Book: Дневник невестки



Дневник невестки

Соня Дивицкая

Дневник невестки

Купить книгу "Дневник невестки" Дивицкая Соня

© Дивицкая С., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Предисловие

Дорогие читатели! Перед вами веселый путеводитель по лабиринтам семейной жизни. Универсальная книга для женщин. Если вы невестка или свекровь, девушка или дама со стажем – не сомневайтесь: вас заинтересуют репортажи из ЗАГСа, кухни, спальни и даже из роддома. Мой «Дневник невестки» – это веселые, но весьма правдивые картинки. Со статусами, постами и комментариями. Читайте – и пусть ваша семейная жизнь изменится к лучшему!

Соня Дивицкая

1. К маме – так к маме

Когда говорят «невестка» – сразу думают про свекровь. Говорят «свекровь» – и всегда вспоминают невестку.

А потому что связь между ними кровавая, как у жертвы с палачом.

Мы стоим на маленьком железнодорожном переезде, который, к сожалению, закрыт. Шлагбаум опустился у нас перед носом, но поездом еще и не пахнет. На этом переезде очень осторожная дежурная, она всегда закрывает заранее. Проходящую электричку только еще объявляют на главной станции, а эта уже выходит в своем оранжевом жилете и показывает красный значок. Ждать приходится минут по десять, а то и больше. Время тянется долго, и некоторые особо нервные разворачиваются и уезжают. Но я спокойна. Моя свекровь всегда мне говорит: «Деточка… Ты нервы-то не трать по пустякам, они тебе еще пригодятся». И я не трачу нервы. Я еду навестить свою любимую свекровь, и я совершенно спокойна.

На улице мороз, в машине очень жарко. За рулем сидит мой муж, он всегда врубает печку на полную. Я расстегнулась, скоро мне захочется разуться, но я терплю. Нет, я не буду спорить с мужем, не стану объяснять ему, что наш салон – не баня… Моя свекровь всегда мне говорит: «Дочка… Ты по мелочам-то не сильно распыляйся. Молчи, умнее будешь». И я молчу, не распыляюсь. Сняла ботинки, скинула пальто, стянула свитер. Все в порядке. Мы едем к «маме в законе», и я абсолютно спокойна.

На заднем сиденье дерутся наши дети, у нас как положено – мальчик и девочка. В багажнике собака. У нас всегда в багажнике собака – так повелось, потому что мой муж из семьи известных собачников. Мужа зовут Антон. Мой друг Зильберштейн – так я тоже его называю. А начала называть еще в школе, когда мы сидели за одной партой. В браке мы с детства, иногда мне кажется, что я уже родилась со штампом в паспорте. А временами мне хочется этот паспорт сжечь. Но я, конечно, не сжигаю, замуж я вышла удачно.

Меня все любят – и муж, и дети, и свекровь, сейчас вы сами сможете в этом убедиться, как только шлагбаум поднимут. Мы подъедем к белой даче, где обитает наша мама, и она обязательно выйдет навстречу с распростертыми объятиями. В спортивном жилете с голыми руками она шагнет на крыльцо, мороз для нее не проблема. Большая и теплая, она прижмет меня к груди. Припечатает крепко, руки у нее очень сильные. И скажет: «Молодец, что приехала… дочка». А потом мы начнем целоваться. Мы регулярно целуемся. Горячо и крепко. Как Брежнев и Эрих Хонеккер.

В чужой семье гражданство просто так не получить. Как только невестка появляется на пороге, тут же начинается игра в международную политику. Вас могут называть дочкой, не верьте – это пропаганда. Вы тоже можете назвать свекровь мамой, но статус ваш от этого не поменяется. Невестка – не дочка, мы – нацменьшинства в большой империи. Что делать? Размножайтесь, господа, размножайтесь… Наши дети за нас отомстят.

Не верите? Мои подружки тоже мне не верят. Я слышала, что кое-кто из них называет мать родного мужа гадюкой. Наверно, это недоразумение. Ведь если свекровь гадюка, логично предположить, что и сын у нее гаденыш. А если сын гаденыш, то почему он выбрал вас? Обычно мужчины ищут женщину, похожую на маму. Так что если невестка попала в змеиное логово, есть вероятность, что и она тоже змея. Или кролик?.. Ох, господи, признаюсь честно, мне никогда не приходилось всерьез об этом думать. Змеи, кролики… Все это не про нас, я имею в виду себя и мою свекровь. Мы с мамой – две королевы, две вольные птички с широким размахом крыльев. Нам обеим нужен простор, поэтому мы никогда не жили под одной крышей. Не потому что нам противно присутствие друг друга, нет. Просто, вы знаете… Это не очень удобно – ставить два трона в одной кухне.

…Пошла десятая минута у шлагбаума. Загромыхал товарняк. Пыль снежная клубится под колесами. И тянутся, и тянутся вагоны… Ты-дым, ты-дым… Так медленно и долго. Кажется, что этот поезд никогда не кончится. И вот смотрю я на цистерны, читаю надпись «С горки не спускать»… И думаю: ну как же сильно этот грузовой состав напоминает тот самый список претензий, который выставляет свекровь невестке, а невестка свекрови… Ты-дым, ты-дым… Ты-дым, ты-дым… Этот список претензий такой же бесконечный и тяжелый и вечно громыхает, как старый товарняк. Что делать с этим списком? А ничего, можно просто спустить его с горки.

Претензии рождаются от неоправданных надежд. Я здесь, на переезде, об этом догадалась. Вот если бы я не ждала, что путь откроют специально к моему прибытию, сейчас бы и не поминала добрым словом осторожную дежурную. Она совсем не виновата в том, что я застряла у нее на переезде, и все равно мне хочется ее прирезать. А про невестку со свекровью вообще все непонятно. Что они могут ждать друг от друга? На что они вправе рассчитывать? Что конкретно они друг другу должны? Точно никто и не знает. Свекровь, невестка… Сегодня это просто устаревшие слова, достались нам откуда-то из патриархальных глубин, когда у этих слов был определенный смысл. Сейчас в семейных отношениях густой туман, поэтому и строго спрашивать не стоит. Ни с кого. А то вы знаете… Вот так нацепляете претензий – вагонами, цистернами – в один километровый поездок, а ваш локомотив возьмет да и не справится. Ха-ха!

Я вам все это говорю, не потому что я такая добрая, а потому что мы стоим на переезде уже пятнадцать минут. Грузовой прошел, а нам не открывают. Осторожная дежурная пропускает следующий поезд, и я ее за это ненавижу. Взяла бы и кинжалом исколола ее оранжевый жилет.

А муж мне говорит:

– Спокойно, мышь моя! Чего ты так вздыхаешь? Не хочешь к маме – поезжай, куда тебя там приглашали, давай развернемся…

Меня сегодня, кстати, приглашали на стриптиз. Когда-то в прошлой жизни я любила шумные гулянки… Эх… А вот сейчас моя подруга организовала вечеринку в клубе, но я, представьте, отказалась. «Извини, – да, так я и сказала. – Сегодня не могу. Свекровь ждет в гости». – «Ох, бедная! – подружка сразу начала меня жалеть. – Ну… К маме так к маме. Желаю счастья. Пух».

Вот это зря – жалеть меня не нужно, у нас с моей свекровью все душевно. Иначе я бы просто не поехала к ней в гости. Вы сами видите: стою на переезде, не ропщу, и мне не нужен никакой стриптиз с веселой пьяной дискотекой, я еду к маме. Добровольно, меня никто не принуждал.

Чтобы встретиться со свекровью, я летела три часа самолетом и потом еще десять часов ехала поездом. Потому что от меня до моей свекрови – три тысячи километров. Да… Я живу за границей, и нас разделяют не только расстояние, но и таможня, визы, паспортный контроль… Завидуете? Подождите. Так было не всегда. В начале моей семейной жизни между нами была всего сотня верст, мы жили в разных городах, но очень близко. Сто километров – это смех, а не дистанция для молодой невестки с опытной свекровью. Тут есть что вспомнить, есть над чем похохотать…

Мы, кстати, все еще стоим на переезде. Пошла двадцатая минута. Мне хочется рвануть к дежурной и снять с нее оранжевый жилет. Но я спокойна, держу себя в руках, меня немножко даже осенило… Меня все время осеняет на этом переезде, так иногда полезно постоять, подумать. И вот возник вопрос: откуда оно вообще взялось это слово – «невестка»? Теперь я знаю. Невестка – это невесть что. Мы, невестки, – темные лошадки, поэтому нас все и боятся. А «свекровь» что такое? «Све» – это не «свекла», это наш славянский древний корень, то же что и «все». «Всекровь». Значит, свекровь – это кровь, но не просто кровь, а с каждого по капле… Через соломинку.

Все, девушки, дошли мои молитвы. Я вижу огни пассажирского поезда. Надеюсь, осторожная дежурная нас не заставит больше ждать, и через пять минут я наконец-то расцелуюсь с нашей легендарной Розой Михалной.

– Дети! – говорю своим детям. – Готовьте камеры. Включите вспышки. Не пропустите волнующий момент!

Шлагбаум поднимают. Скорый поезд просвистел так быстро – я даже не успела пересчитать вагоны. Вот так и жизнь моя семейная промчалась. Пятнадцать лет! Ох, батюшки мои! А мне все кажется – вчера, вот только что вчера мы обвенчались в маленькой церквушке…

2. Приглашение на казнь

Свекровь – такое же стихийное явление природы, как повестка из военкомата.

Не спеши в добровольцы, она сама придет за тобой.

Моя свекровь, легендарная Роза Михална, явилась по мою душу первого августа 1997 года. Мы встретились в редакции нашей старой районной газеты. Я работала в этой редакции с детства и, получая в другом городе высшее образование, всегда приезжала сюда на летнюю практику, так что Роза знала, где меня найти.

Здесь, сразу после первого абзаца, прошу заметить, насколько логична была Роза Михална. Недаром в нашем городе все звали ее мудрейшей. «Ну, раз уж Роза наша, мудрейшая, отказалась платить в Фонд Мира, тогда и мы…» – так про нее говорили. Мудрейшая, легендарная – это были два ее основных титула. Завистники к ним добавляли «аферистка», «прохиндейка» и… И прочие глупости. Но это завистники.

В отличие от прочих Роза Михална понимала прекрасно: хорошие девочки всегда при деле. А значит, где можно встретить перспективную невестку? На работе! Элементарно, но мало кто из наших провинциальных клюшек до этого додумался.

Легендарная Роза вошла в редакцию, и деревянные полы старого особняка скрипнули под ее хрустальными башмачками. Меня она увидела сразу, дверь моего кабинета всегда была нараспашку. Теперь смотрите, девушки, как нужно позировать будущей свекрови.

Я сидела за компом и с умным видом печатала репортаж. О чем? Вы можете подумать, что не так уж важно, о чем был репортаж. Нет, нет, я уточню. Репортаж был о газификации нашего района, да. Я это сообщаю для того, чтобы вы поняли, в каких декорациях я выходила замуж. Тогда вам станет ясно, почему я это сделала так рано, как может показаться нам сейчас. На момент нашей встречи с мудрейшей Розой мне только что исполнилось двадцать.

Никакого газа у нас не было, наш маленький старинный городок топился печками.

Каждый год моя родная мама заказывала машину с углем и машину с дровами, а потом мы вдвоем, как две лошади, перетаскивали ведрушками тот уголек в сарай. И дровишки тоже частенько кололи сами в отличие от Розы Михалны, которая всегда умела запрягать каких-нибудь бесхозных алкоголиков.

«И наконец в наш город дотянули газ!» Я так и написала в репортаже. Это был прогресс не меньший, чем ленинская электрификация. Но, разумеется, пришлось терпеть и некоторый дискомфорт. Все улицы у нас были перерыты траншеями, в которые укладывали трубы. Полгода траншеи стояли открытыми, тротуары были засыпаны землей, песком и глиной. Весь город ходил в грязной обуви, все прыгали через траншеи, и об этом я, как всякий молодой противный журналист, не написать не могла. На столе у меня лежал диктофон, я включила свое интервью с начальником нашего местного Газпрома. «Люди падают в ямы! Когда это кончится?» На этот вопрос отвечал мне начальник. Роза Михална навострила ушки, она узнала знакомый мужской голос.

Начальник был отцом моей подружки Вероники. В десятом классе Вероника на полном серьезе собиралась замуж за моего мужа. «Антон мне очень нравится, – рассуждала она, – только у него такая странная мама… Ты представляешь, она поставила в сервант свою фотографию, и на этой фотографии она совершенно голая!»

Подумаешь, какой кошмар! Совершенно голая мама! Я это фото видела… В серванте за стеклом. И ничего в нем странного не нашла. На этом фото Розе было всего лет тридцать, она там выходила из реки, стройная и крепкая. Водички было где-то по колено. Удачный снимок, тело молодое, и почему бы красоту не показать? «У нас есть новые фотографии», – улыбалась Роза Михална гостям и подводила их к серванту, наблюдая за степенью адекватности.

«Но как? Ведь сын все это видит! Антон видит голой свою маму!» – этого пугалась Вероника. И вы теперь понимаете, что у нее не было никаких шансов подружиться с легендарной Розой.

А я не собиралась замуж за друга Зильберштейна, мне было только двадцать, и я вовсю работала. Редактор говорил мне: «Деточка, ну что ты опять ко мне приехала? Зачем тебе работа? Какая еще практика? Для девочки самое главное удачно выйти замуж!» А я все равно работала, мне был не лишним даже самый скромный гонорар. «К началу отопительного сезона все будет в ажуре», – обещал начальник Газпрома, и я записывала.

Вот за этим занятием меня и застала Роза.

– Здра-а-а-авствуйте! – Я улыбнулась и задвинула пепельницу подальше за компьютер.

С тех пор как я и Антон окончили школу, мы с Розой Михалной не виделись. За два года я так ни разу и не зашла в зеленый домик на тихой улице у городского парка, где проживало семейство, и потому была очень рада этой встрече, неожиданной, как мне казалось.

Роза Михална окинула хозяйским взглядом мой письменный стол, заваленный бумагами. Хозяйским взглядом – именно так легендарная Роза глядит на этот мир. И всем вокруг сразу понятно – вот она, наша барыня.

Хорошая свекровь – как перчик, должна немножко обжигать, чтоб жизнь нам не казалась пресной. Хорошая свекровь – как водка, должна немножко быть противной, чтобы рядом с ней всем было весело, но не возникло желания задержаться. Хорошая свекровь – как примадонна: дала концерт – и дальше на гастроли. А впрочем, кем бы ни была хорошая свекровь – бабочкой, монстром, балериной… Не важно. Главное, хорошая свекровь – всегда счастливая женщина, у которой очень мало свободного времени.

Уборщица, которая мочила пол вонючей тряпкой на деревянной швабре, не посмела даже ей сказать: «Куда вы прете, женщина?» Да и вообще никто ни разу не посмел спросить у Розы: «А вы за кем тут занимали?» Она привыкла проходить во все инстанции без очереди и без пропуска.

– Здравствуй, здравствуй, дорогая, – кивнула Роза и по своему обыкновению сразу приступила к делу. – Что-то ты давно к нам не заходишь?

– Так… – Я немного растерялась. – Ведь некогда…

Я вспомнила всех легкомысленных маньяков, с которыми училась на факультете журналистики, и с огорчением подумала: «Это все из-за них! Из-за этих пьяниц с гуманитарными наклонностями я забросила своего друга Зильберштейна». А ведь как часто посреди гулянок я вспоминала и Антона, и зеленый домик, и старый сад. Я с жаром уверяла, что дружба между мальчиком и девочкой возможна и что у меня даже есть один друг, с которым можно без ломания и кокетства просто по-человечески поболтать и выпить чайку в старом саду, где гуляют большие пушистые ньюфаундленды. Никто не верил мне про дружбу девочки и мальчика. Все ржали надо мной и напивались в хлам, так сильно напивались, что не могли повторить по слогам простейшее слово – нью-фа-унд-ленд.

Однажды я захотела показать своего Зильберштейна новым друзьям и пригласила его к себе, на ужин в общагу. Антон немного опоздал, и петуха, которого я для него пожарила, сожрали эти вечно голодные маньяки. Оно и к лучшему, петух был старый, жесткий, как собака… Разумеется, все это с Розой я не обсуждала.

– Что не заходишь? – Она мне говорит.

А я ей отвечаю:

– Так… не приглашаете.

– Приглашаем, приглашаем, – пошевелила бровью донна Роза.

Она принесла в редакцию объявление о продаже машины. Я просмотрела текст: «ВАЗ 2107, 1989 г., цвет баклажановый» и прочее… И проводила ее в бухгалтерию. Там выписали счет и предложили доплатить за срочность, если нужно. Роза Михална улыбнулась своей известной дипломатической улыбкой… Одними уголками Роза улыбается, сдержанно, как английская королева. За срочность она доплачивать не стала. Как оказалось позже, «семерка баклажан» была практически продана, покупатель нашелся и без нашей газетки.

– Ждем тебя, детка… – сказала Роза таким, как сейчас помню, коварным голоском и еще раз на всякий случай добавила: – Заходи обязательно. Мы приглашаем…

Здесь я хочу еще раз остановиться. Обратите внимание, донна Роза пригласила меня в гости три раза. Три. Это важно. Почему? Да потому что во владения будущей свекрови без приглашения лучше не являться. Я слышала, конечно, про другие варианты. Многим случалось прошмыгивать на чужую территорию втайне. Под сенью ночи обычно это делается, девушка быстро разувается в прихожей, хватает в зубы туфли и на цыпочках скользит в комнату к своему парню. И там старается тоже потише себя вести, чтобы мама ее не обнаружила. Но мама знает, мама всегда знает, кто ночует в комнате у сына. И если он вас не представил, как нормальную гостью, ваш рейтинг априори падает.



А некоторые сразу приезжают с чемоданом из Мичуринска или из Харькова, становятся к плите, жарят антрекот, налаживают маме запущенное хозяйство… Так тоже можно, но есть опасность, что вам предъявят обвинение в оккупации.

Сейчас я буду говорить не как невестка, а как будущая свекровь, поэтому не очень проникайтесь, но!.. Дом вашей свекрови – это ее королевство, не ваше. Вы еще пока не сколотили своего, а у нее уже есть, и она его защищает. Где надо и где не надо, но защищает. Это инстинкт, обычный животный инстинкт – охранять свою территорию. Не надо его активировать. А то потом начнутся вопли: «Она к нам вторглась!», «Она разрушила нашу семью!», «Зачем вообще ты к нам пришла? Кто тебя звал?»

Вот именно, кто нас всех звал? С этим нужно определиться, не важно, кто вас приглашает в гости, потенциальная свекровь, жених потенциальный, да пусть хоть тетка из Саратова, но однозначно вы должны быть желанной. Иначе ни к чему вообще все эти антрекоты.

Вспомните старый военный принцип: на территории врага сражаться труднее, поэтому не стоит штурмовать чужие «крепостя», найдутся люди добрые, откроют вам ворота. Конечно, счастья в любом случае ничто не гарантирует, но… Дальше я пишу курсивом, так будет понятнее, что это умная мысль, которую можно запостить в сети:

Если вы пришли в дом свекрови незваной гостьей, вас могут посчитать оккупанткой. Дождитесь приглашения, и у вас появится шанс стать армией-освободительницей.

3. И пошла я в гости

Любая невестка лучше, чем ее отсутствие. Особенно на фоне гей-парадов.

В тот же день после работы я отправилась в зеленый домик на Пиккадилли-стрит, точнее на улицу Радищева. В нашем городе это одна из немногих улиц, где приятно пройтись. Она примыкает к городскому парку, домики там стоят в окружении березок, кленов…

Иду, любуюсь, и даже открытые траншеи газопровода впечатление не портят. Цветочки растут в каждом палисаднике – и розы, и пионы, и появились кое-где альпийские лужки, не без влияния Розы Михалны. Соседки на нее смотрели и соображали: «Ну, раз уж мудрейшая Роза альпийский лужок посеяла, тогда и мы…»

И вот что интересно, на соседних улицах, к примеру на Заводской, ландшафтного дизайна не наблюдалось. И скамейки там никто не ставил, и даже, скажу вам честно, не подметал. Я шла и удивлялась: «Интересно, почему так?» Не знаю до сих пор, об этом думали у нас в России самые серьезные умы, и мне не стоит напрягаться, просто тогда, в двадцать лет, я была любопытной, к тому же работала корреспондентом и любила задавать вопросы. У меня было два любимых вопроса: почему и зачем.

Я подошла к зеленому домику и неожиданно у железной калитки почувствовала легкое волнение. А вдруг Антон совсем забыл, как мы встречали вместе Новый год и как я танцевала на рояле? Вдруг он уже не помнит, как читал мне Пушкина про изменницу-гречанку, прямо на уроке, у доски…

Я помню моленья… текущую кровь…

Погибла гречанка, погибла любовь!

Он тогда терзался детской ревностью, потому что я закрутила роман… ну, там с одним ответственным работником, это сейчас не важно. Потом мы вместе хоронили мою собаку, моего щенка ньюфаундленда. Антон же мне его и подарил, а я недоглядела, и пес мой умер от энтерита. Антон знал заранее, что пес умрет, он мне открыл ветеринарный справочник и показал: «Смертность у щенков – восемьдесят процентов». Но все равно пошел мне помогать, я не умела ставить капельницы.

Никакой пионерской любви у нас не было, пионерская любовь у меня была с другими мальчишками, друг мой Зильберштейн знал их всех, кого вживую, кого заочно, поэтому-то мне и было странно – а что это я вдруг заволновалась?

Да просто у меня не все в порядке было с юбкой. Пуговица на поясе отлетела еще днем, а я не стала пришивать и застегнулась на булавку. И вот теперь у зеленого домика я вспомнила про эту жуткую цыганскую булавку и блузочку так выпустила, чтоб не видно было.

Я постучала в окошко. Обычно Антон всегда отодвигал занавеску и выходил открывать. Но в этот раз в окошко выглянула его младшая сестра. Она сказала, что Антон в вольере.

Собачьи вольеры располагались в глубине сада, убирать и кормить собак – это была обязанность Антона. Я это знала и поэтому решила, что он как раз и топчется по травке с совком и веником. Но оказалось – нет, он не работал, он лежал в одном из вольеров на деревянных нарах для собак.

Антон свернулся в позу эмбриона, носом к стенке, и не двигался. Мне показалось, что он спит. Я позвала его негромко:

– Антон, приве-е-ет!

Он встал с подстилки, повернулся. Глаза у него были красные, как будто он от души наревелся.

– Я в гости, – говорю ему.

А он открыл вольерную калитку и улыбнулся:

– Проходи.

Мы не виделись почти два года, за это время мой школьный друг Зильберштейн изменился. Элементарно вырос, как это бывает с юными мальчиками. Его лицо еще не потеряло детской нежности, но скулы, нос и подбородок получили новые четкие контуры. Непонятно, откуда появились плечи, и руки стали жесткими, и обнаружилось широкое запястье. Антон повис на верхней перекладине вольерной решетки, а его рубашка, летняя тонкая рубашка, просвечивала на солнце, и можно было спокойно разглядеть узкую талию, без всякого щенячьего жирка, и кубики… Кубики пресса! Ведь были же, были они у друга Зильберштейна, и я их засекла.

Короче, мальчик вырос. И тут такая я пришла – уставшая, непричесанная, с булавкой на пупке. А он ведь тоже меня рассматривал с ног до головы, спокойно, так же по-хозяйски, как его мама. Прищурил свои темные внимательные глазки и говорит:

– Тебе очень идет эта кофточка…

Тут Антон шевельнул носом и воображаемыми усами, как голодный кот. И вдруг ни с того ни с сего сделал из пальцев пистолет и выстрелил мне прямо в живот. Пух – и все, так и закончилась наша детская дружба. Его палец уперся мне точно в пупок, в то место, где была заколота булавка. Я даже рассмеялась от смущения. «Что творится! – думаю. – Что творится! Антон мне сделал пистолетик!»

В соседнем вольере вилял хвостом огромный черный кобель. Я протянула руку через прутья, и он мне подал свою тяжеленькую лапочку.

– Как зовут? – спрашиваю.

– Кока.

– Кока! – Я опять засмеялась. – Такой лось и Кока?

С другой стороны трое щенков тоже пришли поздороваться, они навалились пушистой кучей на решетку и совали носы в широкие дырки. А у меня опять под сердцем что-то дернулось, я вспомнила собаку, своего щенка, того, что мы давно похоронили.

– Наверно, мне больше никогда не захочется заводить ньюфа, – призналась я.

Антон погладил маленького по макушке и предложил:

– Давай чайку попьем.

– Чайку давай, конечно, – отвечаю. – Я вообще-то даже есть хочу… С работы только что…

А он мне говорит:

– Тогда, пожалуйста, сгоняй на кухню и принеси сюда две чашки. Там еще печеньице у Розы Михалны есть… овсяное с миндалем.

– Ну, здра-а-асьте! – Я его не поняла. – Что теперь у нас, самообслуживание? Давай-ка ты сам сходишь на вашу кухню. Может, там у Розы Михалны и супчик какой найдется?

И тут Антон выдал:

– Нет, сам я не могу. В дом не пойду. Потому что теперь я живу в этом вольере.

Я быстренько сообразила, что начинаются какие-то выкрутасы, и даже не очень удивилась, потому что мой друг Зильберштейн всегда был немного загадочным. Только спросить его про новые фокусы я не успела, потому что услышала Розу, она кричала в сад из кухни:

– Ребята! Все в баню! Выезжаем через пять минут.

К нам прибежала младшая сестрица, Танечка. Она спросила Антона, поедет он в баню или нет. Он отрицательно покачал головой, но тут на садовой тропинке появился его отец. Мы поздоровались, любезный папочка мне улыбнулся, как добрый сказочник.

– Антон… – сказал он сыну. – Ты сегодня совсем не галантный. Девушка к тебе пришла, а ты ее в вольере держишь?

Антон ничего не ответил, тогда отец взмахнул рукой и дал команду:

– Бери ее с собой! Поедем париться!

Когда у парня появляется девушка, многие матери начинают нервничать. Им сразу хочется отвести невестку в глушь лесную и «оставить ее там, на съедение волкам». Нормальная реакция. Одна моя знакомая так и делала – выгоняла всех своих невесток. Она умело провоцировала кухонную войну и уверяла сына, что всем женщинам от него нужна только московская квартира. Первую невестку эта свекровь выгнала, когда мальчику было двадцать пять, вторую – в тридцать, а когда сыну исполнилось сорок пять, мама оглянулась в своей двушке – а выгонять ей было и некого.

Мы вышли из вольера. Друг мой Зильбер-штейн топал медленно, как арестованный, которого выпустили на свободу. Во дворе стояла Роза, с ней были две девушки, ее обычные фрейлины – из тех собачниц, что постоянно отирались в доме. И двое мужчин тоже вышли на построение. Я их не знала, наверняка это тоже были люди из королевской свиты – обычно у Розы на подворье кто-нибудь работал, ремонт и стройка тут не прекращались.

Антон подошел к матери, Роза Михална его обняла и погладила по плечу, таким своим особым жестом, настойчиво и ласково.

– Все, деточка, – сказала она. – Все будет хорошо.

– А у меня же нет ничего для бани! – спохватилась я. – Я же просто зашла, на чаек…

Все было у Розы Михалны, все она собрала мне в пакет, и полотенце нашла, и простынку, и тапочки.

Я поняла – в зеленом домике что-то произошло. Какой-то конфликтик случился. Какой? А мало ли… В семье бывает всякое, когда мальчик подрастает. Если вашему сыну двадцать или около того, не рассказывайте мне про ваше абсолютное взаимопонимание. Молодой мужчина на пике гормональной активности – это напряг для мамы. Он нарывается на комплименты, сует свой нос, куда ему не следует. Тут как в вольере с молодыми кобелями – они все время задираются на старших, хотят показать свою силу. Это обычное дело в собачьей стае.

У Розы с сыном тоже иногда случались споры, и оба были так упрямы, что даже недлинная дорога в соседний город, километров пятьдесят в одной машине, давалась с трудом. Антон учился на экономическом и потому давал рекомендации родителям, как лучше строить семейный бизнес. У папы была маленькая оптовая база, он продавал собачий корм, и всю дорогу Антон капал на мозги отцу. Он говорил, что тот угробится, если все будет делать сам, уверял, что нужно нанимать людей – бухгалтера, шофера, менеджера… Родители над ним смеялись, отвечали, что платить всем этим людям нечем.

И Антон смеялся, дерзил любимой мамочке, напоминал, что она слишком много транжирит.

– Что значит – транжирит?! – Роза Михална терпеть не могла и сейчас не может, когда заглядывают к ней в кошелек.

К концу поездки машина дымилась, но Роза стойко переносила все это безобразие. Она же понимала, что через месяц каникулы закончатся, малыш уедет в университет…

Потому что недавно случилась неприятность, которая разволновала Антона так сильно, что он решил переселиться в собачий вольер.

4. Детские травмы

Невестка – это не проблема, это ресурс, который королева-мать может использовать на благо королевства.

Три дня Антон жил в вольере. В знак протеста. Он устроил эту акцию из-за собаки, сейчас я вам все быстро объясню.

Любимую собаку моего друга Зильберштейна родители продали, о чем он даже не подозревал. Это был не ньюфаундленд, а борзая, рыжая изящная сука по кличке Душка. Она оказалась в питомнике почти случайно, ее подарил Розе один из поклонников в надежде, что великая собакозаводчица когда-нибудь займется и русской породой. Розе было некогда, в то время ей хватало ньюфов, а борзым, как известно, нужен активный выгул, желательно в полях, и этим занялся Антон. Он полюбил рыжего щенка, Душка стала его личной собакой.

*Свекровь, которую недолюбили в детстве. Она хорошая, но жить с ней трудно. Одна моя знакомая была как раз такой. Она развелась с мужем, когда сыну было семь лет. С мужчинами не сложилось, зато сына она обожала, и он ее тоже. «Чмок-чмок-чмок… Мама, я не могу уснуть без тебя». «Смотрите все, какую сына мне коробочку слепил к Восьмому марта!»… Они любили друг друга страстно, и мальчик отбивал родную мать от легкомысленных поклонников. Потом он вырос, и появилась невестка. Сначала одна, потом вторая, потом третья… Мама тоже отбивала сына от любой девушки. Все ее спрашивали: «Ты что творишь? Он же у тебя сопьется без жены, мужику нужна ответственность, надзор и дети, жена нужна ему…» Но мама разбивала мальчику все браки, тем более что в двухкомнатной квартире это несложно. У недолюбленной свекрови родился внук. Она в глубине души обрадовалась. Но только в глубине, любить открыто она ребенка не смогла, тогда пришлось бы и невестку-стерву полюбить. И вот она тайком в детский сад пробиралась, чтобы посмотреть на внука одним глазком издалека. История скучнейшая. Женщина не умеет любить и общаться. Такое случается.

Эта самая свекровь выросла без отца, и дефицит любви перерос у нее в такую гордыню, которая не позволяла просто так заткнуться или сделать вид… Короче, недолюбленные дочки становятся противными свекровями.

Но все равно бояться их не стоит, недолюбленной свекровью очень легко манипулировать. Она тщеславна и с радостью отдаст вам все за похвалу и знак внимания. Главное, чтобы в невестки ей не попалась такая же недолюбленная дочка.

А вы попробуйте, сходите погулять с собачкой каждое утро за город! Антон это делал перед школой, когда мы все еще спали. Моя мама встречала его иногда на ранней заре, по пути на работу, и восхищалась: «Какой ответственный мальчик! Моя только встала, а этот уже с собакой – и в дождь, и в снег».

Антон готовил Душку к большой охоте, к каким-то там специальным испытаниям. Когда мы все уехали учиться в большие города, он стал тренировать ее по выходным. У него был план – на каникулах он едет с Душкой в ростовские поля. И вдруг Антон приезжает в зеленый домик и видит пустой вольер!

Собаку продали неожиданно. Какой-то охотник и как раз из Ростова заехал в гости, восхитился рыжей сукой, сказал, что хочет ее купить. Родители отдали. Нет, дело было не в деньгах, и мальчика, конечно, никто обижать не хотел. Так было лучше для собаки прежде всего. Это же борзая, не хомячок, ей нужно поле, свора, зайцы… Почему не спросили Антона? Так это ясно, он был бы против. В общем, приезжает друг мой Зильберштейн к родителям – собаки нет.

Он плакал, раньше он много плакал по детской привычке – моментально краснел, ложился в кровать, носом к стенке, сворачивался, как маленький, в комок. И так лежал.

Вот и узнав о Душке, он так улегся. Его утешали, ему объяснили: «Мы все понимаем, но, детка, это же не трагедия. Ты навестишь свою собаку летом, в августе. Ты точно так же поедешь на охоту и весь август будешь с ней…»

Это Антона успокоило. Тем более что лето приближалось, впереди была сессия, и он переключился на экзамены. Друг Зильберштейн был отличником, не то что я, все всегда сдавал на одни пятерки.

Увы, поохотиться с Душкой не получилось. Через пару месяцев от нового хозяина пришло известие, что собака умерла от разрыва сердца. Кто его знает, почему это произошло… Может быть, от тоски умерла эта рыжая сука. А может быть, охотник загнал ее в поле или просто сердце слабое оказалось…

Когда Антон узнал, его снова накрыло, и все, что не сказал родителям, когда продали Душку, ему сказать захотелось. Но он, конечно, промолчал.

Нас всегда учили держать себя в рамках – и меня, и Антона, и всех вообще кругом. Может быть, поэтому из нас и выросли такие бревна. Мы не показываем отрицательных эмоций, но с положительными тоже у нас не очень. Поэтому мы ищем успокоения в каких-то странных источниках. Мой муж все время жрет, я уже боюсь садиться с ним вместе за стол, он пылесосит все, и с моей тарелки тоже. «Да что ж я делаю!» – говорит он, но все равно все сметает. А я пишу какие-то бытовые записки, и у меня болят спина, шея и задница из-за того, что я сижу все время за компом. Но я пишу. А муж жрет. Так мы лечим свои детские травмы…

Так вот, после известия о смерти собаки Антон сбежал в вольер и лег на Душкину лежанку. Роза Михална прошла к нему через сад, облокотилась на решетку и позвала на ужин. А он ей отвечает:

– Не пойду.

– Почему? Объясни, если не сложно.

*Свекровь-маньячка – типаж распространенный. Их полно, и никто не догадывается, что они извращенки. Знавала я одну свекровь, которая без сына не могла прожить ни дня. Она его постоянно просила о помощи: «Съезди с мамой в магазин, помоги с ремонтом, почини машину, приезжай обедать, не могу открыть замок, у меня завис компьютер…» Маньячки знают кучу способов, как удержать сына. Чаще всего эти женщины не замужем. Они ревнуют сыновей к невесткам, у них любая будет недостойной дурой. Сын – их единственный мужчина. Но не настолько они великодушны, чтобы жить материнской любовью, им непременно нужно у своего ребенка вырвать дозу мужского внимания. И ни одна никогда не признается в этом, ни одна.

Подруг своих великодушных я не понимаю. Зачем они терпят свекровь-извращенку? Как можно тратить единственную жизнь на чужие сексуальные игрушки? Ведь это секс! Вся беготня вокруг сыночка – это обычный сублимированный инцест, в котором свекровь-маньячка ни за что не признается, но именно такая мать заглядывает в комнату молодоженов без стука. Ей надо сунуть нос к сыночку в плавки, обязательно. И что получается? Мама трансформирует свою сексуальность в материнскую заботу, невестка от безысходности сублимирует в скандалах с мамой, а сынок очень часто в таких семейках просто не тянет. В итоге по накалу страстей отношения невестки со свекровью превосходят отношения той же невестки с ее собственным мужем.



Увы, это не лечится. Поэтому если ваша свекровь завизжала – просто отойдите подальше. Не мешайте маме наслаждаться. Пусть отрывается, как может.

И тогда Антон заявил:

– Потому что своих собак вы любите больше, чем детей. Раз так, я буду жить в вольере, как собака.

Роза ничуть не удивилась. Ей уже приходилось слышать фразочку, что собак она любит больше детей, от своей же свекрови.

– Мы тебя лю-ю-ю-бим. – Она улыбнулась. – Сыно-о-ок, выходи.

Антон не ответил, даже не повернулся. И что? Что делать маме в такой ситуации? Моя бы стала штурмовать вольер, моя могла бы перегрызть решетку… Другое дело Роза. Роза Михална нюни разводить не стала, вздохнула только:

– Как знаешь, детка, как знаешь… Ты уже мальчик большой.

Волноваться было не о чем: ребенок дома, на глазах, живой-здоровый. Он продолжает убирать вольеры, кормить собак. И сам не голодает – вон какие в саду растут чудесные большие груши!

Дни стояли теплые, ночи тоже, Антон спокойно спал на воздухе, завернувшись в старый туристический спальник. И ему действительно никого не хотелось видеть и не хотелось никому показывать свои зареванные красные глаза.

А как же было не поплакать? Мы все рыдали по своим собакам, до самых свадеб, до рождения собственных детей. Мы все заводили щенков приблизительно в одно время, лет в пятнадцать-шестнадцать. У меня появился ньюф, у Антона борзая, у Вероники ротвейлер (он ей вполне подходил). И мы носились со щенками как ненормальные, потому что собака была единственным источником нашего чувственного самовыражения.

Тут все понятно – возраст. Мы выросли, родители нас перестали брать на ручки, мы оказались в холоде, а тут вдруг теплая собачья шерсть… Кого обнять? Собаку. Кого погладить? Песика, кого ж еще! Собаки на нас не орали, всегда нам радовались… В общем, это была компенсация любви. Нам хотелось, чтобы кто-то полюбил нас точно так же, как собака – без вопросов и навсегда. А пока желающих не было, мы принимали своих щенков слишком близко к сердцу, и когда они у нас умирали, мы оплакивали их как людей.

Это был стресс. Меня отпаивали валерьянкой. Веронике купили путевку на море, чтобы она развеялась. Антон страдал один в вольере.

– И как ты успокоился? – Это я уже потом, спустя много лет, у него выясняла. – Скажи мне, что ты чувствовал тогда?

– Я ничего не чувствовал. – Он мне ответил. – Я это пережил.

Я знаю, как он все переживает. Технология проста. В его сознании есть железный ящик, он замыкает туда все черные эпизоды. Закрывает все плохое на кодовый замок, а шифры… шифры он умеет забывать, он совершенно их не помнит. В отличие от меня Антон никогда не ковыряется в своем черном архиве. В тот день, когда я прискакала к нему как нянечка к барчонку, он вышел из вольера – и больше никогда ни слова не говорил своим родителям про эту рыжую собаку.

История у нас не про собачку. Вздохните и расслабьтесь. Хочу вам кое-что сообщить в связи со всем вышеизложенным. В отличие от донны Розы все другие матери парней, с которыми я в юности крутила шуры-муры, меня боялись. Почему? Ведь я не состояла на учете в детской комнате милиции, не ширялась, не занималась проституцией, не валялась пьяная по кустам… Чем я пугала бедных женщин? А ничем. Они боялись своих же собственных фантомов. Каждая из них видела во мне монстра, который хочет забрать у нее детеныша и заодно прихапать жалкое семейное барахлишко.

Что защищали эти клуши? Какие сокровища? Ни одна из них не была английской королевой. Никто из них не обладал ни титулом, ни фамильным замком, ни виноградниками… Но все боялись страшную меня, в то время как бояться нужно было мне.

Боялась первая. Мне было-то всего пятнадцать, и я была невинна, как слеза, но мама моего парня, уважаемый работник торговли, боялась, что я заберу у нее единственного сына и ничего не оставлю взамен. Тут все понятно – работник торговли, она привыкла совершать обмен, деньги – товар – деньги.

Вторая мама тоже меня боялась. Не видела ни разу, но боялась. А мало ли… вдруг я плохая? К тому же у него таких, как я, бесспорно, будет еще сто.

Третья мама выскочила замуж в восемнадцать – и теперь панически боялась, что ее сыночка захомутает такая же проворная девчонка. Но тут уж не бояться надо – радоваться.

Четвертая… Она была уверена, что сын попал в религиозную секту. Я так его уматывала, что у него не оставалось сил на беседы с милой мамочкой. Она его о чем-то там расспрашивала, а он только молча кивал. Уж извините… Слабенький попался.

Всех этих мам объединяло одно – они вообще боялись девушек. Любая девушка сына была для них проблемой. Как, впрочем, и снег, и дождь, и жара. Никто из них не разглядел во мне источник неиссякаемого счастья, а я была прекрасна, я скромненько поблескивала в нашем тихом городишке, как серебряная подкова в придорожной пыли.

5. Маска

Пусть ваш язык изрекает только приятные слова, неприятное и без него будет сказано, это сделают ваши глаза.

В нашей чудесной семейке есть обычай – тащить всех в баню. Банька расслабляет, голенькие в парилке, мы все моментально становимся друзьями. В бане сближение происходит гораздо быстрее, чем в каком-нибудь ресторане или даже за семейным столом. Таким способом эти хитрые люди заманили и свою первую сноху, и вторую, и меня, и зятя…

Раньше я никогда не предавалась этой русской забаве. Когда я легкомысленно согласилась попариться со всеми, мне даже в голову не приходило, куда все это заведет. Я все еще думала, что просто зашла на чаек к школьному другу, но мне уже пришлось раздеваться. Потом меня хлестали веником, толкали в ледяной бассейн. Любезный папочка и мужики из свиты легендарной Розы раскрыли варежки и любовались на мои шикарные рельефы. Они насмешливо поглядывали на Антона: «Детеныш, и куда тебе столько счастья в одни руки? Не донесешь ведь, надорвесси!» Антон не обращал внимания на их ехидные рожи. «Вы за меня не бойтесь, донесу», – примерно это говорил его прямой серьезный взгляд.

А я-то радовалась, как ребенок! Наконец за все лето в первый раз как следует отмылась. В нашем доме шел страшный ремонт, в связи с газификацией сломали печку. Известка, глина, сажа – все это не смывал убогий душ, и только после бани я себя почувствовала по-настоящему чистой. Поэтому и улыбалась, и блестела, как стерилизованная баночка.

Роза Михална выдала мне махровую простыню, и мы присели отдохнуть. Блаженствуя, я вытянула ножки. На работе мне приходилось целый день бегать – журналистов кормят ноги, молодых тем более. А маменька тем временем намазывала мордочку. И мне протянула свою банку с кремом. Я начала читать на этикетке: увлажняющая питательная маска…

– Что ты тут мне читаешь? – усмехнулась Роза. – Что ты глаза ломаешь? Бери – и на рожу намазывай.

Я на нее смотрела, как на бабу из журнала для продвинутых домохозяек. Юность моя проходила аскетично, я не привыкла баловать свою рожу и прочее. Моя мама всю жизнь была рабочей лошадью, и я росла в том мире, где женщины пахали на износ. Свой полтинник они обычно встречали в больничном халате, но при этом к таким, как моя свекровь, относились с презрением. «Холеная сучка», – так они про таких говорили. И вдруг мне тоже захотелось стать холеной сучкой. Я взяла банку с кофейнопитательной и увлажняющей маской и намазала на лицо.

– Ты мне очень нравишься, – сказала донна Роза. – Ты знаешь, деточка… С тобой хорошо. С тобой хорошо даже просто молчать. Я в своей жизни таких людей встречала… Но не много.

Купила, стервь, купила. Легендарная Роза всегда умела располагать к себе людей одним безумным комплиментом.

– Да просто на работе целый день… Три интервью… В редакции со всеми пару слов… – Я рассмеялась, от удовольствия, наверно. – Сил нет! Не могу языком ворочать!

Парилка меня расслабила, и только там я поняла, как замоталась за целый месяц своей практики, на жаре, без машины. Все мои друзья отдыхали, кто на море, кто на даче, а я топтала ножки по разбитым тротуарам нашего города.

Любезный папочка освободился от массажистки. Блестящий, сонный, он поцеловал жену в височек. И свита высыпала из парилки, и все подсели к нам, распаренные, красные… Запахло пивом, в тарелочки посыпались фисташки.

– Знаете, когда мне понравилась Сонечка? – обратилась к собранию донна Роза.

Никто не знал, конечно, но все учтиво улыбнулись.

– Утром. – Она сообщила: – После школьного выпускного. Я вышла в парк с собакой… Смотрю – она идет. Такая бедная, уставшая… на каблуках, в вечернем платье… Увидела меня, улыбнулась… И говорит таким печальным голосочком: «Здравствуйте»…

Да, мы столкнулись в парке рано утром. В то время в нашем городишке не было ни одного такси, и я тащилась домой, уставшая от танцев и каблуков. Друг мой Зильберштейн в это время видел уже десятый сон. По совету старшего брата он выпил водки после шампанского. Потом собрался танцевать и где-то в прыжке на лету отключился. Он упал и подвернул ногу, его увезли домой, так что моя влюбленная подружка Вероника осталась без кавалера. А я весь вечер прокрутилась там с одним блондинчиком, и у решетки городского парка отправила его домой, сказала, что не нужно дальше провожать. Как сердце чуяло, что встречу Розу Михалну.

– …и так ты на меня посмотрела. – Она закручивала. – Спокойно… Естественно… А глаза у тебя были грустные-грустные!.. Вот после этого взгляда я тебя и полюбила.

Среди свекровей иногда встречаются сердечные женщины. То есть те, которые переживают всем сердцем за счастье сына и его семьи. Но очень часто в эту же категорию примазываются обычные истерички с повышенным уровнем тревожности. Мы по ошибке считаем сердечной женщиной неврастеничку, которая хватается за сердце, чуть только дунет ветерок. И в то же время упрекаем конструктивную даму в отсутствии сердца всего лишь потому, что она не играет с нами в «сю-сю». Легко запутаться. Сердечность и сентиментальную истерию разделяет тонкая грань, но отличить одно от другого можно. По плодам. За искренним сочувствием, за натуральной сердечностью всегда следует жест доброй воли, а от сентиментальной истерии не остается ничего, кроме грязных носовых платков.

