лимон и лавры на холмах…

На шум вломился с суетою,

И прочь с очей мечты и лень…

Опять идет мой грустный день

С своей несносной долготою…

1825

Жатва

Густая рожь стоит стеной!

Леса вкруг нивы, как карнизы,

И всё окинул ветер сизый

Полупрозрачной пеленой…

Порою слышны отголосья

Младых косцов и сельских жнищ;

Волнами зыблются колосья

Под пылкой ясностью зарниц;

И жатва, дочь златого лета,

Небесным кормится огнем,

И жадно пьет разливы света,

И зреет, утопая в нем…

Так горний пламень вдохновенья

Горит над нивою души,

И спеет жатва дум в тиши,

И созревают песнопенья…

<1826>

Песнь узника

Не слышно шуму городского,

В заневских башнях тишина!

И на штыке у часового

Горит полночная луна!

А бедный юноша! ровесник

Младым цветущим деревам,

В глухой тюрьме заводит песни

И отдает тоску волнам!

«Прости, отчизна, край любезный!

Прости, мой дом, моя семья!

Здесь за решеткою железной —

Уже не свой вам больше я!

Не жди меня отец с невестой,

Снимай венчальное кольцо;

Застынь мое навеки место;

Не быть мне мужем и отцом!

Сосватал я себе неволю,

Мой жребий – слезы и тоска!

Но я молчу, – такую долю

Взяла сама моя рука.

Откуда ж придет избавленье,

Откуда ждать бедам конец?

Но есть на свете утешенье

И на святой Руси отец!

О русский царь! в твоей короне

Есть без цены драгой алмаз.

Он значит – милость! Будь на троне

И, наш отец, помилуй нас!

А мы с молитвой крепкой к Богу

Падем все ниц к твоим стопам;

Велишь – и мы пробьем дорогу

Твоим победным знаменам».

Уж ночь прошла, с рассветом в злате

Давно день новый засиял!

А бедный узник в каземате

Все ту же песню запевал!..

<1826>

К звезде

Куда спешишь так торопливо,

Звезда, красавица небес?

Здесь ясно зеркало залива

И свеж и ароматен лес!

Сады цветут у нас душисто!

И от златых твоих лучей

В долинах бисер серебристый

Горит в безмолвии ночей…

Куда ж спешишь так торопливо,

Звезда, красавица небес?

Потускнет зеркало залива

И потемнеет свежий лес…

Но ты спешишь с полей эфира;

Увы! неодолим закон!..

Так и для нас, моя Эльмира!

Ни слез поток, ни сердца стон

Не отведет часа разлуки;

Настанет день, удвоит муки…

Пойду с тоской моей туда,

Где ты, прекрасная, гостила;

Но ты, души моей звезда!

Ты мне надолго отсветила!..

Взойдет опять звезда небес!

Опять заливы засветлеют,

И сквозь цветущий дол и лес

Роскошным шепотом повеют

С душистой негой ветерки…

Но, полный всё моей тоски,

Я не пойду на праздник мира!

И тихо мне простонет лира:

«Зачем идти тебе туда?

Где милой нет – там свет могила!

Увы! души твоей звезда

Тебе надолго отсветила!»

<1826>

Утро вечера мудренее



Сегодня вихорь парус рвет;

И вал на отмель лодку бьет;

И гром над безднами ревет;

И молния пловцу в глазах ресницы жжет…

А завтра – ни грозы, ни бури:

Погода… мир… и тишина,

Под круглым куполом небесныя лазури

Светлеет моря глубина…

Для нашей жизни нет картины сей вернее,

И – утро вечера бывает мудренее.

<1826>

Мечта

Спокойны спящие морей заливы,

Как синее стекло;

Уже сошли часы покоя молчаливы,

И небо светлые огни свои зажгло…

Горит росою сад душистый

Под легкой завесой теней,

И долго свищет меж ветвей

Любовник розы голосистый…

И мимолетный, сладкий сон

Навел на вежды мне златой покров дремоты

И отмахнул крылом заботы,

И веял на душу мечтой прелестной он…

Я спал… но сердце пробудилось

И к жизни ожило иной,

И, как дитя в объятия к родной,

Тоскуя, из груди просилось…

Мне что-томилое, бывалое явилось!

Я вздрогнул… грудь была унынием полна,

И растворились сердца раны…

Уже сливалися волнистые туманы

И раскрывалася цветущая страна…

Но мне нерадостен весенний сад природы,

Ни аромат младых цветов:

Мне вспомянулися во сне минувши годы

И прежняя любовь…

Я видел милую, как легкий призрак

зыбкий,

Я слышал звук знакомых мне речей,

И, пробудясь, я всё ищу ее улыбки

И голубых ее очей…

<1826>

Завеянные следы

Над серебряной водой,

На златом песочке

Долго девы молодой

Я берег следочки…

Вдруг завыло в вышине,

Речку всколыхало;

И следов, любезных мне,

Будто не бывало!..

Что ж душа так замерла?

Колокол раздался…

Ах, девица в храм пошла:

С ней другой венчался…

<1826>

Приближение господа любви

Когда ты близишься, душа моя пылает

И всё во мне от радости дрожит;

И кровь, как горный ключ, кипит,

И мозг в костях моих играет.

Что ж ты несешь с собой, творец и бог миров?

Какое нищему таинственное благо?

Ты окропил уста какою сладкой влагой?..

Я узнаю… то ты и то… твоя любовь!..

Между 9 марта – 31 мая 1826

Восстановителю

И мыслью о тебе все помыслы светятся,

И именем твоим уста услащены!

И силы слабого тобой одним крепятся,

И траты все мои в тебе возвращены!

Да зацвету я вновь под промыслом святым,

Как пальма свежая у нильского протока,

Под небом сладостным Востока,

Прекрасной Африки под солнцем золотым!

В глуши, разбитая, былых градов стена

Стоит одна, развалиной на пуще,

Но обвивается зеленым, свежим плющем,

Как животворная коснется к ней весна.

О, будь моей весной, всеблагодатный царь!

Да я, покинутый, как мертвый,

Воскреснув, воскурюсь тебе угодной жертвой,

Как древний, на степях отысканный алтарь!

Между 9 марта – 31 мая 1826

Создателю

О ты, создавший дни и веки,

Чьи персты солнца свет зажгли!

Твои лазоревые реки

Бегут, как пояса земли!

И, под густым покровом ночи,

На лов выходит дикий зверь,

Доколь заря, отверзши дверь,

Осветит человеков очи.

И утра в ранние часы

Всё дышит радостью святою:

И кедр, одетый лепотою,

И капля светлая росы.

Между 9 марта – 31 мая 1826

Весна

Уже душистей стали ели,

И пахнет в воздухе смолой;

Уже луга зазеленели,

И мох кудрится над скалой.

Разделись синие заливы,

И лодки ходят по реке;

Уже заколосились нивы,

И слышно стадо вдалеке…

И воздух полон тишиною,

И как им сладостно дышать!

Так сердце с жизнью неземною

Вдыхает неба благодать.

Между 9 марта – 31 мая 1826

Луна

Луна прекрасная светила

В тиши лазоревых полей

И ярче золота златила

Главы подкрестные церквей.

А бедный узник за решеткой

Мечтал о Божьих чудесах:

Он их читал, как почерк четкий,

И на земле и в небесах.

И в тайной книге прошлой жизни

Он с умиленьем их читал,

И с мыслью о святой отчизне

Сидел, терпел – и уповал!

Между 9 марта – 31 мая 1826

К Богу

Я не могу тебя с холодностью любить

И говорить с тобой бесслезными очами;

Я не могу тебя хвалить

Одними мертвыми словами:

Жизнь, жизнь во мне кипит,

Как многошумный ток весенний;

Душа зажглась, душа горит,

И грудь тесна от вдохновений…

Мой Бог! я в выраженье слаб;

Я в пении косноязычен;

Земли отродие и раб,

Еще я к небу не привычен…

Коснись твой шестикрылый мне

Горящим углием языка![2]

Да совершит мне глас великий,

Да даст мне весть о вышине!

Давно земным засыпан прахом,

Таюсь, как червь, в земной тиши,

Одеян скорбию и страхом…

Но ты тенета разреши —

И миг – и гость я над звездами

Родимых ангельских полей:

Там правда с горними судьями

Суд крепкий держит над землей.

1826 или 1827

Утреннее чувство

Я рано поутру вставал,

Когда еще алело небо,

И душу гладную питал

Молитвы кроткой сладким хлебом.

И в теплом воздухе потом,

Когда лучей и дня разливы

Златили лес, скалы и нивы,

Я, в восхищении святом,

Без бурь, без помыслов – свободный —

В каком-то счастье утопал.

И, мнилось, с воздухом вдыхал

Порыв к святому благородный —

И быть земным переставал!

Но суетливость пробуждалась,

И шум касался до меня…

И вдруг душа моя сжималась,

Как ветвь травы – не тронь меня!

1826 или 1827

Москва

Город чудный, город древний,

Ты вместил в свои концы

И посады и деревни,

И палаты и дворцы!

Опоясан лентой пашен,

Весь пестреешь ты в садах;

Сколько храмов, сколько башен

Насеми твоих холмах!..

Исполинскою рукою

Ты, как хартия, развит

И над малою рекою

Стал велик и знаменит!

На твоих церквах старинных

Вырастают дерева;

Глаз не схватит улиц длинных…

Это матушка-Москва!

Кто, силач, возьмет в охапку

Холм Кремля-богатыря?

Кто собьет златую шапку

УИвана-звонаря?..

Кто Царь-колокол подымет?

Кто Царь-пушку повернет?

Шляпы кто, гордец, не снимет

У святых в Кремле ворот?!

Ты не гнула крепкой выи

В бедовой своей судьбе,

Разве пасынки России

Не поклонятся тебе!..

Ты, как мученик, горела,

Белокаменная!

И река в тебе кипела

Бурнопламенная!

И под пеплом ты лежала

Полоненною,

И из пепла ты восстала

Неизменною!..

Процветай же славой вечной,

Город храмов и палат!

Град срединный, град сердечный,

Коренной России град!

<1840>

В защиту поэта

Два я боролися во мне:

Один рвался в мятеж тревоги,

Другому сладко в тишине

Сидеть в тиши дороги

С самим собой, в себе самом.

Несправедливо мыслят, нет!

И порицают лиры сына

За то, что будто гражданина

Условий не снесет поэт…

Пусть не по нем и мир наш внешний,

Пусть, по мечтам, он и нездешний,

А где-то всей душой гостит;

Зато, вскипевши в час досужный,

Он стих к стиху придвинет дружный,

И брызнет рифмою жемчужной,

И высоко заговорит!..

И говор рифмы музыкальной

Из края в край промчится дальный,

Могучих рек по берегам

От хижин мирных к городам,

В дома вельмож… И под палаткой.

В походном часто шалаше,

Летучий стих, мелькнув украдкой,

С своею музыкою сладкой

Печалью ляжет на душе.

И в дни борьбы, и сеч, и шума

Отрадно-радужная дума

Завьется у младых бойцов,

По свежим лаврам их венцов.

И легче станет с жизнью битва

И труд страдальца под крестом,

Когда холодная молитва

Зажжется пламенным стихом!

Не говори: «Поэт спокойным

И праздным гостем здесь живет!»

Он буквам мертвым и нестройным

И жизнь, и мысль, и строй дает…

<1846>

Две дороги

Куплеты, сложенные от скуки в дороге

Тоскуя – полосою длинной,

В туманной утренней росе,

Вверяет эху сон пустынный

Осиротелое шоссе…

А там вдали мелькает струнка,

Из-за лесов струится дым:

То горделивая чугунка

С своим пожаром подвижным.

Шоссе поет про рок свой слезный:

«Что ж это сделал человек?!

Он весь поехал по железной,

А мне грозит железный век!..

Давно ль красавицей дорогой

Считалась общей я молвой? —

И вот теперь сижу убогой

И обездоленной вдовой.

Где-где по мне проходит пеший;

А там и свищет и рычит

Заклепанный в засаде леший

И без коней – обоз бежит…»

Но рок дойдет и до чугунки:

Смельчак взовьется выше гор

И на две брошенные струнки

С презреньем бросит гордый взор.

И станет человек воздушный

(Плывя в воздушной полосе)

Смеяться и чугунке душной

И каменистому шоссе.

Так помиритесь же, дороги, —

Одна судьба обеих ждет.

А люди? – люди станут боги,

Или их громом пришибет.

Между 1836–1875

Алексей Хомяков

В альбом сестре

Не грустью, нет, но нежной думой

Твои наполнены глаза.

И не печали след угрюмой,

На них – жемчужная слеза.

Когда с душою умиленной

Ты к небу взор возводишь свой,

Не за себя мольбы смиренной

Ты тихо шепчешь звук святой;

Но светлыми полна мечтами,

Паришь ты мыслью над звездами,

Огнем пылаешь неземным

И на печали, на желанья

Глядишь как юный серафим,

Бессмертный, полный состраданья,

Но чуждый бедствиям земным.

1826

Желание

Хотел бы я разлиться в мире,

Хотел бы с солнцем в небе течь,

Звездою в сумрачном эфире

Ночной светильник свой зажечь.

Хотел бы зыбию стеклянной

Играть в бездонной глубине

Или лучом зари румяной

Скользить по плещущей волне.

Хотел бы с тучами скитаться,

Туманом виться вкруг холмов

Иль буйным ветром разыграться

В седых изгибах облаков;

Жить ласточкой под небесами,

К цветам ласкаться мотыльком,

Или над дикими скалами

Носиться дерзостным орлом.

Как сладко было бы в природе

То жизнь и радость разливать,

То в громах, вихрях, непогоде

Пространство неба обтекать!

1827

Поэт

Все звезды в новый путь стремились,

Рассеяв вековую мглу.

Все звезды жизнью веселились

И пели Божию хвалу.

Одна, печально измеряя

Никем не знанные лета,

Земля катилася немая,

Небес веселых сирота.

Она без песен путь свершала,

Без песен в путь текла опять,

И на устах ее лежала

Молчанья строгого печать.

Кто даст ей голос? – Луч небесный

На перси смертного упал,

И смертного покров телесный

Жильца бессмертного приял.

Он к небу взор возвел спокойный,

И Богу гимн в душе возник;

И дал земле он голос стройный,

Творенью мертвому язык.

1827

Вдохновение

Тот, кто не плакал, не дерзни

Своей рукой неосвященной

Струны коснуться вдохновенной:

Поэтов званья не скверни!

Лишь сердце, в коем стрелы рока

Прорыли тяжкие следы,

Святит, как вещий дух пророка,

Свои невольные труды.

И рана в нем не исцелеет,

И вечно будет литься кровь;

Но песни дух над нею веет

И дум возвышенных любовь,

Так средь Аравии песчаной

Над степью дерево растет:

Когда его глубокой раной

Рука пришельца просечет, —

Тогда, как слезы в день страданья,

По дико врезанным браздам

Течет роса благоуханья,

Небес любимый фимиам.

1828

Вадим

Отрывок из неоконченной поэмы

Но кто ж сей юный победитель,

Варягов бич, славян спаситель?

Не князь, не вождь, – но вслед за ним

Толпы послушные летают!

Не старец он, – но пред бойцом младым

Вожди и старцы умолкают.

Его был счастливый удел:

Владеть покорными сердцами;

В душе возвышенной горел

Огонь, возженный небесами;

Ему от ранних детских дней

Дажбог внушил дар чувств высоких,

И мудрости, и дум глубоких,

И сладкий дар златых речей.

Его и силой и красой

Блестящий света царь одел,

И на младом челе могущею рукою

Черты владичества Перун запечатлел.

Как в сонме звезд денница молодая,

Стоял ли он в кругу богатырей,

Их всех главою превышая,

Прекрасен был и тихий свет очей

И стана стройность молодая:

Прекрасен средь седых вождей,

Когда он силой слов могущих

Готовил гибель для врагов,

Победу новградских полков

И славу подвигов грядущих.

Когда ж он к битвам выступал

И на врагов остановлял

Свои сверкающие очи,

Кто взор бы встретить сей возмог?

Не столь ужасен брани бог,

Когда мрачнее черной ночи

Несется в вихрях он меж небом и землей,

Одетый ужасом, сопутствуем враждой!

Начало 1820-х годов, 1828

Клинок

Не презирай клинка стального

В обделке древности простой

И пыль забвенья векового

Сотри заботливой рукой.

Мечи с красивою оправой,

В златых покояся ножнах,

Блистали тщетною забавой

На пышных роскоши пирах;

А он в порывах бурь военных

По латам весело стучал

И на главах иноплеменных

Об Руси память зарубал.

Но тяжкий меч, в ножнах забытый

Рукой слабеющих племен,

Давно лежит полусокрытый

Под едкой ржавчиной времен

И ждет, чтоб грянул голос брани,

Булата звонкого призыв,

Чтоб вновь воскрес в могущей длани

Его губительный порыв;

И там, где меч с златой оправой

Как хрупкий сломится хрусталь,

Глубоко врежет след кровавый

Его синеющая сталь.

Так не бросай клинка стального

В обделке древности простой

И пыль забвенья векового

Сотри заботливой рукой.

<1830>

Два часа

Есть час блаженства для поэта,

Когда мгновенною мечтой

Душа внезапно в нем согрета,

Как будто огненной струей.

Сверкают слезы вдохновенья,

Чудесной силы грудь полна,

И льются стройно песнопенья,

Как сладкозвучная волна.

Но есть поэту час страданья,

Когда восстанет в тьме ночной

Вся роскошь дивная созданья

Перед задумчивой душой;

Когда в груди его сберется

Мир целый образов и снов,

И новый мир сей к жизни рвется,

Стремится к звукам, просит слов.

Но звуков нет в устах поэта,

Молчит окованный язык,

И луч божественного света

В его виденья не проник.

Вотще он стонет исступленный;

Ему не внемлет Феб скупой,

И гибнет мир новорожденный

В груди бессильной и немой.

1831

Иностранка

Вокруг нее очарованье;

Вся роскошь Юга дышит в ней,

От роз ей прелесть и названье;

От звезд полудня блеск очей.

Прикован к ней волшебной силой,

Поэт восторженный глядит;

Но никогда он деве милой

Своей любви не посвятит.

Пусть ей понятны сердца звуки,

Высокой думы красота,

Поэтов радости и муки,

Поэтов чистая мечта;

Пусть в ней душа, как пламень ясный,

Как дым молитвенных кадил;

Пусть ангел светлый и прекрасный

Ее с рожденья осенил, —

Но ей чужда моя Россия,

Отчизны дикая краса;

И ей милей страны другие,

Другие лучше небеса.

Пою ей песнь родного края;

Она не внемлет, не глядит.

При ней скажу я: «Русь святая» —

И сердце в ней не задрожит.

И тщетно луч живого света

Из черных падает очей,

Ей гордая душа поэта

Не посвятит любви своей.

1832

Мечта

О, грустно, грустно мне! Ложится тьма густая

На дальнем Западе, стране святых чудес:

Светила прежние бледнеют, догорая,

И звезды лучшие срываются с небес.

А как прекрасен был тот Запад величавый!

Как долго целый мир, колена преклонив

И чудно озарен его высокой славой,

Пред ним безмолвствовал, смирен и молчалив.

Там солнце мудрости встречали наши очи,

Кометы бурных сеч бродили в высоте,

И тихо, как луна, царица летней ночи,

Сияла там любовь в невинной красоте;

Там в ярких радугах сливались вдохновенья.

И веры огнь живой потоки света лил!..

О! никогда земля от первых дней творенья

Не зрела над собой столь пламенных светил!

Но горе! век прошел, и мертвенным покровом

Задернут Запад весь. Там будет мрак глубок…

Услышь же глас судьбы, воспрянь в сиянье новом,

Проснися, дремлющий Восток!

1835

Элегия

Когда вечерняя спускается роса,

И дремлет дольний мир, и ветр прохладой дует,

И синим сумраком одеты небеса,

И землю сонную луч месяца целует, —

Мне страшно вспоминать житейскую борьбу,

И грустно быть одним, и сердце сердца просит,

И голос трепетный то ропщет на судьбу,

То имена любви невольно произносит…

Когда ж в час утренний проснувшийся Восток

Выводит с торжеством денницу золотую

Иль солнце льет лучи, как пламенный поток,

На ясный мир небес, на суету земную, —

Я снова бодр и свеж; на смутный быт людей

Бросаю смелый взгляд; улыбку и презренье

Один я шлю ответ грозам судьбы моей,

И радует меня мое уединенье.

Готовая к борьбе и крепкая как сталь,

Душа бежит любви, бессильного желанья,

И одинокая, любя свои страданья,

Питает гордую безгласную печаль.

1835

Ключ

Сокрыт в глуши, в тени древесной,

Любимец муз и тихих дум,

Фонтан живой, фонтан безвестный,

Как сладок мне твой легкий шум!

Поэта чистая отрада,

Тебя не сыщет в жаркий день,

Копыто жаждущего стада

Иль поселян бродящих лень;

Лесов зеленая пустыня

Тебя широко облегла,

И веры ясная святыня

Тебя под кров свой приняла;

И не скуют тебя морозы,

Тебя не ссушит летний зной,

И льешь ты сребряные слезы

Неистощимою струей.

В твоей груди, моя Россия,

Есть также тихий, светлый ключ;

Он также воды льет живые,

Сокрыт, безвестен, но могуч.

Не возмутят людские страсти

Его кристальной глубины,

Как прежде холод чуждой власти

Не заковал его волны.

И он течет неиссякаем,

Как тайна жизни невидим,

И чист, и миру чужд, и знаем

Лишь Богу да его святым.

Но водоема в тесной чаше

Не вечно будет заключен.

Нет, с каждым днем живей и краше

И глубже будет литься он.

И верю я: тот час настанет,

Река свой край перебежит,

На небо голубое взглянет

И небо все в себе вместит.

Смотрите, как широко воды

Зеленым долом разлились,

Как к брегу чуждые народы

С духовной жаждой собрались!

Смотрите! мчатся через волны

С богатством мыслей корабли,

Любимцы неба, силы полны,

Плодотворители земли.

И солнце яркими огнями

С лазурной светит вышины,

И осиян весь мир лучами

Любви, святыни, тишины.

1835

К. К.***

Благодарю тебя! Когда любовью нежной

Сияли для меня лучи твоих очей,

Под игом сладостным заснул в груди мятежной

Порыв души моей.

Благодарю тебя! Когда твой взор суровый

На юного певца с холодностью упал,

Мой гордый дух вскипел; и прежние оковы

Я смело разорвал.

И шире мой полет, живее в крыльях сила,

Всё в груди тишина, всё сердце расцвело;

И песен благодать святее осенила

Свободное чело.

Так после ярых бурь моря лазурней, тише,

Благоуханней лес, свежей долин краса,

Так раненный слегка орел уходит выше

В родные небеса.

1836

К***

Когда гляжу, как чисто и зеркально

Твое чело,

Как ясен взор, – мне грустно и печально,

Мне тяжело.

Ты знаешь ли, как глубоко и свято

Тебя люблю?

Ты знаешь ли, что отдал без возврата

Я жизнь свою!

Когда умрет пред хладной молньей взора

Любви мечта,

Не прогремят правдивого укора

Мои уста.

Но пропою в последнее прощанье

Я песнь одну;

В ней всю любовь, все горе, все страданье,

Всю жизнь сомкну.

И, слыша песнь, каким огнем согрета

И как грустна,

Узнает мир, что в ней душа поэта

Схоронена.

<1836>

* * *

Лампада поздняя горела

Пред сонной лению моей,

И ты взошла и тихо села

В сиянье мрака и лучей.

Головки русой очерк нежный

В тени скрывался, а чело —

Святыня думы безмятежной —

Белело чисто и светло.

Уста с улыбкою спокойной,

Глаза с лазурной их красой,

Всё чудным миром, мыслью стройной

В тебе сияло предо мной,

Кругом – глубокое молчанье;

Казалось, это дивный сон,

И я глядел, стаив дыханье,

Бояся, чтоб не скрылся он.

Ушла ты – солнце закатилось,

Померкла хладная земля;

Но в ней глубоко затаилась

От солнца жаркая струя.

Ушла! но, Боже, как звенели

Все струны пламенной души,

Какую песню в ней запели

Они в полуночной тиши!

Как вдруг и молодо, и живо

Вскипели силы прежних лет,

И как вздрогнул нетерпеливо,

Как вспрянул дремлющий поэт!

Как чистым пламенем искусства

Его зажглася голова,

Как сны, надежды, мысли, чувства

Слилися в звучные слова!

О верь мне! сердце не обманет:

Светло звезда моя взошла,

И снова новый луч проглянет

На лавры гордого чела.

1837

К детям

Бывало, в глубокий полуночный час,

Малютки, приду любоваться на вас:

Бывало, люблю вас крестом знаменать,

Молиться, да будет на вас благодать,

Любовь Вседержителя Бога.

Стеречь умиленно ваш детский покой,

Подумать о том, как вы чисты душой,

Надеяться долгих и счастливых дней

Для вас, беззаботных и милых детей,

Как сладко, как радостно было!

Теперь прихожу я: везде темнота,

Нет в комнате жизни, кроватка пуста;

В лампаде погас пред иконою свет.

Мне грустно, малюток моих уже нет!

И сердце так больно сожмется!

О дети, в глубокий полуночный час

Молитесь о том, кто молился о вас,

О том, кто любил вас крестом знаменать.

Молитесь, да будет и с ним благодать,

Любовь Вседержителя Бога.

1839

России

«Гордись! – тебе льстецы сказали. —

Земля с увенчанным челом,

Земля несокрушимой стали,

Полмира взявшая мечом!

Пределов нет твоим владеньям,

И, прихотей твоих раба,

Внимает гордым повеленьям

Тебе покорная судьба.

Красны степей твоих уборы,

И горы в небо уперлись,

И как моря твои озеры…»

Не верь, не слушай, не гордись!

Пусть рек твоих глубоки волны,

Как волны синие морей,

И недра гор алмазов полны,

И хлебом пышен тук степей;

Пусть пред твоим державным блеском

Народы робко клонят взор

И семь морей немолчным плеском

Тебе поют хвалебный хор;

Пусть далеко грозой кровавой

Твои перуны пронеслись —

Всей этой силой, этой славой,

Всем этим прахом не гордись!

Грозней тебя был Рим великой,

Царь семихолмного хребта,

Железных сил и воли дикой

Осуществленная мечта;

И нестерпим был огнь булата

В руках алтайских дикарей;

И вся зарылась в груды злата

Царица западных морей.

И что же Рим? и где монголы?

И, скрыв в груди предсмертный стон,

Кует бессильные крамолы,

Дрожа над бездной, Альбион!

Бесплоден всякой дух гордыни,

Неверно злато, сталь хрупка,

Но крепок ясный мир святыни,

Сильна молящихся рука!

И вот за то, что ты смиренна,

Что в чувстве детской простоты,

В молчанье сердца сокровенна,

Глагол творца прияла ты, —

Тебе он дал свое призванье,

Тебе он светлый дал удел:

Хранить для мира достоянье

Высоких жертв и чистых дел;

Хранить племен святое братство,

Любви живительной сосуд,

И веры пламенной богатство,

И правду, и бескровный суд.

Твое все то, чем дух святится,

В чем сердцу слышен глас небес,

В чем жизнь грядущих дней таится,

Начало славы и чудес!..

О, вспомни свой удел высокой!

Былое в сердце воскреси

И в нем сокрытого глубоко

Ты духа жизни допроси!

Внимай ему – и, все народы

Обняв любовию своей,

Скажи им таинство свободы,

Сиянье веры им пролей!

И станешь в славе ты чудесной

Превыше всех земных сынов,

Как этот синий свод небесный —

Прозрачный вышнего покров!

1839

Киев

Высоко передо мною

Старый Киев над Днепром,

Днепр сверкает под горою

Переливным серебром.

Слава, Киев многовечный,

Русской славы колыбель!

Слава, Днепр наш быстротечный,

Руси чистая купель!

Сладко песни раздалися,

В небе тих вечерний звон:

«Вы откуда собралися,

Богомольцы, на поклон?»

«Я оттуда, где струится

Тихий Дон – краса степей».

«Я оттуда, где клубится

Беспредельный Енисей!»

«Край мой – теплый брег Эвксина!»

«Край мой – брег тех дальних стран,

Где одна сплошная льдина

Оковала океан».

«Дик и страшен верх Алтая,

Вечен блеск его снегов,

Там страна моя родная!»

Мне отчизна – старый Псков».

«Я от Ладоги холодной».

«Я от синих волн Невы».

«Я от Камы многоводной».

«Я от матушки-Москвы».

Слава, Днепр, седые волны!

Слава, Киев, чудный град!

Мрак пещер твоих безмолвный

Краше царственных палат.

Знаем мы: в века былые,

В древню ночь и мрак глубок,

Над тобой блеснул России

Солнца вечного восток.

И теперь из стран далеких,

Из неведомых степей,

От полночных рек глубоких —

Полк молящихся детей —

Мы вокруг твоей святыни

Все с любовью собраны…

Братцы, где ж сыны Волыни?

Галич, где твои сыны?

Горе, горе! их спалили

Польши дикие костры;

Их сманили, их пленили

Польши шумные пиры.

Меч и лесть, обман и пламя

Их похитили у нас;

Их ведет чужое знамя,

Ими правит чуждый глас.

Пробудися, Киев, снова!

Падших чад своих зови!

Сладок глас отца родного,

Зов моленья и любви.

И отторженные дети,

Лишь услышат твой призыв,

Разорвав коварства сети,

Знамя чуждое забыв,

Снова, как во время оно,

Успокоиться придут

На твое святое лоно,

В твой родительский приют.

И вокруг знамен отчизны

Потекут они толпой,

К жизни духа, к духу жизни,

Возрожденные тобой!

1839

Видение

Как темнота широко воцарилась!

Как замер шум денного бытия!

Как сладостно дремотою забылась

Прекрасная, любимая моя!

Весь мир лежит в торжественном покое,

Увитый сном и дивной тишиной;

И хоры звезд, как празднество ночное,

Свои пути свершают над землей.

Что пронеслось, как вешнее дыханье?

Что надо мной так быстро протекло?

И что за звук, как арфы содроганье,

Как лебедя звенящее крыло?

Вдруг свет блеснул, полнеба распахнулось;

Я задрожал, безмолвный, чуть дыша…

О, перед кем ты, сердце, встрепенулось?

Кого ты ждешь? скажи, моя душа!

Ты здесь, ты здесь, владыка песнопений,

Прекрасный царь моей младой мечты!

Небесный друг, мой благодатный гений,

Опять, опять ко мне явился ты!

Все та ж весна ланиты оживленной,

И тот же блеск твоих эфирных крыл,

И те ж уста с улыбкой вдохновенной;

Все тот же ты, – но ты не то, что был.

Ты долго жил в лазурном том просторе,

И на челе остался луч небес;

И целый мир в твоем глубоком взоре,

Мир ясных дум и творческих чудес.

Прекраснее, и глубже, и звучнее

Твоих речей певучая волна;

И крепкий стан подъемлется смелее,

И звонких крыл грознее ширина.

Перед тобой с волненьем тайным страха

Сливается волнение любви.

Склонись ко мне; возьми меня из праха,

По-прежнему мечты благослови!

По-прежнему эфирным дуновеньем,

Небесный брат, коснись главы моей;

Всю грудь мою наполни вдохновеньем;

Земную мглу от глаз моих отвей!

И полный сил, торжественный и мирный,

Я восстаю над бездной бытия…

Проснись, тимпан! проснися, голос лирный!

В моей душе проснися, песнь моя!

Внемлите мне, вы, страждущие люди;

Вы, сильные, склоните робкий слух;

Вы, мертвые и каменные груди,

Услыша песнь, примите жизни дух!

<1840>

Nachtstuck

1

Вчерашняя ночь была так светла,

Вчерашняя ночь все звезды зажгла

Так ясно,

Что, глядя на холмы и дремлющий лес,

На воды, блестящие блеском небес,

Я думал: о! жить в этом мире чудес

Прекрасно!

Прекрасны и волны, и даль степей,

Прекрасна в одежде зеленых ветвей

Дубрава,

Прекрасна любовь с вечно свежим венком,

И дружбы звезда с неизменным лучом,

И песен восторг с озаренным челом,

И слава!

Взглянул я на небо – там твердь ясна:

Высоко, высоко восходит она

Над бездной;

Там звезды живые катятся в огне,

И детское чувство проснулось во мне,

И думал я: лучше нам в той вышине

Надзвездной.

2

Сумрак вечерний тихо взошел,

Месяц двурогий звезды повел

В лазурном просторе,

Время покоя, любви, тишины,

Воздух и небо сиянья полны,

Смолкло роптанье разгульной волны,

Сровнялося море.

Сердцу отрадно, берег далек;

Как очарован, спит мой челнок,

Упали ветрила.

Небо, как море, лежит надо мной;

Море, как небо, блестит синевой;

В бездне небесной и бездне морской

Всё те же светила.

О, что бы в душу вошла тишина!

О, что бы реже смущалась она

Земными мечтами!

Лучше, чем в лоне лазурных морей,

Полное тайны и полно лучей,

Вечное небо гляделось бы в ней

Со всеми звездами.

1841

Давид

Певец-пастух на подвиг ратный

Не брал ни тяжкого меча,

Ни шлема, ни брони булатной,

Ни лат с Саулова плеча;

Но, духом Божьим осененный,

Он в поле брал кремень простой —

И падал враг иноплеменный,

Сверкая и гремя броней.

И ты – когда на битву с ложью

Восстанет правда дум святых —

Не налагай на правду Божью

Гнилую тягость лат земных.

Доспех Саула ей окова,

Саулов тягостен шелом:

Ее оружье – Божье слово,

А Божье слово – Божий гром!

<1844>

Вечерняя песнь

Солнце сокрылось; дымятся долины;

Медленно сходят к ночлегу стада;

Чуть шевелятся лесные вершины,

Чуть шевелится вода.

Ветер приносит прохладу ночную;

Тихою славой горят небеса…

Братья, оставим работу денную,

В песни сольем голоса…

Ночь на востоке с вечерней звездою;

Тихо сияет струей золотою

Западный край.

Господи, путь наш меж камней и терний,

Путь наш во мраке… Ты, свет невечерний,

Нас осияй!

В мгле полуночной, в полуденном зное,

В скорби и радости, в сладком покое,

В тяжкой борьбе —

Всюду сияние солнца святого,

Божия мудрость и сила и слово,

Слава тебе!

1853

России

Тебя призвал на брань святую,

Тебя Господь наш полюбил,

Тебе дал силу роковую,

Да сокрушишь ты волю злую

Слепых, безумных, буйных сил.

Вставай, страна моя родная,

За братьев! Бог тебя зовет

Чрез волны гневного Дуная,

Туда, где, землю огибая,

Шумят струи Эгейских вод.

Но помни: быть орудьем Бога

Земным созданьям тяжело.

Своих рабов он судит строго,

А на тебя, увы! как много

Грехов ужасных налегло!

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

О, недостойная избранья,

Ты избрана! Скорей омой

Себя водою покаянья,

Да гром двойного наказанья

Не грянет над твоей главой!

С душой коленопреклоненной,

С главой, лежащею в пыли,

Молись молитвою смиренной

И раны совести растленной

Елеем плача исцели!

И встань потом, верна призванью,

И бросься в пыл кровавых сеч!

Борись за братьев крепкой бранью,

Держи стяг Божий крепкой дланью,

Рази мечом – то Божий меч!

1854

Раскаявшейся России

Не в пьянстве похвальбы безумной,

Не в пьянстве гордости слепой,

Не в буйстве смеха, песни шумной,

Не с звоном чаши круговой;

Но в силе трезвенной смиренья

И обновленной чистоты

На дело грозного служенья

В кровавый бой предстанешь ты.

О Русь моя! как муж разумный,

Сурово совесть допросив,

С душою светлой, многодумной,

Идет на божеский призыв,

Так, исцелив болезнь порока

Сознаньем, скорбью и стыдом,

Пред миром станешь ты высоко,

В сиянье новом и святом!

Иди! тебя зовут народы!

И, совершив свой бранный пир,

Даруй им дар святой свободы,

Дай мысли жизнь, дай жизни мир!

Иди! светла твоя дорога:

В душе любовь, в деснице гром,

Грозна, прекрасна, – ангел Бога

С огнесверкающим челом!

1854

Звезды

В час полночный, близ потока

Ты взгляни на небеса:

Совершаются далеко

В горнем мире чудеса.

Ночи вечные лампады,

Невидимые в блеске дня,

Стройно ходят там громады

Негасимого огня.

Но впивайся в них очами —

И увидишь, что вдали

За ближайшими звездами

Тьмами звезды в ночь ушли.

Вновь вглядись – и тьмы за тьмами

Утомят твой робкий взгляд:

Все звездами, все огнями

Бездны синие горят.

В час полночного молчанья,

Отогнав обманы снов,

Ты вглядись душой в писанья

Галилейских рыбаков, —

И в объеме книги тесной

Развернется пред тобой

Бесконечный свод небесный

С лучезарною красой.

Узришь – звезды мысли водят

Тайный хор свой вкруг земли.

Вновь вглядись – другие всходят;

Вновь вглядись – и там вдали

Звезды мысли, тьмы за тьмами,

Всходят, всходят без числа, —

И зажжется их огнями

Сердца дремлющая мгла.

1856

* * *

Подвиг есть и в сраженье,

Подвиг есть и в борьбе;

Высший подвиг в терпенье,

Любви и мольбе.

Если сердце заныло

Перед злобой людской,

Иль насилье схватило

Тебя цепью стальной;

Если скорби земные

Жалом в душу впились, —

С верой бодрой и смелой

Ты за подвиг берись.

Есть у подвига крылья,

И взлетишь ты на них

Без труда, без усилья

Выше мраков земных,

Выше крыши темницы,

Выше злобы воплей и криков

Гордой черни людской.

1859

Каролина Павлова

Да иль нет

За листком листок срывая

С белой звездочки полей,

Ей шепчу, цветку вверяя,

Что скрываю от людей.

Суеверное мечтанье

Видит в нем себе ответ

На сердечное гаданье —

Будет да мне или нет?

Много в сердце вдруг проснется

Незабвенно давних грез,

Много из груди польется

Страстных просьб и горьких слез.

Но на детское моленье,

На порывы бурных лет

Сердцу часто провиденье

Молвит милостиво: нет!

Стихнут жажды молодые;

Может быть, зашепчут вновь

И мечтанья неземные,

И надежда, и любовь.

Но на зов видений рая,

Но на сладкий их привет

Сердце, жизнь воспоминая,

Содрогнувшись, молвит: нет!

1839

Мотылек

Чего твоя хочет причуда?

Куда, мотылек молодой,

Природы блестящее чудо,

Взвился ты к лазури родной?

Не знал своего назначенья,

Был долго ты праха жилец;

Но время второго рожденья

Пришло для тебя наконец.

Упейся же чистым эфиром,

Гуляй же в небесной дали,

Порхай оживленным сапфиром,

Живи, не касаясь земли.

Не то ли сбылось и с тобою?

Не так ли, художник, и ты

Был скован житейскою мглою,

Был червем земной тесноты?

Средь грустного так же бессилья

Настал час урочный чудес:

Внезапно расширил ты крылья,

Узнал себя сыном небес.

Покинь же земную обитель

И участь прими мотылька;

Свободный, как он, небожитель,

На землю гляди с высока!

1840

Н. М. Языкову

Ответ

Невероятный и нежданный

Слетел ко мне певца привет,

Как лавра лист благоуханный,

Как южных стран прелестный цвет.

Там вы теперь – туда, бывало,

Просилась подышать и я,

И я мечтою улетала

В те благодатные края.

Но даром не проходит время,

Мне принесло свой плод оно,

И суетных желаний бремя

Я с сердца сбросила давно.

И примирилась я с Москвою,

С отчизной лени и снегов:

Везде есть небо над главою,

Везде есть много чудных снов;

Везде проходят звезды мимо,

Везде напрасно любишь их,

Везде душа неукротимо

В борьбах измучится пустых.

О Риме ныне не тоскуя,

Москве сравненьем не вредя,

Стихи здесь русские пишу я

При шуме русского дождя.

Покинув скромную столицу

Для полугородских полей,

Шлю из Сокольников я в Ниццу

Дань благодарности моей —

Слова сердечного ответа

В родной, далекой стороне

За сладкозвучный дар поэта,

За вспоминанье обо мне.

1840

10 ноября 1840

Среди забот и в людной той пустыне,

Свои мечты покинув и меня,

Успел ли ты былое вспомнить ныне?

Заветного ты не забыл ли дня?

Подумал ли, скажи, ты ныне снова,

Что с верою я детской, в оный час,

Из рук твоих свой жребий взять готова,

Тебе навек без страха обреклась?

Что свят тот миг пред Божьим провиденьем,

Когда душа, глубоко полюбя,

С невольным скажет убежденьем

Душе чужой: я верую в тебя!

Что этот луч, ниспосланный из рая, —

Какой судьба дорогой ни веди, —

Как в камне искра спит живая,

В остылой будет спать груди;

Что не погубит горя бремя

В ней этой тайны неземной;

Что не истлеет это семя

И расцветет в стране другой.

Ты вспомнил ли, как я, при шуме бала,

Безмолвно назвалась твоей?

Как больно сердце задрожало,

Как гордо вспыхнул огнь очей?

Взносясь над всей тревогой света,

В тебе, хоть жизнь свое взяла,

Осталась ли минута эта

Средь измененного цела?

1840

Дума

Когда в раздор с самим собою

Мой ум бессильно погружен,

Когда лежит на нем порою

Уныло-праздный полусон, —

Тогда зашепчет вдруг украдкой,

Тогда звучит в груди моей

Какой-то отзыв грустно-сладкий

Далеких чувств, далеких дней.

Жаль небывалого мне снова,

Простор грядущего мне пуст:

Мелькнет призрак, уронит слово,

И тщетный вздох сорвется с уст.

Но вдруг в час дум, в час грусти лживой,

Взяв право грозное свое,

Души усталой и ленивой

Перстом коснется бытие.

И в тайной силе, вечно юный,

Ответит дух мой на призыв;

Другие в нем проснутся струны,

Другой воскреснет в нем порыв.

Гляжу в лицо я жизни строгой

И познаю, что нас она

Недаром вечною тревогой

На бой тяжелый звать вольна;

И что не тщетно сердце любит

Средь горестных ее забот,

И что не всё она погубит,

И что не всё она возьмет.

1843

* * *

Преподаватель христианский,

Он духом тверд, он сердцем чист;

Не злой философ он германский,

Не беззаконный коммунист!

По собственному убежденью,

Стоит он скромно выше всех!..

Невыносим его смиренью

Лишь только ближнего успех.

<1845>

Думы

Я снова здесь, под сенью крова,

Где знала столько тихих грез…

И шепот слушаю я снова

Знакомых кедров и берез;

И, как прошедшею весною,

Несутся вновь издалека

Над их зыбучей головою

За облаками облака.

И вы опять несетесь мимо,

О тени лучших снов моих!

Опять в уста неотразимо

Играющий ложится стих;

Опять утихнувших волнений

Струя живая бьет в груди,

И много дум и вдохновений,

И много песен впереди!

Свершу ли их? Пойду ли смело,

Куда мне Бог судил идти?

Увы! окрестность опустела,

Отзывы смолкли на пути.

Не вовремя стихов причуда,

Исчез поэтов хоровод,

И ветер русский ниоткуда

Волшебных звуков не несет.

Пришлось молчать мечтам заветным;

Зачем тому, кто духом нищ,

Тревожить ныне словом тщетным

Безмолвный мир святых кладбищ!..

1847

* * *

Среди событий ежечасных

Какой мне сон волнует ум?

Откуда взрыв давно безгласных,

И малодушных, и напрасных,

И неуместных ныне дум?

Из-под холодного покрова

Ужель встает немая тень?

Ужели я теперь готова,

Чрез двадцать лет, заплакать снова,

Как в тот весенний, грустный день?

Внимая гулу жизни шумной,

Твердя толпы пустой язык,

Боялась, словно вещи чумной,

Я этой горести безумной

Коснуться сердцем хоть на миг.

Ужель былое как отрада

Мне ныне помнится в тиши?

Ужели утолять я рада

Хоть этим кубком, полным яда,

Все жажды тщетные души!

1848

* * *

К ужасающей пустыне

Приведен путем своим,

Что мечтою ищет ныне

Утомленный пилигрим?

В темноте полярной ночи,

Позабыт и одинок,

Тщетно ты вперяешь очи

На белеющий восток.

Тщетно пышного рассвета

Сердце трепетное ждет:

Пропадет денница эта,

Это солнце не взойдет!

1849

* * *

Воет ветр в степи огромной,

И валится снег.

Там идет дорогой темной

Бедный человек.

В сердце радостная вера

Средь кручины злой,

И нависли тяжко, серо

Тучи над землей.

<1850>

Серенада

Ты все, что сердцу мило,

С чем я сжился умом;

Ты мне любовь и сила, —

Спи безмятежным сном!

Ты мне любовь и сила,

И свет в пути моем, —

Все, что мне жизнь сулила, —

Спи безмятежным сном.

Все, что мне жизнь сулила

Напрасно с каждым днем,

Весь бред младого пыла, —

Спи безмятежным сном.

Весь бред младого пыла

О счастии земном

Судьба осуществила, —

Спи безмятежным сном.

Судьба осуществила

Все в образе одном,

Одно горит светило, —

Спи безмятежным сном!

Одно горит светило

Мне радостным лучом,

Как буря б ни грозила, —

Спи безмятежным сном!

Как буря б ни грозила,

Хотя б сквозь вихрь и гром

Неслось мое ветрило, —

Спи безмятежным сном!

1851

* * *

Не раз в душе познавши смело

Разврата темные дела,

Святое чувство уцелело

Одно, средь лютости и зла;

Как столб разрушенного храма,

Где пронеслося буйство битв,

Стоит один, глася средь срама

О месте веры и молитв!

1852

* * *

Salut, salut, consolatrice!

Ouvre tes bras, je viens chanter!

Musset[3]

Ты, уцелевший в сердце нищем,

Привет тебе, мой грустный стих!

Мой светлый луч над пепелищем

Блаженств и радостей моих!

Одно, чего и святотатство

Коснуться в храме не могло, —

Моя напасть! мое богатство!

Мое святое ремесло!

Проснись же, смолкнувшее слово!

Раздайся с уст моих опять;

Сойди к избраннице ты снова,

О роковая благодать!

Уйми безумное роптанье

И обреки все сердце вновь

На безграничное страданье,

На бесконечную любовь!

1854

К***

Когда шучу я наудачу,

Когда смеюся я с людьми

И ты лишь видишь, как я плачу, —

Тех слез значенье ты пойми.

Пойми, что в этот миг не надо

Велеть мне верх брать над собой;

Что в этом взрыве есть отрада

И примирение с судьбой.

Его прими ты как поруку,

Что всех простила я вполне,

Что протянул недаром руку

Так добросовестно ты мне;

Что, весь свой век сражаясь с ложью,

В конце тяжелого пути

Могу признать я милость Божью

И в гроб без ропота сойти,

Могу, в толпе не дрогнув бровью,

Томима ношею большой,

Заплакать с верой и любовью

Пред многолюбящей душой.

И шлет Господь, быть может, эту

Нежданную мне благодать

За то, что каждому привету

Еще я смею доверять;

Что без опор и без приюта

Еще полна я сил былых;

Что слово горестное Брута

Из уст не вырвалось моих.

1854

* * *

О былом, о погибшем, о старом

Мысль немая душе тяжела;

Много в жизни я встретила зла,

Много чувств я истратила даром,

Много жертв невпопад принесла.

Шла я вновь после каждой ошибки,

Забывая жестокий урок,

Безоружно в житейские сшибки:

Веры в слезы, слова и улыбки

Вырвать ум мой из сердца не мог.

И душою, судьбе непокорной,

Средь невзгод, одолевших меня,

Убежденье в успех сохраня,

Как игрок ожидала упорный

День за днем я счастливого дня.

Смело клад я бросала за кладом —

И стою, проигравшися в пух;

И счастливцы, сидящие рядом,

Смотрят жадным, язвительным взглядом —

Изменяет ли твердый мне дух?

1854

* * *

Прошло сполна все то, что было,

Рассудок чувство покорил,

И одолела воли сила

Последний взрыв сердечных сил.

И как сегодня все далеко,

Что совершалося вчера:

Стремленье дум, борьбы без прока,

Души бедовая игра!

Как долго грудь роптала вздорно,

Кичливых прихотей полна;

И как все тихо, и просторно,

И безответно в ней до дна.

Я вспоминаю лишь порою

Про лучший сон мой, как про зло,

И мыслю с тяжкою тоскою

О том, что было, что прошло.

1855

* * *

Снова над бездной, опять на просторе, —

Дальше и дальше от тесных земель!

В широкошумном качается море

Снова со мной корабля колыбель.

Сильно качается; ветры востока

Веют навстречу нам буйный привет;

Зыбь разблажилась и воет глубоко,

Дерзко клокочет машина в ответ.

Рвутся и бьются, с досадою явной,

Силятся волны отбросить нас вспять.

Странно тебе, океан своенравный,

Воле и мысли людской уступать.

Громче все носится ропот подводный,

Бурных валов все сердитее взрыв;

Весело видеть их бой сумасбродный,

Радужный их перекатный отлив.

Так бы нестись, обо всем забывая,

В споре с насилием вьюги и вод,

Вечно к брегам небывалого края,

С вечною верой, вперед и вперед!

1857

* * *

Умолк шум улиц, – поздно;

Чернеет неба свод,

И тучи идут грозно,

Как витязи в поход.

На темные их рати

Смотрю я из окна —

И вспомнились некстати

Другие времена,

Те дни – их было мало, —

Тот мимолетный срок,

Когда я ожидала —

И слышался звонок!

Та повесть без развязки!

Ужель и ныне мне

Всей этой старой сказки

Забыть нельзя вполне?

Я стихла, я довольна,

Безумие прошло —

Но все мне что-то больно

И что-то тяжело.

1858

Алексей Кольцов

Кольцо

Песня

Я затеплю свечу

Воску ярова,

Распаяю кольцо

Друга милова.

Загорись, разгорись,

Роковой огонь,

Распаяй, растопи

Чисто золото.

Без него – для меня

Ты не надобно;

Без него на руке —

Камень на сердце.

Что взгляну – то вздохну,

Затоскуюся,

И зальются глаза

Горьким горем слез.

Возвратится ли он?

Или весточкой

Оживит ли меня,

Безутешную?

Нет надежды в душе…

Ты рассыпься же

Золотой слезой,

Память милова!

Невредимо, черно,

На огне кольцо,

И звенит по столу

Память вечную.

1830

Сельская пирушка

Ворота тесовы

Растворилися,

На конях, на санях

Гости въехали;

Им хозяин с женой

Низко кланялись,

Со двора повели

В светлу горенку.

Перед Спасом святым

Гости молятся;

За дубовы столы,

За набраные,

На сосновых скамьях

Сели званые.

На столах кур, гусей

Много жареных,

Пирогов, ветчины

Блюда полные.

Бахромой, кисеей

Принаряжена,

Молодая жена,

Чернобровая,

Обходила подруг

С поцелуями,

Разносила гостям

Чашу горькова;

Сам хозяин за ней

Брагой хмельною

Из ковшей вырезных

Родных потчует;

А хозяйская дочь

Медом сыченым

Обносила кругом

С лаской девичьей.

Гости пьют и едят,

Речи гуторят:

Про хлеба, про покос,

Про старинушку;

Как-то Бог и Господь

Хлеб уродит нам?

Как-то сено в степи

Будет зелено?

Гости пьют и едят,

Забавляются

От вечерней зари

До полуночи.

По селу петухи

Перекликнулись;

Призатих говор, шум

В темной горенке;

От ворот поворот

Виден по снегу.

1830

Песня старика

Оседлаю коня,

Коня быстрова,

Я помчусь, полечу

Легче сокола.

Чрез поля, за моря,

В дальню сторону —

Догоню, ворочу

Мою молодость!

Приберусь и явлюсь

Прежним молодцем

И приглянусь опять

Красным девицам!

Но, увы, нет дорог

К невозвратному!

Никогда не взойдет

Солнце с запада!