Я чуть было не бросилась к ней на шею. «Мама! Ты нашлась!» Но что-то мне подсказывало: «Детка, успокойся, тебя тут вовсе не хотят удочерить». Обычное дело, Роза Михална своими любезностями ставила в ступор полгорода.

В чем загвоздка? Может быть, просто маска мешала? Роза сидела с кофейной маской, поэтому лицо у нее оставалось непроницаемым. Мимика была очень сдержанной, и невозможно было отследить эмоцию, подтверждающую слова. «Как хорошо, что ты к нам заглянула». Это она выдавала губами. А глаза предупреждали: «Держи дистанцию, коза, держи дистанцию». Я слушала и улыбалась, как барашек перед дорожным указателем. Куда выруливать? Не знаю, проще всего ответить мадам в ее же собственной манере.

– А я вас…

Язык не повернулся сказать так просто «полюбила», я девушка закомплексованная.

– …я вас первый раз увидела тоже в нашем парке! Мы пришли с подружками, на лодочках кататься, и смотрим – по аллее идет красивая женщина в красном платье, и у нее на поводке огромная черная собака… О, это было явление Христа народу! Мы потом все помешались на «водолазах»…

– Красное платье! – улыбнулся мой будущий свекор. – Это красное платье не раз спасало наш питомник.

– Да, деточка, – кивнула Роза. – Ты знаешь, иногда приходилось выводить на ринг не самых лучших собак, но благодаря красному платью мы всегда получали первые места.

– Блондинка в красном! – аплодировала свита. – Да еще с огромной черной собакой!

Антон все это слушал молча, он давно изучил дипломатические приемчики своей матери. Он просто ждал, когда мероприятие закончится и мы спокойно сможем поболтать. Поэтому и после баньки меня не отпустили, а снова привезли в зеленый домик немножко кое-чем перекусить.

6. Чужой монастырь

Знакомство с новой семьей – это экскурсия в экзотическую страну. Изучайте обычаи, дегустируйте кухню, фотографируйте достопримечательности и улыбайтесь, улыбайтесь, улыбайтесь.

На плите в большой чугунной кастрюле разогревалась тушеная фасоль. Роза Михална положила мне половник и объявила:

– Лобио.

У нас в городе никто и знать не знал, что такое лобио. Все ели за милую душу простую белую фасоль. Но только не Роза Михална.

Моя свекровь – мастер презентаций. Она всегда готовит только фирменные блюда. Вы в жизни не дождетесь от нее макарон по-флотски, из тех же самых ингредиентов она готовит исключительно лагман. Могу предположить, что модные названия Роза Михална подсматривала из кроссвордов, которыми всегда любила развлекаться. «Блюдо из фасоли, пять букв», – где-то она заметила и тут же придумала рецептик. А вы смотрите сами, что звучит вкуснее – «лобио» или тупая пассивная «фасоль».

Мне, в общем, было все равно, фасоль или лобио, весь день я бегала голодная, и после бани у меня проснулся волчий аппетит.

Допустим, вам досталась щедрая свекровь. Не спешите радоваться. А то получится, как у одной моей знакомой. Она снабжала с радостью единственного сына деньгами, содержала его жену и детей. А мальчик радовался жизни, заводил романы, путешествовал, влезал в долги, убегал от долгов… Искал себя, что называется. Когда ему исполнилось сорок, он попал в наркологическую клинику. И это не случайно. Если взрослый мужчина принимает деньги своей матери как должное – он не в порядке. К сожалению, деньги от доброй свекрови очень часто усугубляют течение болезни или как минимум мешают ее заметить на ранней стадии. Повторю еще раз свой любимый тезис – мужчина должен быть голодным. Ведь не на благо, не на благо уходят мамочкины денежки!

Как выяснилось позже, легендарная Роза не любит людей, которые отказываются от совместной трапезы. Она считает, что если человек не садится с вами за стол, значит, он вам не доверяет. Насчет красавиц, которых время от времени приводили в дом ее сыновья, у Розы было одно интересное наблюдение. Если девушка села вместе со всеми и рубанула, как человек – значит, все у нее в жизни будет хорошо, пусть даже и не с вашим сыном. А если начала рассказывать вам про свою диету – все, клиент не наш.

И вот теперь представьте, какая заплетается косичка. Я сижу, жую фасольку, и мало того что это не фасоль, а лобио, так это еще и не просто лобио, а тест, тест на совместимость мимоходом устроила Роза Михална. А я, в свою очередь, – в это же время за тем же столом проводила сканирование. Я делала скан на домашние вирусы. Кстати сказать, будущим невесткам очень полезно поужинать с потенциальными родственниками. Стол – это, конечно, не постель, где человека можно раскусить минут за десять-пятнадцать, но кое-что интересное совместная трапеза позволяет заметить.

Ужин собрали на скорую руку. Колбаска там какая-то осталась, сырку кусочек завалялся, яиц сварили, огурец порезали… Мероприятие было не парадное, но тем и легче обнаружить вирусы, которые в торжественной обстановке не всегда увидишь.

Все устали, проголодались и потому жевали молча, активно, серьезно, уткнувшись в свои тарелки. Я прямо даже захотела позвать фотографа из нашей редакции и отпечатать все семейство на плакат – «Когда я ем, я глух и нем».

И никого не парила густая тишина, и это легкое напряжение, которое частенько возникает, если за столом появляется новый человек. Никто и не подумал меня интегрировать ни словом, ни взглядом – все жевали. Я не хотела никому мешать пустыми разговорами, но все равно нечаянно вырвалось:

– Какая вкусная фасолька!

Все на меня уставились, как будто я сказала фразу на китайском языке.

– Какая фасолька? – Роза Михална наморщила лоб.

– Ой! Лобио! – Я тут же исправилась. – Лобио, конечно… что я говорю…

Антон жевал, как все, энергично и молча, с задумчивым спокойным видом, но коленка у него под столом дергалась. Коленка у него плясала просто! Он взял пакет молока, поболтал его, проверил, сколько там осталось. Немного, полстакана он себе налил.

– Нет, нет! – Роза Михална потянулась рукой через стол. – Молоко осталось для мамы.

Прикиньте, до чего я мелочна, я помню даже эти полстакана! Мой антивирус тут же отследил это несчастное пастеризованное молоко, которое Роза конфисковала у сына и с удовольствием выпила. Нет, я не инспектор санэпидстанции, просто людям свойственно замечать все то, что выбивается из орнамента наших обычных представлений.

В моей семье последние куски всегда доставались детям, и это меня не испортило, со временем я научилась отказываться от последних кусков. Сейчас расскажу, как это вышло.

Однажды моя мама отвалила последние деньги на мои джинсы. А розовую кофточку, которая ей понравилась, пришлось оставить до лучших времен. И вот вернулась я домой, надела эти штанишки, и так мне стало вдруг противно… Мне сразу расхотелось эти джинсы носить. Я сидела в своей комнате, как Буратино, когда он закопал пять золотых и ждал, когда у него вырастет волшебное дерево с монетами. «Вот вырасту большая, заработаю кучу денег и куплю своей маме сто розовых кофточек». Так я себя успокаивала.

Наверное, меня воспитывали неправильно. Я наблюдала удивленно, как Роза попивает молочко, и не могла понять: «Неужели ей вкусно?» Нормально ей было. Ни холодно ни жарко. Ее рациональный мозг умеет отсекать деструктивные сантименты. Я даже выделю сейчас курсивом главный принцип легендарной Розы:

Мужчину, в том числе и сына, нужно держать в черном теле, баловать женщина должна себя.

Мудрейшая Роза дрессировала детей своими методами. «Все лучшее – для мамы! И ручки тянуть не смей!» – такой подход вполне нормален для воспитания мужчины. Да, потому что мальчик должен помнить про родную мать! И вообще… Мужику полезно быть голодным, а то он быстро превратится из волка в поросенка.

В общем, допила Роза Михална свое молоко, вытерла губы салфеткой… Салфеточки всегда лежали на столе – даже когда не было хлеба, салфеточки лежали.

– Все, надо ехать. – Она сказала мужу. И обратилась к нам: – Мы к бабушке, а вы тут отдыхайте… Приятного вам вечера. Собачек не забудьте покормить.

Мы с Антоном вышли закрыть калитку. Роза водрузилась на переднее сиденье новой высокой машины. В грузовую «газельку» она взошла как королева на трон. Поставила в ноги горшок с хризантемой, удобно разместила на коленях большой пакет с бельем на стирку. И помахала мне ручкой:

– До встречи, дорогая…

А папочка любезный посмотрел внимательно в мою открытую распаренную душу… Тогда я блузочки любила с широким вырезом. Он заглянул – и голову так набок осторожно наклонил.

– Вы там поаккуратней… – Это он сыну сказал. – Поаккуратней.

Ха! Ха! Ха!

Антон открыл вольеры и выпустил собак. Меня окружила толпа черных пушистых крокодилов. Эти слоны толкались, лезли ко мне носами, слюнявили юбку, а я на них кричала:

– Поаккуратней там!.. Поаккуратней!

Кока, тот самый главный мачо, полез ко мне обниматься. Он сбил меня в траву своей пушистой тушей, и Антон его шлепнул по толстому заду:

– Фу, Кока! Поаккуратней, сволочь! Поаккуратней!

7. Зеленый домик

В хорошем доме всегда есть две вещи: история и покой, поэтому там обязательно захочется остаться.

Был вечер, теплый и спокойный. Мы сели пить чай за летним столиком под молодыми яблонями. В зарослях мерцали маленькие стеклянные фонарики, Роза Михална их воткнула по клумбам и уехала, мировая мама. И дом, и сад остались в нашем полном распоряжении. В тот вечер я была там королевой, и все вокруг было моим.

Все собаки в этот вечер были моими. Они столпились у решетки, подняли уши и виляли пушистыми хвостами. Собаки следили за Антоном, они поворачивались всей толпой за каждым его движением. Он взял со стула из кучи тряпок что-то первое попавшееся, и собаки наклонили морды, они узнали хозяйкину куртку. Антон накинул куртку мне на плечи, собаки передернули ушами. Он придвинул свое кресло ближе, и собаки прижались теснее к решетке. Они наблюдали, как Антон берет мою ладонь и шутливо, как щенок, кусает пальцы.

В кухне засвистел чайник. Антон улыбнулся совершенно не по-дружески, а мягче, гораздо мягче, в его улыбке не было никаких острых углов.

– Сейчас поищем… – он замяукал, – чем тебя побаловать…

У мамы в шкафчике нашлись овсяное печенье с миндалем в красивой жестяной коробке и рюмочка молочного ликера из черной толстенькой бутылки. Водка со сгущенкой – вот вам и «Бейлис», до этого додумалась только Роза, но мамин барчик, уж простите, в тот вечер тоже был моим.

Я вынесла к столу две горячие чашки, и мы неспешно тянули чай. В тишине. Антон – единственный мужчина, с которым я молчу. Молчу я только в состоянии покоя или сна, а разговаривать обычно начинаю от возбуждения или на нервной почве. С Антоном мне всегда было очень спокойно. И нет, не скучно, разве можно скучать в вечернем саду после трудного дня? Разговаривать было не обязательно, мы знали друг о друге все, что нужно, и совершенно не хотелось забивать эфир какой-то лишней информацией. Сидим, пьем чай и дышим остывающей землей.

В тот вечер сад был мой, мой и Антона. Это была наша земля, а своей землей дышать приятно, своя земля дает покой и силу, поэтому все за нее так воюют. Мне этого как раз и не хватало, всю жизнь мне не хватало уверенности, а тут я встала босиком на траву – и не осталось никаких сомнений, как будто мне из-под земли шепнули: «Мадемуазель, сидите тихо, все будет хорошо».

С глухим ударом упала в траву тяжелая груша. Собаки навострили уши: «Где? Где? Где?» Я подняла ее и прямо так, немытую, откусила…

Грушам в этом саду было сто с лишним лет. Но черт его знает, почему мне казалось, что все они тоже мои. Первый урожай эти груши давали тем людям, которых мы сегодня знаем только по старинным фотографиям. Купец Семенов выписал из Австрии саженцы Гигантского Бергамота, а Роза Михална из них варила… Нет, не варенье, варенье сварит любая двоечница, легендарная Роза закрывала в маленькие баночки конфитюр.

Стоп… Кто такой купец Семенов, вы меня спросили. Я объясню, сейчас будет историческая справка.

Сто лет назад зеленый домик был всего лишь флигелем, флигель для прислуги купца Семенова – вот его первое назначение. Хозяйский особняк стоит в конце квартала, через забор. Но раньше, до тысяча девятьсот семнадцатого года, никаких заборов тут не было, и целый квартал занимал один нормальный сад. Он принадлежал купцу Семенову, его жене и детям. Детей было трое, два сына и дочь.

Мертвая свекровь – мечта наивных женщин. Знавала я одну наивную, она взяла и вышла замуж за мужчину, у которого умерла мама. Девушка была уверена, что со свекровью у нее проблем не будет, но оказалось, что даже мертвая свекровь способна хоть из-под земли достать свою невестку. Мужчина свою жену постоянно сравнивал с покойной мамой. Мама была умнее, мама лучше готовила, мама больше любила и прочее. Приблизиться к идеалу невестка так и не смогла, связь мужа с его покойной матерью оказалась настолько сильной, что для живой жены в его душе не нашлось достойного места. И ничего удивительного. Невесткам надо помнить – мама никогда не умирает, а значит, каждая свекровь – бессмертна. Как Феникс или Кощей.

Хочу успокоить всех, кто не любит купцов, – этот был хороший. Он не жадничал и денежки на просвещение народа отстегивал регулярно. Всю жизнь он собирал книги и купил специально для своей библиотеки отдельный дом на центральной улице.

А что такое в те времена была библиотека? Вторую половину девятнадцатого века я имею в виду. В библиотеке было все: и книги, и литературные чтения, и карты, преферанс предпочитали молодые либералы, и чай, и шампанское, и рояль, и театральные постановки, и картины местных художников, и запрещенные газеты, и воззвания к народу, и прокламации тоже были там.

Купец Семенов, как сердцем чуял, еще до революции подарил свою библиотеку городу. С одним условием: чтобы дочка работала там заведующей. За это у нас в городке его прозвали идеалистом-просветителем. А он и был идеалистом. Он верил, что скоро в России все станут образованными и люди естественным путем начнут добреть, ибо человек культурный не полезет с вилами на соседа. Купец Семенов умер в тысяча девятьсот пятнадцатом и, к счастью, не узнал, что стало дальше с его библиотекой и с его детьми.

Все вышло по стандартной схеме. Книжки сожгли. Освободили полки для новой литературы. Здание наци-она-лизировали. Трудное слово, никогда не могу его выговорить. Дом в саду превратили в коммуналку. Сейчас его сносят, наш новый мэр прива-тизи-рует лучшие участки. Сад порезали на куски и отдали под частную застройку. Сыновей купца арестовали. Старшего расстреляли сразу, младшему дали двадцать пять лет. А дочку не тронули. Она всю жизнь так и работала заведующей библиотекой. Заведующая, так ее все и звали, не вспоминая происхождение.

Библиотека дожила до наших дней. Конечно, книжки там уже другие, но здание сохранилось – это и сейчас единственная в нашем городе детская библиотека. Я, маленькая, приходила туда регулярно, останавливалась у крыльца и читала мемориальную табличку: «Здание было передано в дар родному городу купцом-просветителем…» Дальше фамилия и годы. Позапрошлый век. Все было так давно, что кажется неправдой. Не знаю, почему я останавливалась и читала эту табличку. Не меньше сотни раз ее перечитала, как будто это сообщение оставили специально для меня.

Когда немножко полегчало и стало можно говорить о купцах-просветителях, в библиотеке повесили портрет Семенова. Его приколотили в фойе рядом с ленинским портретом. Потом Ленина сняли, а наш пока еще висит. Наш говорю, потому что теперь мы родственники, купец Семенов приходится моему мужу прапрадедом.

А я всегда смеялась над этим купчишкой в сюртучке. Как прихожу за книжкой – так на портрет смотрю и думаю: «Ах ты, морда крестьянская! Ведь только в люди выбился – и сразу книжки ему подавай!»

Я просто так разглядывала портрет, из любопытства. Он мне казался похожим на театральную афишу, потому что слишком много там было характерных деталей. Бородка клинышком, сюртук – явно тесноватый, лоб крестьянский, упрямый, как у бычка, нос, русский нос картошкой. И цепь, конечно, золотая. Цепь от часов свешивалась из кармана… А самое прикольное – проборчик. Пробор купеческий, как на советских карикатурах, меня смешил неимоверно! К тому же вот в жизни я бы не подумала, и в страшном сне мне не могло присниться, что у моего сына будет такой же крестьянский шнобель! А вот на тебе – точно такой же, как у купца…

Заведующая библиотекой потомства не оставила, но вырастила дочку старшего брата, бабушку моего мужа. Вот тут они и жили, в зеленом домике. И от него после уплотнения осталась только половина, но достался кусочек сада, и в нем сохранились Гигантские Бергамоты. Все соседи срубили старые груши, а заведующая свои берегла. И фотографии семейные она сохранила, и кресло из отцовского кабинета, и даже черный рояль перетащила из библиотеки в зеленый домик. До сих пор никто не знает, как она его всунула в маленькую гостиную. Рояль несколько раз пытались вынести, снимали ножки, но он не проходил ни в одну дверь. Так и остался в доме.

Антон поднял крышку этого самого рояля под названием «Блитнер», припоминая, чему его учили в музыкальной школе. Он осторожно изобразил первую фразу из «Лунной сонаты»… Это была шутка, конечно. Романтический репертуар не для нас. И пульса учащенного я не припоминаю, и голова не кружилась, и сумерки в саду, и светлячки, и бабочки под фонарями – все это были просто светлячки и бабочки, а вовсе не иллюстрация к романтической сказке. Я была спокойна, я нигде себя не чувствовала так спокойно, как в этом старом доме с паровым отоплением.

Антон улыбнулся и сбацал «Цыганочку». А я опять расхохоталась – мне вдруг с чего-то показалось, что и черный рояль тоже мой. Я покрутила юбкой и села в кресло – в то самое, что сохранилось от купца. Лак облупился, кожа потерлась, этому креслу было лет двести. Купец, должно быть, иногда в нем отдыхал. Сидел себе, покуривал сигару… Я качнулась пару раз, даже не подозревая, что кресло волшебное. Чуть позже наш папочка любезный рассказал, что как только он сел в это кресло, так сразу же его и примагнитило, и он сказал себе четко и ясно: «Все, больше я отсюда не уйду».

А я его прекрасно понимаю… Зеленый домик обладал особенной магией, он затягивал, как интересное кино. Там была история, а это всегда заметно. Какая-то фарфоровая вазочка, подсвечник медный, кружок лепнины на потолке – и вот уже можно свечу зажигать, и в кресле качаться, и придумывать сказки…

И я зажгла, и я качалась.

Уходить не хотелось. В этом доме хотелось раздеваться и кидать по углам свои вещи. Здесь всегда был легкий бардак, который меня успокаивает, я неуютно чувствую себя в стерильных помещениях. Я обожаю пыль и захламление, по которым безошибочно видно, что в доме активно идет интересная насыщенная жизнь, обожаю тут и там расставленные чашки с недопитым чаем, мятое постельное белье…

– Соньчик? – Антон обнял мои коленки. – Ты остаешься?

Я посмотрела на часы. Было поздно, дома меня ждала мама. Я попросила телефон, хотела позвонить ей и предупредить, что задержусь. Антон принес мне аппарат, за которым тянулся перекрученный длинный шнур.

– Ты где? – спросила мама раздраженно.

– Да все в порядке, – говорю, – я у Антона в гостях.

– Двенадцать ночи! Ты вообще домой возвращаться собираешься?!

– Не собираюсь, – ответила я матери. – Все, больше я отсюда не уйду!

Я зависла в зеленом домике на весь август. Приходила к Антону сразу же после работы и пряталась у него от мира и всех его новостей. Антон кормил меня салатиком из фруктов и мороженого. Он резал ягоды, натирал крошку из овсяного печенья и шоколада и смешивал все это с пломбиром в маминой хрустальной вазочке. Целый месяц я уплетала мороженое, и у меня даже сомнений не было, что Антон тоже мой.

8. Заявление

Лучше, чем брак по залету, может быть только брак по расчету.

Наш город утопал в пыли. Газопровод строился. Одни траншеи закапывали, другие тут же раскапывали, и никуда не денешься – повсюду был песок, земля и глина. Вечером я прибегала из редакции в зеленый домик и первым делом направлялась отмывать свои ножки.

Антон тоже был грязный – то в песке, то в известке, то в краске, он помогал родителям на их вечных стройках. Мы становились рядом под садовый шланг, за день он прогревался, но теплая вода кончалась быстро, а из колодца шла такая ледяная, что невозможно было не визжать. Мы убегали греться в постель, под одеяло… И там мы вспоминали иногда, как папочка любезный говорил нам: «Поаккуратней… Поаккуратней».

Мы были очень неаккуратны. Презервативы использовали неправильно – мы надули из них воздушные шарики и отпустили в окно. Их немножко погоняло ветром по садочку, а потом они один за другим напоролись на острые ветки. Барьерная контрацепция нам не подошла, мы не хотели никаких барьеров. Тело просилось на волю – и, разумеется, каникулы закончились беременностью.

Да, девушки, вы верно догадались… Да, я вышла замуж по залету. И это лучше, чем по любви. Про любовь мы ничего не знали. Одни предположения и кое-что из курса русской литературы. В конце девяностых любовь была не в моде. Все наше поколение окунули носом в запоздавшую сексуальную революцию, поэтому мы не могли влюбиться, как наивные детишки – как наши мамы с папами, например.

Я всегда была обманщицей. Больше всего я врала самой себе и поэтому никогда себе не верила. Если бы я подошла к зеркалу и спросила: «Соньчик, ты любишь Антона?» О! Я бы тут же написала сочинение на пяти листах про великую любовь с цитатами из классиков Серебряного века. Антон был аналитиком, любовь для него означала список из пунктов. Примерно в следующем порядке: не убий, не укради, не прелюбодействуй, не завидуй… Никто из нас двоих не смог бы объяснить тогда, в те наши двадцать лет, что такое любовь и зачем в связи с ней жениться. Для любви ЗАГС не нужен, ЗАГС нужен для ребенка…

…так, извините. Сейчас проскочил большой абзац, и я совсем запуталась. Только что написала и теперь сама не понимаю, зачем ребенку ЗАГС? И если честно, я не очень помню, как мы решили пожениться. Ведь я же говорила: «Не обязательно, жениться нам не обязательно…» А он сказал: «Да нет, нам надо пожениться…» Сейчас я попытаюсь вспомнить, как было все на самом деле.

В сентябре мы уехали из нашего города учиться в университет, и сладкая жизнь в зеленом домике закончилась. Я вернулась в свое общежитие, в комнату с двумя подружками. Антон снимал с приятелем убогую квартиру на другом конце города. Весь сентябрь нам приходилось искать для свиданий свободное место – то у него, то у меня. При этом наши друзья, которые обычно шлялись неизвестно где, именно в тот момент, когда им лучше было бы исчезнуть, возвращались домой. А нам приходилось гулять за ручку, как пионерам по центральному проспекту.

В начале октября теплым солнечным денечком Антон дожидался меня возле нашей университетской библиотеки. Он сидел на скамейке у памятника Андрею Платонову, а я шагала от студенческой поликлиники, которая была неподалеку. В кармане у меня была бумажка с результатом УЗИ. В ней, как вы поняли, было написано – «беременность».

Настроение у меня было чудесное. День был солнечный. Платонов в каменном пальто сверкал своим черным гранитом. На проспекте закрутился зверский листопад, кленовые листья сыпались пачками, и это меня изрядно веселило. Я показала Антону документ и засмеялась:

Невесткой часто недовольны все поголовно родственники жениха. Улыбаются только те, кто получил приданое. Но и то недолго. А просто так порадоваться женщине новой, молодой и красивой, которая вам всем еще понарожает, повеселит вас от души и освежит вам ауру, просто так порадоваться невестке мало кто может. Почему? Потому что семья – это закрытая система, и каждый новый элемент ее либо меняет, либо ломает. Мы все боимся изменений, мы склонны в первую очередь видеть опасность в незнакомом явлении, а лишь потом перспективу. И что? А ничего. Так и будем сидеть по углам и бояться, лет десять бояться, пока не привыкнем друг к другу.

– Отец имеет право знать!

Бедный мальчик! Бедный худенький мальчик в джинсовой рубашке, она на нем просто болталась. И майка с черной собачьей мордой висела как на вешалке. Он был голодный после лекций и дрожал на ветру, потому что спешил ко мне и выскочил без куртки.

Антон усадил меня на дальнюю скамейку, за елочки, чтобы спокойно поцеловать, и сказал:

– Я рад. Теперь, как честный человек, я должен на тебе жениться.

А я расхохоталась и говорю ему:

– Не обязательно.

Именно так я ему и ответила, и попрошу, чтобы мои слова внесли в протокол.

– Не хочешь – не женись. – Так я говорила.

А он, конечно, сразу начал упираться. Мужчинам нравится все делать наоборот.

– Нет, я хочу! Я хочу на тебе жениться…

Мы отметили новость в «Милане», это было модное кафе-мороженое. Там подавали настоящий пломбир, а не эту кислотную муть из сахара и крашеной водички, которую недавно я случайно проглотила. Приличные студенты любили заглянуть в это кафе со стипендии. Но только не я. До свадьбы я не любила мороженое, мои свободные гроши улетали на водку и сигареты, так что с первых шагов мой муж наставлял меня на путь истинный.

Он заказал по сто пятьдесят грамм пломбира с сиропом из фейхоа и грецкими орехами (любимый рецепт мамы Розы) и говорит:

– Понимаю… Это всего лишь формальность… Но я должен сделать тебе предложение, это должно прозвучать… Сейчас… Я волнуюсь!

– Три-четыре! – помогла я ему.

– Соньчик! Выходи за меня замуж!

Вы видите, он сам это сказал, что я бы тоже попросила внести в протокол. А то вы знаете… Некоторые потом говорили за моей спиной всякие гадости. Подружка Вероника не могла никак поверить в нашу свадьбу, ей все казалось, что это шутка, что школьные друзья не женятся… Она все думала, зачем, зачем же он на мне женился… А что тут думать? Мужчине, даже молодому, жениться выгодно.

Свадьба – это значит, что жить мы станем вместе, что у нас будет море секса и общие завтраки. Ревность, бессонные ночи, случайные половые партнеры, групповые попойки и прочие глупости остаются в прошлом. Мотивация возрастает многократно, настроение улучшается, производительность неуклонно поднимается. Антон это быстро смекнул и заказал еще по сто пятьдесят, теперь с лимоном и шоколадной глазурью.

– Куда ж так много? – говорю. – Антон?

– Эх, однова живем! – Он улыбался.

Я тогда еще не знала, что мой муж очень любит мороженое. Я думала, что это от волнения он умял полкилограмма, но нет, он вовсе не волновался. Залет он расценил как личное попадание в цель, отнюдь не все младенцы получаются с первого раза, поэтому стремительное зачатие он посчитал верным признаком нашей совместимости.

Из кафе мы сразу поехали подавать заявление. Чиновница на нас смотрела удивленно, как будто в ЗАГС пришли не два студента, а два кота. Для регистрации она предложила ближайший свободный день, начало ноября.

– Нет, нет… Нам эта дата не подходит, – возразил Антон. – У меня конференция по менеджменту.

И следующая дата нам не подошла. Это был день рождения Левушки, старшего брата Антона.

– Вот и хорошо, – сказала чиновница, – совместите!

– Да нет, – Антон ответил, – такое лучше не совмещать.

– Тогда решайте сами!

Женщина всерьез начала беспокоиться, что наша свадьба сорвется. А все определилось просто. Антон взял меня за руку, точнее, за палец и ткнул с закрытыми глазами в решетку календаря. Выпало двадцать второе ноября. И вы представьте, оказалось, что и мои, и его родители женились именно в этот день.

Тогда как раз пошла эта новая мода – жениться в день влюбленных, четырнадцатого февраля. Народ надеялся, что эта цифра сослужит магическую службу. Но нет, никакой магии четырнадцатое февраля не имеет, статистика разводов тут ничем не отличается. А вот что касается двадцать второго ноября…

Двадцать второе ноября – роковой день для свадьбы. Если вы женитесь двадцать второго ноября, ваш брак будет длиться всю вашу жизнь, и даже если вам захочется через некоторое время развестись – не выйдет, две двойки одиннадцатого месяца имеют страшное свойство удерживать пару в одной упряжке. Так было у родителей Антона. Он сообщил: «Мои родители всегда были вместе, как Маркс и Энгельс. Я никогда не думал, что может быть по-другому». По-другому было у моих родителей. Они всю жизнь друг другу обещали подать на развод, но так никто из них и не решился. Потом отец мой впал в депрессию и умер, погиб случайно при пожаре, но так и остался женатым человеком. Поэтому раз десять подумайте, прежде чем назначить свадьбу на двадцать второе ноября. А то вот так влезете в семью без парашюта…

День был назначен, и только тогда я сообразила, что свадьба – отнюдь не наше частное дело и что теперь придется сообщить эту новость родителям.

С моей мамой все было ясно – она давно была не против пристроить в добрые руки свою буренку. Ее реакцию я легко прогнозировала – сначала закричит по привычке: «Что ж так рано? Двадцать лет! Тебе еще учиться…» Потом сообразит, что дочь беременна и волновать ее нельзя, утихнет и начнет обзванивать подружек. «Моя-то! Замуж собралась! А ничего не рано! А то еще начнет перебирать… Жених? Да Розы сын… Той самой, Розы Михалны… Да ничего уж, как-нибудь, она с ней справится…» И тут же крикнет мне: «Сонька! Тебе теть Ира привет передает». И трубочку мне сунет, а там теть Ира или теть Маша непременно скажет: «Сонька! Ты смотри там, с этой Розой! В обиду себя не давай!»

В общем, с мамой невесты всегда все ясно, а с будущей свекровью возможны варианты. Поэтому я и спросила у Антона:

– А как твоя? Она не грохнется случайно?

– Не грохнется, – заверил Антон.

И объяснил доходчиво:

– Моей маме все дрозды до звезды.

9. Благословение

Все чужое и новое часто кажется плохим, особенно если речь идет о невестке.

В путешествии по экзотическим странам никто не удивляется сушеным кузнечикам, но если вдруг невестка приготовит жареного таракана…

То-то шуму будет, то-то шуму!

Родители моего мужа по поводу возможной свадьбы просили сына только об одном:

– Предупреди за месяц, будь другом. А то мы не успеем подготовиться…

У них был договор – никаких возражений на тему невесты. «Пусть хоть на крокодиле женится, – они решили, – мы не будем против».

Такая толерантность возникла не случайно, а потому что сами они получили многочисленные протесты против своего союза и свекор мой потратил море нервных клеток, когда воевал со своими родителями за право жениться на любимой женщине.

Дело в том, что легендарная Роза Михална была сомнительной невестой. Во-первых, на десять лет старше жениха. А во-вторых, у нее был ребенок от первого брака. К тому же она была учительницей нашего любезного папочки – в старших классах он занимался у нее в фотокружке. В шестнадцать лет серьезный мальчик влюбился в молодую красивую учительницу. В десятом классе он попал в зеленый домик, сел в волшебное кресло – и все, с тех пор они вместе.

Сегодня из таких раскладов сенсацию не сделаешь. Ну… старше женщина, теперь это даже модно. А что там десять лет? Кого такое удивляет после Аллы Пугачевой? В разводе дама – тоже плюс. Невеста с опытом – это вариант получше, чем перезрелые кобылки, которые сидят в обнимку с чистым паспортом. Ребенок? Тоже хорошо, здорова, значит, девушка. Свадьба учительницы с учеником? Подумаешь… В наши дни об этом даже неинтересно разговаривать, но в конце семидесятых, при Леониде Ильиче, когда вся русская провинция шагала строем дружно в ногу… Это был настоящий фурор в нашем маленьком тихом городке.

«Разврат в советской школе!» – такой была повестка дня на секретном, обратите внимание, заседании райкома партии. Легендарную Розу вызывали туда на ковер. Она надела красное платье и пошла в эту серую крепость с бронзовым Ильичом.

– Нам поступил сигнал, – сказал ей секретарь.

Он выкатил глаза на красивую женщину совсем не так, как требовала служба:

Среди невесток попадаются хорошие. Они стараются свекрови угодить, всегда ей помогают, называют мамой, слушают советы… Они настолько хороши, что готовы отдать свекрови все свое сердце. Зря стараются. Нормальная свекровь в донорских органах не нуждается. От невестки ей нужно только одно, чтобы та соблюдала один-единственный принцип: «Не напрягай!»

– Вы знаете, что вам паяют? Инкриминируют. Сейчас бы он сказал «инкриминируют», но тогда говорили «паяют». Секретарь поправил галстук и предъявил:

– Вам паяют связь с учеником вашей школы! Вас обвиняют в совращении несовершеннолетних!

Ах, боже мой… Какая новость! Роза Михална прекрасно знала, от кого пришел сигнал. От Деда нашего, который сделал запоздавший свой звоночек соратникам по партии. Накануне этого сигнала Бабуля, свекровь моей свекрови, пробравшись ночью к зеленому домику, расколотила там все окна. Побила окна и сбежала по старой, как говорится, народной традиции.

– Ведь вы же учитель! – давил секретарь. – Вы – советский гражданин! Член комсомола! Мать! – Он имел в виду «Ведь вы же мать!» – Как вы можете объяснить свое аморальное поведение?

Ох, что там объяснять-то… На тот момент отцу моего мужа, слава богу, исполнилось двадцать, с жалобой в райком Деды немножко опоздали, поэтому моя свекровь была невозмутима. Непроницаемая маска, как обычно, была у нее на лице.

– Во-первых, – она ответила, – он уже не мой ученик. А во-вторых…

Роза Михална открыла сумочку и вытащила свидетельство о регистрации брака.

– …а во-вторых, он – мой муж.

Инцидент был исчерпан. Сорок лет назад в красном поясе России за железным занавесом секретарь райкома партии закрыл это дело. Браво! Браво, господин секретарь! Молодая красивая Роза улыбнулась ему и потопала в зеленый домик, там ждал ее стекольщик, нужно было вставлять новые окна.

А в это же самое время молодой муж легендарной Розы, наш любезный папочка, тоже был вызван на ковер к своим же собственным родителям. Он геройски отстаивал свое право на любовь, и пришлось ему нелегко.

– Что вы имеете лично против Розы? – Это он спрашивал в сотый раз.

– Лично против Розы ничего не имеем, – отвечал ему Дед.

– Тогда в чем дело?

– Десять лет! – стонала бабушка. – Она же старше на десять лет! Что люди скажут?

– С ребенком! – довешивал Дед.

– Десять лет! Ведь десять лет! – колотилась Бабуля. – Что люди скажут?!

И эта песня длилась бесконечно, круг за кругом повторялся утомительный припев: «Десять лет и ребенок! Десять лет и ребенок! Чужой ребенок и десять лет! Позор! Что люди скажут? Ребенок! Десять лет!»

– А если бы не десять лет? – спросил наш утомленный папочка. – Если бы не десять лет, а только ребенок? Что тогда?

Мой свекор не просто так задал этот вопрос. В те времена такая естественная вещь, как ребенок, а детям, в общем, свойственно рождаться у молодых здоровых женщин, так вот ребенок от другого брака воспринимался как большая профнагрузка. «Он взял ее с ребенком» – так раньше говорили, как будто новый муж оказал великую милость какой-нибудь бездомной кошке. Поэтому наш папочка любезный об этом и спросил, он жонглировал аргументами, как гирьками на весах.

– Если бы не десять лет, – ответил Дед, – то даже ребенок!

– Даже ребенок! – заплакала Бабуля.

– Даже ребенок… – Мой свекор схватил табуретку.

Тяжелую деревянную табуретку он поднял и замахнулся в ближайшее окно. Крыть ему было нечем. Десять лет никуда не исчезнут, ребенка не снимешь с весов. И чтобы поставить точку в этом вопросе, он сказал совершенно фантастическую вещь. В первый и, кстати, единственный раз в жизни он зарычал на своих родителей, как разъяренный тигр.

– Еще хоть слово против Розы скажете – все окна вам повыбиваю!

Ребенок, десять лет и табуретка. Какая связь, при чем тут окна? Но представляете, подействовало! В абсурдных спорах абсурдный аргумент бывает очень кстати.

Бабуля тут же зарыдала, Дед зарычал в ответ: «Да как ты смеешь! Это наши окна!» Как будто стекла представляли неимоверную ценность и как будто сами они не далее как намедни не колотили окна в зеленом домике.

Табуретка всех испугала. Послушный мальчик, которым был наш папочка, доказал серьезность намерений, и родители прекратили спорить. Чуть позже, как говорится, задним числом, мой свекор признался, что табуреткой метил в то окно, что выходило во двор, не на улицу. Даже в порыве гнева над ним висела установка – все должно быть прилично.

И тем не менее наши победили. Родители моего свекра смирились с Розой до такой степени, что Дед согласился нанести визит своей невестке.

Надел костюм – директорский костюм, в котором он командовал на нашем литейном заводе, завел свою «Победу» и с той же самой кирпичной мордой, с которой заседал на партийных совещаниях, прикатил к зеленому домику.

Открыл калитку – и ему под ноги метнулась собачонка. Обычная дворняжка жила тогда у Розы. Дед чем-то не понравился собаке, и она на него развизжалась. Дед опустил ногу, занесенную уже для перехода границы, и процедил сурово:

– Уберите кобеля.

И тут же все соседки, которые, прильнувши к дырочкам в заборах, следили за трансляцией, разнесли по городу: «Уберите кобеля! Уберите кобеля!»

Мудрейшая Роза тоже это запомнила. Она, конечно, не ждала сердечной встречи. «Здравствуй, Роза, дорогая! Рад видеть страшно!» – на это она не надеялась. «Не бойтесь, папа, она вас не укусит, спасибо, что пришли» – этого всего не прозвучало.

Бабуля вытирала слезы, Дед хмурился, Роза улыбалась своей уже тогда поставленной дипломатической улыбкой. Скулила собачонка, пришпоренная каблуком, и свекор мой любезный бормотал задумчиво, выстукивая пальцами на беленькой скатерке: «Уберите кобеля, уберите кобеля…»

Несмотря на черные прогнозы сторонников традиционного патриархата, у родителей Антона все сложилось удачно. И несчастные десять лет никакой роли не сыграли. Наши провинциальные клюшки пророчили Розе старость, болезни, измены мужа с молодыми девками, но ничего подобного, к их огорчению, не случилось.

Сейчас мы с Розой только что из баньки, опрокинули на голову ведерко ледяной воды и, как обычно, мажем масочки на морды. Я заварила травяной чаек и разливаю по большим стеклянным чашкам. Роза Михална подает мне ложечку и методично объясняет:

– В стакан с кипятком нужно ставить железную ложку, чтоб не треснул.

– А знаете, Роза Михална, – я ей говорю, – у меня появился новый знакомый. Врач-косметолог. Он делает такие интересные укольчики… Витамины и чего-то там еще такое с кислотой… для тонуса…

– Угу, угу, – кивает она, растирая по лицу густую зеленую массу.

– А может, мотанем к нему и наширяемся?

Роза на меня посмотрела, как на картежницу, которая продулась.

– Детка… – Она усмехнулась. – Зачем?

Да, правда, зачем? Косметолог донне Розе не нужен. Донне Розе нужна новая кухня. Она опять затеяла ремонт. Но не в зеленом домике, а здесь, на своей новой фазенде.

Свою усадьбу на берегу реки она устроила элементарно. Купила по дешевке землю и домик, который раньше принадлежал родителям нашего грозного Деда. Родовое гнездо она перестроила, нагородила этажей, а Дед к ней наезжает по великим праздникам, теперь он гость в той самой маленькой деревне, где в детстве бегал босиком. Сегодня он тоже приехал, вместе с Бабулей, и старушка, несмотря на букет смертельных болезней, с большим аппетитом дегустирует кухню легендарной невестки.

Вот я сейчас подумала, а для чего?.. Для чего же тогда были все эти вопли? И почему мой свекор так хотел, чтобы его выбор был принят родителями? Зачем? Ведь он не собирался приводить жену в их дом. Зачем вообще нам непременно нужно родительское благословение? Не знаю даже… Но, полагаю, все дело в том, что наша связь с родителями настолько сильна, что их неприятие нашего выбора, нашего образа жизни, жен и мужей эту связь разрывает. Разрыв – это больно, это портит наше личное счастье.

Мне папочка наш любезный сказал однажды, когда мы снова вспомнили про окна и про табуретку:

– Они тогда мне столько нервов потрепали… Лет пять моей жизни они у меня точно забрали своими истериками.

Не зря, не зря он пролил кровь. Благодаря всем этим предысториям нам с Антоном за свой выбор сражаться не пришлось.

…Роза Михална была спокойна. Я у нее была не первой невесткой, а третьей. Старший сын ее, Лева, был дважды женат, так что на невестках Роза Михална собаку съела. Моя кандидатура прошла в семье единогласно. Против был только один голос, который, впрочем, ничего не решал.

– Жениться в двадцать лет! – раздался голос. – Да ты с ума сошел! И по залету! Ты что, стеснялся покупать презервативы? Она же специально все подстроила! А ты теперь хомут на шею надеваешь! Ты подожди жениться, встань сначала на ноги! Вы можете пожить гражданским браком, просто так… А ей скажи, пусть сделает аборт. Вот предложи ей этот вариант и заодно посмотришь, как она отреагирует.

Кто это говорил? Может быть, это сказал мясник с нашего рынка? Или охранник из нашей тюрьмы? Или патологоанатом из нашего морга? Нет, ни за что не догадаетесь. Это сказала русская женщина, блондинка, спортсменка, у которой тоже, кстати, была дочь. Злой колдуньей оказалась вторая жена старшего брата. А я и знать не знала про этот черный спич, Антон мне рассказал о нем намного позже, когда вторая теперь уже экс-невестка Розы приехала в наш дом.

Оказалось, что ее дочка, которой едва исполнилось девятнадцать, выходит замуж, и поэтому Вторая экс приехала попросить мою машину для свадебного кортежа.

Я запустила женщину в гараж, она там сразу начала лепить на мой капот золотые сердечки, сначала попросила степлер, потом ножницы…

– Единственную дочку замуж отдаю! – похвасталась Вторая экс. – Волнуюсь дико!

– Не рановато? – спрашиваю. – Замуж в девятнадцать?

– Нормально, – говорит. – Пацан хороший ей попался. Чего ушами хлопать? За шкибон его – и в ЗАГС! Этих сволочей надо брать тепленькими, пока они еще не истрепались, не обнаглели, не зажрались, не забухали…

Стою-киваю, помогаю резать ленточки. Ведь женщина права на сто процентов. В России рожать нужно рано, для первого ребенка двадцать лет – нормальный биологический возраст. Зачем спешить? Да потому что слишком много водки у нас приходится на душу населения, а после получения диплома нас засасывает работа, мы ждем удобный момент, когда можно без осложнений для карьеры уйти в декрет, и в ожидании удобного момента проходят годы. Да, где-то там в Европе тридцать пять – нормальный возраст для замужества, но только не в России. Русские женщины не могут ждать так долго, к тридцати пяти годам без мужа, без ребенка наша баба скурвится. Поэтому, если ваша дочь принесла в подоле, – радуйтесь! И если девушка вашего сына залетела – ликуйте! Природа победила.

Вот это все, что выше я сказала, отнюдь не истина в последней инстанции. Универсальных вариантов в жизни не бывает. Поэтому я и спросила Вторую экс на всякий случай:

– А может… Может быть, они пока пожили бы гражданским браком? Просто так…

– Да ты что! – Она мне даже не дала закончить.

Счастливая женщина, мать юной невесты, крутила бантики на зеркала моей машины и ругалась – долго, страстно, энергично.

– Гражданский брак! Да это лажа для жлобов и для пенсионеров. Да мне противно даже слушать про гражданский брак! Да чтобы я?! Свою единственную дочь!.. Отдала какому-то хрену пожить просто так?! Да пусть он пойдет в ресторан и попробует там пожрать просто так! И в прачечную пусть отнесет свои поганые носки, и пусть ему просто так постирают…

Она два раза сплюнула и спросила, уже спокойнее:

– У вас там не осталось, случайно, вещичек детских? От младшей? Не отдавайте никому. Мы заберем.

10. Родители знакомятся

Ваша свадьба – не повод для дружбы ваших родителей. Ради одного союза не совсем вменяемых людей не стоит женить две деревни.

Я объявила маме, что собираюсь замуж. Она открыла кошелек, как будто надеялась, что друг волшебник незаметно подсунул ей немного денег, но кошелек был, как обычно, пуст. Поэтому от великой радости мать моя немножко порыдала.

– И на какие шиши мы будем играть твою свадьбу-у-у?!

– Не плачь, – говорю ей. – Сейчас нужно радоваться. Когда берут замуж – нужно радоваться, плакать нужно, если замуж не берут.

Я осторожно сообщила, что где-то через часик к нам приедут родители жениха, и мать моя открыла холодильник, как будто надеялась, что добрая фея незаметно подсунула ей шматок свинины. Но холодильник тоже был пуст. Тоже как обычно. Мы наскребли-таки с мамой денег на тортик и шампанское, я нарядилась в магазин.

– А мне что делать? – растерялась мама.

Моей маме почему-то казалось, что она должна что-то делать, что моя свадьба меняет и ее жизнь тоже. Чтобы занять потерпевшую, я дала указание:

– А ты берешь батон – и режешь. Не зверски только, спокойно режь. Порезала – и маслицем намажь. Есть масло? О! Слава богу. Потом на этот сэндвич селедки бухни один кусман. Петрушкой эту срамоту присыпала, какую-нибудь маразматическую вишенку достала из компота и сверху прикрутила… Все! Вот тебе и канапе!

– Роза Михална! – снова испуганно вскинулась моя мать. – Это же дама с закидонами! О чем я буду с ней разговаривать?

– Не надо разговаривать. – Об этом я предупредила сразу. – Они заскочат чисто на пять минут. Мы все поулыбаемся для протокола – и чао, ты свободна.

К тому времени я уже слышала истории старших товарищей о том, как начинаются семейные войны. Если даже с обеих сторон нет возражений против свадьбы, родственники все равно поругаются или как минимум испортят впечатление друг о друге на стадии приготовления к святому дню. Обязательно кому-то что-то не понравится, кто-то безжалостно забракует меню, ресторан, тамаду… Начнутся споры по смете, обязательно одна сторона будет подозревать другую в скупости, непременно станут считать, пусть даже и в уме, кто сколько отвалил за счастье молодых… И тут же обнаружатся сословные различия: накануне свадьбы выяснится, что эти – торгаши, а эти – недобитые интеллигенты… В общем, повод находится быстро. А потому что не надо скрещивать бульдога с носорогом. Кошечки с собачками не дружат, лягушечки с комариками не летают…

Мои родители никаким образом не монтировались к семье моего мужа. Тем более что мой отец погиб за три года до моей свадьбы. Когда-то он был журналистом, при коммунизме в районной газете ему было скучно, и он надеялся, что демократия в нашей жизни и в прессе что-то изменит. Потом он понял, что демократия ничего не изменила, и загрустил. Я же просто считала его неудачником, приставала к нему с дикими творческими проектами, гундела постоянно: «Надо меньше пить, надо меньше пить». Короче, с папой знакомить не пришлось. А мама… Мама была из того же поколения счастливых легкомысленных людей, которые не вписались в наш дикий капитализм. И вот теперь они такие с удивлением смотрят на мир, все еще верят газетам, а за столом разговаривают о таких вещах, которые Роза Михална даже слушать не будет. Заговор мирового правительства Розе по барабану, распад Советского Союза она давно проехала, и теперь ее интересует только то, что имеет отношение к делу, к ее делу. К ее торговлишке оптовой, к цветочным магазинам, к собачьим выставкам… А самое главное – у Розы был очень рациональный подход к набору команды. Она мне объяснила как-то:

Одна свекровь накануне свадьбы сына все время повторяла: «Я теряю сына, я теряю сына…» Я ей говорю: «Да не волнуйся! Сына ты теряешь – это еще полбеды. Мы все уходим в небытие, мы исчезаем день за днем на глазах друг у друга. Тот мальчик, которым был твой сын еще вчера, уже давно превратился в бегемота и джинсы носит три ХL. А ты сама…» Ох, мама!.. Об этом лучше и не говорить. Короче, женщина смирилась. «Memento mori!» – вспомнила. И сразу так ей стало весело… И пошла она танцевать на свадьбе у сыночка.

– Деточка, у меня нет времени на чужие проблемы. Я всегда стараюсь общаться только с успешными людьми. И с полезными. Нет, не в смысле «связи – деньги», нет… – тут она усмехнулась, – хе-хе… – и добавила: – Хотя ты знаешь… Занять я никогда не против. Но нет, я не об этом. Я имею в виду людей с полезным опытом, с положительным, в любой области. Пусть хоть сантехник будет, но только чтоб работал и не ныл. Себя нужно окружать успешными людьми. Они берегут и свое время, и чужое.

Согласна, с легендарной Розой я тут согласна на все сто. Я и сама частенько раздражалась из-за того, что в доме у моих родителей постоянно толкались неудачники. Какие-то спившиеся журналисты, приболевшие на всю голову учителя, сумасшедшие музыканты, старушки при маразмах, бывшие летчики, бывшие артисты… Все бывшие, все были интересными людьми когда-то. Но положительного опыта не имели.

…И вот в кромешной темноте на нашей маленькой улице без единого фонаря вспыхнули фары. Я услышала рев буксующей машины. Наша улица находится в глухом захолустье, асфальт на нее до сих пор не положили, щебенки насыпать тоже никто не догадался, а тут еще газификация…

Колеса серой «газельки» утопали в глубокой колее, но свекор мой объехал ямы и остановился напротив наших ворот.

Дорога к дому была перерыта, траншея газопровода так и стояла открытой. Легендарная Роза выпрыгнула в чернозем и наступила на доску, перекинутую через яму.

– Все живы?! – вышла мама. – Целы все?

К воротам вырвалась наша собачонка и закатилась показушным лаем. Роза остановилась, переглянулась с мужем и процедила грозным басом:

– Уберите кобеля!

И тут мы с ней впервые расцеловались, так горячо и звонко, что мать моя родная вздрогнула.

– Как удивительно! – защебетала она. – Ребята так давно знакомы, и всегда между ними было взаимопонимание, но кто же думал?.. Кто же думал!.. Что им взбредет в голову пожениться!

– Ну что… – Роза ей подмигнула, – жалко дочку небось?

– Ох… – Мать моя засмущалась. – Да я уж прямо и не знаю, кого из них жалеть…

Я резала тортец. Роза Михална прикидывала смету на свадебный стол. Не помню точно эту сумму. Слишком много ноликов было на тех купюрах, которые ходили в девяносто седьмом году, году смены денег. Все эти глупости про лимузин, про дорогое платье, про путешествие на острова и прочая романтика отпадали сами собой.

Говорят, что многие невесты лезут в оргвопросы, месяцами ищут платье, некоторые даже меню обсуждают, сценарий пишут с тамадой… Сценарий! Какой еще сценарий? Мы все живем по старым обкатанным сценариям, и сказочка, написанная специально для меня, еще не появилась. Ее приходится все время сочинять самой по ходу пьесы – поэтому уже тогда, накануне свадьбы, я понимала, что это будет явно не романтическая история.

– Сколько? – спросила моя мама.

Наш любезный папочка рассмеялся. У матери моей горели щеки, как будто она вдруг подумала, что ей придется доплатить за то, чтобы меня взяли замуж.

В девяносто седьмом году у наших родителей был финансовый кризис, поэтому свадьбу решили устроить маленькую, семейную. А маленькая свадьба, как известно, позволяет сэкономить на деньгах и на нервах. Будь моя воля, я вообще бы не устраивала никакой свадьбы и замуж выходить не стала. Жила бы себе одинокой противной старушкой в маленьком домике на курьих ножках посреди дремучего леса. А друг мой Зильберштейн захаживал бы в гости, колол дровишки, кормил меня медком, играл с детьми, оставался на ночку-другую, а я бы его время от времени посылала за волшебным клубочком. Только нас никто не спрашивает в этой жизни, что мы хотим. А сами мы не знаем, откуда знать? Чтобы знать, что ты хочешь, нужен хоть какой-то положительный опыт. А у меня его не было. Поэтому я молчала и улыбалась. Я ничего не слышала, в упор, и только краем уха зацепила что-то про какие-то котлеты.

– …а котлеты пожарит Бабуля. Она всегда у нас жарит котлеты.

Роза Михална вспомнила свою свекровь и усмехнулась, а у меня перед глазами расплывался ее красный костюм и белая рубашка любезного папочки. Через часик-полтора Роза сняла свои клипсы и положила мужу в карман: это был знак, ее тайный знак, он означал – «пора домой». Антон тоже понял, но уезжать ему не хотелось. Весь вечер он облизывал мою руку – целовал каждый пальчик и покусывал нежно, а иногда, забывшись, и не очень нежно. Мать моя за этим наблюдала, и глаза ее становились все больше и больше. Когда гости уехали, она мне сказала:

– Я думала, он съест тебя.

– Ну вот… – говорю ей. – А ты боялась, что угощать нечем.

11. Свадебка

Свадьба – событие важное, но волноваться не стоит, вам же не в космос лететь. Если стыковка пройдет неудачно – не страшно, просто вернетесь вы в село родное, и даже парашют не потребуется.

В своей комнате общаги я облачалась в белое платье. Антон пошел срочно купить себе обувь в ближайший магазин. Туфель подходящих у жениха не оказалось, а костюмчик был, специальный был костюм для брачных регистраций, старший брат Левушка женился в нем уже два раза. Да, и оба раза удачно, вы угадали.

Аллочка, моя соседка, наглаживала белую сорочку для жениха, какие-то подружки распивали первую бутылку шампанского, кто-то мне волосы крутил на щипцы, кто-то красил мне ногти… А я сижу и думаю: «Зачем? Зачем все это?»

Антон вернулся с новыми туфлями, переобулся, надел костюм и вспомнил, что забыл купить букет. Так что ему пришлось снова выйти в город.

Я поняла, что потеряла обручальное кольцо, и начала искать его по ящикам, по сумкам… «Кольцо! Кольцо! – кудахтала я. – Не понимаю, где мое кольцо? Кошмар! Я без кольца осталась! Кто-нибудь видел мое обручальное кольцо?»

Должно быть, нервы дергались из-за погоды. Она менялась. С утра все небо затянуло тучами, шел дождь, на улице у нас была такая грязь… И совершенно не хотелось выходить, тащиться в ЗАГС, мести белым подолом наши тротуары… И вдруг пошел снежок! Как по заказу, он начал падать и за два часа прикрыл все наши безобразия.

Не страшно это все, внимания не обращайте… Нервишки пляшут у всех невест. Потому что мы переоцениваем значение момента. Напрасно. Свадьба – это вообще мероприятие для родственников, а невеста там вначале только помелькает. Для невесты самое главное – купить удобные туфли, чтоб без ущерба отскакать положенное время.

Туфлишки я себе купила, а платье сшить пришлось самой. Не то чтобы уж очень я хорошая портниха, а просто на меня ничего не налезало. На четвертом месяце у меня еще не было живота, но талии тоже уже не было. Неделя оставалась у меня до свадьбы, а платье не нашлось. Тогда я просто села на досуге, прокрутила клипы Аллы Пугачевой и соорудила балахончик по лекалам, естественно, Валентина Юдашкина.

Некоторые девушки выходят замуж не за мужа, а за свекровь. Я слышала историю про то, как одна умная девушка взяла и вышла замуж за негодяя Балабаева. Она прекрасно знала, что Балабаев негодяй. Пил много, дрался и ничего не умел. На свадьбе кто-то из гостей не удержался и спросил невесту: «Зачем же ты, такая умница, выходишь замуж за этого негодяя?» Она ответила блестяще. Обняла балабаевскую мать и сказала: «Я выбирала не мужа, я выбирала свекровь». Ей многие похлопали, заметили, что «ах, не по годам умна невеста»… На свадьбе Балабаев нахлестался, и следующим утром невеста вышла к гостям с фингалом. И только года через три до девушки дошло, что все это время ей приходилось трахаться не со свекровью, а с мужем, с негодяем Балабаевым.

– Бедная девочка! – Мама звонила подругам и плакала. – Шьет себе платье! Сама! Своими маленькими ручками! Что она там сошьет-то? Боже мой!

– Нормально все, – несколько раз уверяла я ее. – Я им такую морду сделаю… Все будут думать, что это платье от Кардена.

Морду сделала. О!.. Все соседи мои по общаге, мои легкомысленные однокурсники всех мастей – русские, арабы, негры, китайцы выглядывали из комнат посмотреть, как я выплываю в белом балахоне с голыми плечами и плыву по нашим темным коридорам. На регистрации я тоже отстояла с наглой мордой, как будто это была не первая моя свадьба, а третья или пятая.

Дежурная в оранжевом жилете меня спросила:

– Вы согласны заключить брак с вашим другом Зильберштейном?

А я так голову откинула небрежно и отвечаю:

– Да, согласна.

– Что? – Меня почему-то никто не расслышал.

– Согласна! – пришлось повторить.

Брат Левушка старательно фотографировал все это безобразие с Мендельсоном. Ловил удачные моменты: мать моя всплакнула, отец Антона перекрестился, Роза Михална поправила шляпку, свидетели начали строить глазки друг другу, и я облизнулась, когда Антон надевал мне кольцо…

Из ЗАГСа мы сразу поехали в церковь. Венчаться убедила моя мама, она сказала:

– Надо, чтобы уж наверняка.

О, вы бы видели, какой у меня был кортеж! За мной тащился весь наш побитый русский автопром. Одна машина съехала в кювет, там за рулем сидела наглая рыжая баба, ее сопровождали двое мужиков. Один был муж, в другом читался любовник. «Кто эта рыжая?» – спросила я, потому что видела ее первый раз в жизни. Мать объяснила туманно: «Это наша дальняя родственница».

Дорога была скользкой – после осенних дождей и первого морозца. Эта рыжая не вписалась в поворот, нос ее колымаги завис над оврагом, а оба ее мужика сидели и ждали, спасет их кто-нибудь или не спасет.

Помощь пришла. В следующей машине сидели Роза Михална и моя мама. Моя сразу же схватилась за сердце:

– Какая нехорошая примета! Машина вылетела по дороге в церковь!

А легендарная Роза спокойно, не спеша из тачки вышла, перчатки натянула, уперлась в зависший капот… и подтолкнула. Блондинка в красном! Вытаскивает тачки из кюветов. Аплодисменты женщине!

Я ехала в первой машине. Это была грузовая «Газель» любезного папочки. В фургон залезли все наши друзья. Лампочки там не было, так что сидеть им пришлось в темноте, но недолго, всего сто километров по трассе – мы же расписывались в областном городе и потому венчаться ехали домой. А темнота – друг молодежи, как известно, и Левушка, конечно, прихватил бутылку водки, поэтому они там всю дорогу хохотали и пили из горла. Когда мы подкатили к церкви, свекор отпер дверцу. Друзья выпрыгивали из фургона, как арестованные из милицейской будки, и щурились на солнце.

Рядом у ограды парковались отмытые машинки из чужих кортежей, с кольцами и куклами на капотах. Оттуда выползали, чуть согнувшись, чтобы не помять прическу, невесты в пышных театральных платьях и веселые мордастые родственники. Все притоптывали на морозце, и от пышных загримированных женщин разлетались сладкие запахи: духи и лак для волос сильной фиксации. А я, такая скромная и милая, шагнула на снежок, и чернобурку из старинных сундуков поправила небрежно, и мой янтарь из бабкиной шкатулки засверкал… И все кругом такое беленькое было, снег летел, а крест горел на солнце, крест нашей церкви…

Мы с Антоном венчались по-честному, мы верили в силу обряда. К тому же он узнал одну народную примету. Оказывается, после венчания жених с невестой должны выходить из церкви, обязательно взявшись за руки. Руки нельзя отпускать ни в коем случае, что бы на пути ни случилось. Антон меня предупредил об этом, а я еще тогда подумала: «А что уж такого может случиться на пороге церкви?»

И вдруг, когда мы выходили, мне показалось, что на улице среди людей, которые толпились у машин, стоит мой папа. Это был глюк. От усталости. Я это понимала, но мужчина был очень похож на отца. Рост, прическа, нос длинный… Он смотрел на меня издалека и нервно улыбался. Совершенно некстати я вспомнила нашу последнюю ссору, когда орала на него: «А тебя с твоей черной рожей на моей свадьбе не будет!» От этого воспоминания я вздрогнула.

Мужик пропал. Но тут же непонятно откуда возникла маленькая старушонка. Смешная, в красной шапке, она стояла в стороне на паперти и почему-то резко двинула прямо на меня. Ей обязательно захотелось протиснуться в храм между мной и Антоном. Я уж было хотела уступить дорогу этой старушенции и чуть не отпустила руку, но Антон держал меня крепко. «Фу!» – скомандовал он бабке, и она испарилась.

Откуда бабка? Что за мужик? Не знаю. Должно быть, это были все мои грехи в человеческом воплощении, они пытались взять реванш над моими благими намерениями.

После этого осталось последнее испытание – мост. Вы, конечно, знаете этот варварский обычай – таскать невесту через мост и вешать на перилах замок, чтобы любовь была вечной. В каждом городе есть такой мост, где ограда увешана самыми разными замками. У нас народ предпочитал замки амбарные.

Антон в те времена был стройным хрупким мальчиком. Но я-то… Серьезная женщина – нелегкая ноша, и вам, возможно, очень бы хотелось, чтобы муж поднял меня на руки и протащил тридцать метров, надрываясь, кряхтя, поднатуживаясь…

У моста наш папочка любезный притормозил и усмехнулся.

– Донесешь? – спросил он.

Антон обнял меня покрепче на заднем сиденье, как будто взял на руки, а я обхватила его за шею и подняла ноги – изобразила, что меня несут. Наш любезный папочка ме-е-е-дленно проехал по этому мосту.

– Ну что, зачет? – спросил Антон.

– Зачет! – закричали ему из фургона.

И кто-то бессовестный вставил это противное, колхозное:

– Горько! Горько!

Наши свидетели начали целоваться. Они познакомились утром, но эта тяжелая работа – держать венцы над головой – их сплотила, и пальчики у них переплетались между сиденьями и складками пальто. Мне почему-то стало грустно, когда я это все заметила. И мне страшно захотелось есть.

12. Тосты

Семейные традиции – это ключ к замочку. Дешевле воспользоваться, чем ломиться в закрытую дверь.

Скажите, девушки, что у нас самое главное за свадебным столом? Меню? Посуда? Может быть, карточки с именами гостей? Может быть, свадебный торт? Нет, нет, нет. И даже не водка. Самое главное за свадебным столом – подхалимская речь.

Среди всех народных традиций, а к ним обычно я отношусь небрежно, традиция подхалимской речи – одна из немногих, которую сохранить нужно. Она позволит избежать опасных импровизаций. Сейчас я это понимаю, но тогда, на собственной свадьбе, я ничего не знала о хвалебных песнях. А это выглядело примерно так.

Моя мама поднялась и начала крутить за ножку бокал шампанского. Она ловко надела маску восхищения, и взгляд ее упал на Розу. «Ну все, – я тут подумала, – сейчас споет». И мама вдохновенно приподняла изящный подбородок.

– Сонечка! – Она ко мне сначала обратилась. – Тебе ужасно повезло!..

Тут сразу все захохотали, и Левушка особенно, а моя мама с нежностью посмотрела на монстра в красном платье и подняла бокал повыше.

– Тебе досталась мудрая и сильная свекровь…

Дальше пошел народный напев с едва заметным кавказским акцентом, пересказывать не буду, но что хочу заметить – в подхалимских речах, как и в хороших тостах, обязательно должны быть достоверные факты. Мед жалеть не нужно, от комплиментов еще никто не умирал, но для того чтобы не увязнуть в сиропе, нужно приплести в свою речь хотя бы одну живую правдивую деталь.

Моя мама реагировала быстро.

– Сегодня по дороге в церковь, – напомнила она, – когда случилась страшная авария…

Тут снова все захохотали, никто не понял, что степень опасности была преувеличена намеренно, а мать продолжала серьезно:

– Наша легендарная Роза Михална… как бабочка вспорхнула из машины… в нашу русскую грязь… в чернозем!.. и легким движением… Ля-ля, тополя…

Про бабочку прокатило нормально, все улыбнулись, когда мою свекровь, которая на ринг выходит в тяжелом весе, сравнили с бабочкой.

В дешевой забегаловке никто не придирается к пятнам на скатерти. От инвалида-колясочника никто не ждет прыжков с шестом. А на невестку почему-то обижаются. Опять же из-за неоправданных надежд. Свекровь на что-то там такое понадеялась, какой-то образ будущей невестки себе нарисовала, какие-то достоинства придумала, приданое распределила, размечталась, как молодуху будет жизни учить… И тут сынок ей предъявляет суровую реальность.

В свою очередь, Роза отыграла ответную партию блестяще. Она подошла с бокалом к моей матери и расцеловала ее. Целовала звонко, смачно, троекратно. Родня похлопала.

А я-то, глупая, не понимала, к чему все эти выкрутасы. Я мать свою ругала за концертный номер. И вот сейчас, спустя пятнадцать лет, до меня наконец-то дошло – да, это был хороший образец свадебной подхалимской речи.

Как же быть, если вы не виртуоз-исполнитель? Элементарно готовьтесь заранее. Традиции нужно соблюдать не для красоты и веселья, а в целях безопасности. Зачем, вы думаете, мы дарим друг другу все эти подарки? И почему у нас в России жених покупает два кольца – и себе, и невесте? А если вдруг он вздумает поступить как католик и купит только одно кольцо, ему и его маме этот фокус будут припоминать всю жизнь. Потому что традиция – это ключ к замочку, и я вам точно говорю, дешевле будет этим ключом воспользоваться.

Не поняли меня? Смотрите, я вам сейчас представлю пример плохого, неподготовленного выступления, и тогда все сразу будет ясно.

Свекровь моей свекрови, Бабуля, как называют ее в семье, тоже решила нас поздравить.

– Ну, уж теперь, живите… – она сказала. – Дай бог, чтоб все у вас там было ничего…

Бабуля смотрела на меня с тревогой и опасением. Может, платьишко мое не понравилось. А может, в целом моя кандидатура. Бабуле никакие кандидатуры, кроме действующего президента, не нравятся.

Невеста должна быть с приданым, из уважаемой семьи – то есть из семьи, которую в городе уважают большинством голосов. Подобное убеждение было у нас распространенным, и Бабуля его разделяла, несмотря на то, что сама была дочерью неграмотной крестьянки и не было в ее приданом ни соболей, ни золота.

Она изобразила жалкую улыбку и обратилась ко мне лично:

– А если что… так мы ему и скажем: «Сам выбирал»…

Мне по неопытности или от волнения сразу захотелось достать пистолет и прикончить бабульку. Но я головку на бочок склонила и выдала слащавое «ха-ха». Муж, который продолжал держать меня за руку, сжал ее сильнее.

– А то ведь всякое бывает. – Бабуля улыбнулась застенчиво. – Сейчас оно, конечно, хорошо, а как начнутся трудности…

Дед быстренько смекнул – пора винтить со сцены – и вытащил конвертик.

– Ну… Счастья вам! – Он начал бодренько. – Здоровья вам! Любви вам с Соней…

Бабуля не дала ему закончить и вставила несогласованную реплику:

– …мы, правда, думали, что он нам Веронику приведет. Да вот оно как повернулось…

Старушка, как видите, совсем не подготовилась. А у меня из-за беременности заметно притупилось чувство юмора, я совершенно не поняла ее шутки. Только когда Роза Михална мне подмигнула через стол, я догадалась – это юмор, это какая-то русская народная потешка.

Дед настойчиво протягивал конверт Антону, но бабушка еще не отплясалась.

– А уж какие были переживания… – вздохнула она, покачав головой. – Какие уж переживания были с Вероникой…

– Спасибо, бабушка! – Антон поклонился ей и забрал конверт.

– …ведь вот какие были переживания! – Бабулька зациклилась. – Я даже удивилась: это ж надо же, какие переживания-то бывают…

Любезный папочка усмехнулся и, как старушка, прогутарил:

– Да уж какие уж такие-то переживания? Чтой-то мы не помним никаких переживаний!

– Ой, не-е-ет… – Бабуля не сдавалась, – Были, были переживания…

Тут можно было бы вполне достать кинжал и долго любоваться на конвульсии, но Роза Михална решила вырубить свою свекровь мягким способом.

– Чудесные у вас котлетки, мама! – протрубила она ей.

Это был испытанный метод легендарной Розы – нейтрализация неожиданным комплиментом. Сработало. Бабуля сразу же переключилась с переживаний на котлеты.

– Правда? А то ведь я боялась, что не понравятся…

– Понравились, – кивнула Роза. – Смотрите – смели все подчистую. Значит, понравились.

Гости закивали, и Бабуля от счастья расцвела на глазах. Роза Михална попала в точку. Котлеты были специализацией Бабули. Она, как я уже говорила, всегда их жарила – на свадьбы, на поминки, на Новый год и на дни рождения. Она была стабильной женщиной, от нее невозможно было ожидать чего-то вдруг такого… к примеру, фрикасе… Экспериментов она не любила – четко котлеты. И странно, как она не догадалась, что в семейной дипломатии точно так же, как на кухне, нужно следовать только испытанным рецептам. Куда ж тут без цензуры, господа? Если даже Пушкин лучшие свои экспромты редактировал два дня!

Фристайл за свадебным столом разрешается только комическим старухам. У нас была такая, Марья Ивановна, мать легендарной Розы. В семье ее звали – Боевая старушка, она мне подмигнула хитрым глазом и заявила:

– Сонь, ты их тут никого не слушай. Они тут все нерусские…

13. Союзники

Бабушки часто дружат с невестками.

Потому что делить внука и делить сына – это совсем разные вещи, градус страсти в любви к внуку гораздо ниже, чем в любви к сыну.

Там только чистая честная любовь.

И это в очередной раз подтверждает животную природу высоких отношений.

– «Нерусские» – это было главное ругательство нашей Боевой старушки. За ним могла скрываться любая патология. Главными чертами русского характера она считала великодушие, смелость и чувство юмора. Если у человека не было хотя бы одного из трех достоинств, Марья Ивановна считала его нерусским.

Она сидела в центре выставленного в форме буквы «г» свадебного стола и хитро из-под бровей поглядывала – как маршал Кутузов с полотна «Совет в Филях». И мне подмигивала. А я ей отвечала таким же прищуром. Приподнятая бровь мне совершенно не идет, но тут бороться бесполезно – бровь сама ползет вверх, если пахнет какой-то интригой.

– Сонь… Никого не слушай, – сказала Марья Ивановна. – Я рада, что ты здесь. А то ходила тут одна… Не помню, как зовут… Зануда! Я за тебя всегда болела.

Брат Левушка подошел сфотографировать Боевую старушку крупным планом, он тоже через бровь прищурился. Понимал – сейчас начнется монолог.

– Не пугай меня… – произнес он из-за фотоаппарата.

Марья Ивановна кокетливо отмахнулась от старшего внука. Потом кивнула на младшего, то бишь на Антона, и говорит мне:

– А на этого внимания не обращай. Если вдруг его три дня не будет – ты не переживай, куда он денется? Придет подвыпивший, в помаде, весь помятый – а ты смотри и улыбайся. И не встречай его в халате, нечесаная и уставшая… Надела платье новое – и ни о чем не беспокойся. Уборка, стирка – это глупости. Да пусть оно все зарастет! Да пусть хоть штукатурка на голову сыплется! Пока не кончится вся чистая посуда – не двигайся! Главное, чтобы ты сама всегда красивая была!

Я подошла поцеловать старушку, и Левушка успел запечатлеть наши сердечные объятия.

– Это даже удивительно, – заметила моя свекровь. – Просто какая-то любовь с первого взгляда…

– Вот все они такие… – вздохнул любезный папочка, – домашние монстры. Всю жизнь воюют, а как старость – такие лапочки становятся, такие лапочки… Советы раздают.

Он посмотрел с опаской на свою тещу и прошептал:

– Самое интересное, что она всю свою жизнь все делала с точностью до наоборот.

Да, Боевая старушка все делал наоборот. Непричесанная, в халате, она могла в любой момент спустить собак, но мужа обожала, как нам и не снилось.

Маруся с Мишей, так звали Деда, познакомились на фронте. Она ушла на войну в семнадцать лет, вот такая вот Боевая старушка. Дед был старше, на войну он отправился женатым. И дочь имелась. Под блокадным Ленинградом они встретились. Марью Ивановну отправили радисткой на Балтийский флот, Михаил Зильберштейн был уже там, командовал ротой в войсках ПВО, до прорыва блокады они охраняли Финский залив.

Подробностей осталось совсем немного. И орденов не дюже, и медаль у Боевой старушки была всего одна «За отвагу». Антон, когда был маленький, переживал немного: что ж у других-то вся грудь в орденах, а у нас-то…

– Что там было? – Он приставал к своей бабушке. – За что ты медаль получила?

Обычно во время душевных разговоров старушка пекла пирожки. Она была сосредоточена на своих начинках и отвечала коротко.

Список ожиданий. Попросите свою свекровь, пусть напишет в столбик все, что ждет от идеальной невестки. Пусть сочиняет, пусть затребует все, что ей в голову взбредет. А вы потом возьмите этот список и сожгите у нее на глазах. Да! Потому что мы, невестки, никогда не будем такими, как хочет свекровь. Мы такие, как нас слепили мама с папой.

– За что, за что… Снаряды я к орудию таскала.

– Ты же говорила, что была радисткой? Что, не нашлось других – снаряды таскать?

– Не нашлось…

Старушка не хотела отвлекаться, она выкладывала пироги рядами на большой дубовый стол и соображала, где у нее с капустой, где с картошкой, а внук задавал упрямый вопрос:

– Почему? Почему никого не нашлось снаряды таскать?

Боевая старушка отправляла в духовку поддон и насмешливо морщилась. Да как же можно не понять простую вещь? Убило всех, поэтому она ползала из блиндажа к зенитке с ящиком снарядов. Миша наводил орудия. Естественно, все это происходило под огнем. И повезло. Их не убило, и даже не ранило.

В сорок пятом Марья Ивановна вернулась в зеленый домик беременная и «с каким-то подозрительным евреем», как говорила ее тетка, та самая Заведующая библиотекой.

– Знаете что, Михаил… – решила Заведующая. – Я все понимаю: война, любовь… Но езжайте-ка лучше к жене. Возвращайтесь в семью, у вас там дочка, а мы уж сами как-нибудь… У нас тут тесно.

Дед уехал к жене, забабахал там еще одну девчонку и назвал ее Марусей, в честь фронтовой любви. А наша Боевая старушка решила ждать. Она ждала его еще лет десять и даже не сомневалась, что Миша вернется. Когда похоронили Заведующую библиотекой, он приехал в зеленый домик и, как все мы, попался в волшебное кресло. Наверно, шмякнулся с дороги отдохнуть, и так же, как меня, как папочку любезного, его и осенило: «Все, больше я отсюда не уйду».

Вот из-за этого деда, о военных подвигах которого он рассказывал в школе на классном часе, я и называла Антона другом Зильберштейном, хотя, по сути дела, он вовсе никакой не Зильберштейн.

Боевая старушка выбрала меня в подруги, и мы решили выпить. В моем фужере был грушевый компот, и у старушки тоже, мы были трезвенницами, она после инсульта, я по беременности.

– Пью за тебя!

Боевая старушка залпом выпила компот и хряпнула фужер о землю.

– Эх! Однова живем!

Моя дальняя родственница тут же подскочила с веником, подмести стекло. Эта рыжая слишком активно трясла своим развратным платьем и все время кричала то ли мужу, то ли любовнику: «Андрей, ты красивый! Андрей, ты красивый!» Роза Михална быстро направила эту энергию в мирное русло. Она определила родственницу в кухню, выдала ей фартук, и та пробегала как миленькая весь вечер с тарелками-подносами.

Кстати, наша свадьба была хорошим моментом для налаживания международных отношений. Роза пригласила своих сестер, дочерей отца, и обе еврейские тетки приехали и тоже встали поздравить нас с Антоном.

Старшая держала в тонких пальцах маленькую бархатную шкатулочку, а младшая, она была такая пышная дама, что плечи у нее ходили волнами, протянула большую плоскую коробку. «Белье там или покрывало?» – пыталась я угадать. А сестры с напряжением смотрели мне в глаза и тоже пытались угадать, хорошая я девочка или плохая.

– Мы так волнуемся! – задыхалась младшая. – Мы так волнуемся!..

– Марусик, правда… – И старшая заохала. – Я не пойму, чего ж мы так волнуемся?

Они никак не могли начать свою торжественную речь. Пришлось немножко их успокоить. Я улыбнулась теткам:

– Не волнуйтесь! Я хорошая девочка.

Ну, слава богу! Всем прям так сразу полегчало… Тетки отгрузили подарки, и музыку брат Левушка включил, и мы с Антоном вышли танцевать. Вроде даже вальс. Не представляю, как нам это удалось в маленькой гостиной, где, кроме рояля, раскинули еще и столы.

Вот и все, больше мне не пригодилось белое платье. В конце вечера я захотела его снять, пошла переодеться в родительскую спальню. Смотрю, а там сидят, обнявшись, как бездомные котята, и плачут две мои подружки.

– Что воете? – цыкнула я на них.

– Левушка такой хороший… – Они навзрыд мне объясняли. – Там нет, случайно, у Розы Михалны еще одного сына?

Как он успел их охмурить, мне было непонятно. Весь вечер Левушка не расставался с камерой, но я не сомневалась, что у него в кармане лежат телефоны и одной и другой.

Я скинула белое, переоделась и вышла в черном начинать семейную жизнь. На кухне застукала наших свидетелей. Они бесстыдно целовались в такой голодный умопомрачительный засос… Мне даже стало неприятно. Мне грустно стало! Вы поймите: одни стоят и посреди чужой свадьбы предаются внезапно вспыхнувшим страстям, а другим это больше не светит. Я разозлилась и фыркнула, как старая грымза:

– Развратники!

У раковины над горой тарелок стоял любовник дальней родственницы. Роза его пристроила мыть посуду, чтоб не тосковал. А пьяненького мужа она отправила освежиться на улицу, и он покорно чистил снег. С обеда повалило густо, как из пуховой подушки, и к вечеру осенний сад стал белым, началась зима.

А как же ночь? – вы спросите. Как же первая брачная ночь? Не смешите меня… Никто уже давным-давно не занимается любовью после свадьбы. Все эти разговоры по поводу первой ночи – все это лишь былины, предания старины.

Я устала, и мы с Антоном смылись от гостей, потопали одни по белой мягкой дороге на резервную квартиру, второе место дислокации семейства. Родители собирались подойти туда позже, они любезно нас пустили ночевать в свою спальню. Мы упали на розовое мамочкино покрывало и включили телевизор.

Мы смотрели кино. В тяжелый для Родины час меня обычно тянет на «Приключения Буратино». Лиса Алиса и Кот Базилио – эти аферисты всегда мне казались идеальной парой. Я знала, что у нас с Антоном тоже впереди сплошные поиски сокровищ.

В конце первой серии меня потянуло на солененькое. Антон позвонил своей маме, попросил аккуратно:

– Прихватите, пожалуйста, семги для Соньчика… И баночку икры… И мне бутылочку шампанского…

– Красиво жить не запретишь, – усмехнулась Роза Михална и предупредила: – Будем часика через полтора.

Полтора часа… А вы говорите брачная ночь. Мы завели будильник на шесть утра, чтобы успеть на первую электричку, и на рассвете смотались в наше бандитское логово.

14. Апартаменты для новобрачных

Где жить – это самый смешной вопрос, который задают себе молодожены.

Если вам трудно на него ответить сразу после свадьбы – не напрягайтесь, после развода этот вопрос отпадет сам собой.

Не понимаю, как люди могут жить с родителями? Не важно, со свекровью или с мамой, эту тему не стоит даже обсуждать, она патологична изначально. А где нам жить? Что за вопрос! «Дети должны жить отдельно», – так говорила легендарная Роза Михална, и я всегда была согласна с ней, как водится, на сто процентов.

Мне никогда не приходилось жить с родителями, бог отвел. Поэтому и рассказать про кухонные войны нечего. И это хорошо, не стоит тиражировать глупые истории про семейки извращенцев, которые живут одним гуртом. Не представляю, как они там трутся на кухне каждое утро. «Ты помыла за собой чашку? Ты опять не помыла за собой чашку! Я что, служанка за вами чашки мыть?»

А ночью что у них творится? Ума не приложу, как можно заниматься сексом, если за стенкой копошатся родственники? Одна подружка мне рассказывала, что ей все время приходилось думать, скрипит у нее кровать или не скрипит. Лет пять бедная девушка не могла дойти до оргазма, потому что все время дергалась: «А вдруг я дышу слишком громко?» Шуметь в таких условиях нельзя вообще. И кстати, пол в ванной… Я слышала, что многие ругаются из-за мокрого пола. «Кто за собой опять не вытер? Скажи своей жене, пусть вытирает после душа. Я не служанка пол за вами вытирать!» А как же маленькое счастье – средь бела дня так просто взять и выйти из этой самой ванной в одном лишь полотенце? Наверно, ждать приходится до лета, пока родители уедут куда-нибудь на дачу. А целый год страдальцы занимаются мышиным сексом.

Мышиный секс – до сих пор это очень распространенное половое извращение, которым часто страдают молодые пары, живущие под одной крышей с родителями. Врагу не пожелаешь такого кайфа. Пол в ванной вытерла, помыла за собой чашку, закрыла плотно дверь и тихонько, тык-пык, на всякий случай под одеялом. А то, вы знаете, в таких семейках свекровь имеет странную привычку не стучаться в дверь.

И что интересно, все эти скандалы с тещами-свекровями, дележка полок в холодильнике, споры из-за воспитания детей, перекидывание коммунальных счетов с больной головы на здоровую – все это порно можно прекратить в любую минуту: потому что просто можно взять и уехать. Да, уехать, и не говорите только «на какие деньги?». Сказки про денежки, которых не хватает молодой семье, – это просто отговорки. Извращенцы придумают кучу причин, лишь бы не отказываться от своих удовольствий.

Молодая семья – это гнездо, в котором живут две умственно отсталые птички. Они сидят с открытой варежкой и ждут, когда им принесут червячка, вместо того чтобы взмахнуть крылышками и полететь.

У нас с Антоном тоже не было квартиры, поэтому, как все бездомные студенты, мы получили комнату в общаге. И эта комната, что очень важно, находилась в сотне километров от маленького города, где остались наши любимые родители. Сто километров – достаточно безопасное расстояние, чтобы не потерять суверенитет и спокойно поставить свою кровать.

У нас была прекрасная кровать! Мы сдвинули ее из двух железных коек с пружинными сетками. Мы завалили их матрасами, застелили одеялами, и у нас получилась цыганская телега. Сетка пружинит, когда ложишься, и кажется, что ты все время едешь, и ехать нравится, и кажется, что впереди в дороге будет что-то интересное…

На этой кровати мы проводили все свое время. И спали, и смотрели телик, чай пили и учились. В кровати Антон готовился к своим семинарам, он читал что-то страшное по маркетинговым стратегиям, а я валялась рядом и тоже за компанию читала про эсеров, народников и монархистов, про четырнадцатый год, и про семнадцатый, я учила новую историю России, чтобы сдать летнюю сессию до того, как родится ребенок. Семейная жизнь пошла мне на пользу: когда я стала спать вместе с Антоном, моя успеваемость резко повысилась.

Мы выползали из постели только пообедать. Антон учил меня готовить. Он объяснил, почему не стоит швырять цыпленка целиком в кастрюлю, но еще очень долго сам его рубил на мелкие кусочки, сам и варил. В предбаннике у нас стояла плитка со спиралью, на ней в старинной скороварке булькала не курица в томатном соусе, а чахохбили, как у Розы Михалны. Мы садились ужинать за квадратный стол, который еле-еле втиснулся в проходе у двери. По телику крутили веселые ментовские сериалы, мы начинали их смотреть, но никогда не добивали серию до конца, потому что обычно в тот момент, когда милиция выходила на след убийцы, я допивала чай и начинала целоваться.

Да, тараканы выползали, да, вырубали свет, отключали воду, и шумели пьяные соседи… Ну и что. Свобода дороже примитивного комфорта, дороже ванны, дороже мягкой мебели, дороже ужина из нескольких блюд, который приготовит мама…

Я где-то брякнула уже однажды, что все это совместное житье с родителями – просто извращение. И представляете, меня чуть не загрызли. Как начали… «Россия – патриархальная страна!.. Веками люди жили вместе, три поколения в одной избе…» Мне даже заповедь напомнили, про «почитай отца и мать»… А я вот думаю: откуда все вы знаете, как они жили веками? Откройте паспорт, уточните свой год рождения. Я вышла замуж на исходе двадцатого века, при домострое не жила, поэтому буду рассказывать только про свою реальность.

Площадь нашей комнаты была шестнадцать квадратных метров. Нормальные апартаменты, отдельный душ и туалет – вообще отлично! Пришлось, конечно, сделать косметический ремонт. Он был необходим, потому что в этой же самой комнате я прожила два года с подружками. Там были мрачные обои, расписанные черным маркером… «Маленькая девочка со взглядом волчицы, я тоже когда-то был самоубийцей»… «Приносили женихи коньячок, объясняли женихи, что почем»… Раковина треснула, розетки были выдраны, потолок в ванной почернел… Но это мелочи, Антону с братом Левушкой хватило пары дней, чтобы уничтожить следы минувших вакханалий. Они покрасили все в белый, а я пришла и занавесочку повесила голубенькую в ромашках.

– Ну как? – спросил Антон. – Теперь тебе здесь нравится?

Еще бы! Мне все ужасно нравилось, особенно вот эта чудесная идея – когда вдруг в твоей жизни появляется мужчина и ты уже не думаешь о трубах, о розетках, кранах и прочей ерунде. И так забавно наблюдать, когда они вытаскивают из специальных ящичков свои инструменты. Я в обморок чуть не упала, когда Антон достал шуруповерт и этим самым шуруповертом забурился в бетонную стену. О, как все это меня разволновало! Он повесил наши венчальные иконы, и эта комната, еще недавно походившая на сиротский приют, стала похожа на маленькую церковь.

Только запах стоял непонятный, как только вошла, сразу уловила – фрукты и что-то еще, что-то очень знакомое…

– Самогон, – разнюхал Антон. – И неплохой, судя по запаху…

Оказывается, мои однокурсники, у которых я забыла конфисковать свой ключ, тоже отмечали мою свадьбу. В моей же комнате они гнали самогон, и в моей же кастрюле они ставили брагу из старого повидла. Об этом сообщила Аллочка, она явилась вернуть ключи и, бедная, остановилась в предбаннике, не решаясь пройти. Раньше она заруливала в эту комнату свободно, но теперь появился Антон, и я, жестокая, даже не предложила соседке чайку. И не подумала показывать новое постельное белье, зелененькое в страстных маках, которое мне подарили еврейские тетушки. Изъяла ключ и захлопнула дверь перед носом у старой подружки.

Все! До свидания! Вам тут не проходной двор. Теперь тут у меня «приют спокойствия, трудов и вдохновения».

Я стала чудесно высыпаться. Мои занятия начинались с десяти, и последнюю лекцию я совершенно не слушала, закрывала глаза и предвкушала… А в это время Антон бежал на остановку от своего факультета. Пацаны его звали куда-то на квартиру играть в какой-то преферанс, а он им всем махал: «Пока, пока…»

Однокурсники быстро его раскусили, еще до свадьбы поняли, что он надумал жениться. Как-то после лекций мальчики зашли в магазин, купили пива. Глядят, а у Антона в корзинке виноград, мюсли и творог.

– Ты что, не с нами? – Они все тут же засекли.

– Нет, я к девушке.

– Какой-то странный у тебя набор? Кефир, мюсли еще какие-то… А где вино? Где шоколадка? Она что у тебя, непьющая?

И кто-то догадался:

– Да она у него на сносях!

Экономистам это было странно. Куда жениться в двадцать лет? Они зашли к нам в первый же день полюбопытствовать, есть ли жизнь после свадьбы. Убедились, что с другом все в порядке, и убежали резаться в свой дурацкий «Хирроуз», малыши.

Мои подружки тоже не пропустили ту коробку мюсли. Наш спартанский общежитский быт приятные мелочи исключал. Какие мюсли? Какой творожок? Картошка жареная, бутылка водки и сигаретка на десерт. Девушки полезли пробовать – задумчиво погрызли зернышки, сушеные бананы, курагу… И говорят:

– На этот раз у тебя все серьезно.

И не ошиблись ведь!

Так что теперь их тоже распирало любопытство, и вслед за Аллочкой они ко мне стучались. Тихо, но настойчиво. «Есть соль?» – спрашивали девушки, стараясь засунуть носы в мою белую келью, чтобы увидеть Антона. «А ничего тут у вас…» – говорили они и пятились, потому что я всех безжалостно выдавливала из комнаты своим беременным животом.

Вечером, часиков в десять, в дверь опять постучали. В коридоре стоял мой припоздавший однокурсник, он был взъерошен и выглядел не вполне здоровым.

– За мною гонятся! – Он выдал после паузы: – Менты! Бандиты! ФСБ! Можно я у вас переночую?

Мне было некогда, мне совершенно было некогда прощаться со своим неприкаянным детством, я спешила в кровать к Антону, и поэтому так резко хлопала моя многострадальная синяя дверь. Мне было совершенно наплевать, что там осталось за этой дверью и что там творится в соседних комнатах и в длинных коридорах студенческой общаги.

Сквозняк с разбитого балкона? Не проблема, мы затыкали щели старым одеялом. Вонь от мусоропровода – не надо нюхать, надо быстро швырнуть в него мешок и уматывать. Лифт не работает – и это мелочи, гулять полезно. А если кто-то слишком громко поет под дверью «Гражданскую оборону», всегда можно рявкнуть: «Ну че, нельзя потише? Я сплю вообще-то!» Друзья не обижались. Но сочинили анекдот. Вы знаете его, наверно.

Приходит как-то однокурсник в шестьсот двадцать шестую (это значит, мою) комнату. Стучится, открывает ему Серый волк.

– Мне бы Соню, – спрашивает он его.

– Сони нет.

– Как нет? – удивился однокурсник. – Раньше тут жила Соня.

А Серый волк ему и отвечает:

– Ничего не знаю. Теперь тут офис.

15. Стиральная машина

Мужчину из другой семьи понять труднее, чем иностранца.

Но это только в первом браке, с каждым последующим замужеством иностранные языки даются легче.

На свадебные деньги мы купили стиральную машину-автомат. И плюс еще компьютер, холодильник, телевизор. Но главное – стиральную машину, именно она спасла мой брак, потому что к двадцати годам с глобальной стиркой я еще никогда в своей жизни не связывалась.

На дворе был конец второго тысячелетия, а мать моя муздыкалась с «Сибирью». Эту кастрюлю с мотором выпускала наша отечественная промышленность. Машинка называлась полуавтоматом с большой натяжкой, она всего лишь крутила барабан и выпускала воду. Так что все приходилось делать ручками.

Кошмар безвариантный, сейчас я вам напомню процедуру. Сначала заливаешь воду, машинка крутит, ты контролируешь, а все ли она отстирала, потом сливаешь грязную воду, наливаешь чистую для полоскания и снова крутишь. Повторяешь это пару раз. Тебя постоянно бьет током, и ты фактически рискуешь жизнью, чтобы обстирать семью. Потом вытаскиваешь бельецо и отжимаешь голыми руками, потому что центрифуга маленькая, обычно сразу ломается, и потому ничего этот полуавтомат уже не отжимает. Но тебе и этого мало, на плите у тебя стоит железный чан, в котором кипятится белое – машинка белое не отстирает, и ты вся мокрая, ударенная током кипятишь и помешиваешь свое белье деревянной ложкой.