1830

Песня пахаря

Ну! тащися, сивка,

Пашней, десятиной!

Выбелим железо

О сырую землю.

Красавица зорька

В небе загорелась,

Из большова леса

Солнышко выходит.

Весело на пашне.

Ну, тащися, сивка!

Я сам-друг с тобою,

Слуга и хозяин.

Весело я лажу

Борону и соху,

Телегу готовлю,

Зерна насыпаю.

Весело гляжу я

На гумно, на скирды,

Молочу и вею…

Ну! тащися, сивка!

Пашенку мы рано

С сивкою распашем,

Зернышку сготовим

Колыбель святую.

Его вспоит, вскормит

Мать-земля сырая;

Выйдет в поле травка —

Ну! тащися, сивка!

Выйдет в поле травка —

Вырастет и колос,

Станет спеть, рядиться

В золотые ткани.

Заблестит наш серп здесь,

Зазвенят здесь косы;

Сладок будет отдых

На снопах тяжелых!

Ну! тащися, сивка!

Накормлю досыта,

Напою водою,

Водой ключевою.

С тихою молитвой

Я вспашу, посею:

Уроди мне, Боже,

Хлеб – мое богатство!

1831

Не шуми ты, рожь

Не шуми ты, рожь,

Спелым колосом!

Ты не пой, косарь,

Про широку степь!

Мне не для чего

Собирать добро,

Мне не для чего

Богатеть теперь!

Прочил молодец,

Прочил доброе,

Не своей душе —

Душе-девице.

Сладко было мне

Глядеть в очи ей,

В очи, полные

Полюбовных дум!

И те ясные

Очи стухнули,

Спит могильным сном

Красна девица!

Тяжелей горы,

Темней полночи

Легла на сердце

Дума черная!

1834

Молодая жница

Высоко стоит

Солнце на небе,

Горячо печет

Землю-матушку.

Душно девице,

Грустно на поле,

Нет охоты жать

Колосистой ржи.

Всю сожгло ее

Поле жаркое,

Горит-горма все

Лицо белое.

Голова со плеч

На грудь клонится,

Колос срезанный

Из рук валится…

Не с проста ума

Жница жнет не жнет,

Глядит в сторону, —

Забывается.

Ох, болит у ней

Сердце бедное,

Заронилось в нем —

Небывалое!

Она шла вчера

Нерабочим днем,

Лесом шла себе

По малинушку.

Повстречался ей

Добрый молодец;

Уж не в первый раз

Повстречался он.

Разминется с ней

Будто нехотя

И стоит, глядит

Как-то жалобно.

Он вздохнул, запел

Песню грустную;

Далеко в лесу

Раздалась та песнь.

Глубоко в душе

Красной девицы

Озвалась она

И запала в ней…

Душно, жарко ей,

Грустно на поле,

Нет охоты жать

Колосистой ржи…

1836

Косарь

Не возьму я в толк…

Не придумаю…

Отчего же так —

Не возьму я в толк?

Ох, в несчастный день,

В бесталанный час,

Без сорочки я

Родился на свет.

У меня ль плечо —

Шире дедова,

Грудь высокая —

Моей матушки.

На лице моем

Кровь отцовская

В молоке зажгла

Зорю красную.

Кудри черные

Лежат скобкою;

Что работаю —

Все мне спорится!

Да в несчастный день,

В бесталанный час,

Без сорочки я

Родился на свет!

Прошлой осенью

Я за Грунюшку,

Дочку старосты,

Долго сватался;

А он, старый хрен,

Заупрямился!

За кого же он

Выдаст Грунюшку?

Не возьму я в толк,

Не придумаю…

Я ль за тем гонюсь,

Что отец ее

Богачом слывет?

Пускай дом его —

Чаша полная!

Я ее хочу,

Я по ней крушусь:

Лицо белое —

Заря алая,

Щеки полные,

Глаза темные

Свели молодца

С ума-разума…

Ах, вчера по мне

Ты так плакала;

Наотрез старик

Отказал вчера…

Ох, не свыкнуться

С этой горестью…

Я куплю себе

Косу новую;

Отобью ее,

Наточу ее, —

И прости-прощай,

Село родное!

Не плачь, Грунюшка,

Косой вострою

Не подрежусь я…

Ты прости, село,

Прости, староста, —

В края дальние

Пойдет молодец —

Что вниз по Дону,

По набережью,

Хороши стоят

Там слободушки!

Степь раздольная

Далеко вокруг,

Широко лежит,

Ковылой-травой

Расстилается!..

Ах ты, степь моя,

Степь привольная,

Широко ты, степь,

Пораскинулась,

К морю Черному

Понадвинулась!

В гости я к тебе

Не один пришел:

Я пришел сам-друг

С косой вострою;

Мне давно гулять

По траве степной,

Вдоль и поперек

С ней хотелося…

Раззудись, плечо!

Размахнись, рука!

Ты пахни в лицо,

Ветер с полудня!

Освежи, взволнуй

Степь просторную!

Зажужжи, коса,

Как пчелиный рой!

Молоньей, коса,

Засверкай кругом!

Зашуми, трава,

Подкошонная;

Поклонись, цветы,

Головой земле!

Наряду с травой

Вы засохните,

Как по Груне я

Сохну, молодец!

Нагребу копён,

Намечу стогов;

Даст казачка мне

Денег пригоршни.

Я запью казну,

Сберегу казну;

Ворочусь в село —

Прямо к старосте:

Не разжалобил

Его бедностью —

Так разжалоблю

Золотой казной!..

1836

Раздумье селянина

Сяду я за стол —

Да подумаю:

Как на свете жить

Одинокому?

Нет у молодца

Молодой жены,

Нет у молодца

Друга вернова,

Золотой казны,

Угла теплова,

Бороны-сохи,

Коня-пахаря;

Вместе с бедностью

Дал мне батюшка

Лишь один талан —

Силу крепкую;

Да и ту как раз

Нужда горькая

По чужим людям

Всю истратила.

Сяду я за стол —

Да подумаю:

Как на свете жить

Одинокому?

1837

Горькая доля

Соловьем залетным

Юность пролетела,

Волной в непогоду

Радость прошумела.

Пора золотая

Была, да сокрылась;

Сила молодая

С телом износилась.

От кручины-думы

В сердце кровь застыла;

Что любил, как душу, —

И то изменило.

Как былинку, ветер

Молодца шатает;

Зима лицо знобит,

Солнце сожигает.

До поры, до время

Всем я весь изжился;

И кафтан мой синий

С плеч долой свалился!

Без любви, без счастья

По миру скитаюсь:

Разойдусь с бедою —

С горем повстречаюсь!

На крутой горе

Рос зеленый дуб,

Под горой теперь

Он лежит, гниет…

1837

Лес

Памяти А. С. Пушкина

Что, дремучий лес,

Призадумался,

Грустью темною

Затуманился?

Что Бова-силач

Заколдованный,

С непокрытою

Головой в бою,

Ты стоишь – поник

И не ратуешь

С мимолетною

Тучей-бурею.

Густолиственный

Твой зеленый шлем

Буйный вихрь сорвал —

И развеял в прах.

Плащ упал к ногам

И рассыпался…

Ты стоишь – поник

И не ратуешь.

Где ж девалася

Речь высокая,

Сила гордая,

Доблесть царская?

У тебя ль, было,

В ночь безмолвную

Заливная песнь

Соловьиная…

У тебя ль, было,

Дни – роскошество, —

Друг и недруг твой

Прохлаждаются…

У тебя ль, было,

Поздно вечером

Грозно с бурею

Разговор пойдет:

Распахнет она

Тучу черную,

Обоймет тебя

Ветром-холодом.

И ты молвишь ей

Шумным голосом:

«Вороти назад!

Держи около!»

Закружит она,

Разыграется…

Дрогнет грудь твоя,

Зашатаешься;

Встрепенувшися,

Разбушуешься:

Только свист кругом,

Голоса и гул…

Буря всплачется

Лешим, ведьмою

И несет свои

Тучи за море.

Где ж теперь твоя

Мочь зеленая?

Почернел ты весь,

Затуманился…

Одичал, замолк…

Только в непогодь

Воешь жалобу

На безвременье.

Так-то, темный лес,

Богатырь Бова!

Ты всю жизнь свою

Маял битвами.

Не осилили

Тебя сильные,

Так дорезала

Осень черная.

Знать, во время сна

К безоружному

Силы вражие

Понахлынули.

С богатырских плеч

Сняли голову —

Не большой горой,

А соломинкой…

1837

Первая песня лихача Кудрявича

С радости-веселья

Хмелем кудри вьются;

Ни с какой заботы

Они не секутся.

Их не гребень чешет —

Золотая доля,

Завивает в кольцы

Молодецка удаль.

Не родись богатым,

А родись кудрявым:

По щучью веленью

Все тебе готово.

Чего душа хочет —

Из земли родится;

Со всех сторон прибыль

Ползет и валится.

Что шутя задумал —

Пошла шутка в дело;

А тряхнул кудрями —

В один миг поспело.

Не возьмут где лоском,

Возьмут кудри силой;

И что худо – смотришь,

По воде поплыло!

Любо жить на свете

Молодцу с кудрями,

Весело на белом

С черными бровями.

Вовремя да в пору

Медом речи льются;

И с утра до ночи

Песенки поются.

Про те речи-песни

Девушки все знают

И о кудрях зиму

Ночь не спят, гадают.

Честь и слава кудрям!

Пусть их волос вьется!

С ними все на свете

Ловко удается!

Не под шапку горе

Голове кудрявой!

Разливайтесь, песни!

Ходи, парень, браво!

1837

Вторая песня лихача Кудрявича

В золотое время

Хмелем кудри вьются;

С горести-печали

Русые секутся.

Ах, секутся кудри!

Любит их забота —

Полюбит забота —

Не чешет и гребень!

Не родись в сорочке,

Не родись таланлив, —

Родись терпеливым

И на все готовым.

Век прожить – не поле

Пройти за сохою;

Кручину, что тучу,

Не уносит ветром.

Зла беда – не буря —

Горами качает,

Ходит невидимкой,

Губит без разбору.

От ее напасти

Не уйти на лыжах;

В чистом поле найдет,

В темном лесе сыщет.

Чуешь только сердцем:

Придет, сядет рядом,

Об руку с тобою

Пойдет и поедет…

И щемит и ноет,

Болит ретивое:

Все – из рук вон плохо,

Нет ни в чем удачи.

То – скосило градом,

То – сняло пожаром…

Чист кругом и легок;

Никому не нужен…

К старикам на сходку

Выйти приневолят:

Старые лаптишки

Без онуч обуешь;

Кафтанишка рваный

На плечи натянешь;

Бороду вскосматишь,

Шапку нахлобучишь…

Тихомолком станешь

За чужие плечи…

Пусть не видят люди

Прожитова счастья.

1837

Последний поцелуй

Обойми, поцелуй,

Приголубь, приласкай,

Еще раз – поскорей —

Поцелуй горячей.

Что печально глядишь?

Что на сердце таишь?

Не тоскуй, не горюй,

Из очей слез не лей;

Мне не надобно их,

Мне не нужно тоски…

Не на смерть я иду,

Не хоронишь меня.

На полгода всего

Мы расстаться должны;

Есть за Волгой село

На крутом берегу:

Там отец мой живет,

Там родимая мать

Сына в гости зовет;

Я поеду к отцу,

Поклонюся родной

И согласье возьму

Обвенчаться с тобой.

Мучит душу мою

Твой печальный убор,

Для чего ты в него

Нарядила себя?

Разрядись: уберись

В свой наряд голубой

И на плечи накинь

Шаль с каймой расписной;

Пусть пылает лицо,

Как поутру заря,

Пусть сияет любовь

На устах у тебя!

Как мне мило теперь

Любоваться тобой!

Как весна, хороша

Ты, невеста моя!

Обойми ж, поцелуй,

Приголубь, приласкай,

Еще раз – поскорей —

Поцелуй горячей!

1838

Песня

Ах, зачем меня

Силой выдали

За немилова —

Мужа старова?

Небось весело

Теперь матушке

Утирать мои

Слезы горькие;

Небось весело

Глядеть батюшке

На житье-бытье

Горемышное!

Небось сердце в них

Разрывается,

Как приду одна

На великий день;

От дружка дары

Принесу с собой:

На лице – печаль,

На душе – тоску.

Поздно, родные,

Обвинять судьбу,

Ворожить, гадать,

Сулить радости!

Пусть из-за моря

Корабли плывут;

Пущай золото

На пол сыпится;

Не расти траве

После осени;

Не цвести цветам

Зимой по снегу!

1838

Хуторок

Русская баллада

За рекой, на горе,

Лес зеленый шумит;

Под горой, за рекой,

Хуторочек стоит.

В том лесу соловей

Громко песни поет;

Молодая вдова

В хуторочке живет.

В эту ночь-полуночь

Удалой молодец

Хотел быть, навестить

Молодую вдову…

На реке рыболов

Поздно рыбу ловил;

Погулять, ночевать

В хуторочек приплыл.

«Рыболов мой, душа!

Не ночуй у меня:

Свекор дома сидит, —

Он не любит тебя…

Не сердися, плыви

В свой рыбачий курень;

Завтра ж, друг мой, с тобой

Гулять рада весь день».

«Сильный ветер подул…

А ночь будет темна!..

Лучше здесь, на реке,

Я просплю до утра».

Опознился купец

На дороге большой;

Он свернул ночевать

Ко вдове молодой.

«Милый купчик-душа!

Чем тебя мне принять?..

Не топила избы,

Нету сена, овса.

Лучше к куму в село

Поскорее ступай;

Только завтра, смотри,

Погостить заезжай!»

«До села далеко;

Конь устал мой совсем;

Есть свой корм у меня —

Не печалься о нем.

Я вчера в городке

Долго был – все купил:

Вот подарок тебе,

Что давно посулил».

«Не хочу я его!..

Боль головушку всю

Разломила насмерть;

Ступай к куму в село».

«Эта боль – пустяки!..

Средство есть у меня:

Слова два – заживет

Вмиг головка твоя».

Засветился огонь,

Закурилась изба;

Для гостей дорогих

Стол готовит вдова.

За столом с рыбаком

Уж гуляет купец…

(А в окошко глядит

Удалой молодец…)

«Ты, рыбак, пей вино!

Мне с сестрой наливай!

Если мастер плясать —

Петь мы песни давай!

Я с людями люблю

По-приятельски жить;

Ваше дело – поймать,

Наше дело – купить…

Так со мною, прошу,

Без чинов – по рукам;

Одну басню твержу

Я всем добрым людям:

Горе есть – не горюй,

Дело есть – работай;

А под случай попал —

На здоровье гуляй!»

И пошел с рыбаком

Купец песни играть,

Молодую вдову

Обнимать, целовать.

Не стерпел удалой,

Загорелась душа!

И – как глазом моргнуть —

Растворилась изба…

И с тех пор в хуторке

Никого не живет;

Лишь один соловей

Громко песни поет…

1839

Русская песня

Так и рвется душа

Из груди молодой!

Хочет воли она,

Просит жизни другой!

То ли дело – вдвоем

Над рекою сидеть,

На зеленую степь,

На цветочки глядеть!

То ли дело – вдвоем

Зимню ночь коротать,

Друга жаркой рукой

Ко груди прижимать;

Поутру, на заре,

Обнимать-провожать,

Вечерком у ворот

Его вновь поджидать!

1840

Разлука

На заре туманной юности

Всей душой любил я милую;

Был у ней в глазах небесный свет,

На лице горел любви огонь.

Что пред ней ты, утро майское,

Ты, дубрава-мать зеленая,

Степь-трава – парча шелковая,

Заря-вечер, ночь-волшебница!

Хороши вы – когда нет ее,

Когда с вами делишь грусть свою,

А при ней вас – хоть бы не было;

С ней зима – весна, ночь – ясный день!

Не забыть мне, как в последний раз

Я сказал ей: «Прости, милая!

Так, знать, Бог велел – расстанемся,

Но когда-нибудь увидимся…»

Вмиг огнем лицо все вспыхнуло,

Белым снегом перекрылося, —

И, рыдая, как безумная,

На груди моей повиснула.

«Не ходи, постой! дай время мне

Задушить грусть, печаль выплакать,

На тебя, на ясна сокола…»

Занялся дух – слово замерло…

1840

Русская песня

Я любила его

Жарче дня и огня,

Как другим не любить

Никогда, никогда!

Только с ним лишь одним

Я на свете жила;

Ему душу мою,

Ему жизнь отдала!

Что за ночь, за луна,

Когда друга я жду!

И, бледна, холодна,

Замираю, дрожу!

Вот он идет, поет:

«Где ты, зорька моя?»

Вот он руку берет,

Вот целует меня!

«Милый друг, погаси

Поцелуи твои!

И без них при тебе

Огнь пылает в крови;

И без них при тебе

Жжет румянец лицо,

И волнуется грудь

И кипит горячо!

И блистают глаза

Лучезарной звездой!»

Я жила для него —

Я любила душой!

1841

Николай Огарев

Другу Герцену

Прими, товарищ добрый мой,

Души мечтающей признанья;

С тобой связал я жребий свой,

Мои – и радость и страданья.

Друг! все мое найдешь здесь ты:

И к миру лучшему стремленья,

О небе сладкие мечты

И на земле – разуверенья.

<1833(?)>

Старый дом

Старый дом, старый друг, посетил я

Наконец в запустенье тебя,

И былое опять воскресил я,

И печально смотрел на тебя.

Двор лежал предо мной неметеный,

Да колодец валился гнилой,

И в саду не шумел лист зеленый —

Желтый тлел он на почве сырой.

Дом стоял обветшалый уныло,

Штукатурка обилась кругом,

Туча серая сверху ходила

И все плакала, глядя на дом.

Я вошел. Те же комнаты были;

Здесь ворчал недовольный старик;

Мы беседы его не любили,

Нас страшил его черствый язык.

Вот и комнатка: с другом, бывало,

Здесь мы жили умом и душой;

Много дум золотых возникало

В этой комнатке прежней порой.

В нее звездочка тихо светила,

В ней остались слова на стенах;

Их в то время рука начертила,

Когда юность кипела в душах.

В этой комнатке счастье былое,

Дружба светлая выросла там…

А теперь запустенье глухое,

Паутины висят по углам.

И мне страшно вдруг стало. Дрожал я,

На кладбище я будто стоял,

И родных мертвецов вызывал я,

Но из мертвых никто не восстал.

1839

Деревенский сторож

Ночь темна, на небе тучи,

Белый снег кругом,

И разлит мороз трескучий

В воздухе ночном.

Вдоль по улице широкой

Избы мужиков.

Ходит сторож одинокий,

Слышен скрип шагов.

Зябнет сторож; вьюга смело

Злится вкруг него,

На морозе побелела

Борода его.

Скучно! радость изменила,

Скучно одному;

Песнь его звучит уныло

Сквозь метель и тьму.

Ходит он в ночи безлунной,

Бела утра ждет

И в края доски чугунной

С тайной грустью бьет,

И, качаясь, завывает

Звонкая доска…

Пуще сердце замирает,

Тяжелей тоска!

1840

* * *

Там на улице холодом веет,

Завывает метель под окном;

Еще ночь над землей тяготеет,

И все спит безмятежно кругом.

Я один до рассвета проснулся

И безмолвно камин затопил,

И трескучий огонь встрепенулся

И блуждающий отблеск разлил.

Тяжело мне и грустно мне стало,

И невольно на память пришло,

Как мне в детские годы бывало

У камина тепло и светло.

1840

Друзьям

Мы в жизнь вошли с прекрасным упованьем,

Мы в жизнь вошли с неробкою душой,

С желаньем истины, добра желаньем,

С любовью, с поэтической мечтой,

И с жизнью рано мы в борьбу вступили,

И юных сил мы в битве не щадили.

Но мы вокруг не встретили участья,

И лучшие надежды и мечты,

Как листья средь осеннего ненастья,

Попадали, и сухи и желты, —

И грустно мы остались между нами,

Сплетяся дружно голыми ветвями.

И на кладбище стали мы похожи:

Мы много чувств, и образов, и дум

В душе глубоко погребли… И что же?

Упрек ли небу скажет дерзкий ум?

К чему упрек?.. Смиренье в душу вложим

И в ней затворимся – без желчи, если можем.

<1840–1841>

Путник

Дол туманен, воздух сыр,

Туча небо кроет.

Грустно смотрит тусклый мир,

Грустно ветер воет.

Не страшися, путник мой,

На земле все битва;

Но в тебе живет покой,

Сила да молитва.

<1840–1841>

Дорога

Тускло месяц дальний

Светит сквозь тумана,

И лежит печально

Снежная поляна.

Белые с морозу,

Вдоль пути рядами

Тянутся березы

С голыми сучками.

Тройка мчится лихо,

Колокольчик звонок,

Напевает тихо

Мой ямщик спросонок.

Я в кибитке валкой

Еду да тоскую:

Скучно мне да жалко

Сторону родную.

1841

Кабак

Выпьем, что ли, Ваня,

С холода да с горя;

Говорят, что пьяным

По колено море.

У Антона дочь-то

Девка молодая:

Очи голубые,

Славная такая.

Да богат он, Ваня;

Наотрез откажет;

Ведь сгоришь с стыда, брат,

Как на дверь укажет.

Что я ей за пара?

Скверная избушка…

А оброк-то, Ваня,

А кормить старушку!

Выпьем, что ли, с горя?

Эх, брат! да едва ли

Бедному за чаркой

Позабыть печали!

1841

Изба

Небо в час дозора

Обходя, луна

Светит сквозь узора

Мерзлого окна.

Вечер зимний длится,

Дедушка в избе

На печи ложится

И уж спит себе.

Помоляся Богу,

Улеглася мать;

Дети понемногу

Стали засыпать.

Только за работой

Молодая дочь

Борется с дремотой

Во всю долгу ночь.

И лучина бледно

Перед ней горит.

Все в избушке бедной

Тишиной томит;

Лишь звучит докучно

Болтовня одна

Прялки однозвучной

Да веретена.

<1842>

Обыкновенная повесть

Была чудесная весна!

Они на берегу сидели —

Река была тиха, ясна,

Вставало солнце, птички пели;

Тянулся за рекою дол,

Спокойно, пышно зеленея;

Вблизи шиповник алый цвел,

Стояла темных лип аллея.

Была чудесная весна!

Они на берегу сидели —

Во цвете лет была она,

Его усы едва чернели.

О, если б кто увидел их

Тогда, при утренней их встрече,

И лица б высмотрел у них

Или подслушал бы их речи —

Как был бы мил ему язык,

Язык любви первоначальной!

Он, верно б, сам, на этот миг,

Расцвел на дне души печальной!..

Я в свете встретил их потом:

Она была женой другого,

Он был женат, и о былом

В помине не было ни слова.

На лицах виден был покой,

Их жизнь текла светло и ровно,

Они, встречаясь меж собой,

Могли смеяться хладнокровно…

А там, по берегу реки,

Где цвел тогда шиповник алый,

Одни простые рыбаки

Ходили к лодке обветшалой

И пели песни – и темно

Осталось, для людей закрыто,

Что было там говорено

И сколько было позабыто.

<1842>

* * *

К подъезду! – Сильно за звонок рванул я. —

Что, дома? – Быстро я взбежал наверх.

Уже ее я не видал лет десять;

Как хороша она была тогда!

Вхожу. Но в комнате все дышит скукой,

И плющ завял, и сторы спущены.

Вот у окна, безмолвно за газетой,

Сидит какой-то толстый господин.

Мы поклонились. Это муж. Как дурен!

Широкое и глупое лицо.

В углу сидит на креслах длинных кто-то,

И подушки утонув. Смотрю – не верю!

Она – вот эта тень полуживая?

А есть еще прекрасные черты!

Она мне тихо машет: «Подойдите!

Садитесь! рада я вам, старый друг!»

Рука как желтый воск, чуть внятен голос,

Взор мутен. Сердце сжалось у меня.

«Меня теперь вы, верно, не узнали…

Да – я больна; но это все пройдет:

Весной поеду непременно в Ниццу».

Что отвечать? Нельзя же показать,

Что слезы хлынули к глазам от сердца,

А слово так и мрет на языке.

Муж улыбнулся, что я так неловок.

Какую-то я пошлость ей сказал

И вышел. Трудно было оставаться —

Поехал. Мокрый снег мне бил в лицо,

И небо было тускло…

<1842>

Хандра

Бывают дни, когда душа пуста;

Ни мыслей нет, ни чувств, молчат уста,

Равно печаль и радости постылы,

И в теле лень, и двигаться нет силы.

Напрасно ищешь, чем бы ум занять —

Противно видеть, слышать, понимать,

И только бесконечно давит скука,

И кажется, что жить такая мука!

Куда бежать? чем облегчить бы грудь?

Вот ночи ждешь – в постель! скорей заснуть!

И хорошо, что стало все беззвучно…

А сон нейдет, а тьма томит докучно!

<Начало 40-х годов>

* * *

Еще любви безумно сердце просит,

Любви взаимной, вечной и святой,

Которую ни время не уносит,

Ни губит свет мертвящей суетой;

Безумно сердце просит женской ласки,

И чудная мечта нашептывает сказки.

Но тщетно все!.. ответа нет желанью;

В испуге мысль опять назад бежит

И бродит трепетно в воспоминанье…

Но прошлого ничто не воскресит!

Замолкший звук опять звучать не может,

И память только он гнет или тревожит.

И страх берет, что чувство схоронилось;

По нем в душе печально, холодно,

Как в доме, где утрата совершилась:

Хозяин умер – пусто и темно;

Лепечет поп надгробные страницы,

И бродят в комнатах всё пасмурные лицы.

<1844>

Искандеру

Я ехал по полю пустому;

И свеж и сыр был воздух, и луна,

Скучая, шла по небу голубому,

И плоская синелась сторона;

В моей душе менялись скорбь и сила,

И мысль моя с тобою говорила.

Все степь да степь! нет ни души, ни звука;

И еду вдаль я, горд и одинок —

Моя судьба во мне. Ни скорбь, ни скука

Не утомят меня. Всему свой срок.

Я правды речь вел строго в дружнем круге —

Ушли друзья в младенческом испуге.

И он ушел – которого, как брата

Иль как сестру, так нежно я любил!

Мне тяжела, как смерть, его утрата;

Он духом чист и благороден был,

Имел он сердце нежное, как ласка,

И дружба с ним мне памятна, как сказка.

Ты мне один остался неизменный,

Я жду тебя. Мы в жизнь вошли вдвоем;

Таков остался наш союз надменный!

Опять одни мы в грустный путь пойдем,

Об истине глася неутомимо,

И пусть мечты и люди идут мимо.

1846

* * *

В пирах безумно молодость проходит;

Стаканов звон да шутки, смех да крик

Не умолкают. А меж тем не сходит

С души тоска ни на единый миг;

Меж тем и жизнь идет, и тяготеет

Над ней судьба, и страшной тайной веет.

Мне пир наскучил – он не шлет забвенья

Душевной скорби; судорожный смех

Не заглушает тайного мученья!..

<1848–1849(?)>

Арестант

Ночь темна. Лови минуты!

Но стена тюрьмы крепка,

У ворот ее замкнуты

Два железные замка.

Чуть дрожит вдоль коридора

Огонек сторожевой.

И звенит о шпору шпорой,

Жить скучая, часовой.

«Часовой!» – «Что, барин, надо?»

«Притворись, что ты заснул:

Мимо б я, да за ограду

Тенью быстрою мелькнул!

Край родной повидеть нужно

Да жену поцеловать,

И пойду под шелест дружный

В лес зеленый умирать!..»

«Рад помочь! Куда ни шло бы!

Божья тварь, чай, тож и я!

Пуля, барин, ничего бы,

Да боюся батожья!

Поседел под шум военный…

А сквозь полк как проведут,

Только ком окровавленный

На тележке увезут!»

Шепот смолк… Все тихо снова…

Где-то Бог подаст приют?

То ль схоронят здесь живого?

То ль на каторгу ушлют?

Будет вечно цепь надета,

Да начальство станет бить…

Ни ножа! ни пистолета!..

И конца нет сколько жить!

1850

К Н. <А. Тучковой>

На наш союз святой и вольный —

Я знаю – с злобою тупой

Взирает свет самодовольный,

Бродя обычной колеей.

Грозой нам веет с небосклона!

Уже не раз терпела ты

И кару дряхлого закона,

И кару пошлой клеветы.

С улыбкой грустного презренья

Мы вступим в долгую борьбу,

И твердо вытерпим гоненья,

И отстоим свою судьбу.

Еще не раз весну мы встретим

Под говор дружных нам лесов

И жадно в жизни вновь отметим

Счастливых несколько часов.

И день придет: морские волны

Опять привет заплещут нам,

И мы умчимся, волей полны,

Туда – к свободным берегам.

<Начало 50-х годов>

* * *

Опять знакомый дом, опять знакомый сад

И счастья детские воспоминанья!

Я отвыкал от них… и снова грустно рад

Подслушивать неясный звук преданья.

Люблю ли я людей, которых больше нет,

Чья жизнь истлела здесь, в тиши досужной?

Но в памяти моей давно остыл их след,

Как след любви случайной и ненужной.

А все же здесь меня преследует тоска —

Припадок безыменного недуга,

Все будто предо мной могильная доска

Какого-то отвергнутого друга…

<1856>

Die Geschichte[4]

За днями идут дни, идет за годом год —

С вопросом на устах, в сомнении печальном

Слежу я робко их однообразный ход;

И будто где-то я затерян в море дальнем —

Все тот же гул, все тот же плеск валов

Без смысла, без конца, не видно берегов;

Иль будто грежу я во сне без пробужденья

И длинный ряд бесов мятется предо мной:

Фигуры дикие, тяжелого томленья

И злобы полные, враждуя меж собой,

В безвыходной и бесконечной схватке

Волнуются, кричат и гибнут в беспорядке.

И так за годом год идет, за веком век,

И дышит произвол, и гибнет человек.

<1856>

Предисловие к «Колоколу»

Россия тягостно молчала,

Как изумленное дитя,

Когда, неистово гнетя,

Одна рука ее сжимала;

Но тот, который что есть сил

Ребенка мощного давил,

Он с тупоумием капрала

Не знал, что перед ним лежало,

И мысль его не поняла,

Какая есть в ребенке сила:

Рука ее не задушила, —

Сама с натуги замерла.

В годину мрака и печали,

Как люди русские молчали,

Глас вопиющего в пустыне

Один раздался на чужбине;

Звучал на почве не родной —

Не ради прихоти пустой,

Не потому, что из боязни

Он укрывался бы от казни;

А потому, что здесь язык

К свободомыслию привык

И не касалася окова

До человеческого слова.

Привета с родины далекой

Дождался голос одинокой,

Теперь юней, сильнее он…

Звучит, раскачиваясь, звон,

И он гудеть не перестанет,

Пока – спугнув ночные сны —

Из колыбельной тишины

Россия бодро не воспрянет,

И крепко на ноги не станет,

И – непорывисто смела —

Начнет торжественно и стройно,

С сознаньем доблести спокойной

Звонить во все колокола.

1857

Осенью

Как были хороши порой весенней неги —

И свежесть мягкая зазеленевших трав,

И листьев молодых душистые побеги

По ветвям трепетным проснувшихся дубрав,

И дня роскошное и теплое сиянье,

И ярких красок нежное слиянье!

По сердцу ближе вы, осенние отливы,

Когда усталый лес на почву сжатой нивы

Свевает с шепотом пожелклые листы,

А солнце позднее с пустынной высоты,

Унынья светлого исполнено, взирает…

Так память мирная безмолвно озаряет

И счастье прошлое, и прошлые мечты.

<1857–1858>

* * *

Сторона моя родимая,

Велики твои страдания,

Но есть мощь неодолимая,

И полны мы упования:

Не сгубят указы царские

Руси силы молодецкие,

Ни помещики татарские,

Ни чиновники немецкие!

Не пойдет волной обратною

Волга-матушка раздольная,

И стезею благодатною

Русь вперед помчится – вольная!

1858

* * *

Свисти ты, о ветер, с бессонною силой

Во всю одинокую ночь,

Тоску твоей песни пустынно унылой

Еще я берусь превозмочь.

Я стану мечтать величаво и стройно

Про будущность нашей страны, —

В доверчивой мысли светло и спокойно.

Мне делом покажутся сны.

Я вспомню о прошлом, о жизни сердечной,

Таинственном шепоте дев,

И детской дремотой забудусь беспечно

Под твой похоронный напев.

1859

Памяти Рылеева

В святой тиши воспоминаний

Храню я бережно года

Горячих первых упований,

Начальной жажды дел и знаний,

Попыток первого труда.

Мы были отроки. В то время

Шло стройной поступью бойцов —

Могучих деятелей племя

И сеяло благое семя

На почву юную умов.

Везде шепталися. Тетради

Ходили в списках по рукам;

Мы, дети, с робостью во взгляде,

Звучащий стих свободы ради,

Таясь, твердили по ночам.

Бунт, вспыхнув, замер. Казнь проснулась.

Вот пять повешенных людей…

В нас сердце молча содрогнулось,

Но мысль живая встрепенулась,

И путь означен жизни всей.

Рылеев мне был первым светом…

Отец! по духу мне родной —

Твое названье в мире этом

Мне стало доблестным заветом

И путеводною звездой.

Мы стих твой вырвем из забвенья,

И в первый русский вольный день,

В виду младого поколенья,

Восстановим для поколенья

Твою страдальческую тень.

Взойдет гроза на небосклоне,

И волны на берег с утра

Нахлынут с бешенством погони,

И слягут бронзовые кони

И Николая и Петра.

Но образ смерти благородный

Не смоет грозная вода,

И будет подвиг твой свободный

Святыней в памяти народной

На все грядущие года.

1859

* * *

Среди сухого повторенья

Ночи за днем, за ночью дня —

Замолкших звуков пробужденье

Волнует сладостно меня.

Знакомый голос, милый лепет

И шелест тени дорогой —

В груди рождают прежний трепет

И проблеск страсти прожитой.

Подобно молодой надежде,

Встает забытая любовь,

И то, что чувствовалось прежде,

Все так же чувствуется вновь.

И, странной негой упоенный,

Я узнаю забытый рай…

О! погоди, мой сон блаженный,

Не улетай, не улетай!

В тоске обычного броженья

Смолкает сна минутный бред,

Но долго ласки и томленья

Лежит на сердце мягкий след.

Так, замирая постепенно,

Исполнен счастия и мук, —

Струны внезапно потрясенной

Трепещет долго тихий звук.

<1859–1860>

* * *

С какой тревогой ожиданья,

Биеньем сердца, час за час,

Я жаждал, не смыкая глаз,

Минуты раннего свиданья.

Чу! брезжит. Свежею струей

В дремотном воздухе пахнуло,

Лист шепчет; в чаще кустовой,

Чирикнув, пташка пропорхнула,

И галок кочевой народ

Пустился в утренний полет.

<1860–1861(?)>

* * *

Мой русский стих, живое слово

Святыни сердца моего,

Как звуки языка родного,

Не тронет сердца твоего.

На буквы чуждые взирая

С улыбкой ясною, – умей,

Их странных форм не понимая,

Понять в них мысль любви моей.

Их звук пройдет в тиши глубокой,

Но я пишу их потому,

Что этот голос одинокой —

Он нужен чувству моему.

И я так рад уединенью:

Мне нужно самому себе

Сказать в словах, подобных пенью,

Как благодарен я тебе —

За мягкость ласки бесконечной;

За то, что с тихой простотой

Почтила ты слезой сердечной,

Твоей сочувственной слезой, —

Мое страданье о народе,

Мою любовь к моей стране

И к человеческой свободе…

За все доверие ко мне,

За дружелюбные названья,

За чувство светлой тишины,

За сердце, полное вниманья

И тайной, кроткой глубины.

За то, что нет сокрытых терний

В любви доверчивой твоей,

За то, что мир зари вечерней

Блестит над жизнию моей.

<1862–1864>

Exil[5]

Я том моих стихотворений

Вчера случайно развернул,

И, весь исполненный волнений,

Я до рассвета не заснул.

Вся жизнь моя передо мною

Из мертвых грустной чередою

Вставала тихо день за днем,

С ее сердечной теплотою,

С ее сомненьем и тоскою,

С ее безумством и стыдом.

И я нашел такие строки, —

В то время писанные мной,

Когда не раз бледнели щеки

Под безотрадною слезой:

«Прощай! На жизнь, быть может, взглянем

Еще с улыбкой мы не раз,

И с миром оба да помянем

Друг друга мы в последний час».

Мне сердце ужасом сковало:

Как все прошло! Как все пропало!

Как все так выдохлось давно!

И стало ясно мне одно,

Что без любви иль горькой пени,

Как промелькнувшую волну,

Я просто вовсе бедной тени

В последний час не помяну.

1863

Яков Полонский

Жницы

Пой, пой, свирель!.. Погас последний луч денницы…

Вон, в сумраке долин, идут толпами жницы,

На месяце блестят и серп их, и коса;

Пыль мягкая чуть-чуть дымится под ногами,

Корзины их шумят тяжелыми снопами,

Далеко звонкие их слышны голоса…

Идут… прошли… чуть слышно их… Бог с ними!

Я жду ее одну, с приветом на устах,

В венке из полевых цветов, с серпом в руках,

Обремененную плодами золотыми…

Пой, пой, свирель!..

1840

Дорога

Глухая степь – дорога далека,

Вокруг меня волнует ветер поле,

Вдали туман – мне грустно поневоле,

И тайная берет меня тоска.

Как кони ни бегут – мне кажется, лениво

Они бегут. В глазах одно и то ж —

Все степь да степь, за нивой снова нива —

«Зачем, ямщик, ты песни не поешь?»

И мне в ответ ямщик мой бородатый:

«Про черный день мы песню бережем».

«Чему ж ты рад?» – «Недалеко до хаты —

Знакомый шест мелькает за бугром».

И вижу я: навстречу деревушка,

Соломой крыт, стоит крестьянский двор,

Стоят скирды. – Знакомая лачужка,

Жива ль она, здорова ли с тех пор?

Вот крытый двор. Покой, привет и ужин

Найдет ямщик под кровлею своей.

А я устал – покой давно мне нужен;

Но нет его… Меняют лошадей.

Ну-ну, живей! Долга моя дорога!

Сырая ночь – ни хаты, ни огня.

Ямщик поет – в душе опять тревога —

Про черный день нет песни у меня.

<1842>

* * *

Пришли и стали тени ночи

На страже у моих дверей!

Смелей глядит мне прямо в очи

Глубокий мрак ее очей;

Над ухом шепчет голос нежный,

И змейкой бьется мне в лицо

Ее волос моей небрежной

Рукой измятое кольцо.

Помедли, ночь! густою тьмою

Покрой волшебный мир любви!

Ты, время, дряхлою рукою

Свои часы останови!

Но покачнулись тени ночи,

Бегут, шатаяся, назад.

Ее потупленные очи

Уже глядят и не глядят;

В моих руках рука застыла,

Стыдливо на моей груди

Она лицо свое сокрыла…

О солнце, солнце! Погоди!

<1842>

Тишь

Душный зной над океаном,

Небеса без облаков;

Сонный воздух не колышет

Ни волны, ни парусов.

Мореплаватель, сердито

В даль пустую не гляди:

В тишине, быть может, буря

Притаилась, погоди!

<1843>

Зимний путь

Ночь холодная мутно глядит

Под рогожу кибитки моей,

Под полозьями поле скрипит,

Под дугой колокольчик гремит,

А ямщик погоняет коней.

За горами, лесами, в дыму облаков

Светит пасмурный призрак луны.

Вой протяжный голодных волков

Раздается в тумане дремучих лесов.

Мне мерещатся странные сны.

Мне все чудится: будто скамейка стоит,

На скамейке старуха сидит,

До полуночи пряжу прядет,

Мне любимые сказки мои говорит,

Колыбельные песни поет.

И я вижу во сне, как на волке верхом

Еду я по тропинке лесной

Воевать с чародеем-царем

В ту страну, где царевна сидит под замком,

Изнывая за крепкой стеной.

Там стеклянный дворец окружают сады,

Там жар-птицы поют по ночам

И клюют золотые плоды,

Там журчит ключ живой и ключ мертвой

воды —

И не веришь и веришь очам.

А холодная ночь так же мутно глядит

Под рогожу кибитки моей,

Под полозьями поле скрипит,

Под дугой колокольчик гремит,

И ямщик погоняет коней.

<1844>

* * *

Уже над ельником из-за вершин колючих

Сияло золото вечерних облаков,

Когда я рвал веслом густую сеть плавучих

Болотных трав и водяных цветов.

То окружая нас, то снова расступаясь,

Сухими листьями шумели тростники;

И наш челнок шел, медленно качаясь,

Меж тонких берегов извилистой реки.

От праздной клеветы и злобы черни

светской

В тот вечер наконец мы были далеко —

И смело ты могла с доверчивостью детской

Себя высказывать свободно и легко.

И голос твой пророческий был сладок,

Так много в нем дрожало тайных слез,

И мне пленительным казался беспорядок

Одежды траурной и светло-русых кос.

Но грудь моя тоской невольною сжималась,

Я в глубину глядел, где тысяча корней

Болотных трав невидимо сплеталась,

Подобно тысяче живых зеленых змей.

И мир иной мелькал передо мною —

Не тот прекрасный мир, в котором ты

жила;

И жизнь казалась мне суровой глубиною

С поверхностью, которая светла.

<1844>

Вызов

За окном в тени мелькает

Русая головка.

Ты не спишь, мое мученье!

Ты не спишь, плутовка!

Выходи ж ко мне навстречу!

С жаждой поцелуя

К сердцу сердце молодое

Пламенно прижму я.

Ты не бойся, если звезды

Слишком ярко светят:

Я плащом тебя одену

Так, что не заметят!

Если сторож нас окликнет —

Назовись солдатом;

Если спросят, с кем была ты, —

Отвечай, что с братом!

Под надзором богомолки

Ведь тюрьма наскучит;

А неволя поневоле

Хитрости научит!

1844

* * *

Развалину башни, жилище орла,

Седая скала высоко подняла

И вся наклонилась над бездной морской,

Как старец под ношей ему дорогой.

И долго та башня уныло глядит

В глухое ущелье, где ветер свистит;

И слушает башня – и слышится ей

Веселое ржанье и топот коней.

И смотрит седая скала в глубину,

Где ветер качает и гонит волну,

И видит – в обманчивом блеске волны

Шумят и мелькают трофеи войны.

<1845>

Тени

По небу синему тучки плывут,

По лугу тени широко бегут;

Тени ль толпой на меня налетят —

Дальние горы под солнцем блестят;

Солнце ль внезапно меня озарит —

Тень по горам полосами бежит.

Так на душе человека порой

Думы, как тени, проходят толпой;

Так иногда вдруг тепло и светло

Ясная мысль озаряет чело.

1845

Затворница

В одной знакомой улице

Я помню старый дом,

С высокой темной лестницей,

С завешенным окном.

Там огонек, как звездочка,

До полночи светил,

И ветер занавескою

Тихонько шевелил.

Никто не знал, какая там

Затворница жила,

Какая сила тайная

Меня туда влекла

И что за чудо-девушка

В заветный час ночной

Меня встречала, бледная,

С распущенной косой.

Какие речи детские

Она твердила мне:

О жизни неизведанной,

О дальней стороне.

Как не по-детски пламенно,

Прильнув к устам моим,

Она, дрожа, шептала мне:

«Послушай, убежим!

Мы будем птицы вольные —

Забудем гордый свет…

Где нет людей прощающих,

Туда возврата нет…»

И тихо слезы капали —

И поцелуй звучал —

И ветер занавескою

Тревожно колыхал.

1846

Нищий

Знавал я нищего: как тень,

С утра, бывало, целый день

Старик под окнами бродил

И подаяния просил…

Но все, что в день ни собирал,

Бывало, к ночи раздавал

Больным, калекам и слепцам —

Таким же нищим, как и сам.

В наш век таков иной поэт.

Утратив веру юных лет,

Как нищий старец изнурен,

Духовной пищи просит он.

И все, что жизнь ему ни шлет,

Он с благодарностью берет —

И душу делит пополам

С такими ж нищими, как сам…

<1847>

Ночь на восточном берегу Черного моря

Чу! – выстрел – встань! Быть может, нападенье…

Не разбудить ли казаков?..

Быть может, пароход заходит в укрепленье

Подать письмо с родимых берегов.

Открой окно! Ни зги! Желанных парусов

Кто в эту ночь увидит приближенье?

Луну заволокла громада облаков.

Не гром ли? Нет – не гром – игра воображенья…

Зачем проснулись мы, увы, кто скажет нам!

Одни валы шумят и плачут без ответа…

Так часто, в наши дни, в немой душе поэта

Проходят образы, незримые очам,

Но вожделенные – подобно парусам,

Идущим в пристань до рассвета.

1850

* * *

Не мои ли страсти

Поднимают бурю?

С бурями бороться

Не в моей ли власти?..

Пронеслася буря —

И дождем и градом

Пролилася туча

Над зеленым садом.

Боже! на листочках

Облетевшей розы,

Как алмазы, блещут

Не мои ли слезы?

Или у природы,

Как у сердца в жизни,

Есть своя улыбка

И свои невзгоды?

<1850>

Песня цыганки

Мой костер в тумане светит;

Искры гаснут на лету…

Ночью нас никто не встретит;

Мы простимся на мосту.

Ночь пройдет – и спозаранок

В степь, далеко, милый мой,

Я уйду с толпой цыганок

За кибиткой кочевой.

На прощанье шаль с каймою

Ты на мне узлом стяни:

Как концы ее, с тобою

Мы сходились в эти дни.

Кто-то мне судьбу предскажет?

Кто-то завтра, сокол мой,

На груди моей развяжет

Узел, стянутый тобой?

Вспоминай, коли другая,

Друга милого любя,

Будет песни петь, играя

На коленях у тебя!

Мой костер в тумане светит;

Искры гаснут на лету…

Ночью нас никто не встретит;

Мы простимся на мосту.

<1853>

Колокольчик

Улеглася метелица… путь озарен…

Ночь глядит миллионами тусклых очей…

Погружай меня в сон, колокольчика звон!

Выноси меня, тройка усталых коней!

Мутный дым облаков и холодная даль

Начинают яснеть; белый призрак луны

Смотрит в душу мою – и былую печаль

Наряжает в забытые сны.

То вдруг слышится мне – страстный голос поет,

С колокольчиком дружно звеня:

«Ах, когда-то, когда-то мой милый придет —

Отдохнуть на груди у меня!

У меня ли не жизнь!.. чуть заря на стекле

Начинает лучами с морозом играть,

Самовар мой кипит на дубовом столе,

И трещит моя печь, озаряя в угле,

За цветной занавеской, кровать!..

У меня ли не жизнь!.. ночью ль ставень открыт,

По стене бродит месяца луч золотой,

Забушует ли вьюга – лампада горит,

И, когда я дремлю, мое сердце не спит,

Все по нем изнывая тоской».

То вдруг слышится мне – тот же голос поет,

С колокольчиком грустно звеня:

«Где-то старый мой друг?.. Я боюсь, он войдет

И, ласкаясь, обнимет меня!

Что за жизнь у меня! и тесна, и темна,

И скучна моя горница; дует в окно.

За окошком растет только вишня одна.

Да и та за промерзлым стеклом не видна

И, быть может, погибла давно!..

Что за жизнь!.. полинял пестрый полога цвет,

Я больная брожу и не еду к родным,

Побранить меня некому – милого нет,

Лишь старуха ворчит, как приходит сосед,

Оттого что мне весело с ним!..»

1854

* * *

Мое сердце – родник, моя песня – волна,

Пропадая вдали, – разливается…

Под грозой – моя песня, как туча, темна,

На заре – в ней заря отражается.

Если ж вдруг вспыхнут искры нежданной любви

Или на сердце горе накопится —

В лоно песни моей льются слезы мои,

И волна уносить их торопится.

<1856>

* * *

«Подойди ко мне, старушка,

Я давно тебя ждала».

И косматая, в лохмотьях,

К ней цыганка подошла.

«Я скажу тебе всю правду;

Дай лишь на руку взглянуть:

Берегись, тебя твой милый

Замышляет обмануть…»

И она в открытом поле

Сорвала себе цветок

И лепечет, обрывая

Каждый белый лепесток:

«Любит – нет – не любит – любит».

И, оборванный кругом,

«Да» сказал цветок ей темным,

Сердцу внятным языком.

На устах ее – улыбка,

В сердце – слезы и гроза.

С упоением и грустью

Он глядит в ее глаза.

Говорит она: «Обман твой

Я предвижу – и не лгу,

Что тебя возненавидеть

И хочу и не могу».

Он глядит все так же грустно,

Но лицо его горит…

Он, к плечу ее устами

Припадая, говорит:

«Берегись меня! Я знаю,

Что тебя я погублю,

Оттого что я безумно,

Горячо тебя люблю!..»

<1856>

* * *

По горам две хмурых тучи

Знойным вечером блуждали

И на грудь скалы горючей

К ночи медленно сползали.

Но сошлись – не уступили

Той скалы друг другу даром

И пустыню огласили

Яркой молнии ударом.

Грянул гром – по дебрям влажным

Эхо резко засмеялось,

А скала таким протяжным

Стоном жалобно сказалась,

Так вздохнула, что не смели

Повторить удара тучи

И у ног скалы горючей

Улеглись и обомлели…

1859

Казачка

Уж осень! кажется, давно ли

Цветущим ландышем дремучий пахнул лес,

И реки, как моря, сливалися по воле

Весною дышащих небес!

Давно ль ладья моя качалась

Там, где теперь скрипят тяжелые возы;

Давно ли жаркая в разливе отражалась

Заря, предвестница грозы!

Я помню – облаков волокна

Сплывалися, и ночь спускалася кругом

На крыльях ветра, а вдали сверкали окна

И грохотал весенний гром.

И в блеске молний мне казалось

Волшебным островом знакомое село.

Я плыл – горела грудь – ладья моя качалась.

И вырывалося весло.

Я правил к берегу разлива,

И хата, крытая соломою, с крыльцом,

Ко мне навстречу шла, мигая мне пугливо

Уединенным огоньком.

Стихало. Туча громовая

Отодвигалася за дальние плетни;

Пел соловей, а я причаливал, бросая

Весло свое на дно ладьи.

О ночка, золотая ночка,

Как ты свежа была, безлунная, в звездах!

Как ты притихла вдруг, когда ее сорочка

Мелькнула в темных воротах!

Казачка бедная, пугливой

Голубкой ты росла; но ты меня рукой

Манила издали; меня твой взор ревнивый

Мог узнавать во тьме ночной.

Не диво, корень приворотный

Мне за карбованец отец твой навязал,

И уж чего-чего старик словоохотный

Мне про него не насказал.

Когда последний шкалик водки

Хватив, он поклялся, хмельной, на образах,

Ты вышла бледная из-за перегородки

И долго плакала в сенях.

И, недоступная девчина,

Ты в эту ночь пошла, как тень пошла за мной…

Я помню, лес был тих и сонная долина

В росе белелась под луной.

Когда холодными руками

Ты обвила меня и с головы платок

Скатился на плеча, – прильнув к устам устами,

Я страсти одолеть не мог…

На самом деле оправдала

Ты знахарство отца: ни плеть его с тех пор,

Ни брань, ни кулаки, ничто не помогало;

Силен был вражий приговор…

На посиделках опустела

В кругу девчат твоя обычная скамья;

Ты мне лишь одному степные песни пела,

Свои предчувствия тая.

Бедняжка! в корень приворотный

Ты верила, а я – я верил, что весна

Колдует и в гнезде у птички беззаботной,

И у косящата окна.

1859

Беглый

«Ты куда, удалая ты башка?

Уходи ты к лесу темному пока:

Не сегодня завтра свяжут молодца.

Не ушел ли ты от матери-отца?

Не гулял ли ты за Волгой в степи?

Не сидел ли ты в остроге на цепи?»

«Я сидел и в остроге на цепи,

Я гулял и за Волгой в степи,

Да наскучила мне волюшка моя,

Воля буйная, чужая, не своя.

С горя, братцы, изловить себя я дал —

Из острога, братцы, с радости бежал.

Как в остроге-то послышалося нам,

Что про волю-то читают по церквам, —

Уж откуда сила-силушка взялась:

Цепь железная и та, вишь, порвалась!