Такой военный подвиг моя мама совершала каждый выходной. Большая стирка занимала половину дня. Мама со злостью швыряла в таз отжатое белье и отдавала мне – повесить на веревку. Вечером, обычно к концу мероприятия, возвращался отец, как обычно, отправлявшийся утром выходного дня по своим делам. Каждый раз он говорил моей уставшей матери одно и то же:

– Что же ты меня не дождалась?

И каждый раз мать отвечала:

– Тебя дождешься!

Потом выяснялось, что мама вместе с брюками постирала отцовские документы и деньги. Он говорил: «Ну, опять!» И она отвечала: «Опять! Да, опять!» Это было обычное дело. Так жили все в нашем маленьком городе. Единственная прачечная в начале девяностых обанкротилась, и все тетки грузили свое белье в «Сибирь», «Фею» или «Малютку». Но что я вам могу сказать об этом?.. В гробу я видела такие постирушки!

Список претензий, с ним поступают точно так же, как со списком ожиданий. Если у вас появилась обида на свекровь – осмотритесь. Подумайте, а что вы ждали от незнакомой вам, по сути, женщины? Составьте список ожиданий, сожгите его сию минуту, а пепел съешьте для надежности, чтобы впредь эта акция не повторялась. Вам сразу станет легче, и очередной ужин у мамы пройдет без проблем. Как чудесно! Как приятно общаться с человеком, от которого ничего не ждешь! Это и есть, между прочим, свобода…

А были ведь!.. В природе давно существовали машинки-автоматы. И даже в нашем городе они имелись у блатных бабенок, которые достали их еще при коммунизме. Иностранную или хотя бы ту же «Вятку-автомат». В те времена, кто помнит, говорили именно «достать», а не купить. Купить что-то полезное при советской власти было невозможно, это я сейчас уточняю на всякий случай тем, кто не знает или подзабыл.

И вот! В начале девяностых эти агрегаты появились в свободной продаже, все они были импортные, стоили дорого, в нашем городе на них косились с подозрением. Многие слышали, что у Розы Михалны такая штука есть.

Соседки заходили к Розе посмотреть на чудотехнику. Для чистоты эксперимента приносили свои грязные тряпки. Роза Михална с важным видом нажимала кнопочку. Потом заваривала чай, а через пару часиков доставала из барабана чистое почти сухое белье. Подружки начинали соображать.

– И мне, что ли, пойти купить?

– Давно пора, – кивала Роза Михална.

– Уж больно дорого…

– Да не дороже денег.

Дамы сомневались, деньги они жалели, а свое время и ручки – нет. Все везли телегу со своим хозяйством покорно, как лошадки. С горки на горку, с горки на горку… Зачем и почему – никто не спрашивал, все отливали свою жизнь по одной и той же форме, все четко передавали эстафету, продолжая один бесконечный марафон поколений. Мама мыла раму, потом эту раму мыла дочка, и внучка тоже мыла раму… И я бы тоже мыла раму и стирала белье в допотопной машинке, но тут вдруг раз – технический прогресс случился, за ним падение режимов и новая философия успеха и свободы. Опять же Роза Михална со своими масками на морду и итальянским автоматом… Жизнь захотелось изменить хотя бы на уровне стиральной машинки.

А денег не хватало. Тогда Антон и вспомнил, что на свадьбе моя мама передала ему конверт и сказала, что тут не все и что после зарплаты она еще добавит. Он решил напомнить ей об этом.

Но это же кошмар! Напомнить женщине про деньги! Я знала, что это очень непопулярная в семейной политике мера. Я приблизительно представляла, как мать моя отреагирует, но помалкивала, мне не хотелось стирать руками.

– Ты слышишь это, Соня? – Мать, конечно, сразу воспламенилась. – Ты слышишь, что он говорит? Этот джентльмен говорит мне про деньги! Ах, как же все это смешно!..

– Но вы же сами… – начал объяснять Антон. – И нам как раз немного не хватает…

Бедный мальчик! Он еще не знал, что такое теща. Но держался неплохо, ничуть не смутился. Мне даже стало интересно, как он сможет выкрутиться из столь пикантной ситуации.

– Ему не хватает! – усмехнулась мама. – Только почему-то к Розе он не обратился. У Розы Михалны денег просить нельзя. А у меня можно! Со мною можно не церемониться!

Антон на секунду задумался, как на уроке физики, как будто увидел неизвестную формулу. А потом извинился.

– Простите, пожалуйста, если я вас обидел… Мне очень жаль, что я вас разочаровал. Я бы никогда не стал просить у вас денег… Для себя… Я прошу для Соньчика.

Антон делал паузы, как на международных переговорах, когда политики оставляют время переводчикам. А это и были настоящие дипломатические переговоры, причем между представителями двух совершенно разных стран. Им действительно нужен был переводчик. Но я помалкивала, я не привыкла клянчить деньги у бедной мамы. Антон справлялся в одиночку. О боже! Он не ведал, что творил!

– Вы же сами сказали… – Он повторил это очень спокойно. – Вы сказали, когда отдавали конверт, что там не вся сумма, что с зарплаты вы добавите еще…

– Ах да! Я сама сказала! – всплеснула руками мама. Открыла кошелек – разумеется, денег ей было не жалко. Да и жалеть-то особенно было нечего, у нее ведь зарплата обычной школьной учительницы.

– Зачем тебе такая дорогая машинка? – только спросила она меня. – Еще возьмет и сломается…

– Не сломается, – вставил Антон. – У моей мамы такая же точно…

Он вовремя прервался. Мать пересчитала крупные купюры, на это ей хватило всего секунды три, и тут ее осенило.

– А купи-ка ты нашу «Сибирь»!

– «Сибирь» – это каменный век, – напомнил Антон.

– Ничего, – за поддержкой и одобрением мать повернулась ко мне. – Все стирают, и ты уж как-нибудь да справишься.

Я не хотела покупать «Сибирь». Я уже нажимала на кнопочку итальянского автомата, который стоял у Розы Михалны. Я не хотела точно так же, как моя мать, стирать руками, таскать в ведерках уголь и каждый день ходить на работу как на каторгу. Но мама говорила мне: «Терпи, лахудра!», и я росла ребенком терпеливым. Я готова была согласиться стирать руками и даже кипятить, лишь бы не обижать свою мать. В конце концов, действительно, женщине про деньги напоминать нехорошо.

– Ну, ладно. – Мне хотелось скорее закончить разговор. – Куплю «Сибирь».

– Нет, извините, – вмешался Антон. – «Сибирь» нам не подходит. Вы же понимаете, что скоро у нас родится ребенок. Соньчику будет и так тяжело. Ребенок и учеба! Когда же ей еще стирать? Нам нужен только автомат.

Он посмотрел на мою маму своими прокурорскими глазами и выдал, как выстрелил:

– Эта машинка очень облегчит жизнь вашей дочери.

– Политикан! – ругалась мама, выкладывая на стол свою зарплату. – Это не ей! Это себе ты хочешь жизнь облегчить! Бедная девочка! Наивный ребенок! За кого ты выскочила замуж?!

Конечно, дело было не в деньгах. Поэтому на улице, когда мы вышли, я начала реветь.

– Что ты плачешь? – спрашивал меня Антон. – Что ты так плачешь? Объясни?

Я не умела объяснять. Мой муж и мама говорили на разных языках. Я как баран на новые ворота уперлась в эти трудности перевода. «Он нас не понимает – значит, он чужой», – вот это в голове моей вертелось. А ведь могла бы просто взять да спросить…

И я спросила лет через пять после свадьбы. Антон тогда купил моей маме новую стиралку, вот я его и спросила:

– Как ты посмел, мерзавец, просить у бедной тещи денег?

– А потому что я на сто процентов был уверен, что, если теща обещает сумму, на нее можно рассчитывать.

Он улыбнулся, почесывая свежеприобретенное брюшко, и добавил:

– Да, сейчас я понимаю, что был не прав. Я не знал, что в некоторых семьях, оказывается, можно пообещать и забыть обещание. Сейчас я это понял, теперь до меня дошло…

– Нет, – я ему сказала, – ты еще не все понял. Если теща обещает зятю сумму, он должен поблагодарить и отказаться. Ты должен был сказать моей маме: «Какие деньги? Пожалуйста, не беспокойтесь…»

– Ах вот оно что! – Антон рассмеялся. – Ах вот какие тонкости! Вот это я до сих пор не смог понять! Мне на это еще лет пять потребуется.

Двух слов хватило, чтобы объясниться. Но тогда, через пару недель после свадьбы, я тупо отрыдала два часа в электричке и потом еще весь автобус, который тащил нас с вокзала до общаги. Друг Зильберштейн был в шоке, он не знал, что делать, как эти слезы остановить. С утра пораньше он сгонзал в магазин и привез мне нормальную стиралку. Она крутила наши джинсы, и этот мерный тихий звук барабана меня успокоил.

Если бы на месте автомата оказалась «Сибирь» – я бы точно сбежала из дома, после первой же стирки. Ни ребенок, ни кровать не смогли бы спасти наш брак. Потому что у меня очень слабые нежные ручки, и тупая работа убивает все мои светлые чувства.

16. Роддом

Рождение совместного ребенка – отличная возможность поближе познакомиться.

Мой сын родился в разгар летней сессии. Я все сдала досрочно, остался только один экзамен по русской литературе.

Для профессора Тролля студентки всегда старались надеть мини-юбки. На оценки это не влияло, но все упорно распространяли слух, что за юбку он повышает на один балл. В мини я уже не влезала, и, честно говоря, за несколько дней до родов меня бы вполне устроил трояк.

«Анна Каренина» – такой достался мне билет. Как назло, я прочитала только первый том, второй был потерян, а сидеть в библиотеке на девятом месяце мне совершенно не хотелось. Поэтому я начала подробно излагать все, что запомнила из первого тома.

– Каренин был не так уж отвратителен… – сказала я профессору доверительным тоном. – Трагедия Анны заключалась в том, что она ждала от мужа страсти. Зачем-то вбила себе в голову, что вышла замуж без любви…

Профессор усмехнулся, он заметил мое обручальное колечко.

– Извините, если не секрет, а вы как вышли замуж? По любви?

– Профессор!.. – Я посмотрела на старого еврея как на младенца. – Вы же взрослый человек, у вас жена и дети, вы же понимаете, что любовь – это качество отношений. Она возможна на любом уровне… К примеру, между продавцом и покупателем… Почему бы ей не возникнуть между мужем и женой?

– Угу, угу… Понятно. – Он кивал, заполняя ведомость, – любовь – это качество. А страсть? Уточните разницу, пожалуйста, раз уж вы начали с импровизации.

Профессор давно привык к тому, что все неподготовленные студенты начинают разводить ля-ля на общие темы, но почему-то он решил меня послушать.

– Как намекал нам Лев Толстой, – я начала выдумывать, – любовь – это когда смотришь на человека и знаешь, что с ним ты будешь жить долго, счастливо и умрешь в своей постели с чувством выполненного долга.

– Угу… – Профессор дернул носом. – Давайте сразу перейдем на страсть.

– Страсть! – даже глазом не моргнула. – Страсть – это когда смотришь на человека, и кажется, что с ним ты не умрешь никогда. Вронский как раз и давал Анне эту иллюзию вечной жизни. Поэтому она под поезд и кинулась, когда прошла страсть… Иллюзии! Анну Каренину сгубили лишние иллюзии…

Я готова была извернуться в любую сторону, лишь бы старый Тролль забыл спросить меня по второму тому. Но он, конечно, спросил.

– Интересно, как в вашей трактовке будут выглядеть события, предшествующие самоубийству?

– Простите, – мне пришлось колоться. – Я не читала второй том.

– Жаль… – старый Тролль расстроился. – Вам не понравился роман?

– Понравился. Просто второй том у меня пропал, кто-то взял и…

– Знаете, я хочу вам поставить пятерку. Давайте, вы спокойно дочитаете второй том, и денечка через три я жду вас у себя на кафедре.

– К сожалению, дня через три у меня не получится. Завтра-послезавтра я иду в роддом. Может быть, там смогу дочитать? Не знаю, если будет время…

Профессор приподнял очки и с удивлением посмотрел на мой живот, задрапированный широким свитером.

– Простите, – говорит, – я не заметил.

Пятерку поставил. Я была страшно рада, отличникам у нас полагалась повышенная стипендия. Муж меня похвалил за хорошую успеваемость, но мои рассуждения про любовь и про страсть показались ему слишком туманными.

– Не знаю, – он сказал, – не знаю… это чисто женский взгляд на вещи. У мужчин все проще. У мужчины страсть – это когда смотришь на женщину и сразу хочешь ей вогнать. А любовь – это когда смотришь на женщину и веришь, что все равно когда-нибудь ей вгонишь.

– Угу, угу… – Я отвечала так же, как наш профессор.

На философию времени не было. Я собирала походную сумку. Мне было совершенно все равно, где любовь, а где страсть. Все эти вещи перестали меня беспокоить раз и навсегда в тот день, когда я попала в роддом номер три.


Это был самый позорный роддом во всем городе. Грязное здание зеленого цвета в окружении пыльных тополей. Здесь рожали бедные труженицы из рабочих районов, а также цыганки, алкоголички и такие, как я, бедные студентки. Несмотря на то что наступил уже девяносто восьмой, все они думали, что в нашей стране медицина бесплатна.

Роддом находился неподалеку от студенческого городка, я пришла туда утром в понедельник одна. Предъявила медсестрам свои документы, и меня проводили в какой-то грязный бокс, где стояли четыре кушетки. На одной из них под капельницей лежала женщина лет тридцати пяти, ей стимулировали роды, потому что в животе у нее был мертвый ребенок. На другой сидела такая же, как я, молодуха, ее привели слишком рано, но не знали, куда положить, и оставили в боксе для рожениц. И этой бедной крошке полдня пришлось наблюдать, как я корячилась на клеенчатом матрасе, и слушать мои вопли. Представляю, как она благодарила тех, кто притащил ее в «кричалку» раньше времени.

Возможно, в боксе был кто-то третий, но я не видела, мое сознание временами отключалось, и мне казалось, что я одна и в этом боксе, да и на всей планете, и в целом космосе. Кругом темно и пусто, и в этой пустоте нет ничего, кроме холодной железной трубы центрального отопления, за которую я иногда хваталась.

Где-то рядом были врачи, я это поняла по мельканию белых халатов. В полдень, когда у сестер был обеденный перерыв, они присели в ординаторской попить чайку. Одна из них заглянула ко мне и сказала, что от моих воплей у них болит голова.

– Нельзя ли потише? – попросила она.

Я пыталась потише. Схватилась за железную трубу и сжала ее, руками и зубами. «Как хорошо, что у меня в руках труба, – я так подумала, – как хорошо, что рядом нет ножа». Мне стала понятна психология самураев, до родов я не представляла, как они могут делать себе харакири.

Если вдруг невестку не испугались, а приняли радушно, значит, она попала в приличный дом. Многие девушки поначалу бывают очень счастливы. А потом начинают гундеть. Потому что в приличных домах неприлично валяться у телика с пачкой чипсов и весь день зависать в Интернете. Ах, мама! В приличных домах нужно работать, работать и еще раз работать прежде всего над собой.

Самое смешное, что в сумке под кушеткой у меня валялся второй том «Анны Карениной». Его вернула Аллочка, и, отправляясь в роддом, я была уверена, что между схватками смогу немножко почитать. «А вдруг процесс затянется? – я так подумала. – Часов на десять или больше? И что я буду делать все это время? Да я же там умру со скуки».

Зря беспокоилась, веселье было жуткое, и в самый уморительный момент явились ангелы. Как со мной это часто случается, все ангелы были в мужском обличье. Сначала в дверном проеме появился белый ангел, высокий и седой, он был похож на доктора. За ним возникли еще два ангелочка, попроще, в синих рабочих костюмах.

Они вошли в тесный маленький бокс, подняли молодуху, которая дрожала под казенным одеяльцем, отодвинули ее кушетку и начали стучать по трубам. Двое в синем оказались сантехниками, они готовили роддом к ремонту. А тот, что в белом, был заведующим, по долгу службы он обходил здание вместе с рабочими.

Он увидел меня и тут же воззвал:

– О господи!

И у меня возникла сразу мысль: «Ну… раз уж нет у меня врача, так, значит, этот посланник божий и будет моим врачом». Я схватилась за трубу покрепче, и старый доктор поймал моего ребенка, а потом завернул в ординаторскую и перебил там все чашки к чертям собачьим.

О том, что я в роддоме, никто из родственников не знал. Только мой муж и все его однокурсницы. Они звонили в регистратуру каждый час и бегали к Антону сообщить – «еще нет, еще нет»… Мой муж все это время был на факультете, у них там проходила большая экономическая олимпиада – такая интеллектуальная игра, когда студенты моделируют реальные экономические ситуации. И все серьезно очень, за круглые столы садятся сорок, а то и больше команд со всей России, а побеждают те, кто заработал больше всех. Деньги, конечно, тоже условные, не настоящие.

Мой муж, должно быть, от волнения был в большом ударе, его команда постоянно побеждала, мне в роддом он принес золотую медаль за первое место. К сожалению, в тот вечер я была без макияжа. Антон в окно увидел мою рожу, и по его глазам я поняла, что выгляжу не очень. Санитарка передала мне букет, и я улыбнулась в окошко: «Спасибо».

Через пару дней появились родители. Сначала мама, я услышала ее издалека, она ругалась на дежурном пункте.

– Женщина! – орала моя мать. – Я не пойму, что вам от меня нужно? Я приехала к дочери! Я привезла ей пожрать! А вы с меня трясете какие-то бахилы! Зачем вам тут бахилы?! В этот свинарник можно пройти только в резиновых сапогах!

С ней была Роза Михална, она своим фирменным успокаивающим жестом поглаживала мою мать по плечу. Роза Михална никогда не дергалась по пустякам, она сгоняла быстренько в аптеку и купила эти несчастные бахилы. Когда я вышла в серый зал для посетителей, она меня расцеловала и тут же энергично вытерла с моей щеки свою красную помаду.

– Ну? Дорогая… – обняла меня Роза. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – отвечаю.

Роза выпустила меня из своих крепких объятий, и я неожиданно грохнулась в обморок.

– Нашатырь! – тут же отдала команду Роза Михална.

Нашатыря не пожалели. Чего-чего, а нашатыря у нас в больницах всегда хватало, даже в девяностые. Я открыла глаза и услышала голос. Мать моя снова ругалась, на этот раз с заведующей отделением:

– …чуть не угробили! – кричала она и даже визжала.

Докторша отстреливалась, убегая от нее по коридору:

– Вы все еще наплачетесь! И со своею дочкой! И со своим внучком!

Мне было смешно, и я совсем не замечала ни мусорных корзин, которые там были катастрофически переполнены, ни грязного пола, ни противного запаха хлорки… Все это мелочи, зачем привередничать? Зачем переоценивать значение момента? Родился человек – ну, поздравляем, и что особенного в этом? Роддом не нравится? А где у нас только бабье не рожает. Моя прабабушка вообще вон… разродилась в чистом поле. Сено она убирала. Такими четырехрожковыми вилами с тяжелой деревянной ручкой она их поднимала со всей дури, чтобы закинуть сноп повыше на скирду. Родня ее не отпустила в декретный отпуск. К чему же расслабляться? Отпуск, роддом, врач хороший… Зачем невестке все эти нежности? Невестке они не нужны. Невестка – существо неприхотливое, и лишние иллюзии ей ни к чему.

Через неделю Антон прикатил за мной с братом Левушкой. Мой муж внезапно побледнел, когда увидел меня с младенцем, а Лева строил глазки молоденьким сестричкам. Одна из них совсем сошла с ума от наступившей летней жары, ее халат просвечивал насквозь. Стриптизерша протянула ребенка старшему брату.

– Возьмите, папочка. – Она еще и ножкой об него потерлась.

– Нет-нет… – Левушка облизнулся. – Этот не мой.

Я хватанула сына, прыгнула на заднее сиденье в размалеванную тачку, где громыхала музыка.

– Гони! – я попросила Левушку. – Гони!

17. Младенец и уход за ним

В молодой семье секс никогда не кончается, ради секса она и создается.

Все остальное можно делать поодиночке.

Моя мама явилась с чистым намерением помогать. Я открыла дверь и с опасением посмотрела на ее вместительную сумочку. Мама достала халат, тапочки и пошла мыть руки. Лицо у нее при этом было как у врача из миссии спасения.

На Руси до сих пор бытует мнение, что теща должна помогать своей дочке с младенцем. Что-то там советовать, чему-то там учить… Некоторые из подруг моей матери с потрохами уходили к дочкам в няньки. Эти активные женщины с радостью принимали титул бабушки и пускались во все тяжкие: нянчили внуков, готовили обед, убирали квартиры своим переросшим лахудрам. Они же выслушивали упреки от стремительно толстеющих зятьев и только разве что не спали с ними. Все прочее, что должна делать молодая жена, энергичные бабки тянули на себе. Зато их дочки, эти кобыляки, на которых можно воду возить, имели возможность дольше поспать, доучиться спокойно и даже заболеть какой-нибудь загадочной болезнью – к примеру, аллергия у них вдруг появлялась или СХУ, синдром хронической усталости. Такой изврат в нашем городе повсеместно одобряли, и вот моя мама на все на это насмотрелась и приехала часу в седьмом, под вечер. Шестнадцать метров комната у нас была, не забывайте.

Я поставила чайник. Мы расцеловались. Нет, путаю, целуемся мы обычно с Розой, в моей семье сантименты не приняты. Но я все равно была очень рада. Это же ясно – действительно приятно в первый раз показать сына маме. Момент был подходящий. Ребенок только что поел и выглядел таким милашкой… Мы искупали его, потрясли над ним погремушками. Мать встала к утюгу и с нежностью разглаживала распашонки и ползунки, которые остались еще от меня. На все про все хватило пару часиков, а потом дите заревело.

Дети ревут, ничего не поделаешь. Ревут они и никогда не объясняют, что им нужно. И покормили, и пеленки поменяли, дали воды, проветрили комнату – че ж ты, зараза, в кроватке своей не лежишь, что ж не лупишь глаза в погремушки? Что тебе не так? Где тебе больно? На эти вопросы дети не отвечают, просто ревут. Нас это раздражает, хотя мы сами точно такие же. Вот я сейчас сижу с перекошенной мордой, а вы меня спросите: Соня, что ж личико у тебя такое недовольное? В гости приехала, к любимой свекрови! И покормили тебя, и халат подарили, и винишка налили – с чего ж ты морды-то козьи делаешь? А я вам отвечу. Не знаю! Сейчас бы тоже вот взяла и заорала как ребенок, а почему? Не скажу, потому что сама не понимаю, даже через пятнадцать лет семейной жизни.

Мой сын ревел очень громко. Мама сразу взяла его на руки и стала носить. Она ходила по нашей комнатухе, как Ленин по тюремной камере – два метра до окна, два метра до двери. Больше места не было. В теплый угол рядом с нашей цыганской телегой Антон задвинул детскую кроватку. У окна стояла коляска, а в середине раскладушка – моя мама должна была где-то спать.

Ребенок разрывался, я хотела было его забрать, но мать упрямилась: «Отдыхай, отдыхай, тебе нужен отдых». И мы с Антоном, как две мумии, лежали на кровати и гадали, на сколько хватит маминого энтузиазма.

– Она терпеливая, – шептала я, потому что хорошо знала свою маму. – Пока ее не вырубит, она не остановится.

– Терпеливая, но не спортивная, – прикидывал Антон. – Два дня, я думаю, больше не выдержит.

Ходить и качать – утомительные дело, даже если вы носите куклу. И уж тем более, если у вас на руках младенец весом около четырех килограммов, который орет во все горло и мочит пеленки.

Через час моя мать заявила:

– В первый раз вижу такого ребенка. Он все время кричит. Это что-то ненормальное…

Я забрала кормить, и мать моя присела на край кровати, вытерла пот со лба и с подозрением взглянула на зятя.

– Ты у меня такой не была, – она сказала. – Ты была ангелом, ты никогда не кричала. Проснешься и развлекаешься сама с собой, завязками от ползунков играешь…

– Это он в меня пошел, – ответил Антон. – В детстве я был очень противным. А Соньчик и сейчас такая же. Проснется и сама с собой во что-то там играет…

Он погладил меня по спинке, и мама проследила за его рукой. Ее лицо смягчилось. Она еще не доверяла Антону, но уже потихоньку сокращала свой тайный список претензий к зятю. Когда ребенок намочил десятую пеленку, она поняла, что стиралку-автомат купили не зря.

Ближе к ночи малыш объявил начало второго акта. Мама снова взялась его носить, два метра до окна, два метра до двери. Через час ее монотонное «а-а!» стало звучать угрожающе. И сын мой тоже повышал октаву. А мы с Антоном замерли, как два покойника, и осторожно перешептывались.

Никому не интересно, на что молодоженам снимать квартиру, где взять денег… И даже спрашивать не смейте: «А как же мама?» Нет сил расстаться с мамой – ничего, не страшно, вам просто лучше подождать со свадьбой. Зачем навьючивать себе на голову проблему, которую вы пока еще не в состоянии решить?

– Надо забрать его, – я теряла терпение, – она устала, это опасно.

– Подожди, – муж держал меня за руку, – она не дозрела, пусть еще наиграется.

Мы продержались до полуночи. Мать начала хвататься за виски, за поясницу, и, слава богу, я забрала ребенка под предлогом «покормить». У меня на руках сын молчал, но присесть и прилечь с ним не получалось. Младенцы очень хитрые, они безошибочно чувствуют смену ритма и сразу начинают реветь, как только вы надумали спихнуть их в детскую кроватку. Я с ним маршировала до четырех утра, и ничего такого страшного в этом не было. Когда тебе двадцать, прогулять до рассвета – нормальное дело, уж лучше это делать со своим ребенком, чем неизвестно с кем.

Утром, когда все еще спали, моя мама начала собираться. На цыпочках она проскользнула в предбанник и там обувалась. Из душа вышел Антон, он потеснился, чтобы разойтись с любимой тещей.

– Ну что ж… – она ему сказала, – вижу, я вам не нужна…

Нам никто был не нужен. Мы с Антоном очень быстро догадались, как надурить ребенка. Хитрый друг Зильберштейн, которому было лень носить малыша, как-то положил его к себе на живот и вместе с ребенком стал качаться на нашей пружинной кровати как в гамаке. Тут железная сетка пришлась очень кстати. А чтобы сын не вздумал открывать свой рот, Антон принялся напевать ему в ухо старые военные песни. И вот на том моменте, когда Антон пел: «Дымилась роща под горою, и вместе с ней горел закат. Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят…», наш малыш сладко уснул. Через некоторое время Антон повторил эксперимент с качанием. Возлег и запел. И – снова сработало! Чем мы и начали пользоваться.

А под эту песню про безымянную высоту наш сын быстрее всего отрубался. Так что мы старались.

Нас было слышно в коридоре. Мои однокурсники выходили туда покурить с бутылочкой пива. За дверью продолжалась веселая студенческая жизнь, а мы с другом Зильберштейном качали младенца. Хором! «У незнакомого поселка на безымянной высоте!»

…Брат Левушка услышал нас еще на лестничной площадке.

– Вот как вы спелись! – улыбнулся он. – Вам надо на улицу выходить, с футляром от скрипки…

Он взял племянника. Ребенок четко помещался к нему на руку, расстояние от кисти до локтя оказалось идеальным. И рожа у Левушки была такая счастливая, как будто он специально только для того и создан, чтобы нянькаться с детьми. Малыш сомлел у него моментально, а Лева повернулся к нам и говорит:

– Братан, ты в курсе? У нас бабуля умерла.

Антон вздохнул и молча начал одеваться. Парни уехали хоронить свою бабушку, а я смогла приехать в зеленый домик только на сорок дней.

18. Поминки

И день рождения, и поминки – всего лишь повод для семейной вечеринки.

Я не успела – это было мне обидно, не успела показать Боевой старушке внука. Обещала привезти, когда мы с ней болтали на кухне, в той резервной квартире, куда ее переселили из зеленого домика. Мы с Антоном оставались там ночевать, когда приезжали к родителям в гости. И Танечка, сестра Антона, тоже была с нами, и мы все вместе пили чай за тесным столиком. Боевая старушка сидела, сгорбившись, на табуретке – уже не пышная купчиха, а маленькое обветшалое создание.

– Тоскую… – она мне однажды сказала. – Осталась одна тут и сижу целый день в четырех стенах. Что за жизнь? Для чего я теперь живу, сама не знаю. Пора умирать…

– Подождите немножко, – я ее попросила, – в июле я привезу вам малыша…

– Тоскует она! – услышав это, насупилась Танечка. – Как же… Недавно вот пыталась покончить жизнь самоубийством. Газ открыла ночью. Только забыла, что я тут тоже в квартире сплю. Хорошо, что я вовремя встала, а то бы вместе на тот свет отправились.

Старушка покосилась на внучку и сделала вид, что ничего не услышала.

И даже добрая свекровь не редкость в этом жестоком мире. Я видела одну такую, она всегда старалась помочь своей невестке, особенно когда ее об этом не просили. Добрая свекровь решила дать бедной девушке образование и оплатила ей четыре года в медицинском колледже. Свекровь и сессию сдавала за свою не самую способную невестку, оплачивая каждый экзамен. В итоге диплом фельдшера висит у той свекрови на стене. Почему? Потому что благие порывы ослепляют, и добрые свекрови очень часто не видят совершенно, что им в невестки досталась не золотая рыбка, а чугунный топорик, он плавать не научится, как ни старайся. Хотя порыв, безусловно, понятен. Добро – такая вещь азартная… Только начнешь его творить, и ни один бетонный забор тебя не остановит.

– Не понимаю… – обратилась она ко мне, – как ты с ними живешь? Невыносимые люди. Все бегом да бегом… Нелегко тебе с ними придется, живут как нерусские – с ними даже поговорить невозможно.

Зато со мной поговорить было можно. Я была свежей кровью, поэтому Марья Ивановна меня ждала, и каждый раз за чаем начинался театр.

– Сонь, что скажу… – Она всегда хитро щурилась и указательный палец поднимала точно так же, как сейчас это делает моя дочь. – Подружкам слова лишнего не говори! А то получится, как у меня…

– А что у вас такое получилось?

– Да как же… Ты не знаешь?

– Не знаю, откуда…

– Слушай… – Она подсаживалась ближе. – Была у меня одна подружка. Мы жили вместе в общежитии, я же в университет поступила сразу после войны. Хорошая была девушка, и тоже Машей звали. Мы с ней любили по душам поговорить. И вот я ей доверилась. Мне что-то ночью не спалось, и вот до того захотелось рассказать… Я взяла и сказала той Маше, что отец у меня расстрелян и что в анкете я про это не написала.

– Вот черт вас дернул!

– Да. А утром эта Маша пошла в деканат и донесла, что я дочь врага народа.

– О господи!

– Да… И в тот же день меня отчислили.

Историй было много. К сожалению, я не успела их все прослушать. Антон обычно нас растаскивал по разным комнатам. Я уходила с ним в родительскую спальню, а Боевая старушка отправлялась в маленькую коробочку, которая раньше была детской моего мужа. В этой норке, отрезанной от большой комнаты, не было окна, там помещались только кровать и стол. Старушка погружалась в свою постель как в лодку, и уплывала в потусторонние миры.

Все знали, что скоро она умрет, поэтому горючими слезами никто не обливался. Умирать и рождаться – нормальные вещи для человека, в этом нет ничего удивительного, так что в нашей семейке и то и другое было принято как должное.

…Роза Михална накрывала большой красивый стол. Салатники хрустальные, салфеточки, цветочки… Она готовила не то чтобы поминальную тризну, а скорее большой семейный обед. В чугунной кастрюле что-то булькало, по виду вроде бы лапша, но я уже знала, что обычной лапшой Роза Михална не потчует.

– Чихиртма, – она меня просветила.

А кто бы сомневался!

Я сняла с плиты засвистевший чайник. Кинула в чашку пакетик, Роза быстро туда опустила чайную ложечку и объяснила, хотя и не в первый раз, но все равно на всякий случай:

– Когда наливаешь в стекло кипяток, нужно обязательно ставить железную ложку…

– Да, да, – кивнула я.

– Чтоб стекло не треснуло.

Мать моя была тут же, на кухне. В зеленый домик она пришла первый раз после нашей свадьбы, и Роза Михална дала ей задание по силам: вручила нож и батон вареной колбасы.

– …Так вот… – моя мама продолжала разговор, – и что я прочитала в нашей конституции!..

Роза добавила зелень в свою чихиртму и усмехнулась:

– И что ж ты там такое прочитала?

– Статья девятая, – процитировала мама, – «земля и другие ресурсы могут находиться в частной собственности». В частной! – Она погрозила ножом. – Все наши алмазы, наша нефть, наш газ, наш лес… – Мать вздохнула и пропела: – Наши ре-е-еки!..

Свекровь не повела и бровью. Розу Михалну такими воззваниями не пробьешь, она давно приватизировала свой сад и заодно прикупила участки соседей. А мать моя всерьез расстроилась, не знаю уж, каким макаром ей попала в руки конституция, наверно, кто-нибудь забыл на лавочке, но девятую статью она приняла близко к сердцу.

– Все, мы теперь колония. У нас ничего нет, все в собственности у американцев!

Роза Михална улыбнулась снисходительно и говорит:

– Дорогая, кто тебя учил так резать колбасу?

Я видела, что мать моя все это время вытворяла с «Докторской» колбаской. Она ее рубила. Тыщ! Тыщ! Тыщ! И мудрейшая Роза начала ей доходчиво объяснять:

– Вареную колбасу нужно резать ровными кружками, а копченую…

У ворот остановилась черная «Волга». Оттуда вышел маленький, но очень важный старикан, при нем была опрятная старушка с корзиночкой яиц. Это были Дед и Бабуля, родители нашего любезного папочки.

Роза Михална их встретила лично у зеленой калитки. Она расцеловала на виду у изумленной публики свою свекровь, которая когда-то колотила ей окошки.

– Проходите, мама. Мы заждались.

И Деду, который рыкнул «Уберите кобеля!», Деду тоже она улыбнулась:

– Здравствуйте, папа! – как ни в чем не бывало.

Дед обернулся на свою машину и щелкнул брелочком. Оказывается, он всегда мечтал о черной «Волге». Раньше, если помните, на «Волге» у нас ездило партийное начальство. Дед тоже был начальством и коммунистом, но статуса ему немножко не хватило, и он проездил на «Победе» до самой пенсии. И вот сто лет спустя из всех машин, которые продавались на рынке, он выбрал именно черную «Волгу». Ему говорили: «Зачем тебе эта рухлядь, ты вбухаешь в ремонт кучу денег…» Но Дед купил.

– Да… – Роза Михална пыталась подобрать словечко и, безусловно, нужное нашла. – Да, папа… Вы у нас теперь шишка! Член политбюро!

Дед улыбнулся, что-то прокряхтел у калитки и пропустил Розу вперед. За этими реверансами наблюдала вся улица. А я во дворике стояла с ребенком на руках, и на меня надвигалась Бабуля.

– Где наш красавчик? – закудахтала она. – Где наш Антон Антоныч? Где наш мальчик?

Я предъявила ей ребенка. Старушка принялась его рассматривать с тревогой, как будто боялась обнаружить изъян. Она немножко подзабыла, как обращаться с двухмесячными детьми, и ухватила малыша не вдоль, а поперек.

– Не держит голову, – заметила Бабуля. – Да он же голову не держит!

Она еще немножко потрясла ребеночка для чистоты эксперимента… И что ты будешь делать! Голова подозрительно болталась. Это был чудесный повод для беспокойства.

– Ох, что ж он голову не держит?! – накручивала старушка. – Ведь он же голову не держит!

Бабуля посмотрела на меня с надеждой, что я сейчас же, как хорошая мать, вскочу на коня и помчусь по врачам, но я стояла, как коза, и улыбалась. С ребенком было все в порядке. Проблемы были у бабушки.

Она являлась продуктом нашей тяжеленькой промышленности до такой степени, что на ней можно было поставить гостовское клеймо. Во всем она старалась разглядеть какую-нибудь заподлянку. Самолеты падают, машины бьются, дети болеют, невестки дурят, соседи завидуют… Подозрительность и закрытость – это были стандартные для ее поколения характеристики. Открытое проявление эмоций порицалось. Смеяться вслух нельзя – смеются только дураки, реветь запрещено – не стоит радовать врагов своей печалью. А потому что «люди злые кругом, могут сглазить» – эту фразочку не только она, но и многие другие в нашем городе любили повторять.

А мы-то, наивные дети, тогда, в девяностые, считали все это пережитками коммунизма, влиянием идеологии… Ничего подобного, «не высовывайся» – это древнейшая стратегия. Народ наш русский давно подметил: те, кто живет нараспашку, первыми получают по морде. Поэтому в целях безопасности нужно слиться с ландшафтом, то есть жить как все.

По детству мы наивно полагали, что мыто уж заржем, когда захочется, и зарыдаем где придется. Не тут-то было, господа! Совсем не просто избавиться от генетических рефлексов. Нас с другом Зильберштейном отливал тот же самый завод, что и Бабулю. Поэтому и мой системник жутко тормозил. Так что сейчас я тупо пялилась на новое Бабулино платье и молчала. В моем сознании пропищало как из суфлерской будки: «Какое удачное платье! Как оно вас освежает!» – но, увы, в эфир я этот комплимент не пропустила. Не научили нас вот так просто в открытую восхищаться и комплименты говорить. Поэтому пришлось в десятый раз услышать: «Что ж он голову не держит! Да что ж он голову не держит!»

– За стол! Все за стол! Мама, проходите, пожалуйста! – спасла меня Роза Михална.

И все почапали к столу, расселись, принялись спрашивать, что там в кастрюльке так вкусно пахнет, и Роза разливала по тарелкам чихиртму, и все повторяли за ней «чихиртма», «чихиртма»…

А я осталась в саду за летним столиком. Ребенка покормила и смотрела, как он засыпает у меня на руках. Мне очень нравился мой сын, особенно когда молчал. И если бы не всякие дела, я так могла бы час и два сидеть с ним и рассматривать маленькие пальчики – под солнцем они насквозь просвечивали, как дорогой фарфор. А я под тем же освещением была похожа на черта. Волосы наспех затянуты в хвост, майка болтается, джинсы висят, сама вся бледная, ручки тонкие, под глазами синяки…

– Детка, – выглянула ко мне Роза Михална. – Иди покушай.

– Да ладно… – Я не хотела оставлять ребенка. – Я тут с тарелкой сяду.

– Что ладно? Нужно и о себе думать. Он же спит у тебя. Положи дите в колясочку и поешь спокойно, как человек, за столом.

Мать моя тоже вышла и сразу начала меня тонизировать.

– Что сидишь как лахудра? Пойди причешись. Заплети косичку.

Роза погладила меня по плечику все тем же твердым успокаивающим жестом и сказала:

– Девочка у нас скоро ноги протянет.

Из парка доносилась музыка. В субботу там всегда была дискотека, с обеда оркестр играл вальсы для пенсионеров, а вечером на площадку приходил молодняк.

– Когда у меня Лева родился, – припомнила Роза, – ох, как мне было тяжело… Ношу его вот тут, по саду, качаю… Он орет… А в парке музыка играет. И все идут на танцы, а я ношу. И так мне было непонятно в двадцать лет: как же так! Все идут на танцы, а я не иду!

– Я наплясалась выше крыши, – говорю, – четыре года с этой дискотеки не вылезала.

– Заплети косичку, – повторила мама.

– Пойди поешь, – позвала свекровь.

Роза Михална укатила коляску в тенек под старую грушу, и я оставила там сына. Действительно, нужно было поесть, тем более что лапша, точнее чихиртма, была превосходная.

За столом было весело. Мой муж развлекал родственников анекдотами про нашу Боевую старушку.

– …посмотрели мы с ней Бородинскую панораму, а потом она говорит: «Сейчас я отведу тебя в настоящий ресторан». И мы пошли с ней в «Прагу». Марья Ивановна там заказала кучу всякой еды. Я помню, было мясо в горшочках, какие-то биточки, бутерброды с икрой, шампанское, десерт…

– Еще и десерт!

– Но как же! Марья Ивановна не могла отобедать в «Праге» и не попробовать фирменный десерт! Она заплатила по счету двадцать пять рублей…

– …а зарплата тогда была сто двадцать, – напомнила Роза Михална.

– Марья Ивановна заплатила четвертной – и глазом не моргнула. И рупь еще оставила на чай. Мы промотали с ней в Москве кучу денег. Стояли там в каких-то очередях, и она там со всеми знакомилась, и всем рассказывала, что ездила на встречу с однополчанами. Мы чуть не опоздали к поезду. Я бежал впереди к вагону, она неслась за мной, толстуха с двумя сумками… А на шее у нее как бусы висели рулоны туалетной бумаги.

– Туалетная бумага… – усмехнулась Роза Михална. – Это был жуткий дефицит.

– Какая прелесть! – зааплодировала мама. – Какая чудесная женщина! Царство небесное Марье Ивановне!

Бабуля аккуратно посмеивалась вместе со всеми, хотя при жизни Боевой старушки она ее не любила. И Марья Ивановна тоже считала Бабулю нерусской. Они никогда бы не согласились добровольно породниться и никогда не стали бы дружить, слишком разными были наши старухи. Но в том и фокус, что в детской коляске под старой грушей спал мой сын, и в нем преспокойно смешалась кровь и одной и другой.

Чудесно спал ребенок – на свежем воздухе, в тенечке, я даже удивилась: он никогда не спал так долго, и я уже не знала, куда себя пристроить. Пошла к вольерам. Собаки тоже были сонные от жары, они раскидали по земле свои черные туши и лежали, как мертвые, только щенки подходили к решетке и потягивались.

Свекровь мне вынесла за летний столик чай с молоком и снова начала внедрять, что долго я не протяну, что от меня через полгода ничего не останется, что я сорву иммунитет…

– Пойди, поспи, – она мне раза три сказала.

И мама снова:

– Заплети косичку! Заплети косичку!

Наверно, нужно было пользоваться возможностью и причесаться, и косу заплести, и привести свою бледную рожу в порядок… Но вместо этого я почему-то вдруг достала из коляски своего ребенка и присела с ним в кресло. Роза Михална мой юмор не поняла.

– Спит мальчик! – она шептала строго. – Что ты в него вцепилась?

– Спасибо за чаек, – я ей ответила. – Огромное!

– Как знаешь, деточка… – Она обиделась. – Как знаешь…

На газоне вертелась автоматическая поливалка, у Розы всегда были самые новые приспособления для сада. Эта система разбрызгивала струи по кругу, и вода доставала и траву, и виноград. Он еще не поспел, но сверкало все это под солнцем очень красиво – и гроздья, и листья, и капли воды. Я наклонила голову немножко вбок и увидела радугу. Сижу, смотрю на эту радугу, губами осторожно трогаю макушку спящего ребенка и ни о чем вообще не думаю. Такая тишина была в моей душе, которая с тех пор ни разу не повторилась.

Меня никто не беспокоил, только Бабуля пару раз прокряхтела: «Да что ж он голову не держит?», «Что ж он голову не держит?», но Роза быстро упаковала ее обратно за стол. «Тортик, мама, у нас отличный тортик…»

19. Старая груша

Деньги нужно тратить легко и со вкусом, пока в тебя не бабахнул снаряд.

Семья Бабули была вполне благополучной по советским меркам, и даже отец у нее вернулся с фронта живым. Правда, без руки, все-таки стратегия «не высовывайся» стопроцентной гарантии не дает. Он был санитаром, ему оторвало руку, когда он выносил раненого с поля боя. С его возвращением связана одна интересная история, которую Бабуля за тортиком и рассказала. А я подслушала в распахнутую дверь.

Возвращается отец с войны, одна рука отсутствует, в другой несет трофейный «Зингер». Идет он по родным местам, видит следы бомбежек, оборванных детишек, беспокоится, конечно, за свою семью и видит – все обошлось. Дом уцелел, дети вышли навстречу, все трое живы и здоровы, жена на плечи кинулась. Он ей вручил подарочек и спрашивает: «Ну как вы тут, не голодали?»

– А мама выдвигает ящик из комода. – Бабуля это говорила почти шепотом, – а в шкафу у нее – деньги.

Денег был полный ящик. Этого отец не ожидал. «Откуда столько?» Он испугался.

– А мать заплакала… – Бабуля тоже прослезилась, – и в хлев его повела, там корова наша стояла.

Любую свекровь можно к себе приспособить. И многие невестки с этим успешно справляются. А если нет? Если невестка не напрягается, значит, скорее всего, сынок подкачал. Значит, нет у мальчишки тех бонусов, ради которых молодая жена готова закрыть глаза на проделки его мамочки.

Всю войну осторожная женщина берегла свою корову. Прятала ее в сарае, чтобы злые голодные наши люди не украли, не зарезали, не сглазили. Она пасла ее ночами в потайных лужках и там же, пока никто не видит, косила ей на зиму сено. Как только гавкнет собачонка, женщина вставала и бежала во двор проверять свою корову.

– А без коровы мы бы и не выжили, – качала головой Бабуля. – В городе все голодали. Соседские-то дети пухли с голоду, а мы – нет, не пухли.

Корова была молодая, молока давала достаточно и на семью, и на продажу. Умная крестьянка делала из молока квашенку, а Бабуля, она была тогда маленькая девочка, бегала с железным бидоном на вокзал и там эту квашенку продавала.

Через нашу станцию проходили военные эшелоны, линия фронта была рядом, в пятидесяти километрах. У нас поезда тормозили на стоянку, солдаты выпрыгивали из вагонов и смотрели, что продают на перроне. Бабуля со своим бидончиком и с алюминиевой кружкой к ним подбегала. Они выпивали свежую домашнюю квашенку тут же и давали девочке денежку, она ее прятала в карманчик, а эшелоны ехали дальше на фронт последние пятьдесят километров.

– Почем была квашенка? – свекровь моя спросила.