И задумал я на родину бежать;

Божья ночка обещалась покрывать.

Я бежал – ног не чуял под собой…

Очутился на сторонушке родной,

Тут за речкой моя матушка живет,

Не разбойничка, а сына в гости ждет.

Я сначала постучуся у окна —

«Выходи, скажу, на улицу, жена!

Ты не спрашивай, в лицо мне не гляди,

От меня, жена, гостинчика не жди.

Много всяких я подарков тебе нес,

Да, вишь, как-то по дороге все растрес;

Я вина не пил – с воды был пьян,

Были деньги – не зашил карман».

Как нам волю-то объявят господа,

Я с воды хмелен не буду никогда;

Как мне землю-то отмерят на миру,

Я в кармане-то зашью себе дыру.

Буду в праздники царев указ читать…

Кто же, братцы, меня может забижать?»

«Ты куда, удалая ты башка?

Уходи ты к лесу темному пока.

Хоть родное-то гнездо недалеко, —

Ночь-то месячна: признать тебя легко.

Знать, тебе в дому хозяином не быть,

По дорогам, значит, велено ловить».

<1861>

Поцелуй

И рассудок, и сердце, и память губя,

Я недаром так жарко целую тебя:

Я целую тебя и за ту, перед кем

Я таил мои страсти – был робок и нем,

И за ту, что меня обожгла без огня,

И смеялась, и долго терзала меня,

И за ту, чья любовь мне была бы щитом,

Да, убитая, спит под могильным крестом.

Все, что в сердце моем загоралось для них,

Дорогая, пусть гаснет в объятьях твоих.

<1862>

* * *

Чтобы песня моя разлилась, как поток,

Ясной зорьки она дожидается:

Пусть не темная ночь, пусть горящий восток

Отражается в ней, отливается.

Пусть чиликают вольные птицы вокруг,

Сонный лес пусть проснется-нарядится,

И сова – пусть она не тревожит мой слух

И, слепая, подальше усядется.

<1864>

Последний вздох

«Поцелуй меня…

Моя грудь в огне…

Я еще люблю…

Наклонись ко мне».

Так в прощальный час

Лепетал и гас

Тихий голос твой,

Словно тающий

В глубине души

Догорающей.

Я дышать не смел —

Я в лицо твое,

Как мертвец, глядел —

Я склонил мой слух…

Но, увы! мой друг,

Твой последний вздох

Мне любви твоей

Досказать не мог.

И не знаю я,

Чем развяжется

Эта жизнь моя!

Где доскажется

Мне любовь твоя!

<1864>

* * *

Заплетя свои темные косы венцом,

Ты напомнила мне полудетским лицом

Все то счастье, которым мы грезим во сне,

Грезы детской любви ты напомнила мне.

Ты напомнила мне зноем темных очей

Лучезарные тени восточных ночей —

Мрак цветущих садов – бледный лик при

луне, —

Бури первых страстей ты напомнила мне.

Ты напомнила мне много милых теней

Простотой, темным цветом одежды твоей.

И могилу, и слезы, и бред в тишине

Одиноких ночей ты напомнила мне.

Все, что в жизни с улыбкой навстречу мне шло,

Все, что время навек от меня унесло,

Все, что гибло, и все, что стремилось любить, —

Ты напомнила мне. Помоги позабыть!

<1864>

* * *

И в праздности горе, и горе в труде…

Откликнитесь, где вы, счастливые, где?

Довольные, бодрые, где вы?

Кто любит без боли, кто мыслит без страха?

Кого не тревожит упрек или плач?

Суда и позора боится палач —

Свободе мерещится плаха…

Хоть сотую долю тяжелых задач

Реши ты нам, жизнь бестолковая,

Некстати к нам нежная,

Некстати суровая,

Слепая, – беспутно мятежная!..

<1865>

Муза

В туман и холод, внемля стуку

Колес по мерзлой мостовой,

Тревоги духа, а не скуку

Делил я с музой молодой.

Я с ней делил неволи бремя —

Наследье мрачной старины,

И жажду пересилить время —

Уйти в пророческие сны.

Ее нервического плача

Я был свидетелем не раз —

Так тяжела была для нас

Нам жизнью данная задача!

Бессилья крик иль неудача

Людей, сочувствующих нам,

По девственным ее чертам

Унылой тенью пробегала,

Дрожала бледная рука

И олимпийского венка

С досадой листья обрывала.

Зато печаль моя порой

Ее безжалостно смешила,

Она в венок лавровый свой

Меня, как мальчика, рядила.

Без веры в ясный идеал

Смешно ей было вдохновенье,

И звонкий голос заглушал

Мое рифмованное пенье.

Смешон ей был весь наш Парнас

И нами пойманная кляча —

Давно измученный Пегас;

Но этот смех – предвестник плача —

Ни разу не поссорил нас.

И до сего дня муза эта

Приходит тайно разделять

Тревоги бедного поэта,

Бодрит и учит презирать

Смех гаера и холод света.

<1867>

В альбом К. Ш…

Писатель, если только он

Волна, а океан – Россия,

Не может быть не возмущен,

Когда возмущена стихия.

Писатель, если только он

Есть нерв великого народа,

Не может быть не поражен,

Когда поражена свобода.

<Конец 60-х годов>

Из Бурдильёна

The night has a thousand eyes.[6]

Ночь смотрит тысячами глаз,

А день глядит одним;

Но солнца нет – и по земле

Тьма стелется, как дым.

Ум смотрит тысячами глаз,

Любовь глядит одним;

Но нет любви – и гаснет жизнь,

И дни плывут, как дым.

<1874>

Узница

Что мне она! Не жена, не любовница

И не родная мне дочь!

Так отчего ж ее доля проклятая

Спать не дает мне всю ночь!

Спать не дает, оттого что мне грезится

Молодость в душной тюрьме,

Вижу я – своды… окно за решеткою,

Койку в сырой полутьме…

С койки глядят лихорадочно-знойные

Очи без мысли и слез,

С койки висят чуть не до полу темные

Космы тяжелых волос.

Не шевелятся ни губы, ни бледные

Руки на бледной груди,

Слабо прижатые к сердцу без трепета

И без надежд впереди…

Что мне она! Не жена, не любовница

И не родная мне дочь!

Так отчего ж ее образ страдальческий

Спать не дает мне всю ночь!

<1878>

В хвойном лесу

Лес, как бы кадильным дымом

Весь пропахнущий смолой,

Дышит гнилью вековою

И весною молодой.

А смолу, как слезы, точит

Сосен старая кора,

Вся в царапинах и ранах

От ножа и топора.

Смолянистым и целебным

Ароматом этих ран

Я люблю дышать всей грудью

В теплый утренний туман.

Ведь и я был также ранен —

Ранен сердцем и душой,

И дышу такой же гнилью

И такою же весной…

1888

* * *

Полонский здесь не без привета

Был встречен Фетом, и пока

Старик гостил у старика,

Поэт благословлял поэта.

И, поправляя каждый стих,

Здесь молодые музы их

Уютно провели все лето.

1890

* * *

Если б смерть была мне мать родная,

Как больное, жалкое дитя,

На ее груди заснул бы я

И, о злобах дня позабывая,

О самом себе забыл бы я.

Но она – не мать, она – чужая,

Грубо мстит тому, кто смеет жить,

Мыслить и мучительно любить,

И, покровы с вечности срывая,

Не дает нам прошлое забыть.

<1897>

Аполлон Майков

Сон

Когда ложится тень прозрачными клубами

На нивы желтые, покрытые скирдами,

На синие леса, на влажный злак лугов;

Когда над озером белеет столп паров

И в редком тростнике, медлительно качаясь,

Сном чутким лебедь спит, на влаге отражаясь, —

Иду я под родной соломенный свой кров,

Раскинутый в тени акаций и дубов;

И там, в урочный час, с улыбкой уст приветных,

В венце дрожащих звезд и маков темноцветных,

С таинственных высот воздушною стезей

Богиня мирная, являясь предо мной,

Сияньем палевым главу мне обливает,

И очи тихою рукою закрывает,

И, кудри подобрав, главой склонясь ко мне,

Лобзает мне уста и очи в тишине.

1839

Октава

Гармонии стиха божественные тайны

Не думай разгадать по книгам мудрецов:

У брега сонных вод, один бродя, случайно,

Прислушайся душой к шептанью тростников,

Дубравы говору; их звук необычайный

Прочувствуй и пойми… В созвучии стихов

Невольно с уст твоих размерные октавы

Польются, звучные, как музыка дубравы.

1841

* * *

Я в гроте ждал тебя в урочный час.

Но день померк; главой качаясь сонной,

Заснули тополи, умолкли гальционы, —

Напрасно!.. Месяц встал, сребрился и угас;

Редела ночь; любовница Кефала,

Облокотясь на рдяные врата

Младого дня, из кос своих роняла

Златые зерна перлов и опала

На синие долины и леса, —

Ты не являлась…

1841

* * *

Пусть гордится старый дед

Внуков резвою семьею,

Витязь – пленников толпою

И трофеями побед;

Красота морей зыбучих —

Паруса судов летучих;

Честь народов – мудрый круг

Патриархов в блеске власти;

Для меня ж милей, мой друг,

В пору бури и ненастий,

В теплой хижине очаг,

Пня дубового отрубок

Да в руках тяжелый кубок,

В кубке хмель и хмель в речах.

1843

* * *

Ах, чудное небо, ей-богу, над этим классическим Римом!

Под этаким небом невольно художником станешь.

Природа и люди здесь будто другие, как будто картины

Из ярких стихов антологии Древней Эллады.

Ну вот, поглядите: по каменной белой ограде разросся

Блуждающий плющ, как развешанный плащ иль завеса;

В средине, меж двух кипарисов, глубокая темная ниша,

Откуда глядит голова с преуродливой миной

Тритона. Холодная влага из пасти, звеня, упадает.

К фонтану альбанка (ах, что за глаза из-под тени

Покрова сияют у ней! что за стан в этом алом корсете!),

Подставив кувшин, ожидает, как скоро водою

Наполнится он, а другая подруга стоит неподвижно,

Рукой охватив осторожно кувшин на облитой

Вечерним лучом голове… Художник (должно быть, германец)

Спешит срисовать их, довольный, что случай нежданно

В их позах сюжет ему дал для картины, и вовсе не мысля,

Что я срисовал в то же время и чудное небо,

И плющ темнолистый, фонтан и свирепую рожу тритона,

Альбанок и даже – его самого с его кистью!

1844

* * *

На дальнем севере моем

Я этот вечер не забуду.

Смотрели молча мы вдвоем

На ветви ив, прилегших к пруду;

Вдали синел лавровый лес,

И олеандр блестел цветами;

Густого мирта был над нами

Непроницаемый навес;

Синели горные вершины;

Тумана в золотой пыли

Как будто плавали вдали

И акведуки и руины…

При этом солнце огневом,

При шуме водного паденья,

Ты мне сказала в упоенье:

«Здесь можно умереть вдвоем…»

1844

Amoroso

[7]

Выглянь, милая соседка,

В окна комнаты своей!

Душит запертая клетка

Птичку вольную полей.

Выглянь! Солнце, потухая,

Лик твой ясный озарит

И угаснет, оживляя

Алый блеск твоих ланит.

Выглянь! глазками легонько

Или пальчиком грозя,

Где ревнивец твой, тихонько

Дай мне знать, краса моя!

О, как много б при свиданье

Я хотел тебе сказать;

Слышать вновь твое признанье

И ревнивца поругать…

Чу! твой голос! песни звуки…

И гитары тихий звон…

Усыпляй его, баюкай…

Тише… Что?.. заснул уж он?

Ты в мантилье, в маске черной

Промелькнула пред окном;

Слышу, с лестницы проворно

Застучала башмачком…

1845

* * *

Еще я полн, о друг мой милый,

Твоим явленьем, полн тобой!..

Как будто ангел легкокрылый

Слетал беседовать со мной, —

И, проводив его в преддверье

Святых небес, я без него

Сбираю выпавшие перья

Из крыльев радужных его…

1852

Пейзаж

Люблю дорожкою лесною,

Не зная сам куда, брести;

Двойной глубокой колеею

Идешь – и нет конца пути…

Кругом пестреет лес зеленый;

Уже румянит осень клены,

А ельник зелен и тенист;

Осинник желтый бьет тревогу;

Осыпался с березы лист

И, как ковер, устлал дорогу…

Идешь как будто по водам —

Нога шумит… а ухо внемлет

Малейший шорох в чаще, там,

Где пышный папоротник дремлет,

А красных мухоморов ряд

Что карлы сказочные спят…

Уж солнца луч ложится косо…

Вдали проглянула река…

На тряской мельнице колеса

Уже шумят издалека…

Вот на дорогу выезжает

Тяжелый воз – то промелькнет

На солнце вдруг, то в тень уйдет…

И криком кляче помогает

Старик, а на возу – дитя,

И деда страхом тешит внучка;

А, хвост пушистый опустя,

Вкруг с лаем суетится жучка,

И звонко в сумраке лесном

Веселый лай идет кругом.

1853

* * *

Весна! выставляется первая рама —

И в комнату шум ворвался,

И благовест ближнего храма,

И говор народа, и стук колеса.

Мне в душу повеяло жизнью и волей:

Вон – даль голубая видна…

И хочется в поле, в широкое поле,

Где, шествуя, сыплет цветами весна!

1854

* * *

Боже мой! вчера – ненастье,

А сегодня – что за день!

Солнце, птицы! блеск и счастье!

Луг росист, цветет сирень…

А еще ты в сладкой лени

Спишь, малютка!.. О, постой!

Я пойду, нарву сирени,

Да холодною росой

Вдруг на сонную-то брызну…

То-то сладко будет мне

Победить в ней укоризну

Свежей вестью о весне!

1855

Журавли

От грустных дум очнувшись, очи

Я подымаю от земли:

В лазури темной к полуночи

Летят станицей журавли.

От криков их на небе дальном

Как будто благовест идет —

Привет лесам патриархальным,

Привет знакомым плесам вод!..

Здесь этих вод и лесу вволю,

На нивах сочное зерно…

Чего ж еще? ведь им на долю

Любить и мыслить не дано…

1855

Мечтания

Пусть пасмурный октябрь осенней дышит стужей,

Пусть сеет мелкий дождь или порою град

В окошки звякает, рябит и пенит лужи,

Пусть сосны черные, качаяся, шумят,

И даже без борьбы, покорно, незаметно,

Сдает угрюмый день, больной и бесприветный,

Природу грустную ночной холодной мгле, —

Я одиночества не знаю на земле.

Забившись на диван, сижу; воспоминанья

Встают передо мной; слагаются из них

В волшебном очерке чудесные созданья,

И люди движутся, и глубже каждый миг

Я вижу души их, достоинства их мерю,

И так уж наконец в присутствие их верю,

Что даже кажется, их видит черный кот,

Который, поместясь на стол, под образами,

Подымет морду вдруг и желтыми глазами

По темной комнате, мурлыча, поведет…

1855

Болото

Я целый час болотом занялся.

Там белоус торчит, как щетка, жесткий;

Там точно пруд зеленый разлился;

Лягушка, взгромоздясь, как на подмостки,

На старый пень, торчащий из воды,

На солнце нежится и дремлет… Белым

Пушком одеты тощие цветы;

Над ними мошки вьются роем целым;

Лишь незабудок сочных бирюза

Кругом глядит умильно мне в глаза,

Да оживляют бедный мир болотный

Порханье белой бабочки залетной

И хлопоты стрекозок голубых

Вокруг тростинок тощих и сухих.

Ах! прелесть есть и в этом запустенье!..

А были дни, мое воображенье

Пленял лишь вид подобных тучам гор,

Небес глубоких праздничный простор,

Монастыри да белых вилл ограда

Под зеленью плюща и винограда…

Или луны торжественный восход

Между колонн руины молчаливой,

Над серебром с горы падучих вод…

Мне в чудные гармоний переливы

Слагался рев катящихся зыбей;

В какой-то мир вводил он безграничный,

Где я робел душою непривычной

И радостно присутствие людей

Вдруг ощущал, сквозь этот гул упорный,

По погремушкам вьючных лошадей,

Тропинкою спускающихся горной…

И вот – теперь такою же мечтой

Душа полна, как и в былые годы,

И так же здесь заманчиво со мной

Беседует таинственность природы.

1856

Под дождем

Помнишь: мы не ждали ни дождя, ни грома,

Вдруг застал нас ливень далеко от дома;

Мы спешили скрыться под мохнатой елью…

Не было конца тут страху и веселью!

Дождик лил сквозь солнце, и под елью мшистой

Мы стояли, точно в клетке золотистой;

По земле вокруг нас точно жемчуг прыгал;

Капли дождевые, скатываясь с игол,

Падали, блистая, на твою головку,

Или с плеч катились прямо под снуровку…

Помнишь – как все тише смех наш становился…

Вдруг над нами прямо гром перекатился —

Ты ко мне прижалась, в страхе очи жмуря…

Благодатный дождик! золотая буря!

1856

Летний дождь

«Золото, золото падает с неба!» —

Дети кричат и бегут за дождем…

– Полноте, дети, его мы сберем,

Только сберем золотистым зерном

В полных амбарах душистого хлеба!

1856

Сенокос

Пахнет сеном над лугами…

В песне душу веселя,

Бабы с граблями рядами

Ходят, сено шевеля.

Там – сухое убирают:

Мужички его кругом

На воз вилами кидают…

Воз растет, растет, как дом…

В ожиданье конь убогий,

Точно вкопанный, стоит…

Уши врозь, дугою ноги

И как будто стоя спит…

Только жучка удалая

В рыхлом сене, как в волнах,

То взлетая, то ныряя,

Скачет, лая впопыхах.

<1856>

Ласточки

Мой сад с каждым днем увядает;

Помят он, поломан и пуст,

Хоть пышно еще доцветает

Настурций в нем огненный куст…

Мне грустно! меня раздражает

И солнца осеннего блеск,

И лист, что с березы спадает,

И поздних кузнечиков треск.

Взгляну ль, по привычке, под крышу —

Пустое гнездо над окном;

В нем ласточек речи не слышу;

Солома обветрилась в нем…

А помню я, как хлопотали

Две ласточки, строя его!

Как прутики глиной скрепляли

И пуху таскали в него!

Как весел был труд их, как ловок!

Как любо им было, когда

Пять маленьких, быстрых головок

Выглядывать стали с гнезда!

И целый-то день говоруньи,

Как дети, вели разговор…

Потом полетели, летуньи!

Я мало их видел с тех пор!

И вот – их гнездо одиноко!

Они уж в иной стороне —

Далеко, далеко, далеко…

О, если бы крылья и мне!

1856

Осень

Кроет уж лист золотой

Влажную землю в лесу…

Смело топчу я ногой

Вешнюю леса красу.

С холоду щеки горят:

Любо в лесу мне бежать,

Слышать, как сучья трещат,

Листья ногой загребать!

Нет мне здесь прежних утех!

Лес с себя тайну совлек:

Сорван последний орех,

Свянул последний цветок;

Мох не приподнят, не взрыт

Грудой кудрявых груздей;

Около пня не висит

Пурпур брусничных кистей.

Долго на листьях лежит

Ночи мороз, и сквозь лес

Холодно как-то глядит

Ясность прозрачных небес…

Листья шумят под ногой;

Смерть стелет жатву свою…

Только я весел душой —

И, как безумный, пою!

Знаю, недаром средь мхов

Ранний подснежник я рвал;

Вплоть до осенних цветов

Каждый цветок я встречал:

Что им сказала душа,

Что ей сказали они, —

Вспомню я, счастьем дыша,

В зимние ночи и дни!

Листья шумят под ногой;

Смерть стелет жатву свою…

Только я весел душой —

И, как безумный, пою!

1856

Сон в летнюю ночь

Апол. Алекс. Григорьеву

Долго ночью вчера я заснуть не могла,

Я вставала, окно отворяла…

Ночь немая меня и томила и жгла,

Ароматом цветов опьяняла…

Только вдруг шелестнули кусты под окном,

Распахнулась, шумя, занавеска —

И влетел ко мне юноша – светел лицом,

Точно весь был из лунного блеска.

Разодвинулись стены светлицы моей,

Колоннады за ними открылись;

В пирамидах из роз вереницы огней

В алебастровых вазах светились…

Чудный гость подходил все к постели моей;

Говорил он мне с кроткой улыбкой:

«Отчего предо мною в подушки скорей

Ты нырнула испуганной рыбкой!

Оглянися – я бог, бог видений и грез,

Тайный друг я застенчивой девы…

И блаженство небес я впервые принес

Для тебя, для моей королевы…»

Говорил – и лицо он мое отрывал

От подушки тихонько руками;

И щеки моей край горячо целовал,

И искал моих уст он устами…

Под дыханьем его обессилела я…

На груди разомкнулися руки…

И звучало в ушах: «Ты моя! ты моя!»,

Точно арфы далекие звуки…

Протекали часы… я открыла глаза…

Мой покой уж был облит зарею…

Я одна… вся дрожу… распустилась коса…

Я не знаю, что было со мною…

<1857>

Весна

Голубенький, чистый

Подснежник-цветок!

А подле сквозистый,

Последний снежок…

Последние слезы

О горе былом,

И первые грезы

О счастье ином…

1857

* * *

Всё вокруг меня как прежде —

Пестрота и блеск в долинах…

Лес опять тенист и зелен,

И шумит в его вершинах.

Отчего ж так сердце поет,

И стремится, и болеет,

Неиспытанного просит

И о прожитом жалеет?

Не начать ведь жизнь с начала —

Даром сила растерялась,

Да и попусту растратишь

Ту, которая осталась…

А вокруг меня, как прежде,

Пестрота и блеск в долинах!

Лес опять тенист и зелен,

И шумит в его вершинах!..

1857

* * *

Поле зыблется цветами…

В небе льются света волны…

Вешних жаворонков пенья

Голубые бездны полны.

Взор мой тонет в блеске полдня…

Не видать певцов за светом…

Так надежды молодые

Тешат сердце мне приветом…

И откуда раздаются

Голоса их, я не знаю…

Но, им внемля, взоры к небу,

Улыбаясь, обращаю.

1857

* * *

Она еще едва умеет лепетать,

Чуть бегать начала, но в маленькой плутовке

Кокетства женского уж видимы уловки.

Зову ль ее к себе, хочу ль поцеловать,

И трачу весь запас ласкающих названий —

Она откинется, смеясь, на шею няни,

Старушку обовьет руками горячо,

И обе щеки ей целует без пощады,

Лукаво на меня глядит через плечо

И тешится моей ревнивою досадой.

1857

Колыбельная песня

Спи, дитя мое, усни!

Сладкий сон к себе мани:

В няньки я тебе взяла

Ветер, солнце и орла.

Улетел орел домой;

Солнце скрылось под водой;

Ветер, после трех ночей,

Мчится к матери своей.

Ветра спрашивает мать:

«Где изволил пропадать?

Али звезды воевал?

Али волны всё гонял?»

«Не гонял я волн морских,

Звезд не трогал золотых;

Я дитя оберегал,

Колыбелечку качал!»

1858

* * *

Ласточка примчалась

Из-за бела моря,

Села и запела:

Как февраль ни злися,

Как ты, март, ни хмурься,

Будь хоть снег, хоть дождик —

Все весною пахнет!

1858

Альпийские ледники

Сырая мгла лежит в ущелье,

А там, как призраки легки,

В стыдливом девственном веселье,

В багрянцах утра – ледники!

Какою жизнью веет новой

Мне с этой снежной вышины,

Из этой чистой, бирюзовой

И света полной глубины!

Там, знаю, ужас обитает,

И нет людского там следа, —

Но сердце точно отвечает

На чей-то зов: «Туда! Туда!»

1859

Мадонна

Стою пред образом Мадонны.

Его писал монах святой,

Старинный мастер, не ученый:

Видна в нем робость, стиль сухой.

Но робость кисти лишь сугубит

Величье Девы: так она

Вам сострадает, так вас любит,

Такою благостью полна,

Что веришь, как гласит преданье,

Перед художником святым

Сама Пречистая в сиянье

Являлась, видима лишь им…

Измучен подвигом духовным,

Постом суровым изнурен,

Не раз на помосте церковном

Был поднят иноками он,

И, призван к жизни их мольбами,

Еще глаза открыть боясь,

Он братью раздвигал руками

И шел к холсту, душой молясь.

Брался за кисть, и в умиленье

Он кистью то изображал,

Что от небесного виденья

В воспоминанье сохранял.

И слезы тихие катились

Вдоль бледных щек… И, страх тая,

Монахи вкруг него молились

И плакали, как плачу я…

1859

* * *

Я б тебя поцеловала,

Да боюсь, увидит месяц,

Ясны звездочки увидят;

С неба звездочка скатится

И расскажет синю морю,

Сине море скажет веслам,

Весла – Яни-рыболову,

А у Яни – люба Мара;

А когда узнает Мара —

Все узнают в околотке,

Как тебя я ночью лунной

В благовонный сад впускала,

Как ласкала, целовала,

Как серебряная яблонь

Нас цветами осыпала.

<1858–1862>

Рассвет

Вот – полосой зеленоватой

Уж обозначился восток;

Туда – тепло и ароматы

Помчал со степи ветерок;

Бледнеют тверди голубые;

На горизонте – всё черней

Фигуры, словно вырезные,

В степи пасущихся коней…

1863

* * *

Осенние листья по ветру кружат,

Осенние листья в тревоге вопят:

«Все гибнет, все гибнет! ты черен и гол,

О лес наш родимый, конец твой пришел!»

Не слышит тревоги их царственный лес.

Под темной лазурью суровых небес

Его спеленали могучие сны,

И зреет в нем сила для новой весны.

1864

* * *

Возвышенная мысль достойной хочет брони;

Богиня строгая – ей нужен пьедестал,

И храм, и жертвенник, и лира, и кимвал,

И песни сладкие, и волны благовоний…

Малейшую черту обдумай строго в ней,

Чтоб выдержан был строй в наружном беспорядке,

Чтобы божественность сквозила в каждой складке,

И образ весь сиял – огнем души твоей!..

Исполнен радости, иль гнева, иль печали,

Пусть вдруг он выступит из тьмы перед тобой —

И ту рассеет тьму – прекрасный сам собой

И бесконечностью за ним лежащей дали…

1869

Емшан

[8]

Степной травы пучок сухой,

Он и сухой благоухает!

И разом степи надо мной

Все обаянье воскрешает…

Когда в степях, за станом стан,

Бродили орды кочевые,

Был хан Отрок и хан Сырчан,

Два брата, батыри лихие.

И раз у них шел пир горой —

Велик полон был взят из Руси!

Певец им славу пел, рекой

Лился кумыс во всем улусе.

Вдруг шум, и крик, и стук мечей,

И кровь, и смерть, и нет пощады!

Все врозь бежит, что лебедей

Ловцами спугнутое стадо.

То с русской силой Мономах

Всесокрушающий явился —

Сырчан в донских залег мелях,

Отрок в горах кавказских скрылся!

И шли года… Гулял в степях

Лишь буйный ветер на просторе…

Но вот – скончался Мономах,

И по Руси – туга и горе.

Зовет к себе певца Сырчан

И к брату шлет его с наказом:

«Он там богат, он царь тех стран,

Владыка надо всем Кавказом.

Скажи ему, чтоб бросил все,

Что умер враг, что спали цепи,

Чтоб шел в наследие свое,

В благоухающие степи!

Ему ты песен наших спой, —

Когда ж на песнь не отзовется,

Свяжи в пучок емшан степной

И дай ему – и он вернется».

Отрок сидит в златом шатре,

Вкруг – рой абхазянок прекрасных;

На золоте и серебре

Князей он чествует подвластных.

Введен певец. Он говорит,

Чтоб в степи шел Отрок без страха,

Что путь на Русь кругом открыт,

Что нет уж больше Мономаха!

Отрок молчит, на братнин зов

Одной усмешкой отвечает —

И пир идет, и хор рабов

Его, что солнце, величает.

Встает певец, и песни он

Поет о былях половецких,

Про славу дедовских времен

И их набегов молодецких, —

Отрок угрюмый принял вид

И, на певца не глядя, знаком,

Чтоб увели его – велит

Своим послушливым кунакам.

И взял пучок травы степной

Тогда певец и подал хану, —

И смотрит хан – и, сам не свой,

Как бы почуя в сердце рану,

За грудь схватился… Все глядят —

Он грозный хан, что ж это значит?

Он, пред которым все дрожат, —

Пучок травы целуя, плачет!

И вдруг, взмахнувши кулаком:

«Не царь я больше вам отныне! —

Воскликнул. – Смерть в краю родном

Милей, чем слава на чужбине!»

Наутро, чуть осел туман

И озлатились гор вершины,

В горах идет уж караван —

Отрок с немногою дружиной.

Минуя гору за горой,

Все ждет он – скоро ль степь родная —

И вдаль глядит, травы степной

Пучок из рук не выпуская.

1874

Весна

Посвящается Коле Трескину

Уходи, Зима седая!

Уж красавицы Весны

Колесница золотая

Мчится с горной вышины!

Старой спорить ли, тщедушной,

С ней – царицею цветов,

С целой армией воздушной

Благовонных ветерков!

А что шума, что гуденья,

Теплых ливней и лучей,

И чиликанья, и пенья!..

Уходи себе скорей!

У нее не лук, не стрелы,

Улыбнулась лишь – и ты,

Подобрав свой саван белый,

Поползла в овраг, в кусты!..

Да найдут и по оврагам!

Вон уж пчел рои шумят,

И летит победным флагом

Пестрых бабочек отряд!

1881

Перечитывая Пушкина

Его стихи читая – точно я

Переживаю некий миг чудесный —

Как будто надо мной гармонии небесной

Вдруг понеслась нежданная струя…

Нездешними мне кажутся их звуки:

Как бы влиясь в его бессмертный стих,

Земное все – восторги, страсти, муки —

В небесное преобразилось в них!

1887

* * *

Мысль поэтическая, – нет! —

В душе мелькнув, не угасает!

Ждет вдохновенья много лет

И – вспыхнув вдруг – как бы в ответ

Призыву свыше – воскресает…

Дать надо времени протечь,

Нужна, быть может, в сердце рана —

И не одна, – чтобы облечь

Мысль эту в образ и извлечь

Из первобытного тумана…

1887

Гроза

Кругом царила жизнь и радость,

И ветер нес ржаных полей

Благоухание и сладость

Волною мягкою своей.

Но вот, как бы в испуге, тени

Бегут по золотым хлебам —

Промчался вихрь – пять-шесть

мгновений —

И, в встречу солнечным лучам,

Встают с серебряным карнизом

Чрез все полнеба ворота,

И там, за занавесом сизым,

Сквозят и блеск и темнота.

Вдруг словно скатерть парчевую

Поспешно сдернул кто с полей,

И тьма за ней в погоню злую,

И все свирепей и быстрей.

Уж расплылись давно колонны,

Исчез серебряный карниз,

И гул пошел неугомонный,

И огнь и воды полились…

Где царство солнца и лазури!

Где блеск полей, где мир долин!

Но прелесть есть и в шуме бури,

И в пляске ледяных градин!

Их нахватать – нужна отвага!

И – вон как дети в удальце

Ее честят! как вся ватага

Визжит и скачет на крыльце!

1887

* * *

Вчера – и в самый миг разлуки

Я вдруг обмолвился стихом —

Исчезли слезы, стихли муки,

И точно солнечным лучом

И близь и даль озолотило…

Но не кори меня, мой друг!

Венец свой творческая сила

Кует лишь из душевных мук!

Глубоким выхвачен он горем

Из недр души заповедных —

Как жемчуг, выброшенный морем

Под грохот бури – этот стих!

1889

Алексей Жемчужников

Верста на старой дороге

Под горой, дождем размытой,

У оврага без моста

Приютилась под ракитой

Позабытая верста.

Наклонившись набок низко,

Тусклой цифрою глядит;

Но далеко или близко —

Никому не говорит.

Без нужды старушка мерит

Прежний путь, знакомый, свой;

Хоть и видит, а не верит,

Что проложен путь иной…

1854

* * *

Уже давно иду я, утомленный,

И на небе уж солнце высоко;

А негде отдохнуть в степи сожженной,

И всё еще до цели далеко.

Объятая безмолвием и ленью,

Кругом пустыня скучная лежит…

Хоть ветер бы пахнул! Летучей тенью

И облако на миг не освежит…

Вперед, вперед! За степью безотрадной

Зеленый сад, я знаю, ждет меня;

Там я в тени душистой и прохладной

Найду приют от пламенного дня;

Там жизнию я наслаждаться буду,

Беседуя с природою живой;

И отдохну, и навсегда забуду

Тоску пути, лежащего за мной…

1855

* * *

Я музыку страстно люблю, но порою

Настроено ухо так нежно, что трубы,

Литавры и флейты, и скрипки – не скрою —

Мне кажутся резки, пискливы и грубы.

Пускай бы звучала симфония так же,

Как создал ее вдохновенный маэстро;

И дух сохранился бы тот же, и даже

Остались бы те же эффекты оркестра;

Но пусть инструменты иные по нотам

Исполнят ее, – и не бой барабана

И вздох, издаваемый длинным фаготом,

Дадут нам почувствовать forte[9] и piano.[10]

Нет, хор бы составили чудный и полный

Гул грома, и буря, и свист непогоды,

И робкие листья, и шумные волны…

Всего не исчислишь… все звуки природы!

А пауз молчанье – заменят мгновенья

Таинственной ночи, когда, молчаливый,

Мир дремлет и грезит среди упоенья

Прохладною тьмою и негой ленивой.

1855

Дорожная встреча

Едет навстречу мне бором дремучим,

В длинную гору, над самым оврагом,

Всё по пескам, по глубоким, сыпучим, —

Едет карета дорожная шагом.

Лес и дорога совсем потемнели;

В воздухе смолкли вечерние звуки;

Мрачно стоят неподвижные ели,

Вдаль протянув свои ветки, как руки.

Лошади медленней тянут карету,

И ямщики погонять уж устали;

Слышу я – молятся: «Дай-то Бог к свету

Выбраться в поле!..» Вдруг лошади стали.

Врезались разом колеса глубоко;

Крик не поможет: не сдвинешь, хоть тресни!

Всё приутихло… и вот, недалеко

Птички послышалась звонкая песня…

Кто же в карете? Супруг ли сановный

Рядом с своей пожилою супругой, —

Спят, убаюканы качкою ровной

Гибких рессор и подушки упругой?

Или сидит в ней чета молодая,

Полная жизни, любви и надежды?

Перед природою, сладко мечтая,

Оба открыли и сердце, и вежды.

Пение птички им слушать отрадно, —

Голос любви они внятно в нем слышат;

Звезды, деревья и воздух прохладный

Тихой и чистой поэзией дышат…

Стали меж тем ямщики собираться.

Скучно им ехать песчаной дорогой,

Да ночевать не в лесу же остаться…

«С Богом! дружнее вытягивай! трогай!..»

1856

Зимний вечер в деревне

На тучах снеговых вечерний луч погас;

Природа в девственном покоится убранстве;

Уж неба от земли не отличает глаз,

Блуждая далеко в померкнувшем пространстве.

Поземный вихрь, весь день носившийся, утих;

Но в небе нет луны, нет блесток в глыбе снежной;

Впотьмах кусты ракит и прутья лип нагих

Рисунком кажутся, набросанным небрежно.

Ночь приближается; стихает жизнь села;

Но каждый звук слышней… Вот скрипнули ворота,

Вот голосом ночным уж лаять начала

Собака чуткая… Вдали промолвил кто-то.

Вот безотрадная, как приговор судьбы,

Там песня раздалась… Она в пустой поляне

Замрет, застонет вновь… То с поздней молотьбы

На отдых по домам расходятся крестьяне.

1857

* * *

Я музыкальным чувством обладаю,

Я для любви возвышенной рожден

И ни на что ее не променяю, —

Я в стройные созвучия влюблен.

Природа – музыка! тебе внимаю…

Не умолкая, песнь свою поет

Весь мир про жизнь, которою он дышит, —

И тот блажен, кто слушает и слышит!

О, сколько он узнает и поймет, —

Разведав путь в звучащий мир гармоний, —

Непонятых поэм, неведомых симфоний!..

1857

Освобожденный скворец

Скворушка, скворушка! Глянь-ко, как пышно

Дерево гибкие ветви развесило!

Солнце сверкает на листьях, и слышно,

Как меж собой они шепчутся весело.

Что ж ты сидишь такой чопорный, чинный?

Что не летаешь, не резвишься, скворушка?

Хвостик коротенький, нос зато длинный,

Ножки высокие, пестрое перышко.

Вскочишь на ветку, соскочишь обратно;

Смотришь лениво на листья зеленые;

Петь не поешь, а бормочешь невнятно,

Будто спросонья, слова заученные.

Ты удивления, птица, достойна;

Этаких птиц на свободе не видано;

Очень уж что-то смирна и пристойна —

В клетке, знать, вскормлена, в клетке воспитана.

Скворушка, скворушка, ты с непривычки

Чуешь на воле тоску и лишения;

Ты ведь не то, что все прочие птички,

Дружные с волею прямо с рожденья.

Вон как играют! Высоко, высоко!

В небе их стая нестройная носится;

В поле, в лесу, за рекою далеко

Слышится звонкая разноголосица.

1857

Соглядатай

Я не один; всегда нас двое.

Друг друга ненавидим мы.

Ему противно всё живое;

Он – дух безмолвия и тьмы.

Он шепчет страшные угрозы,

Он видит всё. Ни мысль, ни вздох,

Ни втайне льющиеся слезы

Я от него сокрыть не мог.

Не смея сесть со мною рядом

И повести открыто речь,

Он любит вскользь лукавым взглядом

Движенья сердца подстеречь.

Не раз терял я бодрость духа,

Пугали мысль мою не раз

Его внимающее ухо,

Всегда за мной следящий глаз.

Быть может, он меня погубит;

Борьба моя с ним нелегка…

Что будет – будет! Но пока —

Всё мыслит ум, всё сердце любит!..

1857

Почему?

С тех пор как мир живет и страждет человек

Под игом зла и заблужденья, —

В стремлении к добру и к правде каждый век

Нам бросил слово утешенья.

Умом уж не один разоблачен кумир;

Но мысль трудиться не устала,

И рвется из оков обмана пленный мир,

Прося у жизни идеала…

По почему ж досель и сердцу, и уму

Так оскорбительно, так тесно?

Так много льется слез и крови? Почему

Так всё запугано, что честно?

О, слово первое из всех разумных слов!

Оно, звуча неумолимо,

Срывает с истины обманчивый покров

И в жизни не проходит мимо.

Да! почему: и смерть, и жизнь, и мы, и свет,

И всё, что радует и мучит?

Хотя бы мы пока и вызвали ответ,

Который знанью не научит, —

Всё будем требовать ответа: почему?

И снова требовать, и снова…

Как ночью молния прорезывает тьму,

Так светит в жизни это слово.

1857

Нищая

С ней встретились мы средь открытого поля

В трескучий мороз. Не лета

Ее истомили, но горькая доля,

Но голод, болезнь, нищета,

Ярмо крепостное, работа без прока

В ней юную силу сгубили до срока.

Лоскутья одежд на ней были надеты;

Спеленатый грубым тряпьем,

Ребенок, заботливо ею пригретый,

У сердца покоился сном…

Но если не сжалятся добрые люди,

Проснувшись, найдет ли он пищи у груди?

Шептали мольбу ее бледные губы,

Рука подаянья ждала…

Но плотно мы были укутаны в шубы;

Нас тройка лихая несла,

Снег мерзлый взметая, как облако пыли…

Тогда в монастырь мы к вечерне спешили.

1857

Возрождение

Вступил я в жизнь к борьбе готовый, —

Но скоро кончилась борьба!..

Неумолим был рок суровый

И на меня надел оковы,

Как на мятежного раба.

Покорно нес я злую долю,

И совесть робкая лгала;

Она меня на свет, на волю

Из тьмы безмолвной не звала.

Шла мимо жизнь, шло время даром!

Вотще я братьев слышал стон, —

Не ударял мне в сердце он

Больным, сочувственным ударом…

Когда теперь смотрю назад,

На время юности порочной, —

Среди пустыни, в тьме полночной

Блуждает мой печальный взгляд.

Вот мной пройденная дорога…

Ее предательский изгиб

Вел к страшной бездне!.. Много, много

Из нас погибло… Воля Бога

Меня спасла, – я не погиб.

Но не стою я горделиво,

Увенчан славою побед…

Еще в душе воскресшей нет

С минувшим полного разрыва.

Я долго жил средь скверн и зол!

У их нечистого подножья

Тупела мысль, немел глагол,

Изнемогала сила Божья.

Еще я трепетом объят,

Еще болит живая рана

И на меня, как из тумана,

Виденья прежние глядят;

И, полн знакомой мне боязнью,

Еще я взгляды их ловлю,

Мне угрожающие казнью

За то, что мыслю и люблю…

1859

* * *

О, скоро ль минет это время,

Весь этот нравственный хаос,

Где прочность убеждений – бремя,

Где подвиг доблести – донос;

Где после свалки безобразной,

Которой кончилась борьба,

Не отличишь в толпе бессвязной

Ни чистой личности от грязной,

Ни вольнодумца от раба;

Где быта старого оковы

Уже поржавели на нас,

А светоч, путь искавший новый,

Чуть озарив его, погас;

Где то, что прежде создавала

Живая мысль, идет пока,

Как бы снаряд, идущий вяло

И силой прежнего толчка;

Где стыд и совесть убаюкать

И только б нам ладонью стукать

В «патриотическую» грудь!..

1870

Нашему прогрессу

Он рос так честен, так умен,

Он так радел о меньших братьях,

Что был Россией задушен

В ее признательных объятьях.

1871

Осенние журавли

Сквозь вечерний туман мне, под небом стемневшим,

Слышен крик журавлей все ясней и ясней…

Сердце к ним понеслось, издалёка летевшим,

Из холодной страны, с обнаженных степей.

Вот уж близко летят и, все громче рыдая,

Словно скорбную весть мне они принесли…

Из какого же вы неприветного края

Прилетели сюда на ночлег, журавли?..

Я ту знаю страну, где уж солнце без силы,

Где уж савана ждет, холодея, земля

И где в голых лесах воет ветер унылый, —

То родимый мой край, то отчизна моя.

Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть,

Вид угрюмый людей, вид печальный земли…

О, как больно душе, как мне хочется плакать!

Перестаньте рыдать надо мной, журавли!..

1871

* * *

За днями ненастными с темными тучами

Земля дождалась красных дней;

И знойное солнце лучами могучими

Любовно сверкает на ней.

Вблизи ли, вдали ли мне видится, слышится,

Что мир, наслаждаясь, живет…

Так радостно в поле былинка колышется,

Так весело птичка поет!

И в запахах, в блеске, в журчании, в шелесте

Так явствен восторг бытия,

Что, сердцем подвластен всей жизненной прелести,

С природою ожил и я…

О сердце безумное, сердце живучее,

Открытое благам земли, —

Ужель одиночества слезы горючие

Насквозь твоих ран не прожгли?

Чего тебе ждать, когда нет уже более

Любовного сердца с тобой?..

Плачь, плачь над былою, счастливою долею

И вечную память ей пой!..

18 июля 1876

* * *

Гляжу ль на детей и грущу

Среди опустелого дома —

Всё той же любви я ищу,

Что в горе так сердцу знакома…

К тебе, друг усопший, к тебе

Взываю в безумной надежде,

Что так же ты нашей судьбе

Родна и причастна, как прежде.

Всё мнится – я долгой тоской,

Так больно гнетущей мне душу,

Смущу твой холодный покой,

Твое безучастье нарушу;

Всё жду, что в таинственном сне

Мне явишься ты, как живая,

И скажешь с участьем ко мне:

«Поплакать с тобою пришла я»…

9 февраля 1876

* * *

Что за прелесть сегодня погода!

Этот снег на вершинах вдали,

Эта ясность лазурного свода,

Эта зелень цветущей земли…

Всё покрыто торжественным блеском;

Словно всё упрекает меня,

Что в таком разногласии резком

Мое сердце с веселием дня.

О, желал бы я сам, чтоб хоть ныне

На душе моей стало светло,

Как на той вечно снежной вершине,

Где сияние солнце зажгло;

Чтоб чредой понеслись к моим думам

Годы счастья былые мои,

Как реки этой с ласковым шумом

Голубые несутся струи…

Пусть затмит мне минувшее время

Эту жизнь и что ждет впереди…

Упади же с души моей, бремя,

Хоть на этот лишь день упади!

Дай пожить мне блаженством былым…

Много лет горячо, без обмана

И любил я, и был я любим.

Тун, в Швейцарии1877

Снег

Уж, видимо, ко сну природу клонит

И осени кончается пора.

Глядя в окно, как ветер тучи гонит,

Я нынче ждал зимы еще с утра.

Неслись они, как сумрачные мысли;

Потом, сгустясь, замедлили свой бег;

А к вечеру, тяжелые, нависли

И начали обильно сыпать снег.

И сумерки спуститься не успели,

Как всё – в снегу, куда ни поглядишь;

Покрыл он сад, повис на ветвях ели,

Занес крыльцо и лег по склонам крыш.

Я снегу рад, зимой здесь гость он редкий;

Окрестность мне не видится вдали,

За белою, колеблющейся сеткой,

Простертою от неба до земли.

Я на нее смотрел, пока стемнело;

И грезилось мне живо, что за ней,

Наместо гор, – под пеленою белой

Родная гладь зимующих полей.

На берегу Люцернского озера6 ноября 1878

Памятник Пушкину

Из вольных мысли сфер к нам ветер потянул

В мир душный чувств немых и дум, объятых тайной;

В честь слова на Руси, как колокола гул,

Пронесся к торжеству призыв необычайный.

И рады были мы увидеть лик певца,

В ком духа русского живут краса и сила;

Великолепная фигура мертвеца

Нас, жизнь влачащих, оживила.

Теперь узнал я всё, что там произошло.

Хоть не было меня на празднике народном,

Но сердцем был я с тем, кто честно и светло,

Кто речью смелою и разумом свободным

Поэту памятник почтил в стенах Москвы;

И пусть бы он в толпе хвалы не вызвал шумной,

Лишь был привета бы достоин этой умной,

К нему склоненной головы.

Но кончен праздник… Что ж! гость пушкинского пира

В грязь жизни нашей вновь ужель сойти готов?

Мне дело не до них, детей суровых мира,

Сказавших напрямик, что им не до стихов,

Пока есть на земле бедняк, просящий хлеба.

Так пахарь-труженик, желающий дождя,

Не станет петь, в пыли за плугом вслед идя,

Красу безоблачного неба.

Я спрашиваю вас, ценители искусств:

Откройтесь же и вы, как те, без отговорок,

Вот ты хоть, например, отборных полный чувств,

В ком тонкий вкус развит, кому так Пушкин дорог;

Ты, в ком рождают пыл возвышенной мечты

Стихи и музыка, статуя и картина, —

Но до седых волос лишь в чести гражданина

Не усмотревший красоты.

Или вот ты еще… Но вас теперь так много,

Нас поучающих прекрасному писак!

Вы совесть, родину, науку, власть и Бога

Кладете под перо, и пишете вы так,

Как удержал бы стыд писать порою прошлой…

Но наш читатель добр; он уж давно привык,

Чтобы язык родной, чтоб Пушкина язык

Звучал так подло и так пошло.

Вы все, в ком так любовь к отечеству сильна,

Любовь, которая всё лучшее в нем губит, —

И хочется сказать, что в наши времена

Тот – честный человек, кто родину не любит.

И ты особенно, кем дышит клевета

И чья такая ж роль в событьях светлых мира,

Как рядом с действием высоким у Шекспира

Роль злая мрачного шута…

О, докажите же, рассеяв все сомненья,

Что славный тризны день в вас вызвал честь и стыд!

И смолкнут голоса укора и презренья,

И будет старый грех отпущен и забыт…

Но если низкая еще вас гложет злоба

И миг раскаянья исчезнул без следа, —

Пусть вас народная преследует вражда,

Вражда без устали до гроба!

Близ Фрейбурга, в ШвейцарииИюль 1880

Отголосок пятнадцатой прелюдии шопена

Посвящается Ольге Алексеевне Жемчужниковой

Мне больно!.. Рвется стон из груди;

Ручьями слезы льют невольно;

И хочется, чтоб знали люди,

Как на душе мне больно, больно.

Мне больно!.. Боль невыносима…

Кто ж скажет ей: не мучь, довольно?!

Никто!.. Толпа проходит мимо,

Не слыша криков, как мне больно.

Мне больно!.. Вопль не достигает

И до небес о скорби дольной…

И, оборвавшись, замирает,

Никем не понят, как мне больно.

Октябрь 1883

В. М. Жемчужникову

О, друг ты мой, – как сердца струны

Все задрожали, все звучат!..

И лет минувших призрак юный,

Манящий издали назад;

И призрак старости жестокой,

Вперед торопящий меня,

Туда, к той грани недалекой,

Где нет уж завтрашнего дня;

И тех судьба, кто сердцу милы,

Кому черед пожить теперь;

И молчаливые могилы —

Моих владетели потерь…

Как бы смычком, порой так больно,

Вся жизнь по сердцу поведет, —

И сердце бедное невольно

Под ним и плачет, и поет.

12 декабря 1883

Моей музе

Чтоб мне в моих скорбях помочь,

Со мной ты плакала, бывало…

Теперь не плачь! Пускай, как ночь,

Когда дождей пора настала,

Один я молча слезы лью,

Храня, как тайну, грусть мою.

То грусть порой по старом счастье…

Ее сравнить могла бы ты

С тоской стебля, когда ненастье

Вдруг оборвет с него цветы

И унесет их вдаль, куда-то,

Откуда нет уже возврата.

Порой грущу, что стар уж я;

Что чую смерти близкий холод

И жуткий мрак небытия, —

Меж тем как я – душою молод,

И животворный сердца пыл

Еще с летами не остыл.

Не надо звуков скорбной неги;

Не надо старческую грусть

Принаряжать в стихах элегий.

А если плачется – ну, пусть, —

Коль сердцу есть в слезах отрада;

Но слез рифмованных – не надо!

1888

* * *

Сидючи дома, я в окна взгляну ли,

Вижу: декабрь перемену принес;

С дня Спиридона уже повернули

Солнце на лето, зима на мороз.

Долго ждать солнцу намеченной встречи;

Времени много пройдет до тех пор…

Пышут теплом изразцовые печи,

С окон не сходит морозный узор.

Солнце меж тем повернуло на лето,

К дням пробужденья лесов и полей.

Чижик наш, в клетке почуявши это,

Пробует петь и глядит веселей.

Пусть свирепеют морозы, метели,

Солнцу – причине благой бытия —

Мы уже с радости песни запели,

Оба затворники, чижик и я.

Тамбов5 января

Поминки

Как будто дверь в сарай хозяйственный открыли,

Где рухлядь ветхая хранилась про запас;

И затхлым запахом и плесени, и пыли,

И едкой ржавчины повеяло на нас.

Мне место надо дать среди живых пяти, —

Ведь я еще пока не умер.

«Тот за шлагбаумом, – цитирую статью, —

Кого именовать не вспомнили с пятью».

Но я «известным» быть себя считаю вправе,

Доверчиво пойду к опущенной заставе;

И при писательской почетной братье всей,

Пред теми, от кого действительно зависит,

Впустить иль нет, скажу: «Подвысь; я – Алексей

Жемчужников». И страж подвысит.

18 ноября 1898

Погибшая нива

Пред нами красовалась нива…

Какая странная краса!

Колосья, стоя горделиво,

Тянулись кверху, в небеса.

Влеченья их к надменным позам

Причину я разведал ту,

Что рожь, уж бывшая в цвету,

Побита утренним морозом.

Вот и разгадка – почему

Кичливый голос так упорен

В стремленье ввысь. Увы! Ему

Поникнуть нечем. Он – без зерен.

И мне представилась тогда

Умов и душ людская нива,

Когда над ней стряслась беда.

Она, как эта, – молчалива…

Ей громко воля не дана

Свои оплакивать утраты…

Высоко в эти времена

Пустые головы подъяты.

Ильиновка1900

* * *

Уже было так давно начало,

Что для конца пришла пора…

Мгновений больше миновало,

Чем листьев осень бы умчала,

Бушуя до ночи с утра.