– Да уж я теперь и не помню, – прокряхтела Бабуля. – Когда деньгами мне платили, а иногда подходит какой-нибудь солдатик, говорит: «Денег нет…» А я ему: «Что есть?» – «Соль, спички…» – «Ну, давай соль». Он мне и отсыплет стаканчик, а я все матери несу и братишкам.

На деньги, которые заработала корова, отец построил новый дом, не коттедж, разумеется, но крепкий, крытый железом, там до сих пор живут Деды. Желтый домик я его назвала, потому что он всегда выбелен бледной бежевой краской, которая не бросается в глаза.

Интересно, что после войны Бабуля никогда и ничего не продавала, а тех, кто выходит на рынок, она называла презрительно – «торгаши». Сама она, конечно, приходила регулярно покупать и творожок, и сметану, но, как и многие в нашем городе, считала всех продавцов спекулянтами, а торговлю занятием не вполне приличным. Ей даже приходилось иногда ругать Антона за то, что он убегал торговать на рынок за компанию с другой своей бабушкой.

Несмотря на все репрессии, Боевая старушка по природе своей так и осталась купчихой. Она любила развлечься торговлишкой и время от времени выходила на рынок продавать свои знаменитые груши.

– Она же учитель! Ветеран войны! – возмущалась Бабуля. – Да неужели ей не стыдно? Еще и ребенка с собой берет! А если вдруг знакомые увидят? Что люди скажут?

Боевая старушка об этом даже и не думала, ее никогда не парило, что скажут люди.

Рынок был для нее развлечением, она любила шумную толкучку, со всеми весело болтала, и на базаре ее знали все.

Грушки уходили влет. Обычно она привозила в тележке четыре ведра Гигантского Бергамота, а этот сорт у нас пойди еще найди. В городе эти груши звали царскими, ни у кого таких груш не было, только у Марьи Ивановны.

Мой друг Зильберштейн, как маленький купчишка, отвешивал килограммчики ручными весами с пружинкой и без ошибки отсчитывал сдачу. Он аккуратно складывал денежки в кошелек, но старуха-оторва спускала их тут же на рынке.

Боевая старушка любила транжирить, она покупала все, что ей вдруг захотелось, для дома и для души. Ей хотелось новое красное ведерко, ей хотелось дыньку, и шерстяные теплые носочки, и новый фартук, и конфетку, и внуку пистолетик, и требухи говяжьей она не забывала прикупить в мясном вонючем павильоне, потому что дюже вкусные пирожки получаются с начинкой из требухи.

– Бабушка, – спрашивал ее маленький экономист, – где деньги? Ты же потратила все, что мы выручили.

– Эх! Однова живем! – веселилась Боевая старушка.

Антон не понимал, в чем смысл ее торговли. Ему хотелось видеть какой-то результат. Но кошелек всегда был пуст, когда они возвращались домой и Антон катил за веселой толстухой тележку, груженную разной ерундой.

А смысл был! Нет, не на ветер Марья Ивановна пускала деньжонки. Боевая старушка старалась для меня, она научила внучка не жадничать. И ни о чем не жалеть. Поэтому все так и ржали у нее на поминках. И свекор мой, наш папочка любезный, без зазрения совести смаковал старые байки про любимую тещу.

– Марья Ивановна очень любила пионеров и день пионерии. Двадцать второго апреля, в день рождения Ленина, они всегда к ней приходили сюда вот, в сад, на субботник. Пионеры продирались через густые заросли, копали ей небольшой пятачок, и она изображала там какие-то посадки…

– Как трогательно! – Мать моя стонала. – И у моей мамы в саду тоже всегда черт ногу сломит…

– Да, огородом Марья Ивановна не сильно увлекалась. Больше всего она любила доверительные беседы. Марья Ивановна очень гордилась, что к ней пионеры могут обратиться с любым вопросом. И вот как-то раз спросили у нее пионеры: «Скажите, Марья Ивановна, а кто такой настоящий пионер?» Марь Иванна посмотрела на них суровым взглядом: «Кто такой настоящий пионер, вы спрашиваете?» – «Да! Да! Скажите, Марья Ивановна, кто же такой самый настоящий пионер?» И тогда Марья Ивановна подняла бровь и отвечает: «Настоящий пионер, ребятки, – это тот, кто всегда говорит только правду. Только правду! Даже если это неправда!»

Любезный папочка смеялся звонко, как бессовестный мальчишка. Он сам был одним из тех пионеров, которые приходили в зеленый домик на субботник.

– Какая прелесть! – рукоплескала моя мать. – Браво! Браво!

И вдруг посредине веселья раздался гром. Послышался треск, как будто ударила молния. День был ясный, без намека на изменения погоды, но треск повторился, и громыхнуло еще сильнее, как будто молния ударила совсем близко. Я повернулась на звук и увидела, что это никакой не гром, не молния, а это ломается древесный ствол и валится огромная столетняя груша.

Дерево падало медленно, тяжелые сучья рвали электрический провод, а детская коляска, которая осталась стоять под кроной, перевернулась, ее прижали к асфальту тонкие ветки.

Все выскочили на улицу, и муж мой тоже. Все видели, как груша ложится и занимает проезд во дворе. Антон бросился к коляске, как вратарь к мячу, он вырвал ее из груды веток, и вы бы видели его глаза, когда он обнаружил, что сына нашего там нет. Он побледнел, когда смотрел на мятую коляску – рама у нее погнулась, ветки порвали колпак… А я сижу такая тихая в кресле и качаю малыша на руках.

Все от волнения сразу завизжали. Точнее, завизжала моя мама.

– Как страшно! Господи! Как страшно!

Свекровь вздохнула тяжко:

– Мамина груша…

– Я прямо чувствую, – любезный папочка передернул плечами, – она где-то рядом стоит… Марья Ивановна!

– Молебен! – Мать вспомнила. – Нужно срочно заказать молебен!

– Потише, потише, потише… – повторяла Бабуля.

Все подошли взглянуть на ствол. Внутри образовалось огромное прогнившее дупло. В нем можно было поместиться человеку, я, например, могла бы спрятаться вся целиком в этой полости. Неизвестно, сколько лет эта груша держалась на честном слове, и непонятно, как до последнего дня приносила плоды. От тяжести она сломалась легко, как спичка. А может, не от тяжести, а так же как хозяйка, от усталости и внутренней, как говорится, пустоты.

– Сорокоуст заупокойный! Срочно!

Мать побежала в церковь, свекор пошел искать каких-то электриков, Левушка полез проверять, нет ли в дупле царских червонцев, Антон позвал его снимать сильнейший стресс. Мы с Розой остались вдвоем возле мертвой груши.

– Странно… – Она опять вздохнула. – Как все это странно…

– Вы про грушу?

– Ты понимаешь, детка… – Она поправила прическу. – Я раньше никогда не думала о смерти. Всегда была уверена, что мне еще не скоро, что передо мной большая очередь… Потом как-то эта очередь становилась короче, короче… Сначала бабушка ушла, потом отец… Но я все равно о смерти не думала, потому что меня прикрывала мама. А теперь я в этой очереди первая…

Я хотела сказать что-нибудь теплое, что-то лиричное крутилось у меня на языке… Мысль перебили Дед с Бабулей. Они важно садились в черную «Волгу». Мы с донной Розой переглянулись, и глаза у нас обеих коварно загорелись.

– Роза! – Бабуля опять начала. – Роза! Ну ты-то хоть внимание обрати!.. Ведь мальчик голову не держит! Ох, что ж он голову не держит!

Роза Михална подошла к черной «Волге».

– Спасибо, мама!.. Что навестили.

Она изобразила на прощание дипломатическую улыбку и прихлопнула блестящую черную дверь.

20. Рабочие будни молодых невесток

Семья – закрытая система, каждый новый элемент она отторгает как инородное тело. Поэтому молодым невесткам ломиться в друзья не стоит, но улыбнуться лишний раз спина не отвалится.

Вы слышали, конечно, что Чингисхан десять лет был в плену, прежде чем захватить пол-Европы? Если вдруг не слышали, тогда проверьте, могу немножко и приврать. А можете не проверять, я помню – десять лет просидел Чингисхан в одиночке, в китайском плену, там у него и возникла идея про Золотую Орду.

Положение молодой семьи, где муж студент и у него нет денег, кое в чем очень напоминает темницу. Потенциал ваш может быть каким угодно, но ручки связаны. Поэтому сидите и копите силы, пока не получите свой красный диплом.

На каникулах Антон, как обычно, решил немножко подработать – естественно, у папы в родной семейной фирме, которая только начала выползать из гаража. Поэтому мы и приехали к родителям – но нет, ни в коем случае не в зеленый домик. Мы поселились на приграничной территории. Я выгрузила свои манатки на квартире – на той самой резервной квартире, которая служила семейству Розы перевалочным пунктом.

Рядом находилась наша школа, из большого окна было видно ее стадион. Тут же под окном стояла лавочка, на ней сидели неприятные старушки и секли. Когда я проходила из машины в подъезд, старухи тянули шеи, чтобы рассмотреть ребенка, и прямо на лавочке без всякой генетической экспертизы бабки подтвердили отцовство.

«Похож», – сказали бабки. «Ну, слава богу» – обрадовалась я.

Весь месяц, что я прожила на квартирке, старухи с лавочки являлись моим единственным обществом. В большое окно, которое было у меня всегда открыто, они следили за моими передвижениями, так что жила я как в реалити-шоу.

Старухи знали, когда ребенок проснулся, когда поел, когда я выхожу с ним погулять, когда укладываю. Тут же, во дворике, болталась веревка, на ней я сушила детское белье. Пока я вешала пеленки, мой сын так орал, что его было слышно не только на лавочке, но и в соседнем доме.

– А потому он у вас такой беспокойный, – бухтели противные бабки, – что вы живете как цыгане. С кошками и собаками.

Ну что тут скажешь? Кот был, он жил в квартире самостоятельно, присматривать за ним не приходилось. Кот сам залезал в форточку, сам находил еду и постоянно прыгал в детскую коляску, ему понравилось это уютное местечко.

Когда-то этот кот был персидским, но сильно истаскался, и на лето его остригли. Он выглядел ужасно, сильно постарел, но Роза Михална своего кота на произвол судьбины не бросала. Для кота из зеленого домика регулярно присылали кошачий корм. Для кота присылали, а про меня забыли. Внезапно оказалось, что пирожки и горшочек маслица невестке не полагается.

Я попала в забавную русскую ситуацию, в которую часто попадают у нас все приграничные объекты. Возьмите, например, кусок дороги, которая ведет из Липецка в Тамбов. Вот едешь, едешь по асфальту, и вроде бы все гладко, и ты в душе немного даже радуешься: «Хорошую дорогу липецкие забабахали»… А потом раз, и где-то на середине пути – яма. И год, и два ты ездишь той дорогой, и везде тебе гладко, и время от времени на трассе проводят ремонт, разметку обновляют, а эта яма на границе областей так и болтается. Ее никто не ремонтирует, потому что Липецк говорит – это тамбовская яма, а Тамбов говорит – там вообще не наша территория. Примерно так же вышло и со мной.

Я жила в родном городе приблизительно на половине пути между мамой и свекровью, и при этом оказалась с пустым холодильником. Моя мать была уверена, что я живу под крылом большого дружного семейства, и, значит, за меня и за внука не нужно волноваться. Свекровь, в свою очередь, не беспокоилась за чужую дочку, у которой под боком есть родная мама. А муж… Антону за его труды в семейном бизнесочке, как и прочим работникам, полагалась зарплата в конце месяца. Он оставил мне летнюю стипендию и пропал, папе нужно было помогать.

Мой свекор выбивался из сил. С тех пор как он решил заняться дистрибуцией собачьих кормов, его жизнь превратилась в сплошные поездки. Каждый день нужно ехать – то на базу в Москву, то по клиентам, за двести километров, за пятьсот… Любезный папочка засыпал за рулем. Но, к счастью, вовремя просыпался.

Что такое дистрибуция, в то время мало кто знал. Мой свекор всю жизнь был инженером на литейном заводе, он делал бомбы для военной промышленности, откуда он мог узнать про бизнес? Бизнесу тогда учился Антон, а старшее поколение училось отстреливаться от бандитов.

Однажды мой свекор приехал из командировки подозрительно бодреньким. Большие его глаза не погасли, как обычно, после тяжелого рейса, а блестели нездоровым огонечком.

– Что случилось? – Роза сразу заподозрила неладное.

– Ограбили, – ответил свекор и спросил: – У нас, случайно, водки нет?

Тогда это было обычное дело. Бандиты прокалывали колесо и ждали, когда водитель выйдет из машины, полезет в фургон. Пока он лез, бандиты забирали с переднего сиденья сумку с деньгами. Что интересно, грабители поджидали серую «газельку» нашего любезного папочки именно в тот день, когда он вез оптовикам большую сумму – весь кредит, который брал на год.

Свекор поменял колесо, сел за руль, заметил, что сумка с деньгами пропала, и понял, что целый год его работы вылетел псу под хвост. По старой советской привычке в случае неприятностей обращаться в милицию он заехал в ближайшее отделение, и там ему действительно очень сильно помогли.

«Никого мы не поймаем, – сказал ему дежурный, – на это даже не надейся. А если и поймаем, то не скоро, и денег ты в любом случае не вернешь. Так что можешь вообще не писать заявление, неизвестно еще, из какой они области, то ли наши это были бандиты, то ли…»

Наш папочка не знал, что дальше делать и куда идти. Ему очень хотелось спросить у кого-нибудь: «И что мне теперь делать?» – но посоветоваться было не с кем, поэтому он спросил дежурного:

В России не любят детей и не любят невесток. Так у нас повелось исторически. Невестка у нас по старинке – инкубатор и бесплатная рабочая сила. Дети – обуза. Ни одно, ни второе ценностью не считается. Всё! Эту дикость пора отменять, точно так же, как отменили крепостное право. Сейчас запишу новый женский закон специально большими буквами.

НЕВЕСТКУ НУЖНО ЛЮБИТЬ. ДАЖЕ ДУРУ. ХУЖЕ НЕ БУДЕТ.

– И что теперь мне делать?

А этот опер оказался гениальным бизнес-тренером. Он просто и спокойно расписал весь алгоритм дальнейших действий.

– Мужик, не кисни, – дал он такую установку, – ничего страшного у тебя не случилось. Ограбление – это нормально. Тебя не грохнули! Ты это оцени.

– А деньги?

– Деньги! – Опер засмеялся. – Деньги – это вообще не проблема. Вот смотри, у тебя новая тачка. Продаешь ее, купишь немножко попроще, а разницу – в дело. Там опять подзаймешь немножко, там, глядишь, в своей оптовке еще отсрочку выбьешь – и так потихонечку, потихонечку и попрешь. Наценку ты какую ставишь?

– Десять процентов, – ответил наш любезный папочка.

– Ты че?! Мужик, какие десять? Кто сейчас крутится за десять? Ставь тридцать, не сомневайся даже, и все у тебя попрет.

– Да… – Свекор выдохнул, ему немножко полегчало, – придется цены повышать.

– Не сегодня, не сегодня. – Опер проводил его до дверей. – Сегодня надо отдохнуть. Снять стресс. Домой вернешься, водки выпей, стаканчик залпом и спать ложись.

Наш папочка любезный так и сделал, съел кашки гречневой, выпил водки стакан и пошел спать. А Роза? Как вы думаете? Что ему сказала донна Роза? Да ничего! Водку она пить не стала, взяла таблетку снотворного и тоже пошла спать. А утром все началось сначала: звонки, заказы, накладные, погрузка и опять в дорогу.

Антон уходил на работу в зеленый домик и оставался там до ночи. Если вдруг они с отцом освобождались от своих трудов немного раньше, работа находилась у мамочки. Роза Михална постоянно модернизировала подворье. Цемент, доска, железный уголок, гипсокартон – это ее любимые игрушки. Так что в свободное время Антон с братом Левушкой отделывали первый мамин цветочный магазинчик.

В общем, жизнь в зеленом домике бурлила. И понятно, когда кругом такая веселуха, кто же вспомнит про бедную девочку, которая с утра до ночи нянчится с младенцем. Трехмесячный ребенок – это же такая скука. Сплошные вопли, постоянное кормление и каждый день одна и та же песня: «У незнакомого поселка! На безымянной высоте!»

Обо мне забыли, и это было неплохо. Из-за постоянного недосыпа я стала слишком раздражительной, меня бесило все: и орущий ребенок, и заточение, и летняя жара, и пустой холодильник, и друг Зильберштейн меня тоже бесил.

Поздно вечером Антон возвращался и падал в кровать. Он что-то мне рассказывал про мамин магазинчик.

– Название… Никто не мог придумать… Но тут приехал Левка и нарисовал вывеску. Большие буквы – «РОЗА». И шипы! Потом пришлось все это немножко отметить. Мама приготовила такой обалденный хаш. Я хотел тебе позвонить, но думал, вдруг ты отдыхаешь…

У меня не было сил все это слушать, я засыпала при первой же возможности и старалась не смотреть на Антона – он слишком похож на свою маму, и это тоже почему-то стало неприятным. Я корчила ему кривые рожи и отворачивалась в подушку, чтобы случайно не заорать. С такими нервами мне самое место было в темнице, то есть на резервной квартирке.

Вы спросите, конечно, почему же я сама спокойно не взяла колясочку и не наведалась в зеленый домик? Почему? Потому что я королева и заодно столбовая дворянка, таким, как я, нужно особое приглашение.

21. Ворованное мясо

Невестка не должна обижаться на свекровь, точно так же, как боксер на ринге не обижается, когда его ударили по морде.

В первое время у меня еще оставались какие-то несчастные копейки. Утром, проплывая с коляской мимо местного гастронома, я заранее рассчитывала, сколько придется потратить на пакет молока, на пачку масла для овсяной кашки… Когда копейки кончились, мои расчеты стали проще. Теперь я только сомневалась, какое молоко купить – обычное или сгущенное. Обычное было полезнее, но я покупала сгущенку, хоть чем-то же надо было себя порадовать.

Старухи, те, что секли на скамейке, угощали меня урожаем со своих огородов. Одна была противная, в спортивной красной шапке, она приперла мне ведерко молодой картошки, помидоры, морковь…

– Овощишки возьми! – заорала она. – Да помой! Да поешь! Да не вздумай выбрасывать. Да привет передай Марье Ивановне!

– Умерла, – говорю.

– Что? – Старуха оказалась совершенно глухой.

– Умерла.

Невестки очень часто бывают гордыми. Они не просят помощи у свекрови, предпочитают делать все самостоятельно. Похвально. Я тоже была такой. Валилась с ног, тянула лямку, лишения терпела, преодолевала трудности. И только лет через пятнадцать до меня дошло: гордость – это достоинство посредственности, талантливые женщины умеют сколотить команду и даже собственную свекровь превращают в свою помощницу. Я понимаю, что на вашей где сядешь, там и слезешь… Но вы попробуйте. А я постою, подожду, пока вы мне отпишетесь о своих успехах.

– Мы с ней вместе на рынке стояли…

– Передам! – Я кивнула, к чему надрываться. – Что?

– Привет передам!

Короче, я не жаловалась. Овощишки – отличная еда для кормящей матери, такой стройняшкой, как в то лето, я не была никогда.

Моя свекровь появилась на этой квартирке только один раз. Она просто заехала по пути оставить корм коту и заодно забрать утюг, он ей срочно потребовался.

– Ну, как ты тут? – она спросила. – Все нормально?

– Нормально, – говорю. – Чайку попьете?

Я думала, мы поболтаем, поставила чайник, приготовила чашки…

– Нет, деточка, спешу.

Роза Михална торопливо открыла кухонный ящик и достала оттуда чайную ложечку.

– Когда наливаешь в стекло кипяток, – она напомнила, – всегда опускай туда железную ложку. А то треснет.

Чашка у меня на столе стояла фаянсовая, такая не треснет, но я возражать не стала.

Свекровь окинула знаменитым хозяйским взором свои владения и тяжелой поступью прошла к гладильной доске за утюгом. В углу она заметила кошачью шерсть и пыль. Ее глаза остановились в этой точке, датчик запищал… Я тоже эту пыль заметила и дернулась за шваброй.

– Ничего, ничего, детка, – сказала Роза Михална. – Я понимаю, сейчас тебе не до этого.

Дамы!.. Сейчас я хочу прерваться и поржать. Давайте вместе посмеемся над этой хрестоматийной пылью. Она неистребима и вездесуща. Все эти каменные морды, которые мы делаем друг другу, – это пыль. И мелкие замечания, и незаданные вопросы, которые ложатся слоями, – это тоже пыль. И страхи глупые, которые пытаемся смахнуть влажной тряпкой, – тоже пыль. Но ведь какая хитрая пылища! Даже мудрейшие не могут ее не заметить.

Почему? Да потому что мы – зверушки. Природа наших негативных эмоций уходит в наше животное начало, да, да, да. Чужая самка на твоей территории – это неприятно. Настороженность возникает неизбежно, как пыль, если две женщины встречаются в тесном пространстве. Поэтому мы с Розой посмотрели друг на друга как два енота – она с утюгом, я со шваброй – и разбежались.

А между тем мой холодильничек был пуст. Вскоре это рассекретили, и, разумеется, это сделала моя мама.

Она пришла, вспотела по дороге, устала от жары. Принесла мне мешок с подарками, накупила шмотья для меня и ребенка. Я налила ей чашку чая, тарелку с яблоками пододвинула, салат из овощишек предложила… И стою, ребеночка качаю. Мать моя заерзала на стуле и начала тревожно озираться на стерильной кухне, где не было следов нормального обеда. Ни вкусных запахов, ни грязной посуды – ничего.

– Есть гречка, – я сказала. – Хочешь, сварю?

Гречка – нормальная еда вообще-то, жутко чистит организм. Но мать моя тогда еще об этом мало знала, она открыла холодильник, увидела пугающую белизну и завизжала.

– Кошмар! Ты сидишь тут голодная! Да ты хоть думаешь, какое после этого у тебя будет молоко!

Она хлебнула воздуха, кого-то обругала:

– Сволочь!

И дверью хлопнула так сильно, что штукатурка треснула. Ребенок заревел, кот спрятался под ванну. Я испугалась, что моя разъяренная мать направится прямиком в зеленый домик и подожжет его. Но обошлось. Она сгоняла к той дальней родственнице, что с мужем и с любовником резвилась у меня на свадьбе, заняла немного денег, купила мне цыпленка, сыр, масло, молоко… Пакет она с такой злостью шваркнула, что яйца в пластиковом контейнере треснули. И опять на меня заорала:

– В чем дело? Я не могу понять! Скажи, когда ты успела спровоцировать такое поганое к себе отношение?

Мне пришлось ее срочно выпихивать, пока она не закрутила драматический сюжет с длинным монологом.

– Иди, – я ей сказала. – Все, иди. Нам спать пора.

А что я должна была делать? У моей мамы были слишком устаревшие представления об этой жизни. Она всерьез считала, что если под твоей крышей появляется гостья, тем более мать твоего внука, то о ней необходимо заботиться. Позванивать там иногда, не ждать, пока протянет ноги, а заблаговременно передавать невестке горячий ужин… И прочее из жизни первых христиан.

Роза Михална была гораздо более современной, у нее к этой жизни был западный подход. Независимость и самостоятельность – это же и есть наши главные европейские ценности, чтобы их сохранить, нужно следовать принципу «никто никому ничего не должен».

Моя мать про такие кренделя и не слышала. Если бы я начала объяснять ей эту новую прогрессивную теорию, она бы сразу разоралась на меня и обвинила в сатанизме. Она была уверена, что все должны всем. Поэтому я ей сказала:

– Все хорошо у нас. Ты просто зашла неудачно. Я как раз собиралась готовить гаспаччо.

Она ушла, я вывалила на сковородку разбитые яйца и заревела. Мне снова стало жалко маму. На ней болталась моя старая юбка – та самая, с булавкой на месте верхней пуговицы, мама ее донашивала, а мне купила новых тряпок. Они валялись на полу в пакете, из-за этого холодильника я даже не успела их примерить.


Конечно, все это были обычные женские глупости. И в этом недоразумении с холодильником совершенно некого винить. Вы, может быть, хотите поругать за это Розу Михалну? И может быть, даже скажете, что Роза мудрее и старше, поэтому и напрягаться нужно было ей? Нет, девушки, оставьте маму Розу. И меня не стоит ругать слишком сильно, потому что, увы, в двадцать лет у меня еще не было опыта на дипломатическом поприще. Инициировать переговоры должен не тот, кто старше и мудрее, а тот, кому нужнее. Грудной ребенок был у меня, а не у Розы, поэтому я сама должна была приехать с колясочкой в зеленый домик и немножко похозяйничать на знакомой кухне.

Компромисс я не искала, меня хватило только на нейтралитет. Да, потому что королева. Не знаю, откуда мне в голову залетело это убеждение, но, к сожалению, не могу ничего с собой поделать, я – королева. И свекровь моя тоже королева. Поэтому реверансов мы друг другу не делаем. А за все мои королевские закидоны, как обычно, платит мой муж.

В один из вечеров он не остался ужинать у мамы и вернулся ко мне на квартирку пораньше. Он был голодный, я ему разбила на сковородку три яйца, порезала огурчик, и он все это проглотил за две минуты. Жалкой яичницы молодому уставшему мужчине не хватило, он посмотрел с тоской по сторонам, и тут его осенило спросить:

– А что, у нас больше ничего нет?

– Ничего нет, – я ответила.

Я это тихонько сказала, спокойно, жалобно, как полагается. Такие глазки сделала покорные, как котик, ресницы вниз и нежным голосочком – «ни-че-го у нас нет». Но вдруг во мне проснулась родная мамочкина кровь, и я, сама того не замечая, начала орать:

– У тебя сын родился! Три месяца назад! А ты еще не понял, что у тебя есть жена!

Ну… Дальше было пару лишних комментов про маму, так что ничего удивительного – муж мой встал и хлопнул дверью. А я рванула паковать свои вещички.

Куда я собиралась двинуть на ночь глядя? И что вообще мне нужно было от молодого неопытного мальчика? Да кто же думает об этом, когда визжит? Я просто покидала в сумку шмотки и села плакать. Идти мне было некуда. К маме – вариант не мой, не для того я замуж выходила, чтобы после первой же ссоры возвращаться к маме.

Пока я хныкала и представляла, как пойду бродить по миру с посошком, мой муж вернулся. Добрый и спокойный. В руках у него был кусок мяса, замороженный, в целлофановом пакете.

Антон стащил это мясо у донны Розы из холодильника. Он похищал его как настоящий преступник. В дом вошел незамеченным, собаки на него не реагировали. В кухне было темно, Роза Михална отдыхала в спальне, она увлеклась кроссвордом. Любезный папочка читал на диване… Гомера, кажется. Он список кораблей прочел до середины… Антон подошел к холодильнику – там в морозилке хранился запас деревенского мяса, по-хозяйски рубленный на порционные куски, Антон взял один и так же незаметно вышел на улицу.

Мой друг Зильберштейн тоже оказался светлейшей особой. Просить он не мог, тем более у мамы. «Дай» – это же одно из первых слов, которое начинают говорить маленькие дети. Сначала «мама», «папа», а потом «дай». Но в лексиконе у моего мужа слово «дай» отсутствует вообще. А как вы думали? «Для человека с лидерским характером паразитизм даже в мелкой бытовой форме унизителен», – мысль не моя, это я недавно в умной книжке у мужа прочитала. И спрашивается, что в такой ситуации делать? Просить нельзя, воровать нехорошо, а кушать хочется?

Все очень просто. Если вдруг в молодой семье все оказались монархами, то и действовать нужно по законам короны. Этот закон предусматривает три пункта. Первый – убить действующего короля и занять его трон. Второй – отказаться от короны и служить при монаршей особе. Третий – пойти в поход и захватить себе новые земли. Нам подходил исключительно третий вариант. Поэтому через пару дней Антон попросил у отца расчет, и любезный папочка снова погрузил нас в свою «газельку». Конечно, нам хотелось в бой, но впереди оставался еще один год учебы. Мы вернулись в общагу.

Смешно! Сегодня мне особенно смешно вспоминать это ворованное мясо. Сейчас, когда мы глушим французское винишко, и как-то… знаете, я даже обожралась немножко пармезаном, и вся эта баранинка мне кажется тяжеловатой… Сейчас тот ледяной кусок говядины выглядит несусветной дичью. И мы с Антоном весело хохочем.

– Ты ничего не поняла! – он объясняет. – Они специально морили тебя голодом, они тебя проверяли. Вот если выживет – хорошо, значит, крепкая невестка попалась. А если помрет – что ж поделаешь, будем искать другую.

– Своруй котлетку. – Я ему подмигиваю.

У мамы Розы в большой кастрюле томятся только что пожаренные отбивные. Ох, нет!.. не отбивные – эскалопы, конечно же. Их у нее полно, но дегустировать еще рано. Мама Роза любит порядок, и пока все не сядут за стол, она не будет раздавать свое главное блюдо. А для чего она старалась три часа? Нельзя садиться сытым за семейный стол – такое правило у Розы. Но я немножко нарушаю ее порядки.

Антон подкрадывается к горячей кастрюле и успевает наколоть на вилку пару кусочков. Да, можно, можно было бы и попросить… Но не хочу, ворованное мясо кажется вкуснее.

22. Трудности

Невестка должна быть веселой и здоровой как лошадь, иначе ее пристрелят. Или съедят.

До свадьбы я была спокойной, поверьте моей маме, я молча лежала в детской кроватке и тихо играла завязками от ползунков, так и было. Потом я научилась читать и пару раз в месяц любила устроить себе выходной с книжечкой. Я ничего не делала в тот день, только почитывала, не вылезая из кровати. Я ходила по дому в ночной рубашке, выползала в кухню, чтобы только заварить чайку и взять пригоршню сушек, на каждый палец я надевала по одной и с этими колечками возвращалась читать. Отличный релакс! С тех пор как у меня родился сын, это тихое счастье стало мне недоступным. Я совершенно забыла, что это вообще такое – постель, книжка, сушки… И даже с чашкой чая я была на стреме – ждала сирену.

Детский рев на меня действует как военная тревога. Сразу хочется вскочить, надеть противогаз и бежать куда-нибудь к чертовой матери. Вопли – это оказалось самое страшное во всей моей семейной жизни.

Когда у сына резался первый зуб, он ревел два дня без перерыва. Как назло, в эти дни Антон готовился к защите своего диплома, бакалавром он уже стал и направился в магистратуру. Он сидел за компом в шерстяной шапке, чтобы хоть как-то сосредоточиться.

Мазала я!.. Мазала я ему десны этим вашим гелем… Ребенку, конечно, я имею в виду. Кормила, поила, качала, массаж делала, «Безымянную высоту» пела, погремушками звенела, телик включала… Но сын вопил с таким остервенением, что мне хотелось выбросить его в окно. Выйти в магазин и что-то приготовить я тоже не могла, ребенок не отпускал меня ни на минуту. Мой муж сидел за компьютером голодный и злой, к обеду он не выдержал и тоже заорал:

– Ну, сделай что-нибудь!

Я схватила ребенка, швырнула в коляску и покатила на улицу. Обычно дети засыпают на свежем воздухе, но мой не сдался, и по аллейке вокруг учебного корпуса я везла орущую коляску. Пусть орет, я решила, мне все равно, я не знаю, что еще нужно сделать.

У центрального входа нашего факультета мне встретился профессор Тролль. Он заглянул в коляску и успокоил:

– Все в порядке. Ребенок родился на журфаке. У нас тут все такие.

И тут же напомнил:

– Завтра у нас семинар, третья пара. Постарайтесь не пропустить.

– Да, конечно, я постараюсь!

Я вспомнила, что так и не открыла второй том «Анны Карениной». Мне было некогда, учебная программа катилась за мной как снежный ком. Чтобы не терять время, я готовилась к семинарам на балконе. Выставляю коляску, дите засыпает, а я рядышком сижу на зеленом перевернутом ведре. Качаю коляску ногой и читаю как ненормальная с дикой скоростью конспекты тех лекций, которые мне пришлось пропустить.

Какой академический! Уйдешь в академ – и будешь учиться до пенсии. Нет, девушки, учебу я не бросила. Мне жутко повезло: мы с Антоном занимались в разные смены и с сыном сидели по очереди. Антон уходил к восьми и возвращался в два. В это время я была уже на старте, у меня начиналась первая пара. Мой факультет был рядом, за три минуты я успевала добежать из учебного корпуса в свою комнату, чтобы на перерыве покормить ребенка. Грудью, грудью, чем же еще… Мой сын ел по учебному расписанию, через каждую пару, раз в полтора часа. Я отдавала его Антону и неслась обратно на лекции, мне нужно было хорошо учиться, потому что троечникам стипендия не полагалась.

Одна невестка оказалась очень честной. Она решила вопрос наследства прямым и жестким способом. У ее свекрови все дочки вышли замуж в далекие края, и невестка осталась одна ухаживать за больной свекровью. И вот прошли поминки, и начались вопросики: «А что мы будем делать с маминым домиком? Она же половину завещала невестке…» Тогда невестка взяла и продала домишко по дешевке, а сумму разделила поровну между всеми желающими. Наследники получили копейки, домик ушел с молотка, зато вопрос закрыли, из-за денег не поругался никто.

Через полгода, как и предупреждала меня свекровь, я протянула ноги. Свалилась с температурой, с тяжелым кашлем, но с приятной легкостью на душе. Совесть моя была чиста, я же не просто так на кровати валяюсь, меня сразил недуг – причина уважительная.

Мной овладел чудесный сон, явились бредовые фантазии. «А хорошо бы мотануть на море», – подумала я. Антон мне вызвал «Скорую», и к нам пришла молодая докторша с зеленым чемоданчиком.

Она смотрела по сторонам с опаской. Я не могла понять, а что уж так ее пугает в нашей комнатухе? Наверно, синтетический палас. Отвратительная дерюга грязно-синего цвета, я выбросила его при первой же возможности, но тогда не могла, должен же где-то ползать ребенок.

Докторша достала эту штуку, которой слушают больных. Я задрала промокшую рубашку.

– Тяжелый кашель, хрипы, – определила она и сразу предложила: – Стационар, обследование.

– Нет, не могу, – я испугалась, – у меня ребенок.

– А кто вас заставлял рожать так рано?

Мне показалось, что докторша обиделась. Ей было где-то тридцать с небольшим, но обручального кольца на пальце не имелось. Наверное, ей было интересно поговорить на эту тему, поэтому она и задавала странные вопросы.

– Вас что, насильно, что ли, гнали замуж?

– Нет, нас не гнали, – я прохрипела, – мы сами захотели.

– Иммунитет ослаблен… Чего ж вы дотянули до бронхита?

Я улыбнулась. В двадцать лет болеть не страшно. Я знала, что на третий день воскресну, других вариантов у меня нет.

Какое обследование? Какие лекарства? Соседка Аллочка мне притащила кружку меда, Антон купил в аптеке пачку чая из ромашки и для повышения эффективности народного средства сказал, что в понедельник у него защита. Намек я поняла, замужним девушкам больше недели болеть не рекомендуется. Я выздоровела даже раньше, в воскресенье наступило улучшение. С чудесным исцелением, как обычно, помогла моя родная мама.

Она приехала и снова начала активно удивляться:

– Опять у вас жрать нечего! Как ни открою холодильник – шаром покати!

Мать смоталась в магазин, приволокла печенки, уж не помню, свиной или говяжьей, и кинулась ее тушить у нас в предбаннике на плитке.

– Гемоглобин! – Она кричала. – Гемоглобин ни к черту у тебя! Думай о себе, дура!

Пока шипело и воняло на сковородке, мать сунула нос в нашу душевую и там обнаружила ведро. Это было мое любимое зеленое двенадцатилитровое ведро, на нем я любила сидеть на балконе. Оно оказалось доверху забито грязными ползунками. Памперсов, к вашему сведению, у бедных провинциальных студентов в девяносто восьмом еще не было.

А я и знать не знала ни про какие ползунки! Все три дня моей болезни хозяйством заведовал Антон. В это время очень некстати у нас отключили горячую воду, и он решил не возиться в холодной, а просто швырял испачканное бельишко в ведро. Это был именно тот вид грязи, который не позволяет отправить вещи сразу же в машинку, какашки нужно вытряхнуть, штаны прополоскать и только потом класть с чистой совестью в барабан. Короче, накопилось двенадцать литров. И мать моя еще раз безмерно удивилась.

– Ты для меня этот подарок приготовил? – она спросила зятя. – Или для нее?

Она вышла в комнату и указала пальцем на мою кровать.

– Ты посмотри! Она же мертвая лежит! А ты не можешь постирать за сыном грязные штаны! Конечно! Ручки пачкать ни к чему! Пусть служанка за тобой разгребает!

Антон промямлил ей туманную версию про отключение горячей воды.

– Я собирался постирать, – он говорил, – как раз сегодня обещали дать горячую…

– Спасибо, дорогой! – запела мама. – Спасибо тебе огромное! За это ведро говна!

Антон не отвечал, он взял ребенка и вместе с ним лег на кровать. Они свернулись, как два несчастных котика, а мама ушла стирать в душевую. Иногда она выглядывала. И кричала:

– Купчишка! Ты купчишка! Привыкли всех эксплуатировать! Она тебе жена, а не служанка!

Я сразу почувствовала резкое улучшение, мне даже захотелось встать и посмотреть на это несчастное ведро. Я начала кидать все то, что мать прополоскала, в стиральную машинку.

– Смотри, – ей говорю, – как просто. Ставим девяносто градусов, нажимаем кнопочку… и все, орать не надо.

Но мать моя привыкла топать не по дорогам, а по оврагам. Она не обходила лужи, ей нравилось преодолевать их вплавь. Негативное мышление было ее тайной страстью, поэтому не стоило ждать, что она пропустит это зеленое ведро. Она перестирала ползунки, последние штаны швырнула смачно в железный поддон и объявила:

– Все! До свиданья! Живите как хотите!

Когда за ней закрылась дверь, Антон поднялся.

– И даже чаю не попила… – улыбнулся он и направился к горячей сковородке.

И у меня тоже моментально проснулся здоровый аппетит. Печенка с луком удалась, не подгорела. После обеда я мыла тарелки уже совершенно здоровой.

В зеленый домик с опозданием долетели слухи о моей болезни, и на следующий день к нам заехал любезный папочка, привез немного денег и банку меда.

Спасибо я сказала, разумеется.

Собралась напоить его чаем, нашла лимон, но любезный папочка тоже от чая отказался. Он спешил, потому что внизу его ждала Роза Михална.

– …мама ждет, – он застенчиво промяукал. – В машине.

Да, Роза Михална осталась в машине у подъезда. Весь день она моталась по клиентам вместе с мужем и два часа крутилась на цветочной базе, где выбирала срезку и горшки для своего магазина. Нет, Роза Михална не боялась инфекции, она просто устала и не хотела подниматься к нам на седьмой этаж.

Я думала, Антон наденет куртку и спустится к ней сам. Так просто, поздороваться. Но он сказал отцу спокойно:

– Передай ей привет.

И папочка любезный сделал ручкой малышу:

– Пока-пока!

А мы с Антоном подошли к окну смотреть, как серая «газелька» выезжает со двора нашей общаги. На переднем сиденье сидела мама, с седьмого ее не очень было видно.

– Загадочная женщина… – Я это вслух подумала. – Совсем ее не понимаю.

– Да нет тут никакой загадки… – Антон ответил. – У нее все просто.

Он поднял сына на руки, покусал малыша за ладошку и выдал формулу. Секрет мудрейшей Розы Михалны:

– Она всегда жила только для себя, проблемы индейцев ее не беспокоили.

23. Любовь на дистанции

В семейной жизни мы все саперы: хоть красный проводок перерезай, хоть синий – рано или поздно все равно взорвется.

Я ничего не знала о тонких отношениях своего мужа с его мамой. И почему он не спустился к ней, не побежал к машине здороваться и обниматься, мне было непонятно. Одно могу сказать вам точно – я тут ни при чем, все началось, когда мною еще и не пахло.

Антону было шесть лет. Он жил с родителями в Таллине, и вдруг они решили отправить его в Россию. Антона отдали Бабуле, не на каникулы, его отправили к ней жить. Это был самый шикарный подарок, которым легендарная Роза одарила свою свекровь.

После свадьбы с Розой наш любезный папочка решил найти работу подальше от родного городка. Деды по-прежнему были в контрах с невесткой, но отношения постепенно налаживались. По переписке.

Писал отец, примерно раз в месяц он сообщал родителям о своих делах. Мой свекор работал инженером, так же как Дед, на литейном заводе. Он писал, что квартирка у них пока маленькая, метров сорок всего, тесновато, конечно, с детьми и с собаками, но в перспективе есть надежда на расширение жилплощади, тем более что и семейка прирастает, Роза родила дочку.

Отвечал всегда Дед, он сдержанно поздравил нелюбимую сноху с рождением внучки и обещал помочь сыну и с назначением, и с расширением, как только у него на заводе освободится место главного инженера. Через пару лет в родительских ответах появилась приписка – «и Розе тоже». В смысле – «и Розе тоже передавай привет».

В итоге они договорились. Роза сажает Антона со старшим братом в поезд, а Деды его встречают на нашем маленьком вокзале.

Этот поезд Антон запомнил очень хорошо, потому что в купе с братьями ехал один старикан, он развернул на столе домашнее копченое сало. Оно, само собой, благоухало на все купе. Малыш обиделся, что его не угощают, и заявил:

– Я не буду это сало!

Старикан не понял намек, продолжил трапезу, а маленький мальчик настырно и громко повторял:

– Я не буду эту сало! Не хочу я это сало! Я не буду есть ваше сало!

Одну свекровь недавно хватанул кондратий. И кто, вы думаете, дежурил рядом с ней в больнице? Невестка, она взяла на себя все обязанности по уходу за больной. Забыла старые обиды, сказала, что прошло немало лет, свекровь давно уже не та, все поменялось, теперь они подруги… Вскоре больная поправилась. И сразу заявила своей невестке: «Ты плохая! Ты все делаешь не так!» Невестка не обиделась, а с облегчением вздохнула: кризис миновал. Если свекровь ругает невестку – значит, все с ней в порядке, жить будет.

У старшего брата сдали нервы, Левушка вывел младшего в тамбур и двинул ему разочек: «И попробуй мне только еще раз скажи, что ты не хочешь сало!»

Антон успокоился. Доехали мирно. Левушка выпрыгнул из вагона и отправился в зеленый домик к бабушке-фронтовичке, а младшего встречали Дед и наша мисс Тревожность.

Антон стоял вместе с ними на перроне и смотрел, как уплывают вагончики. Он поверить не мог, что остался один и что жить теперь будет не с мамой, а с этими незнакомыми людьми. И Бабулю, и Деда он видел первый раз.

Бабуля… Тогда она была советским бухгалтером. Бабуля сразу начала кряхтеть и охать: «Как медленно он ходит! Наверно, у него какие-то проблемы с позвоночником! Да он же еле идет! Мать за ним не следила, с собаками возится, а до детей ей дела нет».

Антона привели в тот самый желтый дом. Он сел к столу на табуретку – ту самую, которую грозился кинуть в окно его отец, и вжал голову в плечи, он до сих пор так делает, когда ему хочется спрятаться. За окошком по двору бегали куры, коза проблеяла в сарае, Дед включил программу «Время», знакомая заставка побежала в черно-белом телевизоре. Бабуля охала:

– Какой он худенький! Они его там не кормили, что ли?

– Меня кормили, – сказал Антон, он оказался говорящим и слышащим! – Моя мама готовит лучше всех.

– Хор-р-роший мальчик, – проутюжил его Дед по кудрявой макушке.

У Деда были черные густые брови, поначалу он казался страшным, Дед испугает кого угодно своим суровым взглядом. Тогда он был еще не старым мужичком, в костюме, в галстуке, с работы приходил под вечер и все время рассказывал про бомбы, которые отливал его завод. Дед хвалился, что его бомбы самые лучшие.

– Вот отец твой приедет к нам на завод, и мы с ним будем вместе отливать наши бомбы. И ты подрастешь и тоже пойдешь на завод к нам, и будем мы с тобой вместе бомбы отливать, даже еще лучше этих.

Малыша отвели в комнату. Одно окошко и кровать, там иногда ложился Дед передремнуть после обеда. Первый раз в жизни Антон засыпал один – ни мамы, ни сестры, ни брата, ни собаки рядом не было. И папа как обычно не зашел, не рассказал ему веселенький ночной стишок про крошку Вилли Винки, который ходит и глядит за тем, кто не снял ботинки и не устроился спать…

Антон вспомнил стих и заплакал. Ничего страшного, все щенки плачут, когда их неожиданно забирают от суки.

– Что снилось? – это утром спросила Бабуля.

Что, что… Естественно, мама. Она ему снилась все время, во сне он с ней разговаривал, жаловался ей на Деда – Дед наругал за грязные ботинки, на Бабулю жаловался – Бабуля постоянно заставляла доедать…

Ребенок знал, как сделать, чтобы мама обязательно приснилась. Нужно крепко закрыть глаза и вспоминать любимую картинку. Какую? Как мама волосы расчесывает, вот что он вспоминал. Когда они все вместе жили в Таллине, в той маленькой тесной квартирке, мама вставала рано утром и перед зеркалом причесывалась. Она думала, что Антон еще спит, а он просыпался раньше всех и с кровати за ней наблюдал. Волосы у Розы всегда были длинные, светлые, она наклоняла голову и распускала их водопадом. В окно заглядывало солнце, и в этом фонтане сияющих волос ребенку мерещилось что-то волшебное.

– Я думал, что на свете нет ничего прекрасней…

Это Антон мне однажды сказал, когда я попыталась причесаться. Но нет, не ко мне относились восторги, такое восхищение могут испытывать только маленькие мальчики и только к своим матерям.

Я видела фотографии, где ему шесть лет. Не такой уж он был и худенький, просто у Бабули было особое зрение. Она кормила внука и тем самым выражала свои чувства. Она же видела, что у ребенка мокрая подушка после каждой ночи, и ей хотелось малыша утешить. Но как? Ей было проще накормить, чем что-нибудь сказать.