И вот в игре лучей и тени

Теперь мелькает пред умом

Черед отрад и огорчений —

Вся эта цепь живых мгновений

Между началом и концом.

ИльиновкаСентябрь 1901

Родная природа

Посвящается Ольге Алексеевне Баратынской

О, город лжи; о, город сплетен,

Где разум, совесть заглушив,

Ко благам нашим беззаботен

И нам во вред трудолюбив;

Где для утробы вдоволь пищи,

Но не довольно для ума;

О ты, веселое кладбище!

О ты, красивая тюрьма!

Давно мне воли было надо;

Просторный нужен был мне вид —

И вот уж стен твоих громада

Ни дум, ни взора не теснит.

О, леса шум; о, шорох нивы;

О, жизнью веющий покой!

С меня мгновенно, как рукой,

Сняла деревня гнет тоскливый.

Как лет уж несколько назад,

Опять, среди родной природы,

В глубоко старческие годы

Я жизнь люблю, я жизни рад.

Опять ищу уединенья

В глубоком, милом мне лесу,

Куда обдумывать несу

Дней пережитых впечатленья.

Сперва заросшую межу

Пройду всю вдоль между овсами,

И в лес усталыми шагами,

Но с духом бодрым я вхожу.

Здесь, в тишине его глубокой,

Людских помех я не боюсь;

Теперь свободный, одинокий,

Я созерцаю и молюсь.

Как счастлив я моей свободой

На этом пне, в лесной тени,

Когда бесед моих с природой

Дубы – свидетели одни!

Мне стих становится потребен,

Чтоб ей воздать хвалу мою,

И я слагаю и пою

Ей благодарственный молебен.

ИльиновкаИюль 1901

Аполлон Григорьев

* * *

Нет, за тебя молиться я не мог,

Держа венец над головой твоею.

Страдал ли я иль просто изнемог,

Тебе теперь сказать я не умею, —

Но за тебя молиться я не мог.

И помню я – чела убор венчальный

Измять венцом мне было жаль: к тебе

Так шли цветы… Усталый и печальный,

Я позабыл в то время о мольбе

И все берег чела убор венчальный.

За что цветов тогда мне было жаль —

Бог ведает: за то ль, что без расцвета

Им суждено погибнуть, за тебя ль —

Не знаю я… в прошедшем нет ответа…

А мне цветов глубоко было жаль…

1842

Комета

Когда средь сонма звезд, размеренно и стройно,

Как звуков перелив, одна вослед другой,

Определенный путь свершающих спокойно,

Комета полетит неправильной чертой,

Недосозданная, вся полная раздора,

Невзнузданных стихий неистового спора,

Горя еще сама и на пути своем

Грозя иным звездам стремленьем и огнем,

Что нужды ей тогда до общего смущенья,

До разрушения гармонии?.. Она

Из лона отчего, из родника творенья

В созданья стройный круг борьбою послана,

Да совершит путем борьбы и испытанья

Цель очищения и цель самосозданья.

1843

* * *

О, сжалься надо мной!.. Значенья слов моих

В речах отрывочных, безумных и печальных

Проникнуть не ищи… Воспоминаний дальных

Не думай подстеречь в таинственности их.

Но если на устах моих разгадки слово,

Полусорвавшись с языка,

Недореченное замрет на них сурово

Иль беспричинная тоска

Из груди, сдавленной бессвязными речами,

Невольно вырвется… молю тебя, шепчи

Тогда слова молитв безгрешными устами,

Как перед призраком, блуждающим в ночи.

Но знай, что тяжела отчаянная битва

С глаголом тайны роковой,

Что для тебя одной спасительна молитва,

Не разделяемая мной…

1843

* * *

Над тобою мне тайная сила дана,

Это – сила звезды роковой.

Есть преданье – сама ты преданий полна, —

Так послушай: бывает порой,

В небесах загорится, средь сонма светил,

Небывалое вдруг иногда,

И гореть ему ярко Господь присудил —

Но падучая это звезда…

И сама ли нечистым огнем сожжена,

Или, звездному кругу чужда,

Серафимами свержена с неба она, —

Рассыпается прахом звезда;

И дано, говорят, той печальной звезде

Искушенье посеять одно,

Да лукавые сны, да страданье везде,

Где рассыпаться ей суждено.

Над тобою мне тайная сила дана,

Эту силу я знаю давно:

Так уносит в безбрежное море волна

За собой из залива судно,

Так, от дерева лист оторвавши, гроза

В вихре пыли его закружит,

И, с участьем следя, не увидят глаза,

Где кружится, куда он летит…

Над тобою мне тайная сила дана,

И тебя мне увлечь суждено,

И пускай ты горда, и пускай ты скрытна, —

Эту силу я понял давно.

1843

К Лавинии

Для себя мы не просим покоя

И не ждем ничего от судьбы,

И к небесному своду мы двое

Не пошлем бесполезной мольбы…

Нет! пусть сам он над нами широко

Разливается яркой зарей,

Чтобы в грудь нам входили глубоко

Бытия полнота и покой…

Чтобы тополей старых качанье,

Обливаемых светом луны,

Да лепечущих листьев дрожанье

Навевали нам детские сны…

Чтобы ухо средь чуткой дремоты,

В хоре вечном зиждительных сил,

Примирения слышало ноты

И гармонию хода светил;

Чтобы, вечного шума значенье

Разумея в таинственном сне,

Мы хоть раз испытали забвенье

О прошедшем и будущем дне.

Но доколе страданьем и страстью

Мы объяты безумно равно

И доколе не верим мы счастью,

Нам понятно проклятье одно.

И, проклятия право святое

Сохраняя средь гордой борьбы,

Мы у неба не просим покоя

И не ждем ничего от судьбы…

1843

Борьба

1

Я ее не люблю, не люблю…

Это – сила привычки случайной!

Но зачем же с тревогою тайной

На нее я смотрю, ее речи ловлю?

Что мне в них, в простодушных речах

Тихой девочки с женской улыбкой?

Что в задумчиво-робко смотрящих очах

Этой тени, воздушной и гибкой?

Отчего же – и сам не пойму —

Мне при ней как-то сладко и больно,

Отчего трепещу я невольно,

Если руку ее на прощанье пожму?

Отчего на прозрачный румянец ланит

Я порою гляжу с непонятною злостью

И боюсь за воздушную гостью,

Что, как призрак, она улетит.

И спешу насмотреться, и жадно ловлю

Мелодически милые, детские речи;

Отчего я боюся и жду с нею встречи?..

Ведь ее не люблю я, клянусь, не люблю.

<1853, 1857>

2

Я измучен, истерзан тоскою…

Но тебе, ангел мой, не скажу

Никогда, никогда, отчего я,

Как помешанный, днями брожу.

Есть минуты, что каждое слово

Мне отрава твое и что рад

Я отдать все, что есть дорого,

За пожатье руки и за взгляд.

Есть минуты мучений и злобы,

Ночи стонов безумных таких,

Что, Бог знает, не сделал чего бы,

Лишь упасть бы у ног у твоих.

Есть минуты, что я не умею

Скрыть безумия страсти своей…

О, молю тебя – будь холоднее,

И меня и себя пожалей!

<1857>

3

Я вас люблю… что делать – виноват!

Я в тридцать лет так глупо сердцем молод,

Что каждый ваш случайный, беглый взгляд

Меня порой кидает в жар и холод…

И в этом вы должны меня простить,

Тем более что запретить любить

Не может власть на свете никакая;

Тем более что, мучась и пылая,

Ни слова я не смею вам сказать

И принужден молчать, молчать, молчать!

Я знаю сам, что были бы преступны

Признанья или смысла лишены:

Затем, что для меня вы недоступны,

Как недоступен рай для сатаны.

Цепями неразрывными окован,

Не смею я, когда порой, взволнован,

Измучен весь, к вам робко подхожу

И подаю вам руку на прощанье,

Сказать простое слово: до свиданья!

Иль, говоря, – на вас я не гляжу.

К чему они, к чему свиданья эти?

Бессонницы – расплата мне за них!

А между тем, как зверь, попавший в сети,

Я тщетно злюсь на крепость уз своих.

Я к ним привык, к мучительным свиданьям…

Я опиум готов, как турок, пить,

Чтоб муку их в душе своей продлить,

Чтоб дольше жить живым воспоминаньем…

Чтоб грезить ночь и целый день бродить

В чаду мечты, под сладким обаяньем

Задумчиво опущенных очей!

Мне жизнь темна без света их лучей.

Да… я люблю вас… так глубоко, страстно,

Давно… И страсть безумную свою

От всех, от вас особенно таю.

От вас, ребенок чистый и прекрасный!

Не дай вам Бог, дитя мое, узнать,

Как тяжело любить такой любовью,

Рыдать без слов, метаться, ощущать,

Что кровь свинцом расплавленным, не кровью,

Бежит по жилам, рваться, проклинать,

Терзаться ночи, дни считать тревожно,

Бояться встреч и ждать их, жадно ждать;

Беречься каждой мелочи ничтожной,

Дрожать за каждый шаг неосторожный,

Над пропастью бездонною стоять

И чувствовать, что надо погибать,

И знать, что бегство больше невозможно.

<1857>

4

Опять, как бывало, бессонная ночь!

Душа поняла роковой приговор:

Ты Евы лукавой лукавая дочь,

Ни хуже, ни лучше ты прочих сестер.

Чего ты хотела?.. Чтоб вовсе с ума

Сошел я?.. чтоб все, что кругом нас, забыл?

Дитя, ты сама б испугалась, сама

Когда бы в порыве я искренен был.

Ты знаешь ли все, что творилось со мной,

Когда не холодный, насмешливый взор,

Когда не суровость, не тон ледяной,

Когда не сухой и язвящий укор,

Когда я не то, что с отчаяньем ждал,

Во встрече признал и в очах увидал,

В приветно-тревожных услышал речах?

Я был уничтожен, я падал во прах…

Я падал во прах, о мой ангел земной,

Пред женственно-нежной души чистотой,

Я падал во прах пред тобой, пред тобой,

Пред искренней, чистой, глубокой, простой!

Я так тебя сам беззаветно любил,

Что бодрость мгновенно в душе ощутил,

И силу сковать безрассудную страсть,

И силу бороться, и силу не пасть.

Хоть весь в лихорадочном был я огне,

Но твердости воли достало во мне —

Ни слова тебе по душе не сказать

И даже руки твоей крепче не сжать!

Зато человека, чужого почти,

Я встретил, как брата лишь встретить мог брат,

С безумным восторгом, кипевшим в груди…

По-твоему ж, был я умен невпопад.

Дитя, разве можно иным было быть,

Когда я не смею, не вправе любить?

Когда каждый миг должен я трепетать,

Что завтра, быть может, тебя не видать,

Когда я по скользкому должен пути,

Как тать, озираясь, неслышно идти,

Бессонные ночи в тоске проводить,

Но бодро и весело в мир твой входить.

Пускай он доверчив, сомнений далек,

Пускай он нисколько не знает тебя…

Но сам в этот тихий земли уголок

Вхожу я с боязнью, не веря в себя.

А ты не хотела, а ты не могла

Понять, что творилось со мною в тот миг,

Что если бы воля мне только была,

Упал бы с тоской я у ног у твоих

И током бы слез, не бывалых давно,

Преступно-заглохшую душу омыл…

Мой ангел… так свято, глубоко, полно

Ведь я никого никогда не любил!..

При новой ты встрече была холодна,

Насмешливо-зла и досады полна,

Меня уничтожить хотела совсем…

И точно!.. Я был безоружен и нем.

Мне раз изменила лишь нервная дрожь,

Когда я в ответ на холодный вопрос,

На взгляд, где сверкал мне крещенский мороз, —

Борьба – так борьба! – думал грустно, – ну что ж!

И ты тоже Евы лукавая дочь,

Ни хуже, ни лучше ты прочих сестер.

И снова бессонная, длинная ночь, —

Душа поняла роковой приговор.

<1847(?)>

5

Oh! Qui que vous soyez,

jeune ou vieux, riche ou sage.

V. Hugo[11]

О! кто бы ни был ты, в борьбе ли муж созрелый

Иль пылкий юноша, богач или мудрец —

Но если ты порой ненастный вечер целый

Вкруг дома не бродил, чтоб ночью наконец,

Прильнув к стеклу окна, с тревожной лихорадкой

Мечтать, никем не зрим и в трепете, что вот

Ты девственных шагов услышишь шелест сладкий,

Что милой речи звук поймаешь ты украдкой,

Что за гардиною задернутой мелькнет

Хоть очерк образа неясным сновиденьем

И в сердце у тебя след огненный прожжет

Мгновенный метеор отрадным появленьем…

Но если знаешь ты по слуху одному

Иль по одним мечтам поэтов вдохновенных

Блаженство, странное для всех непосвященных

И непонятное холодному уму,

Блаженство мучиться любви палящей жаждой,

Гореть на медленном, томительном огне,

Очей любимых взгляд ловить случайный каждый,

Блаженство ночь не спать, а днем бродить во сне…

Но если никогда, печальный и усталый,

Ты ночь под окнами сиявшей ярко залы

Неведомых тебе палат не проводил,

Доколе музыка в палатах не стихала,

Доколь урочный час разъезда не пробил

И освещенная темнеть не стала зала;

Дыханье затаив и кутаясь плащом,

За двери прыгая, не ожидал потом,

Как, отделяяся от пошлой черни светской,

Вся розово-светла, мелькнет она во мгле,

С усталостью в очах, с своей улыбкой детской,

С цветами смятыми на девственном челе…

Но если никогда ты не изведал муки,

Всей муки ревности, когда ее другой

Свободно увлекал в безумный вальс порой,

И обвивали стан ее чужие руки,

И под томительно-порывистые звуки

Обоих уносил их вихорь круговой,

А ты стоял вдали, ревнующий, несчастный,

Кляня веселый бал и танец сладострастный…

Но если никогда, в часы, когда заснет

С дворцами, башнями, стенами вековыми

И с колокольнями стрельчатыми своими

Громадный город весь, усталый от забот,

Под мрачным пологом осенней ночи темной,

В часы, как смолкнет все и с башни лишь огромной,

Покрытой сединой туманною веков,

Изборожденной их тяжелыми стопами,

Удары мерные срываются часов,

Как будто птицы с крыш неровными толпами;

В часы, когда на все наляжет тишина,

В часы, когда, дитя безгрешное, она

Заснет под сенью крил хранителей незримых,

Ты, обессилевший от мук невыразимых,

В подушку жаркую скрываясь, не рыдал

И имя милое сто раз не повторял,

Не ждал, что явится она на зов мученья,

Не звал на помощь смерть, не проклинал рожденья.

И если никогда не чувствовал, что взгляд,

Взгляд женщины, как луч таинственный,

Жизнь озарил тебе, раскрыл все тайны,

Не чувствовал порой, что за нее ты рад,

За эту девочку, готовую смеяться

При виде жгучих слез иль мук твоих немых,

Колесования мученьям подвергаться, —

Ты не любил еще, ты страсти не постиг.

<1853, 1857>

6

Прости меня, мой светлый серафим,

Я был на шаг от страшного признанья;

Отдавшись снам обманчивым признанья;

Едва я смог смирить в себе желанье

С рыданием упасть к ногам твоим.

Я изнемог в борьбе с безумством страсти,

Я позабыл, что беспощадно строг

Закон судьбы неумолимой власти,

Что мера мук и нравственных несчастий

Еще не вся исполнилась… Я мог

За звук один, за милый звук привета,

За робкий звук, слетевший с уст твоих

В доверчивый самозабвенья миг, —

Взять на душу тяжелый гнет ответа

Перед судом небесным и земным

В судьбе твоей, мой светлый серафим!

Мне снился сон далеких лет волшебный,

И речь младенчески приветная твоя

В больную грудь мне влагою целебной

Лилась, как животворная струя…

Мне грезилось, что вновь я молод и свободен…

Но если б я свободен даже был…

Бог и тогда б наш путь разъединил,

И был бы прав суровый суд Господень!

Не мне удел с тобою был бы дан…

Я веком развращен, сам внутренне развратен;

На сердце у меня глубоких много ран

И несмываемых на жизни много пятен…

Пускай могла б их смыть одна слеза твоя, —

Ее не принял бы правдивый судия!

<1857>

7

Доброй ночи!.. Пора!

Видишь: утра роса небывалая там

Раскидала вдали озера…

И холмы поднялись островами по тем озерам.

Доброй ночи!.. Пора!

Посмотри: зажигается яркой каймой

На востоке рассвета заря…

Как же ты хороша, освещенная утра зарей!

Дорой ночи!.. Пора!

Слышишь утренний звон с колоколен церквей;

Тени ночи спешат до утра,

До урочного часа вернуться в жилище теней…

Доброй ночи!.. Засни.

Ночи тайные гости боятся росы заревой,

До луны не вернутся они…

Тихо спи, освещенная розовой утра зарей.

1843, <1857>

8

Вечер душен, ветер воет,

Воет пес дворной;

Сердце ноет, ноет, ноет,

Словно зуб больной.

Небосклон туманно-серый,

Воздух так сгущен…

Весь дыханием холеры,

Смертью дышит он.

Всё одна другой страшнее

Грезы предо мной;

Всё слышнее и слышнее

Похоронный вой.

Или нервами больными

Сон играет злой?

Но запели: «Со святыми, —

Слышу, – упокой!»

Все сильнее ветер воет,

В окна дождь стучит…

Сердце ломит, сердце ноет,

Голова горит!

Вот с постели поднимают,

Вот кладут на стол…

Руки бледные сжимают

На груди крестом.

Ноги лентою обвили,

А под головой

Две подушки положили

С длинной бахромой.

Тёмно, тёмно… Ветер воет…

Воет где-то пес…

Сердце ноет, ноет, ноет…

Хоть бы капля слез!

Вот теперь одни мы снова,

Не услышат нас…

От тебя дождусь ли слова

По душе хоть раз?

Нет! навек сомкнула вежды,

Навсегда нема…

Навсегда! и нет надежды

Мне сойти с ума!

Говори, тебя молю я,

Говори, теперь…

Тайну свято сохраню я

До могилы, верь.

Я любил тебя такою

Страстию немой,

Что хоть раз ответа стою…

Сжалься надо мной.

Не сули мне счастье встречи

В лучшей стороне…

Здесь – хоть звук бывалой речи

Дай услышать мне.

Взгляд один, одно лишь слово…

Холоднее льда!

Боязлива и сурова

Так же, как всегда!

Ночь темна и ветер воет,

Глухо воет пес…

Сердце ломит, сердце ноет!..

Хоть бы капля слез!..

<1857>

9

«Надежду!» – тихим повторили эхом

Брега, моря, дубравы… и не прежде

Конрад очнулся. «Где я? – с диким смехом

Воскликнул он. – Здесь слышно о надежде!

Но что же песня?.. Помню без того я

Твое, дитя, счастливое былое…

Три дочери у матери вас было,

Тебе судьба столь многое сулила…

Но горе к вам, цветы долины, близко:

В роскошный сад змея уже проникла,

И все, чего коснулась грудью склизкой,

Трава ль, цветы ль – краса и прелесть сада, —

Все высохло, поблекло и поникло,

И замерло, как от дыханья хлада…

О да! стремись к минувшему мечтою,

Припоминай те дни, что над тобою

Неслись доселе б весело и ясно,

Когда б… молчишь?.. Запой же песнь проклятья:

Я жду ее, я жду слезы ужасной,

Что и гранит прожечь, упавши, может…

На голову ее готов принять я:

Пусть падает, пускай палит чело мне,

Пусть падает! Пусть червь мне сердце гложет,

И пусть я все минувшее припомню

И все, что ждет в аду меня, узнаю!»

«Прости, прости! я виновата, милый!

Пришел ты поздно, ждать мне грустно было:

Невольно песнь какая-то былая…

Но прочь ее!.. Тебя ли упрекну я?

С тобой, о мой желанный, прожила я

Одну минуту… но и той одною

Не поменялась бы с людской толпою

На долгий век томлений и покоя…

Сам говорил ты, что судьба людская

Обычная – судьба улиток водных:

На мутном дне печально прозябая,

В часы одних волнений непогодных,

Однажды в год, быть может, даже реже,

Наверх они, на вольный свет проглянут,

Вдохнут в себя однажды воздух свежий,

И вновь на дно своей могилы канут…

Не для такой судьбы сотворена я:

Еще в отчизне, девочкой, играя

С толпой подруг, о чем-то я, бывало,

Вздыхала тайно, смутно тосковала…

Во мне тревожно сердце трепетало!

Не раз, от них отставши, я далеко

На холм один взбегала на высокой

И, стоя там, просила со слезами,

Чтоб божьи пташки по перу мне дали

Из крыл своих – и, размахнув крылами,

Порхнула б я к небесной синей дали…

С горы бы я один цветок с собою,

Цвет незабудки унесла, высоко

За тучи, с их пернатою толпою

Помчалася – и в вышине далекой

Исчезла!.. Ты, паря над облаками,

Услышал сердца пылкое желанье

И, обхватив орлиными крылами,

Унес на небо слабое созданье!

И пташек не завидую я доле…

Куда лететь? исполнено не все ли,

Чего просили сердца упованья?

Я Божье небо в сердце ощутила,

Я человека на земле любила!»

<1857>

10

Прощай, прощай! О, если б знала ты,

Как тяжело, как страшно это слово…

От муки разорваться грудь готова,

А в голове больной бунтуют снова

Одна другой безумнее мечты.

Я гнал их прочь, обуздывая властью

Моей любви, глубокой и святой;

В борьбу и в долг я верил, веря счастью;

Из тьмы греха исторгнут чистой страстью,

Я был царем над ней и над собой.

Я, мучася, ревнуя и пылая,

С тобою был спокоен, чист и тих,

Я был с тобою свят, моя святая!

Я не роптал – главу во прах склоняя,

Я горько плакал о грехах своих.

Прощай, прощай!.. Вновь осужден узнать я

На тяжкой жизни тяжкую печать

Не смытого раскаяньем проклятья…

Но, испытавший сердцем благодать, я

Теперь иду безропотно страдать.

<1857>

11

Ничем, ничем в душе моей

Заветной веры ты не сгубишь…

Ты можешь полюбить сильней,

Но так легко ты не разлюбишь.

Мне вера та – заветный клад,

Я обхватил его руками…

И, если руки изменят,

Вопьюсь в безумии зубами.

Та вера – жизнь души моей,

Я даром не расстанусь с ней.

Тебя любил я так смиренно,

Так глубоко и так полно,

Как жизнью новой озаренной

Душе лишь раз любить дано.

Я все, что в сердце проникало

Как мира высшего отзыв,

Что ум восторгом озаряло, —

Передавал тебе, бывало,

И ты на каждый мой порыв

Созвучьем сердца отвечала.

Как в книге, я привык читать

В душе твоей и мог по воле

Всем дорогим мне наполнять

Страницы, белые дотоле.

И с тайной радостью следил,

Как цвет и плод приносит ныне

То, что вчера я насадил

В заветной, девственной святыне.

Я о любви своей мечтал,

Ее таил, как преступленье…

И жизни строгое значенье

Перед тобой разоблачал.

А все же чувствовали сами

Невольно оба мы не раз,

Что душ таинственная связь

Образовалась между нами.

Тогда… хотелось мне упасть

К твоим ногам в порыве страсти…

Но сила непонятной власти

Смиряла бешеную страсть.

Нет! Не упал бы я к ногам,

Не целовал бы след твой милый,

Храня тебя, хранимый сам

Любви таинственною силой…

Один бы взгляд, один бы звук,

Одно лишь искреннее слово —

И бодро я пошел бы снова

В путь одиночества и мук.

Но мы расстались без прощанья,

С тоской суровой и немой,

И в час случайного свиданья

Сошлись с холодностью сухой;

Опущен взгляд, и чинны речи,

Рука как мрамор холодна…

А я, безумный, ждал той встречи,

Я думал, мне простит она

Мою тоску, мои мученья,

Невольный ропот мне простит

И вновь в молитву обратит

Греховный стон ожесточенья!

<1857>

12

Мой ангел света! Пусть перед тобою

Стихает все, что в сердце накипит;

Немеет все, что без тебя порою

Душе тревожной речью говорит.

Ты знаешь все… Когда благоразумной,

Холодной речью я хочу облечь,

Оледенить души порыв безумный —

Лишь для других не жжется эта речь!

Ты знаешь все… Ты опускаешь очи,

И долго их не в силах ты поднять,

И долго ты темней осенней ночи,

Хоть никому тебя не разгадать.

Один лишь я в душе твоей читаю,

Непрошеный, досадный чтец порой…

Ты знаешь все… Но я, я также знаю

Все, что живет в душе твоей больной.

И я и ты равно друг друга знаем,

А между тем наедине молчим,

И я и ты – мы поровну страдаем

И скрыть равно страдание хотим.

Не видясь, друг о друге мы не спросим

Ни у кого, хоть спросим обо всем;

При встрече взгляда лишнего не бросим,

Руки друг другу крепче не пожмем.

В толпе ли шумной встретимся с тобою,

Под маскою ль подашь ты руку мне —

Нам тяжело идти рука с рукою,

Как тяжело нам быть наедине.

И чинны ледяные наши речи,

Хоть, кажется, молчать нет больше сил,

Хоть так и ждешь, что в миг подобной встречи

Все выскажешь, что на сердце таил.

А между тем и ты и я – мы знаем,

Что мучиться одни осуждены,

И чувствуем, что поровну страдаем,

На жизненном пути разделены.

Молились мы молитвою единой,

И общих слез мы знали благодать:

Тому, кто раз встречался с половиной

Своей души, – иной не отыскать!

<1857>

13

О, говори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная!

Душа полна такой тоской,

А ночь такая лунная!

Вон там звезда одна горит

Так ярко и мучительно,

Лучами сердце шевелит,

Дразня его язвительно.

Чего от сердца нужно ей?

Ведь знает без того она,

Что к ней тоскою долгих дней

Вся жизнь моя прикована…

И сердце ведает мое,

Отравою облитое,

Что я впивал в себя ее

Дыханье ядовитое…

Я от зари и до зари

Тоскую, мучусь, сетую…

Допой же мне – договори

Ты песню недопетую.

Договори сестры твоей

Все недомолвки странные…

Смотри: звезда горит ярчей…

О, пой, моя желанная!

И до зари готов с тобой

Вести беседу эту я…

Договори лишь мне, допой

Ты песню недопетую!

<1857>

14

Цыганская венгерка

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли…

С детства памятный напев,

Старый друг мой – ты ли?

Как тебя мне не узнать?

На тебе лежит печать

Буйного похмелья,

Горького веселья!

Это ты, загул лихой,

Ты – слиянье грусти злой

С сладострастьем баядерки, —

Ты, мотив венгерки!

Квинты резко дребезжат,

Сыплют дробью звуки…

Звуки ноют и визжат,

Словно стоны муки.

Что за горе? Плюнь, да пей!

Ты завей его, завей

Веревочкой горе!

Топи тоску в море!

Вот проходка по баскам

С удалью небрежной,

А за нею – звон и гам

Буйный и мятежный.

Перебор… и квинта вновь

Ноет-завывает;

Приливает к сердцу кровь,

Голова пылает.

Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

С голубыми ты глазами, моя душечка!

Замолчи, не занывай,

Лопни, квинта злая!

Ты про них не поминай…

Без тебя их знаю!

В них хоть раз бы поглядеть

Прямо, ясно, смело…

А потом и умереть —

Плевое уж дело.

Как и вправду не любить?

Это не годится!

Но, что сил хватает жить,

Надо подивиться!

Соберись и умирать,

Не придет проститься!

Станут люди толковать:

Это не годится!

Отчего б не годилось,

Говоря примерно?

Значит, просто все хоть брось…

Оченно уж скверно!

Доля ж, доля ты моя,

Ты лихая доля!

Уж тебя сломил бы я,

Кабы только воля!

Уж была б она моя,

Крепко бы любила…

Да лютая та змея,

Доля, – жизнь сгубила.

По рукам и по ногам

Спутала-связала,

По бессонныим ночам

Сердце иссосала!

Как болит, то ли болит,

Болит сердце – ноет…

Вот что квинта говорит,

Что басок так воет.

.

.

Шумно скачут сверху вниз

Звуки врассыпную,

Зазвенели, заплелись

В пляску круговую.

Словно табор целый здесь,

С визгом, свистом, криком

Заходил с восторгом весь

В упоенье диком.

Звуки шепотом журчат

Сладострастной речи…

Обнаженные дрожат

Груди, руки, плечи.

Звуки все напоены

Негою лобзаний.

Звуки воплями полны

Страстных содроганий…

Бáсан, бáсан, басанá,

Басанáта, басанáта,

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата…

Что за дело? ты моя!

Разве любит он, как я?

Нет – уж это дудки!

Доля злая ты моя,

Глупы эти шутки!

Нам с тобой, моя душа,

Жизнью жить одною,

Жизнь вдвоем так хороша,

Порознь – горе злое!

Эх ты, жизнь, моя жизнь…

К сердцу сердцем прижмись!

На тебе греха не будет,

А меня пусть люди судят,

Меня Бог простит…

Что же ноешь ты, мое

Ретиво сердечко?

Я увидел у нее

На руке колечко!..

Басан, басан, басана,

Басаната, басаната!

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата!

Эхма, ты завей

Веревочкой горе…

Загуляй да запей,

Топи тоску в море!

Вновь унылый перебор,

Звуки плачут снова…

Для чего немой укор?

Вымолви хоть слово!

Я у ног твоих – смотри —

С смертною тоскою,

Говори же, говори,

Сжалься надо мною!

Неужель я виноват

Тем, что из-за взгляда

Твоего я был бы рад

Вынесть муки ада?

Что тебя сгубил бы я,

И себя с тобою…

Лишь бы ты была моя,

Навсегда со мною.

Лишь не знать бы только нам

Никогда, ни здесь, ни там,

Расставанья муки…

Слышишь… вновь бесовский гам,

Вновь стремятся звуки…

В безобразнейший хаос

Вопля и стенанья

Все мучительно слилось.

Это – миг прощанья.

Уходи же, уходи,

Светлое виденье!..

У меня огонь в груди

И в крови волненье.

Милый друг, прости-прощай,

Прощай – будь здорова!

Занывай же, занывай,

Злая квинта, снова!

Как от муки завизжи,

Как дитя от боли,

Всею скорбью дребезжи

Распроклятой доли!

Пусть больнее и больней

Занывают звуки,

Чтобы сердце поскорей

Лопнуло от муки!

<1857>

15

Будь счастлива… Забудь о том, что было,

Не отравлю я счастья твоего,

Не вспомяну, как некогда любила,

Как некогда для сердца моего

Твое так безрассудно сердце жило.

Не вспомяну… что было, то прошло…

Пусть светлый сон души рассеять больно,

Жизнь лучше снов – гляди вперед светло.

Безумством грез нам тешиться довольно.

Отри слезу и подними чело.

К чему слеза? раскаянье бесплодно…

Раскаянье – удел души больной,

Твое же сердце чисто и свободно,

И пусть мое измучено борьбой,

Но понесет свой жребий благородно…

О, полюби, коль можешь ты, опять,

Люби сильней и глубже, чем любила…

Не дай лишь сердца силам задремать,

Живым душам бесстрастие – могила,

А на твоей – избрания печать.

Будь счастлива… В последний раз мне руку

Свою подай; прижав ее к устам,

Впервые и на вечную разлуку

В лобзанье том тебе я передам

Души своей безвыходную муку.

В последний раз натешу сердце сном,

Отдамся весь обманчивому счастью,

В последний раз в лобзании одном

Скажусь тебе всей затаенной страстью

И удалюсь в страдании немом.

И никогда, ни стоном, ни мольбою,

Не отравлю покоя твоего…

Я требую всего иль ничего…

Прости, прости! да будет Бог с тобою!

<1857>

16

В час томительного бденья,

В ночь бессонного страданья

За тебя мои моленья,

О тебе мои страданья!

Все твои сияют очи

Мне таинственным приветом,

Если звезды зимней ночи

Светят в окна ярким светом.

Тесно связанный с тобою,

Возникает мир бывалый,

Вновь таинственной мечтою

Он звучит душе видений

Призван к жизни странной властью:

Неотвязчивые тени

С неотвязчивою страстью!

Пред душевными очами

Вновь развернут свиток длинный…

Вот с веселыми жильцами

Старый дом в глуши пустынной,

Вот опять большая зала

Пред моим воспоминаньем,

Облитая, как бывало,

Бледных сумерек мерцаньем;

И старик, на спинку кресел

Головой склонясь седою,

О бывалом, тих и весел,

Говорит опять со мною;

Скорой смерти приближенье

Он встречает беззаботно.

От него и поученье

Принимаешь так охотно!

И, у ног его склоняся,

Вся полна мечты случайной,

Ты впервые отдалася

Грез волшебных силе тайной,

Бледных сумерек мерцанью

Простодушно доверяясь,

Подчинилась обаянью,

Не лукавя, не пугаясь,

Ты мне долго смотришь в очи,

Смотришь кротко и приветно,

Позабыв, что лунной ночи

Свет подкрался незаметно,

Что в подобные мгновенья

Ясно все без разговора,

Что таится преступленье

Здесь в одном обмене взора.

О ребенок! ты не знала,

Что одним приветным взглядом

Ты навеки отравляла

Жизнь чужую сладким ядом.

Так меня воспоминанья

В ночь бессонную терзают,

И тебя мои стенанья

Снова тщетно призывают,

И тебя, мой ангел света,

Озарить молю я снова

Грустный путь лучом привета,

Звуком ласкового слова…

Но мольбы и стоны тщетны:

С неба синего сверкая,

Звезды хладно-безответны,

Безответна ночь глухая.

Только сердце страшно ноет,

Вызывая к жизни тени,

Да собака дико воет,

Чуя близость привидений.

<1857>

17

Благословение да будет над тобою,

Хранительный покров святых небесных сил,

Останься навсегда той чистою звездою,

Которой луч мне мрак душевный осветил.

А я сознал уже правдивость приговора,

Произнесенного карающей судьбой

Над бурной жизнию, не чуждою укора, —

Под правосудный меч склонился головой.

Разумен строгий суд, и вопли бесполезны,

Я стар, как грех, а ты, как радость, молода,

Я долго проходил все развращенья бездны,

А ты еще светла, и жизнь твоя чиста.

Суд рока праведный душа предузнавала,

Недаром встреч с тобой боялся я искать:

Я должен был бежать, бежать еще сначала,

Привычке вырасти болезненной не дать.

Но я любил тебя… Твоею чистотою

Из праха поднятый, с тобой был чист и свят,

Как только может быть с любимою сестрою

К бесстрастной нежности привыкший с детства брат.

Когда наедине со мною ты молчала,

Поняв глубокою, хоть детскою душой,

Какая страсть меня безумная терзала,

Я речь спокойную умел вести с тобой.

Душа твоя была мне вверенной святыней,

Благоговейно я хранить ее умел…

Другому вверено хранить ее отныне,

Благословен ему назначенный удел.

Благословение да будет над тобою,

Хранительный покров святых небесных сил,

Останься лишь всегда той чистою звездою,

Которой краткий свет мне душу озарил!

<1857>

18

О, если правда то, что помыслов заветных

Возможен и вдали обмен с душой родной…

Скажи: ты слышала ль моих призывов тщетных

Безумный стон в ночи глухой?

Скажи: ты знала ли, какою скорбью лютой

Терзается душа разбитая моя,

Ты слышала ль во сне иль наяву минутой,

Как проклинал и плакал я?

Ты слышала ль порой рыданья, и упреки,

И зов по имени, далекий ангел мой?

И между строк для всех порой читала ль строки,

Незримо полные тобой?

И поняла ли ты, что жар и сила речи,

Что всякий в тех строках заветнейший порыв

И правда смелая – все нашей краткой встречи

Неумолкающий отзыв?

Скажи: ты слышала ль? Скажи: ты поняла ли?

Скажи – чтоб в жизнь души я верить мог вполне

И знал, что светишь ты из-за туманной дали

Звездой таинственною мне!

<1857>

Лев Мей

Вечевой колокол

Над рекою, над пенистым Волховом,

На широкой Вадимовой площади,

Заунывно гудит-поет колокол.

Для чего созывает он Новгород?

Не меняют ли снова посадника?

Не волнуется ль Чудь непокорная?

Не вломились ли шведы иль рыцари?

Да не время ли кликнуть охотников

Взять неволей иль волей с Югории

Серебро и меха драгоценные?

Не пришли ли товары ганзейские,

Али снова послы сановитые

От великого князя Московского

За обильною данью приехали?

Нет! Уныло гудит-поет колокол…

Поет тризну свободе печальную,

Поет песню с отчизной прощальную…

«Ты прости, родимый Новгород!

Не сзывать тебя на вече мне,

Не гудеть уже мне по-прежнему:

Кто на Бога? Кто на Новгород?

Вы простите, храмы Божии,

Терема мои дубовые!

Я пою для вас в последний раз,

Издаю для вас прощальный звон.

Налети ты, буря грозная,

Вырви ты язык чугунный мой,

Ты разбей края мне медные,

Чтоб не петь в Москве, далекой мне,

Про мое ли горе горькое,

Про мою ли участь слезную,

Чтоб не тешить песнью грустною

Мне царя Ивана в тереме.

Ты прости, мой брат названый, буйный Волхов мой, прости!

Без меня ты празднуй радость, без меня ты и грусти.

Пролетело это время… не вернуть его уж нам,

Как и радость, да и горе мы делили пополам!

Как не раз печальный звон мой ты волнами заглушал,

Как раз и ты под гул мой, буйный Волхов мой, плясал.

Помню я, как под ладьями Ярослава ты шумел,

Как напутную молитву я волнам твоим гудел.

Помню я, как Боголюбский побежал от наших стен,

Как гремели мы с тобою: «Смерть вам, суздальцы, иль плен!»

Помню я: ты на Ижору Александра провожал;

Я моим хвалебным звоном победителя встречал.

Я гремел, бывало, звучный, – собирались молодцы,

И дрожали за товары иноземные купцы,

Немцы рижские бледнели, и, заслышавши меня,

Погонял литовец дикий быстроногого коня.

А я город, а я вольный звучным голосом зову

То на немцев, то на шведов, то на Чудь, то на Литву!

Да прошла пора святая: наступило время бед!

Если б мог – я б растопился в реки медных слез, да нет!

Я не ты, мой буйный Волхов! Я не плачу, – я пою!

Променяет ли кто слезы и на песню – на мою?

Слушай… нынче, старый друг мой, по тебе я поплыву,

Царь Иван меня отвозит во враждебную Москву.

Собери скорей все волны, все валуны, все струи —

Разнеси в осколки, в щепки ты московские ладьи,

А меня на дне песчаном синих вод твоих сокрой

И звони в меня почаще серебристою волной:

Может быть, из вод глубоких вдруг услыша голос мой,

И за вольность и за вече встанет город наш родной».

Над рекою, над пенистым Волховом,

На широкой Вадимовой площади,

Заунывно гудит-поет колокол;

Волхов плещет, и бьется, и пенится

О ладьи москвитян острогрудые,

А на чистой лазури, в поднебесье,

Главы храмов святых, белокаменных

Золотистыми слезками светятся.

1840

* * *

Не знаю, отчего так грустно мне при ней?

Я не влюблен в нее: кто любит, тот тоскует,

Он болен, изнурен любовию своей.

Он день и ночь в огне – он плачет и ревнует…

Я не влюблен… при ней бывает грустно мне —

И только… Отчего – не знаю. Оттого ли,

Что дума и у ней такой же просит воли,

Что сердце и у ней в таком же дремлет сне?

Иль от предчувствия, что некогда напрасно,

Но пылко мне ее придется полюбить?

Бог весть! А полюбить я не хотел бы страстно:

Мне лучше нравиться – по-своему грустить.

Взгляните, вот она: небрежно локон вьется,

Спокойно дышит грудь, ясна лазурь очей —

Она так хороша, так весело смеется…

Не знаю, отчего так грустно мне при ней?

1844

Канун 184… года

Уж полночь на дворе… Еще два-три мгновенья —

И отживающий навеки отживет

И канет в прошлое – в ту вечность без движенья…

Как грустно без тебя встречать мне Новый год…

Но, друг далекий мой, ты знаешь, что с тобою

Всегда соединен я верною мечтою:

Под обаянием ее могучих чар,

Надеждой сладкою свидания волнуем,

Я слышу бой часов и каждый их удар

Тебе передаю горячим поцелуем.

1844(?)

Сосна

Во сыром бору сосна стоит, растет;

Во чистом поле метель гудит, поет;

Над землею тучи серые шатром;

На земле снега пушистые ковром;

Вьюга, холод, но печальная сосна

Неизменна, как весною зелена.

Возвратится ли веселая весна,

Пробудится ли природа ото сна,

Прояснеют, улыбнутся небеса,

В листья нежные оденутся леса,

Заблестит сквозь зелень ландыш серебром,

Засинеет незабудка над ручьем,

Взглянет солнце с неба чистого светлей,

И зальется звонкой трелью соловей —

Всё по-прежнему печальна, зелена,

Думу думает тяжелую сосна.

Грустно, тяжко ей, раскидистой, расти:

Всё цветет, а ей одной лишь не цвести!

Собирая иглы острые свои,

Хочет в землю глубоко она уйти

Иль, сорвавшися с извилистых корней,

В небо взвихриться метелью из ветвей.

Да крепка земля, далеки небеса —

И стоит она, угрюмая краса,

И весною и зимою зелена,

И зимою и весною холодна…

Тяжело сосной печальною расти,

Не меняться никогда и не цвести,

Равнодушным быть и к счастью и к беде,

Но судьбою быть прикованным к земле,

Быть бессильным – превратиться в бренный прах

Иль вихрем разыграться в небесах!

<1845>

* * *

О ты, чье имя мрет на трепетных устах,

Чьи электрически-ореховые косы

Трещат и искрятся, скользя из рук впотьмах,

Ты, душечка моя, ответь мне на вопросы:

Не на вопросы, нет, а только на вопрос:

Скажи мне, отчего у сердца моего

Я сердце услыхал, не слыша своего?

Конец 1840-х или начало 1850-х годов

Хозяин

В низенькой светелке с створчатым окном

Светится лампадка в сумраке ночном:

Слабый огонечек то совсем замрет,

То дрожащим светом стены обольет.

Новая светелка чисто прибрана:

В темноте белеет занавес окна;

Пол отструган гладко; ровен потолок;

Печка развальная стала в уголок.

По стенам – укладки с дедовским ковром,

Крашеные пяльцы с стулом раздвижным

И кровать резная с пологом цветным.

На кровати крепко спит седой старик:

Видно, пересыпал хмелем пуховик!

Крепко спит – не слышит хмельный старина,

Что во сне лепечет под ухом жена.

Душно ей, неловко возле старика;

Свесилась с кровати полная рука;

Губы раскраснелись, словно корольки;

Кинули ресницы тень на полщеки;

Одеяло сбито, свернуто в комок;

С головы скатился шелковый платок;

На груди сорочка ходит ходенем,

И коса сползает по плечу ужом.

А за печкой кто-то нехотя ворчит:

Знать, другой хозяин по ночам не спит!

На мужа с женою смотрит домовой

И качает тихо дряхлой головой:

«Сладко им соснулось: полночь на дворе…

Жучка призатихла в теплой конуре:

Обошел обычным я дозорным дом —

Весело хозяить в домике таком!

Погреба набиты, закрома полны,

И на сеновале сена с три копны;

От конюшни кучки снега отгребешь,

Корму дашь лошадкам, гривы заплетешь,

Сходишь в кладовые, отмкнешь замки —

Клади дорогие ломят сундуки.

Все бы было ладно, все мне по нутру…

Только вот хозяйка нам не ко двору:

Больно черноброва, больно молода, —

На сердце тревога, в голове – беда!

Кровь-то говорлива, грудь-то высока…

Мигом одурачит мужа-старика…

Знать, и домовому не сплести порой

Бороду седую с черною косой.

При людях смеется, а – глядишь – тайком

Плачет да вздыхает – знаю я по ком!

Погоди ж, я с нею шуточку сшучу

И от черной думы разом отучу:

Только обоймется с грезой горячо —

Я тотчас голубке лапу на плечо,

За косу поймаю, сдерну простыню —

Волей аль неволей грезу отгоню…

Этим не проймется – пропадай она,

Баба-переметка, мужняя жена!

Всей косматой грудью лягу ей на грудь

И не дам ни разу наливной вздохнуть,

Защемлю ей сердце в крепкие тиски:

Скажут, что зачахла с горя да с тоски».

1849

Баркарола

Стихнул говор карнавала,

На поля роса упала,

Месяц землю серебрит,

Все спокойно, море спит.

Волны нянчают гондолу…

«Спой, синьора, баркаролу!

Маску черную долой,

Обойми меня и пой!..»

«Нет, синьор, не скину маски,

Не до песен, не до ласки:

Мне зловещий снился сон,

Тяготит мне сердце он».

«Сон приснился, что ж такое?

Снам не верь ты, все пустое;

Вот гитара, не тоскуй,

Спой, сыграй и поцелуй!..»

«Нет, синьор, не до гитары:

Снилось мне, что муж мой старый

Ночью тихо с ложа встал,

Тихо вышел на канал,

Завернул стилет свой в полу

И в закрытую гондолу —

Вон, как эта, там вдали —

Шесть немых гребцов вошли…»

<1850>

Песня

Как у всех-то людей праздничек,

День великий – помин по родителям,

Только я, сиротинка безродная,

На погосте поминок не правила.

Я у мужа вечор отпросилася:

«Отпусти, осударь, – похристосуюсь

На могиле со свекором-батюшкой».

Идучи, я с дороженьки сбилася,

Во темном лесу заплуталася,

У оврага в лесу опозналася.

В том овраге могила бескрестная:

Всю размыло ее ливнем-дождиком,

Размело-разнесло непогодушкой…

Подошла я к могиле – шатнулася,

Белой грудью о землю ударилась:

«Ты скажи мне, сырая могилушка!

Таково ли легко было молодцу

Загубить свою душеньку грешную,

Каково-то легко было девице

Под невольный венец снаряжатися?»

<1855>

Запевка

Ох, пора тебе на волю, песня русская,

Благовестная, победная, раздольная,

Погородная, посельная, попольная,

Непогодою-невзгодою повитая,

Во крови, в слезах крещенная-омытая!

Ох, пора тебе на волю, песня русская!

Не сама собой ты спелася-сложилася:

С пустырей тебя намыло снегом-дождиком,

Нанесло тебя с пожарищ дымом-копотью,

Намело тебя с сырых могил метелицей…

1856

<Из цикла «Еврейские песни»>

2

Хороша я и смугла,

Дочери Шалима!

Не корите, что была

Солнцем я палима,

Не найдете вы стройней

Пальмы на Энгадде:

Дети матери моей

За меня в разладе.

Я за братьев ветроград

Ночью сторожила,

Да девичий виноград

Свой не сохранила…

Добрый мой, душевный мой,

Что ты не бываешь?

Где пасешь в полдневный зной?

Где опочиваешь?

Я найду, я сослежу

Друга в полдень жгучий

И на перси положу

Смирною пахучей.

По опушке леса гнал

Он козлят, я – тоже,

И тенистый лес постлал

Нам двойное ложе —

Кровлей лиственной навис,

Темный, скромный, щедрый;

Наши звенья – кипарис,

А стропила – кедры.

1856

5

Сплю, но сердце чуткое не спит…

За дверями голос милого звучит:

«Отвори, моя невеста, отвори!

Догорело пламя алое зари;

Над лугами над шелковыми

Бродит белая роса

И слезинками перловыми

Мне смочила волоса;

Сходит с неба ночь прохладная —

Отвори мне, ненаглядная!»

«Я одежды легкотканые сняла,

Я омыла мои ноги и легла,

Я на ложе цепенею и горю —

Как я встану, как я двери отворю?»

Милый в дверь мою кедровую

Стукнул смелою рукой:

Всколыхнуло грудь пуховую

Перекатною волной,

И, полна желанья знойного,

Встала с ложа я покойного.

С смуглых плеч моих покров ночной

скользит;

Жжет нога моя холодный мрамор плит;

С черных кос моих струится аромат;

На руках запястья ценные бренчат.

Отперла я дверь докучную:

Статный юноша вошел

И со мною сладкозвучную

Потихоньку речь повел —

И слилась я с речью нежною

Всей душой моей мятежною.

<1849>

10

«Отчего же ты не спишь?

Знать, ценна утрата,

Что в полуночную тишь

Всюду ищешь брата?»

«Оттого, что он мне брат,

Дочери Шалима,

Что утрата из утрат

Тот, кем я любима.

Оттого, что здесь, у нас,

Резвых коз-лукавиц

По горам еще не пас

Ввек такой красавец;

Нет кудрей черней нигде;

Очи так и блещут,

Голубицами в воде

Синей влагой плещут.

Как заря, мой брат румян

И стройней кумира…

На венце его слиян

С искрами сапфира

Солнца луч, и подарён

Тот венец невесте…»

«Где же брат твой? Где же он?

Мы поищем вместе».

<1859>

* * *

Не верю, Господи, чтоб ты меня забыл,

Не верю, Господи, чтоб ты меня отринул:

Я твой талант в душе лукаво не зарыл,

И хищный тать его из недр моих не вынул.

Нет! в лоне у тебя, художника-творца,

Почиет Красота и ныне и от века,

И ты простишь грехи раба и человека

За песни Красоте свободного певца.

<1857>

* * *

Убей меня, Боже всесильный,

Предвечною правдой своей,

Всей грозною тайной могильной

И всем нерекомым убей —

Любви ты во мне не погубишь,

Не сдержишь к бессмертью порыв:

Люблю я – затем, что ты любишь,

Бессмертен – затем, что ты жив!

19 октября 1857

Одуванчики

Посвящается всем барышням

Расточительно-щедра,

Сыплет вас, за грудой груду,

Наземь вешняя пора,

Сыплет вас она повсюду:

Где хоть горсточка земли —

Вы уж, верно, расцвели.

Ваши листья так росисты,

И цветки так золотисты!

Надломи вас, хоть легко, —

Так и брызнет молоко…

Вы всегда в рою веселом

Перелетных мотыльков,

Вы в расцвет – под ореолом

Серебристых лепестков.

Хороши вы в день венчальный;

Но… подует ветерок,

И останется печальный,

Обнаженный стебелек…

Он цветка, конечно, спорей:

Можно выделать цикорий!

30 мая 1858

Сумерки

Оттепель… Поле чернеет;

Кровля на церкви обмокла;

Так вот и веет и веет —

Пахнет весною сквозь стекла.

С каждою новой ложбинкой

Водополь все прибывает,

И ограненною льдинкой

Вешняя звездочка тает.

Тени в углах шевельнулись,

Темные, сонные тени,

Вдоль по стенам потянулись,

На пол ложатся от лени…

Сон и меня так и клонит…

Тени за тенями – грезы…

Дума в неведомом тонет…

На сердце – крупные слезы.

Ох, если б крылья да крылья,

Если бы доля да доля,

Не было б мысли «бессилья»,

Не было б слова – «неволя».

1858

* * *

Хотел бы в единое слово

Я слить мою грусть и печаль

И бросить то слово на ветер,

Чтоб ветер унес его вдаль.

И пусть бы то слово печали

По ветру к тебе донеслось,

И пусть бы всегда и повсюду

Оно тебе в сердце лилось!

И если б усталые очи

Сомкнулись под грезой ночной,

О, пусть бы то слово печали

Звучало во сне над тобой.

<1859>

* * *

Он весел, он поет, и песня так вольна,

Так брызжет звуками, как вешняя волна,

И всё в ней радостью восторженною дышит,

И всякий верит ей, кто песню сердцем слышит;

Но только женщина и будущая мать

Душою чудною способна угадать,

В священные часы своей великой муки,

Как тяжки иногда певцу веселья звуки.

<1859>

Зяблику

Мне гроза дана в наследство:

Гром и молнию стеречь

Научило рано детство,

И понятна мне их речь.

Только молния-первинка

В сердце врежется стрелой —

Оживал я, как былинка,

Освеженная грозой,

Только в серой тучке грянет

Громозвучная краса,

За собою так и манит

Душу прямо в небеса!

А пройдет гроза, бывало,

В нашем садике цветы

Все поднимут покрывало:

Запоешь тогда и ты.

И тогда, смеясь над няней,

Убегал я в мокрый сад,

Под малинник, где зараней

Мне готов был водопад.

И бумажный я кораблик

В лужу мутную спускал.

Но тогда, мой милый зяблик,

Я тебя не понимал.

Не слыхал твоей я песни,

Хоть звучала мне она:

«Божье деревцо, воскресни,

Где гроза, там и весна!»

Начало 1859

Облака

Из альбома

Светло, цветно, легко, нарядно,

Дивяся собственной красе,

Любовно-близко и отрадно

По небу вы плывете все.

Взглянуть на вас – тоска и мука:

Вы рядом, жизнь вам весела…

Но вот, не менее светла,

Разоблачила вас наука

И вашу долю поняла:

Одни – вы плаваете низко,

Другие – ох как высоко,

И то, что кажется так близко,

Быть может, очень далеко…

<1860>

Когда она на миг…

Когда она на миг вся вспыхнет предо мною,

И сонный взор сверкнет падучею звездою,

И губы бледные окрасит ярко кровь —

Тогда я, как дитя, в вампиров верю вновь,

Тогда понятно мне, что темная есть сила

И что в себе таит и жизнь и смерть могила.

22 мая 1860

Ау-ау!

Ау-ау! Ты, молодость моя!

Куда ты спряталась, гремучая змея?

Скажи, как мне напасть, нечаянно, нежданно,

На след лукавый твой, затертый окаянно?

Где мне найти тебя, где задушить тебя

В моих объятиях, ревнуя и любя,

И обратить всю жизнь в предсмертные страданья

От ядовитого и жгучего лобзанья?..

<1861>

* * *

Я не обманывал тебя,

Когда, как бешеный любя,

Я рвал себе на части душу

И не сказал, что пытки трушу.

Я и теперь не обману,

Когда скажу, что клонит к сну

Меня борьба, что за борьбою

Мне шаг до вечного покою.

Но ты полюбишь ли меня,

Хотя в гробу, и, не кляня

Мой тленный труп, любовно взглянешь

На крышу гроба?.. Да?.. Обманешь!

<1861>

Барашки

По Неве встают барашки;

Ялик ходит ходенём…

Что вы, белые бедняжки,

Из чего вы и о чем?

Вас теперь насильно гонит

Ветер с запада… чужой…

Но он вам голов не склонит,

Как родимый, озерной.

Не согреет вас он летом,

Алой зорькой не блеснет,

Да и липовым-то цветом

С моря вас не уберет.

Что ж вы, глупенькое стадо,

Испугалися-то зря?

Там и запада не надо,

Где восточная заря.

Где невзгода – уж не горе,

Где восстал от сна народ,

Где и озеро, что море,

Гонит вас: «Вперед, вперед!»

<1861>

* * *

Милый друг мой! румянцем заката

Облилось мое небо, и ты,

Как заря, покраснела за брата

Прежней силы и юной мечты.

Не красней ты и сердцем воскресни:

Я ничем, кроме ласки и песни,

И любви без границ, без конца,

За тебя не прогневал Отца…

Преклонись же с молитвой дочерней

И попомни, что были всегда

И зарей и звездою вечерней

Утром – те же заря и звезда.

<1861>

Молитва

Боже мой, Боже! Ответствуй: зачем

Ты на призывы душевные нем,

И отчего ты, Господь Саваоф,

Словно не слышишь молитвенных слов?

Нет, услыхал ты, узнал – отчего

Я помолилась?.. Узнал – за кого.

Я за него помолилась затем,

Что на любовь мою глух был и нем

Он, как и ты же…

Помилуй, Господь!

Ведаешь: женщина кровь есть и плоть;

Ведая, женской любви не суди,

Яко сын твой вскормлен на женской груди.

29 сентября 1861

Лицеистам

Застольная песня

Собрались мы всей семьей —

И они, кого не стало,

Вместе с нами, как бывало,

Неотлучною душой!

Тени милые! Вы с нами!..

Вы, небесными лучами

Увенчав себе чело,

Здесь присущи всем собором

И поете братским хором

Нам про Царское Село, —

Где, маститой тайны святы,

Встали древние палаты,

Как немой завет веков;

Где весь Божий мир – в картинах;

Где, «при кликах лебединых»,

В темной зелени садов,

Словно птички голосисты,

Распевали лицеисты…

Каждый был тогда поэт,

Твердо знал, что май не долог

И что лучше царскоселок

Никого на свете нет!

Помянем же мы, живые,

За бокалами дружней

И могилы, нам святые,

И бессмертный наш лицей!..

19 октября 1861

Молодой месяц

Ясный месяц, ночной чародей!..

Вслед за зорькой вечерней пурпурною

Поднимись ты стезею лазурною,

Посвети мне опять поскорей…

Сердце молотом в грудь мне колотится,

Сердце чует: к нему не воротится

Всё, с чего обмирало оно…

Всё далеко теперь… Но далекую

Пережил бы я ночь звездоокую —

При надежде… А то – всё темно.

1861(?)

Мороз

Посвящено кому-то

Голубушка моя, склони ты долу взоры,

Взгляни ты на окно: какие там узоры

На стеклах расписал наш дедушка-мороз

Из лилий, ландышей и белоснежных роз.

Взгляни, как расписал он тайно иль не тайно,

Случайно говоря, а может, не случайно,

Хотя бы, например, вот это бы стекло?

Взгляни ж: перед тобой знакомое село,

Стоит себе оно, пожалуй, на пригорке…

.

Май 1862

Иван Никитин

Русь

Под большим шатром

Голубых небес —

Вижу – даль степей

Зеленеется.

И на гранях их,

Выше темных туч,

Цепи гор стоят

Великанами.

По степям в моря

Реки катятся,

И лежат пути

Во все стороны.

Посмотрю на юг —

Нивы зрелые,

Что камыш густой,

Тихо движутся;

Мурава лугов

Ковром стелется,

Виноград в садах

Наливается.

Гляну к северу —

Там, в глуши пустынь,

Снег, что белый пух,

Быстро кружится;

Подымает грудь

Море синее,

И горами лед

Ходит по морю;

И пожар небес

Ярким заревом

Освещает мглу

Непроглядную…

Это ты, моя

Русь державная,

Моя родина

Православная!

Широко ты, Русь,

По лицу земли

В красе царственной

Развернулася!

У тебя ли нет

Поля чистого,

Где б разгул нашла

Воля смелая?

У тебя ли нет

Про запас казны,

Для друзей стола,

Меча недругу?

У тебя ли нет

Богатырских сил,

Старины святой,

Громких подвигов?

Перед кем себя

Ты унизила?

Кому в черный день

Низко кланялась?

На полях своих,

Под курганами,

Положила ты

Татар полчища.

Ты на жизнь и смерть

Вела спор с Литвой

И дала урок

Ляху гордому.

И давно ль было,

Когда с Запада

Облегла тебя

Туча темная?

Под грозой ее

Леса падали,

Мать сыра-земля

Колебалася,

И зловещий дым

От горевших сел

Высоко вставал

Черным облаком!

Но лишь кликнул царь

Свой народ на брань —

Вдруг со всех концов

Поднялася Русь.

Собрала детей,

Стариков и жен,

Приняла гостей

На кровавый пир.

И в глухих степях,

Под сугробами,

Улеглися спать

Гости навеки.

Хоронили их

Вьюги снежные,

Бури севера

О них плакали!..

И теперь среди

Городов твоих

Муравьем кишит

Православный люд.

По седым морям

Из далеких стран

На поклон к тебе

Корабли идут.

И поля цветут,

И леса шумят,

И лежат в земле

Груды золота.

И во всех концах

Света белого

Про тебя идет

Слава громкая.

Уж и есть за что,

Русь могучая,

Полюбить тебя,

Назвать матерью,

Стать за честь твою

Против недруга,

За тебя в нужде

Сложить голову!

1851

Зимняя ночь в деревне

Весело сияет

Месяц над селом;

Белый снег сверкает

Синим огоньком.

Месяца лучами

Божий храм облит;

Крест под облаками,

Как свеча, горит.

Пусто, одиноко

Сонное село;

Вьюгами глубоко

Избы занесло.

Тишина немая

В улицах пустых,

И не слышно лая

Псов сторожевых.

Помоляся Богу,

Спит крестьянский люд,

Позабыв тревогу

И тяжелый труд.

Лишь в одной избушке

Огонек горит;

Бедная старушка

Там больна лежит.

Думает-гадает

Про своих сирот:

Кто их приласкает,

Как она умрет?

Горемыки-детки,

Долго ли до бед!

Оба малолетки,

Разуму в них нет;

Как начнут шататься

По дворам чужим —

Мудрено ль связаться

С человеком злым!..

А уж тут дорога

Не к добру лежит:

Позабудут Бога,

Потеряют стыд.

Господи, помилуй

Горемык-сирот!

Дай им разум-силу,

Будь ты им в оплот!..

И в лампадке медной

Теплится огонь,

Освещая бледно

Лик святых икон,

И черты старушки,

Полные забот,

И в углу избушки

Дремлющих сирот.

Вот петух бессонный

Где-то закричал;

Полночи спокойной

Долгий час настал.

И Бог весть отколе

Песенник лихой

Вдруг промчался в поле

С тройкой удалой,

И в морозной дали

Тихо потонул

И напев печали,

И тоски разгул.

1853

Бурлак

Эх, приятель, и ты, видно, горе видал,

Коли плачешь от песни веселой!

Нет, послушай-ка ты, что вот я испытал,

Так узнаешь о жизни тяжелой!

Девятнадцати лет, после смерти отца,

Я остался один сиротою;

Дочь соседа любила меня, молодца,

Я женился и зажил с женою!

Словно счастье на двор мне она принесла, —

Дай Бог царство небесное бедной! —

Уж такая-то, братец, хозяйка была,

Дорожила полушкою медной!

В зимний вечер, бывало, лучину зажжет

И прядет себе, глаз не смыкает;

Петухи пропоют – ну, тогда отдохнет

И приляжет; а чуть рассветает —

Уж она на ногах, поглядишь – побежит

И овцам и коровам даст корму,

Печь истопит и снова за прялкой сидит

Или что прибирает по дому.

Летом рожь станет жать иль снопы подавать

С земи на воз, – и горя ей мало.

Я, бывало, скажу: «Не пора ль отдыхать?»

«Ничего, говорит, не устала».

Иногда ей случится обновку купить

Для утехи, так скажет: «Напрасно:

Мы без этого будем друг друга любить,

Что ты тратишься, сокол мой ясный!»

Как в раю с нею жил!.. Да не нам, верно, знать,

Где и как нас кручина застанет!

Улеглася жена в землю навеки спать…

Вспомнишь – жизнь немила тебе станет!

Вся надежа была – словно вылитый в мать,

Темно-русый красавец сынишка.

По складам уж Псалтырь было начал читать…

Думал: «Выйдет мой в люди мальчишка!»

Да не то ему Бог на роду написал:

Заболел от чего-то весною, —

Я и бабок к нему, знахарей призывал,

Я поил наговорной водою,

Обещался рублевую свечку купить,

Пред иконою в церкви поставить, —

Не услышал Господь… И пришлось положить

Сына в гроб, на кладбище отправить…

Было горько мне, друг, в эти черные дни!

Опустились совсем мои руки!

Стали хлеб убирать, – в поле песни, огни,

А я сохну от горя и скуки!

Снега первого ждал: я продам, мол, вот рожь,

Справлю сани, извозничать буду, —

Вдруг, беда за бедой, – на скотину падеж…

Чай, по гроб этот год не забуду!

Кой-как зиму провел; вижу – честь мне не та:

То на сходке иной посмеется:

«Дескать, всякая вот что ни есть мелкота

Тоже в дело мирское суется!»

То бранят за глаза: «Не с его-де умом

Жить в нужде: видишь, как он ленится;

Нет, по-нашему так: коли быть молодцом,

Не тужи, хоть и горе случится!»

Образумил меня людской смех, разговор:

Видно, Бог свою помочь мне подал!

Запросилась душа на широкий простор…

Взял я паспорт; подушное отдал…

И пошел в бурлаки. Разгуляли тоску

Волги-матушки синие волны!..

Коли отдых придет – на крутом бережку

Разведешь огонек в вечер темный,

Из товарищей песню один заведет,

Те подхватят – и вмиг встрепенешься,

С головы и до ног жар и холод пойдет,

Слезы сдержишь – и сам тут зальешься!

Непогода ль случится и вдруг посетит

Мою душу забытое горе —

Есть разгул молодцу: Волга с шумом бежит

И про волю поет на просторе;

Ретивое забьется, и вспыхнешь огнем!

Осень, холод – не надобна шуба!

Сядешь в лодку – гуляй! Размахнешься веслом,

Силой с бурей помериться любо!

И летишь по волнам, только брызги кругом…

Крикнешь: «Ну, теперь Божия воля!

Коли жить – будем жить, умереть – так умрем!»

И в душе словно не было горя!

1854

Утро

Звезды меркнут и гаснут. В огне облака.

Белый пар по лугам расстилается.

По зеркальной воде, по кудрям лозняка

От зари алый свет разливается.

Дремлет чуткий камыш. Тишь – безлюдье вокруг.

Чуть приметна тропинка росистая.

Куст заденешь плечом – на лицо тебе вдруг

С листьев брызнет роса серебристая.

Потянул ветерок, воду морщит-рябит.

Пронеслись утки с шумом и скрылися.

Далеко-далеко колокольчик звенит.

Рыбаки в шалаше пробудилися,

Сняли сети с шестов, весла к лодкам несут…

А восток все горит-разгорается.

Птички солнышка ждут, птички песни поют,

И стоит себе лес, улыбается.

Вот и солнце встает, из-за пашен блестит,

За морями ночлег свой покинуло,

На поля, на луга, на макушки ракит

Золотыми потоками хлынуло.

Едет пахарь с сохой, едет – песню поет;

По плечу молодцу все тяжелое…

Не боли ты, душа! отдохни от забот!

Здравствуй, солнце да утро веселое!

1854, 1855

Внезапное горе

Вот и осень пришла. Убран хлеб золотой,

Все гумно у соседа завалено…

У меня только смотрит оно сиротой, —

Ничего-то на нем не поставлено!

А уж я ль свою силу для пашни жалел,

Был ленив за любимой работою,

Иль, как надо, удобрить ее не умел,

Или начал посев не с охотою?

А уж я ли кормилице – теплой весне —

Не был рад и обычая старого

Не держался – для гостьи с людьми наравне

Не затеплил свечу воску ярого!..

День и ночь всё я думал: авось, мол, дождусь!

Стану осенью рожь обмолачивать, —

Все, глядишь, на одежду детишкам собьюсь

И оброк буду в пору уплачивать.

Не дозрела моя колосистая рожь,

Крупным градом до корня побитая!..

Уж когда же ты, радость, на двор мой войдешь?

Ох, беда ты моя непокрытая!

Посидят, верно, детки без хлеба зимой,

Без одежды натерпятся холоду…

Привыкайте, родимые, к доле худой!

Закаляйтесь в кручинушке смолоду!

Всем не стать пировать… К горьким горе идет,

С ними всюду, как друг, уживается,

С ними сеет и жнет, с ними песни поет,

Когда грудь по частям разрывается!..

1854

Гнездо ласточки

Кипит вода, ревет ручьем,

На мельнице и стук и гром,

Колеса-то в воде шумят,

А брызги вверх огнем летят,

От пены-то бугор стоит,

Что мост живой, весь пол дрожит.

Шумит вода, рукав трясет,

На камни рожь дождем течет,

Под жерновом муку родит,

Идет мука, в глаза пылит.

Об мельнике и речи нет.

В пыли, в муке, и лыс, и сед,

Кричит весь день про бедный люд:

Вот тот-то мот, вот тот-то плут…

Сам, старый черт, как зверь глядит,

Чужим добром и пьян и сыт;

Детей забыл, жену извел;

Барбос с ним жил, барбос ушел…

Одна певунья-ласточка

Под крышей обжилась,

Свила-слепила гнездышко,

Детьми обзавелась.

Поет, пока не выгнали.

Чужой-то кров – не свой;

Хоть не любо, не весело,

Да свыкнешься с нуждой.

В ночь темную под крылышко

Головку подогнет

И спит себе под гром и стук,

Носком не шевельнет.

1856

Нищий

И вечерней и ранней порою

Много старцев, и вдов, и сирот

Под окошками ходит с сумою,

Христа ради на помощь зовет.

Надевает ли сумку неволя,

Неохота ли взяться за труд, —

Тяжела и горька твоя доля,

Бесприютный, оборванный люд!

Не откажут тебе в подаянье,

Не умрешь ты без крова зимой, —

Жаль разумное божье созданье,

Человека в грязи и с сумой!

Но беднее и хуже есть нищий:

Не пойдет он просить под окном,

Целый век, из одежды да пищи,

Он работает ночью и днем.

Спит в лачужке, на грязной соломе,

Богатырь в безысходной беде,

Крепче камня в несносной истоме,

Крепче меди в кровавой нужде.

По смерть зерна он в землю бросает,

По смерть жнет, а нужда продает;

О нем облако слезы роняет,

Про тоску его буря поет.

1857

Ночлег в деревне

Душный воздух, дым лучины,

Под ногами сор,

Сор на лавках, паутины,

По углам узор;

Закоптелые полати,

Черствый хлеб, вода,

Кашель пряхи, плач дитяти…

О, нужда, нужда!

Мыкать горе, век трудиться,

Нищим умереть…

Вот где нужно бы учиться

Верить и терпеть!

<1857 или 1858>

Дедушка

Лысый, с белой бородою,

Дедушка сидит.

Чашка с хлебом и водою

Перед ним стоит.

Бел как лунь, на лбу морщины,

С испитым лицом.

Много видел он кручины

На веку своем.

Все прошло; пропала сила,

Притупился взгляд;

Смерть в могилу уложила

Деток и внучат.

С ним в избушке закоптелой

Кто один живет.

Стар и он, и спит день целый,

С печки не спрыгнет.

Старику немного надо:

Лапти сплесть да сбыть —

Вот и сыт. Его отрада —

В Божий храм ходить.

К стенке, около порога,

Станет там, кряхтя,

И за скорби славит Бога,

Божее дитя.

Рад он жить, не прочь в могилу —

В темный уголок…

Где ты черпал эту силу,

Бедный мужичок?

<1857 или 1858>

* * *

Ярко звезд мерцанье

В синеве небес;

Месяца сиянье

Падает на лес.

В зеркало залива

Сонный лес глядит;

В чаще молчаливой

Темнота лежит.

Слышен меж кустами

Смех и разговор;

Жарко косарями

Разведен костер.

По траве высокой,

С цепью на ногах,

Бродит одиноко

Белый конь впотьмах.

Вот уж песнь заводит

Песенник лихой,

Из кружка выходит

Парень молодой.

Шапку вверх кидает,

Ловит – не глядит,

Пляшет-приседает,

Соловьем свистит.

Песне отвечает

Коростель в лугах,

Песня замирает

Далеко в полях…

Золотые нивы,

Гладь да блеск озер,

Светлые заливы,

Без конца простор,

Звезды над полями,

Глушь да камыши…

Так и льются сами

Звуки из души!

1858

* * *

Ехал из ярмарки ухарь-купец,

Ухарь-купец, удалой молодец.

Стал он на двор лошадей покормить,

Вздумал деревню гульбой удивить.

В красной рубашке, кудряв и румян,

Вышел на улицу, весел и пьян.

Собрал он девок-красавиц в кружок,

Выхватил с звонкой казной кошелек.

Потчует старых и малых вином:

«Пей-пропивай! Поживем – наживем!..»

Морщатся девки, до донышка пьют,

Шутят, и пляшут, и песни поют.

Ухарь-купец подпевает-свистит,

Оземь ногой молодецки стучит.

Синее небо, и сумрак, и тишь.

Смотрится в воду зеленый камыш.

Полосы света по речке лежат.

В золоте тучки над лесом горят.

Девичья пляска при зорьке видна,

Девичья песня за речкой слышна,

По лугу льется, по чаще лесной…

Там услыхал ее сторож седой;

Белый как лунь, он под дубом стоит,

Дуб не шелохнется, сторож молчит.

К девке стыдливой купец пристает,

Обнял, целует и руки ей жмет.

Рвется красотка за девичий круг:

Совестно ей от родных и подруг,

Смотрят подруги – их зависть берет.

Вот, мол, упрямице счастье идет.

Девкин отец свое дело смекнул,

Локтем жену торопливо толкнул.

Сед он, и рваная шапка на нем,

Глазом мигнул – и пропал за углом.

Девкина мать расторопна-смела

С вкрадчивой речью к купцу подошла:

«Полно, касатик, отстань – не балуй!

Девки моей не позорь – не целуй!»

Ухарь-купец позвенел серебром:

«Нет, так не надо… другую найдем!..»

Вырвалась девка, хотела бежать.

Мать ей велела на месте стоять.

Звездная ночь и ясна и тепла.

Девичья песня давно замерла.

Шепчет нахмуренный лес над водой,

Ветром шатает камыш молодой.

Синяя туча над лесом плывет,

Темную зелень огнем обдает.

В крайней избушке не гаснет ночник,

Спит на печи подгулявший старик,

Спит в зипунишке и в старых лаптях,

Рваная шапка комком в головах.

Молится Богу старуха жена,

Плакать бы надо – не плачет она.

Дочь их красавица поздно пришла,

Девичью совесть вином залила.

Что тут за диво! и замуж пойдет…

То-то, чай, деток на путь наведет!

Кем ты, люд бедный, на свет порожден?

Кем ты на гибель и срам осужден?

1858

Песня бобыля

Ни кола, ни двора,

Зипун – весь пожиток…

Эх, живи – не тужи,

Умрешь – не убыток!

Богачу-дураку

И с казной не спится;

Бобыль гол как сокол,

Поет-веселится.

Он идет да поет,

Ветер подпевает;

Сторонись, богачи!

Беднота гуляет!

Рожь стоит по бокам,

Отдает поклоны…

Эх, присвистни, бобыль!

Слушай, лес зеленый!

Уж не плачь ли, не плачь —

Слез никто не видит,

Оробей, загорюй —

Курица обидит.

Уж не сыт ли, не сыт —

В печаль не вдавайся;

Причешись, распахнись,

Шути-улыбайся!

Поживем да умрем, —

Будет голь пригрета…

Разумей, кто умен, —

Песенка допета!

1858

* * *

Вырыта заступом яма глубокая.

Жизнь невеселая, жизнь одинокая,

Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая,

Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая, —

Горько она, моя бедная, шла

И, как степной огонек, замерла.

Что же? усни, моя доля суровая!

Крепко закроется крышка сосновая,

Плотно сырою землею придавится,

Только одним человеком убавится…

Убыль его никому не больна,

Память о нем никому не нужна!..

Вот она – слышится песнь беззаботная,

Гостья погоста, певунья залетная,

В воздухе синем на воле купается;

Звонкая песнь серебром рассыпается…

Тише!.. О жизни покончен вопрос.

Больше не нужно ни песен, ни слез!

1860

Алексей Плещеев

Notturno

[12]

Ночь тиха… Едва колышет

Ветер темные листы.

Грудь моя томленьем дышит,

И тоской полны мечты…

Звуки дивные несутся,

Слышу я, в тиши ночной:

То замрут, то вновь польются

Гармонической волной.

Вот вдали между кустами

Свет в окне ее мелькнул…

Как бы жаркими устами

Я к устам ее прильнул!

Ночь бы целую в забвенье

Всё лобзал ее, лобзал…

И слезами упоенья

Грудь младую б обливал…

Но один я… Грустно, скучно!

Огонек в окне погас…

Глухо колокол докучный

Прогудел полночный час…

<1844>

Notturno

Я слышу, знакомые звуки

Несутся в ночной тишине —

Былые заснувшие муки

Они пробудили во мне.

Я слышу знакомые звуки,

Я жадно им прежде внимал

И молча на белые руки,

На светлые очи взирал.

Я слышу знакомые звуки,

И сердце стеснилось мое:

Я помню, в минуту разлуки,

Рыдая, я слушал ее.

Я слышу знакомые звуки

И вижу, опять предо мной

По клавишам белые руки

Скользят, серебримы луной…

<1845>

* * *

Когда я в зале многолюдном,

Тревогой тайною томим,

Внимаю Штрауса звукам чудным,

То полным грусти, то живым;

Когда пестреет предо мною

Толпа при свете ярких свеч;

И вот, улыбкой молодою

И белизной прозрачных плеч

Блистая, ты ко мне подходишь,

В меня вперяя долгий взор,

И разговор со мной заводишь,

Летучий, бальный разговор…

О, отчего так грустно, больно

Мне станет вдруг?.. Тебе едва

Я отвечаю, и невольно

На грудь клонится голова.

И всё мне кажется, судьбою

На муки ты обречена,

Что будет тяжкою борьбою

И эта грудь изнурена;

Что взор горит огнем страданья,

Слезу напрасно затая;

Что безотрадное рыданье

За смехом звонким слышу я!

И жаль мне, жаль тебя – и слезы

Готовы кануть из очей…

Но это всё больные грезы

Души расстроенной моей!

Прости мне, друг; не зная скуки,

Забыв пророческую речь,

Кружись, порхай под эти звуки

При ярком свете бальных свеч!

1845

* * *

Страдал он в жизни много, много,

Но сожаленья не просил

У ближних, так же как у Бога,

И гордо зло переносил.

А было время – и сомненья

Свои другим он поверял,

Но тщетно… бедный не слыхал

От брата слова утешенья!

Ему сказали: «Молод ты,

Остынет жар в крови с летами,

Исчезнут пылкие мечты…

Так точно было прежде с нами!»

Но простодушно верил он,

Что не напрасны те стремленья,

И прозревал он в отдаленье

Священной истины закон.

Ему твердили с укоризной,

Что не любил он край родной:

Он мир считал своей отчизной

И человечество – семьей!

И ту семью любил он страстно

И для ее грядущих благ

Истратить был готов всечасно

Избыток юных сил в трудах.

Но он любимым упованьям

Пределы всюду находил

В стране рабов слепых преданья

И жажды дел не утолил!

И умер он в борьбе бесплодной,

Никто его не разгадал;

Никто порывов не узнал

Души любящей, благородной…

Считали все его пустым,

И только юность пожалели:

Когда ж холодный труп отпели,

Рыданья не было над ним.

Над свежей юноши могилой

Теперь березы лишь шумят

Да утром пасмурным звучат

Напевы иволги унылой…

<1846>

* * *

Вперед! без страха и сомненья

На подвиг доблестный, друзья!

Зарю святого искупленья

Уж в небесах завидел я!

Смелей! Дадим друг другу руки

И вместе двинемся вперед.

И пусть под знаменем науки

Союз наш крепнет и растет.

Жрецов греха и лжи мы будем

Глаголом истины карать,

И спящих мы от сна разбудим,

И поведем на битву рать!

Не сотворим себе кумира

Ни на земле, ни в небесах;

За все дары и блага мира

Мы не падем пред ним во прах!

Провозглашать любви ученье

Мы будем нищим, богачам,

И за него снесем гоненье,

Простив безумным палачам!

Блажен, кто жизнь в борьбе кровавой,

В заботах тяжких истощил;

Как раб ленивый и лукавый,

Талант свой в землю не зарыл!

Пусть нам звездою путеводной

Святая истина горит;

И верьте, голос благородный

Не даром в мире прозвучит!

Внемлите ж, братья, слову брата,

Пока мы полны юных сил:

Вперед, вперед, и без возврата,

Что б рок вдали нам ни сулил!

<1846>

* * *

<Из Г. Гейне>

Возьми барабан и не бойся,

Целуй маркитантку звучней!

Вот смысл глубочайший искусства,

Вот смысл философии всей!

Сильнее стучи, и тревогой

Ты спящих от сна пробуди!

Вот смысл глубочайший искусства;

А сам маршируй впереди!

Вот Гегель! Вот книжная мудрость!

Вот дух философских начал!

Давно я постиг эту тайну.

Давно барабанщиком стал!

<1840>

При посылке Рафаэлевой Мадонны

Окружи счастием счастья достойную,

Дай ей сопутников, полных внимания;

Молодость светлую, старость спокойную,

Сердцу незлобному мир упования!

М. Лермонтов

В часы тяжелых дум, в часы разуверенья,

Когда находим жизнь мы скучной и пустой

И дух слабеет наш под бременем сомненья,

Нам нужен образец терпения святой.

А если те часы печали неизбежны

И суждено вам их в грядущем испытать,

Быть может, этот лик, спокойный, безмятежный,

Вам возвратит тогда и мир и благодать!

Вы обретете вновь всю силу упованья,

И теплую мольбу произнесут уста,

Когда предстанет вам Рафаэля созданье,

Мадонна чистая, обнявшая Христа!

Не гасла вера в ней и сердце не роптало,

Но к небу мысль всегда была устремлена;

О, будьте же и вы – что б вас ни ожидало —

Исполнены любви и веры, как она!

Да не смущает вас душевная тревога;

Да не утратите средь жизненного зла,

Как не утратила святая матерь Бога,

Вы сердца чистоты и ясности чела.

<Февраль 1853>

Весна

Und Freud’ und Wonne

Aus jeder Brust!

О Erd’, o Sonne!

O Glhck, o Lust![13]

Гёте

В старый сад выхожу я, росинки

Как алмазы на листьях горят;

И цветы мне головкой кивают,

Разливая кругом аромат.

Всё влечет, веселит мои взоры:

Золотая пчела на цветке,

Разноцветные бабочки крылья

И прыжки воробья на песке.

Как ярка эта зелень деревьев!

Купол неба так чист и глубок!

И брожу я, восторгом объятый,

И слеза застилает зрачок.

За оградой садовой чернеет

Полоса взбороненной земли,

И покрытые соснами горы

Поднимаются к небу вдали.

Как любовью и радостью дышит

Вся природа под вешним лучом,

И душа благодарная чует

Здесь присутствие Бога во всем!

Снова крепнут дремавшие силы;

Новой жизни приходит пора,

И становится всё так возможным,

Что мечтою казалось вчера!

Как прекрасна весна! Миллионы

Ей навстречу звучат голосов,

И в моем воскресающем сердце

Ей привет вдохновенный готов!

1853

Зимнее катанье

Зимней ночью при луне

Я душе твоей раскрою

Всё, что ясно будет мне.

Фет

Посмотри, на небе звезды,

Снег блистает серебром,

Едем, друг мой… ночью зимней

Мчаться весело вдвоем.

Полетит как птица тройка,

Колокольчик зазвенит,

И раскинется пред нами

Бесконечной степи вид.

Всё, что сердце днем тревожит:

И забот докучных рой,

И судьбы насмешки злые —

Всё забудем мы с тобой.

И пускай перенесемся,

Обаяния полны,

В мир волшебных пестрых сказок

Нашей доброй старины.

Будем думать, что в хрустальный

Ты дворец заключена,

Что тебя я похищаю

От седого колдуна…

Что мечом моим булатным

Сторож твой – косматый зверь —

Поражен, и мы с тобою

Птицы вольные теперь.

Право, этот мир чудесный

Лучше нашего в стократ:

Лучше козни чародеев,

Чем житейский наш разлад.

Едем! ждут за воротами

Сани, крытые ковром:

В небе месяц, в небе звезды

Снег блистает серебром!

<1857>

* * *

О нет, не всякому дано

Святое право обличенья!

Кто не взрастил в себе зерно

Любви живой и отреченья,

И бесполезно и смешно

На мир его ожесточенье.

Но если праведная речь

Из сердца чистого стремится,

Она разит, как божий меч:

Дрожит, бледнеет и стыдится

Пред нею тот, кого обречь

Она проклятью не страшится.

Но где тот века проводник,

Что скуп на речи, щедр на дело,

Что, заглушив страстей язык,

Идя на подвиг честно, смело,

Благой пример являть привык

Толпе, в неправде закоснелой?

Где он? Нас к бездне привела

Стезя безверья и порока!

Рабам позорной лжи и зла

Пошли, пошли, Господь, пророка,

Чтоб речь его нам сердце жгла

И содрогнулись мы глубоко!

<1858>

* * *

Он шел безропотно тернистою дорогой,

Он встретил радостно и гибель и позор;

Уста, вещавшие ученье правды строгой,

Не изрекли толпе глумящейся укор.

Он шел безропотно и, на кресте распятый,

Народам завещал и братство и любовь:

За этот грешный мир, порока тьмой объятый,

За ближнего лилась его святая кровь.

О дети слабые скептического века!

Иль вам не говорит могучий образ тот

О назначении великом человека

И волю спящую на подвиг не зовет?

О нет! не верю я. Не вовсе заглушили

В нас голос истины корысть и суета:

Еще настанет день… Вдохнет и жизнь и силу

В наш обветшалый мир учение Христа!

<1858>

Мой садик

Как мой садик свеж и зелен!

Распустилась в нем сирень;

От черемухи душистой

И от лип кудрявых – тень…

Правда, нет в нем бледных лилий,

Горделивых георгин,

И лишь пестрые головки

Возвышает мак один.

Да подсолнечник у входа,

Словно верный часовой,

Сторожит себе дорожку,

Всю поросшую травой…

Но люблю я садик скромный:

Он душе моей милей

Городских садов унылых

С сетью правильных аллей.

И весь день, в траве высокой

Лежа, слушать бы я рад,

Как заботливые пчелы

Вкруг черемухи жужжат.

А когда на садик сыплет

Блеск лучей своих луна,

Я сажусь в раздумье тихом

У открытого окна.

Посребренных и дрожащих

Листьев я внимаю шум,

И, одна другой сменяясь,

Грезы мне волнуют ум.

И несут на крыльях легких

В мир иной меня оне…

Как сияет ярко солнце

В той неведомой стране!

Нет вражды под этим солнцем,

Нашей лжи вседневной нет;

Человека озаряет

Там любви и правды свет!

Всё, что истины пророки

Обещают нам вдали,

Люди в братстве неразрывном

Навсегда там обрели…

О, как сладки эти грезы!

Разрастайся ж, расцветай

Ты, мой садик! и почаще

На меня их навевай.

<1858>

* * *

Скучная картина!

Тучи без конца,

Дождик так и льется,

Лужи у крыльца…

Чахлая рябина

Мокнет под окном;

Смотрит деревушка

Сереньким пятном.

Что ты рано в гости,

Осень, к нам пришла?

Еще просит сердце

Света и тепла!

Все тебе не рады!

Твой унылый вид

Горе да невзгоды

Бедному сулит.

Слышит он заране

Крик и плач ребят;

Видит, как от стужи

Ночь они не спят;

Нет одежды теплой,

Нету в печке дров…

Ты на чей же, осень,

Поспешила зов?

Вон и худ и бледен

Сгорбился больной…

Как он рад был солнцу,

Как был бодр весной!

А теперь – наводит

Желтых листьев шум

На душу больную

Рой зловещих дум!

Рано, рано, осень,

В гости к нам пришла…

Многим не дождаться

Света и тепла!

<1860>

Молчание

<Из М. Гартмана>

Ни слова, о друг мой, ни вздоха…

Мы будем с тобой молчаливы…

Ведь молча над камнем могильным

Склоняются грустные ивы…

И только, склонившись, читают,

Как я, в твоем взоре усталом,

Что были дни ясного счастья,

Что этого счастья – не стало!

<1861>

* * *

Нет! лучше гибель без возврата,

Чем мир постыдный с тьмой и злом,

Чем самому на гибель брата

Смотреть с злорадным торжеством.

Нет! лучше в темную могилу

Унесть безвременно с собой

И сердца пыл, и духа силу,

И грез безумных, страстных рой,

Чем, всё тупея и жирея,

Влачить бессмысленно свой век,

С смиреньем ложным фарисея

Твердя: «Бессилен человек»,

Чем променять на сон отрадный

И честный труд, и честный бой

И незаметно в тине смрадной,

В грязи увязнуть с головой!

Июнь 1861

Поэту

Пускай заманчив гладкий путь,

Но ты своей высокой цели,

Поэт, и в песнях и на деле

Неколебимо верен будь.

Иди, послушный до конца

Призывам истины могучим;

Иди по терниям колючим,

Без ободренья и венца.

И будь бестрепетным бойцом,

Бойцом за право человека;

Не дай заснуть в пороках века

Твоей душе постыдным сном.

И будет песнь твоя сильна,

Как Божий меч, как гром небесный;

И не умрет в сердцах она,

Хотя бы смолк твой голос честный.

Июль 1861

Отчизна

Природа скудная родимой стороны!

Ты дорога душе моей печальной;

Когда-то, в дни моей умчавшейся весны,

Манил меня чужбины берег дальный…

И пылкая мечта, бывало, предо мной

Рисует всё блестящие картины:

Я вижу свод небес прозрачно-голубой,

Громадных гор зубчатые вершины…

Облиты золотом полуденных лучей,

Казалось, мирт, платаны и оливы

Зовут меня под сень раскидистых ветвей

И розы мне кивают молчаливо…

То были дни, когда о цели бытия

Мой дух, среди житейских обольщений,

Еще не помышлял… И, легкомыслен, я

Лишь требовал у жизни наслаждений.

Но быстро та пора исчезла без следа,

И скорбь меня нежданно посетила…

И многое, чему душа была чужда,

Вдруг стало ей и дорого и мило.

Покинул я тогда заветную мечту

О стороне волшебной и далекой…

И в родине моей узрел я красоту,

Незримую для суетного ока…

Поля изрытые, колосья желтых нив,

Простор степей, безмолвно величавый;

Весеннею порой широких рек разлив,

Таинственно шумящие дубравы;

Святая тишина убогих деревень,

Где труженик, задавленный невзгодой,

Молился небесам, чтоб новый, лучший день

Над ним взошел – великий день свободы.

Вас понял я тогда; и сердцу так близка

Вдруг стала песнь моей страны родимой —

Звучала ль в песне той глубокая тоска

Иль слышался разгул неудержимый.

Отчизна! не пленишь ничем ты чуждый взор…

Но ты мила красой своей суровой

Тому, кто сам рвался на волю и простор,

Чей дух носил гнетущие оковы…

<1862>

Родное

Свесилась уныло

Над оврагом ива,

И все дно оврага

Поросло крапивой.

В стороне могила

Сиротеет в поле:

Кто-то сам покончил

С горемычной долей!

Вон вдали чернеют,

Словно пни, избушки:

Не из той ли был он

Бедной деревушки?

Там, чай, труд да горе,

Горе без исхода…

И кругом такая

Скудная природа!

Рытвины да кочки,

Даль полей немая;

И летит над ними

С криком галок стая…

Надрывает сердце

Этот вид знакомый…

Грустно на чужбине,

Тяжело и дома!

<1863>

* * *

Природа-мать! К тебе иду

С своей глубокою тоскою;

К тебе усталой головою

На лоно с плачем припаду.

Твоих лесов немолчный шум

И нив златистых колыханье,

Лазурь небес и вод журчанье

Разгонят мрак гнетущих дум.

Пусть говорят, что ты к людской

Тоске и скорби безучастна,

Что исцеления напрасно

Ждать от тебя душе больной.

Нет, я не верю! С нами ты

Живешь одною жизнью полной;

Или зачем же ропщут волны

И грустно шепчутся листы?

Зачем же с неба хор светил

Земле так ласково сияет

И слезы чистые роняет

Роса на свежий дерн могил?

На всё ответ в тебе найдет

Тот, кто с любовью бесконечной

К тебе и гнет тоски сердечной,

И радость светлую несет.

О, не отринь, природа-мать,

Борьбой измученного сына,

Чтобы хотя на миг единый

Сошла мне в душу благодать!

Чтобы с себя я мог стряхнуть

И лжи и лености оковы

И с сердцем чистым, с силой новой

Опять пустился бодро в путь…

Да окрылит дух падший мой

Восторг могучими крылами;

Да буду мыслью и делами

Я верен истине одной?

<1862>

В лесу

Шумели листья под ногами,

Мы шли опушкою лесной.

Роса над спящими лугами

Ложилась белой пеленой.

Мы шли. Он молод был, звучала

Отвагой пламенная речь.

Он говорил: «Пора настала,

И стыдно нам себя беречь.

Дружней приняться за работу

Должны все честные умы;

И лжи и зла двойному гнету

Довольно подчинялись мы.

Довольно трусости и лени,

К нам перешедшей от отцов,

И бесполезных сожалений,

И красноречия цветов.

Пускай толпа за подвиг смелый

Нам шлет бессмысленный укор;

Не бросим мы святого дела!

Мы встретим радостно позор!..»

Речам восторженным внимая,

Я думал: «Дай-то, дай-то Бог,

Чтоб, на неправду восставая,

Ты в битве той не изнемог!»

Он замолчал… А лес сосновый,

Кивая, ветви простирал,

Как бы его на труд суровый,

На путь святой благословлял…

<1862>

Умирающий

Оставь, душа, сомненья и надежды!

Конец борьбе с мирским всесильным злом.

Я чувствую: сомкнутся скоро вежды.

Близка пора заснуть последним сном!

Истощены бесплодно наши силы;

Мы не щадя их тратили в борьбе;

Но у дверей темнеющей могилы

Мы не пошлем проклятия судьбе.

И от нее не ждем мы воздаянья

За всё, чем жизнь была отравлена…

Страдали мы – но были те страданья

Дороже нам бездействия и сна.

Покинем мир спокойно, без упрека;

Пусть не для нас победные венцы,

Пусть цель от нас была еще далеко,

Но пали мы как честные борцы!..

<1863>

* * *

Иль те дни еще далеки,

Далека еще пора.

Вами зримая, пророки,

Провозвестники добра?

Скоро ль сменится любовью

Эта ненависть племен

И не будет братской кровью

Меч народов обагрен?

Скоро ль мысль в порыве смелой

Лжи оковы разобьет;

Скоро ль слово станет делом,

Дело даст обильный плод?

Скоро ль разума над силой

Мир увидит торжество?

Или мы сойдем в могилы

Только с верою в него?

Засветись, о день счастливый!

Разгони густой туман,

Что лежит еще на нивах

Стольких сном объятых стран!

<1870>

Весна

Уж тает снег, бегут ручьи,

В окно повеяло весною…

Засвищут скоро соловьи,

И лес оденется листвою!

Чиста небесная лазурь,

Теплей и ярче солнце стало,

Пора метелей злых и бурь

Опять надолго миновала.

И сердце сильнотак в груди

Стучит, как будто ждет чего-то,

Как будто счастье впереди

И унесла зима заботы!

Все лица весело глядят.

«Весна!» – читаешь в каждом взоре;

И тот, как празднику, ей рад,

Чья жизнь – лишь тяжкий труд и горе.

Но резвых деток звонкий смех

И беззаботных птичек пенье

Мне говорят – кто больше всех

Природы любит обновленье!

<1872>

Из жизни

1

Из школы детки воротились;

Как разрумянил их мороз!

Вот у крыльца, хвостом виляя,

Встречает их лохматый пес.

Они погладили барбоску,

Он нежно их лизнул в лицо,

И с звонким хохотом взбежали

Малютки живо на крыльцо.

Стучатся в двери; отворяет,

С улыбкой доброй, няня им:

«Пришли! Небось уж захотелось

Покушать птенчикам моим!»

Снимает с мальчика тулупчик

И шубку с девочки она;

Черты старушки просветлели,

Любовь в глазах ее видна.

И, чмокнув няню, ребятишки

Пустились в комнаты бегом;

Трясется пол под их ногами,

Весь ожил старый, тихий дом!

Отец угрюм; он в кабинете

Всё что-то пишет. В спальне мать

Лежит больная; мигом дети

К ней забралися на кровать.

Вот мальчик, с гордостью тетрадку

Из сумки вынув, показал:

«Смотри-ко, мама, две странички

Я без ошибок написал!»

«А я сегодня рисовала, —

Сказала девочка, – взгляни,

Какая сосенка густая,

А возле кустики и пни.

Ведь всё сама я, право, мама,

Не поправлял учитель мне…»

И мать недуг свой забывает,

Внимая детской болтовне.

Встал и отец из-за работы,

Звенящий слыша голосок.

«Ну что вы, крошки, хорошо ли

Сегодня знали свой урок?»

Спрыгнув с кровати, вперегонку

Бегут они обнять отца…

И грусть мгновенно исчезает

С его усталого лица.

И даже солнышко, казалось,

В окно смотрело веселей

И блеском ярким осыпало

Головки русые детей!

И птичка в клетке тесной, вторя

Веселым детским голосам,

Не умолкая заливалась,

Как бы навстречу вешним дням!

2

Дед, поднявшись спозаранку,

К внучкам в комнату спешит;

«Доброй весточкой утешить

Вас пришел я, – говорит. —

Всё зимы вы ждали, детки,

Надоела вам давно

Осень хмурая с дождями;

Посмотрите же в окно!

За ночь выпал снег глубокий,

И мороз как в декабре;

Уж впрягли в салазки Жучку

Ребятишки на дворе».

И тормошит дед раскрывших

Глазки сонные внучат!

Но на старого плутишки

Недоверчиво глядят.

«Это, – думают, – нарочно

Всё он выдумал, чтоб мы

Поскорей с постели встали;

Никакой там нет зимы!»

«Полно, дедушка! Ты хочешь

Засадить нас за урок, —

Отвечает младший внучек, —

Дай поспать еще часок!»

Рассмеялся дед – любимец

Старика был этот внук;

Хоть проказничал он часто,

Всё ему сходило с рук.

«Ах, лентяй! Еще не верить

Смеешь ты моим словам…

Марш сейчас с кровати, соня,

И смотри в окошко сам!

Или нет… Ведь пол холодный;

Босиком нельзя ходить,

Донесу тебя к окошку

На себе я, так и быть».

Вмиг вскарабкался на плечи

Мальчуган ему – и рад;

Пышут розовые щечки,

И смеется детский взгляд.

Поднял штору дед, – и точно!

Снег под солнечным лучом

Бриллиантами сверкает,

Отливает серебром.

«Слава Богу! Слава Богу!» —

Детки весело кричат.

И в уме их возникает

Уж картин знакомых ряд:

На салазках с гор катанье

И катанье на коньках…

И рождественская елка

Сверху донизу в огнях!

«Ну вставайте же, лентяи,

Я уж кучеру сказал,

Чтоб ковром покрыл он сани

И Савраску запрягал.

Гостью-зимушку покатим

Мы встречать на хуторок;

Побегут за нами следом

И Барбоска и Дружок.

Ваших кроликов любимых

Там покормим мы, друзья,

И шагающего важно

С умным видом журавля.

Посмеемся над сердитым

И ворчливым индюком;

Всех коровушек мы с вами,

Птичий двор весь обойдем.

А покамест мы гуляем,

Самоварчик закипит…

И яичницу, пожалуй,

Дед потом вам смастерит».

Деду ждать пришлось недолго:

Не успел умолкнуть он,

На ногах уж были детки,

Позабыв и лень и сон.

Вот умылись и оделись

И смотреть бегут скорей,

Запрягает ли Савраску

Кучер дедушкин, Матвей.

Солнце яркое сияет

В зимнем небе голубом,

И равниной снежной мчатся

Сани, крытые ковром.

Визг и крик! Всему хохочут

Детки резвые до слез;

Обдает их снежной пылью,

Лица щиплет им мороз…

Двое в санках, рядом с дедом,

А один на облучке.

«Ну! – кричит. – Пошел, Савраска!

Скоро будем в хуторке?..»

Как ни счастливы малютки,

Но еще счастливей дед…

Словно с плеч его свалилось

Целых пять десятков лет!

<1873>

На берегу

Картинка

Домик над рекою,

В окнах огонек,

Светлой полосою

На воду он лег.

В доме не дождутся

С ловли рыбака:

Обещал вернуться

Через два денька.

Но прошел и третий,

А его всё нет.

Ждут напрасно дети,

Ждет и старый дед,

Всех нетерпеливей

Ждет его жена,

Ночи молчаливей

И как холст бледна.

Вот за ужин сели,

Ей не до еды.

«Как бы в самом деле

Не было беды».

Вдоль реки несется

Лодочка, на ней

Песня раздается

Всё слышней, слышней.

Звуки той знакомой

Песни услыхав,

Дети вон из дому

Бросились стремглав.

Весело вскочила

Из-за прялки мать,

И у деда сила

Вдруг нашлась бежать.

Песню заглушает

Звонкий крик ребят;

Тщетно унимает

Старый дед внучат.

Вот и воротился

Весел и здоров!

В россказни пустился

Тотчас про улов.

В морды он и в сети

Наловил всего;

С любопытством дети

Слушают его.

Смотрит дед на щуку —

«Больно велика!»

Мать сынишке в руку

Сует окунька,

Девочка присела

Около сетей

И взяла несмело

Парочку ершей.

Прыгают, смеются

Детки, если вдруг

Рыбки встрепенутся,

Выскользнут из рук.

Долго раздавался

Смех их над рекой;

Ими любовался

Месяц золотой.

Ласково мерцали

Звезды с вышины,

Детям обещали

Радостные сны.

<1874>

Старик

У лесной опушки домик небольшой

Посещал я часто прошлою весной.

В том домишке бедном жил седой лесник.

Памятен мне долго будешь ты, старик.

Как приходу гостя радовался ты!

Вижу, как теперь я, добрые черты…

Вижу я улыбку на лице твоем —

И морщинкам мелким нет числа на нем!

Вижу армячишко рваный на плечах,

Шапку на затылке, трубочку в зубах;

Помню смех твой тихий, взгляд потухших глаз,

О житье минувшем сбивчивый рассказ.

По лесу бродили часто мы вдвоем;

Старику там каждый кустик был знаком.

Знал он, где какая птичка гнезда вьет,

Просеки, тропинки знал наперечет.

А какой охотник был до соловьев!

Всю-то ночь, казалось, слушать он готов,

Как в зеленой чаще песни их звучат;

И еще любил он маленьких ребят.

На своем крылечке сидя каждый день,

Ждет, бывало, деток он из деревень.

Много их сбегалось к деду вечерком;

Щебетали, словно птички перед сном:

«Дедушка, голубчик, сделай мне свисток».

«Дедушка, найди мне беленький грибок».

«Ты хотел мне нынче сказку рассказать».

«Посулил ты белку, дедушка, поймать».

«Ладно, ладно, детки, дайте только срок,

Будет вам и белка, будет и свисток!»

И смеясь, рукою дряхлой гладил он

Детские головки, белые как лен.

Ждал поры весенней с нетерпеньем я:

Думал, вот приеду снова в те края

И отправлюсь к другу старому скорей.

Он навстречу выйдет с трубочкой своей

И начнет о сельских новостях болтать.

По лесу бродить с ним будем мы опять,

Слушая, как в чаще свищут соловьи…

Но, увы! желанья не сбылись мои.

Как с деревьев падать начал лист сухой,

Смерть подкралась к деду тихою стопой.

Одинок угас он в домике своем,

И горюют детки больше всех по нем:

«Кто поймает белку, сделает свисток?»

Долго будет мил им добрый старичок.

И где спит теперь он непробудным сном,

Часто голоса их слышны вечерком…

<1877>

* * *

Тебе обязан я спасеньем

Души, измученной борьбой,

Твоя любовь – мне утешеньем,

Твои слова – закон святой!

Ты безотрадную темницу

Преобразила в рай земной,

Меня ты к жизни пробудила

И возвратила мне покой.

Теперь я снова оживился,

Гляжу вперед теперь смелей,

Мне в жизни новый путь открылся,

Идти по нем спешу скорей!

1879

Памяти Пушкина

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Пушкин

Пока надеждою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Пушкин

Мы чтить тебя привыкли с детских лет,

И дорог нам твой образ благородный;

Ты рано смолк; но в памяти народной

Ты не умрешь, возлюбленный поэт!

Бессмертен тот, чья муза до конца

Добру и красоте не изменяла,

Кто волновать умел людей сердца

И в них будить стремленье к идеалу;

Кто сердцем чист средь пошлости людской,

Средь лжи кто верен правде оставался

И кто берег ревниво светоч свой,

Когда на мир унылый мрак спускался.

И всё еще горит нам светоч тот,

Всё гений твой пути нам освещает;

Чтоб духом мы не пали средь невзгод,

О красоте и правде он вещает.

Все лучшие порывы посвятить

Отчизне ты зовешь нас из могилы;

В продажный век, век лжи и грубой силы

Зовешь добру и истине служить.