Бабуля покупала внуку мороженое целыми ящиками. Мы иногда встречались с ней у киоска, который стоял у нас в центре. Я всегда старалась прошмыгнуть в очередь перед ней, потому что знала, что эта женщина может вымести весь пломбир и мне придется покупать себе «молочное».

Мне было очень интересно: для кого она берет столько мороженого? Наверно, у нее куча детей или она повар из детского сада? Я еще не знала, что в нашем городе есть умненький грустный мальчик. За один присест он может съесть пять стаканчиков пломбира. Однажды Антон установил рекорд – двадцать стаканчиков за день. Правда, это вышло почти случайно.

От родителей пришло письмо, они сообщили, что к первому сентября приехать не смогут, потому что… Почему? Дед еще не успел дочитать до конца, что-то там было такое про кинологический клуб, про байдарки… Бабуля не удержалась от политических оценок.

– Вот… Раскидала детей по бабкам, а сама с собаками живет. Видно, собак-то она любит больше, чем детей!

Антон не знал, что делать. Он понимал, что гадости про маму слушать нехорошо, поэтому решил не слушать и спрятался в чулане переждать, пока закончится политинформация. В чулане он обнаружил настоящее ружье.

Дед давно не ходил на охоту и забыл про ружьишко, забыл запереть его в ящик и даже не помнил, заряжено оно или не заряжено. И вдруг он видит – выходит внучок с этим ружьем, ставит пальчик на курок и берет стариков на прицел.

– Руки вверх!

– О господи! – вздрогнула Бабуля. – Да он нас всех перестреляет!

– Руки вверх! – повторил малыш.

Дед был храбрый, он улыбнулся. Начал переговоры, как это делают обычно с террористами.

– Ну? Ты чего это, внучок, нашел? Да это ж настоящее ружье! Это ж самое настоящее охотничье ружье! А ну-ка дай мне посмотреть…

– Руки вверх! – Антон оказался упрямым, жалко, до свадьбы я об этом не знала.

Дед поднял руки, оскалился, соображая, как обезвредить внука. Находчивость проявила Бабуля. Она упала на пол и очень натурально застонала:

– Ранил! Ранил! Он меня ранил.

Бабуля резво проползла из кухни в коридор, мелькнула за окном и понеслась в киоск за мороженым. Дед остался один под прицелом, он обещал и утреннюю зорьку, и автомат из «Детского мира», и набор солдатиков…

– Сдаюсь! Сдаюсь… – Он растянул лицо в улыбочке. – Давай-ка теперь, вяжи мне руки да забирай меня в плен…

Бабуля обернулась за пять минут и снова удачно схитрила – рискуя жизнью, она начала выкладывать стаканчики пломбира на тарелку и захныкала.

– Ох, тает! Оно же тает! – Она умело создала ажиотаж. – Да что же делать-то? Сейчас весь ящик у меня растает! Это ж нужно срочно съесть!

Антон не хотел никого убивать, он сдал оружие и быстро переключился на пломбир. Наверно, тогда у него и появилась привычка заедать стресс мороженым. Он поедает его коробками, заявил вот недавно, что и двадцать стаканчиков – для него не предел, что с такой женой, как я, он спокойно может съесть и все тридцать.

Дед обнаружил, что ружье заряжено, но никому об этом не сказал. Он молчал об этом много лет, светить такую страшную оплошность не хотелось.

– Вот взять бы сейчас крапиву да по жопе!

Дед ругался на внука неожиданно звонким молодым баритоном.

– Или на горох коленками! Как нас раньше ставили, коленками – да на горох! Или ложкой тебе по лбу деревянной! Ты знаешь, какая у деда моего ложка была? Большая, да такая тяжелая, как даст по лбу – так шишка. И кто хоть слово скажет за столом, он хвать – и сразу ложкой!

Маленький Антон уплетал пломбир, Деда он уже не боялся. Дед оказался добрым, горох, крапива, ложка – все это были только пугалки. Он мог, конечно, заорать при случае и сделать страшную морду, как у себя на заводе на совещании, но злился он только в костюме, а в рыбацкой панамке сразу добрел.

Дед приучил Антона к рыбалке, он будил его в пять утра и сонного сажал в свою «Победу». Бабуля, разумеется, махала вслед платочком:

– Утонете! Вы там потише… А то ведь лодка-то… перевернется!

24. Трудное детство

Мужчина – это грубое тяжелое животное, и человек в нем не проснется до тех пор, пока ты не сделаешь этому бегемоту больно.

Первого сентября нас привели в одну и ту же школу, в один и тот же класс к самой заслуженной учительнице в городе. Меня привела мама, Антон пришел с бабушкой. Там на линейке мы и познакомились. Я давала первый звонок, меня носил на руках один импозантный старшеклассник, Антон все это наблюдал, издалека и с восхищением, ему понравилось, как волосы мои блестят на солнце.

Нет, в первом классе мы ничего не замутили. Вскоре нам пришлось расстаться, потому что мама перевела меня в другую школу.

Заслуженная учительница имела кучу званий и орденов, но детей не любила. Родители об этом знать не знали, клевали на рекламу и пытались непременно засунуть ребенка к ней в класс. Никто не обратил внимания, что она была похожа на немецкую шпионку как минимум. Объемное тело, острый нос, маленькие злые глазки, квадратная челюсть, редкий пучок на макушке и длинная деревянная указка. С ней заслуженная учительница не расставалась и при случае могла ударить непокорных этой указкой по лбу.

На ее уроках дети сидели не шелохнувшись. Правая ручка на левой, спинка ровно, голова строго вертикально, как на фото для личного дела. А если хоть одна сволочь дернется – весь класс будет стоять! И не дай бог у вас упадет с парты карандашик! Заслуженная учительница умела рявкнуть так, что некоторые писались. Зато дисциплина была идеальной. В гробовой тишине учительница каркала как старая ворона: «Жи-ши пиши с буквой И!»

В первый же день она достала крошку Зильберштейна своей указкой за то, что он испачкался чернилами. И за ухо схватила, и рявкнула:

– Свинья!

Бабуля стояла рядом, не выражая никаких протестов. Ведь люди говорили, что это лучшая учительница.

Вскоре подошла и моя очередь получать. Я забыла дочитать сказку, и когда меня вызвали к доске пересказывать про Ивана-царевича, я выкрутилась и тут же на месте сочинила концовку. За это меня поставили в угол и вызвали мать на разборки.

– Бреховка! – кивнула на меня учительница. – Врунья! Сама сочинила сказку!

Как только у сына появляется жена, многие матери впадают в тоску. Говорят, что им страшно отпускать от себя ребенка. Это лечится. Нужно только представить, что вы ребенка не отпустили. Представьте, что всю жизнь ваш сын живет с вами, не женится, не пашет на чужую бабу, а заодно и на детей, которых она ему рожает. Представьте, что сын – только ваш навсегда. Он никому не нужен, кроме вас, он с вами круглосуточно, он жить без вас не может, он смотрит с вами телик, вы вслух ему читаете, он без вас за стол не сядет и даже думать не желает ни о каких женщинах… Вот это правда страшно. Сейчас написала и сама дрожу.

Когда я сообщила об этом дома, моя мать заметалась. Все-таки учительница была заслуженная. А дите не учило уроки. Но «врунья» и «бреховка» звучало очень непедагогично. Я видела смятение у мамы на лице, и природа, как обычно, победила. Нет, мать моя орать не стала. Придя за объяснениями к учительнице и выслушав знакомые нам эпитеты, она схватила со стола журнал, в котором стояла двойка напротив моей фамилии, и хрястнула им об стол. Заслуженная вздрогнула. А мать ей прошипела:

– Был бы у меня автомат, я бы тебя пристрелила.

После этого меня перевели в другую школу, а друг мой бедный Зильберштейн остался с ветераном просвещения.

Он был подвижным мальчиком и ни в какую не хотел учить уроки. Бабуля бегала за ним по двору, чтобы поймать и усадить за стол. Но вскоре она нашла для внука отличный мотиватор.

– Будь хорошим мальчиком, – придумала Бабуля, – а то мать к тебе никогда не приедет.

Эта штука до сих пор работает безотказно.

Мамы нет, мама бросила, потому что я плохой, – такой алгоритм четко записался в детские мозги. Антон старался быть хорошим, чтобы мама взяла его обратно. Он стал отличником, с красным дипломом окончил университет, он делал карьеру, зарабатывал деньги, строил дома… Он до сих пор старается. Не для меня. И уже не для мамы. А так… по привычке.

Прошло пять лет, и мама вернулась. В тот день, когда родители должны были приехать, он ждал ее так сильно, что от волнения разгокал люстру. Просто вдруг взял тапку и швырнул в плафон. Стекляшка грохнулась, на звон прискакали Бабуля с Дедом.

– Зачем ты разбил люстру? – они приставали. – Это же ты ее разбил!

– Нет, – Антон не хотел признаваться. – Это не я. Она сама разбилась.

– Но как же она могла сама разбиться? Вот ведь и тапка валяется… Ты нам только скажи, мы ругать тебя не будем, ты только скажи, это ты ее разбил?

– Нет! – Он уперся. – Не разбивал я вашу люстру!

Он не признался до сих пор, что грохнул бабушке плафон…

Были каникулы, и всю неделю до приезда Розы Антон не выходил из дома, не хотел гулять, не хотел на утреннюю зорьку, и никакие книжки, заданные нам на лето, не читал. Он просто лежал в своей маленькой комнате и представлял, как посмотрит в это окно – а там мама.

В день приезда пришел старший брат Левушка, который жил у другой бабушки. Они вдвоем уселись у ворот на скамейке и стали ждать, когда появится отцовская машина. Антон до сих пор помнит тот желтый «Москвич», на котором приехали родители. На переднем сиденье сидела мама, на заднем Танечка и с ней две большие собаки.

Антон удивился, как выросла за это время его сестра. Когда он уезжал, она была совсем маленькой, а теперь это была уже настоящая девочка, красивая, с бантами.

Бабуля сразу охать начала:

– Да что ж она у вас в одних колготках! Простудится! Все почки потеряет! Купите девочке гамаши! Купите девочке гамаши!

Мама вышла из машины и обняла сыновей. У нее были такие же длинные светлые волосы, как раньше, только сначала, как всегда бывает после разлуки, она показалась Антону далекой и незнакомой.

Родители прошли к столу, сестра все время сидела у мамы на коленях, а легендарная Роза молчала. И даже не улыбнулась, когда Дед рассказывал про люстру.

– Заходим – люстра на полу…

– И тапка валяется!

– Внучок? Ты, что ль, разбил? Нет, говорит, сама разбилась…

Интересно, что со временем совсем забылась цель этого всего мероприятия. Зачем донна Роза отдала сына? Свекрови, которую совсем не знала? Почему она решила, что он должен пойти обязательно в русскую школу? Никто уже не помнит обстоятельства, все-таки прошло много времени. И как-то раз я обнаглела и пристала к Розе. Задала свой любимый вопрос:

– А зачем?

Вопрос ей не понравился. Роза Михална не любит углубляться в старые газеты, в минувшие проблемы, во все темы из категории «проехали».

– Ну… деточка… – Она остановилась посреди кухни с полотенцами в руках. – Ему же нужно было идти в школу, а мы хотели, чтобы он учился на русском… Мы же все равно собирались возвращаться, и нам тогда даже трудно было представить: как это так? Ребенок меняет школу, меняет свой класс, учится на чужом языке…

Мне было понятно, но не очень. Язык, страна, школа, город… Я все это меняла, и не раз, и дети мои спокойно учатся на иностранном. Сегодня это просто, но я совсем забыла принцип историзма. И брякнула:

– Ах, мелочи какие… Там ведь во время СССР и русские школы были, можно было поискать…

Донна Роза нахмурилась. Все, думаю, сейчас она мне въедет в челюсть.

– Да, деточка, – она кивнула и добавила поспешно: – Возможно, это была моя ошибка. Сейчас бы я так уже не сделала.

Она дотронулась до моего плеча и сделала дипломатическую улыбочку.

– Извини, детка, у меня собака рожает.

И вот недавно я опять об этом думала. Набегалась с подносом за своим сыном, который прогулял без всякого зазрения совести импортную гимназию, пробил не глядя по моей кредитке десятые кроссовки, отдал мой тортик своим друзьям… Вот после этих детских шалостей я и подумала: а может быть, мудрейшая была права? Роза Михална – опытный кинолог, международный эксперт, она кое-что понимает в дрессуре. Может быть, так и нужно воспитывать мужиков, пусть даже маленьких? Жестко и последовательно, как щенков.

Не знаю, в дрессуре ничего не понимаю, но одно могу сказать точно. Если моя будущая невестка начнет критиковать мою методу воспитания, я ей отвечу быстро и с улыбкой: «Извини, детка. У меня собака рожает».

25. Домохозяйка

Если вы надеетесь подружиться со свекровью с помощью детей – успокойтесь, ваши шансы близки к нулю.

Дети никого не объединяют, наоборот, детей используют в семейных войнах как мощное психологическое оружие.

Домохозяек в нашем городе было всего две: жена священника и моя свекровь. Мать Наталья сидела дома, согласно сану мужа, и с этим кое-как у нас мирились даже атеисты. А вот Роза Михална оправданий не имела. Ее тунеядство бесило всех, и особенно ее же собственную свекровь.

Когда легендарная Роза вернулась в наш городок, их отношения с Бабулей нисколько не улучшились. «Здрасте, мама. Проходите, мама» – это был всего лишь театральный этикет. Бабуля по-прежнему не принимала свою невестку, и даже внуку не удалось их помирить.

Антон снова жил с родителями, семейство получило новую квартиру, ту самую, где я не протирала пыль. На двери появилась табличка. Под фамилией мужа Роза натрафаретила свою – Семенова Р. М. И это тоже выглядело дерзко в нашем маленьком городе, где женщины обычно меняли девичью фамилию не глядя.

По привычке после уроков Антон прибегал к Бабуле откушать блинчиков с пломбиром, и наша миссис Тревожность не могла удержаться – использовала внука как телеграф.

Бабуля постоянно задавала вопросы: «Почему у мамы беспорядок? Она что, у вас не прибирается? Почему ты голодный? Она что, вас не кормит? Почему у тебя на брюках пятно? Мать-то, похоже, совсем не стирает?» И самое главное – «Почему твоя мама нигде не работает?»

Ха! Ха! Ха! Двадцать лет Роза Михална оттрубила в просвещении. И между прочим, педагог она прекрасный. Чего стоит одно ее умение от каждого взять по способностям! Смотрите, я только вошла и уже получила задание. Я разбираю елочку. Мне поручили сложить все игрушки в коробку. Потом я вынесу дерево в сарай, и мама Роза обязательно похвалит: «Молодец, детка! Как ты мне помогла!»

Рядом со мной трудится и бывшая Левушкина жена, Вторая экс-невестка. Роза поручила ей чистить картошку. Чует сердце мое, к столу эта картошка не очень нужна, но Роза Михална как хороший педагог считает, что все должны работать на уроке. И правильно. Пусть девушка старается, спиральки тонкие из кожуры накручивает, пусть чувствует себя необходимой.

Но кто сказал, что всю свою жизнь человек должен заниматься одним и тем же делом? Роза из школы уволилась и чувствовала себя прекрасно в статусе домохозяйки. Бабуля этого не понимала. «Как же так! У всех мамы работают, а твоя не работает. Что люди скажут? Ведь это же нехорошо!» – из уст Бабули, которую Антон успел полюбить, это звучало очень убедительно. Ребенок ужасно переживал, он всегда хотел думать, что его мать самая лучшая. Но обычно в подобных ситуациях детские страдания никого не волнуют – Бабуля старалась, чтобы ее сообщение было непременно доставлено по адресу.

Сейчас нужно обязательно напомнить, в какое время все это происходило. Конец восьмидесятых, Союз еще не развалился, женщина-труженица в контексте советской идеологии считалась образцом для подражания, и все дамы нашего города каждый день ходили на работу. Или на каторгу, как говорила моя мать.

– Я не женщина! – восклицала она, падая от усталости на диван. – Я рабочая лошадь!

И ничего не поделаешь. Не работать моя мать не могла, в те времена это было даже опасно: теряешь законный оклад, сто двадцать рублей, и отбиваешься от коллектива. Жить вне системы никто не умел, поэтому и шлепали как миленькие на работу, отбывали там положенное время, сачковали, халтурили, втирали очки, гнали брак… Дед лично отдавал указания закапывать на пустыре бракованные бомбы. И при этом безработная Роза раздражала всех.

По утрам соседки наблюдали, как Роза выходит за калитку не в чем-нибудь, а в розовом пеньюаре. Она провожает мужа на работу и посылает ему воздушный поцелуй! Это было совсем уже наглостью. Отправить мужу воздушный поцелуй! Да еще в розовом пеньюаре! Такими глупостями у нас никто не занимался, все работали.

Бабуля не могла смотреть спокойно на это безобразие. Сама она всю жизнь тихонько просидела в бухгалтерии на бомбовом заводе, где командовал Дед. Вернувшись домой с работы, она стремительно готовила ужин и сразу хваталась за тряпку. Не то чтобы уж очень любила она чистоту, но прибиралась на всякий случай. Вдруг кто-нибудь зайдет? Неизвестно, как часто заходили с инспекцией, но каждый день после работы посуда мылась, полы блестели, половички лежали ровненько… И тут вдруг появляется невестка, предприимчивая неформалка, и ломает всю систему ценностей. Живет на два дома, в квартире у нее спальня, в зеленом домике у нее псарня, работы нет, сама катается по всей стране с огромными собаками, бросает детей без присмотра… А в доме у нее страшный бардак!

Бабуля, на свою беду, однажды заглянула в зеленый домик – и упала. Она увидела у Розы на диване рожающую кошку!

Зашла удачно. Вся кухня была завалена грушами, летали мухи, осы, пчелы… К плите не подойдешь, все заляпано вареньем, точнее джемом. Пар, дым коромыслом – банки стерилизуются. Полы не метены, ведерко мусорное набито до отказа, за стол пристроиться нельзя, все завалено грязной посудой. Чашки на подоконнике, тут же тарелки со вчерашней кашей… И посреди бедлама на диване развалилась кошка и рожает.

Бабуля не знала, что такое сюрреализм. А напрямую у Розы спросить стеснялась, поэтому, вернувшись домой, принялась прорабатывать внука:

– Ты прям вот к маме подойди да и спроси: «Мам, ты когда на работу устроишься? Учителем не хочешь, так поваром в школу иди. В столовой-то поваром как хорошо! И зарплату домой принесешь, и продукты!»

В зеленом домике прекрасно понимали, что «поваром в столовую» – это не добрый совет, это маленькая бомба, которую подложили ребенку в кармашек. На провокацию не отвечали, мудрейшей Розе, как обычно, все дрозды были до звезды.

«Почему она не работает?» Это часто задаваемый вопрос, его нужно ожидать, если вы невестка и нигде не работаете. Свекровей часто разжигает на эту тему. Если невестка не работает, точнее говоря – не ходит куда-то к восьми и не возвращается откуда-то в пять, и не приносит оттуда какую-то сумму – все, это основание считать, что она села на шею к бедному мальчику и свесила ножки. Отвечать на этот вопрос не обязательно, но вы поймите… Ведь обидно маме! Невестка эксплуатирует сына, а свекровь тоже зачастую была бы не прочь.

Мадам жила на расслабоне. Трудоустройство и бардак ее не волновали. В зеленом домике все время шла движуха. В кухне обедали гости, пачкалась и билась посуда, гавкали собаки, размножались кошки, клеились обои, перемазывалась одежда, но Роза Михална всегда находила добрую помощницу, которая за небольшую плату или просто так от души помогала ей все это разгрести.

На подворье у Розы всегда было весело. Ревела бензопила, стучали молотки, какие-то мужчины сносили старые сараи и тут же начинали строить новые. Кассета Розенбаума крутилась в магнитофоне, и на всю улицу летело: «Зинка, как картинка, с фраером гребет…»

А Роза в это время выводила из вольера большого черного кобеля и бегала с ним кругами. Роза давала кобелю команды, и тот сидел, стоял, шел рядом и носил в зубах свой поводок.

Чтобы не травмировать окружающих, а заодно иметь необходимый стаж для будущей пенсии, Роза Михална оформилась на завод фотографом. На полставочки, упаси боже, не больше. Профессиональная техника была в ее распоряжении. Два раза в неделю она приходила в лабораторию и проявляла там снимки для собачьих каталогов, а заодно и семейные портреты, репортажи из байдарочных походов, зарисовки из сада, ну и бомбы тоже. В двенадцать Роза вывешивала на дверь объявление – «Посторонним не входить. Идет проявка». И упиливала домой.

Антон прибежал к Бабуле откушать холодца с пломбиром и сообщил ей с гордостью:

– Мама работает!

Ребенку очень хотелось, чтобы мама была на хорошем счету.

Бабуля энергично стерла носовым платком отпечаток красной помады, который на щеке у внука оставила его экстравагантная мать, и продолжала свое:

– Да разве же это работа? Почему она в столовую поваром не пойдет? Поваром как хорошо! И зарплату домой принесет, и продукты! Все равно ведь дома сидит!

Последнее было не верно, дома Роза не сидела. Она повесила на своей фотолаборатории табличку «Закрыто на ремонт» и укатила вместе с мужем в Англию. О, как же всем было интересно – что же, а что же, ну что же она оттуда привезет? Магнитофоны, шмотки и прочее барахло все еще оставались у нас дефицитом. Но нет, не за этим моталась Роза в страну, где столетиями разводили собак. Она купила там щенка и отвалила за него тысячу фунтов. В нашем городе это выглядело возмутительной барской блажью.

Вместе со щенком Роза Михална привезла из Англии старушку, очень похожую на мисс Марпл. Эта старушка была экспертом по собакам. Первая и единственная англичанка, которая оказалась в нашем городе, Роза ее пригласила судить международную выставку, которую она устроила в нашем старом городском парке. Там мы с ней и познакомились.

Я пришла на выставку делать репортаж. Брала интервью у английской старушки.

– Какие у вас впечатления от русской провинции? – спрашиваю.

– В вашем городе живут прекрасные люди, – ответила мисс Марпл. – И все они ходят по дороге, потому что в вашем городе нет тротуаров. Это опасно! Люди могут попасть под машину! Скажите вашему мэру, чтобы он срочно построил вам тротуары! Я первый раз в жизни вижу город, в котором нет тротуаров…

Когда это было? Кажется, в девяносто первом, как раз в начале нашей газификации. Мы с мужем снова стали одноклассниками. Я вернулась в ту же самую школу, из которой когда-то ушла, потому что учиться мне было негде. У нас в городе было всего три школы, и в каждой моей маме приходилось за меня немножко заступиться. В итоге я сделала круг почета и в девяносто первом оказалась за одной партой с Антоном.

Он влюбился в меня на некоторое время, перед тем как влюбиться в Веронику, потому что в том сентябре я была очень красивая. Приехала с моря, загорелая, стройная, и первый курортный роман добавил мне шарма… Мой внимательный друг Зильберштейн все это сразу уловил, и пока все наши молодые люди хлопали глазами, разглядывая мою красоту, он подхватил свою сумку, тетрадки и бегом, по рядам, через стулья приземлился рядом со мной на свободное место.

26. Бизнес-план

Свекровь – не камень преткновения у вас на огороде, она – трамплин на вашем жизненном пути. Тут главное сильнее оттолкнуться – и в полет.

Как-то раз в школе Антон пригласил меня и еще пару симпатичных девчонок, чтобы показать нам фотографии из Лондона. До встречи с другом Зильберштейном я считала, что Англия и Америка – это сказочные страны, они существуют только для того, чтобы о них поговорить на географии. Границы уже открылись, но мне еще не верилось, что когда-нибудь я мотану до Парижа. Сказал бы мне кто-то, что я уеду из России вместе с другом Зильберштейном, – никогда бы не поверила. А жизнь тем временем менялась, и стремительно.

– Скоро деньги не будут стоить ничего, – предупредила нас осведомленная Вероника. – Папа сказал, что пачка макарон будет стоить, как зимнее пальто!

Папа Вероники считался авторитетным источником, до распада Союза он был каким-то там секретарем райкома, но я все равно не могла поверить – не может такого быть, чтобы пачка макарон стоила, как пальто. Антон пытался мне объяснить с видом эксперта, что такое свободные цены, но скоро я и сама начала разбираться в простейших экономических терминах. Я же ведь работала в редакции нашей газеты, и в день зарплаты наблюдала, что такое инфляция. Обычно я приходила в бухгалтерию последней, с утра у меня была школа. Старшие коллеги разбирали все пачки с купюрами покрупнее, а мне доставалась мелочь. И я приносила домой полную сумку денег, которые не стоили ничего.

И зарплата моей матери тоже ничего не стоила. Каждый день мама поднималась черт-те во сколько, чтобы уйти черт-те куда. Она тоже была педагогом, работала в школе. Ха – но не у нас в городе, а в соседнем поселке, что особенно весело было зимой, когда автобусы ломались. Денег постоянно не хватало, и смысл всей этой каторги терялся на зимней дороге в снегу, по которому моя мама каждый день пробиралась в школу и из школы.

Я топила печку, кормила ее рисовым супом, заваривала крепкий чай, потому что голова у нее вечно раскалывалась. Мать падала на диван перед теликом, а я рассказывала ей забавные истории про то, что у меня есть одноклассник и мама у него нигде не работает, а разъезжает по выставкам с огромными черными собаками.

Мать не слушала мои сказки. Она заводила будильник на шесть часов утра, пружинку затягивала покрепче и вырубалась.

А у Антона отец вообще остался без зарплаты. Наш бомбовый завод доживал последние дни. Берлинская стена упала, холодную войну с Америкой объявили законченной, началась конверсия, и государство прекратило заказывать бомбы. Но все равно каждое утро мой свекор надевал костюм и уходил на работу. Он был патриотом, и у него появилась идея – а что, если вместо бомбы отлить сковороду? Он думал над этим полгода, и все полгода завод не платил ему зарплату, но каждое утро как по команде все повторялось – галстук, костюм, поцелуй у ворот… А завтрак тем временем становился скромнее. Завтрак просто таял на глазах. Сначала пропали сырок и колбаска, потом исчезло сливочное масло, и вот уже на яйцах приходилось экономить… Роза Михална подавала мужу вареное пшено и сдабривала его оригинальным названием – «Мур-мур-плиссе».

Вслед за бомбовым посыпались и прочие наши фабрики-заводики, и через пару лет все в нашем городе оказались безработными. Безработный статус Розы больше никого не удивлял, если не считать ее свекровь.

Антон каждый день после школы забегал пообедать к Бабуле. Она ему наливала обычные рукотворные щи и заводила любимую песню.

– Вот ведь как плохо, что мама у вас не работает! И отец без зарплаты остался, и мать дома сидит. Собак покупает, а чем же она своих собак кормить собирается?

Бабуля тревожилась. Куда катится мир? Дед отказался сдавать партбилет, все коммунисты завода дружно вышли из партии, а этот не хотел расставаться с идеалами. Оно, конечно, хорошо, похвально даже, но что люди скажут? Сын, главный инженер завода, изобретает сковородки! А тут еще невестка-домохозяйка…

– Дружок, ведь я ж тебе говорила!.. – повторяла Бабуля. – Ты к маме-то подойди да и скажи ей: «Мам, пошла бы ты у нас да в школу поваром устроилась. Поваром ведь как хорошо: и зарплату домой принесешь, и продукты!»

Вопрос пропитания стал актуальным. Наши родители дружно кинулись в сельское хозяйство. Мы с мамой с большого перепугу завели козу, Роза Михална прикупила полсотни уток. С козой эксперимент не получился, молока мы так и не попили. С утками тоже что-то пошло не так. Однажды утром Роза зашла в свой птичник и видит – утки падают замертво одна за другой. Пришлось их срочно резать. Дохлыми утками кормили собак, варили их вместе с пшеницей. По дому разносился конкретный запахан, а Роза Михална в это время укрепляла мышцы внутренней поверхности бедра.

– Ну что там Бабуля? – спросила она у Антона, не прерывая гран-батман. – Ничего нового не придумала?

– Да нет… – честно сообщил он. – Все то же. «Пусть мама в школу поваром идет»…

– Ах-ха… – пыхтела Роза, – «и зарплату принесет, и продукты»…

Идея со сковородками провалилась. Мой свекор с прискорбием констатировал, что по его расчетам отливать сковородки на литейном заводе невыгодно, потому что сковородка обойдется по цене бомбы. Тут, как всегда у нас, внезапно началась зима, мороз ударил, на повестке дня возникла теплая одежда для детей… «Надо что-то делать. Надо что-то делать», – сказала мужу Роза Михална и вышла в сад.

Она пошла в вольер погладить своих собачек. Животные, как вы знаете, хорошо снимают стресс. Черные ньюфаундленды на белом снегу… Это смотрелось очень эффектно. Роза Михална взяла фотоаппарат и решила устроить сессию своему любимому кобелю.

Кока, тот самый щенок с английской родословной, получил все, что можно было получить на российских выставках. Конечно, не без помощи своей хозяйки. На ринг Роза выходила всегда в красном платье, она заметно отличалась от обычно растрепанных собачниц, так что общими усилиями они с Кокой стали чемпионами России.

Одна свекровь была сторонницей «Гринпис» и очень не любила шубы. Особенно она не любила те шубы, которые ее сын хотел купить своей жене. Сама идея шубы для невестки была ей противна, и эта свекровь методично внушала отвращение к мехам и сыну. При виде обычной дубленки свекровь обычно морщилась и каждый раз повторяла, что шуба – это бессмысленная роскошь, деньги на ветер, не говоря уже про жестокое обращение с животными. Всю жизнь свекровь демонстративно носила пуховик и вдруг в один прекрасный день взяла да и купила шубу. Всю жизнь мечтала, оказывается, но не могла решиться. То денег не хватало, то «Гринписа» боялась. Такое со свекровью бывает часто. Она, свекровь, не может разрешить своей невестке маленькую женскую блажь, которую сама не получила.

Роза наснимала своего кобеля в разных ракурсах, а потом отправилась на завод в фотолабораторию. Она выбрала лучший кадр и отпечатала пятьсот экземпляров на казенной бумаге. Теперь вопрос, для чего ей потребовалось пятьсот фотографий Коки? Зачем она пошла на почту и на последние гроши купила там пятьсот конвертов? Сейчас все умные, я знаю, вы быстро догадались, но тогда, в начале девяностых, люди еще не знали, что такое адресная рассылка. Откуда база? Опытные люди обязательно зададут и этот вопрос. Роза Михална собрала все собачьи каталоги с выставок, где были адреса заводчиков, она прошерстила всю свою корреспонденцию и отправила письма по всей стране. «Чемпион России с элитной английской родословной. Приглашаем на вязку. Предлагаем щенков».

В те времена люди серьезно относились к бумажным письмам, и личный авторитет Розы, который она успела приобрести в собачьем мире, тоже сыграл свою роль. После рассылки в зеленый домик потянулись суки со всей России.

Собачники располагались в доме на несколько дней, и все они становились добровольными помощниками Розы. Кто-то мыл посуду, кто-то сидел с иголкой и ниткой, мужчины ходили по дому с молотками и отвертками, и даже тем, кто ничего не умел, применение находилось. Да хоть бы на почту сходить, кинуть в ящик письмецо. Роза Михална не могла допустить, чтобы кто-то болтался без дела.

А бедный Кока старался. За первый год он повязал больше сотни сучек, с каждой Роза брала пятьдесят баксов или алиментного щенка.

Донна Роза верно почувствовала тенденцию рынка и точно поймала момент. В голодные времена в России особым спросом пользовались крупные породы. И никого не волновало, чем кормить эту коняку весом семьдесят кило. Это в мирное сытое время люди заводят разную мелочь, носят в сумочках йорков и чихуа-хуа, а в тяжелую годину человек хочет почувствовать себя увереннее, и тут нужна серьезная собака.

За год Роза Михална собрала неплохую сумму. Хватило детям на одежду, папе на машину и маме на компьютер. Все были в восторге, особенно старший брат Левушка. Кока занимался сучками, а Лева уделял внимание хозяйкам очаровательных собак. Среди них были самые разные женщины, в том числе и одна московская бизнесменша.

Госпожа приехала в кабриолете, отвела свою суку в вольер, а сама расположилась на кухне с Розой. Нет, нет… Посуду мыли другие девочки. У этой дамы был такой же хозяйский взгляд, как у моей свекрови. Бизнесменша первая в России начала продавать собачий корм, она привозила его из Франции и раскидывала по московским зоомагазинам.

– Мы тоже хотим бизнес, – сказала ей Роза и, как всегда, непринужденно добавила: – Только у нас нет денег.

– Деньги не вопрос, – ответила бизнесменша.

На следующий день она пригнала к зеленому домику целую фуру собачьего корма.

– Продайте это, – она сказала, – потом рассчитаемся.

И укатила, Кока сделал свое дело. А вся семья уставилась на то, что было выгружено из фуры. Все подумали – и что теперь мы с этим будем делать?

Для начала все это добро нужно было складировать. Так зеленый домик оказался завален собачьим кормом. Мешками были забиты гараж, сарай и зал с роялем. Когда мы заходили домой к другу Зильберштейну, то сразу замечали своеобразный запах зерна и субпродуктов. Мы все совали нос в мешки и пробовали эти странные сухие гранулы на вкус. «Что за ерунда?» – так все мы думали.

Роза Михална листала свою картотеку и снова готовилась бомбить по адресам заводчиков. Ее совершенно не волновало, что народ у нас консервативен, в еде особенно. И что «самим жрать нечего, куда еще собаке покупать какие-то французские корма». Не думала она о том, что зообизнес в России еще не развит и нет у нас петшопов, ветклиник, супермаркетов… И о том, что торговля все еще была занятием неинтеллигентным и опасным, она тоже не думала. Розу волновало только одно – как продать? Как быстрее спихнуть эту гору собачьего корма.

Папочка любезный загружал машину выше крыши и развозил мешки по самым разным магазинам, какие только видел на пути.

– Эх, Роза! – Он тогда еще шутил. – А пошла бы ты лучше в столовую! В столовой поваром как хорошо! И зарплату домой принесешь, и продукты!..

Обратите внимание! Даже в голодные времена Роза Михална и не подумала слушать свою свекровь. Легендарная Роза всегда делала только то, что хотела, и никогда не стремилась понравиться всем, в том числе и свекрови. Потому что хорошая невестка и счастливая женщина – это совершенно разные понятия, они вообще и близко даже не стояли. Хотите счастья, девушки? Тогда спросите, что вам для этого нужно. Только спросите себя, а не свекровь и прочую родню.

27. Первый скандал

Охрана территории – инстинкт животный, именно поэтому в пограничных спорах так тяжело договориться по-человечески.

Не стоит даже пробовать.

Разъезжайтесь, господа, разъезжайтесь!

Я не хотела. Поверьте, только крайняя необходимость заставила меня заорать. Дело в том, что мои границы были нарушены, и это спровоцировало мой первый нервный срыв.

Танечка, младшая сестра моего мужа, подросла, поступила в университет, и Роза Михална, как заботливая мать, отправила девочку к нам, в нашу комнату, которая имела площадь, как вы помните, шестнадцать квадратных метров.

Розу Михалну наша теснота не смущала. А что такого? Да раньше все так жили. После войны, она имела в виду, в коммуналках.

– Не возражаете, ребята? – Она, конечно же, спросила. – Танечка поживет у вас первое время. Мне так будет спокойнее.

Антон не возражал, я тоже улыбнулась и растянула рушничок. Добро пожаловать! И что получилось? Рассчитаем задачку. В комнате общей площадью шестнадцать квадратных метров стоит двуспальная кровать, наша с Антоном, на железных сетках. Рядом детская кроватка, мы сняли с нее боковую панель и придвинули вплотную к своей постели, чтобы ночью малыш спокойно переползал ко мне под бочок. Посредине комнаты между обеденным столом и шкафом помещается раскладушка с Танечкой. А есть еще письменный стол с компом, где мой муж уходит от реальности в военные походы. Вопрос: сколько времени я смогу продержаться, прежде чем у меня снесет крышу? И второй вопрос: какова должна быть площадь моего жилища, чтобы я смогла разместить там хотя бы одного из родственников на долгий срок?

Отвечаю – не важно, сколько метров у меня квадратных, в любом дворце я продержусь не больше месяца. И в маленькой комнате, и в большом коттедже мне одинаково трудно выносить любое изменение своего режима и привычек. Я охраняю свои границы с детства ото всех, даже от родной мамы. В двенадцать лет я повесила крючок на дверь своей комнаты, просто потому что мне не нравится, если дверь в мою комнату открывают после того, как я ее закрыла.

Блажь! Вы мне, может быть, скажете. Эгоизм и социофобия! Нет, я вам отвечу. Это молодость. Подобное происходит с любым молодым королевством в пору его самоопределения. Любое вторжение на территорию рассматривается как агрессия.

Однако в одном вы правы – ничего страшного не произошло. Мы с Танечкой поладили чудесно. До бытовых разборок не опускались, у нас и быта никакого не было. Обеды я готовила, мне все равно пришлось бы их готовить. Да, если честно, и обедом мою вареную фасольку назвать было сложно. Времени на кулинарные поединки с Розой Михалной у меня не было. Поэтому я варила не лобио, а тупую фасоль без претензий. Как-то раз Танечка посидела с племянником, пока я бегала в библиотеку, случалось со мной и такое. Да, после душа мне пришлось накидывать халат, я больше не разгуливала в полотенце… Но это мелочь, мелочь, я согласна.

И с сексом тоже не было никаких проблем, потому что и секса тоже не было, во всяком случае, я ничего такого не припоминаю. И кстати, что вообще такое секс? Кто-нибудь в этом мире скажет мне, наконец, что такое секс? Все, что мы делаем вдвоем с мужем, – это секс, мы говорим – и это уже секс, мы смотрим друг на друга – это секс, мы обнимаемся – конечно, это секс… Мы падаем в кровать, включаем телик, лопаем оладьи – еще какой секс!

Раньше, чтобы поваляться в кровати, мы с Антоном ждали, когда уснет наш сын. Теперь появился еще один маркер – Танечка. И вот мы ждали, когда она уйдет гулять, а сын в это время к тому же уснет. Все это оказалось слишком сложно устроить, поэтому вечера мы коротали дружно и тихо, как три старичка в богаделенке. Антон у компа, мы с Танечкой у телика.

Со временем я к этому привыкла и перестала проявлять свои дикие чувства. Я больше не кусала мужа за ушко, не хлопала его по заднице, не шептала глупости средь бела дня. Мы с Антоном стали разговаривать как дикторы в прямом эфире. Официальным тоном с хорошо поставленной дикцией.

– Соньчик, завари, пожалуйста, чайку.

– Да, да, конечно, – улыбалась я, точно так же дипломатично, как Роза Михална. – Может быть, мороженого?

– Благодарю, с удовольствием.

– Чудесная погода! Сейчас бы прогуляться!

– Нет, нет, – отвечала Танечка. – Там, кажется, накрапывает…

Зато мы спали как младенцы. Малыш подрос и меньше плакал по ночам. Все было чудно, только иногда меня терзал любимый мой вопрос: зачем, зачем я замуж выходила?

В каждой семье время от времени происходят имущественные споры. Самые разные люди, и в очках, и в галстуках, и с золотыми цепями, и с крестами… – все ругаются из-за денег. «Мы же интеллигентные люди…» – так многие начинают, перед тем как перегрызть родственникам глотку. Дерутся все, и нет гарантий, что человек в очках будет милостив и разумен.

Потерпеть, умные люди советуют немного потерпеть и не портить отношения с родственниками. И вот я сижу на балконе, верхом на перевернутом ведре, ногой колясочку качаю, в руке тетрадочку держу, конспект читаю по французской революции, про Робеспьера я читаю, про Марата… И думаю, а сколько, скажите мне, умные люди, сколько я должна терпеть? Зимняя сессия близится, Танечка уедет на каникулы в зеленый домик, а потом? Потом и летние каникулы не за горами. И все же я решила потерпеть, раньше я всегда прислушивалась к тому, что говорят умные люди.

На выходные мой муж и его сестра вместе уезжали к родителям, она отдохнуть, он подработать. Денег, естественно, не хватало. И как-то раз в субботу я осталась одна с ребенком и с двумя творожными сырками. Ко мне зашла соседка Аллочка, сказала, что сейчас она очень сильно разнообразит мое меню. Аллочка порезала буханку, потерла чеснок и пожарила в масле сухарики. Она их запивала пивом, а я чайком. Какое после этого у меня могло быть настроение? Возможно, если бы я провела выходной в армянском ресторане, у меня бы хватило еще немного терпения. Но я просидела с конспектами и с чесночными сухарями на тесном холодном балконе, ребенок меня измотал, и поэтому в воскресенье вечером, когда вернулись муж и Танечка, я встретила их с недовольной рожей.

Любезный папочка привез своих детей, закинул заодно мешок картошки. Он долго и нежно прощался с дочкой в нашем тесном предбаннике. Танечка ему – чмок-чмок-чмок. А он ей – мур-мур-мур. И где-то здесь в моей душе заморгал красный датчик. Конечно… Со мной никогда так никто не сюсюкался.

– Надеюсь, на этой неделе кормить будут лучше, – кивнув на картошку, пошутила Танечка и запела. Тихонечко, только для папы. – Фасоль, фа-соль, фа-соль!

Как только я услышала этот безличный оборот – «кормить будут лучше», – во мне мгновенно закипела кровь родимой мамочки.

Скандал я устроила по всем правилам международной политики:

1. Бомбить начала неожиданно.

2. Использовала первый удобный повод.

3. Наехала на маленькое государство, чтобы отбиться от большого гегемона.

– Кормить не будут лучше! – я заорала. – Я вам тут не служанка! Не кухарка!

Дальше пошел сплошной экспрессионизм. Что именно я орала, значения не имеет, но могу ручаться – обошлось без оскорблений. И это очень важно, иначе вряд ли мы смогли бы сейчас так приятно беседовать с доброй терпеливой Танечкой.

Если вам нужно кого-то встряхнуть и вы рискнули заорать при свидетелях, постарайтесь не указывать ни на кого персонально, орите на общие темы. Кричите про несправедливость мира, про двойные стандарты, жалуйтесь на судьбу – этого достаточно, чтобы выразить негодование. «Меня вообще тут кто-нибудь спросил о чем-то!» – вот так я возмущалась. Невинная фразочка, но и она заставляет оппонентов задуматься.

Вы, может быть, скажете, что все это ересь? Вполне вероятно. Наверное, нужно слушать умных людей, которые советуют потерпеть. Но у меня не получилось. И я еще не видела такой семьи, где обошлись бы без конфликтов. Все истории с затянувшимся визитом родственников заканчиваются кровью. Мы сами все доводим до абсурда, потому что никто не может вовремя сказать своей маме, бабушке, свекрови, сестре или брату – «До свидания! Встретимся в аду!» В итоге напряжение растет, всех прорывает, но не все умеют так нежно ругаться, как я.

Танечка уверяет меня, что давно забыла про эти ангельские стоны. И со свекровью по поводу инцидента мы не обмолвились ни словом. Только через несколько лет, когда Танечка еще немного подросла и вышла замуж, Роза Михална сама подняла эту тему – суверенитет молодой семьи.

Жених нашелся быстро, как только Танечка переехала от нас в общежитие своего факультета. Татарский мальчик был из Ферганы, и после свадьбы вместе с ним в наш маленький город приехали все его родственники. Татары оккупировали и зеленый домик, и квартирку, в которой я не протирала пыль. Мать жениха, то есть Танечкина свекровь, имела стойкое убеждение, что она должна и будет жить вечно вместе с сыном. Как хороший педагог Роза Михална начала просветительскую работу.

– Они и сами-то еще друг к другу не привыкли, – такой фразой началась целая серия лекций. – Им нужно пространство, им нужна свобода – чтобы поругаться, помириться, притереться друг к другу… Им же детей нужно делать, в конце концов! Молодая семья – это же очень хрупкий организм. В этот мир никто не должен вмешиваться. Вот ты попробуй, подойти к собаке, когда она щенков кормит. Полезешь – укусит! Даже меня кусали…

Роза Михална объясняла новой родственнице свой же собственный принцип про то, что молодая семья должна жить отдельно. «Отдельно, – она всегда говорила, – дети должны жить отдельно». Но никогда не уточняла, от кого отдельно, оставила лазейку в законе. И вот, когда татары прискакали, ей пришлось срочно внести поправку – «молодая семья должна жить отдельно от родителей, от прочих родственников и ото всех вообще».

Моя свекровь помогла своей дочери избежать скандалов. Она сняла квартиру татарской маме и сохранила имидж мудрейшей. Аплодисменты женщине! А у меня не было денег, терпения тоже не было, а нервами я с детства не могла гордиться, поэтому и опустилась до скандала.

– Я устала! У меня маленький ребенок! У меня сессия!

Мой муж еще ни разу не слышал мои вопли. Это был дебют. Антон покраснел, сестрица заплакала… Детишки были в шоке, в семье у легендарной Розы никто никогда не орал. Бедная Танечка, которая не успела даже раздеться, вся в слезах убежала от меня за дверь. Антон пошел догонять, а я смотрела из окна седьмого этажа, как эти два беззащитных маленьких создания уходят на ночь глядя в чужой холодный город.

Далеко не уйдут, это я знала. В соседнем районе была квартира брата Левушки. Его жена, та самая Вторая экс, сделала интересное предположение на мой счет. Она сказала, что у меня слишком большая персональная дистанция. Если у нормального человека она составляет в среднем полтора метра, то у меня превышает все три, что характерно для неврастеников и даже для маньяков. Поэтому, конечно, на шестнадцати метрах со мной находиться опасно.

Танечку оставили ночевать у старшего брата, а муж мой рискнул и вернулся домой.

Мы помирились, бурно, весело и страстно. Я обещала организовать для Танечки комнату в общежитии и сразу же на следующее утро с ребенком на руках поскакала в наш студенческий профсоюз. Отстояла там очередь, наехала на каких-то теток, которые выпихнули меня из этой очереди, очаровала председателя, положила ему на стол своего младенца и вернулась домой с ордером в зубах.

28. Денег нет

Если невеста попалась с приданым – не стоит сильно радоваться.

Приданое для молодого мужчины все равно что золотая цепь с колокольчиками: блестит, звенит и вроде все красиво, но при ходьбе мешает.

Денег нет. Откуда у студентов деньги? Денег нет, но очень хочется купить ребенку маленький поганенький велосипедик. Самый дешевый стоит шесть сотен, а у нас на всю неделю только две.

– Почему так дорого? – Я не могла понять. – Шестьсот рублей! За три колесика!

А нужен, нужен велосипед, потому что малыш уже бегает, и в коляске гулять ему скучно. А тут как раз и потеплело, весна пришла, и все катаются вокруг песочницы. Все наши дети, рожденные в общаге у родителей-студентов, русские, арабские, африканские, китайские – все гуляют с велосипедами, а у моего нет. И никакая бабушка на день рождения нам его не подарила, забыла бабушка про нас, и дедушка, наш папочка любезный, не додумался, ему же все подсказывать, подсказывать ему все нужно. А кто ж ему подскажет, что внуку нужен велосипед? Не могу я клянчить велики, вы же помните, я королева. И муж мой тоже велики выпрашивать не будет.

– Никто никому ничего не должен, – это он мне на всякий случай время от времени напоминал.

А покататься хочется ребеночку, и девушки в песочнице мне подсказали:

– Чего ты паришься? Купи бэушный, по объявлению.

Ну я и раздобыла сыну транспорт. Велосипед нашла по газете у какой-то старой бабки на другом конце города. «Есть у нас велосипедик, – сказала бабка, – называется «Малышок». Просим сто пятьдесят рублей».

И я потащилась вместе с ребенком на другой конец города. Сначала на автобусе, потом на трамвае, потом еще квартал пешком по пыльной дороге без тротуара.

Большой город, в котором мы учились, точно так же, как наш родной маленький, был по уши в пыли. Как будто в каждом доме вытряхивают пылесосы. И ноги у меня опять были грязные, как у бродяги. И тополя стояли такие серые, что мне хотелось их обдать из шланга.

Откуда пыль? Со стройки, я заметила. В большом городе кругом сплошные стройки. Везде стоят бетономешалки и подъемные краны. Многоэтажки лепят на скорую руку, набивают целые гетто из дешевых квартир, и только маленький пятак живой земли остается в центре тесного двора. Потом такие вот студенты, как я, получат дипломы, устроятся на работу, и будут брать эти хаты в кредит, и отпашут за них лет по десять… Нет, мама! Ни за что я не хочу такого счастья.

Я испугалась этих новостроек и вспомнила зеленый домик. Я хочу себе дом, настоящий, большой, обязательно с садом, чтобы там пахло яблоками и грушами, и чтобы утром листья винограда были влажными, и чтобы никакой пыли…

Оставалась пара месяцев до защиты наших с Антоном дипломов, после этого нужно было выезжать из общаги и на что-то снимать квартиру. Работы не было ни у меня, ни у Антона, но я с отвращением смотрела на серые коробки и мечтала о настоящем русском особняке. Хотя денег в данный момент у меня не хватало даже на маленький детский велосипедик.

Ребенка пришлось нести на руках, я устала и хотела уже послать к чертям эту бабку с «Малышком», но мы проделали такой серьезный путь, что поворачивать было бы глупо. Так что я собралась, дошлепала до нужного дома и велик я купила. Всего за сотню. А больше он не стоил. Велосипед был крашеный – да-да, покрашен обычной красной краской, и не было на этом драндулете никаких фонариков. И сотню было много за такую рухлядь, но я устала и торговаться не умела, я протянула старухе сотенную купюру и сказала: денег нет.

Когда я привезла домой эту железную срамоту, мой муж вздохнул, как на поминках. Он начал вспоминать, что в детстве у него тоже не было игрушек. Он развлекался старыми машинками, которые остались от старшего брата, они были поломаны, и пистолеты, ружья тоже не стреляли. А я, как маленькая противная девочка, вдруг начала хвалиться, что у меня игрушки были! Да! И куклы были у меня немецкие, из мягкой резины, а не из нашего дубового пластика. И луноход, и детская кухня с газовой плитой, и у нее духовка, как настоящая, открывалась и светилась. А сколько было у меня посуды!..

У моей мамы была обычная зарплата, сто двадцать социалистических рублей. Но каждый месяц первым делом она отводила меня в «Детский мир». Я ничего никогда не просила, моя мама сама тащилась от игрушек, она всегда мне что-то покупала и заодно вспоминала свое детство. Однажды продавщица даже выгнала нас из отдела. И отчитала маму: «Да сколько можно! Каждую зарплату она сюда несет!»

А потом наступил странный день. Мы пришли, как обычно, в свой «Детский мир», я прошлась по знакомым стеллажам и прилавкам, посмотрела игрушки – и никак не могла понять, что мне хочется. Куклы, медведи, коты, техника, мебель, посуда, мозаика, конструкторы… Игрушки стали мне неинтересны. «Не хочу ничего», – сказала я маме. Ребенок вырос – вот что это означало. Мне было восемь лет, в первый раз мы ушли из «Детского мира» без покупки. Но, слава богу, через дорогу был еще и книжный магазин. А в книжном так приятно пахло… Старой типографской краской. Сейчас такую уже и не понюхаешь, мы с матерью недавно снова нюхали книги, но современные краски нашим детством не пахнут.

Зачем я это все Антону рассказала, зачем я соль ему на рану насыпала… Он расстроился, лег на кровать, отвернулся носом к стенке и начал думать. Он думал, как заработать, где надыбать, чтобы жена не шлялась по трущобам за старыми игрушками.

Мыслительный процесс ускорила моя мама. Она заехала к нам в гости и уже в дверях была готова вдохновенно разрыдаться.

– Что такое? – спрашиваю у нее. – Кто у нас умер?

Она обняла внука и заревела:

– У него нет игрушек!

Оказывается, она была в гостях у дальней родственницы. Там тоже родился ребенок, и его завалили игрушками.

– А у нашего мало!

Как поделить любовь и деньги? Есть старый латинский метод раздела имущества. Одному из спорщиков предлагается все поделить на произвольные части по своему усмотрению, а второй имеет право выбрать из этих частей ту, которую он захочет. Увы, даже этот хитроумный поезд приходит в тупик. Ведь отнюдь не всегда спорщиков интересует конкретная сумма. Пытаясь получить кусок от семейного пирога, на самом деле зачастую мы хотим вернуть любовь, которую, нам кажется, мы недобрали. А любовь невозможно ни вернуть, ни разделить поровну. Ее можно только сохранить, если, конечно, в финансовых спорах не сгорели последние шансы.

Моя мама от этого очень страдала. Вы уже поняли, игрушки – это ее любимая тема. Ей было обидно, что с внуком она не может повторить то удовольствие в «Детском мире», которое получала с дочкой. Кто же знал, кто мог подумать, что теперь после зарплаты нужно сначала сходить в банк, заплатить там за газ и за прочие радости, потом раздать долги, потом купить кусок колбаски…

– Все хорошо! – сказала я матери. – У малыша достаточно игрушек!

Я вытащила корзину с машинками и предъявила велик. Когда мама увидела эту древнюю модель, на которой, наверно, еще я в своем детстве каталась, глаза ее заметно распахнулись, и она закричала. Закричала она, естественно, на зятя.

– Видела твою маму на рынке! Выглядит прекрасно! Такая вся сияющая шла, в белом костюмчике. И мальчик за ней бежал, корзину нес. Мы поздоровались, она мне морду сделала кирпичом – и пошла! И хоть бы спросила! Ну, хоть бы спросила про внука! В конце-то концов! Ведь это даже неприлично!

Только этого мне не хватало. Слава богу, Антон не стал ничего отвечать. Он снова отвернулся носом к стенке, скрутился в позу эмбриона и закрыл уши, чтобы ему не мешали думать.

Мать разрыдалась и достала из сумки большого синего кота. Кот был плюшевый, с длинным висящим хвостом в серую полоску. Морда у кота была интеллигентная, поэтому его и уценили в лавочке, где мать его купила. Со всей злостью она швырнула этого кота на кровать.

– Играйте! Вот вам!

И убежала, как обычно, не жалея дверь.

Сын кота одобрил. И ни к чему драматизировать! Да в молодой семье и не должно быть денег! И хорошо, когда мужик голодный, и пусть он видит, что у сына нет игрушек, – все это нужно, все это очень пригодится для дальнейшего развития. Фрустрация! Так это называется в умных книжках. Фрустрация необходима молодым коням, потому что настоящий мужчина должен тратить только то, что заработал, а все эти дотации на бедность от добрых родителей только губят молодые таланты.

Как только мать моя ушла, Антон очнулся и сказал, что придумал бизнес. Надо ехать в поля, он мне так объяснил, и чего-то продать там каким-то колхозникам.

В командировку он поехал с братом Левушкой. До пятницы Лева был совершенно свободен. Он развелся, уволился из института, в котором ухитрялся как-то преподавать высшую математику, и эта командировка была для него игрой. Он сидел за рулем своей размалеванной тачки, откуда громыхала музыка, и подмигивал девочкам в незнакомом городе с загадочным названием Аркадак.

Переговоры с клиентами вел младший. Для себя Антон решил: игрушки игрушками, а домой возвращаться нужно только с деньгами. Потому что я его дома ждала, с сыном. Наличие жены, такой голодной и злой, как я, заметно повышает мужскую мотивацию.

В первый же вечер Антон подписал контракт и нахлестался от чрезмерного волнения. А может, потому, что Левушка активно гнал коней. И почему-то пистолет, который был у старшего брата в кармане, вдруг оказался у младшего в руке. И неизвестно по какой причине Антон начал размахивать этим пистолетом перед носом незнакомого армянина. Все могло бы закончиться жутко, но Лева всех спас, он быстро отволок Антона в гостиницу, а потом еще два дня чинил машину. Свалить из Аркадака сию минуту не получилось, кто-то подлил воды в бензобак.

После этой командировки жизнь братьев поменялась. Старший вернулся в наш маленький город и начал работать в родительской фирме, а младший окончательно понял, что бизнес с родственниками – не самая лучшая идея.

29. Деньги есть

Жить с умным мужем – это примерно то же самое, что всю жизнь висеть на турнике.

Чтобы не упасть, постоянно приходится подтягиваться.

Антон решил искать нормальную работу. И представляете, нашел! По блату, разумеется, сейчас я расскажу про этот блат.

У Розы Михалны был один старинный поклонник, Станислав, друг семьи. Роза звала его запросто – Стасик. Этот Стасик временами появлялся в зеленом домике, заезжал на обед, гулял в саду, подходил к собакам. В кармане у Стасика всегда был платок – на случай собачьих слюней – он был очень аккуратным, как многие из семьи врачей, но нежности от нью-фов сносил, поскольку безмерно уважал Розу Михалну.

А сам он был такой красавец – высокий, русый, лицо славянское, и все черты как по канону, как у белых офицеров на старинных фотографиях. И говорил он тоже в манере того, исчезнувшего поколения, которое изъяснялось распространенными предложениями с приподнятой интонацией.

– Роза Михална! Позвольте, я прилягу на ваш диван. Признаться стыдно… У меня сегодня целый день такое легкое недомогание!

Эти манеры и офицерская стать передались ему по наследству от прадеда, точнее, от прапрадеда, который был генералом царской армии и жил когда-то в нашем городке, пока его не расстреляли. Генерал был в знакомстве, хотя и не близком, с нашим купцом-просветителем. И это не мои фантазии, а факт, совершенно обычный для маленького города, где все знают всех.

В начале девяностых Стасик тоже сидел на мели. Его практичная жена, Юль Иванна, ходила на овощной рынок за самой мелкой, самой дешевой картошкой. Мой муж бывал у них в гостях и всегда удивлялся, как ловко Юль Иванна чистит этот горох. Антон восторгался ее варениками, это были настоящие украинские вареники с картошкой, дешевое, но очень вкусное блюдо. И вот, пожалуйста, проходит пара-тройка лет – и Станислав возглавил банк.

Поначалу банк представлял собой два небольших ларька, где принимали платежи за коммуналку, потом появился офис в центре города, банк начал выдавать кредиты мелкому бизнесу. Роза Михална тоже взяла там кредит, обязательно, как не взять.

– Если тебе дают деньги – это хорошо, – она говорила. – А вот когда у тебя забирают – это плохо.

Мои расчеты показали, что минимальное расстояние между невесткой и свекровью должно быть не меньше трех сотен километров. Смотрите сами. Три сотни – это четыре часа в пути автомобилем, что уже исключает встречи в каждый выходной, вы будете встречаться раз в месяц, вряд ли чаще. Пятьсот километров сокращают встречи до одной в квартал, а тысяча километров – это уже не более пару визитов в год. Один раз мы к вам, другой раз вы к нам. Тысяча километров от вас до свекрови – это блеск, при условии что вы не отселяетесь в курортную зону.

Стас смеялся высоким сочным голосом, громко, но очень изящно и всегда говорил комплимент:

– Роза Михална! Я восхищен безмерно! Какая вы мудрая женщина!

Жена и дочь Станислава точно так же обожали Розу. Когда у нас родился сын, Юль Иванна передала мне целую гору детских вещей, чтобы сделать приятное Розе Михалне. Короче, дружили домами. И что интересно, эту дружбу завел не Стас, и даже не Роза. Она началась еще до того, как оба они родились. Аж в тысяча девятьсот сорок пятом году бабушка Стаса подружилась с бабушкой Розы. Сейчас снова будет экскурс, правильно. А как вы хотели? В делах семейных без истории не обойтись.

В январе тысяча девятьсот сорок пятого года в нашем маленьком городе появилась молодая женщина с ребенком, мальчиком лет десяти. Они шли пешком по длинной улице, ведущей от вокзала в центр. Уставшие, голодные, замерзшие, они остановились у зеленого домика и постучали в окно. В то окно, куда и я стучала, когда приходила к Антону. Эта женщина была бабушкой Стаса, а мальчик – его отцом.

Дверь открыла та самая Заведующая библиотекой, которую моя свекровь всегда звала бабушкой. Она спросила кто, откуда, припоминая знакомое лицо. А женщина и говорит:

– Я Мария, мы тут раньше жили, в генеральском доме, вернулись в большой город из эвакуации, а там все разбомбили, и вот пришли сюда…

Заведующая сразу их пустила, она узнала генеральскую дочку. Бабушка Стаса оказалась полной тезкой нашей Боевой старушки, да-да, Марией Ивановной, Заведующая посчитала это за добрый знак.

– Мою племянницу тоже зовут Мария Ивановна. Она мне как дочка, сейчас на фронте, но пишет, что скоро вернется…

В зеленом домике бабушка Стаса прожила всю зиму и встретилась с нашей Боевой старушкой. И День Победы они тоже праздновали вместе, и рождение Розы, а потом уже и не к чему им было разъезжаться – вместе прожить было легче. В сорок шестом и в сорок седьмом у нас в городе была такая голодуха, что всем пришлось есть супчик из крапивы и стоять в очереди на вокзале у товарных вагонов, куда из нашей Азии приходили мешки с мамалыгой. Потом все утряслось, большой город, куда у нас все постепенно перебирались, начали заново строить, да какими темпами! Бабушка Стаса с его отцом уехали туда, но что там эта сотня километров… Дружба между семьями осталась на всю жизнь. Даже я любила завернуть иногда к Юль Иванне, откушать вареников.

И вот в тяжелый для родины час Станислав устроил моего мужа на работу. В приличный, между прочим, банк. Ура! Ура! Ура! Русские победили!

Я прыгала от радости, как наши старушки в сорок пятом, потому что теперь мы с моим другом Зильберштейном стали белыми людьми. Нам больше не нужно было ждать червячка от родителей – мы сняли квартиру, совершенно пустую, купили деревянную кровать с относительно нормальным матрасом и выпили шампанского. За нашу финансовую независимость! С того дня, как Антон получил свою первую зарплату, нам не пришлось брать у родителей ни копейки.

Первая зарплата! Это счастье! В этот день и началась наша взрослая семейная жизнь. Антон отдал мне деньги и сказал: «Все твое. Трать на здоровье». И тут я поняла, что есть, ведь есть любовь на белом свете!

Ругайте меня! Называйте меня алчной! Скажите – фу-у-у-у! Я все равно уверена, что деньги – это не просто средство обмена, это еще индикатор, индикатор качества наших отношений. Да в курсе я, в курсе, что на свете полно мужиков, которые отгружают своим женщинам не горсть монет, а чемодан с деньгами. Но для себя они оставляют еще три таких чемодана. И это не любовь. А когда мужчина отдает женщине все, что заработал, – это любовь.

Я разложила веером зеленые купюры и смотрела. Обычно над златом я не чахну, и страсти к накоплениям у меня нет, но деньги Антона мне очень понравились. Вы не поверите, я их пересчитала раза три и разделила на четыре кучки. Я! Человек, который транжирил все, не глядя, – свою стипендию, свою зарплату, жалкие гонорарчики… Мои деньги всегда были скомканы, смяты в карманах, но те, которые принес Антон, я четко раскидала по статьям расходов: еда, аренда хаты, коммуналка и шмотье. Все, на Канары не осталось.

Мой муж опять расстроился. И снова начал думать. Вместе со Стасиком они изобретали финансовые схемы, чтобы увеличить прибыль банка. Старались мальчики, но через пару лет банк лопнул по не зависящим от них причинам.

Станислав уехал в Москву начинать все сначала. А мы с Антоном подались на юг. Мой муж придумал новый проект и дерзко предложил его одному из клиентов лопнувшего банка.

Это был серьезный бизнесмен, он первым в большом городе открыл свой собственный завод и начал делать разные машины для сельского хозяйства.

– Мы тоже хотим бизнес, – пришел к нему Антон и точно так же, как его мамочка, непринужденно добавил: – Только у нас нет денег.

– Деньги не проблема, – улыбнулся бизнесмен.

Он повел Антона в свои цеха. Огромные цеха, все они были заставлены железными агрегатами. До последних станков нужно было идти сотню метров.

– Продай это, – сказал бизнесмен, – потом рассчитаемся.

Антон припомнил свою командировку в Аркадак и важно заявил:

– У меня уже есть опыт работы в дальних регионах…

Я паковала вещи в картонные коробки. И хорошо, что мы с Антоном не успели накопить гору домашнего хлама, с которым тяжело расстаться. Все, что нужно было для жизни, поместилось в серую отцовскую «газельку». Мы уехали за тысячу километров от нашего родного маленького города. Если раньше расстояние от меня до моей свекрови составляло всего сто километров, то теперь безопасная дистанция увеличилась в десять раз.

И что в связи с этим хочу заметить? Когда мы с донной Розой жили в двух часах езды друг от друга, я была самой обычной невесткой, и она была ничего себе так, вполне нормальной свекровью. А сразу после нашего переезда я стала хорошей невесткой, и не просто хорошей, а даже самой лучшей. И Роза Михална стала не просто хорошей свекровью, а идеальной.

Вот что значит расстояние! Оно стирает все мелкое, ненужное… «Сотри случайные черты, и ты увидишь – мир прекрасен!» Кто вспомнит, чья это цитатка, пишите мне на Фейсбук, я вам отправлю воздушный поцелуй.

30. Хорошая невестка

Хорошей невесткой стать очень легко.

Для этого нужно, чтобы поблизости появилась еще одна, плохая.

Я стала очень хорошей невесткой сразу же после того, как Лева, старший брат моего мужа, женился в третий раз.

Эта его третья жена, Лидок, была красавицей, к тому же нежной и заботливой. Когда Левушка отправлялся с папой в рейс, она провожала его со слезами.

– Позвони мне, Левушка! Я не могу уснуть, когда ты уезжаешь!

Она была внимательной и терпеливой. Если Роза Михална напоминала ей в десятый раз, что в стакан с кипятком нужно ставить железную ложку, чтобы стекло не треснуло, Лидок слушала, затаив дыхание. И у нее был талант – она умела говорить неприятные вещи приятным голосом.

– Розалия Михайловна, – она всегда называла мою свекровь Розалия, – Розалия Михайловна, а почему вы не хотите дать Леве долю в фирме? Он же старается! Он же ваш сын, вы должны назначить ему процент от доходов.

Ах… Не со зла, конечно, Лидок это сморозила. В ее предложении был свой резон, но, конечно, такая идея не могла понравиться Розе Михалне. Вот если бы Лидок предложила Розе долю в своем бизнесе, это бы ей понравилось, но когда у Розы просят процент от ее доходов – это ей ни в коем случае не может понравиться.

– Какие доходы?! – возмущалась она. – Мы все в кредитах! Я вся в долгах!

Лидок не понимала, что такое кредиты, это у нас многие до сих пор не понимают. Она работала обычным продавцом в том самом первом цветочном магазине «Роза» и была уверена, что всю наличку, которая попадает в кассу, спокойно можно тратить.

До поры до времени Роза Михална не обращала внимания на издержки слишком тесного соседства. Тем более что Лева с новой женой был счастлив и с удовольствием работал вместе с любезным папочкой.

Отцу давно был нужен помощник, за первые годы своего бизнесменства наш любезный папочка успел заработать гастрит, остеохондроз и СХУ, тот самый синдром хронической усталости. Он регулярно засыпал за рулем – так что Лева появился очень кстати, он сел за руль и взял на себя всю работу по складу и обслуживанию машин.

Моему свекру стало легче и спокойнее. На дорогах у нас все еще было опасно. Девяностые заканчивались, наши русские бандиты перестали стрелять по шинам, но появились нерусские, они караулили тачки прямо у ворот оптовой базы.

Однажды двое лысых подошли к серой «газельке» и открыли водительскую дверь. Левушка был в машине один, мой свекор ушел в офис оформлять документы, сумка с деньгами, как обычно, была на переднем сиденье. Лева увидел пистолет, но даже и не подумал сдаваться. Он заблокировал дверь своим телом и полчаса отбивался ногами. Левушка всех распинал, и после этого мой свекор решил приобрести ружье. Оно лежало под водительским сиденьем, на заднем дежурил дрессированный ротвейлер. Вот такой получился боевой экипаж.

И все бы было ничего, но тут появился еще один персонаж. Русланчик, жених сестры. Русланчик тоже захотел работать с папой.

Танечка с женихом приезжала в зеленый домик на выходные. Детишки гуляли в саду, кормили собак, помогали на складе собирать по коробкам заказы для клиентов. Магия зеленого домика подействовала, Русланчик влюбился и в Танечку, и в папочку, и в каждую собаку, и, конечно, в Розу Михалну.

Моя свекровь отвечала будущему зятю взаимностью.

– Русланчик так много работает… – говорила она, и по плечику его, и по плечику. – Спасибо, детка, ты нам очень помогаешь.

– А что у нас сегодня на обед? – заглядывал Русланчик в знаменитую чугунную кастрюльку.

– Шурпа, – кокетничала Роза.

– Спасибо, – благодарил Русланчик и улыбался черными раскосыми глазами. – Угодили, Роза Михална, угодили.

Наш любезный папочка глядел на эту восточную кухню и похохатывал. Он наблюдал, как Роза Михална предлагает гостю знаменитое волшебное кресло и ставит его одесну́ю отца. Обычно там садился Лева, по старшинству. Жена его Лидок заметила эту рокировку.

– Лева! – позвала она и, не дождавшись, побежала за мужем в гараж. – Лева! Мама кушать зовет!

Левушка вылез из-под машины. Он был в мазуте, вонял бензином, его увлек ремонт «газельки». Конечно, он заметил, что его законный стул передвинули на край стола, но, как и все мужчины, рожденные в зеленом домике, Лева никогда не мелочился. Старший брат моего мужа всегда был самым преданным поклонником своей матери, он искренне восхищался и ее шурпой, и внутренней политикой, и внешней.

Русланчик сомневался насчет кресла. Он подумал, что обедать в качалке будет не очень удобно.

– Садись, садись, деточка… – видя, как нерешительно топчется у заветного кресла будущий родственник, улыбнулась дорогому гостю Роза Михална и опять по плечику его, и по плечику… Она поставила ароматное блюдо с молодой бараниной поближе к потенциальному зятю, и Русланчик плюхнулся в старинную качалку. Дальнейшее вы знаете. «Все, – он подумал – точно так же, как я, как другие жертвы, – все, больше я отсюда не уйду».


Любезный папочка подмигнул своей мудрейшей жене и положил в тарелку гречневой каши. В поездках он испортил желудок, тяжелый труд сделал его равнодушным к мирским удовольствиям, и самым лучшим деликатесом он считал бокал молодого вина и веселую застольную беседу. Например, про татаро-монгольское иго.

– Не было у нас никакого татаро-монгольского ига. – Он любил пошутить. – Наши девки сами убегали под татарский вал. Только и ждали, когда за ними прискачет черный мужик на дикой лошади.

День свадьбы был назначен, татары вошли в наш тихий городок, а Роза Михална купила новые обои, краску, ламинат… Она спешила сделать ремонт в резервной квартире, чтобы дочка с мужем въехали туда сразу же после регистрации брака. Вот тут и обнаружился острый конфликт интересов.

Дело в том, что квартира была занята. Там жили Лидок с Левушкой. Роза Михална сама проявила гостеприимство и предложила им свободную жилплощадь. Но предупредила:

– Это только на время. Квартира Танькина. А вы найдите себе что-нибудь.

В отличие от меня, лахудры, которая не протирала в той квартирке пыль, Лидок сразу же навела порядок. Она была на редкость аккуратной и хозяйственной женщиной, и при каждой встрече я получала от нее советы, как с легкостью отмыть даже самую фантастическую грязь. И все у нее блестело. Квартира из перевалочного пункта превратилась в уютное гнездышко, на кухню удачно вписались стиральная машина и новый холодильник, и телевизор на стенку сел как родной. Левушка починил все ящики и краны, Лидок повсюду расставила цветочки, цветочки, цветочки… Короче, ребята прижились, и вдруг предписание: «Освободите помещение! Законная хозяйка вступает в свои права».

Роза Михална никогда не доверяла женщинам, помешанным на чистоте. С легким раздражением она заходила в свой магазин. Лидок прелестно улыбалась покупателям и не хотела слышать, что договор аренды квартиры был «на время» и время подошло. Все просто было тут на первый взгляд, но Лидок задумалась. И ласковым голосом спросила Розу Михалну:

Невестки тоже любят поскандалить со свекровью. Задираются первыми, разжигают конфликты, уклоняются от перемирия. Почему? Потому что нам, невесткам, иногда очень удобно использовать свекровь как боксерскую грушу. На ринг, на поединок с мужем мы выходить боимся, а маме двинуть – в удовольствие. И вот за это нас карает бог, вот из-за этого мы и сидим на кухне с перекошенной рожей, без денег и без оргазмов.

– А почему это мы должны уезжать?

– Квартира Танькина, – напомнила ей Роза.

– А чей тогда зеленый домик? – спросила Лидок. – И где вообще Левушкино наследство?

Вот тут-то Роза Михална и затосковала обо мне. И папочка любезный тоже вспомнил наше щебетанье все о шедеврах, в основном литературы.

– Ах, почему же вам не нравится Лимонов? – я говорю ему. – Он вовсе не развратник, он очень нежный автор.

А свекор отвечает:

– Ох, моя прелесть, у меня все по старинке. «Декамерон» читаю на сон грядущий и тащусь…

Вот как у нас все было невинно. И сразу выяснилось, что Соньчик из всех четырех – самая лучшая невестка. Но я была уже ту-ту как далеко, а Лидок сидела в двух шагах, у Розы в магазине, и в перерывах заходила к ней на кухню выпить кофейку и скушать булочку с колбаской, и заглянуть в чугунную кастрюльку, и заодно напомнить сладким голосом, что детям нужно помогать. Детям было далеко за тридцать. Поэтому легендарная Роза поставила себе задачу – в кратчайшие сроки выпихнуть переросших птенцов из гнезда.

Обо всем этом я узнала спустя несколько месяцев после кровавых событий, когда свекровь приехала к нам в гости. Говорю же, от меня до зеленого домика была тысяча верст, и, к счастью, я не знала, что там происходит.

– И как же вы все это разрулили? – спросила я у Розы Михалны.

Она улыбнулась лукаво, как старая опытная мышь молодой мыши, и в два счета меня научила, как правильно подливать масла в огонь.

В семейной фирме подошел день зарплаты, и Роза решила выдать ее лично. Она позвала к себе мальчиков, сына и зятя. Отсчитала деньги, и каждый получил одинаковую сумму. После этого Роза Михална секунду подумала и добавила еще немножко, но только одному Русланчику.

– Детка, ты так много работаешь, – улыбнулась мудрейшая Роза. – Молодец. Вот тебе премия.

Она добавила Русланчику совсем немного, но так, чтобы разница была заметна, и сделала это открыто, чтобы Левушка дрессуру увидел.

– Извини, дружок, – сказала она сыну, – у тебя там прогул был. А я предупреждала, пивком не увлекайся…

Объясняться Левушка не стал. Он мог бы, конечно, своей маме сказать, что отсыпался после ночного рейса и что потом все выходные снова пролежал под тачкой… Нет, он все сделал правильно: ушел молча, съехал с квартиры, забухал на неделю, забрал жену из маминого магазина и в семейную фирму больше не вернулся.

Роза Михална сообщила мне итоги операции, и на ее непроницаемом лице я не заметила сожаления.

С опозданием в три минуты до меня дошло.

– Роза Михална! Вы что, специально это сделали?

– А что мне оставалось? У девочки свадьба, а эти слоны мне весь ремонт чуть не сорвали…

– Но вы же понимали, что Лева уйдет!

Она опять мне улыбнулась, как Серый Волк Красной Шапочке, и говорит:

– Деточка… Я и хотела, чтобы он ушел.

Вы, может быть, сейчас вздумаете пожалеть брата Левушку? Как я его жалела: «Бедный Лева! Бедный Лева!» Вот так я вздыхала, и вы сейчас, наверно, так же точно захотите повздыхать. Но это лишнее. Тут никого жалеть не надо. Чуть позже, когда у меня родилась дочка, я раскусила этот фокус с денежками.

Оказывается, легендарная Роза не выбирала между сыном и зятем. Роза оставила Русланчика, потому что она выбирала между дочерью и невесткой. А тут, вы сами знаете, особых вариантов нету.

Нет вариантов… Или есть?.. Вы, может быть, всерьез считаете, что ваша свекровь полюбит вас как родного ребенка? Надейтесь. Ждите. Чем черт не шутит! А лучше сами для начала полюбите чужую бабу как родную дочку, а мы потом послушаем, как это у вас получилось.

31. Едет мама

Форсировать любовь и дружбу бесполезно.

Это все равно что целый день кормить щенка, он все равно не вырастет раньше, чем ему положено природой.

«К нам едет мама», – сообщил Антон и снова сделал детские глаза, как на фото, где ему шесть лет.

Когда его мать выходила из вагона, такая добрая, устойчивая, крепкая, в белом летнем костюмчике, он подал ей руку, подхватил ее сумки и бегом побежал к машине включать кондиционер, потому что жара у нас на юге стояла страшная.

Донна Роза, как трактор, двигалась по раскаленному перрону. В руке у нее была переноска для животных.

– А у меня для вас подарочек… – сказала она, остановившись, и я чуть не упала в обморок.

Роза Михална привезла нам щенка. В контейнере у нее сидел двухмесячный ньюф, о котором я уже прекратила мечтать. После смерти моего первого щенка я боялась заводить собаку. Хотела, но боялась. И вот легендарная Роза явилась и передала мне в руки круглый пушистый комок.

– Держи! – сказала она насмешливо.

Я его поцеловала, понюхала мягкую щенячью шерсть, и оказалось, что не так уж много в нашей жизни страшного. И прошлых неудач бояться ни к чему, и от своей мечты смешно отказываться.

Мы назвали этого мальчика Максиком. Муж, сын и собака – у меня был отличный комплект для женского счастья. И я была по-честному рада приезду свекрови, мы не виделись с ней целый год. Да будь она хоть чертом, я все равно была бы рада, потому что в чужом городе встретить родного человека всегда очень приятно.

Стоп… Это я сейчас сказала «родного человека»? Про свою свекровь? Такими темпами я скоро буду называть легендарную Розу «мамой». Подвел, подвел меня язык… Свекровь и невестка – не родственники. А кто же они? Не знаю, я замужем пятнадцать лет и до сих пор не знаю. Может быть, нам повезет – и мы к концу этой книжки разберемся.

Так вот, повторю еще раз, я была очень рада приезду свекрови, и Роза Михална сказала, что тоже очень сильно соскучилась. От избытка чувств мы с ней отправились на рынок, на веселый южный рынок, и там понакупили полный багажник всего. Помидоры выбрали «Бычье сердце», самые шикарные, шалот фиолетовый длинный она захотела, обычный лук ей надоел, чеснок огромный, южный прихватили, красный перчик ядовитый, это я ей в корзинку подкинула… «Реган! Реган!» – кричала казачка, толстая, потная, на весь рынок кричала, и мы набрали у нее базилика, который они там на юге называют реганом, и петрушку с укропом, и фиолетовые баклажаны под неподдающимся разумению названием «синенькие»… О, синенькие!.. Я тащусь, как смачно Роза произносит это слово. «Синенькие» – и палец загибает, сверяясь в уме со своим рецептом.

Я завела ее в вонючий рыбный павильон, и там она одобрительно кивнула, когда увидела, что продавцы разделывают рыбу тут же забесплатно. «Душевно», – сказала Роза. Мы выбрали сомика, и здоровый кубанский рыбак отсек ему бошку.

А потом я ей показала мясной павильон, и она закачала головой с сожалением, когда увидела молодую баранину. Роза вспомнила зятя, ей стало обидно, что Русланчик не сможет сегодня вместе с нами отведать плов из барашка.

В рядах с фруктами Роза заметила айву, которой у нас, в центральной полосе, не бывает. Она поторговалась, сбила цену и купила оптом целую корзинку. И улыбнулась одними уголками рта: «Гостинчик Русланчику». Через несколько метров она увидела еще одного продавца с айвой и, конечно же, спросила: «Почем?» А было дороже, намного дороже, чем Роза купила. И она опять улыбнулась, не уголками – на весь разворот, ей было приятно, что свою корзинку она прикупила в два раза дешевле.

Продукты мы приволокли домой, и мама Роза на нашей тесной кухне в очередной квартире, которую мы снимали, устроила кулинарный спектакль.

Вся мокрая от жары, в привезенном с собой домашнем халате, она обжаривала синенькие – вдохновенно, быстро и серьезно, как будто только ради этого и приехала, как будто наготовить гору еды было ее главной миссией. А потом эти обжаренные синенькие она тушила с чесноком, с помидорами, с луком, посыпая все это зеленью. Она спешила к возвращению Антона с работы сделать плов, и волновалась, дойдет ли рис. И рис дошел, куда ж ему деваться. Плов получился рассыпчатым, ароматным, как научили татары, и даже лучше.

Но и на этом не закончилось, ведь был еще и сомик. Он пропадет, если бросить его в холодильник, как я ей варварски предложила. Роза жарила сомика в кляре, и мы с ней вместе его пробовали и отмечали единодушно, что сомик получился нежнейшим.

– Нежнейший сомик! – Я стонала.

Больше мне делать особенно было нечего. В этом кухонном театре Роза Михална была звездой и примой, я скромно заняла местечко у нее в кордебалете: почистила морковь, порезала салатик. Роза Михална прекрасно ориентировалась во всех моих чашках и ложках, точила мои ножи, расставляла компактно мою посуду, выбрасывала хлам с моих полок. Только один раз она спросила:

– Детка, где у тебя дуршлаг?

– Дуршлаг? – Я удивилась. – Да что вы, Роза Михална! Я еще только четвертый год замужем, дуршлаг не раньше чем на пятый покупают.

Я достала зеленый чаек, и Роза тут же включила электрический чайник. Я наливала кипяток в большую стеклянную чашку и знала уже, что сейчас она вытащит чайную ложку, сунет в чашку и скажет: «Чтоб не треснула»…

– Чтобы не треснула. – Она напоминала. – Когда наливаешь в стекло кипяток, ставь туда ложку.

– О'кей! – отвечаю и слушаю последние новости из зеленого домика.

…Свадьба была веселой. Татары заметно освежили нашу глухомань. Друзей жениха хватило всем подружкам невесты. Молодежь поехала к развалинам старой крепости, которую у нас построили пять сотен лет назад для обороны от степных кочевников. И папочка любезный там опять шутил:

Мозг вашей свекрови – табу, вскрывать его опасно точно так же, как ящик Пандоры.

– Оборонялись мы, оборонялись… А эти все равно к нам прорвались!

Роза снимала жениха и невесту на вершине татарского вала, который был когда-то неприступным, но, к сожалению, заметно опустился за сотни лет и теперь стал похож на длинный холмик.

Гуляли в ресторане, плясали от души, жаль, что меня там не было. Антон уехал поздравлять, а меня оставил на хозяйстве. И одна молодуха дотанцевалась с моим мужем до того, что мать моя решила развратницу пришпорить.

– Имейте в виду, девушка! У него есть жена и ребенок! – протрубила на весь ресторан моя мать. – Мы его никому не отдадим!

– Ах… – улыбнулась Роза, рассказывая мне о дальнейших событиях, – это было так трогательно…

Ремонт в квартире для молодых моя свекровь закончила к сроку, сделала гнездышко в восточном стиле и со спокойной душой приехала к нам отдохнуть.

– Слава богу, я справилась!

Она наконец-то выдохнула, но легкое беспокойство ее не отпускало, и в кои-то веки я заметила тревожную поперечную морщинку у нее между бровей.

– Одно обидно, деточка… – Она качнула головой. – Теперь Лева с Танечкой совсем не общаются. На свадьбу-то он пришел, но с тех пор я не могу до него дозвониться.

– Может, занят?

– Да нет… – Донна Роза отмела мою слабую версию. – Трубку снимает Лидок и говорит, что Левы нет.

Разговор был волнительный, масло на сковородке шипело и брызгалось во все стороны. Роза Михална перевернула сомика и решительно начала взбивать новую порцию кляра.

– Ты знаешь, детка… У меня всегда были очень дружные дети. Я всегда говорила и старшему сыну, и младшему: «Мальчики – вы мужчины, вы всегда сможете о себе позаботиться, а Таня – девочка, ей нужно помогать». И дети меня понимали, никогда у них не было споров и какой-то зависти… Тем более Лева! Он ушел от двух жен и не взял с собой ничего, даже зубной щетки! Он вернулся ко мне в тех же брюках, в которых я его проводила!

– В тех же брюках?

– Да! – подтвердила Роза.

«Странно, – подумала я, – Лева не возвращался к маме десять лет. Десять лет точно прошло между его первой и третьей свадьбой. Неужели все это время он гулял в одних и тех же брюках?» А впрочем, загоняться я не стала. Я не пыталась никогда по-настоящему понять свою свекровь. Вам тоже не советую. Зачем?

Донна Роза выключила плиту, кивнула удовлетворенно на последнюю партию сомика и продолжала прерванную мысль.

– Ты понимаешь, детка… Я в жизни не могла бы никогда подумать, что мои дети поссорятся из-за денег!

Она не могла подумать! Вот этому я очень удивилась. Я привыкла считать донну Розу мудрейшей, я была уверена, что она просчитывает каждый шаг, и вдруг «она не могла подумать!». Когда я это услышала, мне стала понятна простейшая вещь – легендарная Роза живет в первый раз. Точно так же, как я и как вы, она не имеет опыта прошлых жизней. Вот только не заставляйте, не заставляйте меня говорить эту жуткую фразу – от ошибок не застрахован никто! Мне не нравятся эти слова. Мне не нужна обычная свекровь, без страховки от ошибок, мне нужна легендарная Роза Михална, монстр в красном платье, у которого можно учиться ловким фокусам.

Я не хотела знать, как Роза выглядит без маски на своем непроницаемом лице. И мне было совершенно наплевать, что там у них творится в зеленом домике. У меня была своя жизнь, удаленная за тысячу верст от чужой суеты. И к тому же появился щенок…

– У нас же щенок! – вспомнила я.

Он лежал на подстилке возле переноски и как раз заплакал. Я посадила его к себе на коленки – и сразу, как только ладонь моя коснулась теплой мягкой шерсти, меня повело на совершенно отвлеченные темы.

– Скажите, Роза Михална, – спросила я, – а этот ваш купец Семенов, просветитель… Он правда был идеалистом? Он просто из-за интереса пускал в свой дом всех этих либеральных мальчиков, социалистов? Или все-таки он их финансировал? Вы не знаете случайно, там у вас в библиотеке не было подпольной типографии?

О! Донну Розу нисколько не удивил мой вопрос. Она привыкла. Мадам потянулась, села на табуретку и говорит:

– Деточка! Как с тобой хорошо! Я просто отдыхаю у тебя душой!

Она отдыхала, а я начала беспокоиться, глядя на все сковородки-кастрюли, которые заполнили мою плиту. Куда я дену сомика? Кому скормлю такую кастрюляку плова? А синенькие? Боже, неужели синенькие пропадут? Их целый таз, кто может съесть такую пропасть? Мне стало страшно, я поняла, что всю неделю мы будем страшно объедаться, и вообще вся жизнь пойдет наперекосяк.

32. Рыбалка

Королева-мать – всегда одна, не путайте ее трон со своим диваном.

…Брат Левушка приехал к маме на белую дачку. Я видела его новую тачку, черная спортивная, он сам ее собрал и номера завесил сеткой, чтобы камеры его не поймали. А дома у него в электросчетчике стоит жучок – не потому, что Лева очень экономный, а просто нужно иногда немного пошалить.

Сейчас он во дворе, вроде выходил играть с детьми в снежки – с моим слоником и с младшими племянницами. А может, в бане уже… Мама Роза звала его в баню, вместе с женой, с Лидком, только забыла предупредить, что и его бывшая жена, Вторая экс, тоже здесь. Наверно, мама закрутилась, заболталась, запуталась, как я сейчас, в Левушкиных женах, а может быть, просто хотела устроить сюрприз…

И вот как вышло. Открывает Лева дверь – и замирает, как лисица перед капканом. Увидел свою бывшую – и сразу сделал непроницаемое лицо, ну совсем как у мамочки. Он посмотрел на Розу так по-фамильному, слегка приподнимая бровь. А третья его, Лидок, вся сразу потемнела и во двор, к племянникам, в снежки играть… Короче, удался сюрпризец. И все теперь не просто так жуют свиные эскалопы, а наблюдают – вернется Левушка за стол или в бане будет прятаться от своего бабья.

Раньше старший брат был супергероем. Шарфик в полоску под горлышко, черная кепка, кроссовочки белые… Даже когда весь город перерыли газпромовскими траншеями, Лева не пачкался. Остап Бендер был его любимым героем, Левушка тоже мечтал про белые брючки и Рио-де-Жанейро.

Для этого в девяносто втором он дернул в Румынию за шмотками и заодно повез туда продавать нашу советскую швейную машинку. Вместе с младшим братом они вышли на цыганский рынок, и Левушке пришлось привязать эту машинку к своей ноге, потому что в толпе то и дело кто-нибудь пытался стибрить агрегат. К ноге привязал, потому что руки у него были заняты, в руках он держал турецкий свитер, а свободной ногой лягался. Веревка у него постоянно дергалась.

А маленький хитрый Зильберштейн в это время сидел на заборе, смотрел свысока на толкучку, которая зовется рынком. И уже тогда ему было понятно, что на швейной машинке далеко не уедешь, но старший брат все еще оставался для него настоящим супергероем.

Лева успел научить младшего всевозможным гадостям. Курить, само собой, я тоже у Левушки стреляла сигаретки. И незаметно подливать девушкам водку в шампанское – этому тоже Лева учил, но Антон никогда так не делал, никогда! Лева объяснял младшему, что самой легкой добычей являются плачущие девушки. Их даже не приходится соблазнять, просто нужно немного послушать их женские страдания, вывести даму на слезы, а потом… По плечику ее, аккуратно, по плечику.

– И все? Все так просто? – Антон удивлялся.

– А что ты хотел? Они же все дуры. Только одна есть на свете нормальная женщина – наша мать. Роза Михална – идеал. Остальные – все поголовно плачущие девушки.

Обычно плачущие девушки были собачницами, из тех, что приезжали в зеленый домик. Как-то раз Антон влюбился в одну, и две недели, пока она гостила и заодно помогала донне Розе на кухне, он выслушивал ее плач про несчастную жизнь с нелюбимым мужем, про гадюку-свекровь… Антон выслушивал, и только через две недели он обнаружил плачущую девушку вместе с братом в постели. «Братан, – сказал ему Левушка, – бабы – это фигня. Главное в жизни – рыбалка».

Вот так и сейчас… В последний раз они рыбачили вместе лет десять назад. Антон тогда увлекся новым бизнесом, обороты у него росли. Ответственность – на этом он тогда отъехал, и его раздражали люди, которые не могут так же, как он, встать и сказать: «Командовать парадом буду я». Брат Левушка парадом не командовал, после увольнения из семейной фирмы он засел в своем гараже и ремонтировал битые тачки. Уровень проблем у мальчиков был разный, поэтому и рыба не клевала, и водка не пилась.

И вот тогда, прямо на рыбалке, которая состоялась спустя эти десять лет, Антон предложил Левушке работу, но тот не согласился. Он спросил почти так же, как я:

– А зачем? Зачем мне нужен этот головняк?

Антон обиделся, точнее, был разочарован. Старший брат, кумир его детства, стал казаться ему простым неудачником.

– Что, так и будешь сидеть в гараже и на всех обижаться?

Левушка молчал. Все ему надоело, и мечты про Рио-де-Жанейро, и нудные разговоры про ответственность… Он хотел позвонить своей жене, Лидок и на рыбалке его не отпускала, но связи не было, у берега телефон не ловил, поэтому он решил подняться выше на холм.

«Никто никому ничего не должен» – это хитрый тезис. Красив, но ядовит, как ложная лисичка. Он не приводит к свободе, он приводит к одиночеству. Мы все должны друг другу. Все и всем. Мы должны улыбнуться, помочь утопающему, подать нищему, книжку внуку почитать, помыть посуду родной свекрови… Иначе нам гореть в аду. В маленьком семейном аду, который мы чудесно можем организовать даже на самой уютной кухне.