Вот почему, возлюбленный поэт,

Так дорог нам твой образ благородный;

Вот почему неизгладимый след

Тобой оставлен в памяти народной!

<1880>

Константин Случевский

На кладбище

[14]

Я лежу себе на гробовой плите,

Я смотрю, как ходят тучи в высоте,

Как под ними быстро ласточки летят

И на солнце ярко крыльями блестят.

Я смотрю, как в ясном небе надо мной

Обнимается зеленый клен с сосной,

Как рисуется по дымке облаков

Подвижной узор причудливых листов.

Я смотрю, как тени длинные растут,

Как по небу тихо сумерки плывут,

Как летают, лбами стукаясь, жуки,

Расставляют в листьях сети пауки…

Слышу я, как под могильною плитой

Кто-то ежится, ворочает землей,

Слышу я, как камень точат и скребут

И меня чуть слышным голосом зовут:

«Слушай, милый, я давно устал лежать!

Дай мне воздухом весенним подышать,

Дай мне, милый мой, на белый свет взглянуть,

Дай расправить мне придавленную грудь.

В царстве мертвых только тишь да темнота,

Корни цепкие, да гниль, да мокрота,

Очи впавшие засыпаны песком,

Череп голый мой источен червяком,

Надоела мне безмолвная родня.

Ты не ляжешь ли, голубчик, за меня?»

Я молчал и только слушал: под плитой

Долго стукал костяною головой,

Долго корни грыз и землю скреб мертвец,

Копошился и притихнул наконец.

Я лежал себе на гробовой плите,

Я смотрел, как мчались тучи в высоте,

Как румяный день на небе догорал,

Как на небо бледный месяц выплывал,

Как летали, лбами стукаясь, жуки,

Как на травы выползали светляки…

В больнице всех скорбящих

Еще один усталый ум погас…

Бедняк играет глупыми словами…

Смеется!.. Это он осмеивает нас,

Как в дни былые был осмеян нами.

Слеза мирская в людях велика!

Велик и смех… Безумные плодятся…

О, берегитесь вы, кому так жизнь легка,

Чтобы с безумцем вам не побрататься!

Чтоб тот же мрак не опустился в вас;

Он ближе к нам, чем кажется порою…

Да кто ж, поистине, скажите, кто из нас

За долгий срок не потемнел душою?

Lux aeterna

[15]

Когда свет месяца бесстрастно озаряет

Заснувший ночью мир и все, что в нем живет,

Порою кажется, что свет тот проникает

К нам, в отошедший мир, как под могильный свод.

И мнится при луне, что мир наш – мир загробный,

Что где-то, до того, когда-то жили мы,

Что мы – не мы, послед других существ, подобный

Жильцам безвыходной, таинственной тюрьмы.

И мы снуем по ней какими-то тенями,

Чужды грядущему и прошлое забыв.

В дремоте тягостной, охваченные снами,

Не жизнь, но право жить как будто сохранив…

В киеве ночью

Спит пращур городов! А я с горы высокой

Смотрю на очерки блестящих куполов,

Стремящихся к звездам над уровнем домов,

Под сенью темною, лазурной и стоокой.

И Днепр уносится… Его не слышу я, —

За далью не шумит блестящая струя.

О нет! Не месяц здесь живой красе причина!

Когда бы волю дать серебряным лучам

Скользить в безбрежности по темным небесам,

Ты не явилась бы, чудесная картина,

И разбежались бы безмолвные лучи,

Чтоб сгинуть, потонуть в неведомой ночи.

Но там, где им в пути на землю пасть случилось,

Чтобы светить на то, что в тягостной борьбе,

Так или иначе, наперекор судьбе,

Бог ведает зачем, составилось, сложилось —

Иное тем лучам значение иметь:

В них мысль затеплилась! Ей пламенем гореть!

Суть в созданном людьми, их тяжкими трудами,

В каменьях, не в лучах, играющих на них,

Суть в исчезанье сил, когда-то столь живых.

Сил, возникающих и гибнущих волнами,—

А кроткий месяц тут, конечно, ни при чем

С его бессмысленным серебряным лучом.

* * *

Я задумался и – одинок остался;

Полюбил и – жизнь великой степью стала;

Дружбу я узнал и – пламя степь спалило;

Плакал я и – василиски нарождались.

Стал молиться я – пошли по степи тени;

Стал надеяться и – свет небес погаснул;

Проклял я – застыло сердце в страхе;

Я заснул – но не нашел во сне покоя…

Усомнился я – заря зажглась на небе,

Звучный ключ пробился где-то животворный,

И по степи, неподвижной и алкавшей,

Поросль новая в цветах зазеленела…

* * *

Где только крик какой раздастся иль стенанье —

Не все ли то равно: родной или чужой —

Туда влечет меня неясное призванье

Быть утешителем, товарищем, слугой!

Там ищут помощи, там нужно утешенье,

На пиршестве тоски, на шабаше скорбей,

Там страждет человек, один во всем творенье,

Кружась сознательно в волнении зыбей!

Он делает круги в струях водоворота,

Бессильный выбраться из бездны роковой,

Без права на столбняк, на глупость идиота

И без виновности своей или чужой!

Ему дан ум на то, чтоб понимать крушенье,

Чтоб обобщать умом печали всех людей

И чтоб иметь свое, особенное мненье

При виде гибели, чужой или своей!

* * *

Да, трудно избежать для множества людей

Влиянья творчеством отмеченных идей,

Влиянья Рудиных, Раскольниковых, Чацких,

Обломовых! Гнетут!.. Не тот же ль гнет цепей,

Но только умственных, совсем не тяжких, братских…

Художник выкроил из жизни силуэт;

Он, собственно, ничто, его в природе нет!

Но слабый человек, без долгих размышлений,

Берет готовыми итоги чуждых мнений,

А мнениям своим нет места прорасти, —

Как паутиною все затканы пути

Простых, не ломаных, здоровых заключений,

И над умом его – что день, то гуще тьма

Созданий мощного, не своего ума…

* * *

Будто месяц с шатра голубого,

Ты мне в душу глядишь, как в ручей…

Он струится, журча бестолково

В чистом золоте горних лучей.

Искры блещут, что риза живая…

Как был темен и мрачен родник —

Как зажегся ручей, отражая

Твой живой, твой трепещущий лик!..

Кариатиды

Между окон высокого дома,

С выраженьем тоски и обиды,

Стерегут парчевые хоромы

Ожерельем кругом карьятиды.

Напряглись их могучие руки,

К ним на плечи оперлись колонны;

В лицах их – выражение муки,

В грудях их – поглощенные стоны.

Но не гнутся те крепкие груди,

Карьятиды позор свой выносят;

И – людьми сотворенные люди —

Никого ни о чем не попросят…

Идут годы – тяжелые годы,

Та же тяжесть им давит на плечи;

Но не шлют они дерзкие речи

И не вторят речам непогоды.

Пропечет ли жар солнца их кости,

Проберет ли их осень ветрами,

Иль мороз назовется к ним в гости

И посыплет их плечи снегами,

Одинаково твердо и смело

Карьятиды позор свой выносят

И – вступиться за правое дело

Никого никогда не попросят…

* * *

Я видел Рим, Париж и Лондон,

Везувий мне в глаза дымил,

Я вдоль по тундре Безземельной,

Везом оленями, скользил.

Я слышал много водопадов

Различных сил и вышины,

Рев медных труб в калмыцкой степи,

В Байдарах – тихий звук зурны.

Я посетил в лесах Урала

Потемки страшных рудников,

Бродил вдоль щелей и провалов

По льдам швейцарских ледников.

Я резал трупы с анатомом,

В науках много знал светил,

Я испытал в морях крушенье,

Я дни в вертепах проводил…

Я говорил порой с царями,

Глубоко падал и вставал,

Я Богу пламенно молился,

Я Бога страстно отрицал;

Я знал нужду, я знал довольство, —

Любил, страдал, взрастил семью

И – не скажу, чтобы без страха, —

Порой встречал и смерть свою.

Я видел варварские казни,

Я видел ужасы труда:

Я никого не ненавидел,

Но презирал – почти всегда.

И вот теперь, на склоне жизни,

Могу порой совет подать:

Как меньше пользоваться счастьем,

Чтоб легче и быстрей страдать.

Здесь из бревенчатого сруба,

В песках и соснах «Уголка»,

Где мирно так шумит Нарова,

Задача честным быть легка.

Ничто, ничто мне не указка, —

Я не ношу вериг земли…

С моих высоких кругозоров

Все принижается вдали…

* * *

Вот новый год нам святцы принесли.

Повсюду празднуют минуту наступленья,

Молебны служат, будто бы ушли

От зла, печали, мора, потопленья!

И в будущем году помолятся опять,

И будет новый год им новою обидой…

Что, если бы встречать

Иначе: панихидой?

* * *

Здесь все мое! – Высь небосклона,

И солнца лик, и глубь земли,

Призыв молитвенного звона

И эти в море корабли;

Мои – все села над равниной,

Стога, возникшие окрест,

Река с болтливою стремниной

И все былое этих мест…

Здесь для меня живут и ходят…

Мне – свежесть волн, мне – жар огня,

Туманы даже, те, что бродят,—

И те мои и для меня!

И в этом чудном обладанье,

Как инок, на исходе дней,

Пишу последнее сказанье,

Еще одно, других ясней!

Пускай живое песнопенье

В родной мне русский мир идет,

Где можно – даст успокоенье

И никогда, ни в чем не лжет.

Обезьяна

На небе луна, и кругла и светла,

А звезды – ряды хороводов,

А черные тучи сложились в тела

Больших допотопных уродов.

Одеты поля серебристой росой…

Под белым покровом тумана

Вон дроги несутся дорогой большой,—

На гробе сидит обезьяна.

«Эй! Кто ты, – что думаешь ночь запылить,

Коней своих в пену вогнала?»

«Я глупость людскую везу хоронить,

Несусь, чтоб заря не застала!»

«Но как же, скажи мне, так гроб этот мал!

Не вся же тут глупость людская?

И кто ж хоронить обезьяну послал,

Обрядный закон нарушая?»

«Я, видишь ли, вовсе не то, чем кажусь:

Я родом великая личность:

У вас философией в мире зовусь,

Порою же просто практичность;

Я некогда в Канте и Фихте жила,

В отце Шопенгауэре ныла,

И Германа Гартмана я родила

И этим весь свет удивила.

И все эти люди, один по другом,

Все глупость людей хоронили

И думали: будто со мною вдвоем

Ума – что песку навозили.

Ты, чай, не профессор, не из мудрецов,

Сдаешься не хитрым, и только:

Хороним мы глупости много веков,

А ум не подрос ни насколько!

И вот почему: чуть начнешь зарывать,

Как гроб уж успел провалиться —

И глупости здешней возможно опять

В Америке, что ли, явиться.

Что ночью схоронят – то выскочит днем;

Тот бросит – а этот находит…

Но ясно – чем царство пространнее, – в нем

Тем более глупостей бродит…»

«Ах ты, обезьяна! Постой, погоди!

Проклятая ведьма – болтунья!..»

Но дроги неслись далеко впереди

В широком свету полнолунья…

* * *

В трубном звуке родные звучат голоса…

Звуки склянок… Я вижу движенье…

Ясно вижу родных; от окна полоса

Света солнца дает освещенье…

Мне легко, хорошо! Знать, в себя я пришел?

Память действует; мысли так ясны;

Боли нет; я взглянул и глазами обвел:

Как все люди добры и прекрасны!

О! как жить хорошо; о! как радостен свет

И как дорого в людях вниманье…

Умирать не хочу я так рано, о нет!

Слышу: «Где же его завещанье?»

Кто сказал? Я не знаю, но голос знаком!

Ах, зачем это слово сказали?

Я не умер еще, не разрушен мой дом,

Доктора воскресить обещали!

Да, да, да! – И опять надвигается тьма,

Облик смерти ко мне приступает…

Ум мой гаснет… но действуют клочья ума:

Просветленье пред смертью бывает…

Приди!

Дети спят. Замолкнул город шумный,

И лежит кругом по саду мгла!

О, теперь я счастлив, как безумный,

Тело бодро и душа светла.

Торопись, голубка! Ты теряешь

Час за часом! Звезд не сосчитать!

Демон сам с Тамарою, ты знаешь,

В ночь такую думал добрым стать…

Спит залив, каким-то духом скован,

Ветра нет, в траве роса лежит;

Полный месяц, словно очарован,

Высоко и радостно дрожит.

В хрустале полуночного света

Сводом темным дремлет сад густой;

Мысль легка, и сердце ждет ответа!

Ты молчишь? Скажи мне, что с тобой?

Мы прочтем с тобой о Паризине,

Песней Гейне очаруем слух…

Верь, клянусь, я твой навек отныне;

Клятву дал я, и не дать мне двух.

Не бледней! Послушай, ты теряешь

Час за часом! Звезд не сосчитать!

Демон сам с Тамарою, ты знаешь,

В ночь такую думал добрым стать…

* * *

Я видел свое погребенье.

Высокие свечи горели,

Кадил непроспавшийся дьякон

И хриплые певчие пели.

В гробу на атласной подушке

Лежал я, и гости съезжались,

Отходную кончил священник,

Со мною родные прощались.

Жена в интересном безумье

Мой сморщенный лоб целовала,

И, крепом красиво прикрывшись,

Кузену о чем-то шептала.

Печальные сестры и братья

(Как в нас непонятна природа!)

Рыдали при радостной встрече

С четвертою частью дохода.

В раздумье, насупивши брови,

Стояли мои кредиторы,

И были и мутны и страшны

Их дико блуждавшие взоры.

За дверью молились лакеи,

Прощаясь с потерянным местом,

А в кухне объевшийся повар

Возился с поднявшимся тестом.

Пирог был удачен. Зарывши

Мои безответные кости,

Объелись на сытных поминках

Родные, лакеи и гости.

* * *

Ночь. Темно. Глаза открыты

И не видят, но глядят;

Слышу, жаркие ланиты

Тонким бархатом скользят.

Мягкий волос, набегая,

На лице моем лежит,

Грудь, тревожная, нагая,

У груди моей дрожит.

Недошептанные речи,

Замиранье жадных рук,

Холодеющие плечи…

И часов тяжелый стук.

Камаринская

Из домов умалишенных, из больниц

Выходили души опочивших лиц;

Были веселы, покончивши страдать,

Шли, как будто бы готовились плясать.

«Ручку в ручку дай, а плечико к плечу…

Не вернуться ли нам жить?» – «Ой, не хочу!

Из покойничков в живые нам не лезть, —

Знаем, видим – лучше смерть, как ни на есть!»

Ах! Одно же сердце у людей, одно!

Истомилося, измаялось оно;

Столько горя, нужды, столько лжи кругом,

Что гуляет зло по свету ходенем.

Дай копеечку, кто может, беднякам,

Дай копеечку и нищим духом нам!

Торопитесь! Будет поздно торопить.

Сами станете копеечки просить…

Из домов умалишенных, из больниц,

Выходили души опочивших лиц;

Были веселы, покончивши страдать,

Шли, как будто бы готовились плясать…

Утро

Вот роса невидимо упала,

И восток готовится пылать;

Зелень вся как будто бы привстала

Поглядеть, как будет ночь бежать.

В этот час повсюду пробужденье…

Облака, как странники в плащах,

На восток сошлись на поклоненье

И горят в пурпуровых лучах.

Солнце выйдет, странников увидит,

Станет их и греть и золотить;

Всех согреет, малых не обидит

И пошлет дождем наш мир кропить!

Дождь пойдет без толку, без разбора,

Застучит по камням, по водам,

Кое-что падет на долю бора,

Мало что достанется полям!

Новгородское предание

Да, были казни над народом…

Уж шесть недель горят концы!

Назад в Москву свою походом

Собрались царские стрельцы.

Смешить народ оцепенелый

Иван епископа послал,

Чтоб, на кобылке сидя белой,

Он в бубны бил и забавлял.

И новгородцы, не переча,

Глядели бледною толпой,

Как медный колокол с их веча

По воле царской снят долой!

Сияет копий лес колючий,

Повозку царскую везут;

За нею колокол певучий

На жердях гнущихся несут.

Холмы и топи! Глушь лесная!

И ту размыло… Как тут быть?

И царь, добравшись до Валдая,

Приказ дал: колокол разбить.

Разбили колокол, разбили!..

Сгребли валдайцы медный сор.

И колокольчики отлили,

И отливают до сих пор…

И, быль старинную вещая,

В тиши степей, в глуши лесной,

Тот колокольчик, изнывая,

Гудит и бьется под дугой!..

* * *

Мне грезились сны золотые!

Проснулся – и жизнь увидал…

И мрачным мне мир показался,

Как будто он траурным стал.

Мне виделся сон нехороший!

Проснулся… на мир поглядел!

Задумчив и в траур окутан,

Мир больше, чем прежде, темнел.

И думалось мне: отчего бы —

В нас, в людях, рассудок силен —

На сны не взглянуть, как на правду,

На жизнь не взглянуть, как на сон!

* * *

По крутым по бокам вороного

Месяц блещет, вовсю озарил!

Конь! Поведай мне доброе слово!

В сказках конь с седоком говорил!

Ох, и лес-то велик и спокоен!

Ох, и печь-то глубоко синя!

Да и я безмятежно настроен…

Конь, голубчик! Побалуй меня!

Ты скажи, что за девицей едем;

Что она, прикрываясь фатой,

Ждет… глаза проглядит… Нет! Мы бредим,

И никто-то не ждет нас с тобой!

Конь не молвит мне доброго слова!

Это сказка, чтоб конь говорил!

Но зачем же бока вороного

Месяц блеском таким озарил?

* * *

Полдневный час. Жара гнетет дыханье;

Глядишь прищурясь, – блеск глаза слезит,

И над землею воздух в колебанье,

Мигает быстро, будто бы кипит.

И тени нет. Повсюду искры, блестки;

Трава слегла, до корня прожжена.

В ушах шумит, как будто слышны всплески,

Как будто где-то подле бьет волна…

Ужасный час! Везде оцепененье;

Жмет лист к ветвям нагретая верба,

Укрылся зверь, затем что жжет движенье,

По щелям спят, приткнувшись, ястреба.

А в поле труд… Обычной чередою

Идет косьба: хлеба не будут ждать!

Но это время названо страдою,—

Другого слова нет его назвать…

Кто испытал огонь такого неба,

Тот без труда раз навсегда поймет,

Зачем игру и шутку с крошкой хлеба

За тяжкий грех считает наш народ!

* * *

В душе шел светлый пир. В одеждах золотых

Виднелись на пиру: желанья, грезы, ласки;

Струился разговор, слагался звучный стих,

И пенился бокал, и сочинялись сказки.

Когда спускалась ночь, на пир являлся сон,

Туманились огни, виденья налетали,

И сладкий шепот шел, и несся тихий звон

Из очень светлых стран и из далекой дали…

Теперь совсем не то. Под складками одежд,

Не двигая ничуть своих погасших ликов,

Виднеются в душе лишь остовы надежд!

Нет песен, смеха нет, и нет заздравных

кликов.

А дремлющий чертог по всем частям сквозит,

И только кое-где, под тяжким слоем пыли,

Светильник тлеющий дымится и коптит,

Прося, чтоб и его скорее погасили…

* * *

Скажите дереву: ты перестань расти,

Не оживай к весне листами молодыми,

Алмазами росы на солнце не блести

И птиц не осеняй с их песнями живыми;

Ты не пускай в земле питательных корней,

Их нежной белизне не спорить с вечной тьмою…

Взгляни на кладбище кругом гниющих пней,

На сушь валежника с умершею листвою.

Все это, были дни, взрастало, как и ты,

Стремилось в пышный цвет и зрелый плод давало,

Ютило песни птиц, глядело на цветы,

И было счастливо, и счастья ожидало.

Умри! Не стоит жить! Подумай и завянь!

Но дерево растет, признанье совершая;

Зачем же людям, нам, дано нарушить грань

И жизнь свою прервать, цветенья не желая?

* * *

Где только есть земля, в которой нас зароют,

Где в небе облака свои узоры ткут,

В свой час цветет весна, зимою вьюги воют,

И отдых сладостный сменяет тяжкий труд.

Там есть картины, мысль, мечтанье, наслажденье,

И если жизни строй и злобен и суров,

То все же можно жить, исполнить назначенье;

А где же нет земли, весны и облаков?

Но если к этому прибавить то, что было,

Мечты счастливые и встречи прежних лет,

Как друг за дружкою то шло, то проходило,

Такая-то жила, такой-то не был сед;

Как с однолетками мы время коротали,

Как жизни смысл и цель казалися ясней, —

Вы вновь слагаетесь, разбитые скрижали

Полузабывшихся, но не пропавших дней.

* * *

Ты не гонись за рифмой своенравной

И за поэзией – нелепости оне:

Я их сравню с княгиней Ярославной,

С зарею плачущей на каменной стене.

Ведь умер князь, и стен не существует,

Да и княгини нет уже давным-давно;

А все как будто, бедная, тоскует,

И от нее не все, не все схоронено.

Но это вздор, обманное созданье!

Слова не плоть… Из рифм одежд не ткать!

Слова бессильны дать существованье,

Как нет в них также сил на то, чтоб убивать…

Нельзя, нельзя… Однако преисправно

Заря затеплилась; смотрю, стоит стена;

На ней, я вижу, ходит Ярославна,

И плачет, бедная, без устали она.

Сгони ее! Довольно ей пророчить!

Уйми все песни, все! Вели им замолчать!

К чему они? Чтобы людей морочить

И нас, то здесь, то там, тревожить и смущать!

Смерть песне, смерть! Пускай не существует!..

Вздор рифмы, вздор стихи! Нелепости оне!..

А Ярославна все-таки тоскует

В урочный час на каменной стене…

* * *

Воспоминанья вы убить хотите?!

Но – сокрушите помыслом скалу,

Дыханьем груди солнце загасите,

Огнем костра согрейте ночи мглу!..

Воспоминанья – вечные лампады,

Былой весны чарующий покров,

Страданий духа поздние награды,

Последний след когда-то милых снов.

На склоне лет живешь, годами согнут,

Одна лишь память светит на пути…

Но если вдруг воспоминанья дрогнут, —

Погаснет все, и некуда идти…

Копилка жизни! Мелкие монеты!

Когда других монет не отыскать —

Они пригодны! Целые банкеты

Воспоминанья могут задавать.

Беда, беда, когда средь них найдется

Стыд иль пятно в свершившемся былом!

Оно к банкету скрытно проберется

И тенью Банко сядет за столом.

* * *

Упала молния в ручей.

Вода не стала горячей.

А что ручей до дна пронзен,

Сквозь шелест струй не слышит он.

Зато и молнии струя,

Упав, лишилась бытия.

Другого не было пути…

И я прощу, и ты прости.

Леонид Трефолев

* * *

Лошаденки за оврагом

Изнуренные плетутся,

Выступая робким шагом,

Под кнутом хозяйским жмутся.

И хозяева их, кстати,

Приуныли и устали;

Мало счастья, благодати

Эти люди испытали.

Говорит один (я слышу):

«Эки, братцы, неудачи!

Всю соломенную крышу

Съели дома наши клячи».

«Верно, к зимнему Николе

Нам глодать кору придется».

«Ни зерна на целом поле!» —

Третий голос раздается.

Тут четвертый, пятый сразу

Закричали, зашумели:

«Мы в сибирскую заразу

Обнищали в две недели!»

«И меня, – сказал Ванюха, —

Посетила вражья сила;

Ядовитая, знать, муха

Спину крепко укусила.

Сшил себе я саван белый,

В церкви Божьей причастился,

Гроб купил, с деревней целой

Пред кончиною простился.

Да на ум меня наставил

Коновал один любезный:

Прямо к спинушке приставил

Раскаленный прут железный…»

Все хохочут… Смейся дружно,

Своротив с дороги узкой,

Люд страдающий, недужный,

Терпеливый брат мой русский!

Много милости у Бога,

Жизнь не вся в тебе убита,

И широкая дорога

Пред тобой вдали открыта.

<1864>

Дубинушка

Картинка из бывшего-отжившего

По кремнистому берегу Волги-реки,

Надрываясь, идут бурлаки.

Тяжело им, на каждом шагу устают

И «Дубинушку» тихо поют.

Хоть бы дождь оросил, хоть бы выпала тень

В этот жаркий, безоблачный день!

Всё бы легче народу неволю терпеть,

Всё бы легче «Дубинушку» петь.

«Ой, дубинушка, ухнем!» И ухают враз…

Покатилися слезы из глаз.

Истомилася грудь. Лямка режет плечо…

Надо «ухать» еще и еще!

…От Самары до Рыбинска песня одна;

Не на радость она создана:

В ней звучит и тоска – похоронный напев,

И бессильный, страдальческий гнев.

Это праведный гнев на злодейку-судьбу,

Что вступила с народом в борьбу

И велела ему под ярмом за гроши

Добывать для других барыши…

«Ну, живее!» – хозяин на барке кричит

И костями на счетах стучит…

…Сосчитай лучше ты, борода-грамотей,

Сколько сложено русских костей

По кремнистому берегу Волги-реки,

Нагружая твои сундуки!

1865

Песня о камаринском мужике

Ах ты, милый друг, камаринский мужик,

Ты зачем, скажи, по улице бежишь?

Народная песня

1

Как на улице Варваринской

Спит Касьян, мужик камаринский.

Борода его всклокочена

И дешевкою подмочена;

Свежей крови струйки алые

Покрывают щеки впалые.

Ах ты, милый друг, голубчик мой Касьян!

Ты сегодня именинник, значит – пьян.

Двадцать девять дней бывает в феврале,

В день последний спят Касьяны на земле.

В этот день для них зеленое вино

Уж особенно пьяно, пьяно, пьяно.

Февраля двадцать девятого

Целый штоф вина проклятого

Влил Касьян в утробу грешную,

Позабыл жену сердечную

И своих родимых деточек,

Близнецов двух, малолеточек.

Заломивши лихо шапку набекрень,

Он отправился к куме своей в курень.

Там кума его калачики пекла;

Баба добрая, румяна и бела,

Испекла ему калачик горячо

И уважила… еще, еще, еще.

2

В это время за лучиною

С бесконечною кручиною

Дремлет-спит жена Касьянова,

Вспоминая мужа пьяного:

«Пресвятая Богородица!

Где злодей мой хороводится?»

Бабе снится, что в веселом кабаке

Пьяный муж ее несется в трепаке,

То прискочит, то согнется в три дуги,

Истоптал свои смазные сапоги,

И руками и плечами шевелит…

А гармоника пилит, пилит, пилит.

Продолжается видение:

Вот приходят в заведение

Гости, старые приказные,

Отставные, безобразные,

Красноносые алтынники,

Всё Касьяны именинники.

Пуще прежнего веселье и содом.

Разгулялся, расплясался пьяный дом.

Говорит Касьян, схватившись за бока:

«А послушай ты, приказная строка,

У меня бренчат за пазухой гроши:

Награжу тебя… Пляши, пляши, пляши!»

3

Осерчало благородие;

«Ах ты, хамово отродие!

За такое поношение

На тебя подам прошение.

Накладу еще в потылицу!

Целовальник, дай чернильницу!»

Продолжается всё тот же вещий сон:

Вот явился у чиновных у персон

Лист бумаги с государственным орлом.

Перед ним Касьян в испуге бьет челом,

А обиженный куражится, кричит

И прошение строчит, строчит, строчит.

«Просит… имя и фамилия…

Надо мной чинил насилия

Непотребные, свирепые,

И гласил слова нелепые:

Звал строкой, противно званию…

Подлежит сие к поданию…»

Крепко спит-храпит Касьянова жена.

Видит баба, в вещий сон погружена,

Что мужик ее хоть пьян, а не дурак,

К двери пятится сторонкою, как рак,

Не замеченный чиновником-врагом,

И – опять к куме бегом, бегом, бегом.

4

У кумы же печка топится,

И кума спешит, торопится.

Чтобы трезвые и пьяные

Калачи ее румяные

Покупали, не торгуяся,

На калачницу любуяся.

Эко горе, эко горюшко, хоть плачь!

Подгорел совсем у кумушки калач.

Сам Касьян был в этом горе виноват:

Он к куме своей явился невпопад,

Он застал с дружком изменницу-куму,

Потому что, потому что, потому…

«Ах ты, кумушка-разлапушка,

А зачем с тобой Потапушка?

Всех людей считая братцами,

Ты не справилась со святцами.

Для Потапа, безобразника,

Нынче вовсе нету праздника!»

Молодецки засучивши рукава,

Говорит Потап обидные слова:

«Именинника поздравить мы не прочь,

Ты куму мою напрасно не порочь!»

А кума кричит: «Ударь его, ударь!

Засвети ему фонарь, фонарь, фонарь!»

5

Темной тучей небо хмурится.

Вся покрыта снегом улица;

А на улице Варваринской

Спит… мертвец, мужик камаринский,

И, идя из храма Божия,

Ухмыляются прохожие.

Но нашелся наконец на них один,

Добродетельный, почтенный господин, —

На Касьяна сердобольно посмотрел:

«Вишь, налопался до чертиков, пострел!»

И потыкал нежно тросточкой его:

«Да уж он совсем… того, того, того!»

Два лица официальные

На носилки погребальные

Положили именинника.

Из кармана два полтинника

Вдруг со звоном покатилися

И… сквозь землю провалилися.

Засияло у хожалых «рожество»:

Им понравилось такое колдовство,

И с носилками идут они смелей,

Будет им ужо на водку и елей;

Марта первого придут они домой,

Прогулявши ночь… с кумой, с кумой, с кумой.

1867

Рекрутчина

У рекрутского присутствия собралось народу множество;

Тут и молодость ученая, тут и темное убожество.

Темнота, повесив голову, смотрит в землю мрачной тучею,

И поет ей ветер песенку – вьюгой зимнею, трескучею:

«Я спою вам, православные, веселее, чем гармоника!

Вы служите верой-правдою, супостатов бейте с оника.

Вы служите верой-правдою, и чрез десять лет, не менее,

Отпроситесь у начальников заглянуть в свое селение.

Ваши жены, бабы грешные, приготовят по подарочку.

По ребенку годовалому, а не то и сразу парочку».

1 апреля 1867

К моему стиху

Мой бедный неуклюжий стих

Плохими рифмами наряжен,

Ты, как овечка, слаб и тих,

Но, слава Богу, не продажен.

«Слова! Слова! Одни слова!» —

О нет, зачем же мне не верить?

Пусть ошибется голова,

Но сердцу стыдно лицемерить.

5 ноября 1870

Похороны

Хоронили его в полуночном часу,

Зарывали его под березой в лесу,

Бросив в землю его без молитв, без попа,

Разошлась по домам равнодушно толпа.

И о нем плакал только нахмуренный лес;

На могилу смотрели лишь звезды с небес;

Мертвеца воспевал лишь один соловей,

Притаившись в кустах под навесом ветвей.

Тот, кто пулей свинцовой себя погубил,

Этот лес, это небо и звезды любил;

Он лесного певца на свободу пустил,

Потому что и сам о свободе грустил.

<1876>

К России

К коленам твоим припадая,

Страдаю я вместе с тобой

И жду той минуты, когда я

Увижу тебя не рабой.

И в рабстве ты чудно могуча,

Не видя свободы лучей;

Грозна ты, как темная туча,

Для диких твоих палачей.

Они всю тебя истерзали,

Пронзили железом, свинцом,

И руки и ноги связали,

Покрыли терновым венцом…

Надейся! Исчезнут тираны,

Исчезнут коварство и ложь.

Надейся! Ты вылечишь раны,

Венец свой терновый сорвешь.

Терпи же, моя дорогая,

Покуда есть силы, терпи!

Сверкай, огонечком мигая

В широкой унылой степи!

Потом огонек разгорится

На поле угрюмом, нагом, —

И мрачная степь озарится

Далеко, далеко кругом!

1877

М. Н. Каткову

Живется тяжко на Руси,

И плачем мы, склонясь над урной…

В наш век тревожный, в век наш бурный

Нас от урядников спаси

Хоть ты, жандарм литературный!

6 апреля 1878

Нянины сказки

Вспомнил я нянины старые сказки,

Мальчик пугливый, пугливее лани.

Ждал я хорошей, спокойной развязки

Чудных рассказов заботливой няни.

Я был доволен, когда от чудовищ

Храбрый Иван-королевич спасался;

С ним я, искатель несметных сокровищ,

В царство Кащея под землю спускался.

Если встречался нам Змей шестиглавый,

Меч-кладенец вынимал я, и в битву —

Смело бросался, и бился со славой,

После победы читая молитву.

Бабы-яги волшебство и коварство

Мы побеждали с улыбкою гневной,

Мчались стрелой в тридесятое царство,

Вслед за невестой, за Марьей-царевной.

Годы прошли… Голова поседела…

Жду я от жизни печальной развязки.

Няня, которая так мне радела,

Спит на кладбище, не кончивши сказки.

Грустно могилу ее обнимаю,

Землю сырую целую, рыдая.

Сказки твои я теперь понимаю,

Добрая няня, старуха седая!

Я – не Иван-королевич, но много

В жизни встречалось мне страшных чудовищ;

Жил и живу безотрадно, убого,

Нет для меня в этом мире сокровищ.

Тянутся грустно и дни и недели;

Жизнь представляется вечным мытарством.

Жадные люди давно овладели

Славной добычей – Кащеевым царством.

Змей, как и прежде, летает по миру

В образе хитрого грешника Креза.

Молятся люди ему, как кумиру,

Золота просят, чуждаясь железа.

Баба-яга (безысходное юре)

В ступе развозит и холод и голод;

В ступе ее я, предчувствую, вскоре

Буду раздавлен, разбит и размолот.

Солнце, как факел, дымит, не блистая;

В сумрак вечерний народы одеты…

Марья-царевна, свобода святая,

Зорюшка наша! Да где же ты? Где ты?

13 сентября 1878

Спокойствие

Смотри на родник: как вода в нем свежа!

Сначала журчит он, чуть видимый оком,

Ударится в гору и, пенясь, дрожа,

С горы упадает бурливым потоком.

Кружится, волнуясь, и мчится вперед,

И, старые камни поднявши, грохочет;

В нем жизнь ни на миг не заснет, не замрет,

О мертвом покое он думать не хочет.

Теперь посмотри: от стоячей воды

Дыханием веет убийцы-злодея;

Зеленая плесень покрыла пруды;

Там гады клубятся, трясиной владея.

О мысль человека, беги и спеши

Вперед и вперед, как поток без преграды!

Покой – это гибель и смерть для души;

Покою, забвенью – лишь мертвые рады.

Но если, о мысль, утомившись в труде,

Вперед не пойдешь ты дорогой прямою,

Ты будешь подобна болотной воде,

И гады покроют вселенную тьмою.

2 июня 1879

Осень

Осень настала – печальная, темная,

С мелким, как слезы, дождем;

Мы же с тобой, ненаглядная, скромная,

Лета и солнышка ждем.

Это безумно: румяною зорькою

Не полюбуемся мы;

Вскоре увидим, с усмешкою горькою,

Бледное царство зимы.

Вскоре снежок захрустит под обозами,

Холодно будет, темно;

Поле родное скуется морозами…

Скоро ль растает оно?

Жди и терпи! Утешайся надеждою,

Будь упованьям верна:

И под тяжелою снежной одеждою

Всходит зародыш зерна.

8 августа 1881

Дуня

Нива, моя нива,

Нива золотая!..

Жадовская

1

Дуня, моя Дуня,

Дуня дорогая!

В жаркий день июня

Ты, изнемогая,

Травушку косила

Ручкой неленивой,

Пела-голосила

Над родимой нивой:

«Где дружок найдется,

Чтоб мне слезы вытер?

Горько здесь живется, —

Я поеду в Питер.

Люди там богаты,

Здесь же – бедность, горе…

Из родимой хаты

Убегу я вскоре».

…И рыдала Дуня,

Дуня молодая,

В жаркий день июня

К ниве припадая.

2

Дуня, моя Дуня,

Дуня дорогая!

В жаркий день июня

Ты, полунагая,

В Питере дрожала

С рабскою мольбою:

«Острого кинжала

Нет ли, друг, с тобою?

Если есть, – пронзи ты

Грудь мою нагую,

Или… поднеси ты

Рюмочку-другую!»

«Дуня! Милка, крошка,

Что с тобой, малютка?»

«Я… пьяна… немножко,

Угощай же, ну-тка!»

…И хохочет Дуня,

Дуня молодая,

В жаркий день июня

Низко упадая.

<1885>

Цыганско-русская песня

«Мы живем среди полей

И лесов дремучих»,

Проливая, как елей,

Много слез горючих.

С каждым часом тяжелей

Нам от фраз трескучих…

«Мы живем среди полей

И лесов дремучих»…

Пусть истории столбцы

Правду обнаружат, —

Как и деды, и отцы

Стонут, плачут, тужат.

Выглянь, солнышко, смелей

Из-за туч могучих!

Горько жить «среди полей

И лесов дремучих».

<1885>

Недопетая песня

Недопетая песня допета,

Будет лучше в грядущие дни,

А теперь… не казните поэта:

Все мы грешнице Музе сродни.

Наша грешница Муза сквозь слезы

Напевает со смехом: «Молчи!

Стыдно петь, как румяные розы

Соловьев полюбили в ночи».

.

Верю слепо: добрей и чудесней

Будет мир в наступающий век.

С недопетой страдальческой песней

Не погибнет поэт-человек.

Покарает злодейство свободно,

Наяву, а не в темной глуши.

Ждите, братья, святого рассвета,

А теперь… погасите огни.

Недопетая песня поэта

Допоется в грядущие дни.

15 января 1892

Гусляр

Аль у сокола

Крылья связаны,

Аль пути ему

Все заказаны?

Кольцов

Гой вы, ребята удалые,

Гусляры молодые,

Голоса заливные!

Лермонтов

Жил гусляр во дни минувшие,

Правду-матку проповедовал;

Он будил умы уснувшие,

По кривым путям не следовал.

Пел гусляр: «Веди нас, Боженька!

Невтерпеж тропинка узкая…

Гой ты, славная дороженька!

Гой еси ты, песня русская!

Не в тебе ли светит зорюшка

Для народа исполинского?

Долетай до Бела морюшка,

Вплоть до морюшка Хвалынского.

Не кружись вокруг да около!

У тебя ли крылья связаны?

Для тебя ли, ясна сокола,

К небесам пути заказаны?»

Околдован словно чарами,

Пел гусляр… В нем сердце билося..

А теперь, на грех, с гуслярами

Злое горюшко случилося.

Ни пути нет, ни дороженьки…

Нет орлов; не видно сокола.

Устают больные ноженьки,

Бродят всё вокруг да около.

Гой ты, песенка-кручинушка,

Песня бедная, болящая,

Не угасни, как лучинушка,

Тускло-медленно горящая!

Вместо песни слышны жалобы

На судьбу – злодейку гневную…

Спеть гуслярам не мешало бы

Песню чудно-задушевную, —

Чтобы сердце в ней не чахнуло,

Не дрожало перед тучею,

Чтобы в песне Русью пахнуло,

Русью свежею, могучею!

<1893>

Двойник

Иван Ильич (дам имя наудачу

Тому, кто здесь геройствовать начнет),

Иван Ильич, переселясь на дачу,

Стряхнул с души весь канцелярский гнет,

Надел халат и микроскоп взял в руки,

Как юноша, влюбившийся в науки.

«Науки юношей питают»… Верно-с… Да!

Но мой герой давно жил в грешном мире

И «Станислав» (конечно, не звезда)

Был у него под шеей, на мундире.

Иван Ильич, нахмуря важно лоб,

На каплю уксуса смотрел чрез микроскоп.

И он узрел в ней страшные явленья:

Мильоны змей там плавали!!! Оне

Ужасные творили преступленья:

В сей капельке – бездонной глубине

Чудовища, не ведая морали,

Отчаянно друг друга пожирали.

Иван Ильич, для подкрепленья сил,

Велел подать скорей «вдовы Поповой»,

Селедкою голландской закусил,

Еще хватил… И мир узрел не новый,

А старый мир, который он чернил

И обелял при помощи чернил.

О, чудеса! Весь Питер, вся столица

Открылась здесь. Как будто наяву,

Известные, «знакомые всё лица»

Назначили друг другу «рандеву»:

Князья, хлыщи, чиновники, кокотки…

И все они открыли страшно глотки,

Стараяся себе подобных съесть,

И щелкали зубами. Твари эти,

Забывшие святое слово: «честь»,

Расставили везде капканы, сети—

Старалися прославить и вознесть

Свой идеал: бичи, кнуты и плети…

И сам Иван Ильич затрепетал слегка,

Когда узрел в сей капле – двойника.

Да, это он – Иван Ильич, тот самый,

Который рад за деньги честь продать,

Пред нищими – и гордый, и упрямый,

Способный в грязь пред сильным упадать…

Да, это он – начальник отделенья

Какого-то Чернильного Правленья!!!

Произошел ужаснейший скандал…

(У Иловайского не встретить тех историй)

Начальника герой мой увидал

В одной из всех мельчайших инфузорий.

«Ах, ваше вашество»… И, наклонивши лоб,

Он вдребезги разбил свой микроскоп…

4 июля 1894

Грешница

Великопостные октавы

В Великий пост влетела дева Муза

К поэтику, бледна, невесела,

И молвила: «Заветного союза

Я, грешница, с тобой не порвала,

К тебе пришла – общипана, кургуза…

Прости меня за темные дела:

Я с декадентом песню сочинила,

Смотри, смотри: на мне – его чернила!

Запятнана я с ног до головы;

На мне бренчат пустые погремушки.

Приятней их – унылый крик совы

И мелодичней – кваканье лягушки.

Я «декадентшей» сделалась, увы!

И мутный яд пила из грязной кружки, —

Отравлена, я сбилася с пути.

Прости меня, и грех мой отпусти!»

И грешница свои ломала руки…

Печален был и Музы духовник.

В душе его кипели тоже муки:

Он в тайну декадентства не проник;

Он слышал в нем одни немые звуки:

Он, может быть, как робкий ученик,

Не разумел учителей великих

И песен их, таинственных и диких?

«Но, может быть, в них жизнь-то и кипит?

А мы, жрецы отжившего, былого,

Мы – жалкая толпа седых пиит —

Не вымолвим спасительного слова? —

Так думал он, тоской своей убит,

И возгласил: – Духовника другого

Найди себе! Авось, простит! А я…

Я грешен сам, бедняжечка моя!

И я творил пред светлым Аполлоном

Преступные и темные дела:

Не восторгался русским небосклоном,

Когда на нем царила злая мгла;

Пел о Земле нерадостно, со стоном,

Когда Земля была невесела…

Лишь в те часы, когда сверкало солнце,

Я весело смотрел в мое оконце.

Мы все грешны; но я не запою,

Как «декадент», – безумно, наудачу.

Не оскорблю я грешницу мою

И о грехах минувших не заплачу, —

Постясь в стихах, себе епитимью

Веселую, игривую назначу:

Как в оны дни, мы, с грешницей вдвоем,

О «Мужике Камаринском» споем»…

<1896>

Алексей Апухтин

Грусть девушки

Идиллия

Жарко мне! Не спится…

Месяц уж давно,

Красный весь, глядится

В низкое окно.

Призатихло в поле,

В избах полегли;

Уж слышней на воле

Запах конопли,

Уж туманы скрыли

Потемневший путь…

Слезы ль, соловьи ли —

Не дают заснуть…

Жарко мне! Не спится…

Сон от глаз гоня,

Что-то шевелится

В сердце у меня.

Точно плачет кто-то,

Стонет позади…

В голове забота,

Камень на груди;

Точно я сгораю

И хочу обнять…

А кого – не знаю,

Не могу понять.

Завтра воскресенье…

Гости к нам придут,

И меня в селенье,

В церковь повезут.

Средь лесов дремучих

Свадьба будет там…

Сколько слез горючих

Лить мне по ночам!

Все свои печали

Я таю от дня…

Если б только знали,

Знали про меня!

Как вчера я встала

Да на пашню шла,

Парня повстречала

С ближнего села.

Нрава, знать, такого —

Больно уж не смел:

Не сказал ни слова,

Только посмотрел…

Да с тех пор томится

Вся душа тоской…

Пусть же веселится

Мой жених седой!

Только из тумана

Солнышко блеснет,

Поднимусь я рано,

Выйду из ворот…

Нет, боюсь признаться…

Как отцу сказать?

Станет брат ругаться,

Заколотит мать…

Жарко мне! Не спится…

Месяц уж давно,

Красный весь, глядится

В низкое окно.

24 июля 1858

* * *

Гремела музыка, горели ярко свечи,

Вдвоем мы слушали, как шумный длился бал,

Твоя дрожала грудь, твои пылали плечи,

Так ласков голос был, так нежны были речи;

Но я в смущении не верил и молчал.

В тяжелый горький час последнего прощанья

С улыбкой на лице я пред тобой стоял,

Рвалася грудь моя от боли и страданья,

Печальна и бледна, ты жаждала признанья…

Но я в волнении томился и молчал.

Я ехал. Путь лежал передо мной широко…

Я думал о тебе, я все припоминал,

О, тут я понял все, я полюбил глубоко,

Я говорить хотел, но ты была далеко,

Но ветер выл кругом… я плакал и молчал.

1858

* * *

О, Боже, как хорош прохладный вечер лета!

Какая тишина!

Всю ночь я просидеть готов бы до рассвета

У этого окна.

Какой-то темный лик мелькает по аллее,

И воздух недвижим,

И кажется, что там еще, еще темнее,

За садом молодым.

Уж поздно… Все сильней цветов благоуханье,

Сейчас взойдет луна…

На небесах покой, и на земле молчанье,

И всюду тишина.

Давно ли в этот сад, в чудесный вечер мая,

Входили мы вдвоем?

О, сколько, сколько раз его мы, не смолкая,

Бывало, обойдем!

И вот я здесь один, с измученной, усталой,

Разбитою душой.

Мне хочется рыдать, припавши, как бывало,

К груди твоей родной…

Я жду… но не слыхать знакомого привета,

Душа болит одна…

О, Боже, как хорош прохладный вечер лета,

Какая тишина!

1859

* * *

Мы на сцене играли с тобой

И так нежно тогда целовались,

Что все фарсы комедии той

Мне возвышенной драмой казались.

И в веселый прощания час

Мне почудились дикие стоны:

Будто обнял в последний я раз

Холодеющий труп Дездемоны…

Позабыт неискусный актер,

Поцелуи давно отзвучали,

Но я горько томлюся с тех пор

В безысходной и жгучей печали.

И горит, и волнуется кровь,

На устах пламенеют лобзанья…

Не комедия ль эта любовь,

Не комедия ль эти страданья?

20 апреля 1859

Утешение весны

Не плачь, мой певец одинокой,

Покуда кипит в тебе кровь.

Я знаю: коварно, жестоко

Тебя обманула любовь.

Я знаю: любовь незабвенна…

Но слушай: тебе я верна,

Моя красота неизменна,

Мне вечная юность дана!

Покроют ли небо туманы,

Приблизится ль осени час,

В далекие, теплые страны

Надолго я скроюсь от вас.

Как часто в томленьях недуга

Ты будешь меня призывать,

Ты ждать меня будешь, как друга,

Как нежно любимую мать!

Приду я… На душу больную

Навею чудесные сны

И язвы легко уврачую

Твоей безрассудной весны!

Когда же по мелочи, скупо

Растратишь ты жизнь и – старик —

Начнешь равнодушно и тупо

Мой ласковый слушать язык, —

Тихонько, родными руками,

Я вежды твои опущу,

Твой гроб увенчаю цветами,

Твой темный приют посещу,

А там – под покровом могилы —

Умолкнут и стоны любви,

И смех, и кипевшие силы,

И скучные песни твои!

Санкт-Петербург5 мая 1859

* * *

Давно уж нет любви меж нами,

Я сердце жадно берегу,

Но равнодушными глазами

Ее я видеть не могу.

И лишь заслышу звук знакомый

Ее замедленных речей,

Мне снятся старые хоромы

И зелень темная ветвей.

Мне снится ночь… Пустое поле…

У ног колышется трава;

Свободней дышит грудь на воле,

Свободней сыплются слова…

А то иным душа согрета,

И мне, Бог знает почему,

Всё снится старый сон поэта

И тени, милые ему, —

Мне снится песня Дездемоны,

Ромео пролитая кровь,

Их вечно памятные стоны,

Их вечно юная любовь…

Я весь горю святой враждою

К глупцу, злодею, палачу,

Я мир спасти хочу собою,

Я жертв и подвигов хочу!

Мне снится всё, что сниться может,

Что жизнь и красит, и живит,

Что ум святым огнем тревожит,

Что сердце страстью шевелит.

1863(?)

Романс

Помню, в вечер невозвратный

Посреди толпы чужой

Чей-то образ благодатный

Тихо веял предо мной.

Помню, в час нежданной встречи

И смятение, и страх,

Недосказанные речи

Замирали на устах…

Помню, помню, в ночь глухую

Я не спал… Часы неслись,

И на грудь мою больную

Слезы жгучие лились…

А сквозь слезы – с речью внятной

И с улыбкой молодой

Чей-то образ благодатный

Тихо веял предо мной.

1863(?)

Минуты счастья

Не там отрадно счастье веет,

Где шум и царство суеты, —

Там сердце скоро холодеет

И блекнут яркие мечты.

Но вечер тихий, образ нежный

И речи долгие в тиши

О всем, что будит ум мятежный

И струны спящие души, —

О, вот они, минуты счастья,

Когда, как зорька в небесах,

Блеснет внезапно луч участья

В чужих внимательных очах,

Когда любви горячей слово

Растет на сердце как напев,

И с языка слететь готово,

И замирает, не слетев…

1865

Дорожная дума

Позднею ночью, равниною снежной

Еду я. Тихо. Всё в поле молчит…

Глухо звучат по дороге безбрежной

Скрип от полозьев и топот копыт.

Всё, что, прощаясь, ты мне говорила,

Снова твержу я в невольной тоске.

Долог мой путь, и дорога уныла…

Что-то в уютном твоем уголке?

Слышен ли смех? Догорают ли свечи?

Так же ль блистает твой взор, как вчера?

Те же ли смелые, юные речи

Будут немолчно звучать до утра?

Кто там с тобой? Ты глядишь ли бесстрастно

Или трепещешь, волнуясь, любя?

Только б тебе полюбить не напрасно,

Только б другие любили тебя!

Только бы кончился день без печали,

Только бы вечер прошел веселей,

Только бы сны золотые летали

Над головою усталой твоей!

Только бы счастье со светлыми днями

Так же гналось по пятам за тобой,

Как наши тени бегут за санями

Снежной равниной порою ночной!

1865 или 1866

* * *

Ни отзыва, ни слова, ни привета,

Пустынею меж нами мир лежит,

И мысль моя с вопросом без ответа

Испуганно над сердцем тяготит:

Ужель среди часов тоски и гнева

Прошедшее исчезнет без следа,

Как легкий звук забытого напева,

Как в мрак ночной упавшая звезда?

1867

К морю

Увы, не в первый раз, с подавленным рыданьем,

Я подхожу к твоим волнам

И, утомясь бесплодным ожиданьем,

Всю ночь просиживаю там…

Тому уж много лет: неведомая сила

Явилася ко мне, как в мнимо-светлый рай,

Меня, как глупого ребенка, заманила,

Шепнула мне – люби, сказала мне – страдай!

И с той поры, ее велению послушный,

Я с каждым днем любил сильнее и больней…

О, как я гнал любовь, как я боролся с ней,

Как покорялся малодушно!..

Но наконец, устав страдать,

Я думал – пронеслась невзгода…

Я думал – вот моя свобода

Ко мне вернулася опять…

И что ж: томим тоскою, снова

Сижу на этом берегу,

Как жалкий раб, кляну свои оковы,

Но – сбросить цепи не могу.

О, если слышишь ты глагол, тебе понятный,

О море темное, приют сердец больных,—

Пусть исцелят меня простор твой необъятный

И вечный ропот волн твоих.

Пускай твердят они мне ежечасно

Об оскорблениях, изменах, обо всем,

Что вынес я в терпении тупом…

.

Теперь довольно. Уж мне прежних дней не

видеть,

Но если суждено мне дальше жизнь влачить,

Дай силы мне, чтоб мог я ненавидеть,

Дай ты безумье мне, чтоб мог я позабыть!..

1867

* * *

Осенней ночи тень густая

Над садом высохшим легла.

О, как душа моя больная

В тоске любви изнемогла!

Какие б вынес я страданья,

Чтоб в этот миг из-за кустов

Твое почувствовать дыханье,

Услышать шум твоих шагов!

Село Покровское1868

* * *

Сухие, редкие, нечаянные встречи,

Пустой, ничтожный разговор,

Твои умышленно уклончивые речи

И твой намеренно холодный, строгий взор —

Все говорит, что надо нам расстаться,

Что счастье было и прошло…

Но в этом так же горько мне сознаться,

Как кончить с жизнью тяжело.

Так в детстве, помню я, когда меня будили

И зимний день глядел в замерзшее окно, —

О, как остаться там уста мои молили,

Где так тепло, уютно и темно!

В подушки прятался я, плача от волненья,

Дневной тревогой оглушен,

И засыпал, счастливый на мгновенье,

Стараясь на лету поймать недавний сон,

Бояся потерять ребяческие бредни…

Такой же детский страх теперь объял меня.

Прости мне этот сон последний

При свете тусклого, грозящего мне дня!

<1869, 1874>

* * *

Опять в моей душе тревоги и мечты,

И льется скорбный стих, бессонницы отрада…

О, рви их поскорей – последние цветы

Из моего поблекнувшего сада!

Их много сожжено случайною грозой,

Размыто ранними дождями,

А осень близится неслышною стопой

С ночами хмурыми, с бессолнечными днями.

Уж ветер выл холодный по ночам,

Сухими листьями дорожки покрывая;

Уже к далеким, теплым небесам

Промчалась журавлей заботливая стая,

И между липами, из-за нагих ветвей

Сквозит зловещее, чернеющее поле…

Последние цветы сомкнулися тесней…

О, рви же, рви же их скорей,

Дай им хоть день еще прожить в тепле и холе!

<Конец 60-х годов>

Встреча

Тропинкой узкою я шел в ночи немой,

И в черном женщина явилась предо мной.

Остановился я, дрожа, как в лихорадке…

Одежды траурной рассыпанные складки,

Седые волосы на сгорбленных плечах —

Всё в душу скорбную вливало тайный страх.

Хотел я своротить, но места было мало;

Хотел бежать назад, но силы не хватало,

Горела голова, дышала тяжко грудь…

И вздумал я в лицо старухи заглянуть,

Но то, что я прочел в ее недвижном взоре,

Таило новое, неведомое горе.

Сомненья, жалости в нем не было следа,

Не злоба то была, не месть и не вражда,

Но что-то темное, как ночи дуновенье,

Неумолимое, как времени теченье.

Она сказала мне: «Я смерть, иди со мной!»

Уж чуял я ее дыханье над собой,

Вдруг сильная рука, неведомо откуда,

Схватила, и меня, какой-то силой чуда,

Перенесла в мой дом…

Живу я, но с тех пор

Ничей не радует меня волшебный взор,

Не могут уж ничьи приветливые речи

Заставить позабыть слова той страшной встречи.

Конец 1860-х годов

А. С. Даргомыжскому

С отрадой тайною, с горячим нетерпеньем

Мы песни ждем твоей, задумчивый певец!

Как жадно тысячи сердец

Тебе откликнутся могучим упоеньем!

Художники бессмертны: уж давно

Покинул нас поэта светлый гений,

И вот «волшебной силой песнопений»

Ты воскресаешь то, что им погребено.

Пускай всю жизнь его терзал венец терновый,

Пусть и теперь над ним звучит неправый суд,

Поэта песни не умрут:

Где замирает мысль и умолкает слово,

Там с новой силою аккорды потекут…

Певец родной, ты брат поэта нам родного,

Его безмолвна ночь, твой ярко блещет день, —

Так вызови ж скорей, творец «Русалки», снова

Его тоскующую тень!

Конец 1860-х годов

* * *

Честь имею донести Вашему Высокоблагородию, что в огородах мещанки Ефимовой найдено мертвое тело.

Из полицейского рапорта

В убогом рубище, недвижна и мертва,

Она покоилась среди пустого поля.

К бревну прислонена, лежала голова.

Какая выпала вчера ей злая доля?

Зашиб ли хмель ее среди вечерней тьмы,

Испуганный ли вор хватил ее в смятенье,

Недуг ли поразил, – еще не знали мы

И уловить в лице старались выраженье.

Но веяло оно покоем неземным;

Народ стоял кругом, как бы дивяся чуду,

И каждый клал свой грош в одну большую груду,

И деньги сыпались к устам ее немым.

Вчера их вымолить она бы не сумела…

Да, эти щедрые и поздние гроши,

Что, может быть, спасли б нуждавшееся тело,

Народ охотнее бросает для души.

Был чудный вешний день. По кочкам зеленели

Побеги свежие рождавшейся травы,

И дети бегали, и жаворонки пели,

Прохладный ветерок, вкруг мертвой головы

Космами жидкими волос ее играя,

Казалось, лепетал о счастье и весне,

И небо синее в прозрачной вышине

Смеялось над землей, как эпиграмма злая!

<1871(?)>

* * *

Истомил меня жизни безрадостный сон,

Ненавистна мне память былого,

Я в прошедшем моем как в тюрьме заключен

Под надзором тюремщика злого.

Захочу ли уйти, захочу ли шагнуть —

Роковая стена не пускает,

Лишь оковы звучат, да сжимается грудь,

Да бессонная совесть терзает.

Но под взглядом твоим распадается цепь,

И я весь освещаюсь тобою,

Как цветами нежданно одетая степь,

Как туман, серебримый луною…

<1872>

Памяти Ф. И. Тютчева

Ни у домашнего простого камелька,

Ни в шуме светских фраз и суеты салонной

Нам не забыть его, седого старика

С улыбкой едкою, с душою благосклонной!

Ленивой поступью прошел он жизни путь,

Но мыслью обнял все, что на пути заметил,

И перед тем, чтоб сном могильным отдохнуть,

Он был, как голубь, чист и, как младенец, светел.

Искусства, знания, событья наших дней —

Все отклик верный в нем будило неизбежно,

И словом, брошенным на факты и людей,

Он клейма вечные накладывал небрежно…

Вы помните его в кругу его друзей?

Как мысли сыпались, нежданные, живые,

Как забывали мы под звук его речей

И вечер длившийся, и годы прожитые!

В нем злобы не было. Когда ж он говорил,

Язвительно смеясь над жизнью или веком,

То самый смех его нас с жизнию мирил,

А светлый лик его мирил нас с человеком!

<70-е годы>

* * *

Я ее победил, роковую любовь,

Я убил ее, злую змею,

Что без жалости, жадно пила мою кровь,

Что измучила душу мою!

Я свободен, спокоен опять —

Но не радостен этот покой.

Если ночью начну я в мечтах засыпать,

Ты сидишь, как бывало, со мной.

Мне мерещатся снова они —

Эти жаркие летние дни,

Эти долгие ночи бессонные,

Безмятежные моря струи,

Разговоры и ласки твои,

Тихим смехом твоим озаренные.

А проснулся я: ночь, как могила, темна,

И подушка моя холодна,

И мне некому сердца излить.

И напрасно молю я волшебного сна,

Чтоб на миг мою жизнь позабыть.

Если ж многие дни без свиданья пройдут,

Я тоскую, не помня измен и обид;

Если песню, что любишь ты, вдруг запоют,

Если имя твое невзначай назовут, —

Мое сердце, как прежде, дрожит!

Укажи же мне путь, назови мне страну,

Где прошедшее я прокляну,

Где бы мог не рыдать я с безумной тоской

В одинокий полуночный час,

Где бы образ твой, некогда мне дорогой,

Побледнел и погас!

Куда скрыться мне? Дай же ответ!

Но ответа не слышно, страны такой нет,

И, как перлы в загадочной бездне морей,

Как на небе вечернем звезда,

Против воли моей, против воли твоей,

Ты со мною везде и всегда!

<70-е годы>

Пара гнедых

Перевод из Донаурова

Пара гнедых, запряженных с зарею,

Тощих, голодных и грустных на вид,

Вечно бредете вы мелкой рысцою,

Вечно куда-то ваш кучер спешит.

Были когда-то и вы рысаками,

И кучеров вы имели лихих,

Ваша хозяйка состарилась с вами,

Пара гнедых!

Ваша хозяйка в старинные годы

Много имела хозяев сама,

Опытных в дом привлекала из моды,

Более нежных сводила с ума.

Таял в объятьях любовник счастливый,

Таял порой капитал у иных;

Часто стоять на конюшне могли вы,

Пара гнедых!

Грек из Одессы и жид из Варшавы,

Юный корнет и седой генерал —

Каждый искал в ней любви и забавы

И на груди у нее засыпал,

Где же они, в какой новой богине

Ищут теперь идеалов своих?

Вы, только вы и верны ей доныне,

Пора гнедых!

Вот отчего, запрягаясь с зарою

И голодая по нескольку дней,

Вы подвигаетесь мелкой рысцою

И возбуждаете смех у людей.

Старость, как ночь, вам и ей угрожает,

Говор толпы невозвратно затих,

И только кнут вас порою ласкает,

Пара гнедых!

<70-е годы>

* * *

Мне не жаль, что тобою я не был любим, —

Я любви недостоин твоей!

Мне не жаль, что теперь я разлукой томим, —

Я в разлуке люблю горячей;

Мне не жаль, что и налил и выпил я сам

Унижения чашу до дна,

Что к проклятьям моим, и к слезам, и к мольбам

Оставалася ты холодна;

Мне не жаль, что огонь, закипевший в крови,

Мое сердце сжигал и томил, —

Но мне жаль, что когда-то я жил без любви,

Но мне жаль, что я мало любил!

<70-е годы>

* * *

Ночи безумные, ночи бессонные,

Речи несвязные, взоры усталые…

Ночи, последним огнем озаренные,

Осени мертвой цветы запоздалые!

Пусть даже время рукой беспощадною

Мне указало, что было в вас ложного,

Все же лечу я к вам памятью жадною,

В прошлом ответа ищу невозможного…

Вкрадчивым шепотом вы заглушаете

Звуки дневные, несносные, шумные…

В тихую ночь вы мой сон отгоняете,

Ночи бессонные, ночи безумные!

1876

* * *

Отчалила лодка. Чуть брезжил рассвет…

В ушах раздавался прощальный привет,

Дышал он нежданною лаской…

Свинцовое море шумело кругом…

Всё это мне кажется сладостным сном,

Волшебной, несбыточной сказкой!

О нет, то не сон был! В дали голубой

Две белые чайки неслись над водой,

И серые тучки летели, —

И всё, что сказать я не мог и не смел,

Кипело в душе… и восток чуть алел,

И волны шумели, шумели!..

Ревель1879

* * *

Снова один я… Опять без значенья

День убегает за днем,

Сердце испуганно ждет запустенья,

Словно покинутый дом.

Заперты ставни, забиты вороты,

Сад догнивает пустой…

Где же ты светишь и греешь кого ты,

Мой огонек дорогой?

Видишь, мне жизнь без тебя не под силу,

Прошлое давит мне грудь,

Словно в раскрытую грозно могилу,

Страшно туда заглянуть.

Тянется жизнь, как постылая сказка,

Холодом веет от ней…

О, мне нужна твоя тихая ласка,

Воздуха, солнца нужней!..

1879

Памяти прошлого

Не стучись ко мне в ночь бессонную,

Не буди любовь схороненную,

Мне твой образ чужд и язык твой нем,

Я в гробу лежу, я затих совсем,

Мысли ясные мглой окутались,

Нити жизни все перепутались,

И не знаю я, кто играет мной,

Кто мне верный друг, кто мне враг лихой.

С злой усмешкою, с речью горькою

Ты приснилась мне перед зорькою…

Не смотри ты так, подожди хоть дня,

Я в гробу лежу, обмани меня…

Ведь умершим лгут, ведь удел живых —

Ряд измен, обид, оскорблений злых…

А едва умрем – на прощание

Нам надгробное шлют рыдание,

Возглашают нам память вечную,

Обещают жизнь… бесконечную!

<1886>

Сумасшедший

Садитесь, я вам рад. Откиньте всякий страх

И можете держать себя свободно,

Я разрешаю вам. Вы знаете, на днях

Я королем был избран всенародно,

Но это все равно. Смущают мысль мою

Все эти почести, приветствия, поклоны…

Я день и ночь пишу законы

Для счастья подданных и очень устаю.

Как вам моя понравилась столица?

Вы из далеких стран? А впрочем, ваши лица

Напоминают мне знакомые черты,

Как будто я встречал, имен еще не зная,

Вас где-то там, давно…

Ах, Маша, это ты?

О милая моя, родная, дорогая!

Ну, обними меня, как счастлив я, как рад!

И Коля… здравствуй, милый брат!

Вы не поверите, как хорошо мне с вами,

Как мне легко теперь! Но что с тобой, Мари?

Как ты осунулась… страдаешь все глазами?

Садись ко мне поближе, говори.

Что наша Оля? Все растет? Здорова?

О, Господи! Что дал бы я, чтоб снова

Расцеловать ее, прижать к моей груди…

Ты приведешь ее?.. Нет, нет, не приводи!

Расплачется, пожалуй, не узнает,

Как, помнишь, было раз… А ты теперь о чем

Рыдаешь? Перестань! Ты видишь, молодцом

Я стал совсем, и доктор уверяет,

Что это легкий рецидив,

Что скоро все пройдет, что нужно лишь терпенье…

О да, я терпелив, я очень терпелив,

Но все-таки… за что? В чем наше

преступленье?..

Что дед мой болен был, что болен был отец,

Что этим призраком меня пугали с детства, —

Так что ж из этого? Я мог же наконец

Не получить проклятого наследства!..

Так много лет прошло, и жили мы с тобой

Так дружно, хорошо, и все нам улыбалось…

Как это началось? Да, летом, в сильный зной,

Мы рвали васильки, и вдруг мне показалось…

.

Да, васильки, васильки…

Много мелькало их в поле.

Помнишь, до самой реки

Мы их сбирали для Оли.

Олечка бросит цветок

В реку, головку наклонит…

«Папа, – кричит, – василек

Мой поплывет, не утонет?!»

Я ее на руки брал,

В глазки смотрел голубые,

Ножки ее целовал,

Бледные ножки, худые.

Как эти дни далеки…

Долго ль томиться я буду?

Всё васильки, васильки,

Красные, желтые всюду…

Видишь, торчат на стене,

Слышишь, сбегают по крыше,

Вот подползают ко мне,

Лезут все выше и выше…

Слышишь, смеются они…

Боже, за что эти муки?

Маша, спаси, отгони,

Крепче сожми мои руки!

Поздно! Вошли, ворвались,

Стали стеной между нами,

В голову так и впились,

Колют ее лепестками.

Рвется вся грудь от тоски…

Ну куда мне деваться?

Все васильки, васильки…

Как они смеют смеяться?

.

Однако что же вы сидите предо мной?

Как смеете смотреть вы дерзкими глазами?

Вы избалованы моею добротой,

Но все же я король, и я расправлюсь с вами!

Довольно вам держать меня в плену, в тюрьме!

Для этого меня безумным вы признали…

Так я вам докажу, что я в своем уме:

Ты мне жена, а ты – ты брат ее… Что, взяли?

Я справедлив, но строг. Ты будешь казнена.

Что, не понравилось? Бледнеешь от боязни?

Что делать, милая, недаром вся страна

Давно уж требует твоей позорной казни!

Но, впрочем, может быть, смягчу я приговор

И благости пример подам родному краю.

Я не за казни, нет, все эти казни – вздор.

Я взвешу, посмотрю, подумаю… не знаю…

Эй, стража, люди, кто-нибудь!

Гони их в шею всех, мне надо

Быть одному… Вперед же не забудь:

Сюда никто не входит без доклада.

<1890>

* * *

Все, чем я жил, в чем ждал отрады,

Слова развеяли твои…

Так снег последний без пощады

Уносят вешние ручьи…

И целый день с насмешкой злою,

Другие речи заглушив,

Они носились надо мною,

Как неотвязчивый мотив.

Один я. Длится ночь немая.

Покоя нет душе моей…

О, как томит меня, пугая,

Холодный мрак грядущих дней!

Ты не согреешь этот холод,

Ты не осветишь эту тьму…

Твои слова, как тяжкий молот,

Стучат по сердцу моему.

1892

Владимир Соловьев

Прометею

Когда душа твоя в одном увидит свете

Ложь с правдой, с благом зло,

И обоймет весь мир в одном любви привете,

Что есть и что прошло;

Когда узнаешь ты блаженство примиренья;

Когда твой ум поймет,

Что только в призраке ребяческого мненья

И ложь, и зло живет, —

Тогда наступит час – последний час творенья.

Твой свет одним лучом

Рассеет целый мир туманного виденья

В тяжелом сне земном:

Преграды рушатся, расплавлены оковы

Божественным огнем,

И утро вечное восходит к жизни новой

Во всех, и все в Одном.

Август 1874

* * *

Как в чистой лазури затихшего моря

Вся слава небес отражается,

Так в свете от страсти свободного духа

Нам вечное благо является.

Но глубь недвижимая в мощном просторе

Всё та же, что в бурном волнении,—

Могучий и ясный в свободном покое,

Дух тот же и в страстном хотении.

Свобода, неволя, покой и волненье

Проходят и снова являются,

А он все один, и в стихийном стремленье

Лишь сила его открывается.

Март 1875

* * *

В сне земном мы тени, тени…

Жизнь – игра теней,

Ряд далеких отражений

Вечно светлых дней.

Но сливаются уж тени,

Прежние черты

Прежних ярких сновидений

Не узнаешь ты.

Серый сумрак предрассветный

Землю всю одел;

Сердцем вещим уж приветный

Трепет овладел.

Голос вещий не обманет.

Верь, проходит тень, —

Не скорби же: скоро встанет

Новый вечный день.

9 июня 1875

* * *

Хоть мы навек незримыми цепями

Прикованы к нездешним берегам,

Но и в цепях должны свершить мы сами

Тот круг, что боги очертили нам.

Всё, что на волю высшую согласно,

Своею волей чуждую творит,

И под личиной вещества бесстрастной

Везде огонь божественный горит.

Между 29 июня и 28 октября 1875

* * *

У царицы моей есть высокий дворец,

О семи он столбах золотых,

У царицы моей семигранный венец,

В нем без счету камней дорогих.

И в зеленом лесу у царицы моей

Роз и лилий краса расцвела,

И в прозрачной волне серебристый ручей

Ловит отблеск кудрей и чела,

Но не слышит царица, что шепчет ручей,

На цветы и не взглянет она:

Ей туманит печаль свет лазурных очей,

И мечта ее скорби полна.

Она видит: далеко, в полночном краю,

Средь морозных туманов и вьюг,

С злою силою тьмы в одиночном бою

Гибнет ею покинутый друг.

И бросает она свой алмазный венец,

Оставляет чертог золотой

И к неверному другу – нежданный пришлец —

Благодатной стучится рукой.

И над мрачной зимой молодая весна,

Вся сияя, склонилась над ним

И покрыла его, тихой ласки полна,

Лучезарным покровом своим.

И низринуты темные силы во прах,

Чистым пламенем весь он горит,

И с любовию вечной в лазурных очах

Тихо другу она говорит:

«Знаю, воля твоя волн морских не верней,

Ты мне верность клялся сохранить, —

Клятве ты изменил, но изменой своей

Мог ли сердце мое изменить?»

1876

Посвящение к неизданной комедии

Не жди ты песен стройных и прекрасных,

У темной осени цветов ты не проси!

Не знал я дней сияющих и ясных,

А сколько призраков недвижных и безгласных

Покинуто на сумрачном пути.

Таков закон: все лучшее в тумане,

А близкое иль больно, иль смешно.

Не миновать нам двойственной сей грани:

Из смеха звонкого и из глухих рыданий

Созвучие вселенной создано.

Звучи же, смех, свободною волною,

Негодования не стоят наши дни.

Ты, муза бедная, над смутною стезею

Явись хоть раз с улыбкой молодою

И злую жизнь насмешкою незлою

Хотя на миг один угомони.

1880

* * *

О, как в тебе лазури чистой много

И черных, черных туч!

Как ясно над тобой сияет отблеск Бога,

Как злой огонь в тебе томителен и жгуч.

И как в твоей душе с невидимой враждою

Две силы вечные таинственно сошлись,

И тени двух миров, нестройною толпою

Теснясь к тебе, причудливо сплелись.

Но верится: пройдет сверкающий громами

Средь этой мглы божественный глагол,

И туча черная могучими струями

Прорвется вся в опустошенный дол.

И светлою росой она его омоет,

Огонь стихий враждебных утолит,

И весь свой блеск небесный свод откроет

И всю красу земли подвижно озарит.

1881

* * *

Под чуждой властью знойной вьюги

Виденья прежние забыв,

Я вновь таинственной подруги

Услышал гаснущий призыв.

И – с криком ужаса и боли

Железом схваченный орел —

Затрепетал мой дух в неволе,

И сеть порвал, и ввысь ушел.

И на заоблачной вершине,

Пред морем пламенных чудес,

Во всесияющей святыне

Он загорелся и исчез.

1882

* * *

Бескрылый дух, землею полоненный,

Себя забывший и забытый бог…

Один лишь сон – и снова, окрыленный,

Ты мчишься ввысь от суетных тревог.

Неясный луч знакомого блистанья,

Чуть слышный отзвук песни неземной —

И прежний мир в немеркнущем сиянье

Встает опять пред чуткою душой.

Один лишь сон – и в тяжком пробужденье

Ты будешь ждать с томительной тоской

Вновь отблеска нездешнего виденья,

Вновь отзвука гармонии святой.

1883

* * *

В тумане утреннем неверными шагами

Я шел к таинственным и чудным берегам.

Боролася заря с последними звездами,

Еще летали сны – и, схваченная снами,

Душа молилася неведомым богам.

В холодный белый день дорогой одинокой,

Как прежде, я иду в неведомой стране.

Рассеялся туман, и ясно видит око,

Как труден горный путь и как еще далёко,

Далёко всё, что грезилося мне.

И до полуночи неробкими шагами

Всё буду я идти к желанным берегам,

Туда, где на горе, под новыми звездами,

Весь пламенеющий победными огнями,

Меня дождется мой заветный храм.

<1884>

* * *

От пламени страстей, нечистых и жестоких,

От злобных помыслов и лживой суеты

Не исцелит нас жар порывов одиноких,

Не унесет побег тоскующей мечты.

Не средь житейской мертвенной пустыни,

Не на распутье праздных дум и слов

Найти нам путь к утраченной святыне,

Напасть на след потерянных богов.

Не нужно их! В безмерной благостыне

Наш Бог земли своей не покидал

И всем единый путь от низменной гордыни

К смиренной высоте открыл и указал.

И не колеблются Сионские твердыни,

Саронских пышных роз не меркнет красота,

И над живой водой, в таинственной долине,

Святая лилия нетленна и чиста.

23 декабря 1884

* * *

Земля-владычица! К тебе чело склонил я,

И сквозь покров благоуханный твой

Родного сердца пламень ощутил я,

Услышал трепет жизни мировой.

В полуденных лучах такою негой жгучей

Сходила благодать сияющих небес,

И блеску тихому несли привет певучий

И вольная река, и многошумный лес.

И в явном таинстве вновь вижу сочетанье

Земной души со светом неземным,

И от огня любви житейское страданье

Уносится, как мимолетный дым.

Май 1886

* * *

Какой тяжелый сон! В толпе немых видений,

Теснящихся и реющих кругом,

Напрасно я ищу той благодатной тени,

Что тронула меня своим крылом.

Но только уступлю напору злых сомнений,

Глухой тоской и ужасом объят, —

Вновь чую над собой крыло незримой тени,

Ее слова по-прежнему звучат.

Какой тяжелый сон! Толпа немых видений

Растет, растет и заграждает путь,

И еле слышится далекий голос тени:

«Не верь мгновенному, люби и не забудь!»

1885, июнь 1886

В Альпах

Мыслей без речи и чувств без названия

Радостно-мощный прибой.

Зыбкую насыпь надежд и желания

Смыло волной голубой.

Синие горы кругом надвигаются,

Синее море вдали.

Крылья души над землей поднимаются,

Но не покинут земли.

В берег надежды и в берег желания

Плещет жемчужной волной

Мыслей без речи и чувств без названия

Радостно-мощный прибой.

Август 1886

Осеннею дорогой

Меркнет день. Над усталой, поблекшей землей

Неподвижные тучи висят.

Под прощальным убором листвы золотой

И березы, и липы сквозят.

Душу обняли нежно-тоскливые сны,

Замерла бесконечная даль,

И роскошно-блестящей и шумной весны

Примиренному сердцу не жаль.

И как будто земля, отходя на покой,

Погрузилась в молитву без слов,

И спускается с неба невидимый рой

Бледнокрылых, безмолвных духов.

Осень 1886

* * *

Безрадостной любви развязка роковая!

Не тихая печаль, а смертной муки час…

Пусть жизнь – лишь злой обман, но сердце, умирая,

Томится и болит, и на пороге рая

Еще горит огнем, что в вечности погас.

1 января 1887

* * *

Бедный друг, истомил тебя путь,

Темен взор, и венок твой измят.

Ты войди же ко мне отдохнуть.

Потускнел, догорая, закат.

Где была и откуда идешь,

Бедный друг, не спрошу я, любя;

Только имя мое назовешь —

Молча к сердцу прижму я тебя.

Смерть и Время царят на земле, —

Ты владыками их не зови;

Всё, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви.

18 сентября 1887

* * *

Не по воле судьбы, не по мысли людей,

Не по мысли твоей я тебя полюбил,

И любовию вещей моей

От невидимой злобы, от тайных сетей

Я тебя ограждал, я тебя оградил.

Пусть сбираются тучи кругом,

Веет бурей зловещей и слышится гром,

Не страшися! Любви моей щит

Не падет перед темной судьбой.

Меж небесной грозой и тобой

Он, как встарь, неподвижно стоит.

А когда пред тобою и мной

Смерть погасит все светочи жизни земной,

Пламень вечной души, как с Востока звезда,

Поведет нас туда, где немеркнущий свет,

И пред богом ты будешь тогда,

Перед богом любви – мой ответ.

1890

* * *

Зной без сияния, тучи безводные,

Шум городской суеты…

В сердце тоскующем думы бесплодные,

Трепет бескрылой мечты.

Жду, когда новая туча надвинется,

Думы прольются в слезах

И над разбитою скорбью поднимется

Лик твой, как солнце в лучах.

1890 (?)

Чем люди живы?

Люди живы Божьей лаской,

Что на всех незримо льется,

Божьим словом, что безмолвно

Во вселенной раздается.

Люди живы той любовью,

Что одно к другому тянет,

Что над смертью торжествует

И в аду не перестанет.

А когда не слишком смело

И себя причислить к людям, —

Жив я мыслию, что с милой

Мы навеки вместе будем.

30 января 1892

* * *

Три дня тебя не видел, ангел милый, —

Три вечности томленья впереди!

Вселенная мне кажется могилой,

И гаснет жизнь в измученной груди,

А я, безумец, пел, что горе пережито,

Что поздняя любовь несет одни цветы…

Поникло разом всё в душе моей убитой,

И крылья вырваны у радужной мечты.

О милая! Всё гордое сознанье,

Все гордые слова твой друг отдать готов

За мимолетный миг хоть одного свиданья,

За звук один возлюбленных шагов.

31 января 1892

* * *

Вижу очи твои изумрудные,

Светлый облик встает предо мной.

В эти сны наяву, непробудные,

Унесло меня новой волной.

Ты поникла, земной паутиною

Вся опутана, бедный мой друг,

Но не бойся: тебя не покину я, —

Он сомкнулся, магический круг.

В эти сны наяву, непробудные,

Унесет нас волною одной.

Вижу очи твои изумрудные,

Светлый облик стоит предо мной.

1892

* * *

День прошел с суетой беспощадною.

Вкруг меня благодатная тишь,

А в душе ты одна, ненаглядная,

Ты одна нераздельно царишь.

Все порывы и чувства мятежные,

Злую жизнь, что кипела в крови,

Поглотило стремленье безбрежное

Роковой беззаветной любви.

Днем луна, словно облачко бледное,

Чуть мелькнет белизною своей,

А в ночи – перед ней, всепобедною,

Гаснут искры небесных огней.

1892

* * *

О, что значат все слова и речи,

Этих чувств отлив или прибой

Перед тайною нездешней нашей встречи,

Перед вечною, недвижною судьбой?

В этом мире лжи – о, как ты лжива!

Средь обманов ты живой обман.

Но ведь он со мной, он мой, тот миг счастливый,

Что рассеет весь земной туман.

Пусть и ты не веришь этой встрече,

Всё равно, – не спорю я с тобой.

О, что значат все слова и речи

Перед вечною, недвижною судьбой?

1892

* * *

Милый друг, не верю я нисколько

Ни словам твоим, ни чувствам, ни глазам,

И себе не верю, верю только

В высоте сияющим звездам.

Эти звезды мне стезею млечной

Насылают верные мечты

И растят в пустыне бесконечной

Для меня нездешние цветы.

И меж тех цветов, в том вечном лете,

Серебром лазурным облита,

Как прекрасна ты, и в звездном свете

Как любовь свободна и чиста!

1892

Сайма в бурю

Озеро плещет волной беспокойною,

Словно как в море растущий прибой,

Рвется к чему-то стихия нестройная,

Спорит о чем-то с враждебной судьбой.

Знать, не по сердцу оковы гранитные!

Только в безмерном отраден покой.

Снятся былые века первобытные,

Хочется снова царить над землей.

Бейся, волнуйся, невольница дикая!

Вечный позор добровольным рабам.

Сбудется сон твой, стихия великая,

Будет простор всем свободным волнам.

1892

На Сайме зимой

Вся ты закуталась шубой пушистой,

В сне безмятежном, затихнув, лежишь.

Веет не смертью здесь воздух лучистый,

Эта прозрачная, белая тишь.

В невозмутимом покое глубоком,

Нет, не напрасно тебя я искал.

Образ твой тот же пред внутренним оком,

Фея – владычица сосен и скал!

Ты непорочна, как снег за горами,

Ты многодумна, как зимняя ночь,

Вся ты в лучах, как полярное пламя,

Темного хаоса светлая дочь!

1894

* * *

Милый друг, иль ты не видишь,

Что все видимое нами —

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий —

Только отклик искаженный

Торжествующих созвучий?

Милый друг, иль ты не чуешь,

Что одно на целом свете —

Только то, что сердце к сердцу

Говорит в немом привете?

<1895>

* * *

Лишь забудешься днем иль проснешься в полночи —

Кто-то здесь… Мы вдвоем, —

Прямо в душу глядят лучезарные очи

Темной ночью и днем.

Тает лед, расплываются хмурые тучи,

Расцветают цветы…

И в прозрачной тиши неподвижных созвучий

Отражаешься ты.

Исчезает в душе старый грех первородный:

Сквозь зеркальную гладь

Видишь, нет и травы, змей не виден подводный,

Да и скал не видать.

Только свет да вода. И в прозрачном тумане

Блещут очи одни,

И слилися давно, как роса в океане,

Все житейские дни.

21 ноября 1898

Белые колокольчики

…И я слышу, как сердце цветет.

Фет

Сколько их расцветало недавно,

Словно белое море в лесу!

Теплый ветер качал их так плавно

И берег молодую красу.

Отцветает она, отцветает,

Потемнел белоснежный венок,

И как будто весь мир увядает…

Средь гробов я стою одинок.

«Мы живем, твои белые думы,

У заветных тропинок души.

Бродишь ты по дороге угрюмой,

Мы недвижно сияем в тиши.

Нас не ветер берег прихотливый,

Мы тебя сберегли бы от вьюг.

К нам скорей, через запад дождливый,

Для тебя мы – безоблачный юг.

Если ж взоры туман закрывает

Иль зловещий послышался гром,—

Наше сердце цветет и вздыхает…

Приходи – и узнаешь, о чем».

15 августа 1899

К. Р

* * *

Опять снизошло на меня вдохновенье,

И звонкие струны рокочут опять:

Иль прежние снова вернулись волненья,

Иль снова я стану любить и страдать?

Нет, выдохлись старые, скучные песни,

Вы их от меня не услышите вновь.

Доныне дремавшая сила, воскресни!

Воскресни, проснися, иная любовь!

Любви безнадежной забота напрасна.

К чему тяготиться уныньем, тоской?

Взгляните, как жизнь хороша и прекрасна,

И сколько блаженства дано нам судьбой!

Гремите же, струны! Полна увлеченья,

В честь жизни раздайся, о, песня моя!

Забыв и печаль, и тоску, и мученья,

Живите и пользуйтесь жизнью, друзья!

Стрельна12 июля 1882

* * *

Поймете ль вы те чудные мгновенья,

Когда нисходит в душу вдохновенье,

И зародившись, новой песни звук

В ней пробуждает столько тайных мук

И столько неземного восхищенья?

Те приступы восторженной любви,

Тот сокровенный творчества недуг —

Поймете ль вы?..

Я всю любовь, все лучшие стремленья,

Все, что волнует грудь в ночной тиши,

И все порывы пламенной души

Излил в свои стихотворенья…

Но если, бессознательно порою

Высокий долг поэта позабыв,

Пленялся я чарующей мечтою,

И звуков увлекал меня наплыв,—

Не осудите слабости случайной,

Души моей поймите голос тайный.

Что может ум без сердца сотворить?

Я не умею петь без увлеченья

И не могу свои творенья

Холодному рассудку подчинить!..

Стрельна13 июля 1882

* * *

С. А. Философовой

Вы помните ль? Однажды, в дни былые,

К пруду мы с вами в полдень забрели,

В воде играли рыбки золотые

И белые кувшинчики цвели.

Мы на скамью уселись с вами рядом,

Рассеянно следя усталым взглядом

Игривый пестрых бабочек полет…

Над нами зеленел тенистый свод

И, липовым нас цветом осыпая,

Затейливою сетью рисовал

Узоры по песку; благоухая,

Куст алых роз вблизи нас расцветал…

И так тепло, и солнечно так было!

Без слов мы наслаждались тишиной,—

Но сердце все ж сжималося и ныло,

Как бы перед грозящею бедой.

И предвкушая будущие муки,

Душа, робея, торопилась жить,

Чтоб близость неминуемой разлуки,

Хоть на одно мгновенье, отдалить.

Афины30 марта 1883

Надпись в Евангелие

Пусть эта книга священная

Спутница вам неизменная

Будет везде и всегда.

Пусть эта книга спасения

Вам подает утешение

В годы борьбы и труда.

Эти глаголы чудесные,

Как отголоски небесные

В грустной юдоли земной,

Пусть в ваше сердце вливаются, —

И небеса сочетаются

С чистою вашей душой.

Афины2 апреля 1883

* * *

Я баловень судьбы… Уж с колыбели

Богатство, почести, высокий сан

К возвышенной меня манили цели, —

Рождением к величью я призван.

– Но что мне роскошь, злато, власть и сила?

Не та же ль беспристрастная могила

Поглотит весь мишурный этот блеск,

И все, что здесь лишь внешностью нам льстило,

Исчезнет, как волны мгновенный всплеск.

Есть дар иной, божественный, бесценный,

Он в жизни для меня всего святей,

И ни одно сокровище вселенной

Не заменит его душе моей:

То песнь моя! – Пускай прольются звуки

Моих стихов в сердца толпы людской,

Пусть скорбного они врачуют муки

И радуют счастливого душой!

Когда же звуки песни вдохновенной

Достигнут человеческих сердец,

Тогда я смело славы заслуженной

Приму неувядаемый венец.

Но пусть не тем, что знатного я рода,

Что царская во мне струится кровь,

Родного православного народа

Я заслужу доверье и любовь, —

Но тем, что песни русские, родные

Я буду петь немолчно, до конца,

И что во славу матушки России

Священный подвиг совершу певца.

Афины4 апреля 1883

* * *

Умолкли рыдания бури кипучей,

Клокочущей бездны волна улеглась;

Опять выплывает луна из-за тучи,

Над гладью морской тишина разлилась.

В борьбе непрестанной с мятежною страстью

Опять побежден ненасытный недуг,

И с новою силой, и с новою властью

Воспрянет опять торжествующий дух!

Красное Село2 июля 1883

* * *

Уж гасли в комнатах огни…

Благоухали розы…

Мы сели на скамью в тени

Развесистой березы.

Мы были молоды с тобой!

Так счастливы мы были

Нас окружавшею весной;

Так горячо любили!

Двурогий месяц наводил

На нас свое сиянье:

Я ничего не говорил,

Боясь прервать молчанье;

Безмолвно синих глаз твоих

Ты опускала взоры:

Красноречивей слов иных

Немые разговоры.

Чего не смел поверить я,

Что в сердце ты таила,

Все это песня соловья

За нас договорила.

Павловск30 июля 1883

* * *

Принцессе Елизавете Саксен-Альтенбургской

Взошла луна… Полуночь просияла,

И средь немой, волшебной тишины

Песнь соловья так сладко зазвучала,

С лазоревой пролившись тишины.

Ты полюбила, – я любим тобою,

Возможно мне, о друг, тебя любить!

И ныне песнью я зальюсь такою,

Какую ты могла лишь вдохновить.

Стрельна8 сентября 1883

* * *

Растворил я окно, – стало грустно невмочь,—

Опустился пред ним на колени,

И в лицо мне пахнула весенняя ночь

Благовонным дыханьем сирени.

А вдали где-то чудно так пел соловей:

Я внимал ему с грустью глубокой

И с тоскою о родине вспомнил своей;

Об отчизне я вспомнил далекой,

Где родной соловей песнь родную поет

И, не зная земных огорчений,

Заливается целую ночь напролет

Над душистою веткой сирени.

Мейнинген13 мая 1885

Умер

Умер, бедняга! В больнице военной

Долго родимый лежал;

Эту солдатскую жизнь постепенно

Тяжкий недуг доконал…

Рано его от семьи оторвали:

Горько заплакала мать,

Всю глубину материнской печали

Трудно пером описать!

С невыразимой тоскою во взоре

Мужа жена обняла;

Полную чашу великого горя

Рано она испила.

И протянул к нему с плачем ручонки

Мальчик-малютка грудной…

…Из виду скрылись родные избенки,

Край он покинул родной.

В гвардию был он назначен, в пехоту,

В полк наш по долгом пути:

Сдали его в Государеву роту

Царскую службу нести.

С виду пригожий он был новобранец,

Стройный и рослый такой,

Кровь с молоком, во всю щеку румянец,

Бойкий, смышленый, живой;

С еле заметным пушком над губами,

С честным открытым лицом,

Волосом рус, с голубыми глазами,

Ну, молодец молодцом.

Был у ефрейтора он на поруке,

К участи новой привык,

Приноровился к военной науке,

Сметливый был ученик.

Старым его уж считали солдатом,

Стал он любимцем полка;

В этом Измайловце щеголеватом

Кто бы узнал мужика!

Он безупречно во всяком наряде

Службу свою отбывал,

А по стрельбе скоро в первом разряде

Ротный его записал.

Мы бы в учебной команде зимою

Стали его обучать,

И подготовленный, он бы весною

В роту вернулся опять;

Славным со временем был бы он

взводным…

Но не сбылись те мечты!

…Кончились лагери; ветром холодным

Желтые сдуло листы,

Серый спустился туман на столицу,

Льются дожди без конца…

В осень ненастную сдали в больницу

Нашего мы молодца.

Таял он, словно свеча, понемногу

В нашем суровом краю;

Кротко, безропотно Господу Богу

Отдал он душу свою.

Без материнского благословенья

Этот солдат молодой.

Ласковой, нежной рукою закрыты

Не были эти глаза,

И ни одна о той жизни прожитой

Не пролилася слеза!

Полк о кончине его известили, —

Хлопоты с мертвым пошли:

В старый одели мундир, положили

В гроб и в часовню снесли.

К выносу тела в военной больнице

Взвод был от нас наряжен…

По небу тучи неслись вереницей

В утро его похорон;

Выла и плакала снежная вьюга

С жалобным воплем таким,

Плача об участи нашего друга,

Словно рыдая над ним!

Вынесли гроб; привязали на дроги,

И по худой мостовой

Серая кляча знакомой дорогой

Их потащила рысцой.

Сзади и мы побрели за ворота,

Чтоб до угла хоть дойти:

Всюду до первого лишь поворота

Надо за гробом идти.

Дрогам вослед мы глядели, глядели

Долго с печалью немой…

Перекрестилися, шапки надели

И воротились домой…

Люди чужие солдата зароют

В мерзлой земле глубоко,

Там, за заставой, где ветры лишь воют,

Где-то в глуши далеко.

Спи же, товарищ ты наш, одиноко!

Спи же, покойся себе

В этой могилке сырой и глубокой!

Вечная память тебе!

Мыза Смерди22 августа 1885

Молитва

Научи меня, Боже, любить

Всем умом Тебя, всем помышленьем,

Чтоб и душу Тебе посвятить

И всю жизнь с каждым сердца биеньем.

Научи Ты меня соблюдать

Лишь Твою милосердную волю,

Научи никогда не роптать

На свою многотрудную долю.

Всех, которых пришел искупить

Ты Своею Пречистою Кровью,

Бескорыстной, глубокой любовью

Научи меня, Боже, любить!

Павловск4 сентября 1886

* * *

Озеро светлое, озеро чистое,

Гладь, тишина и покой!

Солнце горячее, солнце лучистое

Над голубою волной!

О, если б сердце тревожное, бурное

Так же могло быть светло,

Как это озеро в утро лазурное,

Только что солнце взошло!

Фридрихсгафен27 сентября 1887

* * *

Когда меня волной холодной

Объемлет мира суета —

Звездой мне служат путеводной

Любовь и красота.

О, никогда я не нарушу

Однажды данный им обет:

Любовь мне согревает душу,

Она мне жизнь и свет.

Не зная устали, ни лени,

Отважно к цели я святой

Стремлюсь, чтоб преклонить колени

Пред вечной красотой.

Берлин5 декабря 1887

Поэту

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Пушкин

Пусть гордый ум вещает миру,

Что все незримое – лишь сон,

Пусть знанья молится кумиру

И лишь науки чтит закон.

Но ты, поэт! Верь в жизнь иную, —

Тебе небес открыта дверь;

Верь в силу творчества живую,

Во все несбыточное верь!

Лишь тем, что свято, безупречно,

Что полно чистой красоты,

Лишь тем, что светит правдой вечной,

Певец, пленяться должен ты.

Любовь – твое да будет знанье:

Проникнись ей – и песнь твоя

В себе включит и все страданье,

И все блаженство бытия.

С.-Петербург5 мая 1888

* * *

О, не гляди мне в глаза так пытливо!

Друг, не заглядывай в душу мою,

Силясь постигнуть все то, что ревниво,

Робко и бережно в ней я таю.

Есть непонятные чувства: словами

Выразить их не сумел бы язык;

Только и властны они так над нами

Тем, что их тайну никто не постиг.

О, не гневись же, когда пред тобою,

Очи потупив, уста я сомкну:

Прячет и небо за тучи порою

Чистой лазури своей глубину.

Красное Село17 июля 1888

Звезды

Истомленные дня суетою безумной

К вам, о светочи неба, подъемлем мы очи:

Здесь внизу на земле и тревожно, и шумно, —

Безмятежно и тихо в безмолвии ночи.

Как вы кротко дарите в торжественном блеске,

Бестелесною вечно сияя красою!

Наша ложь, наша злоба в неистовом плеске

Никогда не коснутся вас мутной волною.

И чем выше вы, звезды, чем вы недоступней,

Тем плененным следить вас отраднее взором;

Чем мрачней, чем ничтожней мы и преступней,

Тем светлей вы и чище огнистым узором.

Павловск13 августа 1888

* * *

Ни звезд, ни луны. Небеса в облаках.

Ветер замер. В лесу тишина.

Не дрогнет ни единый листок на ветвях.

Эта ночь тайной неги полна!

Ни слез, ни борьбы, позабыт мир земной,

И одна лишь в душе благодать.

В упоенье так сладостно с нежной тоской

Этой ночи безмолвно внимать!

Она овладела таинственно мной…

Ожидая чего-то, стою…

Полновластная ночь, я один пред тобой:

О, поведай мне тайну свою!

Близ станции Белой2 октября 1889

* * *

М. Д. Давыдову

Усталый сын земли, в дни суетных забот,

Средь мелочных обид и светского волненья,

У озера в лесу ищу уединенья.

Не налюбуешься прозрачной гладью вод:

В ней словно тайная есть сила притяженья.

Не оттого ль меня так к озеру влечет,

Что отражается в струях его порою

Вся глубина небес нетленною красою —

И звезд полуночных лучистый хоровод,

И утро ясное румяною зарею,

И светлых облаков воздушная семья?

Не оттого ль, что здесь, хоть и пленен землею,

К далеким небесам как будто ближе я?

Близ станции Белой5 октября 1889

* * *

Что за краса в ночи благоуханной!

Мечтательно ласкает лунный свет;

Небесный свод, как ризой златотканой,

Огнями звезд бесчисленных одет.

О, если б там, в стране обетованной,

Где ни забот, ни слез, ни горя нет,

Душе расцвесть красою первозданной,

Покинув мир страданий, зол и бед!

Но, может быть, там суждено забвенье

Всего того, чем в нежном умиленье

Здесь на земле пленялася душа?

Нет, будем жить! Хоть скорбью и тоскою

Больная грудь сжимается порою,

Хоть страждем мы, но жизнь так хороша!

Красное Село23 июля 1890

Кантата на столетие со дня рождения А. С. Пушкина

Мы многолюдною толпою

Сошлися здесь на торжество

Единодушною семьею

Сегодня чествовать того,

Кто в этот день веселый мая,

Тому назад уже сто лет,

Невинной прелестью пленяя,

Узрел впервые Божий свет.

У этой тихой колыбели

Кто угадать бы мог вперед,

К какой высокой, славной цели

Судьба младенца поведет?

Дитя крылами осеняя,

Быть может, ангел напевал

Ему святые песни рая

И грезы неба навевал.

Миров надзвездных откровеньям

Немолчно вторил мир земной,

И все дышало восхищеньем,

Завороженное весной.

Сладкозвучным роем песен

Пролил ты в сердца людей!

Как могуч, как бестелесен,

Как божественно чудесен

Мир поэзии твоей!

Вечно, славный без сравненья,

В сердце нашем ты живи!

И тебе мы в умиленье

Платим дань благодаренья,

Дань восторга и любви.

Петербург14 февраля 1899

* * *

Тихая, теплая ночь. – Позабудь

Жалкие нужды земли.

Выйди, взгляни: высоко Млечный Путь

Стелется в синей дали.

Что перед светлою звездной стезей

Темные наши пути?

Им, ознакомленным с ложью людской,

Неба красой не цвести.

Глаз не сводил бы с лучистых высот!

– Выйди, зову тебя вновь;

В небо вглядись, отрешись от забот,

К вечности душу готовь.

Павловск22 августа 1900

Осташево

Люблю тебя, приют уединенный!

Старинный дом над тихою рекой

И бело-розовый, в ней отраженный

Напротив сельский храм над крутизной.

Сад незатейливый, но благовонный,

Над цветом липы пчел гудящий рой:

И перед домом луг с двумя прудами,

И островки с густыми тополями.

Люблю забраться в лес, поглубже в тень;

Там, после солнцем залитого сада,

Засушным летом, в яркий знойный день

И тишина, и сумрак, и прохлада…

Люблю присесть на мхом обросший пень:

Среди зеленой тьмы что за отрада,

Когда в глаза сверкнет из-за дерев

Река, зеркальной гладью заблестев!

Под ельника мохнатыми ветвями

Таинственный, суровый полумрак.

Ковер опавшей хвои под ногами;

Она мягка и заглушает шаг.

А дальше манит белыми стволами

К себе веселый, светлый березняк

С кудрявою, сквозистою листвою

И сочною, росистою травою.

Схожу в овраг. Оттуда вверх ведет

Ступенями тропа на холм лесистый;

Над нею старых елей мрачный свод

Навис, непроницаемый, ветвистый,

И потайной пробился в чаще ход.

Там аромат обдаст меня смолистый.

В густой тени алеет мухомор

И белый гриб украдкой дразнит взор.

Другой овраг. Вот мост желтеет новый.

С него взберусь опять на холм другой,

И прихожу, минуя бор сосновый,

К ответному обрыву над рекой.

Мне видны здесь: отлив ее свинцовый,

Далекий бег и заворот крутой,

Простор, и гладь, и ширь, и зелень луга

Прибрежнего напротив полукруга.

А вдалеке на берегу наш дом

С колоннами, классическим фронтоном,

Широкой лестницей перед крыльцом,

Двумя рядами окон и балконом.

– Смеркается. Малиновым огнем

Река горит под алым небосклоном.

Уж огонек между колонн в окне

Из комнаты моей сияет мне.

Домой, где ждет пленительный, любимый

За письменным столом вседневный труд!

Домой, где мир царит невозмутимый,

Где тишина, и отдых, и уют!

Лишь маятник стучит неутомимый,

Твердя, что слишком скоро дни бегут…

О, как душа полна благодаренья

Судьбе за благодать уединенья!

Осташево20 августа 1910

Семен Надсон

* * *

Я чувствую и силы, и стремленье

Служить другим, бороться и любить;

На их алтарь несу я вдохновенье,

Чтоб в трудный час их песней ободрить.

Но кто поймет, что не пустые звуки

Звенят в стихе неопытном моем,

Что каждый стих – дитя глубокой муки,

Рожденное в раздумье роковом?

Что каждый миг «святого вдохновенья»

Мне стоил слез, не видных для людей.

Немой тоски, тревожного сомненья

И скорбных дум в безмолвии ночей?!

<1878>

* * *

Терпи… Пусть взор горит слезой,

Пусть в сердце жгучие сомненья!..

Не жди людского сожаленья

И, затаив в груди мученья,

Борись один с своей судьбой…

Пусть устаешь ты с каждым днем,

Пусть с каждым днем все меньше силы…

Что ж, радуйся: таким путем

Дойдешь скорей, чем мы дойдем

До цели жизни – до могилы.

<1878>

Слово

О, если б огненное слово

Я в дар от музы получил,

Как беспощадно б, как сурово

Порок и злобу я клеймил!..

Я б поднял всех на бой со мглою,

Я б знамя света развернул

И в мир бы песнею живою

Стремленье к истине вдохнул!

Каким бы смехом я смеялся,

Какой слезой бы прожигал!..

Опять бы над землей поднялся

Святой, забытый идеал…

Мир испугался б и проснулся,

И как преступник, задрожал!..

И на былое оглянулся,

И робко приговора ждал!..

И в этом гробовом молчанье

Гремел бы смелый голос мой,

Звуча огнем негодованья,

Звеня правдивою слезой!..

Мне не дано такого слова…

Бессилен слабый голос мой,

Моя душа к борьбе готова,

Но нет в ней силы молодой…

В груди – бесплодное рыданье

В устах – мучительный упрек,

И давит сердце мне сознанье,

Что я – я раб, а не пророк!

<1879>

Поэт

Пусть песнь твоя кипит огнем негодованья

И душу жжет своей правдивою слезой,

Пусть отзыв в ней найдут и честные желанья,

И честная любовь к отчизне дорогой;

Пусть каждый звук ее вперед нас призывает,

Подавленным борьбой надеждою звучит,

Упавших на пути бессмертием венчает

И робких беглецов насмешкою клеймит;

Пусть он ведет нас в бой с неправдою и тьмою,

В суровый, грозный бой за истину и свет, —

И упадем тогда мы ниц перед тобою,

И скажем мы тебе с восторгом: «Ты – поэт!..»

Пусть песнь твоя звучит, как тихое журчанье

Ручья, звенящего серебряной струей;

Пусть в ней ключом кипят надежды и желанья,

И сила слышится, и смех звучит живой;

Пусть мы забудемся под молодые звуки

И в мир фантазии умчимся за тобой, —

В тот чудный мир, где нет ни жгучих слез, ни муки,

Где красота, любовь, забвенье и покой;

Пусть насладимся мы без дум и размышленья,

И снова проживем мечтами юных лет, —

И мы благословим тогда твои творенья,

И скажем мы тебе с восторгом: «Ты – поэт!..»

<1879>

* * *

Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,

Кто б ты ни был, не падай душой.

Пусть неправда и зло полновластно царят

Над омытой слезами землей.

Пусть разбит и поруган святой идеал

И струится невинная кровь, —

Верь: настанет пора – и погибнет Ваал,

И вернется на землю любовь!

Не в терновом венце, не под гнетом цепей,

Но с крестом на согбенных плечах, —

В мир придет она в силе и славе своей,

С ярким светочем счастья в руках.

И не будет на свете ни слез, ни вражды,

Ни бескрестных могил, ни рабов,

Ни нужды, беспросветной, мертвящей нужды,

Ни меча, ни позорных столбов!

О мой друг! Не мечта этот светлый приход,

Не пустая надежда одна:

Оглянись – зло вокруг чересчур уж гнетет,

Ночь вокруг чересчур уж темна!

Мир устанет от мук, захлебнется в крови,

Утомится безумной борьбой —

И поднимет к любви, к беззаветной любви,

Очи, полные скорбной мольбой!..

1880

* * *

Если душно тебе, если нет у тебя

В этом мире борьбы и наживы

Никого, кто бы мог отозваться, любя,

На сомненья твои и порывы:

Если в сердце твоем оскорблен идеал,

Идеал человека и света,

Если честно скорбишь ты и честно устал, —

Отдохни над страницей поэта.

В стройных звуках своих вдохновенных речей,

Чуткий к каждому слову мученья,

Он расскажет тебе о печали твоей,

Но расскажет, как брат, без глумленья;

Он поднимет угасшую веру в тебе,

Он разгонит сомненья и муку

И протянет тебе, в непосильной борьбе,

Бескорыстную братскую руку…

Но умей же и ты отозваться душой

Всем, кто ищет и просит участья,

Всем, кто гибнет в борьбе, кто подавлен нуждой,

Кто устал от грозы и ненастья.

Научись беззаветно и свято любить,

Увенчай молодые порывы, —

И тепло тебе станет трудиться и жить

В этом мире борьбы и наживы.

1880

Грезы

Мне снилось вечернее небо

И крупные звезды на нем,

И бледно-зеленые ивы

Над бледно-лазурным прудом,

И весь утонувший в сирени

Твой домик, и ты у окна,

Вся в белом, с поникшей головкой,

Прекрасна, грустна и бледна…

Ты плакала… Светлые слезы

Катились из светлых очей,

И плакали гордые розы,

И плакал в кустах соловей.

И с каждою новой слезою

Внизу, в ароматном саду,

Мерцая, светляк загорался

И небо роняло звезду.

1881

* * *

Я плакал тяжкими слезами,

Слезами грусти и любви,

Да осияет свет лучами

Мир, утопающий в крови,—

И свет блеснул передо мною

И лучезарен и могуч,

Но не надеждой, а борьбою

Горел его кровавый луч.

То не был кроткий отблеск рая —

Нет, в душном сумраке ночном

Зажглась зарница роковая

Грозы, собравшейся кругом!..

1881

* * *

Мне снилось вечернее небо

И крупные звезды на нем,

И бледно-зеленые ивы

Над бледно-лазурным прудом,

И весь утонувший в сирени

Твой домик, и ты у окна,

Вся в белом, с поникшей головкой,

Прекрасна, грустна и бледна…

Ты плакала… Светлые слезы

Катились из светлых очей,

И плакали гордые розы,

И плакал в кустах соловей.

И с каждою новой слезою

Внизу в ароматном саду,

Мерцая, светляк загорался

И небо роняло звезду.

<1881>

* * *

Милый друг, я знаю, я глубоко знаю,

Что бессилен стих мой, бледный и больной;

От его бессилья часто я страдаю,

Часто тайно плачу в тишине ночной…

Нет на свете мук сильнее муки слова:

Тщетно с уст порой безумный рвется крик,

Тщетно душу сжечь любовь порой готова:

Холоден и жалок нищий наш язык!..

Радуга цветов, разлитая в природе,

Звуки стройной песни, стихшей на струнах,

Боль за идеал и слезы о свободе, —

Как их передать в обыденных словах?

Как безбрежный мир, раскинутый пред нами,

И душевный мир, исполненный тревог,

Жизненно набросить робкими штрихами

И вместить в размеры тесных этих строк?..

Но молчать, когда вокруг звучат рыданья

И когда так жадно рвешься их унять, —

Под грозой борьбы и пред лицом страданья…

Брат, я не хочу, я не могу молчать!..

Пусть я, как боец, цепей не разбиваю,

Как пророк – во мглу не проливаю свет:

Я ушел в толпу и вместе с ней страдаю,

И даю что в силах – отклик и привет!..

1882

В толпе

Не презирай толпы: пускай она порою

Пуста и мелочна, бездушна и слепа,

Но есть мгновения, когда перед тобою

Не жалкая раба с продажною душою,

А божество – толпа, титан – толпа!..

Ты к ней несправедлив: в часы ее страданий

Не шел ты к ней страдать… Певец ее и сын,

Ты убегал ее проклятий и рыданий,

Ты издали любил, ты чувствовал один!..

Приди же слиться с ней; не упускай мгновенья,

Когда болезненно отзывчива она,

Когда от пошлых дел и пошлого забвенья

Утратой тяжкою она потрясена!..

<1882>

Цветы

Я шел к тебе… На землю упадал

Осенний мрак, холодный и дождливый…

Огромный город глухо рокотал,

Шумя своей толпою суетливой;

Загадочно чернел простор реки

С безжизненно-недвижными судами,

И вдоль домов ночные огоньки

Бежали в мглу блестящими цепями…

Я шел к тебе измучен трудным днем

С усталостью на сердце и во взоре,

Чтоб отдохнуть перед твоим огнем

И позабыться в тихом разговоре;

Мне грезился твой теплый уголок,

Тетради нот и свечи на рояле,

И ясный взгляд, и кроткий твой упрек

В ответ на речь сомненья и печали, —

И я спешил… А ночь была темна…

Чуть фонарей струилося мерцанье…

Вдруг сноп лучей, сверкнувших из окна,

Прорезав мрак, привлек мое вниманье:

Там, за зеркальным, блещущим стеклом,

В сиянье ламп, горевших мягким светом,

Обвеяны искусственным теплом,

Взлелеяны оранжерейным летом, —

Цвели цветы… Жемчужной белизной

Сияли ландыши…. алели георгины,

Пестрели бархатцы, нарциссы и левкой,

И розы искрились, как яркие рубины…

Роскошные, душистые цветы, —

Они как будто радостно смеялись,

А в вышине латании листы,

Как веера, над ними колыхались!..

Садовник их в окне расставил напоказ.

И за стеклом, глумясь над холодом и мглою,

Они так нежили, так радовали глаз,

Так сладко в душу веяли весною!..

Как очарованный стоял я пред окном:

Мне чудилось ручья дремотное журчанье,

И птиц веселый гам, и в небе голубом

Занявшейся зари стыдливое мерцанье;

Я ждал, что ласково повеет ветерок,

Узорную листву лениво колыхая,

И с белой лилии взовьется мотылек,

И загудит пчела, на зелени мелькая…

Но детский мой восторг сменился вдруг стыдом:

Как!.. в эту ночь, окутанную мглою,

Здесь, рядом с улицей, намокшей под дождем,

Дышать таким бесстыдным торжеством,

Сиять такою наглой красотою!..

Ты помнишь, – я пришел к тебе больной…

Ты ласк моих ждала – и дождалась:

Твоя любовь казалась мне слепой,

Моя любовь – преступной мне казалась!..

<1883>

* * *

Под звуки музыки, струившейся волною,

Один среди толпы, пестреющей кругом,

Я вдруг задумался, поникнув головою,

Задумался – Бог ведает о чем.

Печали не было в той думе мимолетной,

Но чуть очнулся я – и на своих чертах

Сознал я темный след тревоги безотчетной,

И влагу тихих слез, сияющих в очах…

То тайные мои недуги и страданья,

Глубоко скрытые от чуждых мне очей,

Укравши у меня минуту невниманья,

Как тени поднялись со дна души моей.

И в час, когда на миг от оживленья бала

В безвестный мир меня мечта умчала,

Они смутили вновь поддельный мой покой.

Так горная река из-под снегов обвала

Вновь рвется на простор мятежною волной.

<1883>

* * *

Не вини меня, друг мой, – я сын наших дней,

Сын раздумья, тревог и сомнений;

Я не знаю в груди беззаветных страстей,

Безотчетных и смутных волнений.

Как хирург, доверяющий только ножу,

Я лишь мысли одной доверяю, —

Я с вопросом и к самой любви подхожу

И пытливо ее разлагаю!..

Ты прекрасна в порыве твоем молодом,

С робкой нежностью первых признаний,

С теплой верой в судьбу, с детски ясным челом

И огнем полудетских лобзаний;

Ты сильна и горда своей страстью, – а я…

О, когда б ты могла, дорогая,

Знать, как тягостно борется дума моя

С обаяньем наставшего рая,

Сколько шепчет она мне язвительных слов,

Сколько старых могил разрывает,

Сколько прежних, развеянных опытом, снов

В скорбном сердце моем подымает!..

<1883>

* * *

Только утро любви хорошо: хороши

Только первые, робкие речи.

Трепет девственно-чистой, стыдливой души,

Недомолвки и беглые встречи,

Перекрестных намеков и взглядов игра,

То надежда, то ревность слепая;

Незабвенная, полная счастья пора,

На земле – наслаждения рая!..

Поцелуй – первый шаг к охлажденью: мечта

И возможной и близкою стала;

С поцелуем роняет венок чистота,

И кумир низведен с пьедестала;

Голос сердца чуть слышен, зато говорит

Голос крови и мысль опьяняет:

Любит тот, кто безумней желаньем кипит,

Любит тот, кто безумней лобзает…

Светлый храм в сладострастный гарем обращен.

Смолкли звуки священных молений,

И греховно-пылающий жрец распален

Знойной жаждой земных наслаждений.

Взгляд, прикованный прежде к прекрасным очам

И горевший стыдливой мольбою,

Нагло бродит теперь по открытым плечам,

Обнаженным бесстыдной рукою…

Дальше – миг наслажденья, и пышный цветок

Смят и дерзостно сорван, и снова

Не отдаст его жизни кипучий поток,

Беспощадные волны былого…

Праздник чувства окончен… погасли огни,

Сняты маски, и смыты румяна;

И томительно тянутся скучные дни

Пошлой прозы, тоски и обмана!..

1883

* * *

Неужели сейчас только бархатный луг

Трепетал позолотой полдневных лучей?

Неуклюжая туча ползет, как паук,

И ползет – и плетет паутину теней!..

Ах, напрасно поверил я в день золотой,

Ты лгала мне, прозрачных небес бирюза:

Неподвижнее воздух, томительней зной,

И все ближе гремит, надвигаясь, гроза!..

Встанут серые вихри в дорожной пыли,

Заволнуется зыбкое море хлебов,

Дрогнет сад, наклоняясь челом до земли,

Облетят лепестки недоцветших цветов…

Сколько будет незримых, неслышных смертей

Сколько всходов помятых и сломанных роз!..

Долго солнце огнем благодатных лучей

Не осушит пролитых природою слез!..

А не будь миновавшие знойные дни

Так безоблачно тихи, светлы и ясны,

Не родили б и черную тучу они —

Эту черную думу на лике весны!..

1883

* * *

Наше поколенье юности не знает.

Юность стала сказкой миновавших лет;

Рано в наши годы дума отравляет

Первых сил размах и первых чувств рассвет.

Кто из нас любил, весь мир позабывая?

Кто не отрекался от своих богов?

Кто не падал духом, рабски унывая,

Не бросал щита перед лицом врагов?

Чуть не с колыбели сердцем мы дряхлеем,

Нас томит безверье, нас грызет тоска…

Даже пожелать мы страстно не умеем,

Даже ненавидим мы исподтишка!..

О, проклятье сну, убившему в нас силы!

Воздуха, простора, пламенных речей, —

Чтобы жить для жизни, а не для могилы

Всем биеньем нервов, всем огнем страстей!

О, проклятье стонам рабского бессилья!

Мертвых дней унынья после не вернуть!

Загоритесь, взоры, развернитесь, крылья,

Закипи порывом, трепетная грудь!

Дружно за работу, на борьбу с пороком.

Сердце с братским сердцем и с рукой рука, —

Пусть никто не может вымолвить с упреком:

«Для чего я не жил в прошлые века!..»

1884

* * *

Как каторжник влачит оковы за собой,

Так всюду я влачу среди моих скитаний

Весь ад моей души, весь мрак пережитой,

И страх грядущего, и боль воспоминаний…

Бывают дни, когда я жалок сам себе:

Так я беспомощен, так робок я, страдая,

Так мало сил во мне в лицо моей судьбе

Взглянуть без ужаса, очей не опуская…

Но за себя скорблю под жизненной грозой:

Не я один погиб, не находя исхода;

Скорблю, что я не мог всей страстью, всей душой

Служить тебе, печаль родимого народа!

Скорблю, что слабых сил беречь я не умел,

Что, полон святостью заветного стремленья,

Я не раздумывал, я не жил, – а горел,

Богатствами души соря без сожаленья;

И в дни, когда моя родная сторона

Полна уныния, смятенья и испуга, —

Чтоб в песне вылиться, душа моя должна

Красть редкие часы у жадного недуга.

И больно мне, что жизнь бесцельно догорит,

Что посреди бойцов я не боец суровый,

А только стонущий, усталый инвалид,

Смотрящий с завистью на их венец терновый…

1884

* * *

Есть у свободы враг опаснее цепей,

Страшней насилия, страданья и гоненья;

Тот враг неотразим, он – в сердце у людей,

Он – всем врожденная способность примиренья.

Пусть цепь раба тяжка… Пусть мощная душа,

Тоскуя под ярмом, стремится к лучшей доле,

Но жизнь еще вокруг так чудно хороша,

И в ней так много благ и кроме гордой воли!..

1884

* * *

Жалко стройных кипарисов —

Как они зазеленели!

Для чего, дитя, к их веткам

Привязала ты качели?

Не ломай душистых веток,

Отнеси качель к обрыву,

На акацию густую

И на пыльную оливу.

Там и море будет видно:

Чуть доска твоя качнется,

А оно тебе сквозь зелень

В блеске солнца засмеется,

С белым парусом в тумане,

С белой чайкой, в даль летящей,

С белой пеною, каймою

Вдоль по берегу лежащей.

1885

* * *

Умерла моя муза!.. Недолго она

Озаряла мои одинокие дни;

Облетели цветы, догорели огни,

Непроглядная ночь, как могила, темна!..

Тщетно в сердце, уставшем от мук и тревог,

Исцеляющих звуков я жадно ищу:

Он растоптан и смят, мой душистый венок,

Я без песни борюсь и без песни грущу!..

А в былые года сколько тайн и чудес

Совершалось в убогой каморке моей:

Захочу – и сверкающий купол небес

Надо мной развернется в потоках лучей,

И раскинется даль серебристых озер,

И блеснут колоннады роскошных дворцов,

И подымут в лазурь свой зубчатый узор

Снеговые вершины гранитных хребтов!..

А теперь – я один… Неприютно, темно

Опустевший мой угол в глаза мне глядит;

Словно черная птица, пугливо в окно

Непогодная полночь крылами стучит…

Мрамор пышных дворцов разлетелся в туман,

Величавые горы рассыпались в прах —

И истерзано сердце от скорби и ран,

И бессильные слезы сверкают в очах!..

Умерла моя муза!.. Недолго она

Озаряла мои одинокие дни;

Облетели цветы, догорели огни,

Непроглядная ночь, как могила, темна!..

1885

* * *

Это не песни – это намеки:

Песни невмочь мне сложить;

Некогда мне эти беглые строки

В радугу красок рядить;

Мать умирает, – дитя позабыто,

В рваных лохмотьях оно…

Лишь бы хоть как-нибудь было излито,

Чем многозвучное сердце полно!..

1885

* * *

В больные наши дни, в дни скорби и сомнений,

Когда так холодно и мертвенно в груди,

Не нужен ты толпе – неверующий гений,

Пророк погибели грозящей впереди.

Пусть истина тебе слова твои внушает,

Пусть нам исхода нет, – не веруй, но молчи…

И так уж ночь вокруг свой сумрак надвигает,

И так уж гасит день последние лучи…

Пускай иной пророк, – пророк, быть может, лживый,

Но только верящий, нам песнями гремит,

Пускай его обман, нарядный и красивый,

Хотя на краткий миг нам сердце оживит…

<1884>

* * *

Надо жить! Вот они, роковые слова!

Вот она, роковая задача!

Кто над ней не трудился, тоскуя и плача,

Чья над ней не ломилась от дум голова?

<1885>

Константин Фофанов

* * *

Вселенная во мне, и я в душе вселенной.

Сроднило с ней меня рождение мое.

В душе моей горит огонь ее священный,

А в ней всегда мое разлито бытие.

Благословляет нас великая природа,

Раскидывая свой узорчатый покров,

Приветствуя от вод до шири небосвода

Сияньем алых зорь, дыханием цветов.

Покуда я живу, вселенная сияет,

Умру – со мной умрет бестрепетно она;

Мой дух ее живит, живит и согревает,

И без него она ничтожна и темна.

Апрель 1880

* * *

У поэта два царства: одно из лучей

Ярко блещет – лазурное, ясное;

А другое безмесячной ночи темней,

Как глухая темница, ненастное.

В темном царстве влачится ряд пасмурных дней,

А в лазурном – мгновенье прекрасное.

1882

* * *

Мы при свечах болтали долго

О том, что мир порабощен

Кошмаром мелочного торга,

Что чудных снов не видит он.

О том, что тернием повита

Святая правда наших дней;

О том, что светлое разбито

Напором бешеных страстей.

Но на прощанье мы сказали

Друг другу: будет время, свет

Блеснет, пройдут года печали,

Борцов исполнится завет!

И, весь растроганный мечтами,

Я тихо вышел на крыльцо.

Пахнул холодными волнами

Осенний ветер мне в лицо.

Дремала улица безгласно,

На небе не было огней.

Но было мне тепло и ясно:

Я солнце нес в душе своей!..

1883

Два мира

Там белых фей живые хороводы,

Луна, любовь, признанье и мечты,

А здесь – борьба за призраки свободы,

Здесь горький плач и стоны нищеты!

Там – свет небес и радужен и мирен,

Там в храмах луч негаснущей зари.

А здесь – ряды развенчанных кумирен,

Потухшие безмолвно алтари…

То край певцов, возвышенных, как боги,

То мир чудес, любви и красоты…

Здесь – злобный мир безумья и тревоги,

Певцов борьбы, тоски и суеты…

1886

Мир поэта

По шумным улицам, в живой толпе народа,

В вертепах праздничных разврата и гульбы,

Среди полян кладбищ, где гневная природа

Венчает зеленью гробы;

Во мраке темных рощ, в кудрявой чаще леса,

Где мягко бродит тень от сосен и берез,

Где звонче хрустали эфирного навеса

При вспышке майских гроз;

У тихоструйных вод, где тощую осоку

Лобзает беглых волн обманчивый прибой,

В пустынях, где земля завистливому оку

Грозит небесною стеной,

И там, где скалы гор в бессмертном изваянье

Застыли навсегда под божеской рукой, —

Везде поэт, как царь, как гордый царь в изгнанье,

Томится мощною душой…

Он носит мир в душе прекраснее и шире,

Над ним он властвует, как вдохновенный бог,

А здесь, в толпе людской, в слепом подлунном мире,

Он только раб тревог…

И душно здесь ему, и больно пресмыкаться…

Он любит солнце грез, он ненавидит тьму,

Он хочет властвовать, он хочет наслаждаться,

Не покоряясь ничему.

Он хочет взмахом крыл разбить земные цепи,

Оставить мрак земной в наследие глупцам…

Со стрелами зарниц блуждать в небесной степи

И приобщатьсяк божествам!

1886

Тени А. С. Пушкина

Ты мне близка, родная тень,

Близка, как близки небу птицы,

Близка, как розам – вешний день,

Как тучам – быстрые зарницы.

Не помню я, когда твой дух

Ко мне вошел стопой неслышной,

Когда впервые стих твой пышный

Благословил мой детский слух!

То было ль раннею весною,

Когда живей тревожат сны

И ночи белые полны

Обворожительною мглою?

Когда я, бледный, у окна

Сидел в молчании глубоком

И созерцал прилежным оком,

Как в небе теплилась луна.

Иль в час утра, когда как розы

На небе рдели облака

И пробужденные березы,

Стряхнув росы целебной слезы,

Внимали вздохам ветерка?

Иль в час, когда, гудя метелью,

В окно стучалася зима

И над моею колыбелью

В снах колдовала полутьма?

Во сне ли было то свиданье

Иль наяву, при свете дня?

Как тайна смерти от сознанья,

Тот час утерян для меня

И нет о нем воспоминанья!

Но только помню, что с тобой

Меня знакомил кто-то чудный,

Какой-то гений неземной,

Какой-то демон безрассудный.

И близок ты с тех пор мечтам,

Как близок белый ландыш маю.

Тебе молюсь, тебе внимаю

И за тобой стремлюся сам.

Моя душа тобой согрета,

Ты в ней царишь, как юный день…

Ты мне близка, родная тень

Благословенного поэта!

9 января 1887

* * *

Под напев молитв пасхальных

И под звон колоколов

К нам летит весна из дальних,

Из полуденных краев.

В зеленеющем уборе

Млеют темные леса.

Небо блещет – точно море,

Море – точно небеса.

Сосны в бархате зеленом,

И душистая смола

По чешуйчатым колоннам

Янтарями потекла.

И в саду у нас сегодня

Я заметил, как тайком

Похристосовался ландыш

С белокрылым мотыльком!

1887

* * *

Шумят леса тенистые,

Тенистые, душистые,

Свои оковы льдистые

Разрушила волна.

Пришла она, желанная,

Пришла, благоуханная,

Из света дня сотканная

Волшебница весна!

Полночи мгла прозрачная

Свивает грезы мрачные,

Смежа, как ложе брачное,

Зеленая трава.

И звезды блещут взорами,

Мигая в небе хорами,

Над синими озерами,

Как слезы божества.

Повсюду пробуждение,

Любовь и вдохновение,

Задумчивое пение,

Повсюду блеск и шум.

И песня сердца страстная

Тебе, моя прекрасная,

Всесильная, всевластная

Царица светлых дум!

1887

* * *

Прекрасна эта ночь с ее красой печальной,

С ее мечтательным, болезненным лицом.

О, если б жизнь цвела, как этот отблеск дальний

Померкнувшей зари на небе голубом!

О, если б дум моих неверное теченье,

Как эти облака, стремилось в глубь небес, —

Какое б подарил тебе я вдохновенье!

Какой бы мир открыл, мир красок и чудес!

Но жизнь моя темна и дума безотрадна,

Как облетелый сад – пуста моя душа,

И ходит ветер в нем стремительно и жадно

И гнет вершины лип, порывисто дыша.

Я не пущу тебя в мой сад осиротелый —

Там осень, там туман, а здесь перед тобой

Сияние весны и этот отблеск белый

Лазури голубой!..

Май 1887

На поезде

Мы мчимся, как стрела, – всё мимо нас летит,

В глазах бесследно исчезая,

А поезд всё вперед стремится и стучит,

Броней железной громыхая.

Вдали синеет лес неровною стеной,

Над ним кудряво вьются тучи,

Мелькает телеграф решеткою стальной

И зеленеющие кручи.

Мелькнуло кладбище. Белеются кресты,

Угрюмо смотрят мавзолеи…

И вновь по сторонам канавки и кусты

Да редко – темные аллеи.

На нивах зыблется пшеница и овес,

Пестреют гряды в огороде,

И грустная семья задумчивых берез

Белеет в дружном хороводе.

Всё мимо! Всё летит, как вольная мечта,

Как жизнь с обманчивыми снами;

И только светлая лазури высота

Горит незыблемо над нами.

И тусклая луна, бледна как первый снег

В лучах вечернего заката,

Следить не устает наш торопливый бег,

Печалью тайною объята…

Так жизнь вперед летит, – летит, как паровоз,

Меняя сны и впечатленья,

И сыплет искрами живые чары грез,

И стелет дымом увлеченья.

И всё бежит вперед, без устали бежит…

И лишь сомненья призрак вечный,

Как бледная луна за поездом, следит

За нашей жизнью скоротечной.

Гатчина28 июля 1887

* * *

Нет, не зови меня! Нет, друг мой, не зови

Из мира светлых чар и царственной любви…

В нем всё знакомо мне, всё мило с колыбели —

И звучных соловьев раскатистые трели,

И розы белые, и белые стихи…

Я их люблю мучительной любовью,

Как любит старость юные грехи…

Доступны только мне те страны неземные,

Их звонкие ручьи, их гроты голубые,

Их звезды бледные, как блеск моих очей,

Их темные леса, как скорбь души моей,

Их волны звучные, как стих мой перекатный,

И пышный их цветник, как греза ароматный,

Где реют и жужжат элегии свои

На утренней заре тяжелые шмели…

И даже мшистые руины и могилы

Их сумрачных степей мне дороги и милы,

Как лоскутки знамен – для дряхлого бойца,

Как песня старая – для нового певца…

16 октября 1887

* * *

Всегда мы чувствуем правдиво,

Но ложно мыслим мы подчас.

И от очей ума ревниво

Хороним взор духовных глаз.

Но, друг, живя, не мудрствуй ложно,

Не удивляйся ничему:

Постигнуть сердцем всё возможно

Не постижимое уму.

Ноябрь 1887

Старый сад

Люблю я этот старый сад,

Он мил, как мгла воспоминанья.

С тоской впиваю аромат

Его осеннего дыханья.

Вздыхаю тихо и грущу,

Входя в забытые аллеи.

Я место милое ищу…

Тропинки, узкие как змеи,

Там, извиваяся, бегут

По склону двух холмов, и вместе

Они сплетаются, где пруд

Блестит, как сталь. На этом месте

Я в раннем детстве отдыхал.

Там гнулись бледные ракиты,

И я под сенью их мечтал.

О чем? Мечты те позабыты!

Но я люблю и до сих пор

Тропинку, узкую как змейку,

И сень ракит, и ту скамейку,

Где уследит прилежный взор

Ножом начерченные строки

Элегий томных при луне,

Когда мне первые уроки

Дарила муза в тишине.

И в час, когда мечта приводит

Меня сюда, вздыхаю я:

Мое младенчество здесь бродит,

Здесь дремлет молодость моя…

1887

* * *

Вечернее небо, лазурные воды,

В лиловом тумане почившая даль —

Всё прелестью дышит любви и свободы,

Но в этом чарующем лике природы

Читаю, как в книге, свою же печаль.

И мнится, что всё под лазурью румяной:

Склоненные ивы над сонным прудом

И лес темно-синий за далью туманной —

Всё это лишь призрак, обманчиво-странный,

Того, что созиждилось в сердце моем.

Всё это – отрывок поэмы певучей,

Кипящей глубоко в душе у меня,

Где много так веры и страсти кипучей,

Где много так жажды к свободе могучей,

Так много печали и много огня!

1888

Мечта

Дрожит ли зыбь сребристого ручья,

Сверкает ли вечерняя зарница,

Шумит ли лес иль песня соловья

Гремит в кустах – везде мечта моя

Найдет приют, как властная царица.

Она живет с природой заодно;

Она в ручье купается наядой,

И ложе ей – из мхов цветущих дно…

Ей всё любить, ей всё понять дано,

Чтоб пролететь мгновенною усладой.

Чтобы на миг блеснуть в душе моей

И озарить улыбкой суеверной

Холодный мрак моих печальных дней,

Чтоб исцелить минутный яд страстей

И скрасить жизнь красою лицемерной…

4 мая 1889

У потока

Я слушал плеск гремучего потока,

Он сердца жар и страсти усыплял.

И мнилось мне, что кто-то издалёка

Прощальный гимн мне братски посылал.

И мнилось мне, что в этом влажном шуме

Таинственно и мирно я тону,

Всем бытием, как в непонятной думе,

Клонящейся к загадочному сну.

И тихо жизнь как будто отлетала

В безмолвную, задумчивую даль,

Где сладкая баюкала печаль

И нежное волненье волновало.

Июнь 1889

* * *

Прекрасна ты, осенняя пора!

Задумчивой природы увяданье,

Седой туман в час раннего утра,

Лучей и птиц прощальная игра —

Всё будит грусть и сны очарованья!

Прекрасна ты, осенняя пора!

От детских лет, печальный северянин,

Люблю я шум захолодавших вод

И сонный лес, когда он зарумянен

Дыханием осенних непогод.

Войду ли в сад – там смолкли птичьи хоры,

Он весь поник. В нем поздние цветы

Облечены в последние уборы,

И ярче их махровые узоры

Пред бедностью грядущей наготы!

Войду ли я в редеющие рощи —

Прозрачные, багрянцами горя,

Они молчат… Их дремлющие мощи

Уж обожгла сентябрьская заря!..

Пойду ль к реке – высоко ходят волны,

Суров, тяжел свинцовый их набег.

И тихою гармониею полны

Мои мечты, исполненные нег…

Живей встают забытые утраты,

Но не гнетут, не мучают оне,

Неясные, как сны, как ароматы,

Рожденные в осенней тишине.

Вновь кроткое доступно примиренье,

Вновь нежная слеза туманит взор…

И жизнь ясна, как светлое виденье,

Как милых строк разгаданный узор…

Август 1889

* * *

Умолк весенний гром. Всё блещет и поет.

В алмазных каплях сад душистый.

И опоясала лазурный небосвод

Гирлянда радуги лучистой.

От ближних цветников запахло резедой,

В кустах резвей щебечут птицы.

Гремит неясный гром над высью золотой,

Как грохот дальней колесницы.

Трепещет влажный блеск, как искры на листве

Под освежительной прохладой…

Лягушка серая подпрыгнула в траве

И снова скрылась за оградой.

По мокрому шоссе, в мерцающем платке,

Прошла усталая цыганка.

Кричат разносчики, и где-то вдалеке

Гнусит печальная шарманка.

1889

После грозы

Остывает запад розовый,

Ночь увлажнена дождем.

Пахнет почкою березовой,

Мокрым щебнем и песком.

Пронеслась гроза над рощею,

Поднялся туман с равнин.

И дрожит листвою тощею

Мрак испуганных вершин.

Спит и бредит полночь вешняя,

Робким холодом дыша.

После бурь весна безгрешнее,

Как влюбленная душа.

Вспышкой жизнь ее сказалася,

Ей любить пришла пора.

Засмеялась, разрыдалася

И умолкла до утра!..

1892

* * *

На волне колокольного звона

К нам плывет голубая весна

И на землю из Божьего лона

Сыплет щедрой рукой семена,

Проходя по долине, по роще,

Ясным солнцем роняет свой взор

И лучом отогретые мощи

Одевает в зеленый убор.

Точно после болезни тяжелой,

Воскресает природа от сна,

И дарит всех улыбкой веселой

Золотая, как утро, весна.

Ах, когда б до небесного лона

Мог найти очарованный путь, —

На волне колокольного звона

В голубых небесах потонуть!..

1892

* * *

Как стучит уныло маятник,

Как темно горит свеча;

Как рука твоя дрожащая

Беспокойно горяча!

Очи ясные потуплены,

Грустно никнет голова,

И в устах твоих прощальные

Не домолвлены слова.

Под окном шумят и мечутся

Ветки кленов и берез…

Без улыбок мы встречалися

И расстанемся без слез.

Только что-то недосказано

В наших думах роковых,

Только сердцу несогретому

Жаль до боли дней былых.

Ум ли ищет оправдания,

Сердце ль памятью живет

И за смутное грядущее

Прошлых мук не отдает?

Или две души страдающих,

Озарив любовью даль,

Лучезарным упованием

Могут сделатьи печаль?

1893

* * *

Я населил таинственным мечтаньем

Надзвездные миры;

В них вдунул жизнь, облек очарованьем,

Принес свои дары.

Я острова цветущие раскинул,

Пустыни и леса;

И в радугах над ними опрокинул

Иные небеса.

Там я возвел причудливые горы

Из льдов и янтаря

И светлых рек текущие узоры

Влил в ясные моря.

Но только что дерзнул воображеньем

Создать бесплотных я —

Мой новый мир наполнился смятеньем

И воплем бытия.

Развеялся туман очарованья:

Постигнуть я не мог —

Жизнь без борьбы, и счастье без желанья,

И радость без тревог?..

1895

* * *

Чем смертоносней влага в чаше,

Тем наслаждение полней,

И чем страшней бессилье наше,

Тем жажда жизни тяжелей.

Наш век больной, – в его безверье

Мы вопли веры узнаем;

И, стоя к новому в преддверье,

Влачим, как пытку, день за днем.

Горды надломленные крылья,

И смел коснеющий язык…

И грустно мне, что в дни усилья

Наш век бессилием велик.

<1896>

* * *

Пришла румяная весна —

Воскресший сад певуч и весел.

И клен, зацветший у окна,

Зеленой сеткой даль завесил.

У камня мшистого, где пруд

Покрыла ржавчина и плесень,

Кувшинки белые растут

И ждут улыбки или песен.

И на расшатанный плетень

Дубок приник в изнеможенье.

Везде прекрасен вешний день,

Еще прекрасней – в запустенье!..

<1896>

* * *

Пел соловей, цветы благоухали,

Зеленый май, смеясь, шумел кругом.

На небесах, как на остывшей стали

Алеет кровь, – алел закат огнем.

Он был один, он – юноша влюбленный.

Вступивший в жизнь, как в роковую дверь,

И он летел мечтою окрыленной

К ней, только к ней, – и раньше и теперь.

И мир пред ним таинственным владыкой

Лежал у ног, сиял со всех сторон,

Насыщенный весь полночью безликой

И сладкою весною напоен.

Он ждал ее, в своей разлуке скорбной,

Весь счастие, весь трепет и мечта…

А эта ночь, как сфинкс женоподобный,

Темнила взор и жгла его уста.

1897

В роще

Раннею весною роща так тиха,

Веет в ней печалью, смутною кручиною;

И сплелися ветками, словно паутиною,

Белая береза, серая ольха.

Дремлет в вязкой тине неподвижный пруд,

Дремлют камни старые, желтым мхом покрытые,

И в тени под соснами солнцем позабытые

Перелески синие медленно цветут,

Если на закате вспыхнут небеса,

Роща оживает под лучами алыми,

И блестит рубинами и горит опалами

На траве и мохе ранняя роса.

И кружит воронкой мошек черный рой,

И косые тени, пылью осребренные,

Охраняют молча ветки, преклоненные

Над землею, веющей сыростью грибной.

<1897>

* * *

Я не вижу врагов, не могу враждовать,

Что такое вражда – не могу я понять.

Не враждует же волк, если голоденон

И ягненка берет в свой кровавый полон?

Не враждует же волн разыгравшийся бег,

Если слабым пловцам дно готовит ночлег?

Не враждует же смерть, если силы запас

В зябком теле иссяк, в робком сердце погас?

Не враждует же Бог, если гибельный гром,

Освежая поля, опалит нас огнем?

Я не вижу врагов, не могу враждовать,

Что такое вражда – не могу я понять?

Март 1897

В конце сентября

Как будто поцелуй горячий

Деревья пламенем обжег;

Один, перед пустынной дачей,

Дворовый пес, грустя, прилег.

Листва осыпала дорожки,

И позабытая метла

Покорно дремлет у сторожки,

Где в кучу мусор намела.

Всё облетело, всё поблекло,

Поник обветрившийся сад…

Сквозь отуманенные стекла

Билеты бельмами торчат.

Где прежде был в мажорном тоне

Веселый смех и разговор,

Петух горланит на балконе

И жадно разгребает сор.

И лишь, склонясь к цветам увялым,

Глядит вербены алый цвет

В раздумье тихом и усталом,

Как меланхолик юных лет…

Сентябрь 1898

* * *

Сколько веток поломано бурею,

Сколько птичьих разрушено гнезд!

Но зато как лучист и блистателен

Этой радуги огненный мост!

Сколько роз недоцветших уронено,

Сколько пыли навеяно в сад…

Но зато от цветов распустившихся

И пышней и пьяней аромат.

О, недаром гроза благодатная

Пронесла над землей ураган;

Воздух сладко уснул, убаюканный,

И уплыл тяготевший туман.

<1900>

Под музыку осеннего дождя

Темно, темно! На улице пустынно…

Под музыку осеннего дождя

Иду во тьме… Таинственно и длинно

Путь стелется, к теплу огней ведя.

В уме моем рождаются картины

Одна другой прекрасней и светлей.

На небе тьма, а солнце жжет долины,

И солнце то взошло в душе моей!

Пустынно все, но там журчат потоки,

Где я иду незримою тропой.

Они в душе родятся, одиноки,

И сердца струн в них слышится прибой.

Не сами ль мы своим воображеньем

Жизнь создаем, к бессмертию идя,

И мир зовем волшебным сновиденьем

Под музыку осеннего дождя!..

1900

* * *

Я весла опустил, плыву я по теченью

Всё дальше, дальше вниз, и недалек к паденью,

Где злой круговорот бесчувственной волны

Всё шире яму вьет из влажной глубины,

Я падаю почти, я изнемог, я стражду!

Но всё не гибели, а жизни больше жажду,

И перед бездною щемящею пучин,

Как прежде, остаюсь оставлен и – один!

Где силы взять еще для бешенства невзгоды?

Я знал печальные, мучительные годы,

Но хуже я не знал жестокого мгновенья.

Я весла опустил! Паденье – так паденье!

1906

* * *

Мелькают, как птицы, моторы

И пыль на дороге кружат,

И слепнут прохожего взоры,

И кажется, камни дрожат.

Под бешеный ритм завыванья

Во тьме исчезают густом —

То милые в шляпках созданья,

То с важною миной герой.

Горды молньепышущим лётом,

Напыщенны блеском своим,

Жизнь, чуждую горьким заботам,

Они расточают, как дым.

И хочется крикнуть: куда вы?

В погоню ль безумных страстей,

В погоню ль безумной забавы

Иль к плахе позорной своей?..

1 мая 1911

В помощь ученику и учителю

Комментарии

В настоящий том включены произведения девятнадцати – по номеру своего века – русских поэтов. Мы посчитали возможным представить каждого из них примерно равными по объему подборками текстов.

Большинство авторов включены в школьные программы или упоминаются в них. Несколько поэтов мы почли необходимым включить в эту книгу, несмотря на то что их имен в программах нет, – например, признанного классика детской поэзии А. Плещеева. Без них, как нам кажется, поэтический парад очень уж неполный.

При отборе стихов предпочтение отдавалось, во-первых, произведениям, упомянутым в программах; во-вторых, текстам, доступным читателям разного возраста. Кроме этих чисто методических принципов мы руководствовались также стремлением показать наиболее выдающиеся произведения каждого поэта, ставшие отечественной классикой, представить тексты, наиболее характерные для избранных авторов, развивающие излюбленные ими темы.

Большинство текстов публикуется по последним изданиям «Библиотеки поэта». В целях экономии места мы сочли возможным отказаться от комментариев, ограничась подстраничными комментариями. Биографические справки даны в следующем разделе.

В приложении даются разные по своей природе биографические и критические материалы о поэтах и их творчестве, а также методические материалы, призванные помочь учителю и ученику в приобщении к блистающему миру классической русской лирики.

Краткие сведения об авторах

Федор Николаевич Глинка (1786–1880) – поэт, драматург и прозаик. Родился в дворянской, средней руки семье, в Смоленской губернии. В 1805–1806 годах принимал участие в войне против Наполеона, состоя адъютантом генерала Милорадовича. По окончании войны вышел в отставку, но в 1812 году снова вступил в русскую армию, участвовал в Бородинском сражении и в заграничном походе 1813–1814 годов.

В 1816 году был избран сначала вице-председателем, а затем председателем «Вольного общества любителей российской словесности». В 1816–1821 годах был членом Союза спасения, а затем организатором и руководителем «Союза благоденствия». Придерживался умеренных взглядов, защищал конституционную монархию. После роспуска «Союза благоденствия» не вступил в Северное общество, так как разошелся с радикальными декабристами, не разделяя их идеи насильственной революции. В 1826 году, после восстания декабристов, был арестован, выслан в Петрозаводск. Последние годы жизни провел в Твери.

Творчество Ф. Н. Глинки интересно и значительно как живой отклик на патриотический подъем 1812 года и как выражение ранних декабристских идеалов. В лирике Глинки сильны просветительские идеи XVIII века. В жанровом отношении Глинка также своеобразен: он сочетает элегию и псалом.

После поражения восстания декабристов в поэзии Глинки усиливается мистико-моралистический пафос, на первый план выдвигается религиозный дидактизм.


Алексей Степанович Хомяков (1804–1860) – публицист, философ, поэт. Родился в Москве, в богатой и старинной дворянской семье. В 1821 году в Московском университете выдержал экзамен на степень кандидата математических наук. В 1821–1825 годах был на военной службе. В 1826 году сблизился с кружком «любомудров». В 1828–1829 годах Хомяков принял участие в войне с турками, а после окончания войны занялся хозяйством в своих имениях. Поэтическая активность падает с конца 30-х годов. В 1844 году выпускает единственный прижизненный сборник стихотворений. Основные занятия связаны с проповедью славянофильской доктрины в самых различных областях. В 1856 году принял непосредственное и живое участие в создании журнала «Русская беседа». Умер Хомяков от холеры в Рязанской губернии.

Хомяков был одним из главных идеологов славянофильства. Славянофилы считали, что коренные начала русской нации противоположны основаниям западной цивилизации. Историческое развитие России выявляло, по их мнению, сущность народного духа, органическими формами которого были соборность, православие и общинно-вечевой уклад. С этой точки зрения славянофилы идеализировали древние формы жизни и сохранившиеся еще старые, патриархальные отношения. Хомяков был защитником самодержавия, но одновременно стоял за созыв всесословного земского собора, протестовал против произвола николаевской администрации, требовал отмены смертной казни и выступал в пользу отмены крепостного права с непременным наделом крестьян землей, но за выкуп.

Раннее творчество Хомякова связано с кризисом «любомудров» и по своим мотивам близко поэзии Веневитинова и Шевырева. Главная тема лирики – внутреннее единство человека и природы, вдохновенным посредником между которыми выступает поэт. Хомяков тяготеет к декламационной, патетической лирике, к «высокому», архаизированному языку и усложненному синтаксису.

Творчество Хомякова славянофильского периода интересно своей публицистической злободневностью, выражаемой иногда энергичным, резким, напористым стихом, обличительной интонацией. Стихотворения зачастую лишь перелагают ходячие места из публицистики Хомякова.


Каролина Карловна Павлова (1807–1893) родилась в Ярославле, в семье профессора Медико-хирургической академии К. И. Яниша, немца по происхождению. В Москве, куда переехала семья в 1808 году, получила прекрасное домашнее образование, с детства владела несколькими иностранными языками и с успехом занималась впоследствии переводческой деятельностью. Юная Каролина Яниш была частой посетительницей литературных салонов сначала А. П. Елагиной, а затем знаменитого салона З. Н. Волконской, где познакомилась с Жуковским, Вяземским, Чаадаевым, Баратынским, Дельвигом, Языковым, Герценом, Огаревым и другими. Большим событием в жизни Каролины Яниш была встреча с Адамом Мицкевичем, которого она страстно полюбила. Их брак не состоялся из-за препятствий со стороны родных Яниш. В 1837 году Каролина Яниш получила большое наследство и тогда же вышла замуж за писателя Н. Ф. Павлова. Салон Павловых стал известен всей литературной Москве. В нем любили бывать Вяземский, Баратынский, Лермонтов, Гоголь, Аксаков, Герцен, Огарев, Грановский и молодые литераторы – Тургенев, Фет, Мей и другие. В 1853 году, разведясь с мужем, она уехала из Москвы и жила сначала в Дерпте, а затем в Петербурге. В 1858 году поселилась в Дрездене. О последних годах жизни поэтессы известно немного: доходили слухи о ее чрезвычайно стесненном материальном положении, о полуголодном существовании. Умерла Павлова в небольшом местечке Хлостервиц (близ Дрездена).

Первые произведения Павловой – переводы на немецкий язык современных ей поэтов старшего поколения: Пушкина, Баратынского, Жуковского, Языкова и других. Русские стихотворения появились в начале 30-х годов, но регулярно печаталась Павлова с 1839 года.

Начиная с 40-х и примерно до середины 50-х годов центральными мотивами стихотворений Павловой становятся раздумья о смысле жизни и о роли поэзии, искусства вообще в судьбе человека. Творчество Павловой в эти годы носит по преимуществу лирический характер, а главными жанрами становятся элегия и дума, темы которых достаточно широки и многообразны.

В конце 40-х и в начале 50-х годов Павлова обращается к большим историческим темам («Разговор в Трианоне», «Разговор в Кремле»).


Алексей Васильевич Кольцов (1809–1842) родился в Воронеже, в семье мещанина-прасола. Девятилетним мальчиком был отдан в местное уездное училище, но не окончил его, так как вынужден был помогать отцу в торговле скотом. В 1830 году встретился с Н. В. Станкевичем, который заинтересовался стихами юноши. В 1832 году в Москве Станкевич познакомил его с Белинским, ставшим впоследствии другом поэта. В 1835 году при посредстве Станкевича и Белинского выпустил сборник стихотворений. В 1836 году приезжал в Петербург и был тепло встречен Жуковским, Крыловым, Вяземским, В. Одоевским и другими, тогда же познакомился с Пушкиным. В расцвете яркого дарования поэт безвременно скончался в родном городе.

Литературный путь Кольцова начался с подражаний сентиментально-романтической поэзии. Но примерно с начала 30-х годов Кольцов обретает собственный голос. Кольцов впервые представил в поэзии точку зрения трудового народа: крестьянина, пахаря. Он нашел в нем подлинно богатырские черты, удаль, безудержное веселье, глубину и искренность чувств, широту натуры. Кольцов ясно показал, что крестьянин-труженик наделен высокими духовными качествами, но что повседневная жизнь, будничные заботы, нужда и горе связали его по рукам и ногам. Свободолюбие внутренне присуще крестьянской душе. Заслуга Кольцова заключалась в том, что простой русский человек, крестьянин, пахарь, предстал в поэзии Кольцова таким, какой он есть в действительности, в окружении повседневного, будничного быта. Но герой Кольцова протестует против данных, конкретных обстоятельств, а не против самодержавного порядка. Тоска по воле, над причинами которой задумывается пахарь, вытекает из житейских неурядиц, из бытовой повседневности. Сила кольцовской лирики проявилась в народных песнях и думах, а ее ограниченность – в религиозных и сентиментальных мотивах. Лучшим стихотворениям Кольцова свойственны подлинная народность и реалистический взгляд на крестьянскую жизнь. Кольцов воспроизвел народный быт и внутренний мир простого человека в формах самой народной поэзии. В этом сущность и новаторство его лирики, оказавшей большое влияние на дальнейшее развитие русской поэзии.


Николай Платонович Огарев (1813–1877) – поэт и публицист. Родился в семье богатого пензенского помещика. Учился в Московском университете (1829–1833). В середине 1820-х годов сблизился с А. И. Герценом, и это положило начало их долголетней дружбе и совместной деятельности. С 1833 года за Огаревым был учрежден секретный полицейский надзор, а в 1834 году он был арестован по делу «О лицах, певших пасквильные куплеты» и после восьми месяцев тюремного заключения был выслан в Пензенскую губернию. В 1839 году ему разрешили жить в Москве. Тогда же Огарев отпустил на волю своих крепостных. С осени 1846 года жил в Пензенской губернии, занимаясь организацией фабрик для крестьян. В 1850 году он снова был арестован, а затем находился под полицейским надзором. В 1856 году эмигрировал в Лондон, где вместе с Герценом руководил «Вольной русской типографией», издавал газету «Колокол» и сотрудничал в «Полярной звезде». Огарев был неутомимым пропагандистом революционных идей, участником «Земли и воли». В 1865 году Огарев переехал в Женеву и направлял отсюда деятельность перенесенной из Лондона «Вольной русской типографии». В 1874 году он снова возвратился в Лондон. После смерти Герцена (1870) он жил в нищете и одиночестве. Умер Огарев в небольшом английском городке Гринвиче.

По своим общественно-политическим взглядам был революционным демократом, решительным противником самодержавного строя и крепостничества, суровым обличителем либерального дворянства. Как поэт Огарев сложился в первой половине 40-х годов, хотя начало его творческого пути относится к 30-м годам XIX века. Огарев ощущал себя наследником декабристской поэзии. В поэзии Огарева отразились переживания лучших людей России, обреченных на страдания и внутренние сомнения вследствие разобщенности с народом. Отсюда в ранней лирике возникают ноты протеста и отчаяния, надежд и разочарований. Основным жанром его лирики становится лирический монолог, близкий к элегии, медитации и посланию. Непосредственное участие в революционной борьбе вскоре расширяет диапазон лирики Огарева. Поэт обращается к воспроизведению крестьянского быта, к точным зарисовкам внутреннего мира и окружения крепостных людей. В стихотворениях Огарева нашли выражение мучительные поиски передовым дворянским интеллигентом новой идеологии, новых путей, ведущих к социально-политическому обновлению страны.

В годы эмиграции усиливается агитационно-пропагандистское начало в поэзии Огарева. Поэт пишет также много стихотворений, стилизованных в народном духе.


Яков Петрович Полонский (1819–1898) родился в Рязани, в небогатой дворянской семье. Окончил юридический факультет Московского университета. В 1855 году Полонский издал большой сборник стихотворений, сочувственно встреченный критикой, прежде всего «Современником». После этого сборника имя Полонского становится широко известным в литературных кругах. В 1859 году Полонский стал редактором журнала «Русское слово». Вскоре он отказался от редакторской деятельности. В дальнейшем служил младшим цензором Комитета иностранной цензуры и членом совета Главного управления по делам печати. В 1859 году выпустил новый сборник стихотворений, на который откликнулся сочувственной рецензией Добролюбов, упрекнувший, однако, автора в том, что он только грустит по поводу зла, но не выходит на борьбу с ним. В 1869–1870 годах Полонский издал собрание своих сочинений. Умер Полонский в Петербурге.

Полонский был очень плодовитым автором, но из всего его наследия в памяти потомков остались лишь лирические стихотворения. Лирика Полонского отличается гуманностью: он сочувствует бедному человеку, внимательно следит за его настроениями и переживаниями, умея передать их намеком, через случайные впечатления или отрывочные воспоминания. Полонский обратился к простым человеческим переживаниям, к естественным разговорным интонациям, широко используя городской песенный фольклор, цыганский романс – формы, популярные в разночинной среде.


Аполлон Николаевич Майков (1821–1897) родился в Москве, в семье художника. В 1841 году окончил юридический факультет Петербургского университета. В 1842 году вышел первый сборник стихотворений. Талант Майкова был отмечен Белинским, который считал сборник «большим приобретением для русской поэзии и важным фактом в истории ее развития». В 1844 году Майков поступил библиотекарем в Румянцевский музей и прослужил в нем до 1852 года. Во второй половине 40-х годов сблизился с Белинским, а затем с петрашевцами. Итогом этого сближения были поэмы «Машенька» и «Две судьбы», высоко оцененные передовой критикой. За связь с петрашевцами Майков подвергся аресту. Однако демократические идеи недолго привлекали Майкова. Некоторое время он находился под влиянием славянофилов, но затем, в 60-е годы, стал открыто защищать идеи официальной народности. С 1852 года он служил в течение сорока четырех лет сначала цензором, а затем председателем петербургского Комитета иностранной цензуры. В 1893 году вышло собрание его произведений. Умер Майков в Петербурге.

Поэтические принципы Майкова сложились в 40-е годы. Искусство воспринималось поэтом лишь как прекрасная форма, а задача художника, по мысли Майкова, состояла в отыскании гармонии. Идея автономности искусства, отстаиваемая Майковым, привела его в конечном счете к теории «искусства для искусства».

Наибольшие поэтические успехи были достигнуты Майковым в антологическом жанре и в пейзажной лирике. Отличительными признаками антологических стихотворений, то есть стихотворений, написанных в духе древнегреческой лирики, хотя содержание их «может браться из всех сфер жизни», Белинский считал «простоту и единство мысли… простодушие и возвышеннос