А друг мой Зильберштейн уже не мог остановиться, он начал буксовать и закричал вдогонку брату, да еще таким противным пьяным голосочком:

– Че ты звонишь ей каждые десять минут? Че ты схватился за нее, как сосунок?

– Братан, подожди… – Левушка не хотел ругаться. – Сейчас вернусь, и мы продолжим.

Но младшего уже несло, он разорался в степи у ночного костра. От переутомления, наверно, или, может быть, случайно оказался открытым его черный ящик с детскими обидами.

– Что мы продолжим? Опять твое нытье мы будем продолжать? Выгнали тебя из бизнеса! Оставили тебя без квартиры! Тебе никто ничего не должен! Понятно?!


Левушка поднялся на ближайший холм, но и там не ловило, поэтому он уходил все дальше и дальше, размахивая телефоном над головой.

– Ты всегда убегал от ответственности! – орал ему в спину Антон. – Ты хочешь тупо сесть за руль и ни за что не отвечать! Поэтому мать тебя и выперла!

Старший скрылся из виду, и ночь, уже не сумерки, а ночь – черная, густая – спустилась очень быстро. Антон немножко подождал и начал волноваться. Ему вдруг показалось, что Лева утонул. Полез купаться, попал в водоворот… Он долго бегал в потемках по берегу и звал брата: «Левка! Левка!» Голос его разносился над рекой далеко-далеко, долетал до соседних поселков, но Левушка не отзывался.

Утром, когда солнце уже поднялось, Антон побежал по холмам и совершенно случайно наткнулся на брата. Тот лежал в стогу совсем недалеко от стоянки машин. Левушка спал крепко и даже не чувствовал, как солнце кусает его покрасневшую рожу.

А я-то, бедная, ждала, ждала свою любимую чехонь, которую обычно мальчики сушили прямо на берегу, и муж мой привозил ее мешками, жирную и сладкую. Но в этот раз Антон вернулся домой без рыбы, и больше они с братом Левушкой вместе никуда не выезжали.

И вдруг однажды Антону позвонила мама и сказала, что брат в больнице, что у него проблемы с сердцем и надо бы, конечно, брату позвонить.

– Позвоню, позвоню… – ответил ей Антон и мне тоже промямлил: – Ну, позвоню я… И что? Что я должен ему сказать?

Он позвонил. И Роза Михална, конечно, пришла в больницу к сыну, и Танечка с Русланом тоже там были. После выздоровления Лева стал заезжать к родителям – нет, не в зеленый домик, а сюда, на белую дачу.

Донна Роза совершенно переехала в деревню, тут у нее теперь тоже сплошные ремонты и стройки, Левушка ей помогал иногда. Жалко, сегодня он быстро ушел. Лидок торопила, ей не понравился мамин сюрприз с бывшей женой.

Мне, кстати, тоже перепал сюрпризик. Выхожу я из бани, возвращаюсь к столу, а муж говорит:

– Угадай, кто звонил?

И все так сразу оживились, глазки у всех заблестели, всем надоели сериалы, детективы, кроссвордики, всем хочется немножко поиграть в драмтеатр.

– Что тут угадывать? – говорю. – Вероника звонила.

Я попала с первой попытки, и за столом все восхищенно ахнули.

– У нее был такой трагический голос. – Антон засветился. – Она меня просила: «Приезжай, мы так редко видимся»…

Иногда Вероника у нас появляется. Обычно Роза Михална поздравляет ее родителей с каким-нибудь праздником и сообщает – так, между прочим, что Антон приехал. После этого Вероника звонит или приходит, а я потом ругаю громко Веронику на глазах благодарной публики.

– Что?! «Приезжай!» она сказала! – изрекаю я это звонко, с возмущением. – Какая невоспитанная! Эта корова! Эта уездная лошадь! Что значит «приезжай»? «ПриезжайТЕ» – она должна была сказать…

На самом деле я не злюсь, это просто роль. По сценарию я должна умирать от ревности, и я не порчу людям праздник, активно участвую в домашних постановках. Мои актерские способности худо-бедно развиваются. Скоро и я научусь, как легендарная Роза, делать непроницаемое лицо, на котором не прочитаешь ни одной тайны.

33. Религиозные войны

В семейных спорах о небесном никто не ищет правду, все врут напропалую, чтобы решить свои земные проблемы.

Когда у Танечки с Русланом родился первый ребенок, все стали спрашивать: «Когда крестины?» Да, все знали прекрасно, что зять мусульманин, но все равно ни у кого не возникало даже мысли, что ребенок, рожденный от русской матери в маленьком русском городе, может быть некрещеным. Однако Танечка нас всех ужасно удивила.

Вот тут, на белой даче… Помнится, это был ужин, а может быть, и обед, Роза Михална замутила форшмак, тогда у нее как раз гостили сестры, наши еврейские тетки… И кто-то из них спросил:

– А крестины-то будут?

Танечка встала, взглянула на мужа и объявляет:

– Крестин не будет. Мы еще не решили, что выбрать – православие или ислам.

Я прекрасно знала, что в такой ситуации лучше не вякать. Любое слово может быть истолковано как разжигание межрелигиозного конфликта. Но вырвалось, нечаянно:

– Какой ислам? У нас же ни одной мечети нет на триста километров!

Вот тут все сразу и вспомнили, что мы православные и что всех нас крестили. Наших родителей в эпоху государственного атеизма крестили наши прабабки, рожденные еще до революции. Да и нас крестили – тоже втихаря от наших же родителей. Да, никто из нашей семейки не ходил в церковь, не соблюдал постов, но яйца на Пасху красили все!

И тут же у нас образовалась православная партия. И самыми радикальными в ней оказались еврейские тетки.

Начала младшая. Она подсела ближе к Русланчику, навалилась на стол всей своей необъятной грудью, так что посуда зазвенела и поехала вместе со скатертью, и спрашивает:

– Голубчик дорогой… А ну-ка, расскажи нам, мы же тут не местные… Ты это сам решил-то про ислам? Или, может, с кем посоветовался?

И старшая за ней отложила вязанье, ручки сложила смирненько и говорит жалобным голосочком:

– Сынок! Ты уж прости нас. Мы, может, чего не понимаем про вашу Фергану, а тут у нас в России порядок старый: как родится ребеночек – так мы его в церковь несем… Ты, может, не знал об этом? Может, Роза Михална тебе не подсказала?

Семейные скандалы происходят в основном по трем причинам. Мы все ругаемся из-за еды, межи и секса. Потому что мы все целыми днями только и делаем, что жрем, размножаемся и защищаем свои границы. Не все! Конечно же, не все! Есть среди нас такие, кто пишет маслом, ракеты в космос запускает, бизнес крутит… Эти женщины, хоть невестки, хоть свекрови, обычно на кухне не ругаются и на диване с книжечкой вот так блаженно, как вы сейчас, не валяются. Тяжело им, бедным, тяжело… А как вы думали? Хочешь в космос – встань с дивана.

Русланчик нахмурил черные брови. Вдохнул глубоко и глаза опустил. Вопрос перед ним стоял политический: отдать ребенка в православие, семью уважить, или продавить ислам и показать, кто хозяин в доме. С ответом он не спешил и, верно оценив численный перевес православных, от битвы уклонился. Он встал и хлопнул стопку водки.

– Ох, как мне нравится Россия!

Потом закинул в рот кусочек сальца, хлебца черного откусил и в баню пошел, тяжелым уверенным шагом, париться с березовым веничком.

Мы поняли, что с крестинами нас прокатили, но и заявление о том, что дите переходит в ислам, тоже еще не прозвучало, а значит, шансы на победу оставались.

Как только Русланчик вышел, партия православных попыталась взять реванш.

– Марусь, ты слышала, что он сказал? – вступила старшая тетка. – «Мне все тут нравится»… Вот так-то.

– А кому ж не понравится? – подпела ей младшая. – У Розы-то? Она и кормит нас, нахлебников, как в ресторане, и баньку нам топит… Живем на всем готовом, как в санатории… Вот прямо аж жалко, что мы приехали всего на две недели! А то бы заселились тут на вовсе!

Роза Михална выглянула из раздаточного окошка и сделала сестрам замечание:

– А ну-ка, сучки, не обижайте мне девчонку! Она сама со своим мужем разберется.

Тетки ехидно усмехнулись и повернулись к Танечке. А та сидела молча, рассматривала новый цветок на подоконнике, и было ясно, что воевать за веру с собственным мужем она не хочет.

– Ты что ж молчишь-то, дочка? – спросила ее старшая тетка. – Ты что ж, все это терпишь? Ведь разве ты не понимаешь, к чему он клонит? Ты с ним сегодня согласишься, а завтра… Завтра он всех вас к рукам приберет!

– Да он прибрал уже! – Младшая от возбуждения даже кружку на пол смахнула. – Ты посмотри, как он ее в кулак зажал, она ему и слово поперек сказать не может!

– А что я должна говорить? – Танечка вся покраснела. – Для меня вообще эта ваша религия не имеет значения.

Тетки перепугались, начали креститься, замахали на нее, зашикали.

– Молчи! Ой, дочка, ты уж лучше помолчи! Ты что такое говоришь? Религия значения не имеет! Ты что же думаешь, для него она, что ли, значение имеет?

– Нашелся тоже правоверный! Свинину нашу трескает! Водярой запивает! Да он, Коран-то хоть в руках держал?

– Коран держал, – проснулся наш любезный папочка. – Я сам купил ему Коран и подарил за этим вот столом.

Я решила выступить на этом симпозиуме в роли миротворца. То есть начала работать на два лагеря. Танечке я быстренько прошептала на ушко, пока она не разревелась:

– Ты молодец! Захомутала иноземца, и правильно! Нам, русским бабам, нужна свежая кровь! Не слушай теток, им, еврейкам, лишь бы всех на уши поставить.


От Танечки я пересела к теткам. Стащила для них особо любимые матушкой печенюхи из несгораемой жестяной коробочки.

– Какая Танька умница! – говорю. – Как хитро она своего Русланчика обводит вокруг пальца!

– Да что ты, дочка, говоришь? – отмахнулись тетки. – Это разве она его обводит?

– Ну, здрас-с-сте! – Я им улыбаюсь. – Национальность-то у нас – по маме! А если мама русская – и дети будут русские, и внуки. И кто там вспомнит, через три поколения-то, про татарского дедушку…

Роза Михална снова выглянула и погрозила мне пальцем. Она попросила собрать со стола грязные тарелки, намекая тем самым на прекращение дебатов. Я занялась посудой, в этой семейке у меня есть спасательный круг – грязная посуда, ее тут всегда полно, и временами, чтобы не наткнуться на острые углы, я надеваю фартук, мою посуду и молчу.

А тетки не могли остановиться. Русь была в опасности. Орда опять на нас шагала. Младшая проглотила вареную картошку, заела печенюхой, форшмак с тарелки слизнула и с новыми силами начала обрабатывать Танечку.

– Дочка, ты на нас не обижайся. Мы ж тебе как лучше хотим…

– Мы ж тебе главное-то не сказали, – старшая, уже вернувшаяся к вязанию, снова его отложила. – Ведь если ребеночек некрещеный, у него ж тогда не будет ангела-хранителя!

– Да – а если приболеет? – Младшая тетка сама испугалась своих слов и прикрыла рот пухлой ладошкой.

– Не дай бог! Но если приболеет, кому ж ты свечку ставить будешь?

Танечка и так уже сидела с мокрыми глазами, а тут совсем расплакалась и убежала в кухню.

– Вы что мне ребенка третируете?! – разгневалась Роза Михална. – Чего вы пристали к ней, я не пойму?! Нам, слава богу, повезло, у нас девчонка родилась. Нам обрезание не делать…

Я проскочила мимо со стопкой грязных тарелок. У меня, конечно, возник весьма закономерный вопрос. «А если еще мальчик родится, если мальчик, то что тогда?» Но у Розы были такие строгие учительские глаза, что я предпочла промолчать.

А тетки не могли так просто успокоиться. Дух войны и бокал вина сделали их моложе, бодрее…

– Ой, мы уж прямо и не знаем… – пригорюнилась старшая. – Уж нам и ничего сказать нельзя.

– Да… – вздохнула младшая. – Мы теперь боимся этого Русланчика. Вот так раз приедем к Розе, а присесть-то нам будет и некуда. В дом войдем – а тут одни татары на полу ковры раскинули!

Старшая снова взялась за спицы и как будто между прочим заметила:

– И ты ведь посмотри, как они все друг дружку поддерживают. Только один на рыбное место проберется, так всех за собой и тянет.

– А мы-то, русские!.. – Младшая подхватила клубочек. – Что ж мы-то все такие дураки? Вечно рот раскроем и смотрим, как они нас надувают!

Любезный папочка слушал все это, пощелкивал пальцами и что-то напевал себе под нос.

– Уж вы то, гусские! – тут улыбнулся он, – вы у нас тут самые гусские! Сидят и подстрекают… – Он захихикал. – Две яврейки!

Тетки начали кокетливо улыбаться. Они всегда кокетливо улыбаются, когда любезный папочка называет их «яврейками».

– А мы не знали, что мы еврейки! – отбилась младшая.

И старшая, ворочая спицами, пробормотала:

– Мы знать не знали, кто они такие-то, эти евреи… Мы думали, это какие-то страшные люди. Мы даже и не понимали, почему это отца нашего на улице все зовут жидом…

Младшая набрала воздуха в буфера и затянула любимый припев:

– Да-а-а! Отца у нас на улице все звали жидом, а мы с сестрой, соответственно, были жидовки. Сестра была жидовка старшая, а я – жидовка младшая!

Я чуть не поскользнулась от смеха, но удержалась и чашки спасла. Роза Михална объявила, что сейчас будет тортик. У нее в холодильнике их было два, медовик и сметанник. Сметанник был вкуснее, но только звезды знали, какой из них она решит порезать первым.

Все снова собрались к столу. Мой муж и Танечка с Русланом вышли из парилки, и тут под окнами хлопнула дверца такси. Как сердцем чуяла, что православных обижают, – в дом ворвалась моя мама. Интересно, кто сообщил ей повестку дня?

– Мы – русские! – провозгласила она. – А русский – значит, православный! Мы живем в России! И для нас православие – это не только религия, это кровь…

Мать явно готовила речь, во всяком случае, цитату из Достоевского я узнала. Но папочка любезный все испортил. Сначала он ехидно усмехнулся, а потом рассказал анекдот:

– Приехал русский в Фергану, как раз на Рамазан. Пошел в мечеть, а его не пускают. «Ты не правоверный, – говорят. – Если хочешь с нами, ты должен принести жертву, зарезать барана». Русский согласился. Дали ему барана. Дали нож. Он стоит на пороге мечети и пытается зарезать барана, но у него не получается, баран вырывается, кровь брызжет во все стороны, а баран живой. Тогда русский решил позвать на помощь. Забегает в мечеть и кричит: «Есть тут мусульмане?» Народ повернулся. Видят – мужик стоит, с ножом в руках и весь в крови… «Так есть тут мусульмане?» – русский спрашивает. «Нет, – ему отвечают. – Тут все православные»…

Русланчик юмор оценил, и муж мой тоже, и вся компания отступников захохотала. А мать моя обиделась.

– Вот из-за такого легкомысленного конформизма…

Она хотела что-то возразить, но нить потеряла, и Танечка сработала оперативно:

– Пожалуйста! Давайте сегодня не будем ничего проповедовать! Попьем чайку! Порежем тортик!

А я не стала этот торт. Роза Михална выставила медовик, я его не люблю. Ушла на диван, открыла книжку первую попавшуюся, лежу себе спокойно и горжусь своим самообладанием. А то ведь чуть не сорвалась, ведь чуть не кинулась в атаку. И лозунг был серьезный «За православие!». И ведь что интересно, мне по большому счету было все равно: крестили девочку или не крестили, обрежут мальчика – не обрежут… Это не мои дети, и вообще не мое королевство. А воевать хотелось.

Почему? Так просто… Агрессия у нас в крови, время от времени нам нужно кого-нибудь съесть. Не потому что мы плохие, а потому что дикие. Купец Семенов вон еще когда надеялся, что просвещение нас облагородит. А нет, не вышло. Вот мы иногда и кидаемся друг на друга. Это может случиться в любой семейке. Повод обязательно найдется. Если не вера – так межа, не границы – так деньги, не деньги – так ревность подойдет… В каждой семье война обязательно будет. Завтра, сегодня – не важно. Есть только один способ ее избежать – заклейте скотчем рот, садитесь на международное судно, запритесь в каюте и читайте книжечку. Любую, хотя бы этот «Дневник невестки».

34. Перевал

В семье, как на посольском приеме, нужно вести себя по-королевски.

Это легко – не мелочитесь, господа, не мелочитесь.

Моя свекровь заняла мое место. Переднее место в машине рядом с водителем – речь всего лишь об этом, расслабьтесь. И ничего бы страшного, но дело в том, что мы отправились на море. К городу Сочи мы поехали через перевал, который я ужасно переношу.

Да! Я же вам не рассказала до конца, чем кончился первый дипломатический визит моей свекрови. Так вот, на выходные мы собрались на море.

Антон был за рулем, и я обычно сижу рядом с ним, на переднем мне гораздо легче терпеть виражи. А в этот раз заминочка случилась. Пока я копошилась с ребенком, со щенком, с вещами, Роза Михална подошла к машине и села на переднее сиденье. «А, ладно…» – подумала я и села сзади, вместе с сыном.

Что было делать? Моя свекровь тоже привыкла ездить на штурманском месте.

Она всегда развлекала беседой нашего папочку, который упорно засыпал за рулем, и теперь она по привычке точно так же развлекала Антона. Я с интересом слушала историю о том, как дедушка вернулся с каторги.

В то утро как на грех случился плотный завтрак. У нас же в холодильнике остались серьезные запасы. Плов, сомик, синенькие… «Ребята, нужно доедать», – сказала Роза Михална, и я со всеми за компанию хватанула сомика. На перевале я очень быстро поняла, что сомик просится обратно. А муж мой, молодой и быстрый, слишком резко тормозил и разгонялся на каждом повороте, от этого меня крутило всю дорогу, как котенка в стиральной машине. Все двести километров. Но я крепилась, стиснула зубы и внимательно слушала свою мудрейшую свекровь.

…Когда ей было восемь лет, в зеленый домик постучался незнакомый старик. Роза в тот момент была с бабушкой, с Заведующей библиотекой. Заведующая увидела старика в окошко и сразу заплакала, что с ней обычно не случалось. «Алеша! Алеша!» – она его сразу узнала. Это был ее брат, один из сыновей купца Семенова. Я уже вам говорила, если помните: старшего расстреляли, а младший загремел в ГУЛАГ.

Шестнадцать лет брат Алексей работал в рудниках, в пятьдесят третьем его освободили. Сгорбленный, седой, очень худой с неприятным тяжелым кашлем, для Розы он выглядел настоящим стариком, а ему не исполнилось еще и пятидесяти лет. Свой срок он получил за книжку – написал комментарии на книжке Сталина. Читал ее и на полях пометки ставил простым карандашом: «Чушь», «Абсурд», «Этого не может быть», «Вранье»…

Если верить фотографиям, до ареста это был красивый здоровый мужчина, с таким же авантюрным шармом, как у брата Левочки. Он очень любил женщин, и одна из его любовниц была женой нашего местного партийного начальника.

– Эта баба его приревновала. Забрала у него сталинскую книжку с пометками да мужу своему и отнесла, – рассказывала Роза Михална. – И дали ему двадцать пять лет за антисоветскую пропаганду.

Информация была ценнейшая, но виражи между тем становились все круче. Я старалась хоть на секунду остановить головокружение. Перед глазами у меня смешались все элементы кавказского пейзажа, как будто кто-то огромной рукой собрал в пригоршню и горы, и облака, и серый асфальт серпантина и все это смял в грязный пластилиновый ком. Может быть, поэтому история Розы Михалны меня ничуть не удивила. Мне даже показалось, что я все это уже слышала.

Таких историй много витает в воздухе, истории безумных политических арестов просты как две копейки. В каждой есть герой, обычно мужчина, чаще всего молодой и сильный из хорошей семьи. В качестве улики всегда фигурирует какая-то мелочь: книжка, газета, письмо, анекдот. Обязательно находится обиженная любовница, жадная соседка или завистливая коллега, которая пишет донос. Вот и все. Так просто и глупо кончаются жизни и пресекается род. Любого из нас можно раздавить одной лишь подписью на протоколе. И вас, и меня, и купца Семенова со всей его библиотекой могли бы уничтожить в пыль. Но вы представьте, какие люди все-таки живучие… Достаточно оставить всего лишь одну молодуху, только одну женщину из всего семейства достаточно сохранить, чтобы жизнь продолжалась. Обычно этой женщиной бывает дочь, но иногда вполне сгодится и невестка.

Меня дико тошнило, и голова трещала. Там на перевале я снова вспомнила нашу Боевую старушку. Она рассказывала, что на фронте ей приходилось спать в сырых окопах, в воде, в грязи и она не заболела ни разу. И так мне стало стыдно за свою немощь… Какая я мямля, какая я нежная, какой же слабый у меня вестибулярный аппарат! Я выдохнула воздух сквозь стиснутые зубы и слушала дальше степенный рассказ уважаемой Розы Михалны.

После каторги дед Алексей был обязан встать на учет в милиции. Маленькую Розу попросили его проводить. Она пошла с ним тихой улицей через наш городской сад, в котором он недосчитался столетних дубов – их спилили еще до войны. Там, на аллейке, маленькая Роза спросила первое, что пришло ей в голову. А что могло прийти в голову маленькой девочке, которая ходила в советскую школу и слушала сказки про Ленина?

– Дедушка, – спросила Роза, – а вы будете вступать в партию?

Вот тут я засмеялась, забыла на секунду про серпантин и сомика. А бывшему каторжанину на аллейке городского парка было не смешно. Он остановился и посмотрел на маленькую девочку.

– Он так на меня посмотрел… – Роза Михална вздохнула. – Я никогда не забуду, как он на меня посмотрел. И с жалостью, и со злостью, и с такой страшной тоской… Я не могу вам передать, что было у него в глазах. Он оглянулся по сторонам, а потом наклонился ко мне и говорит: «А пошла она, твоя партия!»

Роза пояснила, куда именно партия пошла, но сказала это потише, чтобы мой маленький сын не услышал. Посмеялась немножко, не забывая следить за дорогой. Все эти южные обгоны и выходы на встречную ее немного беспокоили. А мне вдруг стало грустно, я вспомнила наш парк и сгорбленного человека там увидела…

И вот теперь подумайте все, кто любит ставить свою свекровь на место. Если бы я водрузилась как королева на переднее сиденье, я бы не услышала этот рассказ, который Роза начала не по заказу, а потому что в горных разломах, в этих желто-серых скалах ей причудилась шахта. А мне все это было очень интересно, ведь речь велась не про соседей – про кровь моих детей. Поэтому я всю дорогу терпела тошноту и тупую головную боль, которая сжимала мой хрупкий череп. И мысль, умнейшая мысль, возникла на секунду в моем сознании. Я даже, помню, прямо буквы огненные курсивом загорелись:

Зайка! Не спеши поставить свекровь на место, сначала найди свое.

«О господи! – думала я на каждом повороте. – Какие танки! Какие же танки были все эти люди! Шестнадцать лет мужик долбился в шахте. И газом его там травили, и обвалы на него падали, и не кормили его там, не лечили, держали в холоде, в лохмотьях – а он, стервец, не сдох и умирать приполз, собака, в родной зеленый домик».

– Наш дом принадлежал этому брату, Алексею, – продолжала Роза. – До его ареста. И чтобы дом не отобрали, бабушка подписала бумаги, которые следователь ей давал… То ли она отреклась там от братьев, то ли что-то еще… Она не говорила, что именно подписала, но чувствовала вину. А уж какая тут вина? Ей нужно было и маму мою сберечь, и дом сохранить. Дядя Алексей никогда ей и слова не сказал, а бабушка возле него так и крутилась: лечила его, ухаживала за ним, все старалась накормить повкуснее. Он жил у нас… Сделал ремонт… Построил сарай… В саду ковырялся все время… И через несколько лет умер.

Наконец засверкало море. Мы почти приехали, и как всегда, ну как всегда!.. Мне стало плохо под указателем «До Сочи 10 км». И как назло, на этом участке не было ни кармана, ни обочины. Вот если бы еще один маленький эпизодик моя свекровь припомнила, то я бы дотерпела. Но, уж простите, нечем!.. Нечем было скрепить мой дух. Увы! Я не такая сильная, как эти кони из семеновской породы. Я умерла бы в первый месяц в шахте, погибла в первом же бою и в жизни не смогла бы вытолкать машину из кювета.

Последние виражи Антон проходил особенно резво. Машина вертелась юлой на крутых поворотах – и сомик, и все, что мешало мне жить, вырвалось фонтаном на резиновый коврик. И сын мой, тоже как по команде, согнулся пополам. А самое обидное, что метров через триста мы смогли остановиться.

Роза Михална, не теряя спокойствия, достала из багажника воду, надрала из кустов пышный веник, оттащила в траву испачканные коврики. И надо мной еще хихикала: «Смотри, Антон, какая слабенькая попалась… Не довезем!» А через полчаса она уже плыла за дальние буйки, оглядывая пляж и морской горизонт хозяйским взором. Она блаженно и неторопливо разводила свои сильные руки и улыбалась:

– Душевно, душевно…

А когда выходила из воды по крупной гальке и всей своей тяжестью давила на противные острые камушки, кряхтела:

– Не душевно, не душевно…

35. Буйки

Невестка и свекровь очень любят друг друга, просто еще не знают об этом.

Через пару дней совместного отдыха моя свекровь показалась мне монстром. Женщина, которая не распыляется. Человек, похоронивший несколько десятков собак. На моей памяти она расплакалась всего один раз. И сама удивилась.

– Ты представляешь, – говорит, – я даже плакала.

Как вы думаете отчего? Легендарная Роза рыдала, потому что у нее сдохли аквариумные рыбки.

Моя свекровь поехала в Москву на Птичий рынок и купила там, как всегда, очень выгодно целую канистру мальков. Она хотела запустить их в большой аквариум своего магазина. Она несла эту канистру, десять литров, до метро, таскалась с ней по Павелецкому вокзалу, ехала в поезде. Дома она обнаружила, что вся рыба плавает кверху пузом, и разрыдалась.

Это особенность сильных женщин, они ревут по пустякам и то нечасто. Серьезные проблемы сильные женщины встречают с каменным лицом. А я не такая! Я могу разораться в очереди, я люблю себя пожалеть, и каждый февраль меня одолевает мировая скорбь, я регулярно теряю к жизни интерес, а потом неожиданно приобретаю его сомнительными способами и сразу оптом…

Роза Михална была для меня непонятной и потому интересной персоной. Она мне нравилась. Издалека. Издалека она была прекрасна! В ней было все, чего мне лично не хватало, ее сила и уверенность приводили меня в восторг. Возможно, мы даже могли бы подружиться, где-нибудь в нейтральных водах. Но рядом, за одним столиком в ресторане, на соседнем шезлонге, в одном такси, она начала меня раздражать.

– Пойдем погуляем? – говорила донна Роза, и это был не вопрос, это была команда.

Мы гуляли. Роза Михална перла, как трактор по шумной набережной, а я тащилась сзади, рассматривая асфальт, – мне казалось, что она оставляет на нем рифленую борозду. И самое ужасное, что я не могла объяснить: почему же она меня раздражает? Неужели только потому, что она моя свекровь? Неужели этот статус вызывает во мне бессознательное отторжение?

Но больше всего меня раздражала не Роза, а страшное сходство моего мужа с его матерью. Когда они сидели рядом в кафе и пили чай, почти синхронно отставляя чашку и оттопыривая мизинцы, у меня исчезали все эротические фантазии. Не страшно! Не страшно! Это происходит со всеми, практически со всеми молодыми невестками. Винить себя за это не стоит, в этом есть что-то биологическое, необъяснимое, какой бы красоткой ни была ваша свекровь, ее внешнее сходство с сыном вдруг начинает бесить. А мальчики так часто рождаются похожими на маму! О боже мой, как я заранее жалею свою невестку, будущую, потому что мой сын – моя копия. Точно так же, как муж – копия Розы Михалны.

Они шагали вдвоем под ручку, мы с сыном ковыляли сзади, и я с ужасом заметила, что у них одинаковые задницы, одинаковые плечи и ноги. У них одинаковый крепкий костяк, они устойчивые, их не шатает по жизни, они не знают, что такое брожение умов. У них короткие шеи, они не вертят головой по сторонам из праздного любопытства, они глядят вперед хозяйским взглядом. И оба косолапят! Оба одинаково сбивают туфли пятками наружу.

Я старалась на них не смотреть, я смотрела на море, на заводных собачек, которых продавали на тротуаре, на попугаев, которых носили фотографы, на цветочки, лепесточки, на листья!.. На пальмовые листья я смотрела. Меня слегка потрясывало, я даже попыталась затеряться в толпе.

– Куда ты, деточка? – поймала меня Роза Михална. – Иди сюда, встань вот под эту пальму, я тебя сфотографирую.

На всех фотографиях у меня получалась противная зажатая морда, ни один кадр мне не нравился.

– Ничего, ничего, – говорила мудрейшая Роза, – через двадцать лет понравится.

У ресторана Роза остановилась, и муж мой, точно так же, как его мать, выкатил живот и уперся рукой в поясницу.

Меню они читали дуэтом. Оба выбрали шашлык и обязательно какую-то выдрипистую гадость с итальянским или французским названием. Жюльен им захотелось! Не шампиньонов со сметаной, не грибную подливку – жюльен!

Антон дегустировал вино и сделал официанту такую же точно, как мама, дежурную улыбку одними уголками рта. Почему меня это взбесило, не знаю, но очень захотелось двинуть в челюсть.

А салфетки!.. Они раскрыли сложенные треугольники и оба одинаковым основательным жестом разгладили их на коленях.

И руки!.. Руки у них оказались тоже одинаковыми – широкое запястье, крепкая ладонь, тяжелые объятья…

Боже мой! Ели они тоже одинаково. Аккуратно, как хирурги, работали ножами и жевали так энергично, что я при всем желании не могла за ними успеть. Я бессознательно спешила их догнать, но у меня не получалось, мясо комкалось во рту, и мне казалось, что меня толкают в спину: «Давай! Шуруй быстрее! Чего ты чванишься!»

Когда они прикончили шашлык, я успела промусолить всего три кусочка, а эти монстры попивали вино, синхронно откинувшись в креслах, и животы у них выпирали как близнецы. Мы с сыном еле-еле доползли до чая, на сладкое нас не хватило.

– А я попробую десертик. – Роза Михална ткнула пальцем в меню.

Тирамису она, конечно, выбрала, не блинчики, не кекс.

– Тирамису, – сообщила Роза и показала официанту зубки.

Я рассматривала мужа, поражаясь, как быстро из хрупкого нежного мальчика он превратился в танкер. В точную копию ледокола «Роза». И как вообще я очутилась с ними за одним столом? Прагматики! Да нам же, в сущности, и не о чем поговорить! О чем мне разговаривать с мудрейшей Розой? О цветочном бизнесе?

«Почем цветочки?» О продаже кормов? «Какие нынче обороты?» Сад-огород мне тоже еще обсуждать рановато… Я молча волоклась за ними в номер по дикой изнуряющей жаре, смотрела на две одинаковые крепкие задницы, и мне хотелось дать пинка обоим.

Мать и сын – нерушимый тандем, самый крепкий за всю историю человечества. Наполеон, Чингисхан, Тарантино, Ленин, Путин и даже Обама – все эти звезды очень любили свою маму. Мать имеет на сына огромное влияние. Еще раз повторю для будущей невестки – ОГРОМНОЕ ВЛИЯНИЕ. Даже удаленная на безопасное расстояние свекровь продолжает оставаться рядом с сыном и, значит, с невесткой. Иногда мне кажется, что я не уезжала от своей любимой Розы Михалны за тридевять земель, и очень часто в глазах родного мужа я узнаю ее хозяйский взгляд.

И, что удивительно, это напряжение не проходит сию секунду. Эффект продолжается некоторое время, и даже находясь через стенку соседнего номера. Роза не перестала меня раздражать.

Я упала в кровать, и кровать меня тоже взбесила. Когда мы заселялись в номера, донна Роза проверила матрасы и выбрала тот, что удобнее. Из душа я вышла, как обычно, в одном полотенце, скинула его на пол, легла в постель рядом с мужем и снова с раздражением обнаружила – ну никакого у меня либидо не осталось! Никакого!

…На третий день я захотела к маме на ручки или назад, в жаркий город, в свою пыльную съемную квартирку.

Из-за этого раздражения моя семейная жизнь чуть было не закончилась. Я почти утонула из-за своей физической слабости и тонких нервов. Почему? Потому что…

После обеда море стало штормить. Таким, как я, не нужно было и соваться в воду. Ведь было объявление по радио, я слышала, что на соседнем пляже утонул мужчина. Но я полезла все равно со всеми вместе и еще ругала про себя того утонувшего мужика, который испортил своей семье отпуск. «Наверно, пьяный в зюзю был», – подумала я так, не представляя даже, насколько в этом мире легко утонуть.

К берегу прибивались высокие волны, темные с белыми гребешками. Они хлестали так, что войти было невозможно, и люди вылетали из воды, как теннисные шарики. Но эти танкеры, Антон и его мамочка, решили поплавать на глубине. Они рванули! Своими мощными руками они подмяли волны под себя и головой пробили первый водяной заслон, а дальше море подхватило этих двух бегемотов.

Я болталась сзади, я не могла налечь на весла, потому что у меня слабые нежные ручки и потому что сын мой висел со мной рядом в спасательном красном жилете. И как всегда, в одну секунду – на воде все происходит очень быстро – ребенок мой рванул за папой, волна его подкинула, и за мгновение он оторвался от меня на несколько метров.

Я поплыла за ним и первым делом заорала: «Антон! Антон!..» Я звала мужа, чтобы он обернулся и увидел ребенка. Это меня и сгубило. Не надо орать. Не надо орать там, где орать бесполезно.

Волны шумели громче, чем я. Мой голосишко в этом грохоте никто не слышал. Я пыталась выпрыгнуть из воды повыше и увидеть, где сын, где муж. Красный жилет с ребенком уплыл далеко, он мелькнул пару раз, когда его, как мячик, подкинуло на белый гребешок. И я опять заорала: «Антон! Антон!..» И тут волна меня ударила по роже и опрокинула на голову целую ванну соленой воды.

Но что вы! Я не испугалась, вынырнула, выплюнула воду и опять заорала: «Антон!» Вторая волна, сильнее и выше первой, наказала меня за упорство. Я нахлебалась воды, а воздух глотнуть не успела. Третья волна накатила мгновенно, ее гребень навис надо мной капюшоном, на голову рухнула тонна воды, и эта тяжесть меня притопила.

Семейные отношения – это минное поле, гулять в таких местах нужно очень осторожно, тут любая небрежность может стоить нам жизни, жизни нашей семьи.

Волны пошли одна за другой, отдохнуть не давали, не выпускали меня на поверхность. Я не успела выплюнуть воду, не успела вдохнуть, руки быстро устали… Да, я пыталась грести ногами, конечно, изо всех своих сил я толкалась, но… Что вы думаете, много мне надо? Я даже нырять не умею. Господи! Как же слаб, как же слаб человек! И чего же мы строим из себя – кто монстра, кто королеву, когда мы все – несчастные еноты, которых даже самый маленький шторм утопит с легкостью всего за несколько подходов.

Ножки мои дрыгались, дрыгались, а потом перестали. Эта жуткая беспомощность, когда висишь под водой, как в застрявшем лифте, это животное смирение перед стихией меня не испугало, нет, но очень сильно удивило. Воздух кончился, и я подумала, не то чтобы со страхом, скорее почему-то со стыдом: «Нежели я сейчас утону?» И вдруг во мне проснулась кровь родимой мамочки. Я заорала сама на себя, молча, но очень громко: «Дура! Лахудра! Овца! Тут до берега двадцать метров! Рванула быстро вправо! Там буйки!»

Очередная волна на секунду замешкалась, и мне хватило одного мгновения, чтобы вдохнуть и повернуться к ней спиной. Вода меня швырнула как котенка, и в живот мне врезался железный канат, на котором висели буйки. По этому канату я выползла на берег. Смотрю – а там, на горизонте, с волны на волну перекатываются эти танкеры, мой муж и его мамочка. Я увидела красный жилет своего ребенка между ними и пошла к шезлонгу.

Народ плескался на мелкоте и визжал от радости, а я сидела тихо-тихо под махровым полотенцем. И у меня не осталось никаких претензий к этой жизни и никакого раздражения. Только холодно стало и ужасно захотелось есть. А там мужик ходил по пляжу с ведром вареной кукурузы, и я купила с перепугу штучек десять.

Мое семейство выбиралось на берег. Сын хохотал, муж улыбался с чувством выполненного долга, Роза Михална кряхтела на острой гальке:

– Не душевно, не душевно…

Прежде чем наступить, она присматривала камешки поменьше. Потом взяла полотенце и принялась энергично растирать свое непотопляемое тело. Я посолила початок кукурузы и протянула ей.

– Спасибо, детка… – улыбнулась она, – очень кстати.

И тут мне захотелось сказать легендарной Розе, как же она мне нравится. Это же надо было! Три дня терпеть мои кривые морды и так бесстрашно прособачить сквозь шторма!.. Жаль, говорить приятное я не умею…

Но выход есть! Есть выход:

Подарки – это вариант для тех, кто не знает слов любви.

– Пойдем погуляем? – дала тут команду донна Роза.

И мы потащились за ней вдоль магазинчиков. Там я купила всякой пляжной дряни – сумку, парео, ветровку и тапочки для купания…

– За тапочки отдельное спасибо, – одобрила Роза Михална и усмехнулась. – Деточка, ты что это у нас сегодня такая добренькая?

А я молчу и улыбаюсь. Молчу и улыбаюсь. И все мне в этом мире нравится: и солнышко, и море, и небо голубое, и моя легендарная свекровь.

36. В добрый путь!

Ни одна свекровь не испортит вам жизнь, если вы сами ее себе не испортите.

…Мы снова в машине. Опять стоим на переезде. Стоим пока всего лишь пять минут, и я абсолютно спокойна. Осторожная дежурная меня совсем не раздражает, я с нежностью и грустью смотрю на ее оранжевый жилет. Это же наша, русская дежурная, она закрыла наш родной переезд. Даже если госпожа дежурная выйдет и повесится на своем шлагбауме, меня нисколько это не рассердит. Я спокойна. Вылет у нас завтра утром, я сяду в самолет и к обеду буду далеко от переезда и от маленького города, в котором родилась.

Всё, девушки! Патриархальные семейки, неповоротливые, как большие корабли, уходят в прошлое. Не потому что мы, невестки, такие стервы… Нет. Патриархат уходит, потому что стал неэффективен. Если бы нам, как в Средние века, было выгодно жить под одной крышей большим семейством – например, для того, чтобы совместно обрабатывать пашню или отбиваться от врагов, будьте уверены – все бы заткнулись и терпели своих свекровей, невесток и прочих родственников. А мы давно живем отдельно, и нет у нас общей пашни. Современная семья – это уже не ковчег, это маленькая лодка с парусом. Мы все дрейфуем, мы качаемся на волнах, и лишний груз нам не нужен, нам нужно уметь балансировать.

Все сказанное в предыдущем абзаце – это одна сплошная умная мысль, но я не стала выделять ее курсивом, потому что мужу она не понравилась. Антон не в духе, он всегда немного расстроен, когда расстается с любимой мамочкой.

Только что мы покинули белую дачу. Позавтракали вместе с родителями за большим столом. Съели гречневой кашки, без лишних фантазий. Лупанули по паре яиц. Чайку попили. Я наливала кипяток в новые стеклянные чашки. Налила и стою. Чего же я, думаю, жду? Я жду, когда Роза Михална подойдет ко мне с чайной ложечкой. Подошла, все в порядке. Протянула мне свой мельхиор.

– Когда наливаешь в стекло кипяток, – и это сказала, как полагается, – всегда нужно ставить металлическую ложку. А то треснет.

– Да знаю я, знаю…

– Откуда ты знаешь? – удивилась Роза Михална.

– Роза Михална! Вы мне уже пятнадцать лет об этом говорите!

– Пятнадцать лет! – расхохоталась Роза. – И что ж ты, стерва, за пятнадцать лет никак не запомнишь? В стекло с кипятком нужно ставить железную ложку! Ведь лопнет!

Роза Михална всегда провожает нас до машины. Она выходит на мороз в одном халате, но холод ей не страшен, пар от нее идет как от печки. Она обняла меня крепко, прижала не слабо, стиснула ребра мои и вздохнула:

– Как грустно… Когда вы уезжаете, мне всегда грустно.

– Спасибо, – кряхтела я у нее в объятиях. – Спасибо вам большое. За все.

Спасибо – это единственное из нормальных человеческих слов, которое мне удается.

Роза оценила. Она улыбается, не фиксирует улыбочку уголками рта, а улыбается глазами, по-честному.

– Тебе спасибо, деточка. – Она меня еще приобняла и милосердно отпустила.

И тут засверкали вспышки, защелкали камеры, и мы расцеловались – от души, горячо и звонко. Я поспешила в теплую машину. Расселись дети. И наша новая собака, борзая рыжая сука, прыгнула в багажник. Антон обнялся с мамой, и мы поехали. Роза Михална отправила вслед воздушный поцелуй. Любезный папочка стоял с ней рядом в синей шапке и улыбался, как добрый сказочник.

Мой свекор, кстати, снова отливает бомбы. Нет, за меня не беспокойтесь, взрывчатку он не делает, только корпуса. Семейный бизнес он оставил зятю, а сам опять на творческой работе, он директор на нашем бомбовом заводе. На нашем, говорю, потому что мой муж купил старый мертвый заводишко. Три года он вытягивал его из комы, и я все три года только и слышала: «Бомбы, бомбы, наши бомбы…» Это сильно повысило уровень моей тревожности. Мне стало казаться, что весь мир готовится к войне, захотелось удалиться в спокойное местечко, и мы с другом моим Зильберштейном уехали жить за границу.

Моя мама, конечно, возмущалась. Она ведь думала, что мы построим дом и заживем как люди. Все будем собираться за одним большим столом. Дом оказался нам не нужен, нам все еще нужны дорога, приключения, поиски сокровищ…

Я вас сильно разочарую, но дом как крепость стал неактуален, я это поняла после того, как убежал наш пес. Мой ньюфаундленд Максик пропал, и это неожиданно посеяло во мне сомнение. Собаки убегают, дети вырастают, жизнь мчится… Не успеешь замуж выйти – хоп, прошло уже пятнадцать лет. Зачем тогда дом на века? И стол обеденный на двенадцать персон мне тоже не нужен, не набирается у нас к обеду двенадцать персон.

Мы, невестки, очень плохо воспитаны. Мы ведем себя как дети кабатчиков. Нас не учили элементарному – улыбнуться, пожелать хорошего дня, спросить, как дела, как здоровье, предложить свою помощь… «Спасибо», «Здравствуйте» и «До свидания» – все, это наш потолок. Да, каюсь, каюсь! Одна за всех сейчас покаюсь: мы все живем как дикари. Если вдруг какой-то мужчина открыл перед нами дверь, мы сразу удивляемся – «Вау! Белая кость этот мальчик». Сейчас я допишу вот этот тезис и позвоню своей свекрови и обязательно поздравлю легендарную Розу Михалну с днем рождения. А ничего, что день рождения у нее давно прошел, и ничего, что целый месяц я забывала ее поздравить… Она поймет. «Молодец, – скажет, – дочка, что вспомнила. Лучше поздно, чем никогда». С днем рождения, дорогая Роза Михална!

Мы с мамой иногда обедаем вдвоем по скайпу. Сейчас она уже привыкла, а первое время кричала в монитор:

– Как можно все бросить?! Оставить мать родную! Родину! И уехать неизвестно куда! Я не по-ни-маю! Как это можно?

Можно, можно, еще как можно. Жизнь изменилась. Старый сад, Гигантские Бергамоты, черные собаки, трое детей, с мамой в обнимку – все это в прошлом. Только на фото, на фото в старом альбоме у Розы Михалны. Дети выросли, ньюфаундлендов Роза больше не разводит, и сад не узнать. Старые груши начали падать одна за другой, все их пришлось спилить. Вместо груш появились молодые яблони, газон и кованые лавочки. В глубине сада возвышается новый особняк в восточном стиле, там живут Русланчик и Танечка. А зеленого домика больше нет, теперь там офис.

…Осторожная дежурная вышла из будки и улыбается. Отстояли мы первые десять минут, а мне наплевать совершенно. Да пусть она хоть заколотит свою будку, пусть совсем закроет переезд и вывесит табличку – «Идет проявка», я не стану раздражаться. Я молча жду, когда откроют, и смотрю в окно. Снег, солнце, облака… И маленькие домики на крайней улице: желтый домик, розовый домик, голубой домик… И в каждом есть невестка и свекровь. Они там весело ругаются – смешные, маленькие, кусаются, шалят, терпеть друг друга не могут… И думают, что это все серьезно, и даже очень сильно переживают из-за своей мышиной беготни.

Спокойно, дамы! Все эти ваши контры, разборки и обиды – все это пыль, мгновения, просвистят, как электричка, которая только что проехала. Была – и нет. А мы-то ждали, целых десять минут ждали. Ждали приличный поезд, а электричка пронеслась в одну секунду, как нервная женщина.

Всё, девушки, шлагбаум поднимается, и нам пора прощаться. До свидания! Я только об одном хочу вас попросить – забудьте, умоляю вас, забудьте, что вы невестка. Это не самая интересная женская роль, этой ролью нельзя увлекаться, а то превратишься в задерганную домашнюю курицу. Забудьте, что вы невестка, забудьте, что у вас есть свекровь и закройте уже наконец эту глупую бабскую книжку.


Купить книгу "Дневник невестки" Дивицкая Соня

home | my bookshelf | | Дневник невестки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу