Book: Рай милостью Божией. Часть 1. Изгнание



Рай милостью Божией. Часть 1. Изгнание

Бетти Лаймен-Рисивер

Рай милостью Божией

Часть 1

Изгнание

Пролог

«О Всеблагий Господи, вот он, этот рай, — перед нами!»

Март 1775 года


Роман Джентри устроился поудобнее, оперевшись спиной о гладкий ствол платана. Пристальным взглядом окинул он вигвамы из звериных шкур, усыпавшие склоны Желтой горы и зеленые берега реки Ватауги.

Солнце клонилось к вершинам гор на западе, а терпкий запах дыма от бесчисленных костров будил приятные воспоминания о жареной оленине, крольчатине и свинине. Шлейфы дыма поднимались и над печными трубами приземистых хижин небольшого поселка Платановая Мель.

Несмотря на затянувшееся на неделю присутствие чужаков из-за Кряжа — так местные жители называли голубой хребет на востоке — и целые орды индейцев, явившиеся сюда с юга, женщины в поселке, как всегда, занимались ужином. Торги все еще продолжались. Вожди индейского племени чероки сидели за столом с кислыми физиономиями, удивленно взирая на стулья, которым отдавали предпочтение белые. Густые шевелюры индейцев были украшены темными перьями, на мускулистых руках поблескивали серебряные браслеты.

По другую сторону стола сидели представители недавно созданной Трансильванской компании, выглядевшие очень странно в своих шерстяных камзолах и мятых чулках. Среди них был и Ричард Гендерсон — основатель компании, бывший заместитель главного судьи колонии поселенцев Северной Каролины.

В двадцати шагах от них и устроился Роман Джентри, с терпеливым безразличием наблюдая за происходящим. Вдруг его внимание привлек мальчишка лет девяти-десяти бочком пробравшийся к нему. Его когда-то голубая рубашка высунулась на спине из прочных домотканых штанов. Мальчишка лениво оглядел Романа с ног до головы: его охотничью с бахромой куртку, бриджи из оленьей шкуры, угловатое с ястребиным профилем лицо и копну рыжих волос; любопытный взгляд паренька задержался на длинноствольном ружье, которое молодой человек ловко удерживал в полусогнутой руке.

— Вы раньше бывали в Кантуке? — Мальчишка большим пальцем указал на западные горы и на бескрайнее пространство за ними.

Роман утвердительно кивнул, и глаза мальчишки задумчиво сузились.

— Кстати, — сказал Роман, — не в Кантуке, а в Кентукки.

К мальчишке подбежала худосочная костлявая девчушка с развевающимися по ветру волосами.

— Генри, хозяин уже устал ждать! Он сдерет с тебя шкуру, если ты сейчас же не нарубишь дров!

Мальчик скорчил недовольную гримасу и неохотно поплелся за девчонкой.

Роман смотрел им вслед с полуулыбкой, на минуту озарившей его лицо. Кантуке. Кентукки. Племя ирокуа называет эту страну «Кен-ту-ке», что означает «Большой луг». На языке племени виандотов она называется «Ка-тента-те» — «Земля завтрашнего дня». Но как бы она ни называлась, эта богатая земля за горами, которую чероки и шоуни считали своей исконной охотничьей территорией, всегда манила к себе белых людей, иногда доводя их до безумия.


Сначала о своем праве на нее заявили французы, но их победили англичане, и вопрос с этой страной был бы уже давно улажен, если бы не вышедший в конце войны эдикт английского короля, запрещавший все поселения к западу от Аллеганов. Англия не хотела ставить под угрозу свою прибыльную торговлю мехами с индейцами, и даже сейчас, двенадцать лет спустя после французской и индейской войн, в Кентукки нечасто встречались белые люди.

Друг Романа Дэниэл два года назад предпринял попытку провести партию поселенцев через плато Камберленд, и эта неудачная затея стоила ему жизни старшего сына Джеймса: индейцы подвергли его перед смертью страшным пыткам. Но трагедия не могла остановить Дэниэла даже после того, как остальные, спасая жизнь и не желая искушать судьбу, повернули вспять.

В прошлом году Джим Хэррод — опытный охотник и землемер — отправился туда же с горсткой мужчин, чтобы поставить несколько хижин у Солт-Ривер, но индейцы вскоре и оттуда их прогнали.

Роман предупредил храбрецов, что Маисовый Стебель и его племя шоуни встали на тропу войны, но остановить людей, которым казалось, что они самой судьбой призваны освоить эту прекрасную плодородную землю, было невозможно: ни английский король, ни дикие индейцы не могли воспрепятствовать им.

Распространились слухи, что Хэррод уже отстраивает заново свой небольшой поселок.


Только когда горы окрасились в красновато-жемчужные тона, вожди племени чероки и представители компании вышли из-за стола переговоров. Они расставались до завтра, и вели себя как и подобает представителям двух великих наций: белые, сбившись в небольшие группки, оживленно обсуждали достигнутый успех, индейцы же с важным, торжественным видом направились к своим кострам, где их поджидали кипящие котлы и вертела с нанизанными на них большими кусками сочного мяса, исходящего растопленным жиром.

Судья Гендерсон — мужчина лет сорока — направился к Роману. Его безупречно завитой пудреный парик смотрелся довольно забавно на берегах реки Ватауги. Он шел молодой пружинистой походкой, в глазах его светилось возбуждение.

— Боже праведный, кажется, мы уже почти все решили, мистер Джентри! Подписание договора не за горами! Мы подняли ставки до десяти тысяч фунтов и намерены приобрести на них всякие товары. Не хотите ли отправиться с этой вестью к капитану Буну, как только индейцы примут наши условия?

— Всегда готов, — просто ответил Роман.

Дэниэл ожидал его в нескольких милях от Лонг-Айленда на реке Холстон. С ним были тщательно отобранные им люди, которым предстояло проложить путь через горы к берегам реки Кентукки, где уже выбрали место для строительства поселка. В отряд, насчитывавший не более тридцати человек, входили брат Дэниэла, Сквайр, и старый полковник Ричард Кэллоувэй. Как только Роман принесет им известие о заключении сделки, они немедленно начнут прокладывать тропу, по которой за ними двинутся все остальные.

— Великолепно! — просиял Гендерсон. — Как только ваша группа отправится туда, я выступлю вслед с дополнительным отрядом и с провизией… Мне сегодня сообщили, что лорд Данмор, губернатор Его королевского величества в колонии Виргиния, согласился с нашим здешним губернатором и осудил предпринимаемые нами попытки. Кажется, он даже обозвал нас преступниками! Пусть себе грозят карами… Это все равно что пытаться остановить начавшийся прилив.

Роман молчал. Если сделка состоится, то компания Гендерсона получит огромные барыши. Трансильванская компания намеревалась не только создать правительство землевладельцев, не только брать плату за землепользование, но и ежегодно взимать особый налог с фригольдеров — пожизненных или наследственных держателей земельных участков. И все же их нельзя было винить в этом: Гендерсон и другие держатели акций и сами шли на колоссальный риск.

— Я знаю, — продолжал Гендерсон, — что вы, молодой человек, да и ваш славный мистер Джентри, получили солидное образование. Кроме того, вы, по отзыву Дэниэла Буна, превосходный разведчик, к тому же учились у Уильяма и Мэри и изучали законы под руководством Томаса Джефферсона и Альбермаля Каунти.

Роман кивнул.

— Выражаю надежду, что вы тоже обзаведетесь участком земли и поселитесь в Кентукки, лишь только мы туда проникнем.

— Мне не хотелось бы торопиться с этим, сэр, — уклончиво ответил Роман.

— Хорошо. Подумайте еще… Но помните, что нам понадобятся такие люди, как вы. — Со стороны реки вдруг подул холодный ветер, Гендерсон зябко поежился. — Ну ладно, прощаюсь с вами… Уже начинает темнеть, хочется тепла и вкусной еды, правда?

Роман задумчиво наблюдал за удаляющейся фигурой. Сам он не был связан с компанией: он имел с ней дело только из-за Дэниэла, которого все считали главным разведчиком и агентом компании, потому что ни один белый человек лучше его не знал эти дикие места. Именно Дэниэлу удалось уговорить вождей племени чероки явиться на переговоры. И Роман решил, что если уж Дэниэл готов окончательно связать свое будущее с компанией, он к нему непременно присоединится, но не сразу. Недовольно сморщившись, Роман размышлял над тем, что чероки намереваются продать миллионы акров земли, на которую имеют такое же право индейцы племен ирокуа, майами, виандотов и шоуни, — продать компании, не имевшей никакого юридического права на ее приобретение. Но все еще больше запутывалось из-за того, что в силу своих хартий и Виргиния, и Северная Каролина претендовали на ту же землю, и чтобы добиться поставленной цели, компания не должна была сбрасывать со счетов угрозу индейской войны.

Воинственное племя шоуни, кочующее к северу от Огайо, в прошлом году потерпело поражение в битве при Пойнт-Плезанте. По заключенному тогда договору шоуни обязывались впредь держаться к северу от реки и больше никогда не охотиться на территории Кентукки. Если сейчас чероки согласятся продать свою землю компании, то угроза войны, возможно, будет отведена… Но Роман сомневался, что все племена согласятся с этой сделкой; кроме того, он слишком хорошо знал шоуни и не верил, что индейцы будут соблюдать все положения заключенного с белыми договора. Гендерсон же, хоть он и был симпатичен Роману, вряд ли ясно представлял себе, в какое дело ввязался.

В желудке заурчало, и Роман подумал, что пора ужинать. Ему предлагали воспользоваться гостеприимством хозяев сразу нескольких хижин в Платановой Мели, но он, поблагодарив, отказался от всех приглашений. У Романа были кусок вяленого мяса и мешочек поджаренного маиса, и, набив этим желудок и завернувшись в одеяла, он проводил каждую ночь под открытым небом, любуясь звездами. Но сегодня воздух был так заманчиво пропитан ароматом жареного мяса, что Роману захотелось в меру поджаренного кролика, и он решил вспугнуть одного, отъехав немного от поселка.

Он уже повернулся к лошади, но тут к нему подошел старый вождь Аттакулла. На его морщинистом лице цвета красного дерева пролегли два глубоких обрядовых шрама, в проткнутых ушах до самых плечей свисали серебряные украшения.

Роман уважительно склонил голову перед «Маленьким плотником», как называли вождя белые. Аттакулла был одним из самых могущественных вождей племени чероки и в молодости даже побывал в Англии, где его принимал сам король. Индеец хорошо говорил по-английски, и голос у него, в отличие от старого тела, был молодым, бодрым и сильным.

— Как поживаешь, Огненноволосый? — обратился он к Роману.

— Хорошо, Аттакулла, — серьезно ответил Роман. — А ты?

— Тоже хорошо. — Старик кивнул, и его украшения зазвенели.

— Как ты считаешь, Огненноволосый, Гендерсон желает нам добра? — вдруг спросил он и медленно добавил: — Белые люди все равно проникнут в Кентукки.

Роман медлил с ответом. Он повернулся на запад, неожиданно вспомнив лицо Ребекки Бун, когда она рассказывала ему о своем первенце, изуродованное тело которого сейчас покоилось в могиле неподалеку от горной гряды…

— Остается только надеяться, — сказал он после минутного молчания, — что если они придут туда, их появление не нарушит мирную жизнь.

— Медленное Каноэ говорит, что видит темные облака над землей за горами… Боюсь, он прав. Мы можем дать слово индейцев племени чероки, но ведь на севере живут и другие… — Он замолчал, потом спросил: — Ты придешь к моему костру, Огненноволосый? Моя жена приготовит много еды.

— Буду рад такой чести, Аттакулла.

Высокий первопроходец и престарелый вождь племени чероки медленно растворились в темноте.



1

Лето 1775 года


Лунный свет освещал крыши хижин поселка Олд-Филдс, приютившегося в долине между горными хребтами. Теплый ночной ветерок шевелил листья платанов и буков, клонил к земле высокие травы на берегу реки.

Возле дома Джентри пятнистая собака вздернула нос и понюхала воздух, но через мгновение исчезла с крыльца, и тишину ночи разорвал хриплый лай.

Китти Джентри приподняла голову с подушки и прислушивалась к лаю, пока он не растворился вдалеке. Хоть было уже далеко за полночь, девушке не спалось: она думала о завтрашнем утре с его новыми заботами.

Большая часть пожитков семейства Джентри была уложена: горшки и сковороды, старый громоздкий котел для стирки, постельное белье и одежда, инструменты отца-столяра и мамины приспособления для шитья, а также крепкая домоткань — на первое время. Китти с особой аккуратностью упаковала голубые фаянсовые чашки, чтобы не разбились в пути. Сколько же вещей накопилось из-за частых переездов!

Ее мать всегда говорила: «Можно только пожалеть женщину, у мужа которой постоянный зуд в пятках», — но при этом Амелия Джентри обычно улыбалась. И действительно, за последние десять лет они снимались с насиженного места уже в третий раз! Китти было шесть лет, когда они продали свой маленький участок земли и покинули родное графство (округ) Калпепер в Виргинии. Так начались их разъезды, которые наконец привели семью в Северную Каролину, в этот поселок на реке Ватауге. И вот снова переезд…

Шло время. Старшие дочери семьи Джентри нашли себе мужей и завели собственные семьи. Третья сестра — Фэй — вышла замуж уже здесь, в Олд-Филдсе, в прошлом году. Ей исполнилось восемнадцать, и она была всего на два года старше Китти.

Сколько Китти помнила себя, постоянным и неотвязным желанием отца было поселиться в Кентукки. Джозеф Джентри бесконечно говорил об этом, мечтая о тучных целинных землях и необыкновенных возможностях, открывавшихся в этой стране для смелых и отважных людей. Правда, Джозеф собственными глазами эту страну никогда не видел, но рассказы сведущих людей вдохновляли его, и он только ждал, когда судья Ричард Гендерсон обратится к стойким, закаленным людям с предложением присоединиться к нему и поставить поселок на необозримом пространстве там, за горной грядой… И когда это произошло, он одним из первых подписал договор с Трансильванской компанией.

— Будь я проклят, если когда-нибудь преклоню колена даже перед самим английским королем! — кипятился Джозеф в ответ на все опасения и даже страх жены по поводу нарушения королевского эдикта, запрещающего селиться в индейской стране.

Но после Лексингтона и Банкер-Хилла даже мать Амелии была вынуждена признать, что у англичан хватало забот и без горсточки поселенцев, желавших уйти за горы. Губернатор Северной Каролины Мартин и лорд Данмор, губернатор Виргинии, в один голос осуждали затеянную Трансильванской компанией авантюру. Они уже оставили свои колонии, а вновь созванный Континентальный конгресс назначил Джорджа Вашингтона главнокомандующим колониальной армией. Революция началась…

«По-моему, — в конце концов печально вздохнув, сдалась Амелия, — если уж мы решили ехать, то нам пора, Джозеф Джентри!»


Несмотря на теплую ночь, Китти пробирала нервная дрожь. После стольких разговоров и подробных обсуждений тщательно составленного плана они завтра начнут свое путешествие! И человек, который поведет их через горы, сейчас спал в саду на одеяле под кривой яблоней.

К удивлению всех, легендарный кузен отца оказался высоким худым рыжеволосым молодым мужчиной в бриджах из оленьей кожи. Он появился здесь с неделю назад и предупредил их, что пора готовиться в путь. Проводник намеревался довезти их до Бунсборо — небольшого форта, построенного в самом сердце пока неизведанной земли.

Роман Джентри… Китти представила его чистое, с точеными чертами лицо, необыкновенно голубые глаза… Если только она верно определила, ему не более двадцати трех — двадцати четырех лет. И хотя ОН их родственник, она очень мало знала о нем: клан Джентри жил в основном в Виргинии, а она была совсем ребенком, когда они оттуда уехали. Кроме того, отец Романа приходился ее отцу лишь двоюродным братом, и Китти не представляла, какая же степень родства их связывала. Скорее всего, они очень дальние родственники… Девушка успела только заметить, что молодой первопоселенец из Бунсборо вел себя весьма сдержанно и совсем мало говорил, хотя вряд ли относился к людям робкого десятка.

Китти осторожно, стараясь не шуметь и не разбудить Присциллу, вылезла из постели и тихонько подошла к окну. Луна осветила ее маленькое гибкое тело под полупрозрачной ночной рубашкой, подчеркнув ее тонкий, похожий на сердечко овал лица с небольшим прямым носиком и очень красивым ртом. Подняв свои черные волосы, Китти ощутила, как прохладный ветерок мягко коснулся ее шеи. Она выглянула во двор.

Там, как всегда, она увидела кучу поленьев, грядки, а за ними — посеребренный лунным светом сад. Лай Леди давно уже затих где-то вдали, и вокруг лишь стрекотали кузнечики.

— Ты выглядываешь из окна, чтобы увидеть Романа?

Язвительный голос Присциллы заставил Китти вздрогнуть.

— Негодная девчонка, я думала, ты спишь! — недовольно произнесла она. — Неужели ты думаешь, что из-за какого-то по сути незнакомого мужчины я подымусь среди ночи!

Восьмилетняя девочка, потерев кулачками глаза, стала поправлять свои светлые словно спелая пшеница волосы. Потом Присцилла пожала плечами.

— Мне показалось, что он тебе понравился… Ты еще ни на кого не обращала такое особое внимание…

— Что ты городишь?! Какое «такое особое внимание»?

— Нет, ты еще никому не оказывала столько внимания! — упрямо твердила Присцилла. — Я даже подумала, что вы с Романом можете пожениться…

— «Пожениться»?! — опешила Китти.

— Фэй говорит, что тебе уже пора готовиться к этому.

Китти скорчила гримаску:

— Если Фэй так рано выскочила замуж, это вовсе не значит, что я последую ее примеру!

Присцилла подошла к сестре, и они, прижавшись друг к другу и облокотившись о подоконник, задумчиво уставились в темноту.

— Мне кажется, что все будет очень хорошо, — сказала, немного помолчав, Присцилла. — Тебе даже не придется менять фамилию.

— Присси! — звонко рассмеялась Китти. — Роман не обращает на меня никакого внимания, как, впрочем, и я на него! Он наш родственник, только и всего!

Присцилла, вздохнув, продолжала сосредоточенно смотреть в окно. К стройному хору кузнечиков присоединилось глуховатое кваканье лягушек. Присцилла еще сильнее прижалась к сестре, и Китти обняла ее.

— Как не хочется уезжать отсюда… — грустно сказала сестренка. — Теперь я никогда больше не увижу Анни…

Анни Франклин была ее лучшей подругой. Присцилла печально моргнула, и слезы покатились по маленьким щечкам.

— Может, вы еще увидитесь! — утешала ее Китти. — Может, когда-нибудь мы еще приедем сюда!

Скрипнула половица, и они разом обернулись: в дверях спальни стояла мать с зажженной свечой в руках.

— Вряд ли мы сюда вернемся, — сказала Амелия Джентри.

Она гордилась тем, что никогда не лгала своим дочерям. И пусть Амелия часто бывала слишком резкой, она всегда умела в нужный момент найти слова утешения.

— В Кентукки у нас обязательно появятся новые друзья! — В ее голосе звучала уверенность женщины, которая привыкла приспосабливаться к любым обстоятельствам.

Амелия прошла по комнате, поставив подсвечник на столик возле кровати.

Она была небольшого роста, а в своей длинной белой ночной рубашке и вовсе выглядела девочкой. Ее прекрасные черные волосы струились по плечам, почти достигая бедер.

— Нам не хотелось спать, — сказала Китти. — Надеюсь, это не мы тебя разбудили?

Амелия, улыбнувшись, покачала головой:

— Мне тоже не спалось.

Они втроем уселись на кровати Китти.

— Роман говорит, что нам не стоит брать с собой фургон! — сообщила Присцилла. — Он говорит, что там есть такие места, где на нем не проехать.

— Мало ли, что он говорит! Я не желаю отправляться туда без своей мебели. И без сундука, который достался мне от матери. Я не намерена бросать его здесь… как и все остальное! — твердо сказала Амелия.

— Да, мама, — покорно согласились с ней девочки.

Мать у них была такой же упрямой, как и отец, все об этом знали и никогда не спорили с ними.

— Я очень рада, что Фэй с Беном тоже едут в Кентукки! — бодро воскликнула Китти.

Амелия кивнула.

— Я тоже. Мне только хочется… — Она умолкла, и Китти показалось, что она вспомнила о своих дочерях, остающихся в Виргинии.

— Ты не забыла упаковать семена цветов, ма? — спросила Китти.

— Она, похоже, не забыла даже пыль из этой хижины! — В коридоре послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел крупный седовласый мужчина с крепкой грудью и широкими плечами — Джозеф Джентри. — С таким грузом лошади не выдержат и полпути, — недовольно ворчал он, но посверкивавшие в глазах озорные искорки никак не вязались с его сердитой воркотней.

— Джозеф, я намерена взять с собой только то, что действительно необходимо! — Амелия явно не собиралась пасовать перед мужем.

Джозеф тяжело опустился на жалобно заскрипевшую кровать Присциллы.

— Спаси, Господи! Мне в мои пятьдесят с лишком суждено отправиться в такую глушь в сопровождении трех слабых женщин… Да на такой случай надо было обзавестись сыновьями! А вместо этого Бог попустил наплодить полный дом девок, и теперь ничего не остается, кроме как терпеть…

Они уже много раз слышали эти стенания и знали, что все это не всерьез, а потому только громко расхохотались. Он не выдержал и улыбнулся.

— Как ты считаешь, пап, там у меня будут подружки? — с надеждой спросила Присцилла. — Ведь Роман говорил, что до ущелья к нам присоединятся еще несколько семей…

— Очень может быть, Присси! — Подмигнув дочке, Джозеф обнял ее и поцеловал, укладывая в постель. — Ну а теперь спать! Нам предстоит трудная дорога, всем нужно как следует выспаться.

Китти тоже улеглась, отец погладил ее по голове. Потом он кивнул жене, и они, взяв подсвечник, ушли.


Жаркое августовское солнце нещадно жгло землю, и хотя Китти была довольно опытной наездницей, после двух недель в седле у нее болело все тело и пот ручьями струился по лицу.

Впереди нее на бугре тряхнуло фургон, он натужно заскрипел. Отец прикрикнул на пару серых лошадей, умело направив их в объезд канавы. Амелия сидела рядом с ним на облучке, а Присцилла устроилась между ними, положив головку на плечо матери. Ее лошадь обычно привязывали за фургоном, когда юная наездница отдыхала. Впереди Китти время от времени видела гнедого мерина Романа Джентри, блестевшего на солнце гривой.

Слева от них вился ручеек, берега которого заросли кленами, плакучими ивами и красными дубами. Путники уже несколько раз останавливались, чтобы отдохнуть под их раскидистыми кронами и напоить лошадей. Китти, пришпорив лошадь, подскакала к фургону.

— Я немного прогуляюсь! — крикнула она родителям.

Присцилла даже не шелохнулась, а Амелия в знак согласия кивнула, продолжая крепко удерживать дремлющую девочку.

— Только не отставай! — предостерег ее Джозеф.

— Не отстану!

Соскочив на землю, она привязала лошадь к фургону рядом с лошадью сестры.

Девушка потерла ноющую спину и расправила плечи. Как приятно было снова оказаться на твердой земле и на некоторое время забыть о раскаленном седле! Отойдя в сторонку, Китти наблюдала, как две коровы и бычок тащились по дороге вместе с парой свиней. Всех их подгоняла Леди.

Фэй, высокая белокурая женщина в желтой шляпке, ехала рядом. Бен Тайлер, муж Фэй, замыкал шествие. Фэй, привстав в седле, улыбнулась Китти и помахала ей рукой. Она сидела в седле боком, поскольку Бен не одобрял манеру ездить верхом — по-мужски, — как это было принято у женщин семьи Джентри.

— Через минуту я тебя догоню, поговорим! — крикнула Китти.

Фэй кивнула. Бен заметил Китти и махнул ей свободной рукой.

И почему Фэй нашла себе такого унылого парня, который, казалось, оживлялся только тогда, когда вставал на колени во время воскресной службы… Но мать по этому поводу говорила, что сердцу не прикажешь, и Китти ее понимала.

Наслаждаясь прохладной древесной сенью, девушка облегченно вздохнула. Потом сняла свою матерчатую шляпку и, тряхнув головой, рассыпала волосы по плечам. Теперь она могла уделить себе несколько минут.

До сегодняшнего дня дорога была неплохой: Роман вел их по долине между двумя горными грядами. Они довольно легко перешли вброд реку Клинч, но сегодня продвигаться стало труднее — на холмистой местности то и дело попадались обломки скал, глубокие рытвины, предательски скрывавшиеся в высокой траве… Между тем впереди оставались переправа через реку Пауэлл и самый трудный участок пути на плато Камберленд, а еще их ожидал крутой четырехмильный подъем в ущелье Кейн: там была назначена встреча с полковником Кэллоувэем и его отрядом.

Преодолев горную гряду, они до самого Бунсборо вряд ли встретят на своем пути хоть одну живую душу. «Если, конечно, повезет», — заметил Роман, имея в виду нападение индейцев на партию Буна в апреле прошлого года, когда трое из группы были убиты, а один тяжело ранен.

— Любой дикарь, который осмелится причинить мне и моим родным беспокойство, познакомится вот с этой штукой! — заявил вчера на привале Джозеф, любовно поглаживая свое отлично смазанное ружье; Китти не спускала глаз с его широкой спины: она всегда считала своего отца самым сильным человеком на свете…


Птицы щебетали на ветвях над ее головой, илистые берега ручья были испещрены следами диких животных… Прозрачная вода, усеянное белыми камушками дно искушали ее раздеться и окунуться в этот хрустальный рай, но нельзя же отставать от других…

Девушка довольствовалась тем, что, отыскав удобное место, опустилась на колени и брызнула водой в лицо, освежив заодно и шею. Она несколько раз повторила эту процедуру, а потом вытерла мокрые руки о широкий пояс.

Китти видела в воде отражение своего лица: брови дугой, грациозный изгиб шеи, необычного, почти фиолетового цвета глаза.

Только у нее одной из всей семьи Джентри были такие глаза. Амелия говорила, что Китти унаследовала их от своей прабабушки — дочери графского сына, который в поисках счастья переселился в колонию из Англии.

Сложив ладони, она зачерпнула свежей воды и с наслаждением выпила. Заметив заросли колокольчиков, сорвала несколько цветков и, смеясь от радости, заложила букетик за ухо.

Китти легла в высокую траву, задрав юбку до колен и расставив ноги навстречу порывам свежего ветерка, холодившего бедра: бесконечная тряска на пропитанном потом седле особенно сильно раздражала эти части тела. «Но, может, кожа у меня со временем немного загрубеет…» — печально понадеялась она. И опять подумала о Романе.

Ей было очень приятно общаться с этим высоким молчаливым человеком. Роман, несомненно, нес главную ответственность за успех их предприятия, но отдавал распоряжения с такой ненавязчивой вежливостью, что они скорее напоминали просьбы; к тому же он никогда не настаивал на своем, и фургон с громоздкой мебелью мог служить этому доказательством.

У нее не было никакого сомнения в том, что Роман уже стал любимчиком матери: Амелия тут же заявила, что намерена его «немного подкормить», — и хотя он успешно опорожнял вместительные тарелки с едой, которые она ему любезно подставляла, его худощавое тело так и не набрало ни грамма. Папа говорил, что Роман изучал юриспруденцию. «Почему же тогда, — терялась в догадках Китти, — он не сидит в каком-нибудь уютном кабинете на цивилизованном востоке в окружении полок с целой кучей толстых книг в кожаных переплетах, а прокладывает путь в новые, неизведанные и опасные края?»

Вздохнув, Китти закрыла глаза, стараясь выкроить минутку, чтобы как следует расслабиться.

Услышав шорох в кустах, она быстро перевернулась на бок, надеясь увидеть там удирающего зайца или забавного неуклюжего бурундучка, но вздрогнула, встретившись взглядом с Романом Джентри: он разглядывал ее с внушительной высоты своего роста, сжимая в руках уздечку стоявшей рядом с ним лошади.

Китти вскрикнула, мгновенно вскочив на ноги. — Я не хотел напугать вас! — торопливо извинился Роман.

— Ничего… ничего… — она смущенно рассмеялась, и ее черные локоны задрожали на плечах.

Китти видела, как Роман остановил взгляд на ее левом ухе с букетиком цветов. Густо покраснев, она неловко смахнула его на землю: наверное, он принял ее за легкомысленную девчонку…

— Извините, но я вынужден просить вас больше не удаляться так от остальных. Не забывайте, что из вас только я знаю эту местность.

— Да, конечно… Я просто не подумала… Я так устала от седла, что решила немного прогуляться… К тому же этот ручей просто тянет к себе!



Роман понимающе кивнул.

Китти с удивлением заметила, что фургон, добравшись до вершины крутой гряды, через несколько мгновений исчез из вида.

— Да… — Она отбросила спутанные волосы с лица и надела шляпу. — Вы правы. Мне нужно поторапливаться.

Кивнув ему, она быстро зашагала прочь, чтобы догнать маленький караван, но ей удалось пройти одной лишь несколько метров: Роман очутился рядом, причем его длинные ноги делали один шаг, когда Китти делала два. Крупный мерин послушно следовал за ними. Казалось, Роман совсем не замечал Китти и его вполне устраивало молчание, но девушка все же несколько минут спустя рискнула нарушить тишину:

— Нам действительно угрожают индейцы? Даже здесь? Еще до того, как мы перейдем через горы?

Роман долго медлил с ответом.

— Благоразумие в любом случае не помешает, — наконец изрек он.

— Да, я согласна с вами…

Они продолжали идти рядом, и Китти заметила, что несмотря на тихое спокойствие и, казалось бы, полную погруженность в себя их проводника, от его взора ничто не ускользало: он внимательно оглядывал деревья вдоль ручья, каждую расщелину в горах… Ей казалось, что он способен услышать любой, даже самый легкий шорох.

Он был совсем не похож на тех молодых людей, что субботними вечерами обивали порог их дома, стараясь перехватить ее заинтересованный взгляд. Они вели себя шумно, и в своем стремлении непременно понравиться ей были похожи на суетливых щенков-подростков. Китти не хотелось даже сравнивать их с Романом…

Девушка понимала, что он шел медленно только ради нее, поэтому ускорила шаг. Они поднялись на гряду и увидели внизу фургон.

— По-моему, вы говорили, что от хижины капитана Мартина до ущелья всего двадцать миль… — Ее новая попытка завязать беседу была вознаграждена лишь кивком его головы, и весь остальной путь они прошли молча.

Когда они нагнали путешественников, навстречу им бросилась гончая. Собака в восторге вертелась вокруг них, выражая свою радость немыслимыми движениями хвоста. Подскочив к Китти, она лизнула ей руку, и девушка со смехом потрепала ее за уши.

— Больше не буду отставать! — сказала она, обращаясь то ли к гончей, то ли к Роману, и мимолетно улыбнулась ему.

Она направилась к своей лошади, Леди довольно трусила рядом с ней.

— Китти Джентри…

Повернувшись к Роману, она с удивлением увидела, что он что-то протягивает ей. Какое-то подобие вымученной, кривой улыбки появилось на его решительном лице. Он разжал ладонь, и Китти увидела на ней побег круглолистого колокольчика, который он прятал в ней все это время.

— Зачем вы его выбросили? — спросил вдруг молчун. — Он ведь такой… красивый. — И сделал шаг к ней.

Китти взяла с его ладони цветок, почувствовав, как кровь ударила ей в лицо.

— Спасибо… — сказала она, стараясь не выдать своего смятения.

Роман с серьезным выражением лица поклонился ей и, вскочив в седло, погнал вперед своего большого поджарого мерина.

2

Длинная дымчато-голубая цепь Камберлендских гор уже маячила на горизонте северо-запада на фоне светлого неба, когда партия наконец прибыла на торговое поселение — факторию — Мартина. Капитан Мартин, худощавый и необыкновенно подвижный, поинтересовался о здоровье всех участников перехода. Из маленькой грубо сбитой хижины большими шагами вышел полковник Ричард Кэллоувэй и поспешил пожать руку Роману.

— Роман! Рад снова видеть тебя, парень! — Он широко улыбался, демонстрируя крепкие белоснежные зубы. — Мы торчим здесь неделю и начали уже беспокоиться, как бы с вами чего не случилось.

— Мы потеряли много времени вот из-за этого фургона, — объяснил Роман.

Кэллоувэй, оглядев взгроможденную на фургон мебель, изумленно покачал головой. Полковник был на десять лет старше Джозефа Джентри, но все еще оставался привлекательным мужчиной: стройный как тростник в своих бриджах из оленьей шкуры, с серебристо-седыми волосами до плеч… Этот человек обладал особой репутацией: он принимал участие во французской и индейской войнах, а потом, уехав из Виргинии в Северную Каролину, получил звание полковника графства (округа) Бедфорд.

Как и Роман, он вместе с Буном строил укрепленный форт на реке Кентукки и теперь вернулся на восток за семьей. С ним были и восемь его детей — от пятнадцатилетней Бетси до младенца, который появился на свет всего несколько недель назад и сейчас сосал грудь его жены Элизабет. Тут же находился и его племянник Фландерс.

«Черт подери, восемь человек с ним и еще куча осталась в Виргинии! — с восхищением сообщил Джозеф Амелии при первой же возможности. — У него внуки старше его младших детей!»

Вместе с ними в Кентукки ехали еще две семьи: Портеры — пухленькие любезные супруги с тремя почти взрослыми мальчиками и одной девочкой по имени Льюрен — и Шерилл — молодая супружеская чета с пятилетним мальчиком и шестимесячным грудным ребенком на руках.

Капитан Мартин предоставил одну из хижин женщинам, и Амелия поспешила воспользоваться этим, чтобы нагреть воды и помыться, но ее торопливые действия почему-то вызвали у женщин косые взгляды.

— Неужели вы не боитесь заболеть? — спросила Элви Портер Амелию, которой Китти с Фэй помогали таскать воду.

Элви было, вероятно, около тридцати; легкие воздушные волосы обрамляли круглое, словно тыква, лицо.

— Боже упаси! — воскликнула Амелия. — Наоборот, я верю, что купание раз в неделю зимой не принесет обнаженному телу никакого вреда. Но летом ванну нужно принимать гораздо чаще. С нами никогда ничего не случалось дурного!

Женщины обменялись недоверчивыми взглядами, но когда началось купание, Элизабет Кэллоувэй, которой наконец удалось укачать ребенка, предположила, что затея с ванной не так уж плоха: во всяком случае, путь до Бунсборо неблизкий, а погода все еще жаркая… Потом и юная Келли Шерилл сказала, что не прочь вымыть голову, если девочки присмотрят несколько минут за ее младенцем.

В хижине становилось все темнее и все жарче от раскрасневшихся горячих тел. Женщины разоткровенничались, словно чувствуя потребность поговорить друг с другом.

— Мой Роберт, — робко начала Келли Шерилл, — обрабатывал чужую землю до полусмерти, но так ничего и не скопил… как и его отец. Сейчас мы надеемся, что удача не обойдет нас стороной.

— А у нас был свой участок земли, — вступила в разговор Элви Портер. — Но всю почву до нас загубили посадками табака. Там не рос даже горох для свиней!

Амелия расчесывала блестящие белокурые кудри Присциллы.

— Джозеф не смог бы умереть спокойно, если бы мы не поехали, — вставила она, ловко укладывая пряди волос в локоны.

Как только она закончила прическу, Присцилла выбежала из хижины вместе с девочкой Портеров и Кеззи Кэллоувэй. Новые подружки были почти ее сверстницами.

Две другие девочки Кэллоувэев, постарше, — Бетси и Фанни — уселись на полу с Китти, по очереди играя в ладушки с младенцем Шериллов, который смеялся и икал, открывая рот и демонстрируя прорезающиеся зубки на маленьких розоватых деснах.

— Готова поклясться, — сказала Келли Шерилл, с улыбкой глядя на ребенка и девочек, — что не видела его таким веселым уже много дней. Ему долго было не по себе, он все время вертелся, пытался вытащить вот этот зубик и сильно страдал от укусов москитов.

— Может, поискать индейскую мяту? — вызвалась Элизабет Кэллоувэй — высокая худощавая женщина с аристократическим лицом и волосами серо-стального цвета, которые постоянно выбивались из-под домашнего чепца. — Ее настойка спасает от укусов москитов и прочей лесной дряни.

— Да сохранит его Господь, — прошептала, улыбаясь, Амелия. — Очень трудно путешествовать с таким малышом.

— Да, ничего не скажешь, — согласилась с ней Элизабет Кэллоувэй, глядя на своего младенца, который мирно посапывал, лежа на циновке, расстеленной в углу хижины.

— Самое трудное — вовремя менять мокрые пеленки, — улыбнулась Келли Шерилл.

— Боже упаси! Я так рада, что у меня нет младенцев! — поежилась Элви Портер. — Пусть даже они такие забавные.

— С возрастом все это очень сложно, — устало ответила Элизабет. — В мои-то сорок два… Он будет последним. — Она, вздохнув, кивнула на ребенка.

— Ребекка Бун ожидает очередного. Наверное, уже родила. Ричард говорит, что Дэниэл вернется за ней и детьми, чтобы привезти их в форт, как только они смогут отправиться в это опасное путешествие.

— Несчастная женщина! — Амелия, как всегда, была искренней. — Говорят, капитан Бун не сидит на месте, и она одна присматривает и за урожаем, и за детьми.

— Да, говорят, так оно и есть, — признала Элизабет Кэллоувэй. — Но теперь, когда Дэниэл окончательно поселился в Кентукки… — Она умолкла.

Фэй, закончив с прической, села рядом с Китти на пол, улыбаясь пухлым ручкам в ямочках и перетяжках. Но младенцу, очевидно, надоело играть, и он, сморщив маленькое личико, захныкал. Мать подняла его с пола и, раздвинув платье, поднесла его к полной груди с синими прожилками.

— А правда, что индейцы убили старшего сына Буна, когда их семья первый раз пыталась проникнуть на их территорию? — вдруг спросила она с легкой дрожью в голосе.

Женщины закивали, и в хижине повисла тяжелая тишина. Слышалось только жадное чавканье младенца Шериллов, который прильнул к соску матери, цепляясь ручками за ее мягкую нежную плоть.

Амелия упрямо вздернула подбородок.

— Это было два года назад! — Она начала убирать свисавшее с черных от дыма балок одеяло, за которым уже не прятались голые купальщицы. — Теперь все по-другому.

— Она права, — подтвердила Элизабет. — Теперь с индейцами заключаются договора… и потом, мой муж с Романом, не говоря уж о других мужчинах, обеспечат нам безопасность до самого форта, так что незачем беспокоиться, дитя мое.

Элви Портер перевела разговор на образцы своих стеганых одеял, а Фанни Кэллоувэй пододвинулась ближе к Китти.

— Я бы не возражала, если бы Роман Джентри защитил меня от индейцев… — прошептала она, покраснев.

Ее сестра Бетси хихикнула. Девочки были очень миловидными, как и все члены семьи Кэллоувэев.

Китти улыбнулась.

Она медленно поднялась, чтобы немного размять ноги. Повернувшись к квадратному отверстию в стене, служащему окном, она увидела Романа с ее отцом и полковником Кэллоувэем. Роман что-то говорил им, широкими жестами указывая за горы. «Может, — подумала она, — мама права, утверждая, что в крови семейства Джентри есть какие-то вещества, которые вызывают сильное стремление к перемене мест». Роман всегда был сдержан и изысканно вежлив, но иногда она замечала, как его сотрясают приступы ярости, которые нельзя было скрыть, спрятать в клетку как свирепую рысь…

Мужчинам удалось убить и освежевать оленя, и женщины пошли на кухню, чтобы приготовить из него бифштексы. Они густо посыпали мясо солью, истратив почти всю, что у них была, — оставался, правда, небольшой запас для Мартина, который откупорил бочонок со светлым и густым ячменным пивом — элем.

— Нужно сегодня пораньше лечь и девочкам, и тебе, — предупредил Джозеф Амелию. — Роман решил тронуться в путь на рассвете.


И вот они подъехали, наконец, к границе Кентукки. Мужчины вместе с мальчиками заняли места в начале и конце колонны, а женщины с маленькими детьми и скотом — посредине. Леди с готовностью взвалила на себя дополнительные хлопоты, кружа вокруг коров и свиней.

Амелия сама управляла фургоном, с которым она так и не пожелала расстаться, хотя полковник Кэллоувэй с Романом убеждали ее, что он рано или поздно развалится по дороге.

Отряд двигался по тропе вдоль Индейского ручья, не встречая никаких серьезных препятствий на своем пути. Величественные горные пики, покрытые вечнозелеными соснами и раскидистыми кедрами, казалось, вонзались в необъятное воздушное пространство. Мелкая живность выскакивала из подлеска, стремительно шмыгая почти под ногами. Китти даже заметила среди деревьев медведя; лениво переваливаясь с лапы на лапу, он поспешил убраться подальше.

Часа через два тропа настолько сузилась, что густые жесткие кусты постоянно задевали фургон, замедляя ход. В конце концов он остановился.

Покачав головой, Амелия слезла на землю.

— Здесь нужно поработать топором! — заявила она Фэй с Китти, стоявшим рядом с ней. Губы ее плотно сжались.

Роман, привстав на стременах, обернулся и сразу понял, что стряслось. Он повернул лошадь назад, навстречу Джозефу. Мужчины, вооружившись большими ножами и топорами, принялись рубить кустарник. Остальные расчищали путь впереди.

Через несколько минут отряд сдвинулся с места.

— Вот видишь! — Амелия ловко натянула вожжи. Торжествующе блестя глазами, она наклонилась к сидевшей рядом Присцилле: — Все можно преодолеть, если приложить усилия!

За полдня им пришлось останавливаться еще четыре раза. Когда же процессия остановилась в пятый, Амелия замерла на скамье фургона: тропа совсем сузилась, а растущие по бокам старые деревья с густым подлеском ясно давали понять, что для продвижения груженного с верхом фургона потребуется затратить немало труда. Впереди же насколько хватало глаз простирался густой лес…

Путешественники собрались вместе, не сводя глаз с Амелии, и только Джозеф с Романом, не глядя в ее сторону, взяли в руки топоры. Фландерс хотел было что-то сказать, но дядя суровым взглядом заставил его замолчать.

Сильные удары топоров Джозефа и Романа отзывались в горах звонким эхом, и Китти, стоявшая рядом с матерью, видела, как побледнело и напряглось ее лицо. Она хотела уже ласково накрыть ладонью пальцы матери, но Амелия, неловко улыбнувшись ей, отдернула руку.

Она с минуту разглядывала узкую тропинку впереди, потом, расправив плечи, забралась в фургон, чтобы взять узорчатый сундучок из красного дерева, в котором хранились Библия и ее небольшой узелок с книгами. Фландерс и самый старый из Портеров кинулись ей на помощь.

— Выпрягайте лошадей! — крикнула она Джозефу и Роману сиплым сухим голосом и, гордо вскинув голову, зашагала вперед по тропинке, неся в руках сундучок.

Сквозь набежавшие слезы Китти видела быстрый жест полковника Кэллоувэя. Несколько молодых людей подбежали к фургону, чтобы выпрячь двух лошадей. Роман с Джозефом, убрав топоры, побрели за одинокой женской фигурой. Китти высмотрела забытый матерью небольшой узелок с яблоневыми семенами, которые Амелия так старательно поливала, и, взобравшись на фургон, схватила его.

Роман догнал Амелию и осторожно взял у нее из рук поклажу. Затем вернулся, чтобы уложить вещи в одну из корзин, навьюченных на спину лошади. Джозеф, оказавшись рядом, старался попасть в шаг со своей маленькой женой, обнимая ее рукой, а Амелия Джентри упрямо шла вперед, ни разу не оглянувшись на фургон, который откатили назад, на лужайку, и оставили там навсегда.


Китти еще никогда не приходилось видеть более захватывающую картину, чем Камберлендское ущелье — широкая, похожая на седло брешь в неприступном горном массиве, обрамленная голыми белесыми меловыми скалами — они возвышались метров на триста на севере и заканчивались пиком поменьше на юге. Узкая тропа тянулась вдоль крутых склонов на протяжении пяти или шести миль. Корявые дички цеплялись корнями за голую скалу, а тонкие ручейки падающей сверху воды орошали зеленые лужайки нежного мха малахитового цвета. Здесь голоса людей отражались громким эхом, и Присцилла со своими новыми подружками перепели все знакомые песни, чтобы только послушать, как звуки их голосов возвращаются к ним, отскакивая от скалистой поверхности гор.

Когда же путешественники наконец достигли дальнего края ущелья и увидели перед собой гряду ярко освещенных солнцем заснеженных пиков и зеленых долин, все еще подернутых утренним туманом, — они благоговейно замолкли и замерли в восхищении. Слышался лишь перестук копыт лошадей, переминавшихся с ноги на ногу, да высоко над их головами кружила пара орлов, расправив на воздушных потоках мощные крылья…

Китти увидела впереди Романа. Он спешился и теперь молча, неподвижно стоял, задумчиво глядя куда-то вдаль. Черты его бронзового от загара лица были такими четкими, такими ясными, такими резкими, словно их выточили из скальной породы…

И вдруг резкий крик Джозефа Джентри пронзил настороженную тишину.

— Черт подери! — взревел он. — Вот и приехали! Наконец-то добрались, девочка моя!

С этими словами он сгреб Амелию в охапку, стащил ее со спины старой Молли и закружился с ней по траве. Все остальные тоже слезли с лошадей, хлопали друг друга по спине, целовались и крепко обнимались.

— Мисс Джентри! — крикнул Фландерс Кэллоувэй, широко улыбаясь Китти. Его красивое лицо горело от возбуждения. — Ну, что скажете о Кентукки, а?

Китти засмеялась.

— Это просто потрясающе, мистер Кэллоувэй! Просто потрясающе! — повторяла она, не выпуская однако из виду, что девушки Кэллоувэй подбежали к Роману и, завертев своими пухленькими личиками, начали оживленно болтать с ним, и что Роман отвечает им своей обычной полуулыбкой, которую она так часто замечала у него.

— Нужно вознести благодарность Всевышнему, — сказал Бен Тайлер и, заметив одобрительные кивки, сорвал с головы засаленную мятую шляпу, опустился на колени и склонил голову.

К нему все время подходили другие, и он от их имени возносил благодарность Богу за то, что тот благополучно доставил их в такую даль, умолял Всемогущего не обойти их своим вниманием на оставшемся пути, и все его тело вздрагивало от каждого произнесенного слова.

Когда он закончил молитву, все хором пропели:

— Аминь!

Люди взволнованно кружили, не чуя под собой ног от возбуждения: они еще не добрались до цели пути, но земля уже лежит перед ними. Земля Кентукки… Земля неизведанная, терра инкогнита… Полковник Кэллоувэй стоял рядом со своей супругой Элизабет с младенцем на руках. Малыши носились вокруг, оглашая местность громкими воплями. Коровы и свиньи сошли с тропинки и с удовольствием поглощали сочную траву, а Леди, громко лая, стремительно носилась взад-вперед, бурно разделяя всеобщую радость.

Через несколько минут Роман, однако, потребовал заканчивать привал.

— Нужно ехать дальше, — сказал он и загадочно добавил: — Еще рано, погода отличная, но ведь все может измениться…

Словно в подтверждение его слов к вечеру поднялся ветер, и темные, пропитанные тяжелой влагой облака закрыли солнце. Начался дождь, который вскоре превратился в нудный холодный душ, от которого коровы задирали хвосты, а с крупов лошадей стекали струи воды.

Китти обрадовалась было наступившей прохладе, но уже через час вся вымокла до нитки и замерзла. Дети уныло хныкали, и Келли, наклонившись всем телом над ребенком, пыталась заслонить его от непогоды.

— Может, помочь вам? — обратилась к ней Китти, понимая, что молодая женщина, вероятно, совсем измучилась.

Келли оглянулась через плечо, послав ей торопливую ласковую улыбку. Намокшая шляпка хлестала полями по ее щекам.

— Спасибо за доброту, — ответила она, — но он сейчас зол как черт: все еще пытается выковырнуть свой зубик. Скорее всего, он еще громче захнычет.

Меньше чем через час должна была наступить темнота, а дождь, судя по всему, и не собирался кончаться. Фландерс Кэллоувэй проехал до арьергарда, сообщая каждому о том, что Роман знает неподалеку одну большую пещеру. Хоть она и находится немного в стороне от их маршрута, они могли бы там найти пристанище, обсушиться у костра и приготовить ужин.

— Он утверждает, что там довольно круто, — предостерег Китти Фландерс, подъезжая к ней поближе и повышая голос, чтобы она могла его услышать. Китти утвердительно кивнула, и он проехал мимо, направляясь к ее матери и Присцилле.

Отряд повернул налево, и вскоре Китти смогла убедиться, что предостережение оказалось своевременным: тропинка резко уходила вверх, мокрые ветки деревьев и кустов хлестали ее по всему телу, пока она не наклонилась вперед, прильнув к гриве лошади и нашептывая ей ободряющие слова.

Через несколько минут крутого подъема тропинка немного расширилась, и Китти с радостью услышала чей-то крик «спешиться!», считая, что они уже добрались до пещеры. Но когда все слезли с лошадей и подошли друг к другу, то заметили, что дальнейший их путь лежит через обрывистую скалу и выступ на ней, по которому им предстоит пройти, шириной всего в два — два с половиной метра, а внизу на глубине метрах в ста двадцати виднеются верхушки густых сосен и большие острые камни.

— Здесь достаточно места, — спокойно сказал Роман. — Проведем лошадей одну за другой. Просто теснее придется прижиматься к скале.

— Мы с миссис Кэллоувэй пойдем первыми, — сказал старый полковник.

Он помог ей снова сесть в седло и, зажав в кулаке уздечку, смело пошел по тропинке туда, где расширялся выступ с крутым спуском вниз. Потом Бен повел Фэй, а за ними потянулись и остальные.

Коровы со свиньями бесстрашно, как ни в чем не бывало, вступили на узкий выступ, а гончая беспечно проследовала за ними. Полковник Кэллоувэй с Беном вскоре вернулись, чтобы помочь переправить тягловых лошадей.

— Амелия! — Джозеф вопросительно посмотрел на жену.

— Хвала небесам, мне не требуется никакая помощь. Присмотри-ка лучше за девочками. — И она с решительным видом уверенно зашагала вперед, ведя за собой лошадь.

Джозеф, зажав в руке уздечку лошади Присциллы, шагнул на узкий выступ.

Китти стояла рядом со своей маленькой лошадкой, выбирая удобный момент. Вдруг рядом с ней возник Фландерс Кэллоувэй. Его мокрые черные волосы прилипли к ушам, и ручейки дождя текли с них прямо ему за шиворот.

— Мисс Джентри… разрешите помочь вам.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Кэллоувэй, — сказала она, засмеявшись, — но мне приходилось преодолевать и куда более опасные места!

— Пусть вам помогут, — раздался голос Романа. Повернувшись, она увидела, что и проводник стоит рядом.

Китти сильно устала, замерзла и проголодалась, но не обратила внимания на его приказ.

— Я со всем справлюсь сама! — резко бросила она.

— В таком случае сами проведите лошадь по выступу. Только не верхом! — сказал он все тем же удивительно спокойным тоном, который стал уже действовать ей на нервы.

Схватив под уздцы своего вороного мерина, она уверенно пошла вперед. «Он принимает меня за ребенка, которому можно отдавать приказы!» — возмущалась она. Если Амелия смогла пройти, почему же ей не удастся?!

Слева от нее на известковой поверхности скалы росли колючие кусты и переплетшиеся ползучие растения, скрученные лозой. Она бросила взгляд вниз. Высоченные сосны где-то на самом дне пропасти показались ей такими далекими, что у нее невольно закружилась голова, и она тут же отвела глаза. Ноги ее скользили по тропе, на которой валялись маленькие, но острые осколки скал. Лошадь тяжело дышала, выпуская пар из ноздрей и испуганно косясь по сторонам, но она крепко держала ее, заставляя идти вперед. Дождь поутих и лишь мелко моросил, что было для Китти большим утешением.

Прижимаясь к безопасной стороне, девушка сделала еще несколько шагов, когда ее мерин, задев копытом булыжник, скинул в пропасть струю мелких камней.

Вдруг Китти обмерла и похолодела, заметив блестящую скользкую темную ленту и услышав зловещий шорох. Лошадь отчаянно заржала, попятилась назад, когда змея бросилась в атаку. Китти изо всех сил старалась удержать поводья чувствуя как почва уходит у нее из-под ног. Лошадь, встав на дыбы, тяжело опустилась на передние ноги, Китти зашаталась и, упав на землю, покатилась. Протянув руки, она пыталась ухватиться за усыпанный гравием выступ, ногтями зацепиться за землю, но, к ее ужасу, продолжала скользить… скользить… В ушах стоял ужасный шум, перед глазами пошли радужные кольца, когда она сильно ударилась о какой-то выступ.

Ей казалось, что ее страшному скольжению не будет конца, но вдруг — о чудо! — она ощутила, как ноги ее уперлись во что-то твердое. Подчиняясь инстинкту, она крепко уцепилась за почти отвесную скалу, хватаясь за клочки жесткой травы и мокрые неровности под руками.

И повисла в смертельно опасном положении, боясь даже дышать. Звон в ушах не стихал. Китти слышала мужские голоса, визг и вопли какой-то женщины — наверное, это ее мать. Она никогда не слышала, чтобы Амелия так вопила… никогда не видела и ее слез — даже когда три года назад у Амелии родился мертвый ребенок… Крики матери напугали ее так же сильно, как происшедшее.

— Китти… Китти, дорогая моя! — Она слышала смятенные призывы отца, но когда открыла рот, чтобы ответить, оттуда вышел лишь хриплый шепот. Собравшись с силами, она наконец закричала:

— Па!.. — Но больше не смогла ничего из себя выжать, потому что почувствовала, как из-за этих усилий начинает скользить еще дальше. Китти только негромко стонала, прижимаясь все крепче к мокрой поверхности скалы и не осмеливаясь поднять глаза.

Она снова услышала над головой голоса, но не смогла разобрать слов. Наконец отец позвал ее еще раз:

— Держись, держись крепче, девочка! Сейчас мы тебя вытащим!

Через мгновение раздались скребущие звуки: они словно долетали до нее прямо из глубины скалы. Сердце ее радостно встрепенулось — она понимала: кто-то спускается к ней. «Это папа! — ликовала она, — папа спускается ко мне!»

Звуки становились слышнее, и теперь она уже слышала поскрипывание, похожее на то, как трется туго натянутая пеньковая веревка о нечто твердое. Он был где-то у нее над головой и спускался все быстрее. Китти запрокинула голову, чтобы увидеть отца, но от этого неосторожного движения опять слегка сползла вниз.

В ужасе девушка почувствовала, как начал крошиться выступ у нее под ногами. Она зажмурилась, уверенная, что погибла… Но через еще одну страшную секунду вдруг чья-то сильная рука обхватила ее за талию и прижала к твердому мускулистому боку.

Точно так же, как она стоически цеплялась за свою ненадежную, опасную опору, Китти ухватилась за теплое живое тело, прильнула к нему, открыла глаза — и увидела перед собой лицо Романа Джентри.

— Спокойно, — тихо сказал он, еще крепче прижимая ее к себе, и приказал: — Обнимите меня руками за шею… Только по очереди: сначала одной, потом другой…

— Роман… — выдохнула она, не смея пошевелиться от сковавшего ее ужаса, чувствуя, что опора ушла из-под ног и теперь ее удерживала над пропастью только одна его рука.

— А теперь вперед! — скомандовал он. Его невозмутимое спокойствие возымело на нее обычное действие, и она, коротко вздохнув, подчинилась его приказу.

— Держитесь крепче! — наставлял он ее, меняя положение ног, которыми упирался в гладкую поверхность скалы.

Теперь она понимала, что их обоих держала на весу веревка, обмотанная вокруг его талии.

— Боже мой, да вы просто малютка! — сказал он так тихо, что ей показалось даже, что она ослышалась, а потом громко закричал людям наверху: — Она у меня в руках! Тяните!

Китти ощущала, как напряглись все его мышцы, когда их медленно, дюйм за дюймом, поднимали наверх. Он постоянно менял положение ног, словно взбирался по отвесной скале.

— Спокойнее! — крикнул он, ведя борьбу со скользкой поверхностью.

Китти слышала голоса над головой, чьи-то возбужденные крики, но не осмеливалась взглянуть вверх. Голова ее находилась под подбородком Романа, а лицом она уткнулась во влажную впадину его горла и чувствовала, как бьется там теплый пульс, вдыхала мужской запах его кожи, от которого у нее странно кружилась голова. И в этот момент она полностью доверила ему свою безопасность, закрыв глаза и прислушиваясь к стуку своего сердца, бьющегося, казалось, в самом горле.

— Мы уже почти выбрались… — ободряюще шепнул он ей.

Через минуту прозвучал громкий голос отца, перекрывший крики всех остальных:

— Хвала тебе, Боже Всемогущий! Китти! Китти, моя девочка…

И она очутилась в его объятиях, словно маленький ребенок, и сразу ощутила все с новой силой… Мать лихорадочно гладила ее по голове, пытаясь с тревогой заглянуть в лицо.

— Тебе больно, малышка? Скажи… — все время повторяла она, а другие путешественники толпились вокруг. Фэй с Присциллой плакали.

— Ничего со мной не случилось! — упрямо твердила Китти, хотя теперь, когда опасность миновала, она неистово дрожала.

Дождь прекратился, но она слышала, как все еще падают тяжелые капли с кустов, ручейками сбегая по ровной поверхности скалы…

— Давайте уйдем поскорее от этого проклятого места! — закричал Бен Тайлер. — Среди этих камней можно набрести на еще одно змеиное гнездо!

Все согласились с ним, и через несколько минут Китти уже была в той пещере, о которой говорил Роман, — сухой и просторной. Возле самого входа жарко пылал костер.

Мужчины понимающе удалились, чтобы женщины осмотрели пострадавшую, но тщательное обследование ни к чему особенному не привело: Китти отделалась лишь несколькими синяками да ушибами, царапинами на руках и ногах. Чулки ее разорвались, а от блузки отпоролся рукав.

Удостоверившись, что с дочерью не случилось ничего серьезного, Амелия тут же пошла сообщить об этом Джозефу. Китти лежала, вытянувшись на одеяле, а Фэй с Присциллой сидели рядом.

— Ну и перепугала же ты нас всех! — сказала Фэй.

— К тебе хотел спуститься Фландерс Кэллоувэй, — затараторила Присцилла, — но Роман заявил, что сам займется твоим спасением!

Китти почему-то покраснела, а Элизабет Кэллоувэй, сидевшая рядом с ребенком на руках, лукаво улыбнулась.

Внезапный ружейный выстрел заставил Китти вздрогнуть. Элви Портер, которая возилась у костра, повернулась к ней.

— Та лесная гадюка укусила-таки твою лошадь, дорогая. Яд, скорее всего, проник в кровь — она уже не могла подняться… Нужно было ее пристрелить, ничего не поделаешь. — Она грустно покачала головой. — Господи, терпеть не могу, когда выбрасывают на помойку конину!

Хотя Китти все еще страдала и все тело ее ныло, маленький отряд переселенцев продолжал свой путь. Всем удалось без особых приключений перейти вброд реку Камберленд, однако через несколько дней одна из тягловых лошадей неожиданно захромала, и мужчины, сняв с нее груз, отпустили на волю.

— С ней ничего не случится, — сказал муж Келли.

Роберта Шерилла нельзя было назвать привлекательным мужчиной с его слишком большими ушами и кривыми выщербленными зубами, но он тем не менее был крепким, ширококостным и мускулистым парнем, всегда готовым протянуть любому руку помощи. — Нога у нее заживет, если на нее не будет давить груз. Лошади всегда сами себя вылечивают. Эта старая кобыла наверняка вернется в Каролину!

Вокруг расстилалась местность с крутыми отвесными скалами, с глубокими долинами. Партия уже лишилась двух лошадей, поэтому взрослые мужчины и дети постарше по очереди спешивались и проходили часть пути пешком, за исключением Романа, которому была необходима лошадь, так как он постоянно вел разведку в арьергарде, в авангарде и с тыла. Ему совсем не хотелось рисковать, прозевав внезапное нападение. К счастью, его зоркий взгляд не выявил никаких признаков индейцев: ничто не говорило о том, что где-то поблизости скрывается человек.

Фландерс не скрывал своего интереса к Китти, но она оказывала ему ничуть не больше внимания, чем своим ухажерам в Олд-Филдсе. И все же ей нравился этот высокий добродушный парень… Действительно, за недели, проведенные в пути, все они стали чем-то вроде членов одной большой семьи.

Полковник Кэллоувэй и Джозеф засиживались по ночам возле костра, покуривая свои трубочки и рассказывая друг другу занимательные истории. Один из них уже осуществил все свои мечты, а другой только приступал к их реализации. И если Амелия и призналась, что на самом деле значило для нее оставить фургон с мебелью по ту сторону ущелья, то выбрала в качестве доверенных лиц Элизабет Кэллоувэй и Элви Портер. Элизабет же еще раньше сообщила ей, что она — вторая жена старого полковника. Пятеро детей от Бетси до Феодосии, которой исполнилось девять, были по сути ее приемными детьми, но она, по ее словам, любила их так же, как своих собственных: ведь в ее возрасте не так-то просто стать матерью. Ей было тридцать пять, когда родилась Кезия.

Грудных детишек Кэллоувэев и Шериллов передавали с рук на руки, им уделяли много внимания, хотя мальчик Келли все еще не находил себе места и, кажется, даже похудел со времени их выезда с фактории Мартина. Но дружба помогала всем преодолевать растущую физическую усталость, укусы насекомых, раскисшую обувь, дожди и невыносимую жару.

Они перешли вброд через реку Роккасл, которая, по словам полковника Кэллоувэя, была притоком реки Камберленд, перейденной ими несколько дней назад.

Пройдя около двадцати миль по густому лесу, они вышли на заросли сахарного тростника, которые тянулись до самого горизонта. Китти никогда еще не чувствовала себя такой несчастной: тростник свисал над их головами плотной стеной, преграждая доступ свежему воздуху.

Младенец Шериллов постоянно плакал, ужасно донимали насекомые и из-за постоянной сырости под ногами Роман заставлял их тщательно мыть и сушить ноги на ночь, чтобы избежать болезненных «обувных ожогов» — этого бича всех охотников, положу бродящих по воде. Преодолев границы тростниковой страны, они наконец добрались до самого сердца Кентукки: холмы мягко переходили друг в друга плавными волнами, а леса были густыми, с пышной зеленой растительностью. Толстые деревья мачтами уходили в небо на десятки метров.

— Нет, вы только посмотрите… — восхищенно прошептал Джозеф, впервые увидев нетоптаный луг, на котором щедро рос клевер по колено.

Роберт Шерилл жадно любовался богатыми, дивно пахнущими травами, разрывая пальцами жирную землю и не стыдясь навернувшихся на глаза слез.

На протяжении следующих двух дней Китти, разглядывая проплывающий мимо пейзаж, думала, что ей еще не приходилось путешествовать по такой красивой стране. Ее мягкие очертания поднимались и опускались словно изгибы прекрасного женского тела, а пышная сочная трава уступала место густым рощицам из орехового дерева пекан, кленов, вишни и ясеней. На склонах холмов росли темно-зеленые кедры, и повсюду, куда ни падал взгляд, она видела буйно расцветающую желтую иву, боярышник и дикий лен. Она часто слышала о том, что индейцы использовали эти территории для охоты, но они казались ей такими совершенными, такими нетронуто-первозданными, что трудно было даже представить себе, что кто-то уже побывал здесь до них.

Здесь водилось так много дичи, что путешественники даже позволяли себе выбирать, что приготовить на ужин.

В лесах было видимо-невидимо оленей, медведей, сумчатых крыс, кроликов и индеек, целых выводков куропаток, которые пугали их, выпархивая из-под ног с шумным хлопаньем крыльев. Иногда им попадались массивные, покрытые грубой свалявшейся шерстью буйволы. Они бесстрашно щипали траву, а рядом с ними резвились телята.

К середине второго дня они вышли к источнику, бьющему со склона горы. Путешественники упросили Романа разбить здесь лагерь. Мужчины тут же отправились в ближайший лес на охоту, а женщины занялись стиркой давно нуждавшейся в этом одежды. Они пропировали весь вечер, поглощая большие куски зажаренной с диким луком индейки и последние остатки захваченной с собой еще из дому картошки. Роман, казалось, расслабился, и у него даже появился вкус к разговорам. Если они поторопятся, утверждал он, то доберутся до Бунсборо через недельку.

В ту ночь Китти проснулась от нескончаемого плача младенца Шериллов. К тому же к ней постоянно заглядывали женщины постарше и тут же тихо удалялись. Когда приступы плача прерывались, ребенок лежал неподвижно и глаза его лихорадочно блестели.

На рассвете Амелия послала Китти с Фэй поискать каких-нибудь трав, которые могли бы облегчить состояние ребенка.

— Может, вам удастся найти цветы пурпурного костоправа или кустики дикой малины, — сказала она. — Принесите мне ее листья, если повезет. И, пожалуйста, не уходите далеко! — бросила она вдогонку.

И Китти, и ее сестра не раз помогали матери в сборе целебных трав, и теперь они старательно разыскивали знакомые растения. Однажды Китти заметила среди деревьев Романа, и сразу поняла, что он следит за ними. Не найдя ничего, они с пустыми руками вернулись в лагерь.

Младенец Шериллов все еще чуть слышно плакал, несмотря на все хлопоты матери, пытавшейся его успокоить. Но Элви Портер готовила чай с каким-то желтоватым корнем, который она обнаружила в своих вещах.

— Позвольте мне сменить вас, — попросила Амелия, прикоснувшись рукой к плечу Келли, но озабоченная мать отрицательно покачала головой. Она не отрывала взгляда от больного ребенка.

Роберт зашел в хижину, беспомощно взглянул на сына, но сразу же вышел, направляясь к группе мужчин, устроившихся неподалеку под деревьями. У них тоже был беспомощный и тревожный вид — все они считали, что болезнями сподручнее заниматься женщинам.

— Скорее всего это летняя простуда, — успокаивала Келли Амелия. — Моя старшая дочь Абигайл болела ей, когда была не больше вашего сынка. От этого нет лучшего средства, чем чай с золотым корнем.

— Да, только заварите его покрепче, — согласилась с ней Элизабет Кэллоувэй.

Когда чай был готов, они вылили несколько чайных ложечек ребенку в рот. Вскоре он впал в беспокойный сон, а женщины попытались заставить и Келли прилечь немного отдохнуть. Но она ответила, что все равно не заснет.

Остатки от индейки и картошки женщины положили в железную кастрюлю. Добавив туда немного воды, они поставили ее на медленный огонь, чтобы к утру приготовить вкусную густую похлебку. Из кастрюли все еще шел соблазнительный запах ароматного лука и хорошо прожаренного мяса, и все девушки накладывали себе в тарелки полновесные порции. За столом не было только Китти с Фэй — они снова отправились на поиски лекарственных трав.

Когда они вернулись, Роман сидел, прислонившись спиной к стволу громадного старого дуба, и с его позиции ему была отлично видна вся необозримая ширь этой новой для него страны, отдельные рощицы зеленых деревьев, окаймлявших территорию их лагеря.

Китти заметила, что Роман сидит в стороне от других мужчин и еще не ел, порывисто схватила деревянную тарелку, налила в нее похлебки и, добавив к блюду большой ломоть маисовой лепешки, протянула ему. Потом налила в жестяную чашку обжигающий кофе.

Он удивленно поднял на нее глаза.

— Благодарю вас, Китти Джентри, — сказал он, беря из ее рук тарелку и неспешно принимаясь за еду.

Она медлила, не отходя от него.

— Почему вы меня так называете?

Роман проглотил кусок.

— Как?

Девушка засмеялась.

— Китти Джентри. Родственник не должен быть таким чопорным. Достаточно одного имени.

На его лице вновь появилась обычная полуулыбка.

— Хорошо. Пусть будет просто Китти.

— Можно мне присесть? — От собственной смелости она зарделась.

— Пожалуйста. — Он торопливо подвинулся, и Китти высмотрела удобное местечко в густой траве рядом с ним.

Девушка помнила, что волосы у нее впервые за две недели чистые — она вымыла их в ручье. И хотя одежда ее полиняла, она тоже была чистой и хорошо облегала фигуру, подчеркивая небольшие девичьи груди и стройную талию. Руки Китти были обнажены почти до самых плеч.

— Мне кажется, я как следует не отблагодарила вас за то, что вы спасли мне жизнь, — начала она, чувствуя робость от того, что находится так близко от него. Юная путешественница вспоминала, как прижималась к его телу, к промокшей до нитки одежде, как чувствовала, обнимая его за шею, мужское тепло. — Теперь я хочу исправить свою оплошность.

Он чуть заметным наклоном головы принял ее извинения, не отрываясь от трапезы.

— Присси сказала мне, что Фландерс вызвался вытащить меня, — заметила она, сознавая против своей воли, как он ее раздражает своей невозмутимостью.

— Это не входит в обязанности Фландерса, зато входит в мои, — ответил он.

— Конечно… — промямлила она, чувствуя, что оказалась в глуповатом положении.

Они немного помолчали, и в это время Роман насыщался с присущим ему отменным аппетитом.

— Знаете, — наконец отважилась Китти, — я совсем не вспомнила вас, когда вы вернулись из Виргинии. Но мне кажется, я хорошо помню вашего отца.

У нее сохранились смутные воспоминания о высоком человеке с такими же рыжими волосами, как у Романа.

— А я вас помню, — сказал Роман.

— В самом деле?

Он медленно кивнул.

— Вы и тогда были такой крошкой — с…

Китти ждала не перебивая.

— …с глазами цвета лесных фиалок. — Ей показалось, что его в эту минуту охватило легкое волнение, но он тут же принял свой обычный безразлично-спокойный вид. — Вам ведь было совсем мало лет, когда вы уехали из графства Калпепер, правда?

— Шесть… только шесть, — запинаясь ответила она.

Роман отпил глоток дымящегося кофе.

— А я тогда уехал к Дэниэлу и Ребекке.

— Почему? — спросила Китти, немного придя в себя и проявляя искренний интерес ко всему связанному с ним.

Он провел пальцем по краю чашки.

— По-моему, меня звала к себе дикая, необузданная природа. Папа говорил, что я напоминал ему Дэниэла: он с ним встречался за несколько лет до этого во время войны с французами. Мой отец служил в виргинской территориальной полиции, а Дэниэл, которому в то время было не больше двадцати, — возничим в войсках.

— Они подружились?

Роман кивнул.

— Когда мне исполнилось двенадцать, отец позволил мне пожить с Бунами в их доме на реке Ядкин: надеялся, что я поумнею от такой жизни и откажусь от своих планов.

— Но этого не произошло?

— Думаю, нет, — сказал он со странным выражением лица. — Но я вернулся, когда мне исполнилось шестнадцать, и делал то, что требовал от меня отец… Правда, лишь какое-то время.

— Я знаю. Папа мне об этом рассказывал…

— Тогда вы должны знать и то, что произошло дальше: отец разочаровался в единственном сыне, который не пошел по уготованной ему стезе.

— Может, вы просто не смогли? — тихо спросила Китти. — Мама говорит, что иногда наступает время, когда мы просто не знаем, как поступить.

Роман посмотрел на нее своим долгим задумчивым взглядом. Он открыл было рот, чтобы ответить ей, как вдруг истошный вопль Келли Шерилл заставил их вскочить на ноги.

Они бегом вернулись. Младенец бился в конвульсиях, запрокинув маленькую головку, веки его распухли и слегка посинели. Упав перед ним на колени, Келли выла, и от этого звериного воя у Китти мурашки забегали по спине.

— Отнесите его к ручью, — посоветовала Элви.

Но Келли с побелевшим лицом, словно ничего не понимая, неподвижно уставилась на ребенка. Она не смогла сделать ни шага, только по-прежнему издавала эти переворачивающие душу вопли.

Амелия, подхватив ребенка, вместе с другими женщинами выбежала из хижины и бросилась к воде. Элизабет Кэллоувэй, оставив своего ребенка на попечение Бетси, помчалась за ней. Келли все же удалось каким-то образом встать на ноги и последовать за ними, но Китти заметила, что ноги и руки у нее непроизвольно дергались, словно она заболела пляской Святого Витта.

Обхватив себя руками, Келли смотрела, как женщины окунали маленькое тельце в холодную воду, чтобы сбить жар и прекратить конвульсии. К берегу подбежали другие путешественники, они беспомощно взирали на эту сцену. Присцилла бросилась в объятия Фэй, Фанни Кэллоувэй с тревожными глазами схватила за руку Китти. Бен, опустившись на колени, беззвучно молился. Роберт Шерилл стоял в отдалении от всех, и на его верхней губе проступили капельки пота.

Время тянулось необыкновенно, мучительно долго. Наконец со стороны Элви донеслась печальная фраза:

— О Боже, помоги!

Китти увидела, как ее мать, нагнувшись над ребенком, накрыла губами его рот: Амелия вгоняла в него воздух из своих легких. Через несколько минут, чувствуя, что младенец не реагирует, она остановилась, устало опустив плечи. Трое склонившихся над маленьким мокрым тельцем женщин повернулись к Келли, и в их глазах отразились жалость и горе.

Келли молчала, словно окаменев. Потом протянула руки, и ей передали ребенка. Она порывисто приложила его к груди, как будто он еще мог прижаться губами к ее соску, и отвернулась, ища глазами мужа.

Он подошел к ней, его покрасневшее лицо исказилось от внутреннего страдания, и они вместе двинулись в лесную чащу, в плотную тень, отбрасываемую соснами…

— Может, ты заберешь у них ребенка, мама? — спросила мертвенно бледная Фэй. — Может, ему еще станет лучше?

Амелия печально покачала головой:

— Им нужно с ним попрощаться. Нельзя сейчас дергать их…

Ребенка похоронили там же, на открытом лугу, а на могилку положили плоский белый камень, на котором старательно нацарапали: «Роберт-Морган Шерилл, умер в возрасте шести месяцев, одной недели и трех дней».

3

«О Всеблагий Господи, вот он, этот рай, — перед нами!» — радостно напевал Бен Тайлер свой псалом.

Отовсюду неслись крики облегчения.

В этот жаркий влажный день, почти два месяца спустя после начала трудного путешествия, место их назначения — вожделенная цель долгого пути — открылась их взорам во всей своей красоте. Расположенные по прямоугольникам грубо сбитые хижины на высоком берегу реки Кентукки, которая несла свои дивные глубокие воды между выщербленными крутыми берегами, венчались столбиками белого дыма, создававшего ощущение домашнего покоя и уюта.

Роман, набрав воздух в легкие, громко, растягивая звуки, прокричал:

— Хэ-э-л-л-о-о!

Его низкий голос дрожал, отзываясь многоголосым эхом. Услышав ответ со стороны форта, он поднял руку и повел путешественников через засеянный маисом участок и небольшой огород. Все устремились за ним, улыбаясь друг другу и шумно переговариваясь, Мальчики постарше погоняли тягловых лошадей, а Леди грызла копыта старой коровы, которая упрямилась, никак не желая покидать полянку с сочной зеленой травой у самой реки.

— Ну, что скажешь, Амелия? — широко улыбнулся жене Джозеф.

Она засмеялась.

— Как приятно будет принять ванну… и переночевать под крышей.

— Вечно ты со своими ваннами, женщина… Не понимаю, как они еще не отправили меня на тот свет за двадцать пять лет женитьбы! — Джозеф добродушно покачал головой.

Китти с удовольствием подумала, что после двух месяцев дороги ей больше не придется вставать по утрам, влезать в седло и трястись по булыжникам и кочкам, чувствуя, как пот заливает глаза, а москиты впиваются в кожу. Теперь ей не нужно будет торопливо стирать тряпки для месячных и вывешивать их на солнце на больших корзинах, притороченных к луке седла, для всеобщего обозрения. Теперь она сможет как следует прокипятить их, чтобы вернуть им первоначальную белизну, как и ее нижнему белью, сможет мыть голову, когда ей только захочется!

Они спустились в низину около самого форта, и Китти увидела нескольких мужчин между двумя рядами хижин. Они махали руками и звали Романа.

— Я думала, там есть ворота… — разочарованно протянула Амелия, выезжая перед Китти.

Форт и в самом деле казался недостроенным: не было частокола, отделяющего одну хижину от другой, и оборонительных сооружений — блокгаузов — по периметру форта с четырех сторон. Но тем не менее форт радовал глаз: в центре его из земли били два ключа, а неподалеку от них стояли три хижины; остальные были расположены чуть выше — там росли несколько необычайно мощных платанов и громадный вяз. Справа простирался большой участок ухоженной земли с разбросанными по нему уродливыми пнями. Горы на горизонте блестели своими великолепными вершинами.

Когда переселенцы поднимались по невысокому холму, навстречу им с яростным лаем выбежало несколько собак. Леди, покинув свое стадо, осторожно пошла им навстречу. Она уверенно и твердо ставила лапы, приветливо виляя при этом хвостом.

— Боже праведный, иди же скорее, Роман Джентри, и веди сюда всех своих людей! — пропел мужской голос.

Когда Китти слезала с лошади, ей показалось, что весь форт вышел приветствовать их. Перед ними стояли крепко сбитые мужчины с хриплыми голосами, в домотканых рубахах и бриджах из оленьей кожи. Но если они и не блистали внешним видом, то все это с лихвой компенсировалось их радушием. Какой-то усатый человек, которого, как они потом выяснили, звали Изекиэл Тернер, схватил свою скрипку и запиликал на ней приятную мелодию, приплясывая на ходу.

— Эге-гей! От вида этих девиц можно просто ослепнуть! — радостно гикнул какой-то парень.

Его тут же с улюлюканьем затерли вглубь толпы. Все, подталкивая друг друга, старались занять место поближе, чтобы получше рассмотреть новеньких.

— Он просит у вас прощения, мисс! — весело крикнул кто-то. — Он позабыл о своих вежливых манерах!

— Уйдешь ты наконец отсюда, Иззи?! — Какой-то парень громадного роста с закатанными рукавами, демонстрирующими его сильные мускулистые руки, сграбастал скрипача в объятия. — Вон идет Дэниэл, а ты здесь поднял такой шум, что он не расслышит даже урчание собственного желудка, не то что путешественников!

Китти бросила взгляд на Джозефа, но он только подмигнул ей.

Мужчина средних лет с выступающими скулами и коричневато-песочными волосами пробирался через толпу. Его полуоткрытые губы еще больше расплылись в улыбке, когда он заметил Романа.

— Ну, давно пора снова использовать своего лучшего скаута! — Он с размаху хлопнул Романа по спине.

Роман улыбался.

— Дэниэл…

— И ты здесь, Ричард! — Бун повернулся к своему старому другу Кэллоувэю. — Рад тебя видеть. Признаюсь, я уже начал волноваться — живу здесь три педели с Ребеккой и детьми. Что-нибудь случилось?

Роман покачал головой.

— Абсолютно ничего. Вот только один ребенок… младенец погиб.

Бун, кивнув головой, стал переходить от одного новопоселенца к другому: мужчинам он крепко жал руку, а женщин награждал приветливой улыбкой. Китти с любопытством наблюдала за ним, удивляясь его лысеющей голове и обвисшему подбородку. Не ускользнул от ее взгляда и выпирающий из-под просторной охотничьей рубахи животик. Почти всю свою жизнь она слышала рассказы о подвигах и приключениях этого великого охотника, а теперь, увидев его перед собой во плоти, была немного разочарована: она ожидала увидеть высокого, стройного и красивого мужчину — такого, как… Роман. Эта мысль посетила ее неожиданно, И она поискала глазами словно высеченные из мрамора лоб, нос и подбородок молодого охотника. Он смотрел в сторону, повернувшись к ней в профиль. Китти обрадовалась, что ее порозовевшие щеки не вызвали особого подозрения из-за царящего здесь всеобщего веселого беспорядка.

— Ребекка будет очень рада встрече с вами, — сказал Бун, обращаясь к Амелии Джентри и Элви Портер. — До сих пор она оставалась единственной женщиной в форте Бунсборо… если не считать мою дочь Джемину, конечно.

Китти, услышав чей-то смешок, повернулась и увидела, как сквозь группы мужчин к ним пробирается светловолосая девочка лет тринадцати-четырнадцати. Кроме нее здесь из семьи Бунов присутствовало еще пятеро детей: старшему, прыщавому юноше, которого кто-то назвал Израилом, было около шестнадцати — он стоял с тихой улыбкой, а младший — двухлетний карапуз — держался за подол матери. Джемина подхватила его на руки.

— Не приставай к маме, Джесси!

Ребекка Бун — стройная темноволосая женщина с мягким, усеянным веснушками лицом, в широко расставленных глазах которой светилась необъяснимая сила, — выступила вперед, чтобы обнять Элизабет Кэллоувэй и похлопотать над ребенком, которого Фанни держала на руках. Тепло со всеми поздоровавшись, она защитила женщин и старших девочек от назойливых и откровенных взглядов мужчин, уведя их за собой в форт, где показала выделенную для каждой семьи хижину.

— Они никому не желают зла, — сказала она, с улыбкой указывая на мужчин, выстроившихся впереди. — Просто им хочется немного поглазеть на дам: они не видели ни одной женщины с весны прошлого года. А вообще-то все они славные ребята!

По ее словам, мужчины, которых они увидели в форте, составляли лишь половину всех приехавших в Бунсборо. Некоторые из них уже сбежали обратно, другие же получили свои участки земли, построили собственные хижины и даже посеяли маис. Они приезжали в форт только для того, чтобы пообщаться или поторговать в лавке компании, выбор товаров в которой был невелик, принимая во внимание трудности, связанные с их доставкой.

— Были ли у вас когда-нибудь неприятности с дикарями? — спросила ее Элизабет Кэллоувэй.

— Нет, пока не было… Сразу по приезде мы видели пару индейцев из племени чероки, но они оказались весьма дружелюбными.

Проходя мимо хижин, Ребекка отворяла двери, выходившие на внутренний двор форта. Каждая хижина представляла собой сооружение из бревен с камином, выложенным из речных камней, и тесным небольшим чердаком. Дверь во всех врезалась в передней стене, а вдоль задней проделывались две бойницы, чтобы просунуть ружье.

— Мы с Джеминой пытались привести их в порядок, — объяснила Ребекка, — но не везде успели прибраться, так что не обессудьте: вы ведь прекрасно знаете, как ведут себя мужчины, если их предоставить самим себе! Они даже не позаботились о нужнике… Но теперь уборная есть: вон там, в конце двора.

В самом центре двора Китти заметила несколько подвешенных на распорках больших железных котлов. Там же находилась и кузница; угли в горне еще не остыли. Сам кузнец, несомненно, сейчас в толпе зевак: его кожаный фартук был небрежно брошен на пень.

— Я вас предупредила! — рассмеялась Ребекка Бун, открывая двери хижины, предназначенной для семьи Портеров.

Глазам женщин предстали шероховатый грязный пол и черный от сажи очаг, возле которого валялись тщательно обглоданные кости и черствые куски маисовых лепешек.

— Мы со всем этим быстро управимся! — заверила ее Элви.

— Я с Джеминой вам помогу, — вызвалась Ребекка.

— Мы все поможем! — поддержала ее Амелия.

Они попрощались с Элви, которая тут же засучила рукава, и направились к соседней хижине. Амелия задержалась на минутку, чтобы переброситься парой слов с Присциллой. Когда она догнала женщин, Келли Шерилл уже разглядывала свою крошечную комнату.

— Как вы себя чувствуете, Ребекка? — спросила Элизабет у своей давней соседки.

— Сама — неплохо, но ребенок родился мертвым…

— О Господи… — Элизабет цокнула языком, — простите меня!

Ребекка понимающе кивнула.

— Вы, наверное, считаете, что раз у меня так много детей, то потерять одного не очень уж и страшно… Ничего подобного!

— Да знаю я… — вздохнула Элизабет. — Вон та девушка… Келли… Мы только неделю назад похоронили ее первенца. Шестимесячного. — Она покачала головой. — Он был таким милым крошкой…

Ребекка, обернувшись, бросила взгляд на дорожку, где стояла Келли Шерилл: она уже сняла шляпку от солнца, и ветер раздувал ее кудрявые каштановые волосы, открывая бледное сосредоточенное лицо.

— Несчастное дитя… Я поговорю с ней позже. — Она привлекла к себе Китти. — Ну а кто эта хорошенькая юная особа?

— Китти Джентри, госпожа Бун, — с достоинством ответила Китти.

— Значит, вы — родственница Романа? Никогда бы не подумала… — И Ребекка поддразнила девушку: — Мне казалось, что у всех членов вашего семейства огненно-рыжие волосы и все они длинные как мачтовые сосны.

Китти рассмеялась.

— Ты очень похожа на свою мать — такая же миленькая. Но глаза у тебя совершенно другие.

— Да, мэм. Мама говорит, что они мне достались от прабабушки, — покраснела Китти.

Ребекка Бун улыбнулась.

— И невооруженным глазом видно, что здесь у тебя отбоя не будет от кавалеров! Будь поосторожней, не торопись с выбором!

— Хорошо, госпожа Бун, — кротко ответила Китти. Она накрыла ладонью ее руку.

— Называй меня просто Ребекка, — сказала она. — Мне это будет очень приятно.

Пока женщины с девушками, энергично взявшись за дело, приводили хижины в обитаемый вид, молодые парни принялись разгружать лошадей. Они разносили домашнюю утварь по хижинам, явно отдавая предпочтение жильцам семейства Джентри и Кэллоувэев, где поселились весьма симпатичные и столь долгожданные молодые девушки. Между тем Дэниэл со Сквайром Буном в сопровождении нескольких мужчин уединились в одном из блокгаузов — этом просторном двухэтажном укрепленном доме, способном выдержать любое внезапное нападение индейцев.

Сквайр Бун, который был на несколько лет старше своего гораздо более знаменитого брата и немного на него похож, держал в руках кувшин с текилой — маисовой водкой, — несколько бутылок которой привезла сюда партия Дэниэла три недели назад. Они разлили ее по жестяным кружкам, пошедшим по рукам вокруг длинного грубо сколоченного стола. Джозеф со своим зятем Беном, Генри Портером и Робертом Шериллом сидели по одну его сторону, а полковник Кэллоувэй, Роман и братья Буны — напротив них.

— За вашу удачу здесь, в Кентукки! — поднял свою кружку Дэниэл.

— Верно! — подхватил Ричард Кэллоувэй.

— Очень даже неплохо… — процедил Джозеф, морщась и проводя тыльной стороной ладони по губам. Все одобрительно закивали.

— Лучше сейчас как следует выпить, — сказал Дэниэл. — Когда водка кончится, введем вынужденный «сухой закон»: весь собранный маис пойдет на прокорм. Как вы, наверное, уже заметили, мы посадили перед фортом картофель и турнепс. С радостью поделимся с вами, чтобы вы без особых трудностей пережили зиму. А вы поможете нам в работе.

— Я думал, что к этому времени здесь будут поставлены частоколы и ворота… — тихо сказал Роман.

Дэниэл пожал плечами, и по лицу его расплылась широкая беспечная улыбка:

— Займемся этим когда сможем! С собой я привез большой запас соли, и теперь нам нужно успеть заготовить как можно больше мяса, пока непогодь не загнала нас в хижины: мы не хотим голодать зимой. Как только полетят первые белые мухи, индейцы сюда и не сунутся… да и до зимы, мне кажется, они не слишком возжаждут взять в руки столько ружей… Сейчас конец сентября, и кое-кто из вас, может, захочет застолбить свой земельный участок и перезимовать здесь, в форте… А весной приняться за строительство собственного дома. Мы ничего не имеем против, пожалуйста.

Джозеф покачал головой.

— Большое спасибо, но мне кажется, что до суровой зимы еще очень долго, а я намерен устроиться со своей семьей как можно скорее.

— На других факториях, — заговорил Бун, — например, в Хэрроде, женщины с детьми остаются в форте — из соображений безопасности. Нужно учесть и это… Мы с женой полагаемся только на Господа, который заботится о всех нас.

Джозеф поскреб ногтями подбородок.

— Насколько я знаю Амелию Джентри, ей не захочется оставаться нигде, кроме как в собственном доме.

— Ну, это уж вам решать… Предложение остаться в форте на зиму будет в силе — говорю это на случай, если вы передумаете или если холода нагрянут раньше обычного.

— Я сделаю все, что смогу, но я уже не так молод как они… — Джозеф махнул рукой в сторону юношей. — Впрочем, у меня еще крепкая спина, и в работе я не уступлю никому!

Дэниэл окинул взглядом его плотные широкие плечи, крепкую грудь.

— Не сомневаюсь. Мне вообще повезло с семейством Джентри: отец Романа был самым сильным мужчиной из всех, кого я знал.

Джозеф довольно кивнул.

Дэниэл стал озабоченным.

— Хочу предупредить, чтобы вы не теряли бдительность и постоянно были начеку за пределами форта. У вас всегда должно быть ружье. Вы, наверное, знаете, что весной прошлого года четверо из наших были убиты… А через три дня в лесу мы обнаружили еще один труп — переселенца с той стороны. Скальп его наверняка висит сейчас в вигваме какого-нибудь шоуни к северу от Огайо…

— А как же договор? — хмуро поинтересовался Роберт Шерилл.

Полковник Кэллоувэй презрительно хмыкнул, подергивая себя за мясистую мочку уха:

— Договоры чаще нарушаются, чем соблюдаются. И ошибок здесь быть не должно — особенно когда речь заходит об индейцах.

— Да, это верно, — согласился Дэниэл. — С другой стороны, с тех пор у нас больше не было никаких происшествий… С наступлением зимы, я уверен, жить здесь будет вполне безопасно. Просто хочу предупредить вас, чтобы вы постоянно были начеку!

Роман спросил, где сейчас судья Гендерсон, и Дэниэл сообщил ему, что тот вернулся в Северную Каролину по неотложному делу. Здесь, в форте, живет его брат.

Когда они наконец закончили «мужской разговор», Джозеф заглянул в свою новую хижину и с удивлением обнаружил, что железные кастрюли и сковороды с длинными ручками уже висят над горящим очагом, а матрацы, набитые свежепахнущей травой, аккуратно разложены на выдраенном до блеска полу. Маленькое обрамленное зеркало Амелии, которое она тщательно завернула в стеганое одеяло на время переезда, висело на стене, а узорчатый сундучок из красного дерева стоял на полу под ним.

Девочки раскладывали на сооруженной им полке деревянную кухонную утварь и оловянные кружки, а сама Амелия все еще скребла замызганный очаг.

— Черт тебя побери, Амелия! — воскликнул Джозеф. — Мы ведь будем жить здесь совсем недолго! Только чтобы застолбить землю и построить на ней собственный дом…

— Может, и так, Джозеф, но даже временно мы не будем жить здесь как свиньи.

Он подошел к ней и нежно приподнял жену, прижав ее к груди.

— Нет, так не пойдет! — твердо сказал Джозеф. — Завтра я займусь каркасами кроватей. А пока, женщина, пойди умойся: сегодня вечером нас приглашают в гости жители форта. Всех. Там уже готовят угли для костра, на котором зажарят мясо буйвола, сумчатой крысы и кроликов. Всего будет вдоволь!

Амелия всплеснула руками.

— Да ты посмотри, на кого я похожа! Девочки, нет ли там у меня чистой юбки, вон в том узле? Господи, не забыть бы…

Она вытащила маленькую записную книжку в кожаном переплете, перо куропатки и чернильницу: все эти письменные принадлежности она бережно хранила в долгом пути. Открыла пробочку чернильницы, взглянула на кончик пера — достаточно ли острый — и обмакнула его в чернила. «26 сентября 1775 года, — старательно вывела она. — Мы приехали в Бунсборо».


В две следующие недели с тех пор, как в форте появились женщины и юные девушки, военное укрепление чуть не захлебнулось от натасканной в котелках воды для мытья. А мужчинами поголовно овладело какое-то безумие: все они принялись брить и подравнивать бороды.

Когда семья Джентри зажила, наконец, обычной, размеренной жизнью, Джозеф занялся своим ремеслом лесоруба и столяра. Он выделывал из дерева маленькие кружечки, ведерки, маслобойки, бадьи и корыта для купания, предлагая их всем желающим. В обмен на свои поделки он получал маисовую муку и овощи. Но все свободное время — каждую минуту! — он уделял поиску участка земли: как Джозеф и предполагал, Амелия не желала оставаться на территории форта дольше необходимого.

— Мои земли должны быть моими, — волновалась она. — Ты только посмотри на это место: сюда может явиться любой дикарь, когда пожелает! Во всяком случае, я смогла бы собственноручно закрыть на засов двери своего дома, где бы он ни был! Семья Джентри приехала в Кентукки обзавестись своим домом, и она этого обязательно добьется!

Роман поехал вместе с Джозефом показать ему свой участок, который он застолбил весной прошлого года. Это было около шестисот акров (двести сорок гектаров) у впадения ручья в реку Кентукки. Так как Роман был одним из главных в форте и ему приходилось выполнять определенные обязанности, то ему не нужна была хижина. Вместо нее для подтверждения своих притязаний на эту землю он построил «целинную землянку» — своеобразное сооружение из шестов без крыши, чуть больше метра в диаметре, но этот символ владения признавался всеми жителями. Кроме того, он высадил на участке несколько маисовых стеблей, чтобы таким образом выполнить все предъявляемые к такой процедуре требования.

Роман сообщил Джозефу, что граничащая с его участком земля дальше по течению ручья еще не принадлежит никому.

Джозефу понадобилось два часа, чтобы объехать эту плодородную землю и понять, что он наконец нашел то, что искал.

По всему участку росли вишневые и ореховые деревья, встречались громадные дубы, вязы и буки с плотным подлеском из кустов кизила и багряника, рощи тюльпанных деревьев и тополей. Почва здесь была мягкой и жирной. Над колючими кустами шиповника покачивали своими желтыми головками громадные подсолнухи. Зеленый бархатный мох устилал берега ручья, и к тому же Джозеф обнаружил три отличных источника, что было жизненно важно.

— Погоди, Амелия, скоро все увидишь собственными глазами! — торжествовал Джозеф. — Эта возвышенность, подходящая прямо к ручью… она не допустит наводнения!

— Ну и когда ты начнешь? — поинтересовалась Амелия, у которой от возбуждения раскраснелись щеки.

— Завтра. Я уже зарегистрировался в компании… уплатил деньги. Роман и еще кое-кто обещали помочь.

Они были вдвоем в хижине, и Джозеф, изловчившись, поймал Амелию и поцеловал в губы.

— Скажу тебе одно: я намерен построить большую хижину, чтобы у нас с тобой была в ней своя комната. — Его рука соскользнула по ее спине на крутые ягодицы. Он ласково погладил их, потом привлек ее к себе.

Глаза у нее заблестели как у молодой девушки.

— Не слишком ли ты стар для этого? — дразнила его Амелия.

— А ты? — парировал он.

Глубоко вздохнув, она прикоснулась кончиками пальцев к его губам. Потом тихо прошептала:

— Тебе, Джозеф Джентри, надо бы поторопиться с нашим домом…


Хижина для семьи Джентри росла прямо на глазах. В ней было две комнаты и вместительный чердак. Он даже добавил к ней небольшую веранду для Амелии, что вызвало немало пересудов: все в форте в один голос заявляли, что нигде, ни в одной хижине к западу от гор, не было такой роскоши. Джозефу понадобилось всего несколько дней, чтобы смастерить временную деревянную мебель, и они смогли въехать в свой новый дом уже в конце октября.

— Нам еще предстоит куча работы, которую нужно завершить до наступления холодов, — сказала Амелия своим девочкам, и вся троица дружно принялась за нее.

Прежде всего нужно было найти хорошее место, чтобы посадить черенки яблони, которые Амелия прикопала, как только они приехали в Бунсборо.

Джозеф указал ей на такое место в верховьях ручья неподалеку от дома: земля там была не такой холмистой, как возле хижины, но зато достаточно сухой. Амелия с Китти девять дней подряд рубили и корчевали колючие кусты. Они возвращались домой измученные, с больными спинами, с поцарапанными руками и ногами, с волдырями на них… Иногда Китти приходилось зажимать ладошкой рот, чтобы не расплакаться от отчаянья и усталости.

Но наконец они добились своего и освободили от кустов пространство для десяти саженцев, на котором вырыли лунки и посадили молодые деревца. Присцилла им помогала: носила из ручья воду и поливала слабые саженцы.

Нежно прикоснувшись к деревцам, Амелия сказала:

— Они вырастут, вот увидишь, хоть, правда, Джозеф и говорил, что мы сильно запоздали и они могут не прижиться до зимы.

Они повесили во дворе веревку, по которой доставляли к хижине бадью с водой для купания, построили небольшой бункер для дробления маиса, а также подвальчик для хранения золы и хмеля, что было очень важно для мыловарения и изготовления многих нужных в быту вещей. Присцилла, конечно же, не могла выполнять тяжелую работу, и ей в основном занимались Китти с матерью, но девочка помогала им перетирать зерна маиса в муку. Она даже пробовала доить коров, хотя эта обязанность целиком лежала на Китти.

Все трое собирали целебные травы, лесные орехи, ягоды и дикий виноград, которые стали только слаще от первых заморозков.

Тем временем Джозеф заготавливал на зиму дрова и конструировал пристройку с крышей для домашнего скота. Он уже сколотил вполне приличный фургон, но все свободное время упорно занимался расчисткой небольшого участка, где весной собирался посеять маис.

Иногда к ним приходил Роман, и тогда они вдвоем выкорчевывали большие деревья, заставляя старых Молли и Нелли отвозить их подальше.

Однажды Роман, скосив глаза на цепочку молодых тополей, растущих на краю будущего маисового поля, сказал:

— Нужно содрать с них кору.

Джозеф задумался:

— На следующий год будет меньше работы, да?

Роман кивнул, и хотя они весь день трудились не покладая рук, все же решили поработать еще часок-другой, чтобы содрать кору с каждого дерева: от таких колец деревья чахли и вскоре умирали.

— Ужасно противно этим заниматься… — признался Джозеф, покаянно глядя на загубленную, изуродованную им живую красоту: пришел человек с топором… — Но древесина не пропадет: найду ей применение.

С каждым днем Китти все больше нравилась дикая, первобытная красота этих мест. Погода улучшалась с каждым днем, и она осмелела. Ничего не говоря Джозефу и Амелии, она все дальше уходила от хижины в лес, иногда даже забираясь на границу с участком Романа — туда, где ручей впадал в реку Кентукки.

Там царило раздолье полевых цветов, распустившихся вдоль всего берега; большие плоские камни краем касались воды… Она любила садиться на них, любуясь игрой солнечных бликов на водной глади и великолепными осенними красками увядающей листвы в глухой чаще. И всякий раз, когда она брела по заваленным опавшими листьями дорожкам или сидела на отполированных камнях возле ручья, ее не покидало чувство абсолютной нетронутости этой природы и своей единственности в ней.

Иногда неподалеку от хижины, где густые рощицы закрывали собой ручей, они с Присси, раздевшись донага, по очереди бросались в холодную воду, не выпуская друг друга из виду, охраняя друг друга… Потом вылезали из воды — посиневшие, с гусиной кожей — и, наскоро одевшись, стремглав бежали домой. Однажды, задыхаясь и смеясь, со все еще мокрыми волосами, они столкнулись на крыльце с только что приехавшим Романом и встречающим его отцом.

— Господи, да ты погляди на них! — беспомощно воскликнул он, обращаясь к Роману. — Они снова бегали к ручью! Ведут себя точно как их мать!

Китти, заметив, что Роман, улыбаясь, внимательно смотрит на нее, вспыхнула.

— Мне всегда говорили, что нельзя рисковать здоровьем и подолгу сидеть в воде, — сказал он, и голубые глаза его искрились озорными смешинками.

— До этого могут додуматься только мои женщины! — сокрушался Джозеф.

— Однако я слышал, что Бен Франклин страдает таким же недостатком, — пришел Роман на помощь Китти, которая старалась преодолеть смущение. — Он тоже все время плещется как рыба, но, судя по всему, вода пошла ему только на пользу.

Присцилла бросилась вон из комнаты. Китти, пробормотав что-то невразумительное о необходимости помочь матери, последовала за ней — высушить волосы и обрести более приличный вид.

Роман привез последние новости с востока: судья Гендерсон организовал встречу с большинством пайщиков Трансильванской компании, и на ней было принято решение увеличить цену за сто акров земли с двадцати до пятидесяти шиллингов.

— Черт их подери! — загремел Джозеф. — Неужели они ждут, что я выплачу им разницу?!

— Не знаю, — ответил Роман. — Но уже чувствуется общее недовольство: в форте Хэррод, например, люди говорят, что они не для того восставали против английского короля, чтобы теперь кланяться какому-то судье.

Джозеф довольно хмыкнул:

— Ричард Кэллоувэй сказал мне, что и в форте Хэррод, и в Бойлинг-Спрингсе, и в Сент-Асафе были недовольны, когда Гендерсон созвал свою… как это Ричард назвал? А, «палату депутатов»! — весной прошлого года. Он сказал, что всем им очень не понравились утверждения, что застолбленная ими земля на самом деле принадлежит Трансильванской компании.

— Разумеется, не понравились! И не могут понравиться… Но компания, кажется, направила своего делегата на Континентальный конгресс — убедить его членов признать Трансильванию в качестве четырнадцатой из американских колоний.

— А разве это возможно?

Роман пожал плечами.

— Они говорят, что Том Джефферсон не станет обсуждать этот вопрос, даже если такое решение будет одобрено конвентом Виргинии.

— Ну а твоя позиция? — спросил Джозеф.

Роман помедлил с ответом. Он сидел на грубой скамье без спинки, прислонившись к стене хижины, и смотрел на длинный извилистый ручей, который за полыхающими желто-оранжевым цветом деревьями сверкал на солнце как яркая голубая ленточка.

— Я ничего не имею против Гендерсона, — промолвил он, — хоть мне и не совсем нравится идея правительства.

Джозеф с минуту размышлял над его словами.

— Знаешь, — наконец сказал он, разглаживая морщины на лбу. — Все-таки это они уговорили меня приехать сюда, и лучше я останусь с ними — по крайней мере, сейчас.

— Каждый поступает так, как считает нужным, — согласился с ним Роман. — Говорят, скоро сюда приедет дядя судьи — Джон Уильямс. Они избрали его главным агентом компании… Может, ему удастся все уладить.

Амелия из хижины прислушивалась к их беседе. Она взяла двух крупных зубаток, которых принес ей накануне Джозеф, и положила на очаг, осторожно покрыв их горячими углями. Вскоре кожа от огня затвердела и дала трещины, сквозь которые проступила нежная сочная плоть. Зелень варилась в котелке. Из спальни вышла Китти и принялась размешивать с водой маисовую муку для лепешек, но Амелия отвела ее в сторону.

— Этим может заняться и Присс, — сказала она, — а ты отправляйся-ка к мужчинам и скажи Роману, что мы приглашаем его поужинать.

Пригладив волосы и расправив свою спадающую мягкими складками синюю юбку, Китти вышла на крыльцо.

— Роман, мама приглашает вас поужинать с нами, — сказала она, очень боясь, что щеки ее вот-вот запылают.

— Передайте ей мою благодарность, — ответил он, надолго задержав взгляд на Китти, которая заливалась краской. — Мне кажется, вам нравится это место.

— Да, очень! Я просто полюбила его… — прошептала она.

За ужином лицо Романа не покидало все то же загадочное, необъяснимое выражение. Она замечала, что он то и дело задерживал на ней взгляд своих пронзительно-голубых глаз, и в них читалось откровенное удивление.

4

Китти лежала, растянувшись во весь рост на большом обломке известняка, уперевшись щекой в самый его край. Пальцами правой руки она словно граблями водила по прозрачной и холодной воде. Жаркие солнечные лучи грели ей спину. Стояла все еще не по сезону теплая погода, хотя до Рождества оставалось только два дня. Она стянула с себя шерстяную шаль.

Покончив со стиркой и устав от нудного перемалывания маисовых зерен, Китти выскользнула из дома — решила провести часок на своем любимом месте в устье ручья. Вспоминая о танцах, устроенных два дня назад в одном из блокгаузов, она чувствовала, как розовеют ее щеки от испытанной там радости.

Изекиэл Тернер прекрасно играл на скрипке, а слуга-негр страстно отбивал ритм на самодельном барабане. Под их музыку поселенцы лихо кружились то в одном танце, то в другом. Китти танцевала до самозабвения, как и все женщины форта — даже те, кто совсем не любил танцы.

Мужчины выстроились у стены в своих лучших нарядах и широко улыбались, выискивая партнершу. Их волосы свежевымыто блестели, а бородки были аккуратно подстрижены.

Фландерс Кэллоувэй, черноволосый красавец, приглашал Китти раз шесть, если не больше, столько же он станцевал и с Джеминой Бун. Брат судьи, молодой Сэмюэл Гендерсон, как выяснилось, оказался отличным танцором и не отходил от Бетси Кэллоувэй, а Израил Бун и вовсе удивил всех: забыв о своей робости, юноша отплясывал не хуже остальных.

Китти было приятно, что даже ее родители пару раз выходили в круг. Только один Роман весь вечер просидел в углу, как всегда равнодушно наблюдая за всеобщим весельем и вежливой улыбкой пресекая все попытки девушек Кэллоувэев увлечь его в хоровод.

Китти вынуждена была признаться себе, что разочарована его безразличием и тем, что он не сделал с ней ни одного круга, хотя время от времени и замечала, как молодой человек задерживает на ней взгляд зорких глаз… особенно когда папа рассказал гостям, что она всегда пела на светских вечерах в Ватауге, после чего все стали упрашивать ее спеть. Оказалось, что Джозеф втайне от нее запихнул в багаж ее цимбалы, и теперь к ее большому удивлению принес их сюда, в блокгауз. Этот продолговатый струнный инструмент смастерил для нее отец, унаследовавший мастерство от дедушки, а тот, в свою очередь, научился всему у одного старика француза, родившегося в далеких Вогезских горах.

Китти, преодолевая смущение, запела, и ее чистому сопрано удалось справиться с трудными верхами в балладе «Барбра Эллен». Роман не спускал с девушки глаз. Он был совсем не похож на мужчин, которых она видела прежде, — такой тихий, сдержанный, никогда не теряющий самообладания…

Она вспоминала об этом вечере под монотонное журчание воды у самой ее головы. Нежно, тоскующе пискнула какая-то птичка, и вдруг другая ответила ей. Пора возвращаться домой, подумала она, Амелия могла уже хватиться ее. Но лучи солнца, казалось, проникали в самую душу, и она все медлила…

Китти села, скрестив ноги, и вдруг увидела в воде медленно ползущую черепаху, которая неуклюже переставляла коротенькие, похожие на обрубки лапки. Продолжая следить за неказистым созданием, она непроизвольно подалась вперед, но в это мгновение кто-то схватил ее сзади: сильная рука обвила ее талию.

Перепугавшись, она попыталась ослабить железную хватку. Ее худшие страхи подтвердились, когда она, изловчившись, обернулась и увидела натертую салом голую грудь индейца. На его блестящей, обтянутой темной кожей бритой голове болталась прядь волос, которую индейцы обычно оставляли как вызов врагам.

— Папа! — взвизгнула она, и ее отчаянный вопль пронзил застывший от зноя воздух, но в эту минуту еще двое воинов-индейцев набросились на нее. Ей сдавили ладонью рот, она почти задыхалась от бьющего в ноздри отвратительного терпкого запаха медвежьего сала, ужас сковал ее всю изнутри.

Ее поволокли куда-то. Китти сопротивлялась что было сил, но тщетно: ее стреножили, быстро связали руки за спиной, а в рот запихнули вонючую тряпку. Потом ее бросили тюком на дно каноэ, которое индейцы прятали в высокой траве на берегу реки. Она слышала всплески воды от шеста и время от времени недовольное ворчание, когда допотопное судно сносило течением. При попытке поднять голову она почувствовала на шее мокасин индейца и решила лежать тихо, без движения.

Они добрались до другого берега всего за несколько минут. Китти ощущала, как вытаскивают каноэ на берег, слышала странный гортанный индейский говор. Через минуту ее выволокли из лодки и бросили на землю. Она, заледенев от ужаса, вспомнила истории об индейцах, которые ей не раз приходилось слышать: о страшных пытках, о пленниках, которых заставляли принять вызов и сразиться с дюжиной дикарей, вооруженных дубинками и ножами, о несчастных ведьмах, с которых живьем сдирали кожу или поджаривали их на костре. Причем, индейцы проделывали все это нарочито медленно с целью продлить агонию несчастных жертв…

В конце концов она оказалась на спине и смогла взглянуть на лица своих похитителей. Все трое были обнажены по пояс — лишь в кожаных набедренных повязках и кожаных чулках — и их бронзовые торсы блестели на солнце. На шее одного из них, внешний вид которого был самым устрашающим, болталось ожерелье из перьев куропатки. Двое других выглядели моложе, но такими же страшными. Один из них держал ружье.

Развязав ей ноги, дикари подняли ее и вытащили изо рта кляп, тем самым, вероятно, давая ей понять, что здесь она может кричать сколько влезет.

— Прошу вас, пожалуйста… — эти слова вырвались у нее против воли.

Заметив, с каким презрением они разглядывают ее своими суровыми черными глазами, Китти крепко сцепила зубы и поклялась себе: им никогда — что бы они с ней ни делали! — не услышать от нее мольбы о пощаде.

Двое из них спрятали в траве каноэ. Тот, что был постарше, прогавкал несколько слов, отвернувшись на мгновение в сторону, и она инстинктивно рванулась прочь, но тут же резко остановилась, почувствовав, как глубоко впились в локти кожаные ремни. На лице полонившего ее индейца мелькнула легкая тень насмешки, и она поняла, что привязана к нему: от кожаной полосы на ее груди отходил длинный тонкий линь, который индеец намотал на свое жилистое запястье.

Когда каноэ было надежно спрятано, старший кивнул, и дикари двинулись через высокие заросли. Китти приходилось поспевать за ними, чтобы индеец, дернув за линь, не повалил ее на землю. Двое других замкнули процессию. Индеец шел обычной своей упругой и размашистой походкой, но если она была для него привычна, то ей давалась с трудом, и все же Китти упрямо старалась не отставать, отлично понимая, что если упадет или станет им досаждать, хуже от этого будет только ей.

«Не теряй рассудка!» — убеждала она себя. Из любого, даже из такого положения можно найти выход, и она должна это сделать! Теперь ее наверняка уже разыскивает мать и, не обнаружив нигде, побежит к отцу на участок, а уж папа, конечно, придет ей на помощь!

«Нет… — вдруг с ужасом осознала она. — Ведь он даже не знает, где меня искать!» Никто не знал о ее любимом уголке… Она не говорила о нем никому, даже Присс.

Индеец впереди без видимых усилий шел довольно быстро, а она чувствовала, как с каждым шагом ей становится все труднее дышать, как легкие обжигает воздух. Она попробовала дышать медленнее, глубже, ритмичнее. Нужно прибавить шагу, иначе ей за ним не угнаться, и тогда… последствия могли оказаться столь ужасными, что ей и думать об этом не хотелось.

Местность здесь была неприветливой, почва под ногами — неровной и твердой. Повсюду росли высокие деревья с жестким подлеском. В каком же направлении они идут?

Китти бросила вверх быстрый взгляд, пытаясь определить положение солнца, но тут же заморгала из-за попавших в глаза ручейков пота. Солнце находилось чуть дальше от ее левого плеча… Они шли на северо-восток.

Когда Китти поняла это, ее охватило глубокое отчаяние. Тропа войны. Они шли по древним следам краснокожих, которые когда-то пересекли Кентукки и отправились через Огайо вверх. Она слышала, как Роман с отцом разговаривали об этом… Если им удастся переправить ее через реку Огайо в свои земли, то она исчезнет навсегда. Даже если ей и посчастливится выжить, она уже никогда не увидит свою семью.

Как раз тогда, когда уже каждый шаг давался ей с трудом, потянулись заросли куманики, которые своими колючками рвали ей одежду, больно вонзались в тело, прутьями хлестали по нежной коже и трепали ее распущенные волосы. Впереди замаячили крутые холмы, по склонам которых нужно было взбираться, а потом с вершины скользить на ногах по скользкой гряде… Они переходили мелкие, с каменистым дном ручьи, с трудом продирались, утопая, через кучи опавших листьев. Несколько раз девушка все-таки падала, и тогда ее мучитель тащил Китти за собой волоком до тех пор, пока, выбившись из сил, не останавливался; после чего возвращался к ней, поднимал на ноги и заставлял снова идти вперед.

Солнце неумолимо клонилось к закату, минуты превращались в часы, но Китти не имела никакого представления ни о времени, ни о пройденном расстоянии, только все шла и шла, механически переставляя ноги, словно это была какая-то бесконечная агония ходьбы… Наконец ее остановили, и надсмотрщики прогавкали сиплые команды. Она упала на колени, не имея сил оглядеться.

Через какое-то время один из воинов приложил к ее губам полую тыкву, служившую им бутылью, и Китти начала жадно глотать воду, вдруг осознав, что у нее настолько пересохло в горле, что каждый глоток вызывает адскую резь.

Солнце почти село, и Китти дрожала от быстро охлаждающегося воздуха. Она видела, как напоивший ее молодой воин возвращается к своим товарищам, которые сидели неподалеку от нее и что-то жевали, доставая еду из своих кожаных мешочков, привязанных к поясу. Девушка заметила, что это был поджаренный маис. Индейцы, отправив горсть зерен в рот, принимались громко чавкать, обмениваясь при этом короткими фразами, словно находились на пикнике. Один из них даже улыбался.

Когда силы вернулись к ней, Китти осмотрелась. Они сидели на лужайке, окаймленной тесно росшими деревьями. Ее привязали к крепкому молодому деревцу, так что пленница могла передвигаться лишь в радиусе полутора метров. Один из индейцев встал и подошел к платану в нескольких шагах от нее. Китти видела, как он опустил руку в дупло и вытащил из него какой-то сверток.

Быстро развернув промасленную кожаную обертку, индеец вынул просторные, вроде рубашек, одежды из оленьей шкуры; одну из них он натянул на себя, две оставшиеся бросил своим сотрапезникам, которые, довольно кивая и не прекращая жевать, тут же последовали его примеру.

Китти почувствовала, как начало сводить судорогой ноги, и села на землю, кривясь от боли, причиняемой каждым движением. После краткого осмотра девушка пришла к выводу, что пока еще серьезно не пострадала — только царапины и синяки.

Она окоченела от холода и теперь отчаянно сожалела о той шали, которую небрежно сбросила несколько часов назад… Китти подгребла под себя сосновые иголки и палую листву — они хоть чуть-чуть уберегали ее от холодной сырости земли — и прислонилась спиной к стволу деревца, пытаясь восстановить кровообращение в онемевших руках. Переполненный мочевой пузырь постоянно напоминал о себе резкими болями, и Китти сильнее сжала бедра. Полушерстяное платье разорвалось в нескольких местах, верхняя пуговица лифа отскочила, открыв взгляду мягкий верхний изгиб ее упругих грудей; юбка в одном месте была располосована от талии до подола, чулки же вообще превратились в лохмотья. Она попыталась обрывком платья прикрыть ноги, но с лифом ничего не могла поделать…

У ее удивлению, все тот же молодой индеец снова подошел к ней, поставил на ноги и развязал ей руки. Потом обмотал ремнем ее талию, прочно прикрепив к нему сзади тонкий кожаный линь, снова усадил на землю и, сложив ладони горстью, что-то несколько раз пробормотал.

Китти поняла, что он призывает ее так же сложить ладони. Когда она выполнила его приказ, индеец отвязал мешочек от своего пояса, высыпал ей в руки большую горсть жареного маиса и вернулся к своим товарищам.

Китти меньше всего хотелось есть, но она понимала, что нужно восстановить силы, и потому отправляла в рот по одному твердые зернышки, стараясь тщательно их пережевывать.

Солнце уже село, унеся с собой дневное тепло, а Китти все продолжала жевать, не спуская глаз с трех индейцев, сидевших чуть поодаль. Рано или поздно они улягутся спать, подумала она, и если у нее будут свободны руки, ей, может быть, удастся отвязать кожаный линь и ускользнуть. Может, они решат, что нет нужды бдительно следить за ней сейчас, когда она так далеко от дома…

Мочевой пузырь просто разрывался, и она понимала, что уже очень скоро не выдержит, как бы плотно ни сжимала бедра. Китти, раскачиваясь взад и вперед, поглядывала на индейцев. Нет! Она ни за что не обмочится перед этими дикарями! Она помнила, что линь позволял ей сделать несколько шагов в сторону.

Она встала, и дикари подозрительно посмотрели на нее. Когда же она попыталась превратить маленькое деревце в непроницаемый заслон между собой и ими, один из них многозначительно подтолкнул другого. Это нежное тонкое деревце, конечно, не могло обеспечить ей полного уединения, но тут уж ничего нельзя было поделать, и она постаралась поднять лохмотья подола так, чтобы продемонстрировать индейцам как можно меньше интимных частей своего тела.

Она вся дрожала от унижения. Выйдя из-за деревца, девушка увидела, что вся троица внимательно и с полнейшим равнодушием разглядывает ее.

Китти опустилась на землю и, подтянув колени к подбородку, сгорбилась, пытаясь сохранить тепло от прелых листьев под ней. «Не буду больше обращать на них внимание, — решила она. — Пусть глазеют…» Неужели они считают, что этим еще больше запугают ее?

Вот только почему дикари не разводили огня, когда стало так холодно, когда над ними висело черное безрадостное небо? Может, они чего-то опасались? Боялись, что кто-то, заметив огонь и дым от костра, может прийти за ней? Папа, несомненно, уже переполошил весь форт… Но ведь пройдут долгие часы, прежде чем они поймут, что она исчезла… Да еще нужно потратить час или два на ее поиски… И потом дорога до Бунсборо… Она чувствовала, как быстро улетучивается ее мужество.

Услышав хриплый низкий голос старшего из воинов, который, судя по всему, был их вождем, она отказалась от своего намерения не обращать на них внимания. Ее мучители бросали быстрые взгляды в ее сторону, лихорадочно жестикулируя и что-то говоря друг другу приглушенными голосами. Она напрягла всю свою волю, чтобы достойно встретить ожидавшее ее впереди. «Боже милосердный! — молча молилась она, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Если уж мне суждено умереть от рук дикарей, то дай мне сил смело пойти на смерть… и когда придет этот страшный час, пусть она наступит поскорее!»

Один из молодых индейцев подтолкнул локтем другого, и когда старший одобрительно кивнул, вытащил что-то из своей набедренной сумки. Он тщательно разгреб сосновые иголки и опавшие листья, очистив от них небольшое пространство, и бросил, разжав ладонь, что-то перед собой. Все они тут же наклонились, уставившись на землю, и заворчали, обмениваясь короткими фразами. Китти, скосив глаза в их сторону, разглядела предметы, которыми заинтересовались индейцы: это были маленькие, гладкие и круглые камешки — не крупнее лесного ореха. Кивнув в знак одобрения, старший собрал их в кулак и тоже бросил на землю. Все они принялись изучать их с еще большим интересом, и в эту минуту старик, вскинув голову, вожделенно поглядел на нее.

С замирающим сердцем она наблюдала за третьим, который в свою очередь зажал в кулаке камешки. Ее вдруг осенило: они бросают жребий, и главным призом в этой игре будет… она, Китти!

Девушка, обхватив покрепче колени, вся сжалась от отчаяния. Как же ей ослабить этот проклятый линь и убежать?! Но все трое постоянно бросали на нее взгляды. Если она побежит, индейцы будут преследовать ее как гончие кролика и разорвут на части. Девушка, окаменев от ужаса, взирала, как камешки в третий раз упали на землю и банкомет издал триумфальный вопль победителя.

Больше он не терял времени даром. Пока двое, оставшись на месте, с напускным безразличием пускали слюни, третий решительно направился к ней и резким рывком поставил ее на ноги. Индеец с любопытством дотронулся пальцем до ее предплечий и, наклонив голову, заглянул в ее фиалковые глаза. Китти судорожно сглотнула, когда он с таким же любопытством начал расстегивать пуговицы на платье, которое просто приклеилось к ее бледной коже.

— Нет!! — закричала она, изо всех сил оттолкнув его.

Но индеец еще крепче схватил ее за руки и, заломив их за спину, спокойно завершил начатое: обнажил ее от шеи до талии, — а выплывшая в эту минуту луна осветила рассеянным светом ее голые груди, на которых соски казались темно-розовыми бутонами.

Девушка снова попыталась отстраниться, но дикарь так крепко держал ее, что она отказалась от дальнейшей борьбы и молча стояла перед ним с гордым видом. Хотя все внутри нее кричало и плакало, она не проронила ни звука, еще раз поклявшись себе, что они не услышат от нее мольбы о пощаде и не увидят ее слез.

Лысина индейца поблескивала в холодном лунном свете, а разящий от него мерзкий запах прогорклого сала душил ее. Его глубоко запавшие глаза вдруг расширились, и он, уставившись на Китти и издав какой-то заунывный вопль, вдруг отпрянул от девушки.

В полном смущении, ничего не понимая, она увидела, как двое других, вскочив на ноги, подбежали к ним и все трое с мистическим ужасом уставились на ее груди. Они обменивались короткими, похожими на тявканье фразами. Пленница попыталась лохмотьями платья прикрыть грудь, но они, отбросив ее руки в стороны, продолжали глазеть на нее, покачивая головами и завывая. Боже мой, что случилось?! Что так напугало их?

Ах да, ее родимое пятно! Дикари не отрываясь смотрели на него — на небольшую розоватую, похожую на лунный серп отметину в расщелине между грудями. Она с трудом сдерживала слезы облегчения, неслышно молясь, чтобы нечто, напугавшее их в этом пятне, не позволило им прикоснуться к ней. Дрожащими руками она снова начала застегивать лиф, и на этот раз они ее не остановили. В руке у нее осталась еще одна оторванная пуговица.

Китти устало прислушивалась к спору индейцев, которые, скривив физиономии, жестами указывали на нее. Наконец старший резким махом руки вниз дал понять, что все решено, и что-то приказал. Двое понимающе кивнули, подошли к ней и крепко связали ей руки за спиной. Китти снова медленно опустилась на землю, снова и снова убеждая себя, что жива и невредима.

Трое индейских воинов растянулись на земле почти рядом с ней, а Китти, опять подтянув колени, свернулась калачиком. Зубы ее выбивали дробь от холодного пронизывающего ветра. Какое-то время она прислушивалась к далекому печальному уханью совы, но вскоре задремала, время от времени просыпаясь от дрожи и снова засыпая.

Услышав сухой треск кустов и шорох листьев, Китти вздрогнула и открыла глаза. Подняв голову, она увидела, что это один из индейцев углублялся в темную чащу, чтобы облегчиться. Двое остальных неподвижно лежали на земле.

Руки ее, казалось, все еще продолжали спать, и она, пошевелив ими, поняла, как болят у нее все мускулы, как ноет от боли все тело… Вдруг из-за кустов, куда скрылся индеец, донесся шум глухого удара. К удивлению Китти, его соплеменники сразу вскочили, выхватив оружие, но не успели сделать и шага, как раздался распоровший тишину ружейный выстрел, и старший, с пронзительным воплем схватившись за грудь, повалился на землю. Оставшийся в живых индеец с ружьем в руках завертелся волчком, и в это мгновение Китти увидела всполох растрепанных рыжих волос, бриджи из оленьей шкуры, и на лужайку стремительно выбежал…

— Роман… Боже, да это же Роман… — прошептала она, чувствуя, как от радости рванулось из груди сердце. Он с разбега бросился на индейца и выбил у того ружье.

Сцепившись, оба покатились по земле. Индеец крепко схватил Романа за запястье и старался оттолкнуть от себя его руку, в которой был зажат нож.

У Китти от этого неистового мелькания переплетенных рук и ног остановилось на миг дыхание. Все часы, проведенные в неволе, она подавляла то и дело подступавший страх, и теперь ей пришлось даже закусить губу, чтобы сдержать рвавшийся наружу вопль.

Роман нанес индейцу сокрушительный удар в челюсть, и когда тот от боли разжал хватку на его запястье, нож, грозно сверкнув, с размаху вонзился дикарю в руку возле локтя. Индеец взвыл, хватая широко открытым ртом воздух. Китти застонала, едва не лишившись чувств: она увидела, как полуоторванная рука индейца беспомощно задергалась, как из нее хлынул, пузырясь, поток крови. Через секунду Роман вонзил нож ему под ребро.

Лежавший на земле индеец задрожал, губы его беззвучно зашевелились… наконец, издав протяжный стон, он откинул голову назад и затих.

Роман тяжело и прерывисто дышал, все еще подминая под себя противника, пока не убедился, что индеец мертв. Затем вытащил из застывшего тела нож и быстро вытер его о сухие листья. Через секунду он уже стоял рядом с Китти и взмахом ножа перерубал кожаные путы.

— Все в порядке? — спросил он.

— Кажется… да, — с трудом пролепетала Китти.

— Тогда пошли!

Подняв ее на ноги и схватив за руку, он стремительно повлек девушку от лужайки. Роман только на секунду остановился, чтобы поднять с земли ружья — индейца и свое.

— Может, неподалеку шатается еще один отряд: совсем рядом с фортом захватили двух мальчишек.

Больше разведчик ничего не сказал, и Китти теперь приходилось уповать только на резвость своих онемелых ног. Он упрямо тащил ее за собой, и вот уже впереди при неясном лунном свете она увидела массивного коня Романа. Он усадил ее в седло, а сам устроился за ее спиной.

Хорошо тренированная лошадь пошла беззвучно, уверенно выбирая дорогу среди деревьев, словно отлично знала, куда идти. А Китти чувствовала спиной его теплое тело… Расслабившись, она уронила голову Роману на грудь.

Они ехали уже около часа, когда Роман вдруг направил лошадь в небольшую лощину между двумя островерхими горными кряжами и остановился под свисающим выступом меловой скалы. Спешившись, он опустил Китти на землю и привязал коня к одной из пышных сосен, приютившихся в расщелинах, после чего жестом пригласил ее в это естественное убежище.

Почва под ногами оказалась устланной мягким ковром упругого мха, и Китти наконец укрылась от холодного ветра, от которого у нее посинели губы и онемели руки и ноги. Через минуту Роман принес грубое шерстяное одеяло, отвязанное от седельной луки.

— Сп… спасибо, — сказала она, не попадая зуб на зуб, и плотно завернулась в него. — Мы здесь в безопасности?

— Мы разделаемся со всяким, кто сюда сунется! — ответил Роман, уязвленно вскинув голову.

Они выбрали хорошо защищенное от ветра место и сели рядом. Роман осторожно поставил ружье между ног, вытащил из сумы вяленую строганину из буйволятины и протянул ей горсть.

Китти отрицательно покачала головой и лишь посильнее натянула на себя одеяло.

— Не знаю, было ли мне еще так приятно видеть… кого-нибудь…

— Такая уж у меня работа, — широко улыбнулся Роман.

Его голубые глаза тоже улыбались, когда они вспоминали детали его неожиданного появления на лужайке. Мужчина жадно поглощал вяленое мясо.

— Вы говорили, что индейцы схватили еще двух мальчиков…

Он кивнул.

— Да, Сэма Маккинли и Дэвида Сандерса. Вы их знаете?

— Знаю.

— Старший сын Генри Портера, Марк, и с ним еще двое обследовали местность. Когда они переправлялись через реку, индейцы схватили Сэма и Дэвида. Марк все видел. Это были шоуни. В мальчика стреляли, но он успел убежать и предупредить всех в форте.

Китти с содроганием представила, как чувствуют себя эти мальчишки в плену в такую холодную ночь… Их жизнь зависела теперь от милости дикарей.

— А как вы узнали о том, что меня схватили? — спросила она. — Вам папа сказал?

Роман покачал головой.

— Я ничего не знал. Дэниэл собрал отряд, чтобы отправиться на розыски ребят, но я не пошел с ними: я сделал вывод, что индейцы пойдут к Тропе войны. Очень скоро я натолкнулся на одну примету, по которой понял, что здесь прошли трое индейцев с пленником, и подумал, что они уже убили одного из мальчишек.

Китти наблюдала, как Роман, закончив есть, потянулся за бурдюком с водой. Откупорив его, он предложил ей выпить.

— Выходит, вы не знали, что пленник — это я, когда выскочили на лужайку? — спросила Китти.

Он помолчал.

— Я там немного понаблюдал.

— Так близко?

— Да, в кустах.

Она почувствовала, как загорелись ее щеки.

— Почему же вы не вмешались раньше? — обиженно спросила она и отвернулась.

— Боялся, что они могут убить вас, опоздай я на долю секунды. Ждал подходящего момента. А вообще-то… я готов был вмешаться и раньше, — медленно добавил Роман, — но вдруг заметил, что они чего-то страшно испугались.

Она кивнула, чувствуя жар в щеках.

— Их напугало родимое пятно.

— В виде луны?

Она прямо взглянула ему в лицо.

— Нет, полумесяца.

— Так я и думал. Я достаточно знаю язык шоуни… Они сочли, что вы помечены знаком их богов — эти язычники поклоняются Луне и Солнцу. Индейцы решили отдать вас одному из своих вождей… или убить, так как, по их представлению, вы никому не годились в жены.

У Китти перехватило дыхание. Все, что ей пришлось пережить до этого, меркло в сравнении с грубой реальностью, в которую он ее посвятил.

— Не думаю, чтобы они причинили вам зло, — торопливо продолжал он. — Вернее, только не таким образом… Индейцы шоуни обычно не насилуют пленных женщин.

Роман поднялся. Бесшумно ступая в своих мокасинах, он вышел из убежища и зашагал к рощице сосен, но через несколько минут вернулся.

— Я бы не стал рисковать и разводить костер. К тому же у нас только одно одеяло, — сказал он, не спуская с нее глаз.

— Ах… ну да, конечно, — ответила она заикаясь, когда до ее сознания дошел смысл сказанных им слов. Китти тоже встала. — Я просто…

Она устремила взгляд в сторону сосновой рощицы. Девушка чувствовала необычную робость, хотя и не понимала, почему. На протяжении многих недель путешествия никто из поселенцев не удивлялся, когда кто-нибудь вдруг исчезал в кустах в поисках укрытия для своего вынужденного уединения: отправление нужды было частью их повседневной жизни. Теперь же, когда она присела на корточки в темных, отбрасываемых деревьями тенях, она была так рада, что под ногами у нее толстый слой сосновых иголок, и Роман наверняка ничего не услышит! А разве она не делала этого же прямо на глазах у индейцев шоуни?!

Иней блестел под ногами. Она быстро вернулась. Роман уже лежал, завернувшись в одеяло. Заметив ее, он приподнял его край, и Китти с благодарностью проскользнула под него, инстинктивно прижимаясь к его теплому телу.

Недавняя племянница сама так сильно дрожала, что не почувствовала, как Роман задрожал всем телом, открывая ей свои объятия. И она, проникнув в них, уютно устроилась — словно зверек, ищущий теплую норку.

— Ах, Роман… — сказала она, подчиняясь пробежавшему по ней импульсу, — ведь вас могли убить, когда вы пытались спасти меня.

— Все… — сказал он. — Спите.

Китти улыбнулась, чувствуя усталое облегчение, и закрыла глаза. Но несмотря на изнурение, она вдруг с особой остротой начала ощущать терпкий мускусный запах его тела, чувствовать твердые мышцы его груди и бедер. Роман лежал наполовину отвернувшись от нее, но она чувствовала его напряжение.

— Роман… — Она плотнее прижалась к нему, пытаясь спросить, что с ним, но это порывистое движение заставило ее натолкнуться на его затвердевшее мужское естество. Сладкие чувства, которых она никогда прежде не испытывала, волной пробежали по ее телу, между ног она ощутила разливающуюся теплоту, а соски ее так набухли, что готовы были лопнуть.

Из груди Романа вырвался стон, его руки крепче сжали тело девушки, а раскрытые губы просили пустить его к ней, словно он хотел выпить ее всю и позволить ей испить себя до дна. Он все сильнее прижимал ее к себе своими мускулистыми руками, передавая ей свое растущее нетерпение.

Условности, принятые на востоке, казалось, отошли на задний план: даже в поселках по берегам реки Ватауги овладеть девушкой обманом не было таким уж неслыханным позором, и все старались этого не замечать. Сам проповедник не выражал по этому поводу особенного беспокойства, если только молодой человек выполнял взятые на себя перед девушкой обязательства. И хотя Китти было об этом хорошо известно, она преисполнилась решимости не позволять ни одному мужчине прикасаться к ней до свадьбы. Сейчас она мимолетно подумала об этом, но рука Романа покоилась на ее груди, его рот все еще дразнил, возбуждал ее губы, она чувствовала убыстренный бег крови в венах, словно слишком много выпила бузинной настойки…

«Так вот что это такое! — подумала она, — И все произойдет сейчас, сию минуту…» Она хотела, чтобы это произошло, произошло сейчас… Все тело ее ныло от желания. Но Роман вдруг оторвал свои губы.

— Китти! — шумно выдохнул он, отталкивая ее так неистово, словно в него вселился бес. — Клянусь кровью Господа! — воскликнул он, выбираясь из-под одеяла. Подтянув к себе колени, он сидел, опершись спиной о твердую холодную скалистую стену.

Пораженная, Китти молча лежала несколько секунд, утратив дар речи. Она не могла разобрать выражения его лица, скрытого плотной черной тенью, но видела, как дрожали руки Романа, как хватался он ими за свои ноги в бриджах из оленьей кожи, словно хотел пригвоздить себя к месту.

Поднимающийся ветер прошелестел по веткам сосен, и где-то рядом с приглушенным стуком упала на покрытую инеем землю шишка.

— Что с тобой, Роман? — спросила она чуть слышно. Тело ее все еще мучилось памятью о его теплом прикосновении. Не получив ответа, спросила:

— Все из-за меня? Может, я что-то не так сделала?

— Ты? — взорвался он. — Боже мой!.. Да ты… самая сладостная, самая очаровательная девушка, никого другого и желать не стоит, Китти Джентри! И я не намерен тебя здесь, сейчас обесчестить!

— Но, Роман…

— Спи, черт тебя подери! — оборвал он ее. — Мы вместе нуждаемся во сне. — С этими словами Роман встал и, захватив ружье, вышел из-под выступа.

Китти осталась на месте — несчастная, пристыженная. Царапины и синяки отзывались теперь лишь тупой болью, а в лодыжке, которую она, вероятно, вывихнула во время сегодняшнего мучительного перехода, нудно пульсировала кровь. Девушка свернулась калачиком и, закрыв глаза, натянула одеяло на голову.

Минуты медленно текли, сменяя одна другую… Она была так утомлена, у нее болело все тело, а сон все не приходил в растревоженную душу… Скоро холод пробрал ее до костей, несмотря на одеяло, и Китти трясло как в болотной лихорадке.

— Роман… — наконец позвала она его тихим, едва слышным из-под одеяла голосом. — Я… так… замерзла… — Она с трудом произнесла эти слова клацающими от холода зубами.

После долгого молчания она почувствовала, как он потянул на себя одеяло, проскользнул под ним к ней, повернув ее с такой легкостью, словно она была младенцем. Он обнял Китти, прижавшись к ее спине, и она сразу же ощутила тепло его рук. Никто из них не произносил ни слова, и постепенно сотрясавшая все ее тело дрожь унялась, и она заснула, даже не представляя, какой ценой ему удалось держать ее в тепле эту ночь.

Однажды мужчина поднялся, чтобы посмотреть на нее. Луна освещала ее сбившиеся в кучу черные волосы, а жемчужные блики играли на нежном изгибе подбородка, мягкой впадинке на шее… Ее густые ресницы были неподвижны, словно бахрома у глаз; она глубоко вздыхала и ворочалась во сне.

Роман придвинул ее поближе к себе, и девушка затихла. Жгучее желание исторгло тихий стон из его груди. Боже, как долго не держал он в руках женщину…


Все тело Китти одеревенело и нестерпимо болело, так что при первом же движении она скривилась от муки. Наконец она притерпелась, и размеренные тяжелые шаги коня Романа ее больше не беспокоили. Ночной ветер принес с собой холодную погоду, и солнце, проглядывавшее сквозь облака, казалось бледным, обесцвеченным. Она ехала закутавшись в одеяло, а Роман сидел сзади в седле, прижавшись к ней.

Проснувшись, они почти не разговаривали и совсем не вспоминали прошедшую ночь — лишь наскоро позавтракали остатками вяленой буйволятины и отправились в путь едва рассвело. На земле толстым слоем лежал иней, в низине стелился густой туман.

Время от времени Роман вылезал из седла, чтобы внимательно изучить землю или взобраться на крутой холм — оглядеть горизонт. Потом возвращался, снова вскакивал на коня… Вот опять не уверенное в своих силах солнце выплыло из-за густых серых облаков, будто демонстрируя, как несмотря ни на что заявляет о своих правах. День разгорался все ярче, а конь лишь тряс черной гривой и всхрапывал, подергивая красновато-рыжей шерсткой, по которой то и дело пробегала рябь.

Лошадь хорошо справлялась с неровной местностью. Она принадлежала к замечательной индейской породе, полученной от скрещивания испанских лошадей с запада с местным выводком, — об этом поведал ей Роман, когда на него нашла охота побеседовать.

Во время одной из остановок он указал на крутую горную гряду вдалеке, покрытую зеленью сосен с золотисто-красными вкраплениями кленов:

— Видишь вон ту цепь гор? Река там, за ней. До нее осталось не больше мили.

— Ты имеешь в виду Кентукки?

— Совершенно верно. Мы должны торопиться.

Китти с облегчением вздохнула при мысли, что скоро будет дома.

— Поехали! — бросила она.

— Погоди. — На лице Романа появилось гораздо более серьезное выражение, чем обычно. — Сначала мне нужно кое-что сказать тебе…

— Если это по поводу прошлой ночи, то не стоит беспокоиться! — быстро отозвалась она с деланной беспечностью.

— Думаю, что стоит.

Теперь в его облике снова появилась та спокойная и проникновенная мягкость, которую так часто замечала Китти, но в то же время перед ней стоял тот же самый человек, который с такой отвагой, с такой свирепостью вел схватку с индейцами. На его охотничьей рубахе кое-где еще виднелась запекшаяся кровь.

— Должен сказать, что во многом это зависело от неожиданных обстоятельств, — знакомая ей вымученная и кривая улыбка исказила его лицо, — но я считаю себя человеком чести, и с моей стороны было большим заблуждением поступить так… как я поступил. Тем более… — его отчаянно-голубые глаза заблестели, в них светились искренность и честность, — …что у меня отличная жена, которая ждет меня.

На какое-то мгновение Китти была настолько оглушена его словами, что только молча уставилась на него в изумлении.

— Ж… ж… же… жена? — заикаясь наконец произнесла она.

— Да… Там, в Виргинии…

— Но ты об этом никогда не говорил… — В этой фразе явно звучало обвинение, и она закусила губу, чтобы сдержаться.

Роман отвернулся.

— Не считал нужным до сегодняшней ночи.

Они сидели молча, и Китти с трудом сдерживала душившие ее слезы. Теперь ей ужасно захотелось лишь одного — вернуться снова на Выдряной ручей, подняться к себе на чердак, пахнущий старым деревом и сладким ароматом лепестков шиповника, которые она всегда собирала, чтобы посыпать ими свой тощий, набитый травой матрац.

— Теперь можно ехать? — наконец спросила она.

Он грустно кивнул.

5

В форте объявили тревогу, и Бун, заступив в свою очередь на наблюдательский пост, увидел крупного гнедого мерина, который приближался к ним по берегу реки.

— Это Роман! — выкрикнул он, прикрывая глаза от слепящего солнца. — Кажется, он кого-то везет с собой в седле!

Его сообщение разлетелось по всему лагерю. Изекиэл Тернер, мастеривший себе пару новых мокасин, бросил шкуру буйвола и шило на крыльце и выбежал из хижины, а Ребекка Бун и Элизабет Кэллоувэй, которые варили мыло в большом железном чане, оставив кипящую, пузырящуюся смесь, последовали за ним.

Присцилла ворвалась в дом, крича, что Роман кого-то везет в форт. Джозеф и Амелия переглянулись. На их лицах напряженное беспокойство последних суток, граничившее с отчаяньем, старалось погасить вспыхнувшую искру надежды.

— Пошли скорее! — крикнула Присцилла, выбегая во двор форта. Разглядев седоков, въезжающих через дыру для ворот, она изо всех сил закричала: — Это Китти!! Роман везет Китти!!

Толпа тут же окружила Романа и бледную, изнуренную девушку, завернутую в одеяло. Джозеф с Амелией порывисто обнимали Китти, а все вокруг радостно восклицали и улыбались. Лицо Амелии исказило душевное страдание, но она привычно гордо вздернула свой маленький подбородок, а Джозеф все время нервно похлопывал ладонью дочь по щеке.

Дэниэл ударил Романа по плечу.

— Где ты нашел ее?

— На северо-востоке. Неподалеку от Тропы войны.

Дэниэл понимающе кивнул. Из толпы вышел полковник Кэллоувэй.

— Сколько их было? — спросил он.

— Трое, — ответил Роман. Он показал на ружье, захваченное у индейца: — Вот это забрал у одного из них, — и передал ружье старому полковнику. — Может, у них было и еще оружие, но на тщательный обыск времени не оставалось.

— Как девушка себя чувствует? — спросил Дэниэл.

Роман отыскал глазами Китти, которую в эту минуту горячо обнимала Ребекка Бун.

— Она немного ободралась, на теле есть синяки, но думаю, что с ней все в порядке… Никаких сведений о других?

Дэниэл и полковник с досадой покачали головами. Дэниэл мрачно пояснил:

— Мы кое-где видели их приметы, но они ушли от нас… Хотим снова отправиться на поиски.

Романа кто-то потянул за рукав, и он обернулся.

Рядом с ним стояла мать Маккинли — невысокая хрупкая женщина, похожая на птичку. Ее потрескавшиеся руки постоянно двигались, словно она никак не могла их остановить, глаза покраснели от слез. Семья Маккинли совсем недавно приехала в форт…

— Мистер Джентри, вы видели какие-нибудь следы мальчиков?

— Нет, мадам, — грустно ответил Роман.


Оставшись наедине с дочерью в ее небольшой комнатке, Джозеф с тревогой глядел на Китти. Его глаза увлажнились.

— Они… не причинили тебе вреда, девочка? — голос у него ломался от волнения.

Китти поняла, что он имел в виду.

— Нет, папа, — покраснела она.

Мать с облегчением тихо вздохнула.

— Несколько синяков, царапин… Через недельку все заживет, и от твоих ран не останется и следа, — сказала Амелия, расправляя одеяло на плечах Китти. Рука ее остановилась, когда она заметила разорванный лиф платья, который с трудом держался на двух болтающихся пуговицах.

Отослав всех, Амелия закрыла дверь на засов, села на проваливающийся матрац рядом с Китти и обняла дочь своими сильными заботливыми руками. Она указательным пальцем дотронулась до полуоторванных пуговиц и посмотрела ей прямо в глаза:

— Ты можешь рассказать мне все без утайки.

Снаружи до них доносились голоса поселенцев и звон молота кузнеца — он снова принялся за работу. Проникающий через открытое окно свет образовал квадрат на шероховатом неструганом полу.

— Они ничего со мной не сделали, мама, — успокоила Амелию Китти. — Хотя и могли. Но…

И девушка рассказала матери обо всем. Амелия горестно покачала головой.

— Я очень плохо помню день, когда ты родилась, но мне никогда не забыть, как я, наклонившись над тобой, увидела это красное пятно, за которое теперь вечно буду благодарить Бога… — Она сжала руку Китти. — Если бы не оно, можешь представить, что произошло бы? Господи, Господи… Любая девушка имеет право сама определять, когда это должно произойти впервые!

Перед глазами Китти вдруг всплыл образ Романа, и она, опустив взгляд на колени, почувствовала, как к горлу подступает теплая волна, которая постепенно разливается по всему телу.

— Ну ладно, — Амелия встала. — Сейчас я принесу воды, и ты сразу же почувствуешь себя лучше после ванны. А пока выглядишь так, будто тебя волокли по земле полпути до Пенсильвании и обратно.

Китти с трудом улыбнулась.

— А потом мы поедем домой?

Амелия, поразмыслив над ее вопросом, возле двери повернулась к ней:

— Дэниэл утверждает, что индейцы ушли… Да и папа не позволит нарушать наш покой горсточке дикарей! Если ты будешь себя неплохо чувствовать, я не вижу никаких причин оставаться здесь.

Они пришли в свою хижину на Выдряном ручье как раз к ужину. Пока Амелия с Присциллой готовили, Джозеф заглянул в сарай, где только что вернувшийся с пастбища в лесах скот терпеливо ожидал кормежки. Леди не отставала от него ни на шаг.

Прислонив ружье к грубо сколоченной стойке, он высыпал в кормушки слегка порченые початки маиса, так как с наступлением заморозков подножного корма животным не хватало. Лошади били копытами по мягкой земле, две коровы глухо мычали, жуя солому, — жаловались на налившееся молоком вымя. И хотя дойка была женским делом, Джозеф пододвинул к себе трехногую табуретку, уселся и, упершись лбом в мягкий коровий бок и ласково уговаривая корову отдать молоко, начал массировать жесткие соски.

— Тихо… тихо, милая.

Через несколько секунд жирное молоко струей ударило в ведерко из красного кедра, от которого на холодном воздухе наступающих сумерек пошел пар. «Сегодня моя дочь ничего не будет делать», — говорил он себе.

Все они ужасно устали, и теперь, когда напряжение спало, улеглись сразу после ужина. Китти тут же провалилась в глубокий сон без сновидений, наслаждаясь полной безопасностью и желанным уединением на чердаке, но Присцилла спала беспокойно, урывками, перед глазами ее все время возникали страшные физиономии краснокожих, хватающихся за оружие. Наконец она, вздрогнув, окончательно проснулась. С нее градом катил пот, несмотря на холодный, даже морозный воздух, проникающий в комнату из-под карнизов и через вентиляционные отверстия, проделанные Джозефом.

Чувствуя, что замерзает, девочка укуталась поплотнее в одеяло с простыней и вглядывалась в дальний угол чердака, пытаясь различить спящую Китти: ей хотелось еще и еще раз удостовериться, что индейцы ничего не сделали с сестрой. Но все же они схватили Китти… Если бы не Роман, она могла бы исчезнуть навсегда… Все это открывало перед ней такие мрачные перспективы, о которых девочка прежде никогда не задумывалась.

Выскользнув из-под одеяла, она босиком спустилась по лестнице, освещенной только тлеющими красными углями в камине. Присцилла услышала заливистый храп отца и локтем толкнула дверь в маленькую спальню родителей. Слабый свет освещал мятое красное покрывало, наброшенное поверх одеяла. Амелия, которая всегда спала очень чутко, тут же проснулась и приложила палец к губам. Она слезла с кровати, заботливо подоткнув одеяло под спящего супруга, и выскользнула с дочерью в комнату, заменяющую гостиную. Заметив удрученное выражение лица младшей дочери, Амелия тревожно прикоснулась ладонью к ее лбу.

— Ты не заболела, Присси?

Присцилла отрицательно замотала головой. Длинные ресницы опустились, бледность не сходила с ее лица.

— Я видела страшный сон…

Амелия, плотно сжав губы, кивнула, давая понять, что все поняла.

— Ты вся мокрая от пота. Пойдем поищем сухое белье! — деловитым тоном сказала она и, подойдя к двум тростниковым корзинам в углу, вытащила из них новые панталончики и ночную рубашку.

Девочка быстро сбросила с себя влажное белье, открыв свою еще угловатую, как у мальчишки, фигурку, и так же быстро натянула сухое. Потом подняла голову и бросила серьезный, почти торжественный взгляд на мать. Щеки у нее раскраснелись.

— А что если бы они захватили всех нас, а я… осталась бы совсем одна?

Амелия прижала ее к себе.

— О чем ты говоришь! — беззаботно возразила она. — У тебя есть Фэй с Беном, и ты знаешь, где они живут. К тому же семьи Кэллоувэев, Бунов, Портеров… И потом, Присси, дорогая, сладкая моя, — ее тон стал серьезным, — что бы ни случилось с тобой, какая бы беда на тебя ни обрушилась, ты всегда должна уметь постоять за себя! Тебе лучше всего понять это сейчас. Не забывай, что ты — член семейства Джентри! И к тому же южанка по моей линии. Ты сумеешь все преодолеть! Никогда не забывай об этом.

Присцилла кивнула; ее детское личико сразу стало как будто старше.


Поселенцы Бунсборо отпраздновали Рождество с двойственным чувством скорбной радости: они радовались, что Китти удалось выхватить из лап шоу-пи, и скорбели по поводу пропажи двух мальчиков. Амелия устроила праздничный обед через день: она настаивала на приглашении Романа и ждала, когда последняя поисковая партия вернется в форт. Партия вернулась, не обнаружив никаких следов пропавших детей…

Принеся сосновых веток, Амелия украсила ими хижину и каменную полку над камином, как всегда делала по праздникам много лет назад у себя дома. На столе появились чашки с блюдцами из делфтского фаянса, и в хижине вкусно запахло жареными опоссумом и кроликом, а затем и пудингом с хурмой.

Первым из гостей пришел Роман; Фэй с Беном тоже не заставили себя ждать.

Фэй подозрительно долго возилась с застежками темно-синего шерстяного плаща, загадочно улыбаясь.

Так как у Тайлеров была собственная хижина, требовавшая постоянного ухода, супруги нечасто гостили в доме Джентри. Фэй не видела членов своей семьи и даже не показывалась в форте уже четыре недели, а этот период привел к заметным изменениям в ее фигуре…

Когда наконец плащ оказался в руках Джозефа, он на минуту оторопел, уставившись на нее с открытым ртом.

Амелия обняла дочь, которая была на голову выше ее.

— Почему же, черт возьми, ты ничего не сказала нам?! — укоризненно бросила она.

Оттащив жену, Джозеф тоже крепко, неуклюже, как медведь, обнял Фэй и, сделав шаг назад, вновь оглядел ее разбухший живот.

— Что же ты задумала, Фэй, девочка моя? Преподнести нам рождественский сюрприз в виде малыша?

— В виде малыша… — передразнила Амелия мужа. — Раз уж ты сам не способен сделать сына, то теперь мечтаешь о внуке, да, Джозеф Джентри?

Присцилла от радости пустилась в пляс, локоны ее развевались. Китти исподтишка бросила взгляд на своего зятя: Бен счастливо улыбался, а в его бесцветных глазах мелькали голубые искорки необыкновенной, горделивой радости.

Все уселись за праздничный стол, и Джозеф произнес молитву, в которой особенно благодарил Господа за спасение Китти и ее счастливое возвращение в родной дом, а также прочитал благословения в честь будущего внука.

Китти была очень рада, что в доме так много людей: это отвлекало ее от раздумий, что сказать Роману. Принимая полную до краев тарелку, она вновь внутренне переживала момент его приезда, когда он стоял, задавая ей глазами немой вопрос.

«Надеюсь, сейчас вы себя лучше чувствуете» — вот и все, что сказал ей Роман, но Китти знала, что на самом деле он спрашивал ее, простила ли она ему случившееся в ту холодную ночь. «Да, благодарю вас, мне намного лучше», — быстро ответила она тогда и даже сумела улыбнуться.

Теперь под громкий смех и звон оловянных кружек все только и говорили, что об ожидаемом ребенке. Бен упомянул и о том, что ему нужно будет еще до весны выкорчевать несколько деревьев на участке, где он собирался сажать маис. Джозеф вызвался помочь ему, и оба они вопросительно посмотрели на Романа, на которого всегда можно было положиться: он никогда не отказывался поработать на участках пару часов, когда не нес службу в форте. Но Роман, отодвинув тарелку, покачал головой.

— Я бы с радостью вам помог, но меня здесь не будет: завтра утром я уезжаю в Виргинию.

Джозеф положил ложку.

— Зачем? Ведь наверняка Дэниэл не посылает тебя туда по делам компании.

— Да, — ответил Роман. — Я еду по личным делам. Зима — лучшее время для этого: как только выпадает снег, индейцы уже не выходят из своих поселков на берегах Огайо до самой весны. И… давно пора привезти жену в Кентукки.

Все замолчали. Китти сидела не шевелясь, тупо разглядывая грязную тарелку.

Амелия подалась к Роману и переспросила, словно ослышалась:

— Жену?!

Роман кивнул.

— Немногословность — это одно, Роман Джентри, но даже не намекнуть, что у тебя есть жена, — это совершенно другое! — пожурила его Амелия.

На лице Романа появилась его обычная добродушная полуулыбка:

— Но насколько мне известно, эту тему никто и не затрагивал…

— А я думала, что вы с Китти поженитесь! — выпалила Присцилла.

— Присси! — одернула ее Фэй, а Китти заставила себя непринужденно рассмеяться вместе со всеми.

Она слышала дальнейший разговор, слышала, как Джозеф осведомился об этой девушке и Роман ответил, что ее зовут Сара. Одна из сестер Бёркли. Джозеф припомнил, что знал ее отца. Как же захотелось Китти выбежать в эту минуту из-за стола, поскорее добраться до своего укромного местечка возле ручья, броситься плашмя на плоский осколок холодной скалы и окунуть пальцы в ледяную воду!.. «Может, было бы даже лучше, если бы индейцы увели меня в свой лагерь к северу от Огайо…» — с горечью подумала она.

Но она слишком любила мать и не могла предаваться таким вздорным мыслям больше минуты. У Романа жена… но ведь так и должно было быть! Он зрелый мужчина. А Китти с ним связывали лишь родственные отношения… и еще иногда какая-то непонятная близость. Но до той ночи ничего не было. Да и тогда ничего не произошло…

После кофе женщины убрали все со стола и отправились на кухню мыть посуду. Джозеф отвел в сторонку Романа, чтобы поговорить с ним наедине.

— Послушай, разве благоразумно везти жену через эти перевалы сейчас, когда снег может обрушиться на них в любую минуту? Ты можешь попасть там в снежную западню! Разве не лучше отложить все до весны?

Роман упрямо покачал головой. На его переносице между рыжими бровями пролегли вдруг две глубокие складки.

— Я все продумал, Джозеф. Я доберусь! Я слишком долго ждал Сару. Слишком долго. И не желаю больше ждать…

Двадцать седьмого декабря, на следующий день после застолья в хижине Джентри и спустя несколько часов после отъезда Романа на восток, группа охотников из форта обнаружила изуродованное тело мальчика Маккинли со снятым скальпом, лежавшее на краю маисового поля в трех милях к северу от реки. Никаких следов юного Сандерса не нашли. Несмотря на то что руководители компании посулили по пяти фунтов за скальп каждого индейца, полковник Кэллоувэй и Дэниэл в частной беседе лишь уныло качали головами. Они были уверены, что индейцы шоуни давно уже ушли и сейчас в полной безопасности сидят в своих лагерях за рекой Огайо. Даже если мальчик Сандерсов все еще жив, надежда на то, что он когда-нибудь снова появится в форте, казалась уже несбыточной.

6

Зима наконец вступила в свои права. Обнаженные деревья создавали прекрасный узор на фоне ясного неба и белых гор, а через их голые ветви там и сям сквозили зеленые пятнышки вечнозеленых сосен, елей, кедров. Ветер намел большие сугробы, а на ручье, где вода прибивалась к тихой заводи, образовалась корочка льда. Позади хижины семьи Джентри, у родника, круглый год выбрасывавшего пенистую струю изумрудной воды, можно было встретить не только мелких зверюшек, но и оленя или лося, пришедших на водопой. Они опасливо приближались к источнику, боясь запаха человеческого жилья.

Джозеф слышал рассказы об уничтожении доверчивых диких животных первопоселенцами, но сам отказывался стрелять в мучимых жаждой зверей.

— По-моему, это очень нехорошо! — убеждал он Амелию.

— Какой вздор! — возражала она. — Какая разница, убьешь ты зверя здесь или в полумиле отсюда? Ну подумай, Джозеф!

Но Джозеф, взяв ружье, отправлялся по короткой дороге в скованные холодом леса, где мог охотиться без угрызений совести.

В хижине Джентри, особенно в комнате с камином, всегда было тепло и уютно, а к обеду подавалось много мяса, турнепса и маисовых лепешек. Время от времени Амелия громко тосковала по зелени, а более всего — по окороку, или «цивилизованному мясу», как она его называла: мясо дичи часто бывало очень жестким. Джентри держали в загоне кабанов и диких свиней, которые тучами носились по лесам, подрывая корни деревьев и громко хрюкая, а потом являлись к дому за остатками маисовых зерен и помоями. Весной у них появится потомство — целый выводок жирных поросят, и к следующей весне, убеждал Джозеф жену, у нее будет вдоволь «цивилизованного мяса».

Зима позволила Джозефу взяться за обещанную мебель. Он начал со столь необходимого шкафа для белья и скамьи. Джозеф терпеливо и любовно обрабатывал дерево, прикасаясь к нему нежно, как к любимой женщине. Покончив с необходимым, он к великому восторгу Амелии смастерил великолепный комод из вишневого дерева, доведя его до совершенства и искусно подогнав все ящики, а также отполировав красноватую поверхность до блеска.

У Амелии с девочками тоже было немало дел по дому. Когда выдавалась свободная минута, они усаживались за большой корзиной со старой одеждой, которая требовала починки и штопки, или вязали, пряли, ткали полотно на маленьком станке, собранном Джозефом. Правда, не было ни льна, ни овечьей шерсти, зато имелись их заменители: осенью все трое собирали дикую крапиву — ее вокруг было видимо-невидимо — и замачивали пучки стеблей, а потом извлекали из них серебряные нити. Вместо овечьей шерсти они пользовались буйволиной, которой тоже вполне хватало: эти крупные животные не только линяли, но и терлись боками о деревья, и хотя их стада ушли уже за несколько миль от поселений, на земле осталось немало шерсти; из нее и крапивных нитей получалась вполне приемлемая грубая ткань.

В холодные зимние месяцы через каждые две недели, если позволяла погода, в блокгаузах форта устраивались танцы или светские вечера, на которых Китти пользовалась необыкновенным успехом.

В ту зиму она получила три предложения: два от пылких здоровяков, молодых людей, которые заявили ей о своей неувядающей любви, а третье — от вдовца с кучей детей, ровесника ее отца. На все она ответила отказом.

Во вторую неделю марта, когда упрямые сугробы все же начали сдаваться и таять под теплыми лучами солнца, Фэй разрешилась от бремени девочкой, и Китти полмесяца прожила в хижине Тайлеров, пока ее сестра немного оправилась от родов. Ей нравилось ухаживать за новорожденной, но она была сильно разочарована тем, что это бледное хрупкое создание оказалось вылитой копией своего отца и не имело ни одной фамильной черты Джентри. Они назвали ее Мартой — в честь матери Бена.


В первую неделю апреля в Бунсборо прибыла еще одна группа новых поселенцев, и в честь встречи было решено устроить праздничный ужин. Закончив домашние дела, все члены семьи Джентри к вечеру приехали в форт.

Громадная старая ель и платаны в низине сияли своей роскошной зеленью, наперебой лаяли собаки, и в форте царило оживление.

Девушки Кэллоувэев и Джемина Бун, едва заметив Китти, поспешили ей навстречу, чтобы поделиться новостями о новоприбывших. Всего приехало шесть семей и даже несколько холостых мужчин.

— Нет ни одной девушки… — разочарованно сообщила Джемина.

— Но одна из женщин, госпожа Мэгги Гамильтон, — продолжила, захлебываясь от нетерпения, Фанни Кэллоувэй, — здорово похожа на девушку, хотя у нее очень старый муж! Она еще не пришла.

— Рафер Мур, — добавила Джемина, — ошалел, увидев ее. Он заявил: «Как жаль, что она уже занята!»

— Молодец, что ответила ему отказом! — воскликнула Бетси.

Китти не могла сдержать улыбки: Рафер Мур был одним из молодых людей, сделавших ей предложение.

Несколько мужчин принесли целую корзину освежеванной и выпотрошенной дичи, и теперь тушки нужно было разрезать на куски.

— У тебя нет никаких вестей о Романе? — спросила Джемина, задерживаясь на минуту, чтобы переброситься парой слов с Китти.

Имя Романа в последнее время часто возникало в разговорах в хижине Джентри. Джозеф был уверен, что к этому времени он уже должен быть на обратном пути в Бунсборо, но проходили недели, месяцы, и постепенно острота воспоминаний о проведенной с ним ночи в лесу угасла. Китти проявляла теперь даже интерес к его жене.

— Нет. А твой отец не получал от него никаких весточек?

Джемина ответила отрицательно.

— Надень-ка вот этот фартук, побольше, — сказала Амелия, обращаясь к Китти. — Иначе вся вывозишься в крови.

Когда Китти подошла к одному из столов, чтобы разделать тушку кролика, она увидела, как в комнату входит высокая полная молодая женщина — с золотисто-каштановыми волосами, в красивом платье. Нетрудно было догадаться, что это и есть госпожа Гамильтон, вскружившая голову Раферу Муру.

Амелия принялась нарезать мясо для бифштексов из окорока оленя. Увидев окровавленную плоть, госпожа инстинктивно подобрала плотно облегавшие ее ноги юбки и отступила назад.

— Признаюсь, — сказала она, обращаясь к Элизабет и отводя глаза от туши оленя, — я никогда особенно не умела работать на кухне. Но сейчас я позову сюда свою черненькую Рейни. — И торопливо продолжила: — Она очень хорошая девочка! Слава Богу, Горас разрешил мне взять ее! Не знаю, как бы я пережила это утомительное путешествие без нее!

С этими словами миловидная молодая женщина выбежала из блокгауза, зажимая платочком нос. Элизабет, глядя ей вслед, неодобрительно покачала головой.

— Боже милостивый, — сказала Амелия с явным сочувствием в голосе, — интересно, сколько она здесь продержится?

Элизабет вскинула свои красивые черные брови.

— Ричард говорит, что Горас Гамильтон из-за войны потерял все свои деньги — это связано с какой-то торговлей. Он думает, что этот человек приехал сюда восстановить свое финансовое положение.

— Ну что ж, — Амелия снова взялась за нож, — желаю ему удачи…

Китти с Бетси перебросились взглядами, но в эту минуту охотники начали по частям приносить куски рассеченной туши буйвола, и работа закипела всерьез.

— Не принесешь ли воды? — спросила Амелия у дочери.

Китти, вытерев руки, пошла к двери, чтобы взять одно из стоявших там деревянных ведер.

Прислушиваясь к стуку и шипению опускаемого в воду раскаленного железа в кузнице, Китти шла по тропинке. Она заметила новый частокол, возведенный в дальнем конце форта, — почти трехметровые заостренные столбы выстроились плотным рядом, закрывая пространство между хижинами.

Китти перевела взгляд на буйные заросли клевера на всем пространстве до горного Ежевичного кряжа, как называли далекую гряду. Глубоко вздохнув, она вдруг почувствовала неизъяснимую радость от того, что просто живет… и живет в полной безопасности.

Чуть дальше в низине бурлил источник. Зачерпнув ведро воды из небольшого прудика возле родника, Китти выпрямилась, вглядываясь в горизонт, когда вдруг услышала чей-то крик:

— Всадник!

Она увидела вороную лошадь — великолепное животное, мягко ступающее по берегу реки. Наездник в бриджах из оленьей кожи, лихо надвинутой широкополой шляпе так сидел в седле, словно в нем родился, а лошадь казалась продолжением его мускулистого тела. Когда он приблизился к роднику, она увидела пару буравящих ее серых глаз, красивый, четко очерченный рот, полные губы, которые расплылись в какой-то притягательно-дьявольской улыбке.

К удивлению Китти, поравнявшись с ней, всадник натянул поводья и остановил лошадь. Спешившись, он сдернул с головы шляпу, и его спутанная шевелюра черных волос, выбившись из-под кожаной повязки, кудрями рассыпалась по плечам.

— Будь я проклят, — широко улыбаясь, сказал он, — если вы не самая очаровательная девушка из всех, что попадались мне от долины Холстон до самого Иллинойса! — В его многозвучном голосе угадывалась легкая картавость. Китти была так ошарашена, что даже не сопротивлялась, когда незнакомец взял у нее из рук ведро.

— Я отнесу его, мисс…?

Глядя ей прямо в глаза, он ждал подсказки.

— Джентри… — наконец удалось вымолвить Китти. Она вдруг почувствовала как у нее странно встрепенулось сердце. — Но… погодите… В этом нет никакой необходимости.

— Услужить леди для меня всегда большое удовольствие!

Он пошел вперед легкой пружинистой походкой, и Китти ничего не оставалось, как последовать за ним, если она не хотела расстаться со своим ведром.

Это был молодой человек среднего роста; широкие плечи и мускулистые руки и ноги делали его крупнее и выше. Бросив на него взгляд украдкой, Китти разглядела затейливые, с бахромой гамаши и узорчатые мокасины.

— Мне кажется, мисс Джентри, — тоном соблазнителя сказал молодой человек, — что у такой прелестной девушки, как вы обязательно должно быть очень красивое имя. — В его серых глазах плясали веселые искорки.

— А мне кажется, — колко ответила Китти, — что я не знаю даже трех букв вашего имени, сэр.

Закинув голову, он рассмеялся, демонстрируя ровные блестящие зубы.

— Каллен Клеборн к вашим услугам. — Он глядел на нее сверху вниз. — Ну?.. — Его черные брови вопросительно изогнулись.

— Китти, — сдалась девушка, невольно улыбнувшись.

— Значит, Китти? Китти… — В его устах ее имя звучало лаской.

Молодые люди, готовившие яму для костра, при крике часового высыпали на открытое пространство между хижинами. Один из подростков стремглав бросился к коню Каллена Клеборна, чтобы отвести его на конюшню. Дэниэл с полковником Кэллоувэем, приветственно улыбаясь, проталкивались через толпу.

— Каллен! — закричал Бун. — Давно пора было нанести нам визит!

Клеборн, которого, очевидно, никогда не покидало хорошее настроение, ответил на приветствие.

Китти старалась не отставать от него, но ее все сильнее и сильнее смущали вопросительные взгляды окружающих.

— Благодарю вас, мистер Клеборн. Я… я теперь сама могу донести ведро, — запинаясь, проговорила девушка, когда они вступили на территорию форта. Она потянулась за ведром, но Клеборн не дал ей за него ухватиться.

— Дэниэл… полковник, — сказал он, поклонившись, — я буду через минуту с вашими парнями, вот только отнесу ведро с водой туда, куда укажет эта очаровательная девушка.

Молодые люди многозначительно подталкивали друг друга локтями. Даже Дэниэлу с полковником трудно было сохранять на лице серьезное выражение, Китти же вся зарделась.

— Вон туда… — Она в отчаянье указала на блокгауз и пошла впереди неожиданного кавалера по тропинке.

Он послушно следовал за ней. Когда, поставив ведро на грубо сколоченную скамейку, Клеборн приподнял шляпу, женщины и девочки начали оживленно перешептываться и хихикать.

— Каллен Клеборн, вы ли это! — Лицо Элизабет Кэллоувэй вспыхнуло от радости. Вытерев руки о фартук, она протянула их гостю.

Клеборн подошел к Элизабет и крепко обнял ее. Она кивнула в сторону Китти и ведра с водой:

— Вижу, вы совсем не изменились.

— Надеюсь, нет, — подмигнул он ей. — Разве можно изменить такого замечательного парня, как я!

— Сейчас нам не до вас, — сказала Элизабет. — Нужно еще как следует потрудиться, иначе не будет ни ужина… ни танцев.

— Танцев? — Глаза у него заблестели, от смеха на уголках губ пролегли крохотные морщинки. — В таком случае я ухожу… если только вы пообещаете мне танец, — поддразнил он ее.

Элизабет рассмеялась:

— Я оставляю это удовольствие для Китти!

Его глаза стрельнули в сторону Китти, и она вдруг почувствовала холодок под ложечкой.

— Я станцую с Китти Джентри, даже если мне придется вызвать на дуэль всех молодых людей в Кентукки!

Он уже направился было к двери, но потом, по-видимому, передумал и одним прыжком оказался рядом с ней.

— Скажите, а Роман Джентри вам не родственник?

— Вы с ним знакомы?

— Да, — сказал Клеборн. — А вы?

— Это мой троюродный кузен… — Китти отвернулась.

Клеборн шутливо отсалютовал ей и вышел из блокгауза, а Китти против своей воли проводила его взглядом, любуясь его легкой походкой. В это время Ребекка Бун выходила из своей хижины. Каллен, заметив ее, подбежал к ней, крепко обнял и оторвал от земли.

— Ребекка, любовь моя! — услышала Китти, и ей сразу стало ясно, что Ребекка так же очарована Кал-леном, как и все другие женщины.

Она вздрогнула, почувствовав чью-то руку на своем плече.

— Мне кажется, девочкам требуется помощь, — напомнила ей Элизабет Кэллоувэй с сияющими глазами.

— Да, мэм, я иду, — торопливо сказала Китти. Лицо ее пылало.

Бетси Кэллоувэй резала турнепс.

— Подумать только! — наклонилась она к Китти. — В Бунсборо приехал Каллен Клеборн! Наверное, он останется здесь.

— Кто он? — прошептала она.

— Скаут. Один из лучших, если верить папе.

— Выходит, ты его знаешь? Бетси расплылась в улыбке.

— Не очень. Отец обычно отсылал нас в кровать очень рано в те вечера, когда он приходил к нам… Мы слышали от Элизабет, что он пользуется дурной репутацией у девушек, но тогда, дома, я и понятия не имела, что это значит. Просто во время его визитов у нас кругом шла голова, и мы с сестрой считали, что он самый красивый мужчина, которого нам когда-либо приходилось видеть.

— Он и сейчас очень красив, — сказала подошедшая Фанни.

А объект девичьей беседы уже заперся в одной из комнат с Дэниэлом и старым полковником, и все трое склонились над столом. Лицо Каллена Клеборна приняло необыкновенно серьезное выражение.

— Англичане прибегают к самым подлым приемам, чтобы настроить индейцев против поселенцев в Кентукки, — начал он.

Дэниэл пригладил свои редеющие волосы.

— Ты уверен в этом, Каллен?

— Несомненно! Я объехал весь северо-запад. Каскаския. Винсенс. Даже добрался до Детройта… — Он ухмыльнулся: — И даже ухитрился избежать британского медвежьего капкана: с моим акцентом я ни при какой погоде не сойду за тори.

Старый полковник с Дэниэлом улыбнулись, но по глазам их было ясно, что они обеспокоены такими тревожными вестями.

— Там меня и застала зима. Я отыскал небольшую пещеру и сосал в ней лапу медведем, пока не кончились холода. Как только лед тронулся, я спустился с гор, перебрался через Огайо в районе водопадов и направился прямиком в форты Хэррод и Бойлинг-Спрингс. Джим Хэррод сказал мне, что сообщит обо всем Бену Логану в Сент-Асаф.

— Когда нужно ждать беды? — спросил Кэллоувэй.

Каллен откинулся на стуле.

— Трудно сказать… — Глаза его сузились, на лице блуждала чуть заметная улыбка. — У меня была одна девица из племени виандотов… милое создание с большими черными глазами… она меня иногда согревала в этой холодной пещере. По ее словам, англичане проводят свою агитацию, но индейцы не доверяют британцам. Правда, они еще не решили, что делать, но непременно решат. Они ведь хотят того же, что и бритты: прогнать поселенцев из Кентукки. А так как у «красных мундиров» руки на востоке связаны, они хотят здесь использовать в своих целях индейцев: чтобы подбить их встать на Тропу войны, особого труда не требуется. В этом году или в Следующем, но они все равно придут сюда.

— Да сохранит нас Бог… — тихо сказал старый полковник.

— На Бога надейся, а сам не плошай! — мрачно заметил Каллен.

Дэниэл, подойдя к окну, выглянул во двор: бочки для сбора дождевой воды, стоявшие по углам хижин, котлы для варки мыла и тряпки на окнах, отдаленно напоминающие шторы… Аромат жареного мяса постепенно пропитывал воздух. Присутствие женщин явно изменило форт.

Дэниэл вернулся к столу. Его силуэт с небольшим брюшком был четко очерчен падавшим на него со спины светом.

— Не хочешь ли остаться и заняться разведкой?

Каллен задумчиво поднял брови:

— Но мне казалось, что у вас есть Роман…

— Да, но он уехал на восток за женой. Просто ума не приложу, кого я могу заполучить сюда, в Бунсборо, кроме этих двух, черт подери, лучших скаутов на границе!

— Целиком согласен с тобой, — отозвался Кэллоувэй, высоко задирая подбородок.

Каллен, встав со стула, бросил взгляд в окно и увидел во дворе Китти Джентри, которая шла по дорожке с одной из девочек Кэллоувэев. Несмотря на то что на Китти были грубые кожаные ботинки, он заметил, что лодыжки у нее тонкие… Потом скользнул взглядом знатока по ее гибкой фигурке, которая вырисовывалась под домоткаными блузкой и юбкой. Подняв голову, девушка что-то сказала своей подружке, и черные волосы упали ей на лицо…

Через мгновение он повернулся к ожидавшим его ответа собеседникам.

— Ну что ж, джентльмены, — сказал он, широко улыбаясь, — мне в данный момент, честно говоря, ехать некуда. Придется остаться в Бунсборо.


С дюжину сальных свечей освещали блокгауз, в котором обычно проводились танцы, и Изекиэл, как всегда, был в превосходной форме. Нежно прижав к плечу свою старую скрипочку и опустив на нее острый подбородок с щеточкой усиков над ним, он водил смычком по струнам, и его ритму подчинялись десятки грохочущих башмаками ног. Помещение использовалось как склад, и его довольно просто было очистить. Возле стен поставили несколько скамеек для пожилых людей.

Пол просто сиял при свете свечей: перед каждым таким сборищем его посыпали маисовыми отрубями, и во время танца пары невольно натирали неструганые доски, доводя их до блеска. Воздух был насквозь пропитан запахом потных, разморенных жарой тел, а так как горячительных напитков не предусматривалось, то от ведра с водой из рук в руки постоянно переходил деревянный ковшик. Малыши следили за тем, чтобы вода в ведре не кончалась.

После двух танцев Джозеф с Амелией отошли в сторонку — понаблюдать за молодыми и поболтать с Элви и Генри Портерами. Старый полковник Кэллоувэй был весьма привлекателен в чистых бриджах из оленьей шкуры; его серебристая шевелюра искрилась в пламени свечей. Даже невзрачный Дэниэл выглядел великолепно: Ребекка настояла, чтобы он надел шерстяные бриджи и мягкую домотканую рубашку.

Дамы вырядились по такому случаю во все лучшее: повсюду кружева, длинные пояса, вышитые шали. На Китти было ее лучшее платье цвета индиго, которое она приберегала для особо торжественных случаев, волосы ее украшала лента с нашитыми самоцветами. Но когда в комнату вошла Мэгги Гамильтон в плотно облегающем ее пышную грудь атласном платье и белых мягких шелковых туфельках, все мужчины обратили на нее восхищенные взоры, а молодые девушки с трудом подавили зависть.

Но больше всего, до боли в душе, Китти поразили туфельки Мэгги. Она с горестным видом посмотрела на свои уродливые кожаные башмаки, которые так тщательно намазала смесью жира с сажей из камина. В таких туфельках, как у Мэгги, ее ножки выглядели бы восхитительно… Она украдкой взглянула на Каллена Клеборна, который в этот момент танцевал с Ребеккой Бун.

С тех пор как Каллен пришел сюда в своих безукоризненно вычищенных затейливых бриджах с уложенными, еще слегка влажными локонами, он ни разу не подошел к Китти, позабыв, вероятно, о высказанном намерении танцевать весь вечер только с ней.

К явному неудовольствию девушек он постоянно болтал только с мужчинами, оценивающе разглядывая пары танцующих и время от времени постукивая по полу мокасинами. Когда же наконец он решил выйти в круг, то потащил за собой смеющуюся Ребекку.

Но несмотря на невнимание Каллена к девушкам, они никак не могли пожаловаться на отсутствие партнеров. Запыхавшись от танцев, Китти решила немного передохнуть. Муж Мэгги Гамильтон Горас — худосочный человек с большим носом, в белом парике и с серебряными застежками на коленях и на башмаках — был на вечере совершенно неуместен: он неохотно и напряженно проделывал нужные па в угоду своей молодой супруге. Мэгги казалась раза в два моложе мужа.

— Китти… хэлло! — К ней подскочил Израил Бун, на его круглом дружелюбном лице сияла давно заготовленная улыбка. Он повысил голос, чтобы перекричать музыку.

— Израил… Что-то тебя не было видно! — воскликнула Китти.

— Я выходил, здесь так жарко!

Китти согласно кивнула. Ей нравился старший брат Джемины — открытый, очень добрый юноша, который быстро превращался в настоящего мужчину. Но хотя он был всего на несколько месяцев старше Китти, она все же видела в нем только мальчишку.

— Может, принести тебе воды? — предложил он. Девушка, улыбнувшись, отрицательно покачала головой.

Музыка прекратилась, и она услышала, как Ребекка, которой Каллен что-то сказал, расхохоталась как девчонка. Вскоре Ребекка присоединилась к своему мужу, обмахиваясь рукой как веером. Вдруг Каллен повернулся и безошибочно нашел взглядом Китти, словно ему достоверно было известно, где она находится. Когда он сделал первый шаг по направлению к ней, у девушки остановилось дыхание.

В панике она быстро повернулась к Израилу:

— Прошу тебя, станцуй со мной следующий танец!

— Разумеется! — ответил он.

К ним с улыбкой подошел Каллен — красивый, притягательный, неотразимый…

— Китти… — Он дерзко окинул ее взглядом. — Сегодня вечером я поставил свой последний шиллинг на пари, что вы не можете выглядеть еще более привлекательной, — и, увы, проиграл. Она прекрасна, правда, Израил? — Он хлопнул юношу по плечу.

Израил кивнул, начиная кое-что понимать. Китти почувствовала, как у нее заполыхали щеки.

Музыка вновь заиграла, и Каллен протянул ей руку.

— Это мой танец, — твердо сказал он.

Но Китти, гордо задрав подбородок, бросила на него насмешливый взгляд:

— Кажется, я уже обещала этот танец Израилу, мистер Клеборн!

Каллен, однако, не отходил, а Израил, протянув ей руку, кивнул в сторону круга.

— Прошу извинить меня, Каллен. — Он расцвел самой невинной улыбкой.

Брови Каллена поползли вверх, возле глаз от усмешки образовались чуть заметные морщинки.

— Ничего, ничего, — добродушно ответил он. — Но… — Он легонько коснулся запястья Китти, отчего у нее по всему телу пробежали странные электрические волны.

— Больше я не приму вашего отказа. — Он неотрывно смотрел ей в глаза, и на секунду она оказалась словно под гипнозом. Израил потащил ее за собой.

У Китти кружилась голова, девушка едва слышала музыку… Вдруг она с возмущением заметила, что Каллен, не желая пропустить этот танец, пригласил Мэгги Гамильтон. Китти бросилось в глаза, что госпожа Гамильтон безумно возрадовалась: она не спускала глаз с молодого повесы и пользовалась любой возможностью, чтобы повыше поднять юбку и продемонстрировать всем своим великолепные туфельки и стройные лодыжки.

Какой же дурой была Китти, отказавшись от его приглашения… Она с болью в сердце раскаивалась, но когда Каллен посмотрел на нее, Китти сделала вид, что не замечает его, и уделила все свое внимание Израилу.

Наконец танец закончился, и Китти, поблагодарив партнера, подошла к Амелии.

— По-моему, все прекрасно развлекаются, — обратилась Амелия к дочери.

— Да, действительно… — Китти теперь наблюдала, как с глубоким куртуазным поклоном Каллен провожал Мэгги Гамильтон к ее мужу. — Госпожа Гамильтон, кажется, не проявляет никаких признаков усталости, — добавила она, придав своему голосу язвительный тон, — и тут же захотела откусить себе язык.

Амелия подавила улыбку.

— Если ты замужем, это не значит, что ты уже старуха. — Она пытливо всмотрелась в Китти. — Не забывай, что она по существу еще совсем девушка.

Китти кивнула, стыдясь себя.

К ее удивлению, Каллен вдруг подошел к ним и, не дав ей вымолвить ни слова, представился ее матери.

— Да-да, — сказал он Амелии, — теперь мне ясно, откуда у вашей прелестной дочери такая яркая внешность, госпожа Джентри!

Амелия улыбнулась.

— Дэниэл сказал мне, что вы намерены остаться здесь, в форте? — спросила она.

— Да. — Каллен осмотрел блокгауз. — Я уже сейчас вижу, что мне здесь нравится.

Китти надулась, опасаясь, что он снова выискивает глазами Мэгги Гамильтон… Мэгги и ее прекрасные шелковые туфельки.

Изекиэл снова взял в руки скрипку и крикнул:

— Ну, мужчины, выбирайте себе дам!

Каллен бросил на нее сверху вниз необычно робкий взгляд.

— По-моему, этот танец, мисс Джентри, принадлежит мне.

Китти колебалась, не зная, что ответить, и чувствовала, как ее вновь охватывает паника.

— 3-знаете… — заикаясь пробормотала она, — здесь… очень жарко. Может подождем следующего?

— Какой вздор! — вмешалась Амелия. — Когда я была девушкой, мы танцевали до упаду всю ночь! — И, словно угадывая мысли Китти, добавила: — Мы обычно выходили на крыльцо отцовского дома — там, в Виргинии, — и танцевали прямо в чулках, без всяких туфель.

— Отличная идея!

К великому изумлению Китти, он опустился перед ней на колени и принялся расшнуровывать ее тяжелые башмаки. Через минуту она осталась в прекрасно связанных шерстяных, плотно облегающих ступни кремовых чулках. Каллен потащил ее к хороводу танцующих.

Вначале она онемела, но потом вдруг почувствовала, как ей легко без тяжелых башмаков, какой скользкий, какой мягкий пол под ногами. И как радостно улыбается ей Каллен…

Они поклонились друг другу и закружились в танце, не отрывая глаз друг от друга. Вскоре, следуя их примеру, все девушки сбросили тяжелую обувь. Зрители громко хлопали в ладоши, ободряя их, а Изекиэл своей сумасшедшей игрой доводил себя почти до обморока.

Весь остальной вечер Каллен больше ни с кем, кроме как с ней, не танцевал, за исключением одного танца, когда Китти, взмолившись, потребовала передышки. Тогда он отправился очаровывать старую бабушку Хоукинсов. Наклонив свою красивую голову, он закружил старую леди, два или три раза оторвав сильными руками от пола.

Но как только Китти отдышалась, он уже был рядом, и в его глазах цвета дыма, поднимающегося от жаркого лагерного костра, она увидела настойчивую просьбу. На сей раз, кружась с ней, он направил ее в темный угол, где оплывшие свечи еле мерцали, и там неожиданно прикоснулся своими губами к ее губам, отчего по всему ее телу пробежало жгучее пламя… Китти, отстранившись от него и вся дрожа, стремительно выбежала на свет.

После той памятной встречи с Романом она знала, что могло случиться теперь. Каллен Клеборн несомненный дамский угодник, и ему, конечно, нельзя доверять. Она не могла рисковать ни своим сердцем, ни своим целомудрием с той легкостью и беззаботностью, каких он ждал.

7

Начало лета 1776 года


Все больше поселенцев отваживались на риск приехать в Кентукки, в том числе и в форт Бунсборо. Некоторые оседали здесь и получали участки земли, другие просто останавливались передохнуть на пути к другому месту назначения — фортам Хэррод или Бойлинг-Спрингс.

Те из них, кто следовал в форт Сент-Асаф, как правило, сворачивали с Тропы Буна к югу от реки Роккасл. Повсюду возникали все новые и новые фактории…

На поле Джентри появились пока слабые всходы маиса. На огороде уже можно было собирать ранний горох, зеленый лук и прочую зелень, а молодые яблоневые деревца прижились, благополучно росли и развивались. Амелия с дочерьми выкроила время, чтобы посадить цинии, флоксы и петушиные гребешки перед их наспех сколоченным крыльцом. А когда Джозефу удалось подстрелить медведя, в глазах Амелии появился вполне объяснимый довольный блеск — из медвежьего сала получалось превосходное мыло.

— Это самое чистое сало, насколько мне известно, — демонстрировала она свои познания. — Намного лучше свиного!

Рано утром она налила воды в большой железный чан во дворе и развела под ним огонь. Китти с Присциллой отправились к перегонному кубу с золой, чтобы на дне его собрать густую щелочную жидкость, образовавшуюся фильтрацией дождевой воды через толстый слой золы.

У всех хозяек были свои пропорции компонентов для получения лучшего, по их мнению, мыла, и Амелия здесь не была исключением. Она все тщательно вымеряла, а когда наконец вода со щелоком как следует прокипела, решила, что можно начинать.

— Масса должна быть настолько плотной, чтобы на ее поверхности могло плавать яйцо, — поучала она своих девочек. И, нахмурившись, добавила: — К сожалению, его-то у нас и нет.

Большим черпаком она старательно перемешивала кипящую массу, покуда не удостоверилась, что все в порядке. Китти и Присцилла, по очереди склонявшиеся над чаном, тоже помешивали беловатую кашицу. Когда Амелия торжественно объявила, что работа окончена, девочки принесли из чулана измельченную в мелкий порошок сухую лаванду и бросили ее в чан.

— Как хорошо пахнет! — воскликнула Присцилла.

Амелия довольно крякнула.

— Через пару недель запах будет куда душистее…

Джозеф смастерил для них плоский деревянный противень, а Китти обернула его изношенной простыней. Потом они с Амелией осторожно вылили на противень мыльную массу, чтобы охладить ее как следует.

Резали мыло они на следующий день. Китти выковыривала из куска какое-то длинноногое сварившееся насекомое, когда, подняв голову, увидела, что к ним подъезжает Каллен Клеборн. Шляпа его съехала на затылок, поперек седла лежало длинное ружье.

— Ну, как дела? — пропел он. — Кажется, вы неплохо потрудились!

Китти, улыбнувшись, дружески помахала ему рукой на прощание. Все последнее время он был очень занят, но ему удавалось по крайней мере раз в неделю проезжать мимо хижины Джентри. И хотя Китти помнила о данном себе зароке, она не могла в душе не признать, что его появления щекотали ей нервы. Каллен Клеборн оказался весьма настойчивым ухажером…

С луки его седла свисали три жирные белки.

— А мне казалось, что вы пожалеете умирающего с голоду человека, явившегося к вам с дарами! — Он осиял Амелию широкой неотразимой улыбкой и соскочил с седла.

— Это вы-то говорите о жалости? — рассмеялась Амелия. — Что может быть вкуснее жареной белки! — Она приняла от мужчины убитую зверюшку, одобрительно оглядев ее.

Люди здесь, на границе, гордились своим охотничьим искусством оглушить белку: пулей ловко сбить возле ее головки ветку, которая при падении оглушала зверька, оставляя неиспорченными тушку и шкурку. Китти сразу заметила, что ни на одной из убитых белок нет отметины от выстрела.

— Давай я освежую и почищу их, мам! — предложила она, и Амелия с готовностью протянула ей белок.

— Нельзя ли в таком случае получить кусок мыла? — крикнул ей вслед Каллен.

— Если только вы не выбросите его на помойку! — весело откликнулась Китти.

Джозеф прокричал приветствие Каллену с поля, где пропалывал маис. Отложив в сторону тяпку и подняв с земли ружье, которое неотлучно было при нем, он подошел к роднику за хижиной. Каллен пошел ему навстречу. Опустив ладони в ледяную воду, оба тыльной стороной их провели по губам.

— Господи, какая сладкая! — удивился Каллен.

— Да, в самом деле, — подтвердил Джозеф. Они направились к хижине.

Бросив на Каллена быстрый взгляд, Джозеф осведомился:

— Ну, что скажете? Никаких признаков индейцев?

Каллен пожал плечами.

— Только обычные для этого времени года. Никаких крупных скоплений. Но это вовсе не означает, что мы застрахованы от беды!

Джозеф кивнул: поселенцы уже знали, что англичане подстрекают индейцев против них.

— Послушайте, — сказал Каллен, — не могли бы вы с Амелией и дочерьми временно пожить в форте, пока мы поточнее не разведаем обстановку?

— Я уже думал об этом, — ответил Джозеф. — Даже говорил. Но Амелия твердит, что мы приехали в Кентукки заиметь собственный дом, а не оставаться за частоколом форта.

— Но ведь это не навсегда! — настаивал Каллен. — Некоторые ведь на это пошли… Например, госпожа Портер устроилась там вместе с дочерью и мальчишками.

— Да… — вздохнул Джозеф, — но вы не знаете Амелию Джентри: если уж она что-то решила, ее никакой силой не сдвинуть с места, несмотря на всю ее миниатюрность.

Из распахнутой двери до них доносился соблазнительный запах жарившейся белки. Они поднялись на крыльцо, откуда Каллен мог видеть, как Китти накрывает на стол. Он остановил на мгновение взгляд на ее маленьких нежных руках с длинными хрупкими пальцами, показавшихся ему такими беззащитными…

— В любом случае не надейтесь на Бога… — тихо сказал он. — Будьте всегда начеку.

— В этом уж не сомневайтесь! — заверил его Джозеф, поглаживая ружье, которое он только что положил на скамью возле двери. — Я купил еще одно — для женщин, на всякий случай.

Через несколько минут с кухни выглянула Амелия.

— А теперь мойте руки и садитесь за стол! — распорядилась она.

И Каллен покорно проследовал за Джозефом к поставленной на плоский камень бочке с водой.

— В этой хижине она — самая чистоплотная женщина, — добродушно усмехаясь, проворчал Джентри. — Уже протерла до дыр весь пол в своем усердии.

Они плотно поели, и Джозеф снова отправился в поле, а Амелия бросила на младшую дочь быстрый взгляд:

— Присс, помоги-ка мне убраться!

Присцилла скорчила недовольную гримаску:

— А почему тебе не может помочь Китти? А-а, понимаю, Каллен приехал к нам из-за нее!

Китти вспыхнула, а Каллен, белозубо улыбаясь, схватил одной рукой Амелию, другой — Присциллу и поцеловал обеих в щеки.

— А вот и нет! — поддразнил он их. — Я приехал поухаживать за тобой и твоей мамочкой!

Присцилла довольно хихикнула, а Амелия притворилась, что ужасно разгневана. Она поправила волосы, водворив на место выбившуюся большую заколку.

— Занимайтесь своим делом, Каллен Клеборн! — пожурила она его. — Пока я не передумала.

— Тебе и в самом деле не требуется моя помощь, мам? — покорно спросила Китти, но от Каллена не ускользнуло порывистое желание, мелькнувшее в ее глазах.

Амелия молча махнула рукой.

— Мне пока ничего от тебя не требуется. Покажи лучше Каллену наш сад, там все так чудесно цветет!

— Она его показывала на прошлой неделе! — пискнула Присцилла вслед удаляющейся паре.

Каллен рассмеялся, но в душе мучительно застонал: он видел этот треклятый сад десятки раз, видел новую клумбу для цветов и огород… Они с Китти ходили взад-вперед и уже, наверное, протоптали тропинку как кони. И хоть Каллену иногда удавалось залучить ее за густой куст бузины или толстый ствол дерева, прижать к себе и сорвать торопливый поцелуй, от этого его аппетит только разгорался, а сегодня ему и вовсе ничего не светило, так как на поле работал Джозеф, во дворе Амелия стирала в корыте белье, а Присцилла семенила с ведром к роднику…

Нельзя сказать, что Каллен недолюбливал членов семьи Джентри… Просто в этот момент он чувствовал глубокое мужское разочарование: обычно у него уходило гораздо меньше времени на то, чтобы околдовать женщину и получить от нее желаемое. Может, это его и тревожило? Правда, Китти еще не была настоящей женщиной… но это уж зависело от него самого! Она уже готова стать ею — наверное, даже не сознавая этого.

Изнывая от ограничений и условностей при каждом визите, он послушно гулял с ней, беседовал… Китти рассказывала ему о том, как они переехали из графства Калпепер, о своем детстве у реки Ватауги, а он отчитывался перед ней за свои прожитые двадцать четыре года.

Каллен происходил из смешанной ирландо-шотландской семьи: его родители были первыми шотландскими поселенцами Ольстера. После религиозных столкновений им как пресвитерианцам пришлось бежать оттуда в Северную Каролину в поисках свободы совести и вероисповедания. Через три года родился Каллен, за ним — еще три брата. Сыновья выросли и стали помогать отцу в бондарной мастерской.

Но что заставило его приехать сюда? Этот вопрос очень интересовал Китти. Каллен с улыбкой пожал плечами:

— Судьба, что же еще?

Правда, однако, заключалась в том, что Каллен оказался на волосок от гибели, когда один разъяренный папаша вознамерился своими методами либо восстановить честь дочери, либо убить соблазнителя. Но Каллен сильно сомневался, что именно по его вине появился ребенок; к тому же он отрезвел, разглядев при ясном свете дня, что девушка не столь уж привлекательна и молода… Словом, начинающий повеса быстренько дал деру из графства.

Совершенно случайно Каллен столкнулся с Джеймсом Хэрродом, который со своими людьми переправлялся через горы в Кентукки, получив задание провести там тщательную разведку. И Каллен, озабоченный тем, чтобы максимально увеличить расстояние между собой и разъяренным папашей, тут же влился в его партию. К своему удивлению, он вдруг влюбился в этот первозданный мир — словно мальчишка, которому ничего не нужно, кроме берега ручья. Опытный Хэррод стал его учителем, и очень скоро Каллен научился у него искусству выживания в этих диких краях.

Он участвовал в первой попытке Хэррода основать город своего имени в 1774 году, но когда индейцы прогнали их, отправился воевать с этими дикарями — войну затеял лорд Данмор, именем которого она и была потом названа. А страна Кентукки покорила его полностью…

Сейчас, глядя на хрупкую Китти Джентри, прислонившуюся к шершавому гигантскому стволу, он испытывал необъяснимое чувство нежности к ней, и это удивляло его, так как прежде Каллена не волновала судьба женщин, оказавшихся на его пути.

— Китти, девочка, ты должна быть особенно осторожной! — против воли слишком ласково вырвалось у него. — Почему бы вам с матерью и Присси не пожить в форте несколько месяцев — по крайней мере, пока не станет ясно, заключат индейские племена союз с англичанами или нет.

— А кому захочется сидеть взаперти в форте, когда здесь мы чувствуем себя в полной безопасности? — У губ Китти пролегли точно такие же упрямые складочки, как у Амелии. — Ведь никаких признаков надвигающейся беды нет! К тому же мы всегда настороже. И потом, — добавила она более мягким тоном, — мама говорит, что как только индейцы зашевелятся, мы с Присс немедленно отправимся в форт и переждем опасность.

— Вот это уже другое дело… Я… я не позволю шоуни снова заграбастать тебя!

Китти подняла на него глаза.

— Ты уже слышал об этом?

— Да.

Китти искала взгляд его вдруг потемневших глаз.

— Но они не… — она осеклась.

— Знаю, — перебил ее Каллен. — Дэниэл рассказал.

Каллен вдруг почувствовал новый необычайный прилив нежности к этой чудесной девушке… и даже нечто большее. Он широко улыбнулся. Большими огрубевшими руками он осторожно прикоснулся к лицу Китти, приподнял его за подбородок и приблизился к ее теплым губам. Знакомый жаркий и такой сладостный позыв стрелой пронзил все его тело, и он, прижав девушку к дереву, поцеловал ее своими дрожащими от нетерпения губами, а его руки, проскользнув под тонкий лиф, нежно погладили ее небольшие груди.

Китти не препятствовала ему, пока его руки не прикоснулись к голому телу, отыскав ее похожие на розовые бутоны соски. Она прерывисто задышала, оттолкнула его и смущенно принялась одергивать платье.

— Прекрати немедленно! — сказала она, сбиваясь с дыхания. — Нас может увидеть отец.

— Ну и что? — вызывающе воскликнул Каллен. Он и сам тяжело дышал, чувствуя, что вот-вот взорвется. — А если бы мы были только вдвоем?

— Тогда другое дело. — Она подошла к нему, гордо задрав подбородок: — Но и если бы мы оказались вдвоем на брачном ложе, я не стала бы заниматься такими пустяками. Даже с тобой!

Она решительно развернулась и зашагала к хижине. Каллен заторопился следом, стремясь поравняться с ней.

— Пустяками? Как ты можешь так говорить, Китти?! Неужели ты думаешь, что я тебя обижу, Китти? — Он старался одарить ее своей самой очаровательной улыбкой, но девушка, не обращая на него внимания, упрямо шла вперед. Боже, никогда еще он не горел таким желанием к девчонке, столь решительно настроенной во что бы то ни стало сохранить свою девственность! Иногда ему даже закрадывалась мысль приударить за Мэгги Гамильтон, которая всем своим видом давала понять, что не чурается любовных ласок…

Несмотря на полное разочарование, он протянул руку и схватил Китти.

— Китти… Ну Китти, девочка моя!.. Самая красивая девушка Кентукки! — ласково увещевал он. — Ты отдашь мне первый танец на вечеринке в следующую неделю?

Легкая улыбка мелькнула на губах девушки, глаза ее озорно сверкнули:

— Это можно… Тем более, что пока никто не обратился ко мне с такой просьбой.


— Значит, вы и есть Китти? — приятным низким голосом спросила Сара Джентри, протягивая ей руку в веснушках, которая показалась Китти слишком нежной для трудной жизни на границе. — Мне кажется, по описанию Романа я везде узнала бы вас!

На ее молодом, бледном и безупречно красивом, хотя и слегка изнеженном лице засветилась милая улыбка. Пожав ей руку, Китти почувствовала, что она ей понравилась.

Они стояли на крыльце; на ястребином лице Романа застыла все та же знакомая Китти неопределенная полуулыбка. Амелия пригнула Романа пониже, чтобы обнять еще раз, и тут же послала Присциллу в открытый недавно Джозефом погреб за холодным жирным молоком.

— Вы отлично выглядите, Амелия! — сказал Роман. — И ты тоже, Китти…

Он на мгновение виновато вскинул на девушку глаза, и она ободряюще улыбнулась в ответ, понимая, что прошлого не вернешь. Просто она рада его возвращению… вместе с Сарой.

Складочки возле ее рта почти расправились от облегчения.

— Мы могли бы сегодня вечером выехать в форт, — сказал Роман, — но Сара устала… К тому же я хотел, чтобы сначала она встретилась с родственниками. Но если мы вас стесняем…

— Какой вздор, Роман Джентри! — рассмеялась Амелия. — Да я бы просто рехнулась от негодования, если бы ты не привез ее к нам! И тебе об этом прекрасно известно.

Он кивнул, мягко прикоснувшись губами к руке жены.

— Тогда я вас оставлю: пойду помогу Джозефу справиться с лошадьми.

Серо-голубые глаза Сары с любовью следили за мужем, пока он сходил с крыльца. Потом она повернулась к Китти и Амелии и несмело улыбнулась. Молодая женщина была сантиметров на восемь выше Китти, но в ней проглядывала необыкновенная хрупкость, которая стала еще заметнее, когда она сняла шляпку, открыв свои золотистые волосы с серебряным отливом на послеполуденном солнце. Они были убраны в аккуратный пучок на затылке, что подчеркивало ее изящный аристократический нос и высокие легкие скулы.

— Пойдем в дом. Ты, сразу видно, здорово устала. — Амелия пропустила ее вперед и указала на деревянную скамью с высокой спинкой.

— Да, действительно, — призналась Сара и поспешно добавила: — Но я все равно ужасно рада приехать сюда! Я так много слышала о всех вас от Романа.

В двери показалась Присцилла, размахивая деревянным ведерком с жирным молоком. Малышка уставилась на Сару с нескрываемым благоговением.

— Роман никогда не говорил, что ты такая красивая! — прощебетала она.

Сара молча улыбнулась.

— Я тут кое-что привезла для вас. Для всех. Подарки. Маленькие подарки.

— Подарки?! А мне что? — Присцилла затанцевала на месте от нетерпения.

— Вот… Ленты для волос. Роман рассказал мне о твоих косичках. — Она накрутила на палец одну из них. — А вам я привезла отрез набивного ситца.

— Очень мило с твоей стороны, — поблагодарила Амелия.

— Роман рассказал мне, как трудно достать здесь такие вещи. К тому же мы привезли еще кое-что из одежды. Да картошки… и муки.

— Муки… — простонала Амелия. — Господи помилуй! Кажется, я уже забыла вкус бисквита и белого хлеба!

Но самое приятное ждало ее впереди: в хижину вошел Роман с пачкой писем от двух старших дочерей, живущих в Виргинии. Все они чувствовали себя хорошо, все были живы-здоровы. Муж Миранды по-прежнему воевал в отрядах колониальной полиции, у Абигайл родилась еще одна дочка… Услышав эту новость, Джозеф покачал головой:

— Я, конечно, понимаю, что Господу виднее… — Он пощекотал Присциллу, и та громко захихикала.

Сара сделала попытку помочь им накрыть на стол, но Амелия даже слышать об этом не захотела:

— Только не сегодня! Вот когда станешь равноправным членом нашей семьи, делай все, что вздумается!

После ужина Джозеф с Романом вышли на крыльцо, чтобы спокойно посидеть в густеющих сумерках и обменяться последними новостями. Женщины в хижине, управившись с уборкой, тут же развернули пакеты и принялись придирчиво разглядывать каждый кусок ткани в мерцающем свете масляной лампы. Перед ними лежали отрезы набивного ситца и кусок голубовато-фиолетового шелка, который, по мнению Сары, как нельзя лучше подходил к цвету глаз Китти и гармонировал с ее нежной кожей.

— Хорошую, добротную ткань трудно достать и там, — объяснила она. — С конца войны не сыскать хлопчатобумажной материи! Но моя мама кое-что запасла на черный день…

— При первой же возможности пошлем ей свою благодарность! — заверила Амелия.

Спустя несколько минут она пошла пересыпать привезенную муку в кленовый ларь с крышкой, который смастерил Джозеф, и поставила греть воду для чая из американского лавра.

Китти погладила рукой шелк.

— Я приберегу его для торжественного случая, — сказала она.

— Скорее всего, ты будешь надевать платье из него к приезду Каллена! — Присцилла озорно вытаращила глаза.

— Каллен? — Сара повернулась к Китти. С ними она уже чувствовала себя в своей тарелке.

— Каллен Клеборн! — опередила старшую сестру Присцилла. — Он такой же скаут, как Роман, и такой же красивый, и все девушки пялятся на него! Когда он приезжает к нам, то только тем и занимается, что уволакивает Китти к ручью, а по дороге целует ее… — она перевела дыхание, — … если, конечно, уверен, что вокруг никого нет.

Саре с трудом удалось подавить улыбку, а Китти пригвоздила сестренку к полу суровым ледяным взглядом.

— Почему ты не помогаешь маме, Присс?

— Они думают, что их никто не видит, когда они целуются! — не унималась Присцилла.

— Присс! — позвала ее Амелия, и Присцилла, скорчив недовольную мину, вышла.

— Расскажи мне о Каллене, — попросила Сара, и девушки, усевшись в углу, принялись перешептываться и пересмеиваться.

Было решено, что Сара устроится вместе с Китти на чердаке и будет спать в кровати Присциллы, а для девочки вытащили старый матрац. Роман не пошел спать на открытом воздухе, как всегда делал, а растянулся во весь рост перед камином.

На чердаке все еще сильно пахло лавровым чаем: разваренный розоватый корень разжижал, по мнению Амелии, кровь и готовил организм к невыносимой летней жаре. Но какими бы целебными свойствами этот корень ни обладал, Китти он и без того ужасно понравился, и теперь она лежала полусонная, всем очень довольная; монотонный стук капель дождя по крыше убаюкивал ее. Присцилла заснула почти мгновенно, едва коснувшись подушки, а Сара все ворочалась, сон не шел к ней.

— Китти… — Раздавшийся в темноте голос был тихим и далеким, и сначала Китти показалось, что это Присси очнулась от дурного сна. Но это звала ее жена Романа.

— Что? — Она уже совершенно проснулась и, повернувшись, разглядывала кровать напротив, которая казалась ей расплывчатым, неясным пятном.

— … А ты… не боишься? Я имею в виду… здесь жить. — Слова Сары, казалось, таяли, старались затеряться, рассеяться в теплом ночном воздухе, готовые с наступлением утра зазвучать не страхом, а уверенностью.

— Индейцев? — непонимающе спросила Китти.

Последовало молчание.

— Да… — наконец донесся до нее голос Сары. — Но и всего остального. Все здесь поражает своей дикостью. Мне вообще кажется, что мы здесь можем просто исчезнуть… раствориться в этой неоглядности без следа.

Китти сразу поняла ее.

— Ты скоро привыкнешь, уверяю тебя! — успокоила она Сару. — Ведь здесь так красиво! Я хочу показать тебе одно дивное местечко. Оно на участке Романа… да и твоего тоже. Там, где ручей впадает в реку…

— Где тебя схватили индейцы? — спросила Сара.

— Да, — ответила Китти, удивившись, что Роман рассказал ей и об этом.

Они с минуту полежали молча, прислушиваясь к барабанной дроби дождя.

— Готова побиться об заклад, — продолжила Китти, — что в один прекрасный день у вас с Романом будет там свой дом.

— Может быть… — неуверенно согласилась Сара. — Ах, Китти, — вдруг вырвалось у нее, — как я рада, что Роману удалось тебя спасти!

— Я тоже! — засмеялась Китти.

— А не могла бы ты поехать со мной в форт на пару дней? — спросила Сара. — Пока мы не обустроимся и я не познакомлюсь с поселенцами…

— Конечно! Если только я вам не помешаю…


На следующий день Амелия заявила, что вполне сможет обойтись без нее, и Китти в компании Романа и Сары отправилась в Бунсборо, где навстречу им высыпало все население форта. Роман всегда был общим любимцем, и все по достоинству оценили его красавицу-жену.

С помощью Ребекки и Элизабет они распаковали вещи, и очень скоро их хижина обрела жилой вид. Подъехал фургон Джозефа, на котором он привез стол в форме бочки и стулья, которые смастерил сам. Семья Бунов выделила им табуретку, а Кэллоувэев — несколько железных кастрюль.

Каллен, который отсутствовал почти неделю, приехал в форт на следующий день. Они долго обнимались с Романом, похлопывая друг друга по спине, шутливо боролись, улыбались во всю ширь, и от обычной сдержанности Романа не осталось и следа. Он привел Каллена в свою хижину, чтобы познакомить с Сарой.

Каллен с удивлением обнаружил там Китти. Недолго думая, он стиснул ее в объятиях, не обращая никакого внимания на ее протесты. Девушка покраснела до корней волос… впрочем, объятия Каллена не были ей неприятны. Потом он опробовал силу своих чар на жене Романа, и очень скоро в этом преуспел: Сара все время смеялась, чрезвычайно довольная такой встречей.

Подоспел обед, и Роман настоял на том, чтобы Каллен остался и разделил с ними скромную трапезу. После обеда оба верхом направились к реке. Сидя на высоком берегу, они любовались чистой зеленоватой водой Кентукки; лошади с удовольствием паслись в густом клевере. На другом берегу громадный индюк, распустив радужный хвост, важно разгуливал в ярком солнечном свете.

Роман рассказал Каллену о войне на востоке, о слухах и волнениях среди племени чероки.

— Говорят, за их спиной стоят англичане.

Каллен кивнул.

— Дэниэл сказал, что ты провел зиму где-то в районе Детройта.

— Да, — ответил Каллен, — и могу поклясться, что чертовы бритты приступили к осуществлению своей грязной затеи с шоуни. Но я проехал по рекам Ликинг, Огайо… везде спокойно… пока.

— Слишком спокойно, — отозвался Роман.

Каллен пососал веточку; роскошные темные кудри упали ему на уши.

— Поскольку ты, Роман, вернулся, чтобы вести разведку в этих местах, я не удивлюсь, если Дэниэлу придет в голову послать меня на север — разузнать, что там делается. Может, даже придется проскакать до Иллинойса.

— А разве ты сможешь расстаться с Китти?

Каллен широко улыбнулся, вскинув брови в удивлении.

— Мне бы, конечно, этого не хотелось, — искренне признался он.

Роман, опершись на локти, разглядывал Каллена Клеборна сквозь щелочки между веками. Они плечом к плечу сражались в Данморской войне и поровну делили все тяготы походной жизни… Никого он так не любил, как Каллена, но его бесцеремонность с женщинами не осталась, конечно, не замеченной им.

— Надеюсь, твои намерения в отношении этой девушки окажутся более честными, чем обычно, — тихо сказал он.

Каллен вскинул голову и заговорил сквозь зубы:

— В чужом глазу соринка, конечно, виднее…

Роман покачал головой.

Каллен отбросил в сторону веточку.

— Я устал от этих разговоров! Мне казалось, что ты бросил свои евнухоидные замашки, мой милый Роман! В стародавние времена, когда мы были вместе, мне часто приходилось удивляться, для чего тебя Бог наградил этим вот клювом между ног: только для того, чтобы помочиться?

Глаза Романа угрожающе сузились.

— То, что ты задираешь юбку любой самке на своем пути, не прибавляет тебе мужественности… — сказал он еще более тихим, чем обычно, голосом.

Оба они, выпрямившись, поедали друг друга глазами, и в их напряженных позах натянутой тетивой звенел вызов. Но через минуту широкая улыбка озарила лицо Каллена, и он дружески подтолкнул Романа локтем:

— Да я вообще-то не сомневаюсь в твоих мужских достоинствах, Роман Джентри! Знаешь, сейчас, когда я подумал об этом, мне вспомнилась одна ночь… Помнишь ту милашку, которая жарила нам ростбиф… Мы тогда еще сидели в таверне в…

Теперь уже улыбнулся Роман. Он вскинул руку, призывая Каллена замолчать.

— Виноват, виноват, — признался он. — Но сейчас речь идет о Китти Джентри, которая, напомню, моя родственница.

— Я это прекрасно знаю, Роман. Между нами ничего не было, кроме одного-двух невинных поцелуев.

Роман кивнул.

— Ну, если твои намерения по отношению к ней честны, то как ее кузен я одобряю твой выбор и думаю, что он вполне достоин тебя.

Низко над водой пролетела пара чернокрылых ястребов. Сделав круг, они исчезли за зелеными макушками деревьев, заслонивших собой крутые склоны холмов на противоположном берегу. Важно вышагивая, дикий индюк исчез в прибрежных камышах, откуда время от времени слышалось его громкое призывное уханье.

— Ну а если выяснять, кто из нас лучший мужчина, — сказал Каллен, — то ты, наверное, слышал, что в ближайшее воскресенье в Хэрродтауне будут состязания по борьбе, стрельбе… скачках на лошадях?

— Дэниэл сказал мне об этом.

— Вряд ли ты рискнешь бросить мне вызов против моего черного жеребца.

Роман посмотрел на лошадь.

— Неплохой кусок конины. Он достаточно резв?

— Быстрее пука алкаша! — похвастался Каллен.

Роман притворился, что осмысливает предложение.

— Хорошо, — наконец согласился он. — Но сначала, может, попробуем себя в стрельбе?

— И в борьбе, а? — подхватил Каллен с самым невинным выражением лица.

Роман кивнул.

— Может, все же заключим небольшое пари — на всякий случай? — Теперь он уже не скрывал улыбки.

— Идет! — с размаху хлопнул его по плечу Каллен.

8

За те недели, что Сара Джентри провела в Бунсборо, она очень старалась как можно быстрее приспособиться к неустроенной жизни форта, и в этом ей с радостью оказывали помощь дружески настроенные добрые женщины, особенно Ребекка, Элизабет и Элви. Но больше всего Сара зависела от Китти. Китти, казалось, знала все на свете, и особенно то, в чем прежде Сара не испытывала никакой необходимости. Иногда ей в голову закрадывалась тревожная мысль, а смогла ли бы она вообще обойтись без Китти?

В Виргинии к ней всегда была приставлена пара девушек, занимавшихся грязной и тяжелой работой по дому, и Сара росла без всяких забот. Даже когда она вышла замуж за Романа, мать направила к ним в дом служанку Летти… Ей никогда не приходилось варить мыло, делать свечи, ткать полотно для одежды и даже готовить.

Теперь же, очертя голову бросившись в эту авантюру, Сара начала воспитывать в себе приграничную жену с такой решимостью, что это подчас превышало силы ее изнеженного организма, и она, пользуясь отсутствием Романа, давала волю слезам. Несмотря на отчаянные усилия побороть страх, на нее всегда давила тяжким гнетом эта бесконечная первозданность за частоколом форта. Однажды она попыталась рассказать о своих чувствах Роману, но он только посмеялся над ней… хоть и мягко, незлобиво, но посмеялся… И все-таки главное — она по-прежнему была с ним!

Она любила его целых четыре года до того, как он потряс и свою, и ее семью безрассудным поступком: бросил все, ради чего так долго работал — успешную адвокатскую практику, растущее уважение окружающих, — и уехал к Дэниэлу Буну; отправился с ним в джунгли, чтобы предупредить Хэррода о грозившей ему опасности, потом со своими приятелями принял участие в войне, объявленной индейцам лордом Данмором.

Ее отец, который когда-то пришел в восторг от молодого человека с многообещающим будущим, теперь приходил в дикую ярость только при упоминании имени зятя и посоветовал ей забыть о нем навсегда. Но Сара не сдалась — даже не получив от него ни одного письма в прошлом году: Роман сказал, что приедет за ней, когда появится возможность, и Сара была уверена, что он сдержит слово.

Насколько прежде Роман чувствовал себя в клетке, не находил себе места, настолько теперь он был раскованным, душевно умиротворенным, нежным с ней, терпеливым, никогда не упрекал ее в неловкости — даже когда она однажды сожгла его ужин. Она видела, как Роман счастлив здесь, в Кентукки, и была готова сделать все, чтобы не лишать его этого счастья, хотя, конечно, его дозорная служба приводила ее в ужас.

Сара больше не могла сдерживать своих чувств и однажды, когда они сидели с Китти за чашкой лаврового чая, раскрыла их подруге.

— Неужели ты не чувствуешь того же, когда Каллена нет рядом? — воскликнула она. — Неужели ты за него не боишься?

Китти однажды призналась ей наедине, что по уши влюблена в этого очаровательного шотландца. Теперь же она покачала головой:

— Нет. Может, оттого, что знаю их обоих — эти мужчины смогут постоять за себя в любых обстоятельствах.

— Ах, как мне хочется быть такой же уверенной! — прошептала Сара. — Мне кажется, я умру, если с Романом что-нибудь случится…

Китти, отставив чашку, взяла Сару за руку.

— Я тебя понимаю, Сара, но… Роман — самый сильный мужчина из всех, кого я знаю, кроме разве что папы. — Она помолчала с минуту. — Поэтому ты не должна ему препятствовать ни в чем, — добавила она.

Сара вздохнула.

— Наверное, ты права…

— Кроме того, — глаза Китти ярко вспыхнули, — там, где они, все не так, как ты себе представляешь! Там такое великолепие… такая воля! Если бы я была мужчиной, то поступила бы как Роман с Калленом. Как прекрасно скакать верхом куда глаза глядят!

Сара с трудом улыбнулась.

— К устью ручья?

Китти кивнула.

— Как-нибудь мы с тобой и с моим отцом побываем там.

— А почему Каллен не отвезет тебя туда?

У Китти от удивления расширились глаза, а щеки покрылись густым румянцем.

— Ты что! Я никогда не посмею. Ему не скажешь «нет» даже в пределах видимости нашей хижины!

И они захихикали как две девчонки, которыми, в сущности, еще и были. Сара поинтересовалась, заводил ли Каллен разговор о браке, но получила отрицательный ответ.


Май незаметно перешел в июнь, и под горячим солнцем потянулись вверх густые зеленые побеги будущего урожая. Романа с Калленом не бывало в форте по нескольку дней, иногда они пропадали на целую неделю в поисках признаков растущей активности индейцев, но вокруг по-прежнему царило затишье. Тревожное ожидание, однако, лишь усугубляло страхи, и несколько семей даже вернулись обратно на восток.

В Хэрродтауне был созван конвент для улаживания претензий со стороны поселенцев, и несколько депутатов от Бунсборо приняли в нем участие. В это время Роман находился в дозоре, а вернувшись, встретился с Дэниэлом. Оба отошли подальше, за родники.

— Никаких признаков войны? — спросил Дэниэл.

— По-моему, да.

Дэниэл довольно кивнул:

— Пока нам везет.

— Пока да. Но нужно поставить ворота понадежнее — тем более, что частокол уже сделан.

Дэниэл улыбнулся: уже не в первый раз Роман обращал его внимание на безопасность форта.

С реки задувал теплый бриз, пошевеливая ярко-зеленые всходы маиса, которые уже доходили до пояса. А дальше росли капуста и турнепс, батат и прочие овощи… радость и гордость поселенцев. Вокруг участка вились ползучие побеги лозы тыквы и арбуза, а в тени ростков маиса притаились припавшие к земле всходы тыквы-горлянки.

Дэниэл остановился, чтобы завязать шнурок на ботинке. Выпрямившись, он бросил косой взгляд на Романа. Неожиданный порыв ветра разметал его золотистые, песочного цвета волосы, которые он собирал в аккуратную косичку.

— О чем ты думаешь, Дэниэл? — спросил Роман, опережая его вопрос.

— Приехал Джим Хэррод, — ответил тот. — Привез сообщение о результатах созыва конвента. Судя по всему, большинство проголосовало за то, чтобы направить двух-трех делегатов на законодательную Ассамблею с петицией, требующей отклонить все претензии Трансильванской компании и заявляющей об их собственных правах на Кентукки.

Роман размышлял над его словами.

Вот перед ним человек, который оказал такое влияние на его жизнь, которого он всегда считал родным братом… И этот человек работает на компанию. Роман решил высказать ему все, что чувствовал.

— Извини, Дэниэл… но мне кажется, они правы.

К его удивлению Дэниэл только усмехнулся.

— Не вижу тут никакой проблемы, Роман. И не обижаюсь. То, что там должно произойти, непременно произойдет.

Роман с облегчением кивнул.

— Они избрали капитана Кларка и поручили ему отстаивать свое дело, — сказал Дэниэл.

— Джордж-Роджерс Кларк? Хороший выбор. Я с ним встречался, и мне понравилось все, что он говорил. Например, насчет того, что нам здесь необходима честная и хорошо организованная колониальная полиция. А Трансильванская компания, он уверен, ее не создаст.

— Насколько мне известно, не только Кларк завоевал их симпатии. Джим Хэррод сообщил, что они выбрали еще одного человека, которому поручают отстаивать свои права, — тебя.

Роман, вздрогнув, недоуменно уставился на него.

— Меня? — выдавил он через минуту. — Ну да… Они знают, что хоть я и считаю судью Гендерсона честным человеком, мне никогда не нравилась идея особого налога на фригольдеров и собственников в этих краях. А ты уверен, что конвент выбрал меня в делегаты?

— Да… если нет другого человека по имени Роман Джентри, — широко улыбнулся Дэниэл, явно одобряющий такой выбор.

— Но… я не могу поехать. По крайней мере, сейчас.

— Почему?

Предложение застало Романа врасплох, и он долго не мог найти подходящее объяснение.

— Без меня, с одним Калленом, ты останешься как без правой руки, — наконец проговорил он. — Этой огромной территории за глаза хватит и для двух скаутов. К тому же никто не знает, когда англичане договорятся с индейцами и выступят против нас.

— Тем более! Нам может понадобиться гораздо больше пороха, чем у нас есть. Поэтому поезжай и убеди хоть кого-нибудь… Ассамблею, Гендерсона. Кроме того, — Дэниэл фыркнул, — ты считаешь, что я уже забыл, что такое разведка? Я, конечно, слегка растолстел, но пока еще могу ездить верхом, ходить по тропе и читать условные знаки получше многих! А в мое отсутствие форт останется на Ричарде Кэллоувэе.

Дэниэл, отвернувшись, рассматривал стену из толстых бревен, в голубых глазах его проглядывала тревога.

— Я совсем не прочь выехать туда, за частокол… До сих пор вспоминаю о времени, когда я лежал на спине в зарослях клевера и пел во всю мощь своих легких… Но тогда меня почему-то никто не слушал, кроме разве что одинокого буйвола или отбившегося от стада кролика.

— И все же… — начал Роман — и осекся.

Он не ощущал полной уверенности в себе, а потому доверие, оказанное ему этими гордыми людьми, было нелегкой ношей. Но ведь Виргинская хартия предоставляет Кентукки полные права — осталось только воспользоваться ими… К тому же сейчас на карту ставились не только будущее Кентукки, но и жизни этих людей. Мог ли он ответить отказом, предать их веру в него, не сделать всего, что умел, на что был способен?!

— Должен заметить, что у тебя уже нет выбора, — сказал Дэниэл, словно отвечая на его немой вопрос.

Роман, подняв голову, посмотрел на далекий Ежевичный кряж, обвел взглядом его лесистые холмы. Жара, казалось, спрессовала воздух, от земли поднимался густой пар…

— О своей жене не беспокойся, — снова заговорил Дэниэл. — Я за ней присмотрю, можешь на меня положиться. Даю тебе слово.

Но у Сары Джентри оказался совершенно иной взгляд на это дело. Едва оправившись от потрясения, она бросилась в атаку.

— Если ты уедешь, я не останусь в форте! — заявила она с необычайной для нее твердостью.

— Сара, послушай, но я же не могу взять тебя с собой! — попытался урезонить ее Роман. — Мы поскачем сломя голову! Можешь представить, какие лишения ожидают нас на пути туда и обратно? Нет, я на это не пойду!

— А я и не собиралась ехать с вами, — огрызнулась Сара. — Пока тебя не будет, я решила пожить в семье Джентри. Они меня примут.

Роман согласился и однажды выехал из форта, чтобы переговорить об этом с Джозефом и Амелией. Вскоре дело было улажено.

— О другом и речи быть не может! — заявила Амелия.

— У меня полно дерева, мигом выстругаю еще одну кровать. На чердаке много места, хватит и для Сары, и для девочек, — поддержал ее Джозеф.

— А мы с мамой сошьем матрац! — предложила Китти, не скрывая своего восторга: Присцилла сообщила, что в доме уже есть лишний чехол.

— Когда ты уезжаешь? — спросил Джозеф.

— Как можно скорее. К утру мне нужно быть в Хэрродтауне.

— Тогда я снаряжаю фургон, и мы едем за вещами Сары сегодня же!

Амелия с Присциллой отправились в спальню искать лишний чехол для матраца, а Джозеф пошел загонять лошадей. Роман с Китти на несколько минут остались одни.

— Я так горжусь тобой! — сказала она.

Он радостно улыбнулся.

Они до сих пор хранили в себе тайну той ночи, но старались отогнать эти воспоминания в прошлое и были даже довольны, что тогда ничего не произошло. Однако несмотря на все это, между ними возникла какая-то связь, отрицать которую оба были не в силах. Китти никогда не забывала, что если бы не Роман, она навечно пропала бы в дебрях к северу от реки Огайо, став наложницей какого-нибудь вождя племени шоуни. Ну а Роман иногда думал о том, что хорошенькая кузина из семьи Джентри могла оказаться единственной в его жизни женщиной, позволяющей ему быть самим собой…

— Как ты думаешь, Ассамблея согласится с требованиями петиции? — спросила Китти.

— Наша с Кларком обязанность добиться этого, — ответил Роман.

Он уже пришел в себя, преодолев волнение.

— Китти… мне не хочется оставлять Сару надолго. Она… — Роман поискал нужное слово, — … не приспособлена к такой жизни и не чувствует себя здесь свободно, как ты. Она намного слабее тебя… Пожалуйста, позаботься о ней! Очень прошу.

Маленькая рука Китти нашла его руку.

— Я все сделаю, Роман, что от меня зависит. Обещаю.

9

Дэниэл шел по тропинке к своей хижине и остановился, чтобы полюбоваться необычайно большой медвежьей шкурой, натянутой на бревенчатой стене форта для сушки. Бун ухмыльнулся. По народным поверьям, медвежье мясо укрепляет мужскую силу, и в этом, вероятно, что-то действительно есть: два дня назад он съел бифштекс из мяса этого зверя, и вчерашняя ночь с Ребеккой не позволяла усомниться в правильности этих представлений. В последнее время он и в самом деле чувствовал себя превосходно!

В доме было полно еды, в саду зрели щедрые плоды… Наступила середина июля, подходило время уборки маиса. В конце августа или в первых числах сентября у них будет куча початков для приготовления жареных зерен!

Было воскресенье, и еще утром, читая Библию, он мысленно возносил благодарность Всевышнему за то, что нападения индейцев так и не произошло. Теперь же, когда солнце склонялось к западу, он слышал негромкое мычание коров, согнанных в стадо за частоколом форта для дойки: туда только что отправились женщины с ведрами и табуретками.

Впереди он увидел Ребекку: она шла к нему из хижины. «Господи, какая же она до сих пор привлекательная женщина!» — подумал он, чувствуя, как снова взволновалась его кровь при воспоминании о прошлой ночи. Дэниэл дотронулся до ее обнаженной веснушчатой руки, когда она подошла к нему, — только ради того, чтобы почувствовать тепло ее тела, но вдруг заметил плотно сжатый рот и тревожно расширенные глаза жены.

— Дэниэл… — Она нахмурилась. — Не знаю, куда подевалась Джемина. Она уже давно должна вернуться.

— Вернуться?

Ребекка кивнула.

— Сегодня в полдень она заявила, что жара просто невыносима и что девочки Кэллоувэев зовут ее покататься на каноэ там, сразу за фортом, а заодно и немного остыть в тени деревьев возле берега. Джемина говорила, что на днях наступила на острый черенок тростника, и у нее все еще болит пятка. Она хотела подержать ногу в холодной воде.

— И девочки еще не вернулись? — спросил Дэниэл.

Она отрицательно качнула головой.

— Может, они у Кэллоувэев? — спросил он, стараясь оставаться спокойным.

Но это ему никак не удавалось. Оглянувшись, он увидел Ричарда Кэллоувэя, спешившего ему навстречу. Дэниэл почувствовал ком в горле.

— Девочки… — выговорил наконец Кэллоувэй. — Они взяли каноэ… Кое-кто видел лодку в кустах камыша на том берегу… Джон Грасс переплыл реку, чтобы пригнать ее обратно. Я решил сразу обо всем сообщить тебе, Дэниэл.

Дэниэл кивнул.

— Поднимай людей, Израил! — крикнул он выходившему из одного из блокгаузов сыну.

Дэниэл с несколькими поселенцами поспешил к реке. Ребекка молча, стиснув зубы, следовала за ними. На берегу они увидели пустое каноэ; девочек нигде не было. Джон Флойд, землемер компании, отличный лесничий, держал ружье наготове, вглядываясь в противоположный берег.

К ним подбежал Фландерс Кэллоувэй, за ним — Сэм Гендерсон: он даже не успел смыть с щеки мыльную пену для бритья.

— Где Бетси?.. — быстро спросил он, ни к кому не обращаясь, и в голосе его дрожала надежда на то, что страшная весть не подтвердилась.

— Вы кого-нибудь видели? — спросил Дэниэл у Флойда и Грасса.

Флойд покачал головой, а стоявший рядом с ним взмыленный Джон Грасс лишь тяжело дышал, наконец тоже отрицательно мотнул головой:

— Мне бы очень хотелось увидеть их, Дэниэл, но… никаких признаков юных леди.

Дэниэл тут же распорядился: Ричарду Кэллоувэю с дюжиной верховых перейти вброд реку чуть пониже форта, а потом прочесать всю местность с низин до верховья; сам же Дэниэл с несколькими поселенцами переберется через реку на каноэ, а дальше они отправятся пешком в поисках какого-нибудь следа.

— Я с тобой, пап! — сказал Израил Бун.

— Нет, — строго возразил Дэниэл, положив руку ему на плечо. — Нужно кого-то оставить и здесь, в форте: может, это военная хитрость — заставить всех нас покинуть форт, чтобы сразу напасть на него… А ты — хороший стрелок, так что оставайся-ка, поможешь матери!

Сэм Гендерсон поднял руку, и Дэниэл понимающе кивнул: все знали, что Сэм влюблен в Бетси.

— Я могу пойти вместе с Дэниэлом, если вы, сэр, не против, — обратился к дяде Фландерс Кэллоувэй.

Старый полковник вопросительно посмотрел в сторону Дэниэла.

— Я буду только рад этому, — сказал Дэниэл.

Если он правильно помнил, Фландерс уже довольно долго отдавал на танцах предпочтение Джемине… к тому же две остальные девочки были его кузинами.

Мужчины собрались быстро: взяли длинноствольные ружья, мешочки с пулями, пороховницы. Женщины принесли им пакеты с вяленой буйволятиной, и они запихнули их за пазухи своих охотничьих рубах.

Дэниэл с Ребеккой несколько секунд постояли друг против друга.

— Побереги себя, Дэниэл, слышишь? — тихо сказала Ребекка. Глаза ее были сухими.

Дэниэл кивнул. После того как старшая дочь Сюзанна вышла замуж перед их приездом в Кентукки и осталась на старом месте, Ребекка с Джеминой сблизились еще сильнее… Никто не обидит девочку, он этого не допустит! Дэниэл хотел было дать жене клятву, но не нашел нужных слов, и просто снова растерянно кивнул ей.

Когда они перебрались на другой берег, Дэниэл разделил свою группу надвое. С собой он взял Джона Холдера — симпатичного юношу, который совсем недавно прибыл из Стаффордшира в Виргинию, и Сэма Гендерсона. Джон Флойд, Фландерс и Джон Грасс возглавляли других людей.

— Если увидите след, дайте нам знать! — сказал Дэниэл.

Отряды тронулись, внимательно осматривая каждый куст, каждый камень, каждую тростинку камыша. Первым заметил след Джон Флойд, и когда к нему подошли остальные, Сэм Гендерсон обнаружил клочок грубой полушерстяной ткани, который, скорее всего, был выдран из юбки Бетси.

К ним подъехала группа Кэллоувэя. Полковник был готов сразу броситься в погоню за индейцами, считая, что его люди верхом моментально настигнут их.

Дэниэл с ходу отмел это предложение:

— Если они почуют погоню, Ричард, они убьют девочек: изрубят томагавками как пить дать. Нет. Послушай, ведь Каллен поехал к северу по берегу реки Кентукки, и если бы он заметил поблизости хоть какие-то признаки индейцев, он вернулся бы предупредить нас. Они наверняка пришли сюда от Голубых ручьев и вернутся той же дорогой.

— По Тропе войны, — уточнил Кэллоувэй. — Помнишь случай с девушкой Джентри?

Дэниэл кивнул.

— Лучше бы тебе держаться подальше от Тропы… скачите по короткой дороге к броду на реке Ликинг, а там устройте засаду и ждите, пока они к вам подойдут. Тем временем мы очень осторожно пойдем по их следам на Тропе войны. Отыскать их ничего не стоит, но главное — спасти жизнь девочкам.

Все согласились с ним, и группа Кэллоувэя поскакала прочь. Дэниэл со своим отрядом отправился дальше по Тропе пешком. Он шагал в центре, указывая своим людям, как рассредоточиться приблизительно в шести метрах впереди него и за ним.

— Тогда от наших глаз ничто не укроется, — объяснил он.

Они продвигались с трудом, но Дэниэл, опытный следопыт, рассматривал каждую веточку, каждый сучок. Перед его глазами все стояли милое личико Джемины и помертвевшее лицо ее матери…

Еще в форте он прочел в глазах Ребекки воспоминание о похоронах их первенца, убитого индейцами. Иногда Дэниэл думал, не винит ли она его в случившемся… Но даже если это так, она никогда не упрекала его.

Отряд прошел уже около пяти миль. Стемнело, и Дэниэл был вынужден объявить привал.

— Без девочек их всего пятеро, — сказал он. — Идут они довольно быстро — вероятно, чувствуют, что мы их преследуем. Это неплохо. — Он дернул головой. — В таком случае, у них все меньше времени поозорничать с девочками.

Вдруг все они вздрогнули от собачьего лая. Дэниэл дал знак людям молча следовать за ним, и группа стала приближаться к месту, откуда он доносился. К их великому удивлению, они вышли на нескольких белокожих охотников, которые в этих дебрях строили для себя хижину. Вероятно, индейцы со своими пленницами неслышно прошмыгнули мимо них, потому что они ничего не слышали. Когда им рассказали о случившемся, трое из них вызвались принять участие в спасательной экспедиции.

Как только забрезжил рассвет, следопыты уже встали и отправились в путь. В этот день они прошагали тридцать трудных миль, и только наступившая темнота заставила их вновь остановиться.

Рано утром поисковая группа наконец вышла из чащи на широкую и гладкую Тропу войны неподалеку от Голубых ручьев. Не прошли они и двух миль, как набрели на тушу недавно убитого буйвола: громадный окровавленный зверь лежал на боку, у него были вырезаны язык и горб. Над трупом носились тучи мух.

— Примерно в двух милях отсюда протекает ручей, там краснокожие и укрылись, — сказал Дэниэл. — Ублюдки уверены, что, отмахав столько миль, теперь находятся в полной безопасности и могут спокойно жрать. И все равно будем двигаться вперед с максимальной осторожностью!

Подойдя к небольшому ручейку, впадающему в реку Ликинг, они заметили слева от себя над деревьями тонкий шлейф дыма.

По знаку Дэниэла мужчины снова спрятались в лесу и стали готовить ружья: отмерять меру пороха, заворачивать пулю в промасленную бумагу, заталкивать ее шомполом в ствол, вставлять запал… Они знали свое дело, и все это происходило споро и бесшумно.

Дэниэл, сделав жест «ждите здесь», крадучись потел вперед. Последние несколько метров он преодолел ползком, держа ружье в полусогнутой руке. Ручейки пота струились по всему его телу. А ведь были времена, когда он мог проползти по траве бесшумной змеей, готовый в любое мгновение нанести разящий удар…

Осторожно приподняв голову, он через путаницу кустов дикой смородины различил фигуры индейцев. Их и вправду было пятеро: четверо из племени шоуни и один чероки. Его Дэниэл узнал сразу: Вешатель May, в Северной Каролине он в качестве друга приходил в хижину Бунов. Узнал он и другого индейца — Большого Джима, — тоже бывавшего у него в гостях: именно он не колеблясь предал страшным пыткам сына Дэниэла, а потом убил его. От этих нечего ждать пощады…

У него перехватило дыхание, когда в дальнем конце лагеря он отыскал глазами девочек. Бетси сидела, прислонившись к стволу белого дуба, а младшие лежали на земле возле нее, положив головы ей на ноги. Дэниэлу были видны только изящный изгиб шеи и профиль Джемины.

Он с большим трудом удержал себя от того, чтобы выскочить из укрытия и напасть на похитителей, — убедившись, что с девочками пока не произошло ничего страшного. Около них находился только один индеец — охранник, остальные были заняты: один таскал хворост, другой ковырялся ножом в горбе буйвола, готовя его к костру. Чуть подальше на небольшом пригорке стоял часовой, увлеченный своей трубкой. Ружье его лежало рядом. Вешатель May нес с ручья воду.

Да, здесь они чувствовали себя в полной безопасности, определил Дэниэл, неслышно отползая назад. Возвратившись к отряду, он быстро объяснил им обстановку.

— Мы должны подкрасться как можно ближе и дружно напасть. А Фландерс с Сэмом, едва мы откроем огонь, должны как можно скорее забрать девчонок.

Все согласно кивнули, и вскоре группа оказалась всего в нескольких метрах от дерева, под которым сидели девочки; каждый из них жестами передал другому приказ приготовиться к атаке. Дэниэл, встав во весь рост, первым выскочил на лужайку, его ружье выстрелило одновременно с ружьем Джона Флойда. В то же мгновение Фландерс с Сэмом ураганом помчались к пленницам. Повалив на землю Бетси с Джеминой, они оттащили их за ствол дерева. Фанни, не разобравшись, завопила, когда Фландерс опрокинул ее и поволок за собой. Девушка брыкалась как безумная, но Джон Холдер схватил ее за руки, и они вдвоем все же отнесли ее в безопасное место.

Паля из ружей, из кустов со свистом и гиканьем повыскакивали остальные поселенцы. Индейцы бросились наутек. Дэниэл был уверен, что первым выстрелом ранил одного из них, но и этот индеец улепетывал как молодой олень.

Фландерс, увидев Джемину и своих кузин живыми и здоровыми, издал счастливый воинственный клич и вместе с другими устремился в погоню за индейцами. Дэниэл с трудом вернул их.

— Даже оружие бросили, — ткнул он пальцем на ружья индейцев.

— Я-таки достал одного! — похвастал Джон Флойд, указывая на пятна крови на земле там, где стоял индеец.

Дэниэл кивнул.

— Они отсидятся в камышовых зарослях… Ладно, пусть уходят. А нам нужно оказать помощь девочкам, если она им нужна, и поскорее доставить их домой.

Сэм Гендерсон стоял рядом с Бетси, они о чем-то тихо разговаривали и были полностью поглощены друг другом. Джемина и Фанни не отходили от Фландерса и Джона Холдера — обе в грязных и разорванных платьях, а на ногах Джемины красовались индейские мокасины: как она потом объяснила, ей дал их индеец чероки, Вешатель May, когда она не смогла идти дальше из-за раненой пятки…

К ней медленно подошел Дэниэл, глядя сверху вниз на ее перепачканное грязью и слезами личико.

— Пап… — прошептала она, — как только раздался первый выстрел, я сразу поняла, что это ты.

Он крепко обнял ее, прижал к себе.

— Мама будет счастлива увидеть тебя, доченька, — с трудом вымолвил он.


Вернувшись в Бунсборо, Дэниэл тотчас отдал приказ как можно скорее поставить в частоколе крепкие ворота.

Вскоре после приезда в форт девочек туда прибыла и кавалькада Кэллоувэя. Мужчины долго ждали возле брода, но обнаружив следы убегающих индейцев, пришли к правильному выводу, что Дэниэл со своими людьми уже вызволил пленниц.

Пару дней спустя приехал Каллен и сообщил, что небольшие банды мародеров шоуни разнесли частоколы хижин в районе реки Ликинг. Охотников в это время не было дома, и они подожгли несколько домов.

— Одна из хижин находится совсем недалеко от нас, — предостерег он Дэниэла и полковника Кэллоувэя. — Я был у Дэвида и Натаниэла Хартов: их хижину индейцы сожгли дотла. Еще и все деревья повырвали…

— Да… — протянул Дэниэл, подергивая себя за мочку уха. — Они сейчас могут уже возвращаться на свои стоянки на реке Скайото, и мы, вероятно, снова ничего о них не услышим недели, а может, и месяцы… Но что если они все-таки согласились работать на англичан? — Он недовольно поморщился. — Может, предупредить наших поселенцев за пределами форта? Пусть приедут, здесь им будет куда безопаснее!

Каллен тут же отправился к хижине Джентри, но Джозеф наотрез отказался уезжать.

— Ты только погляди, — указал он на толстую входную дверь. — Здесь даже таран бессилен! А если еще и закрыть ставнями окна… Нет, что ты, я не могу бросить ни свой скот, ни урожай. Вот Амелия…

Амелия оборвала его на полуслове:

— Как только угроза станет реальной, я с дочерьми тут же уеду в форт. Но пока не вижу причин сниматься с места… или оставлять тебя здесь одного, Джозеф Джентри. А вдруг ты умрешь с голоду? К тому же я стреляю из ружья не хуже тебя, если будет надо.

Каллен с Китти вышли из хижины.

— Прошу тебя, не рискуй! — просил он. — Не отлучайся далеко от хижины! Если грянет беда, я тут же примчусь на помощь!

Реакция других поселенцев на этот призыв была разной. Некоторые, захватив самое необходимое, тут же уехали в форт; другие, как и Джозеф, заявили, что приехали в Кентукки обзавестись собственными домами, и нет силы, способной прогнать их со своей земли. Генри Портер сказал, что пока остается со своим старшим сыном; Элви с другими детьми была уже в Бунсборо. Тайлеры решили остаться: брат Бена Тодд, такой же угрюмый и самонадеянный, только что прибыл с востока, и теперь семье с двумя отличными стрелками нечего было опасаться. К тому же Бен напомнил жене и брату, что они пользуются защитой Господа и не должны бояться дикарей.

В это время из фактории Хинкстон, одной из самых маленьких в районе реки Ликинг, в Бунсборо прибыла группа насмерть перепуганных людей. После их рассказов об убитых индейцами охотниках, о сожженных дотла хижинах паника охватила население форта. Дэниэл пытался успокоить бегущих поселенцев, убеждая их остаться.

— Мы можем принять часть ваших людей у себя, — говорил он. — И я знаю, что вам готовы оказать гостеприимство в форте Хэррод, в Сент-Асафе, в Логане…

Но беженцы не поддавались на уговоры. Вдруг десять местных поселенцев заявили о своем отъезде, и среди них — Роберт и Келли Шерилл. Через пару дней вся партия, обливаясь слезами и вознося молитвы, отправилась на восток.

— У нас осталось всего тридцать хороших стрелков для обороны форта, если что случится, — с горечью сказал Дэниэл.

Каллен пожал плечами и улыбнулся:

— По-моему, тридцать метких стрелков, если выберут правильную позицию, вполне отобьются от безумного племени шоуни, которому придет в голову шальная мысль напасть на нас.

Несмотря на витавшую в воздухе угрозу, в форте нашлись и люди, у которых не было времени на долгие раздумья. Седьмого августа состоялась первая свадьба в Кентукки: Сэмюэл Гендерсон и Элизабет Кэллоувэй обвенчались в форте Бунсборо в присутствии родственников и друзей.

Когда, всей душой отдаваясь веселью, отпуская соленые шуточки, друзья юной четы повели их наконец к той хижине, где им предстояло провести первую брачную ночь, Каллен и Китти не пошли с ними. Они выскользнули в освещенный лунным светом двор, уходя все дальше от шумного сопровождения новобрачных, от громкой музыки и криков, доносящихся из блокгауза.

Каллен, крепко схватив Китти за руку, затащил ее в густую тень за какой-то темной хижиной. Любое сопротивление сейчас казалось ей бессильным из-за кружащих голову винных паров, смешанных с его дыханием, и озноба от мысли, что в эту минуту новобрачные укладываются на свое ложе…

Каллен прильнул губами к ее рту, язык его настойчиво требовал допуска дальше, через сомкнутые зубы, и Китти даже не шелохнулась, даже не попыталась его остановить, когда его рука, проскользнув под лиф, оказалась на ее груди, а пальцы нежно затеребили сосок, отчего по всему телу разбежались горячие пульсирующие волны. Как же так, будет потом размышлять она, он касался ее в одном месте, а она чувствовала возбуждение во всем теле?.. Его поцелуи, его беснующийся язык, его пытливые пальцы делали свое дело, лишая ее сил к сопротивлению, и она лишь тихо застонала, когда он, склонив голову, прильнул губами к освобожденным от лифа грудям.

— Китти, девочка моя… сладкая моя девочка… — задыхался он, и она слышала его приглушенный радостный смех.

Выпрямившись, он вжался в нее бедрами, а руки его все сильнее притискивали к себе ее тело. Ей казалось, что теперь между ними нет никаких преград — даже одежды, что он так чудесно сливается с ее голым телом… У нее закружилась голова только от одной этой мысли, а он наклонял ее все ближе к мягкой земле, и она, изгибаясь, все сильнее прижималась к его вставшему над ней аркой телу. Вдруг она услышала чьи-то шаги на тропинке, и ее охватила паника, она тут же напряглась, выпрямилась, сердце забилось где-то в горле…

Быстро вскочив, Каллен вновь втолкнул ее в плотную, непроницаемую тень и всем телом вдавил в грубый сруб хижины, стараясь укрыть от посторонних глаз.

— Да это старуха Хоукинс… — прошептал он через несколько секунд.

Через его плечо в лунном свете Китти увидела сгорбленную бабушку, которая семенила по тропинке к своей хижине, подпрыгивая словно птичка и мурлыча что-то себе под нос. Казалось, она никогда не скроется из виду… Наконец старуха вошла в свой дом.

Каллен не выпускал девушку, все сильнее вжимая ее в стену своим мощным телом. Она чувствовала, как на лопатки ей давят грубые бревна, как вздымается и опускается его мускулистая грудь в такт дыханию, и хотя по-прежнему испытывала сладостное томление где-то между ног, ей показалось, что ее окатили ушатом холодной воды. Она не могла поверить, что они зашли так далеко… причем прямо во дворе форта, где любой мог о них споткнуться.

— Китти… Китти… девочка моя… — Он все искал губами ее рот, но она резким движением вырвалась.

— Нет, Каллен! Так нельзя.

— Хочешь, я выведу свою лошадь… — Он снова притянул ее к своему горячему требовательному телу, вызвав новую волну чувств, которым предстояло бороться с ее решительным отказом. — Я знаю одно местечко, где нам никто не помешает, девочка моя… Одну долину с такой густой травой… и река рядом… — Он нежно целовал ее, всем дрожащим телом выражая охватившее его нетерпение. — Я хочу тебя, девочка, хочу… знаешь ли ты, что я хочу тебя?!

— Да, знаю… — прошептала она, радуясь тому, что он говорил ей. — Я тоже хочу тебя, любимый… Давай поскорее поженимся, Каллен! Прошу тебя, скорее!

Прошло несколько секунд, прежде чем ее слова впечатались в его сознание, и Китти вдруг почувствовала, как он на шаг отступил от нее.

— Поженимся?! — Он уставился на нее в темноте, одна густая бровь его поползла вверх.

— Да, любимый… — затихающим голосом повторила она, все еще цепляясь за свою розовую мечту.

— Поженимся? — снова произнес он, оглядываясь, словно опасаясь, как бы в это мгновение их не подслушал сам дьявол.

Несколько долгих ужасных секунд Китти не отрываясь смотрела на него, медленно осознавая, какую ошибку совершила. Дрожь желания перешла в дрожь приступа неистового гнева: он всего лишь хотел получить от нее то, что ему было нужно! Она не ошибалась в нем с самого начала…

Каллен, одарив Китти искрометной улыбкой, сделал попытку снова обнять ее.

— Ну, у нас еще много времени впереди, чтобы поговорить о свадьбе, моя девочка! А сейчас мы…

Она оттолкнула его руки.

— Да как ты смеешь использовать меня на свои мерзкие нужды, Каллен Клеборн!

— Китти…

— Ты точно такой, как о тебе говорят! Мужчина, которому нужно от женщины только одно! — Она вытянулась перед ним, насколько позволял ей ее рост, и приказала: — Ну-ка в сторону, дай мне пройти!

Он в упор глядел на нее, и темные брови его сходились в одну линию, свидетельствуя об охватившем его гневе.

— С превеликим удовольствием! — наконец проговорил он и, резко развернувшись на каблуках, большими размашистыми шагами устремился прочь, оставив ее одну в темноте. Китти никогда еще не чувствовала себя такой несчастной…


Лошадь Каллена осторожно пробиралась сквозь густую чащу из деревьев пекан и наконец вышла на высокий берег реки. Вода внизу тихо текла по извилистому руслу, слабо мерцая серебристым светом, и Каллен, который всего полчаса назад расстался с Китти, мрачно наблюдал за ее течением. Он все еще был сильно зол и разочарован.

Существуют особые названия, кипело у него в груди, для девицы, которая намеренно дразнит мужчину, заставляет его мучиться, а потом наотрез отказывается удовлетворить, вырывая обещание жениться на ней! Будь проклята эта девчонка с фиалковыми глазами! Но все же именно она сводит его с ума, чего еще не удавалось ни одной женщине…

Соскочив с седла, он в сердцах пнул ногой булыжник, с грохотом скатившийся по крутому склону к реке. В отношениях с Китти ему не помогал весь накопленный с женщинами опыт. Нет, с молодыми незамужними девушками хлопот не оберешься, размышлял он: вечные слезы, взаимные упреки… и довольно часто под занавес приходится иметь дело либо с разгневанным братом, либо со взбешенным отцом. Нет уж, увольте! Лучше уж чья-то неверная жена, готовая все отдать и при этом молчать, или вдовушка, чья свободная постель так жаждет по ночам расстаться со своей свободой… или, на худой конец, индеанка, способная доставить удовольствие любому мужчине, ничего не требуя взамен…

Разумеется, эта девушка очаровательна, кто спорит… И ей, судя по всему, удалось вызвать в нем нежность и стремление защитить ее, чего прежде он не испытывал ни к одной из женщин… Но женитьба! Упаси Бог! Женитьба не для него, чего бы он там ни наболтал Роману… Он никогда не свяжет свою судьбу с одной женщиной — и все тут! И никаких разговоров!

Он медленно шел по берегу, погруженный в самые мрачные мысли, и в этот момент, несмотря на ружье в руках, Каллен мог стать легкой добычей любого индейца, если бы тот притаился где-нибудь в кустах. Но к счастью за ним следили лишь два любопытных енота, задрав головы, уставившиеся на него в лунном свете, которые через секунду уже скрылись в густом подлеске.

Наконец Каллен принял решение и вернулся в форт, когда первоцвет загоравшегося утра уже окрасил небо на востоке во все оттенки розового, а последние свадебные гости, спотыкаясь, расходились из блокгауза по своим хижинам. Он столкнулся с расслабленным и улыбающимся Дэниэлом, глаза которого покраснели от бессонной ночи.

— Я хочу уехать на время, — хмуро объявил ему Каллен.

— Да ты ж только вернулся! — изумился Дэниэл.

— Знаю. И все же мне нужно ехать. Неплохо бы добраться до Огайо… или даже перебраться через нее и побродить возле лагеря в Чиликоте: может, удастся все-таки выяснить, что затевают эти проклятые дикари.

Дэниэл немного подумал.

— Слушай, а ведь это не такая уж плохая идея, — наконец изрек он.

Каллен кивнул.

— Если увижу по дороге что-нибудь, угрожающее форту, тут же вернусь предупредить. Но если ничего не замечу, то вернусь нескоро.

Они пожали друг другу руки. Дэниэл, пристально вглядываясь в Каллена, сказал:

— Думаю, тебе не стоит напоминать о необходимости постоянно быть настороже…

— Я очень осторожный человек, Дэниэл! — улыбнулся Каллен. — И там даже больше, чем здесь.

Собрав свои вещи, Каллен уже через час выехал за ворота.


— Всадник с востока привез новости! — объявил Израил Бун и добавил с широкой улыбкой: — У него есть экземпляр «Виргинской газеты» с декларацией Томаса Джефферсона.

Он пришел к Джентри сообщить, что четвертого июля, то есть целых шесть недель назад, колонии объявили о своей независимости от Англии.

— Черт подери, давно пора! — вскричал Джозеф.

— Все собираются отпраздновать это событие в форте, — сказал Израил. — Полковник Кэллоувэй сегодня вечером зачитает всем текст декларации.

Когда Израил ушел, Джозеф посмотрел на Амелию. Здесь их ничто не удерживало: фуража для скота было заготовлено достаточно, а поскольку коровы должны были скоро отелиться, отпадала необходимость их доить.

— Ну, — воскликнул он, улыбаясь, — чего же мы ждем? Быстро заканчивай свои дела и едем, Амелия!

Когда через несколько минут все они влезали в фургон, Присцилла, наклонившись к сестре, прошептала:

— Может, Каллен вернулся… — Малышка подслушала разговор Китти с Сарой о ночной размолвке.

— Мне наплевать, вернулся он или нет! — прошипела Китти.

Но солгала: она чувствовала себя очень несчастной с того момента, как он оставил ее, не сказав ни слова… даже не попрощавшись.

По дороге в форт Бунсборо Китти все раздумывала над тем, что скажет ему при встрече лицом к лицу… Каллен, конечно, уже вернулся, однако это вовсе не значило, что он подойдет к ней, улыбнется как ни в чем не бывало, и все будет по-прежнему.

Но Каллен не вернулся, и она снова принялась убеждать себя, что ей в сущности наплевать на него.

С наступлением сумерек все поселенцы собрались вокруг большого костра, от которого зажгли многочисленные факелы. При свете одного из них со своего места поднялся полковник Кэллоувэй — высокий, стройный; серебристые локоны, как всегда, спадали ему на плечи. Своим звучным размеренным голосом он стал читать будоражащие душу строчки декларации на первой полосе «Виргинской газеты».

Все благоговейно затихли, когда звучали слова о том, что люди на земле рождены равными и что необходимы свободные и независимые штаты.

Будущее Кентукки все еще оставалось туманным и целиком зависело от постановления виргинской законодательной Ассамблеи. Они все еще могли остаться подданными Трансильвании, но сердца их были с людьми за горами — с теми, кто занял твердую позицию. И когда старый полковник закончил, все долго и радостно кричали, обсуждая услышанное.

Китти сидела в сторонке на траве, наблюдая, как высокое пламя лижет ночное небо. Вскоре к ней подошла Сара, села рядом.

— Я разговаривала с Ребеккой. Речь зашла и о Каллене. — Сара бросила быстрый взгляд на Китти. — Ребекка сказала, что он уехал на север, на берега Огайо — побродить вокруг лагерей индейцев. Они… не скоро ожидают его возвращения.

Китти бесстрастно сидела, положив руки на колени.

— Интересно, чья это была идея: Дэниэла или Каллена…

— Не знаю.

Обе замолчали. Китти с трудом боролась с подступавшими слезами. Она была уверена, что потеряла его навсегда, и в эту минуту ее сохраненное целомудрие уже не казалось ей таким уж большим утешением.

Сара положила руку ей на плечо.

— Ничего, все образуется! Если я и видела мужчину, сгорающего от любви к девушке, то это Каллен Клеборн и его любовь к тебе.

— Как ты считаешь, должна я была ему уступить?

Сара с минуту подумала. Ее бледное лицо в мягком отблеске пламени костра было прекрасно.

— Я уступила Роману, — призналась она.

— Да-а?!

Сара кивнула.

— А ты потом раскаивалась?

— Нет! — не задумываясь ответила Сара. — Хотя временами меня и грызли сомнения, не женился ли Роман на мне только из-за этого — из-за того, что его терзала совесть. Он очень требователен к себе.

— Я знаю, — сказала Китти, вновь невольно вспоминая проведенную с ним ночь. — Но Роман тебя обожает! — твердо сказала она. — Ты бы только видела, как он не находил себе места, как хотел поскорее привезти тебя сюда…

— Ах, Китти… дорогая Китти… — тихо рассмеялась Сара. — А мне казалось, что это я тебя утешаю…

Они порывисто обнялись.

10

Получив наконец весточку от Романа, Сара была вне себя от радости. Письмо в хижину Джентри принес землемер Исаак Шелби, ехавший в Бунсборо. Он захватил с собой и письмо для Дэниэла от Джеймса Хэррода.

— Скажите, как он себя чувствовал, когда вы видели его в последний раз? — спросила Сара с тревогой в глазах.

— Он в полном порядке, госпожа Джентри! — заверил ее землемер.

Сара отошла в дальний угол комнаты, где стоял теребильный станок для обработки льна, — подальше от посторонних глаз. Там она, сломав печать, впилась глазами в письмо, но тут же вернулась к остальным, не в силах сдержать охватившего ее возбуждения.

— Ах, наверное, и вам это будет интересно! — воскликнула она.

Китти с Присциллой подошли к ней поближе. Они с нетерпением ждали.

— «1 августа 1776 года, Ричмонд, Виргиния», — начала Сара.

— Так уже целый месяц прошел… — вздохнула Присцилла. — Может, он уже закончил свои дела и сейчас едет домой…

Сара со счастливым видом кивнула.

— Ричмонд? — переспросила Китти. — Как он туда попал? Мне казалось, что он в Уильямсбурге…

— Он здесь все объясняет, — улыбнулась Сара.

«Дорогая жена!

Я пишу эти строки в надежде, что скоро смогу отослать тебе письмо. К сожалению, мы с капитаном Кларком приехали в Уильямсбург слишком поздно: Ассамблея уже закончила работу, и мы не смогли там выступить. Но получив сообщение о нападениях индейцев на северные поселки переселенцев и о массовом бегстве из фактории Хинкстон, мы поспешили в Ричмонд, чтобы встретиться с губернатором Патриком Генри в его летней резиденции. Он дал нам пока две аудиенции, на которых мы подчеркивали желание народа Кентукки стать гражданами Виргинии, говорили об угрозе со стороны индейцев, науськиваемых англичанами; обратились к нему и с просьбой о неотложной доставке нам пороха.

Капитан Кларк оказался необыкновенно красноречивым человеком, он отстаивает наше дело с завидной убежденностью, и губернатор выслушал его с большой симпатией. Без одобрения исполнительного совета Ассамблеи мы ничего не можем сделать, но губернатор Генри организовал для нас встречу с членами этого совета, и мы поставили их в известность об острой нехватке у нас ружейного пороха.

Губернатор Генри попросил нас с капитаном остаться в Виргинии до следующей сессии Ассамблеи, которая открывается в октябре. Мы сочли его предложение вполне разумным…»

Голос Сары дрогнул, она подняла глаза, в которых мелькнуло разочарование, потом опустила их на письмо — и щеки ее сильно порозовели. — Ну… здесь дальше… Для меня и приветы всем вам.

— Тебя, наверное, сильно расстроило то, что Роман задерживается? — сочувственно спросила Китти, когда они поднялись на чердак и остались вдвоем.

Сара лишь вздохнула.

— Ах, Китти… неужели это так заметно? — Не дожидаясь от нее ответа, она торопливо продолжала: — Иногда я просто не понимаю его! Он так хотел привезти меня сюда, чтобы я была с ним рядом… Но не успели мы устроиться здесь, как он уезжает. А теперь и вовсе соглашается ждать открытия сессии Ассамблеи до октября…

— Но это не потому, что ему нравится быть в разлуке с тобой, Сара! Просто он считает порученное ему дело очень важным.

— Ты и в самом деле так думаешь? — изогнула свои черные брови Сара.

— Конечно! Будущее Кентукки зависит от таких людей, как Роман и капитан Кларк.

— Как мне хочется так же любить эту землю, как вы все… Но боюсь, что сейчас я больше всего на свете жду, когда Роман скажет: «Я одумался, Сара, мы возвращаемся домой». — Она вздохнула. — Только мне кажется, этого никогда не будет.

— Пожалуй, ты права, — согласилась Китти, положив ей руку на плечо.

Ей было жалко Сару. Она понимала, что значит страдать из-за любимого человека… До сих пор от Каллена не было никаких вестей, и каждый день приносил ей новые муки, она беспрестанно терялась в догадках, что с ним случилось. Или, может, он просто не хочет больше видеть ее?..

Сара с трудом выдавила неловкую дрожащую улыбку.

— Мне придется полюбить Кентукки так, как любит его мой муж.


Через неделю их корова отелилась, но вместо ожидаемой здоровой телочки, на которую так рассчитывал Джозеф, на свет появился болезненный бычок.

— Черт подери! — в сердцах воскликнул Джозеф. — Амелия, не знаю, дотянет ли он до сумерек!

— Будем надеяться, что наша пеструшка не оплошает… — вздохнула Амелия. — В любом случае у нас снова скоро будет молоко на столе.

Новоявленная мать словно поняла, каким слабеньким уродился ее отпрыск, и все время подталкивала его поближе к вымени.

На следующий день у бычка, кажется, прибавилось сил. На небе не было ни облачка, дул мягкий бриз, и Китти с Сарой решили посвятить весь день изготовлению свечей. Работа эта была утомительной и нудной, но вместе девушки не скучали. Леди, виляя хвостом, кругами ходила возле огня. Она то и дело хватала зубами подолы их юбок, требуя к себе внимания и ласки.

— А где Присс? — спросила Китти подошедшую мать, вытирая концом фартука пот с лица.

Амелия махнула рукой в сторону хижины.

— Я еле оторвала ее от бычка и отправила посучить пряжу.

Амелия сильно загорела, и у нее был очень счастливый вид. За лето ей удалось набрать пару килограммов, и эта легкая полнота шла ей.

— Ну а как теленок? — спросила Сара.

— Не знаю. С ним сейчас возится Джозеф. Пойду посмотрю.

В хижине Китти с Сарой увидели Присциллу, сидевшую за станком и с отвращением вертевшую колесо.

— Ну ты только посмотри, Присс, — упрекнула ее Китти, — ты все здесь перепутала! Я бы…

И осеклась. Пронзительный воющий звук — очень высокий, похожий на визг, который могла издать только собака, — разрезал воздух.

— Кто это? Леди?.. — прошептала Сара, поднимая на Китти недоуменный взгляд.

Китти охватил ужас, она понимала, что собака здесь ни при чем, она узнала этот звук — индейский клич… Через секунду раздался выходящий из самых глубин утробы дикий вопль, прерванный громким ружейным выстрелом. За ним последовал второй, отозвавшийся звонким эхом, и из рук Сары выпала деревянная тарелка, глухо ударившись об пол. Шоуни… Китти бросилась на крыльцо, опережая Сару с Присциллой.

Она шарила глазами по двору, пытаясь охватить взглядом сразу все вокруг и понять, что происходит. У нее остановилось дыхание, когда она увидела Джозефа: отец лежал на земле возле сарая, его большое тело застыло под каким-то странным углом.

Господи, он был совершенно неподвижен… Голова его упала на плечо, словно он хотел, изогнувшись, разглядеть воинов шоуни, стоявших над ним. Их сальные тела блестели на солнце… Амелия стремглав бежала к хижине, она была уже на полпути к ней, юбки хлестали ее по лодыжкам… Два индейца быстро настигали ее.

Увидев на крыльце девочек, она отчаянно замахала на них: «В хижину!!» — и тут же всплеснула своими маленькими руками, пытаясь защититься от преследователей. Они все-таки схватили ее, и нож одного из них, сверкая, снова и снова вонзался в мягкое тело…

Китти видела, как мать упала. Ей показалось, что это она так страшно завопила, но вопила не она, а Присцилла… а может, и она — Китти не была в этом уверена. Какой страшный, пронзающий душу насквозь звук!

— Мам!! — визжала малышка, и Китти вдруг увидела ее белое, совсем белое лицо, которое еще несколько секунд назад было таким розовым, таким улыбчивым… И мгновенно поняла, что хочет сделать сестра.

— Присс… стой! — крикнула она. В диком прыжке она хотела схватить ее, но было уже поздно, девочка увернулась. — Присси!! — снова заорала Китти, слетая по ступенькам крыльца вслед за ней, но в этот миг из-за угла хижины выскочил еще один индеец. Он высоко занес над головой каменный топор, издав этот мерзкий пронзительный, так потрясший их боевой клич.

После этого пропал звук, и все перед глазами Китти на долю секунды остановилось, а потом вдруг поплыло в каком-то неживом, нереальном ритме: вот прекрасная белокурая головка Присциллы, на которую опустился тяжелый томагавк, треснула как орех, и теперь она была похожа на разбитую куклу, которая медленно-медленно, почти грациозно оседает на землю… вот она уже в густой траве… В нескольких шагах индеец-фантом с поблескивающей кожей склонился, широко расставив ноги, над Амелией, и лезвие его ножа выделывает, дрожа, мелкие круги на ее голове… вот он медленно-медленно — целую вечность! — поднимает свою медную руку с зажатыми в ней окровавленными густыми черными волосами, тихо струящимися в легком бризе… Все это входило в мозг тоже неживой Китти красочной картиной: маисовое поле, огород справа от сарая, закопченный железный горшок во дворе, развешанные на ветках кизилового куста непросохшие свечи… — и все это освещалось ярким голубым небом…

Индеец возле сарая выпрямился, мышцы у него на бедрах взбугрились… Рывком он направил ружье в сторону крыльца. Неведомая сила заставила Китти оторвать присохшие к земле ноги, и она кинулась назад, услышав, как над ухом просвистела пуля, вонзившаяся с глухим хлюпающим звуком в косяк двери. В дверном проеме стояла Сара.

— Быстро в хижину! — взвизгнула она, но заметив, что та смотрит на нее ничего не понимающими глазами, одним прыжком взметнулась на крыльцо, втолкнула Сару внутрь, резко захлопнула тяжелую дубовую дверь и закрыла ее на толстую железную задвижку.

— Ставни! Закрывай ставни!! — заорала она, но Сара уже скорчилась в дальнем углу и жалко скулила.

Китти бросилась к окну на передней стене, увидела возле сарая двух индейцев и опустила массивную деревянную ставню, задвинув щеколду.

Она кинулась ко второму окну на задней стене — Джозеф гордился тем, что разместил их друг против друга, чтобы вызвать встречные сквозняки, — но к своему ужасу обнаружила там голову индейца, плечо и рука которого уже проникли внутрь. Не раздумывая ни секунды, она схватив первое, что попалось ей под руку, — тяжелый стул, выструганный Джозефом из твердого дерева пекан, и с размаху что было сил ударила им по голове непрошеного гостя.

Завыв от боли, тот отпрянул назад, а она мгновенно опустила ставню и защелкнула ее; потом, не останавливаясь ни на миг, побежала в спальню и захлопнула там последнее окно. Только после этого она тяжело опустилась возле стены, привыкая к сумеречному свету и стараясь усмирить дыхание.

Ружье… ружье… Мысль эта стучала у нее в виске. Ружье, которое папа приобрел в магазине компании, чтобы в доме было оружие, когда он куда-нибудь уходил по делам. Она тут же вернулась в большую комнату и, обхватив тяжелый приклад, сняла ружье с колышка на стене над очагом. Там же нашла мешочек с пулями, пороховницу… Помнит ли она, как это делается? Боже, дай вспомнить…

Возясь с ружьем, она разговаривала с Сарой, чтобы самой прийти в себя и успокоить жену Романа, которая, по-прежнему сжавшись калачиком в углу, что-то в ужасе бормотала.

— Ну, теперь все в порядке…

Подойдя к одной из амбразур, которые с таким искусством проделал в стене Джозеф, она вытащила затычку. Прислонив глаза к отверстию, Китти разглядывала ярко освещенный солнцем двор. Ей был виден край крыльца, вдали — железный горшок и кизиловый куст, а за ними — лес. Если изменить положение тела, можно рассмотреть сарай для рубки дров и угол другого сарая — для скота… но не было видно ни широких двустворчатых ворот, ни того, что лежит перед ними. Она не могла смотреть на два безжизненных тела во дворе. Потом… потом… она преодолеет себя, посмотрит на них, когда у нее для этого достанет сил…

Она не увидела, а скорее услышала индейца, который спускался по ступенькам крыльца. Вот он вышел во двор, и теперь она его отлично видела во весь рост: ирокез на лысой голове украшен перьями, ожерелье из них же болтается на шее… Он выставил впереди себя ружье, косясь на хижину, потом помахал рукой другим — те, вероятно, прятались в сарае.

Китти вдруг услышала, как громко, истошно замычала корова и сразу смолкла. Наступила звенящая тишина. Она осторожно протолкнула длинный ствол через амбразуру. Мушка на конце была хорошо видна. Ей показалось, что она слышит голос отца: «Самый точный прицел, черт меня подери!»

«Пусть сбудутся твои слова», — молилась она про себя, нацеливая ружье прямо в центр обнаженной груди индейца.

Когда прогремел выстрел, ее с силой отбросило на пол, но она каким-то образом ухитрилась не выпустить из рук приклада.

Через несколько мгновений она уже снова была на ногах и, прильнув глазом к амбразуре, увидела, что индеец растянулся в траве; темнокожие ноги его еще вздрагивали. Эта картина доставила ей громадное удовольствие, которое она, казалось, ощущала теперь всем своим телом. Слезы катились из ее глаз, и она изо всех сил унимала их, судорожно перезаряжая ружье.

Когда все было готово, она снова посмотрела в амбразуру. Индейцы за ноги тащили упавшего к сараю. Он уже не дергался, а был похож на безжизненный куль с маисовой мукой. Она просунула ствол через отверстие в стене. «Быстрее, быстрее… поторапливайся…» — уговаривала она себя: индейцы стояли как раз на линии прицела, а руки ее безостановочно дергались…

Она постаралась как можно лучше собраться и быстро надавила на курок. Хоть ей и удалось устоять на ногах после выстрела, ее все равно отбросило от стены на несколько шагов. Прильнув к амбразуре, она увидела, что промазала: индейцев нигде не было видно.

«Слишком поторопилась», — упрекала она себя, перезаряжая ружье. Внимательно еще раз осмотрела двор, но индейцев не увидела. Тогда она временно вернула затычку на прежнее место.

Сара прекратила что-то несвязно бормотать и лишь молча плакала, забившись в угол и обхватив длинными пальцами колени. Китти, отложив ружье, присела рядом. У нее сильно болело плечо от удара прикладом.

— Сара… Сара… — Она обняла ее, убрала с ее побелевшего лица пряди прекрасных белокурых волос. — Сара, я подстрелила одного… По-моему, убила. — Только сейчас Китти почувствовала, что и сама дрожит. — Ты слышишь меня?! Я говорю, что, кажется, убила одного из них!

Сара не отвечала, лишь моргала глазами и качала головой.

Китти посидела с ней минуту, которая показалась ей часом.

— Нужно следить за ними, — сказала она, поднимаясь. — Нельзя подпускать их близко. Но все будет в порядке! Ты пока сиди здесь.

Вдруг взор ее упал на камин; в нем еще тлели угольки после приготовления обеда, и вдруг ей вспомнились рассказы об индейцах, которые забирались на крыши и проникали в хижины через дымоходы… Она тут же подбросила в огонь несколько поленьев и раздула пламя: теперь ни один шоуни сюда не сунется.

Китти вернулась к амбразуре, вытащила затычку. Ничего нового она не заметила: во дворе было тихо, солнце по-прежнему ярко освещало его. Привязанные к веткам кизилового куста свечи раскачивались вместе с ними под порывами легкого ветерка. Но когда она вытащила затычку из амбразуры в спальне, то сразу высмотрела одного: он крался к их еще не окрепшему саду.

Индеец осторожно прошел мимо кустов смородины, оглядывая своими дикими черными глазами хижину. В отличие от других, на которых были только набедренные повязки, этот щеголял кожаными чулками. В руках он держал тяжелый томагавк, и при виде его сердце Китти больно сжалось: именно этот негодяй ударил Присциллу.

Она не могла произнести слово «убил».

Ее душили слезы. Девушка выставила наружу конец ствола. Вдруг дрожь в ногах разом прекратилась, и она уже спокойно выжидала, когда убийца подойдет поближе, потом резко нажала на курок. Отскочивший назад приклад чуть не сломал ей ключицу, но она устояла, твердо решив не падать, пока не увидит, как упадет он. И индеец рухнул — рухнул плашмя, словно подрубленное топором дерево… Ни один мускул на его лице не дрогнул.

Китти переходила от одной амбразуры к другой, останавливаясь только затем, чтобы удостовериться, хорошо ли пылает огонь в камине. Снаружи не замечалось никакого движения. Когда же она снова посмотрела через амбразуру в спальне во двор, тела индейца с томагавком там уже не было: его унесли, как и первого.

Прошло больше часа. Двор был пуст. Китти снова села рядом с Сарой, расправляя затекшую спину на грубых бревнах стены. В хижине было ужасно жарко из-за полыхающего камина и плотно закрытых окон. Вся ее блузка промокла насквозь. Сара уставилась на свои колени, капли пота выступили на ее лине. Китти похлопала свою троюродную невестку по плечу.

В чуть освещенной сумеречным светом комнате зажужжала муха. Она исчезла в луче света, потом снова зажужжала где-то… Китти закрыла глаза. Ушли ли индейцы? Может, все еще следят за хижиной? Ждут? Или все-таки убрались… Роман, правда, говорил, что их поведение непредсказуемо… Нельзя рисковать: они могли прятаться в кустах, за деревьями… Может, даже притворились, что ушли, чтобы заставить ее и Сару выйти.

Но если она продержится подольше, то сюда может нагрянуть Бен. Или его брат Тодди. Или еще кто-нибудь из форта… Вдруг за плотно сжатыми веками перед ней возникло смеющееся лицо Каллена, и сейчас, в это мгновение, она готова была отдать жизнь, чтобы почувствовать, как он обнимает ее своими сильными мускулистыми руками…

— Китти…

Она вздрогнула. Повернувшись к Саре, она увидела, что та как-то по-особому торжественно глядит на нее; лицо ее было бледным, все в капельках пота. Китти сразу почувствовала облегчение: наконец Сара хоть заговорила с ней! А то ей уж показалось, что жена Романа обезумела от страха…

— Сара… — благодарно сказала она, пытаясь нашарить в темноте ее руку.

— К… Кит… Китти, — заикаясь пробормотала та. — К-к-кажется, я… обмочилась.

Китти, поглядев на нее, расхохоталась. Она крепко обняла ее, и девушки, не выпуская друг друга из объятий, покатились по полу. Сара тоже засмеялась, но смех у нее был какой-то горький, плаксивый, хриплый, и слезы текли у обеих по щекам… Долго еще раздавался этот ужасный смех, долго лились бесшумные неостановимые слезы, долго еще они обнимали друг друга.

— Ладно… все в порядке… — Китти наконец справилась с собой; преодолевая охватившую их легкую истерику, она развязала на шее платок и вытерла слезы со своего лица, а потом и с лица Сары.

— Пошли…

Она помогла Саре встать, и они, взявшись за руки, подошли к ведерку с водой, чтобы напиться прямо через край. Потом Китти нацедила немного воды в бадью, памятуя, что воду нужно беречь.

— Бог знает, сколько нам здесь еще придется торчать. Давай-ка вымойся, а я принесу сейчас сухое белье, — сказала она.

Она вернулась к ней со свежей юбкой и чистыми трусиками.

— Вот, возьми.

Сара сняла мокрую одежду, помылась и вытерлась досуха. Руки у нее все еще дрожали, а стройные, длинные и белые как мрамор ноги поблескивали при свете огня в камине.

— Ну, что же нам теперь делать? — спросила она.

— Мм… — пыталась сообразить Китти. — Одного из них я точно убила. Может, даже двоих. Их, по-моему, осталось еще двое. Они могли уйти. Но все равно нужно быть настороже.

Сара кивнула.

— Я лезу на чердак, — сообщила Китти.

Эта мысль только что пришла ей в голову: щели, которые Джозеф оставил для вентиляции, могли служить отличным наблюдательным пунктом, откуда просматривались вся местность и лес до самого ручья.

На чердаке было темно и жарко, хоть и гораздо свежее, чем внизу. Свет просачивался сюда через щели под карнизом. Она внимательно оглядела сад, тропинку, ведущую к ручью. Ничего необычного. Легкий ветерок колеблет кусты черной смородины и молодые плодовые деревца в саду, а дальше к ручью виднеется зеленая трава с серебристым отливом. Везде все спокойно. Если Леди вернется при индейцах, подумала Китти, она непременно поднимет яростный лай, а если к тому времени индейцы уйдут, она преспокойно уляжется, как и всегда, возле крыльца.

Бросив взгляд на погреб, Китти тоже не заметила ничего подозрительного, и через минуту подкралась к другому отверстию, расположенному ближе всех к сараю. Отсюда ей было неудобно смотреть, и она, зажмурившись, прижалась щекой к грубо оструганному бревну, вдыхая его сладостный, терпкий смоляной запах. Отсюда, конечно, не увидеть отца…

Но она увидела его, и смогла вынести лишь секунду или две это жуткое зрелище — тут же на глаза набежали слезы, обожгло горло, страшная резкая боль сковала грудь. Смахивая слезы, девушка осмотрела сарай и отбрасываемую им тень, маисовое поле, огород… Никакого постороннего движения, кроме покачивания длинных стеблей.

Наконец Китти подошла к передней стенке чердака и, опустившись на колени перед вентиляционным отверстием, посмотрела во двор. Со стоном в груди она увидела лежавшую на траве Присциллу… заставила себя посмотреть туда, где лежала мать. Было так тихо… мертвая тишина, и невольная затворница задыхалась от подступившей к горлу горечи… Вдруг она заметила легкое движение: согнулся палец.

Она, вскрикнув, вскочила на ноги. Бешено заколотилось сердце. «Нет, этого не может быть! — убеждала она себя. — Нет, это разыгралось воображение…» Как могла ее мать пошевелить пальцем?!

Китти стояла как вкопанная, словно примерзла к месту, чувствуя, что глаза ее вот-вот выпадут из глазниц. Реющая оса грациозно кружилась перед ее лицом, но она сквозь дрожащий летний воздух неотрывно глядела на неподвижное тело Амелии Джентри. Потом она увидела, как медленно, безвольно двинулась, разжалась и снова сжалась кисть. Слезы заструились по щекам Китти: мама, ее мама жива…

Эти слова звенели у нее в ушах, когда она, стремительно сбежав по крутой лестнице, схватила в объятия перепуганную Сару.

— Она жива! Мама жива! Она там!

Сара покачала головой. Она не сомневалась, что на сей раз обезумела Китти.

— Я пойду за ней! — воскликнула Китти, направляясь к двери.

— Нет! — простонала Сара. — Прошу тебя, ради Бога! Они нас там подстерегают…

Китти повернулась, схватила ружье и насильно вложила его в руки отбивающейся Сары.

— Оно заряжено и готово к бою! Тебе нужно только взвести курок, прицелиться и выстрелить. Вот, становись здесь, возле двери… Мне кажется, они ушли, но если что-нибудь там случится, немедленно закрывай на задвижку дверь и никому не открывай, кроме меня… или какого-нибудь знакомого.

— Прошу тебя, не ходи! — умоляла ее Сара, приходя в отчаянный ужас.

Но Китти уже открыла дверь. Она часто заморгала от непривычно яркого солнечного света и обвела взглядом двор.

Нигде никаких признаков индейцев… Она, чуть пригнувшись, подбежала к Амелии и упала перед ней на колени.

— Мам… — прохрипела она. — Это я, Китти…

Она заметила, как одно веко матери слегка дрогнуло, как холодные пальцы беспомощно, совсем слабо, сжали ее руку. Весь фартук Амелии пропитался кровью, а Китти все смотрела на покрытую запекшейся коркой крови морщинистую кожу верхней части ее лба, где были срезаны волосы… Она чуть не лишилась чувств от такого зрелища: белый окровавленный череп Амелии. Она с усилием взяла себя в руки.

— Сейчас я отнесу тебя в хижину.

Подхватив мать под мышки и напрягая все силы, о которых прежде и понятия не имела, девушка сумела чуть сдвинуть Амелию. Та слабо застонала.

— Прости меня… прости, — бормотала Китти. — Потерпи…

Тащить ее волоком было почти невозможно… Дышать становилось все труднее… Сердце, казалось, сейчас лопнет. Проделав половину пути до крыльца, она вдруг увидела рядом с собой Сару — у той было белое как простыня лицо, а губы даже позеленели от страха. Китти лишь кивнула ей, понимая, чего стоило Саре отважиться на выход из хижины.

Вдвоем тащить было намного легче, и они наконец внесли ее внутрь. Закрыв дверь на засов, они с неимоверным трудом, совсем выбившись из сил, уложили ее в кровать.

— Там… в корзине… белье, — задыхаясь, сказала Китти Саре. — Принеси его… а я… принесу таз… воды. Боже… как нам… сейчас нужна… кора… плакучей ивы…

Прежде всего они ложечкой через едва раскрытые, распухшие губы влили ей в рот немного воды. Услышав, как она сглотнула, довольная Китти сняла с нее верхнюю одежду, обмыла и перевязала раны, из которых сочилась уже лишь темная сукровица. Потом, сняв с Амелии нижнее белье, Китти осторожно надела на нее ночную рубашку и наконец наложила небольшую влажную черепашью повязку на голову матери. Сара, не выдержав этого зрелища, отвернулась.

Веки Амелии задергались, она попыталась что-то сказать, но Китти сжала ей руку.

— Успокойся, мам, не нужно. Ты должна поспать.

Китти поманила Сару в большую комнату.

— Мне нужно убедиться в смерти папы и Присциллы, — сказала она твердым, спокойным голосом. — Я снова иду туда.

В уголке левого века Сары дернулся маленький мускул.

— Они мертвы, Китти. Не выходи из хижины. Прошу тебя…

— Но я должна! Мы думали, что и мама умерла. А что если кто-нибудь из них еще жив?

Сара, закусив губу, молча наблюдала, как Китти взяла ружье и подошла к двери.

— Будь готова сразу же закрыть ее на засов! — предупредила ее Китти.

Через секунду она уже сходила с крыльца, приближаясь к таинственным длинным теням на траве.

Она взглянула на Присциллу, пытаясь загнать назад, в желудок, подкативший к горлу жгучий ком тошноты. Ее сестра умерла, в этом не было никакого сомнения: правая сторона лица была вдавлена в череп. Они забрали и ее скальп. Над трупом носились тучи мух.

Мучительно сглатывая слюну, Китти продолжила свою скорбную миссию. Глазами она обшаривала двор, каждую секунду ожидая услышать этот невыносимый пронзительный вопль, почувствовать удар каменного топора по голове. Но вокруг было тихо. Когда она подошла к сараю, слышалось лишь назойливое жужжание мух. Китти опустилась перед отцом на колени.

У Джозефа, судя по всему, была сломана шея. Она торопливо закрыла ему веки и, инстинктивно наклонившись, поцеловала холодную щеку. Поднявшись на ноги, она увидела лежащую на земле корову с отброшенными в сторону копытами. Индейцы вспороли ей брюхо, и внутренности вывалились на траву. Там, на кишках, она увидела крошечного мертвого теленка…

Жжение в горле все усиливалось, и больше она уже не могла сопротивляться ему. Прислонившись к краю сарая, она выплеснула наружу содержимое желудка. Ее рвало до тех пор, пока не потекла желчь.

Вся дрожа, она повернула к хижине, чувствуя, как горят ее сухие, бесслезные глаза. Вдруг ей в голову пришла странно утешительная мысль: если уж ей предстоит жить — а она была решительно, бесповоротно настроена на это! — в жизни ее больше не будет ничего страшнее того, что произошло в этот день несчастий.

11

Когда наступили сумерки, Китти со вздохом облегчения увидела, как к привязи возле сарая подошли их лошади. Она опасалась, что индейцы обнаружат их и уведут с собой, но теперь, когда они вернулись с пастбища, знала, что нужно делать.

— Сегодня ночью мы поедем в форт! — объявила она.

За прошедшие спокойные часы ужас так и не исчез из глаз Сары.

— Но ведь они могут быть там… Где-нибудь притаиться…

— Да… Но там есть люди, которые знают, что нужно маме. Там у нее будет гораздо больше шансов выжить. И потом, если мы сейчас же не уедем отсюда, на рассвете они могут вернуться… и уже не вчетвером. Тогда будет поздно. Надо рискнуть, Сара, и рискнуть сейчас!

Сара подумала и в конце концов согласилась.

Как только окончательно стемнело, Китти выскользнула из хижины. Трава повлажнела, а кузнечики звонко и дружно стрекотали в общем ритме. Она осторожно кралась по двору. Луна уже сияла высоко в небе. «Сегодня ты нам помощница», — мысленно сказала она ей: при лунном свете легче будет найти тропинку к форту. Но если шоуни где-нибудь поблизости, им тоже будет легче заметить фургон… или убегающих женщин.

Кобылы при ее приближении забили копытами: занервничали, почуяв запах крови.

— Ну-ну… — нежным ровным голосом успокаивала она их, — Нелли… Молли… — и гладила их по мягким теплым шеям. Девушка старалась не глядеть на распростертое рядом тело отца, заставив себя думать о другом.

Она заметила, что рыже-пестрая корова не вернулась с пастбища: вероятно, индейцы убили и ее. Не вернулась и Леди. Китти хотела позвать ее, но не решилась. Ничего необычного в этом нет, убеждала она себя, гончие часто пропадают на день, на два — поохотиться, а потом возвращаются домой — голодные, все в репьях, отчаянно вертя хвостом…

Фургон стоял по ту сторону сарая, и она быстро впрягла лошадей: ей никогда еще не приходилось этого делать, но она много раз видела, как проделывал эту операцию отец, и потому справилась с нею. Потом забралась на скамью и, чуть слышно цокая, направила лошадей с фургоном поближе к крыльцу. Она все время оглядывалась, пристально изучая предательские тени, сердце в груди бешено колотилось. Сара ожидала ее в дверях в полной темноте: они решили не зажигать масляных ламп, чтобы не стать легкими мишенями.

— Вот, — сказала Сара. — Я принесла стеганое одеяло, чтобы подложить ей под спину.

Китти, подобрав юбки, влезла в фургон и расстелила одеяло на дне. Завязав под подбородком Амелии тесемки шляпки от солнца, чтобы повязка не съехала с головы, они вынесли ее из хижины и уложили на дно фургона.

Амелия все еще не открывала глаз и громко стонала. Китти, дрожа всем телом, упала перед ней на колени и наклонилась к самому ее уху:

— Мы едем в форт. Все будет в порядке, мам! Ты слышишь меня? Это я, Китти!

Веки матери слегка дернулись, но Китти сомневалась, что она вообще что-то слышала.

Сара принесла из хижины легкое шерстяное одеяло, и они укрыли Амелию от холодного ночного воздуха.

— Ну, теперь все… — сказала Китти. — Влезай. Я сейчас вернусь.

Она бросилась назад в хижину, схватила ружье и две последние простыни из бельевой корзины. Сбежав с крыльца, протянула ружье Саре, которая сидела сгорбившись, подавшись вперед и опустив глаза, словно не желала смотреть на бесконечную черную вереницу ожидавших их впереди деревьев. Жена Романа была бледна как призрак, руки ее заметно дрожали, но все же она молча взяла ружье и поставила его между ног.

— Нельзя оставлять их в таком виде. — Китти оглянулась через плечо. Подбежав сначала к Присцилле, она накрыла простыней ее, потом отца. Ей казалось, что она сейчас ослепнет от потоков слез… Или потеряет сознание от горя и усталости…

Но мама жива, и она должна сделать все, чтобы сохранить ее жизнь! Теперь не время лить слезы.

Дым от масляных ламп наполнял хижину мраком, ел глаза. Китти внимательно следила за движениями рук бабушки Хоукинс, отдиравшей тряпки с ран на груди Амелии Джентри. Она что-то мурлыкала себе под нос, этим, вероятно, выражая свою озабоченность.

Элизабет Кэллоувэй дотронулась до плеча Китти. На ее лице римской патрицианки отражались ужас и сострадание.

— Идемте к нам, Китти, вы должны немного отдохнуть… Дорогая… — Голос ее предательски сорвался.

Китти отрицательно покачала головой.

— Нет, не могу.

— Фанни еще не спит. Вы могли бы лечь на ее кровати, а она поспит с Кеззи. Я только уложу вас и сразу же вернусь сюда! Обещаю…

— Благодарю вас, госпожа Кэллоувэй, но я не могу, — ответила она, не отрывая глаз от лица матери. — Просто не могу.

Амелии стало труднее дышать, кожа ее приобрела восковой оттенок, но ее неукротимый дух все еще цеплялся за жизнь. Китти опустилась рядом с ней, взяла ее почти безжизненную руку — и вдруг ей почудилось, что Амелия слабо ее пожала, хотя пальцы у нее были холодными, просто ледяными, а веки так и не открывались.

Бабушка Хоукинс, работавшая с удивительной расторопностью, приложила пучок темных мокрых трав к ее ранам и снова забинтовала их. Потом она кивнула Элизабет, и они вдвоем осторожно сняли с Амелии шляпку от солнца и промокшую повязку под ней, обнажив скальпированную голову. Жуткое, чудовищное зрелище!

Побледнев, Элизабет стиснула зубы и отшатнулась, а старуха внимательно изучала темные рваные края кожи и обнаженную кроваво-беловатую корону на голове Амелии. Покачав головой, она несколько раз сглотнула и сказала:

— Нужно восстановить ей скальп, а я никогда этого не делала. Признаюсь. Но видела… как это делается, когда была совсем молодой. На сторожевых постах в Виргинии. Индейцы там часто совершали набеги, и я видела не одну голову с восстановленным скальпом.

— Н-не понимаю… — шепнула Китти.

— Нужно взять шило и точно так, как вы прокалываете им кожу для сапог, сделать вот здесь, на содранной части, несколько небольших дырочек в ряд… ну, чтобы облегчить ей страдания.

— Боже мой! — простонала Китти.

— Я слышала о таком методе, дитя мое, — поддержала старуху Элизабет. — Говорят, французы считают его лучшим лечением в таких случаях.

— Нет, что вы! — Даже от одной этой мысли Китти стало выворачивать. — Нет, с ней нельзя этого делать!

— Я видела одну женщину примерно возраста вашей матери, и она прожила еще двадцать лет после снятия и такого восстановления скальпа. Правда, волосы больше не выросли. Она носила шапочку.

— Нет! Как это варварство может ей помочь! Вы же ее убьете!

— Да, и такой исход возможен… — согласилась старуха, поразмыслив. — Но она может и выжить! По правде говоря, я ни за что не могу ручаться… Но если все сделать правильно, то вскоре все эти дырочки покроются коркой и зарастут.

Вдруг Китти почувствовала, как холодные пальцы матери слегка сжали ее руку, и с ужасом осознала, что Амелия все слышала… все поняла.

— Мам, — наклонилась она к ней поближе, голос ее неожиданно охрип. — Все хорошо! Не беспокойся! Постарайся отдохнуть. Я о тебе позабочусь. И не позволю сотворить с тобой что-нибудь подобное. Клянусь тебе!..

Дыхание Амелии становилось все более неровным, и Китти вдруг снова ощутила легкое пожатие ее холодных пальцев. Дрожащие веки ее полуоткрылись, и Китти увидела в ее глазах… ясное признание такой необходимости.

— Ты хочешь… — голос Китти ломался, отказывался повиноваться ей. — Ты хочешь сказать, что не против, если она это сделает?

Амелия открыв рот, тужилась что-то сказать, но изо рта ее выходило лишь неясное шипение. Однако Китти, пристально уставившись в ее глаза, видела в них подтверждение своих слов.

Она слышала, как тяжело, долго вздыхала Элизабет, как сглатывала слюну старуха. Пожав руку матери, она постаралась улыбнуться ей:

— Хорошо, мам… — Она задыхалась, с таким трудом давалось каждое произнесенное слово.

Решимость в глазах Амелии растаяла, и хотя они оставались полуоткрытыми, Китти теперь ничего не видела в них, кроме полного безразличия, а дыхание вырывалось из ее груди со все большим трудом.

— Делайте что хотите… — сказала Китти старухе, чувствуя, что скоро не выдержит внутренней боли, все сильнее походившей на агонию.

Бабушка Хоукинс вышла из хижины, сказав, что скоро вернется. Элизабет печально стояла рядом с Китти; чепчик ее съехал на сторону.

Вдруг они услышали снаружи голос Дэниэла, потом Ребекки.

Через минуту в хижину вошла Ребекка. Она положила Китти руку на плечо, потом отвела Элизабет в сторону, и обе принялись что-то тихо обсуждать. Китти не спускала глаз с матери. Она увидела первую слабую волну дрожи, пробежавшей по всему ее маленькому телу… ей показалось, что это обычное вздрагивание, не более. Вдруг Амелия, запрокинув голову, беззвучно открыла рот, грудь ее резко поднялась и опала. Китти закричала пронзительным, страшным воплем.

Женщины тут же подбежали к ней. Элизабет схватила Амелию за руку, а Ребекка попыталась уложить на подушку ее запрокинутую голову… Все они не сводили с нее глаз. Длинный выдох вырвался из легких Амелии, ее изуродованное тело рывком изогнулось, расправилось и замерло. «Душа отлетела», — почему-то подумала Китти.

Элизабет, бросив взгляд на лицо Китти, опустила паза.

— Да упокоит Господь твою душу, Амелия Джентри… — тихо сказала она.

Девушка медленно поникла головой на грудь матери, чувствуя, как жгучее, иссушающее горе расплавленным свинцом заполняет все ее нутро…


Израил Бун и еще несколько человек в форте рассказали о постигшей Джентри трагедии Тайлерам, когда уже наступил яркий день, и те сразу же приехали в форт: мрачный, с плотно сжатыми губами Бен и с красными от слез глазами Фэй, прижимающая к груди ребенка. Марта хныкала.

— Ах Боже мой… Китти… — снова заплакала Фэй, едва увидев пощаженную судьбой сестру.

Фанни Кэллоувэй унесла маленькую Марту из хижины, и сестры обнялись. Глаза Китти были сухи: она уже выплакала ночью у Кэллоувэев все слезы.

Бен обнял их обеих своими длинными костлявыми руками.

— Китти… моя маленькая сестренка… Да свершится воля Господа! Ему виднее… Мы теперь с тобой, мы о тебе позаботимся. Ни о чем не думай, целиком положись на меня.

— Просто не верю… — наконец, заикаясь, произнесла Фэй. — Просто не верю этому.

— Понимаю. Я тоже.

— А где Сара?

— У Ребекки. Я только что там была. Они хотят уложить ее в постель на весь день. Она помогла мне привезти маму в форт. Я бы ничего не смогла сделать без нее.

Фэй, покачав головой, снова залилась слезами.

Сообщив обо всем семье Тайлеров, Дэниэл отправил всадников с предостережением всем остальным поселенцам, и постепенно к форту стали подтягиваться люди — хмурые, с тревогой в глазах. Они ехали верхом, шли пешком, добирались на самодельных скрипучих фургонах… Дэниэл собрал их всех в северовосточном блокгаузе.

Только что приехали Генри Портер со старшим сыном Марком. Льюрен Портер, обняв отца, тихо зарыдала на пышной груди Элви: Присцилла собиралась в пятницу переночевать у Льюрен. Молодожены Бетси и Сэм стояли молча, а Мэгги Гамильтон все время подносила к лицу платочек, бросая обвиняющие взгляды на своего мужа Гораса. Жена Сквайра Буна Джей, конопатая женщина с большими, не по росту руками, не отпускала от себя детишек. Кое-кто из присутствующих раздобыл стулья, остальные стояли вдоль стен.

— Наверное, все вы уже слышали о страшной трагедии в доме Джентри, — начал Дэниэл. — Трудно словами выразить наше сострадание. Но перед тем как мы сообща решим, что делать, мне хотелось бы кое-что вам сказать.

Глаза всех присутствующих устремились на него.

— Мы с братом Сквайром на рассвете на приличном расстоянии отсюда объехали лагерь в поисках тревожных признаков или следов. Теперь, когда Роман с Калленом в отъезде, у нас не хватает разведчиков.

Услышав два этих имени, Китти вдруг болезненно остро захотела, чтобы оба молодых человека оказались здесь. Роман был не только ее другом, но и родственником. Одна мысль о его неисчерпаемой силе успокаивала девушку. И Саре он нужен… А Каллен… Сердце ее сильно ныло. Трудно было подобрать слова, чтобы выразить, как она хотела его, как нужны были ей сейчас его жаркие объятия…

— Мы скоро снова уедем, — продолжал Дэниэл, — потому что до сих пор не знаем точно, что происходит вокруг. Советую вам не выходить из форта, пока не выяснится, можно ли в полной безопасности возвращаться в свои хижины. Если у вас там остался скот, то лучше пригоните его сюда. Мы окажем вам помощь. Говоря об этом… — Он посмотрел на Бена Тайлера. — Тебе что-нибудь нужно, Бен?

Бен сделал шаг вперед. Глаза его глубоко запали на худом загорелом лице.

— Я буду вам крайне благодарен, если кто-нибудь поедет со мной к хижине Джентри, чтобы помочь привезти оттуда тела моих тестя и свояченицы, — голос его задрожал, — чтобы похоронить их здесь, за оградой форта, вместе с моей тещей так, как подобает честным христианам.

— Нет! — вырвалось у Китти, и потрясенный Бен уставился на нее разинув рот. По толпе прокатился удивленный ропот.

— Китти? — искал ее глазами Дэниэл. — Ты хотела что-то сказать?

— Я только… я хотела только сказать, что не следует привозить сюда тела папы и Присциллы. Наоборот, нужно отвезти туда мою мать… и похоронить всех троих возле нашей хижины.

— Успокойся, сестренка, успокойся! — заувещевал ее Бен. — Ты слишком измучилась… что же здесь удивительного? Оставь все мне!

Фэй, удерживая Китти, положила ей на плечо руку, но Китти резким движением сбросила ее.

— Нет, Бен, на это я не пойду! — твердо сказала она. — Я знаю, чего они сами хотели бы!

Бен нетерпеливо покачал головой.

— Об этом не может быть и речи! Я знаю, что лучше похоронить их здесь. Когда ты как следует подумаешь, ты убедишься в моей правоте.

Китти бросила умоляющий взгляд на Фэй, но та постаралась избежать его. Судя по всему, Дэниэл тоже хотел что-то сказать, но высокий сухопарый лесник Амос Уолтер опередил его.

— Если я правильно понял, — сказал он, — эта маленькая леди хлебнула немало горя… и оказалась смелее многих. Мне кажется, нужно дать ей возможность высказаться.

— И я того же мнения! — вмешалась Элви Портер, добавив: — А тебе, Бен, нечего обижаться.

Послышалось легкое шуршание юбок, и Китти, обернувшись, увидела пробирающуюся к ней через толпу Элизабет Кэллоувэй. Она встала рядом.

— Амелия Джентри была моей подругой, — сказала она, — и по-моему, Амелия хотела именно того, что сейчас предложила Китти.

Дэниэл снова посмотрел на девушку, приглашая высказаться.

— Отец с матерью знали, что могут нагрянуть индейцы, — сказала она, облизав сухие губы. — Они могли бы приехать сюда, в форт, и быть в полной безопасности. Но папа говорил, что ни одному дикарю-язычнику не удастся прогнать его со своей земли. А мама говорила, что она приехала в Кентукки, чтобы иметь собственный дом, и ни за что не хотела с ним расставаться. Будет несправедливо, если мы похороним их в каком-нибудь другом месте. Прошу вас…

Наступила короткая тишина. Тонкоскулое лицо Дэниэла стало серьезным. Некоторое время он размышлял над сказанным, потом решительно кивнул.

— В том, что она говорит, есть смысл. — Он зыркнул на Бена. — По-моему, при сложившихся обстоятельствах право окончательного решения принадлежит Китти.

Ребекка, которая пришла в блокгауз за несколько минут до этого, тихо стояла позади всех, не принимая участия в напряженной дискуссии. Теперь же, услышав слова* мужа, она послала ему благодарно-восхищенную улыбку.

Бен поджал губы.

— Должен сказать, что такое предложение связано с определенным риском для тех, кто туда отправится. Все будет легче, а главное — быстрее, если мы привезем тела сюда и здесь предадим их земле.

— Я еду! — твердо сказал Дэниэл.

— Я тоже, — отозвался Амос Уолтер.

Исаак Шелби торжественно поднял руку.

— Сочту за честь, если и меня включат в список, — с большим достоинством заявил он.

Несколько человек вышли вперед.

— Я поеду отчитать покойных, — вызвался Сквайр.

Дэниэл удовлетворенно кивнул; кроме него в итоге набралось еще двенадцать добровольных помощников. Старый полковник тоже заявил о своем желании ехать, но Дэниэл убедил его остаться — должен ведь кто-нибудь быть в форте на непредвиденный случай…

Бен еще больше помрачнел, когда узнал, что Китти тоже собирается ехать.

— Но это же такая глупость, сестра, просто безумие! Никто не знает, а вдруг вдоль дороги засели шоуни!

— Я еду! — отрезала Китти.

Бен, покачав головой, бросил осуждающий взгляд на жену, словно она была главной виновницей упрямства своей сестры. Фэй, казалось, вот-вот разрыдается.

— Как бы мне хотелось поехать с ними! — приглушенно запричитала она.

— Я понимаю тебя, — смягчился Бен, неуклюже похлопав ее по спине, — но рад, что у тебя хватает здравого смысла не делать этого. А теперь пошли домой, нужно присмотреть за Мартой.

Но Фэй стояла и так понуро смотрела на Китти, что той удалось выжать из себя слабую улыбку.

— Иди, иди… — сказала она, и Фэй, снова дав волю слезам, отправилась в хижину Кэллоувэев, где Фанни с Джеминой Бун нянчили ее ребенка.

Больше никто не возражал против намерения Китти ехать к хижине.

Она сидела рядом с Фландерсом на передней скамье фургона, на дне которого лежало тело Амелии. Дэниэл указывал путь. Пять всадников ехали следом за ним, шестеро замыкали шествие.

День выдался на славу, и Китти, как ни странно, в эту минуту отдавала себе отчет, насколько прекрасно все вокруг: зелень на берегах реки, пушистые кедры, раскидистые дубы, глянцевито-кремовая кора тополей… Вьюнки были усыпаны яркими оранжевыми цветами, да и золотарник уже совсем расцвел. Ей казалось, что эта картина навсегда впечатывается в ее мозг, ей хотелось запомнить все-все — запомнить для отца, матери, Присси…

Подъехав к хижине, они почувствовали легкий сладковатый запах разлагающейся плоти. Она чуть слышно застонала, ища глазами лежащие на солнцепеке накрытые простынями тела. Когда фургон остановился, она увидела, что кто-то — скорее всего, какое-то животное — немного стянул белую простыню с тела отца.

Фландерс помог ей слезть на землю. Она не подходила к телам близко — нет, ей просто не выдержать еще раз такого зрелища!

— Постойте здесь, пока мы убедимся, что рядом нет дикарей, — предостерег ее Фландерс, прижимая к себе локтем заряженное ружье.

Мужчины рассыпались по сторонам в поисках индейцев, двое из них вошли в хижину, чтобы и там проверить. К Китти подошел Дэниэл.

— Где ты хотела бы их похоронить, где рыть могилы? — Его глаза, обычно такие светлые, потемнели — вероятно, под наплывом воспоминаний… Сколько же могил пришлось ему вырыть? Перед сколькими могилами он скорбно склонял голову? — Должен тебе признаться, мне нравились твои родители… Роман страшно расстроится, когда обо всем узнает.

Китти кивнула. Она не могла сейчас говорить.

Девушка выбрала место за садом — небольшую естественную лужайку на взгорке, окруженную полукругом громадных старых ореховых деревьев и вишен. «Отсюда, — подумала она, — хорошо видно хижину, с этого погребального холмика…» К тому же рядом росли маленькие яблони, неподалеку от пригорка журчал ручей, а на его берегах, изящно изогнувшись, плакучие ивы спустили в воду свои ажурные ветви…

Дэниэл с Беном и Амосом Уолтером заворачивали в пучки травы тела Джозефа и Присциллы, чтобы они обрели вполне достойное последнее упокоение. Остальные рыли могилы.

Китти, взяв у крыльца плетеную корзину, вдруг почувствовала тихую радость от прикосновения к ее мягким прутьям — эту корзину сделал ее отец. Подойдя к кизиловому кусту, она собрала с нижних ветвей висевшие на нем свечи — те, что еще вчера они делали с Сарой… Боже, неужели только вчера?!

Когда все было готово, ее позвали. Китти подошла к Бену с Дэниэлом, не спуская глаз со Сквайра Буна, который перелистывал видавшую виды Библию в поисках нужных молитв.

Завернутые тела опустили в жирную черную землю, и Китти первой бросила по мягкой рассыпчатой горстке в каждую могилу. Она неотрывно глядела, как их засыпали, как округляли холмики, как втыкали грубо сколоченные топором кресты…

Бен, подойдя к ней, обнял ее за талию. На лице его выступили обильные капли пота, домотканая рубаха вся потемнела на спине от влаги.

— Я не хотел тебя обидеть, сестрица, я просто боялся за тебя. Ведь здесь далеко не безопасно.

Китти погладила его руку.

— Я знаю, Бен, знаю.

Он пошел помочь другим убраться в сарае.

К ней подошел Фландерс.

— Там, за погребом, я обнаружил собаку, — сказал он. — Я ее сам похороню.

Китти на мгновение отвернулась. Она уже догадывалась, что Леди мертва, иначе бы гончая выбежала, как всегда, с радостным лаем при приближении фургона к дому… Индейцы убивали всех на своем пути.

— Да, пожалуйста, если вам не трудно, — сказала она. — Мне бы не хотелось, чтобы она просто сгнила в лесу… Присси ее так любила… Ее все любили.

Потом к ней подошел Амос Уолтер с развевающейся по ветру шевелюрой над худощавым костистым лицом.

— Я неплохо орудую молотком и зубилом, мисс Джентри. Если вы, когда вернемся, скажете мне, какие слова хотели бы высечь на надгробиях, я постараюсь все сделать.

— Благодарю вас, мистер Уолтер, — признательно ответила Китти, — за все что вы сделали для меня сегодня.

— Не за что… — пробормотал он и, нахлобучив шляпу, отошел к сараю.

До нее донесся резкий трупный запах: это, связав веревками ноги раздувшимся корове и теленку, лошадьми вытаскивали их из сарая подальше от хижины. Китти, прикрыв рот платком, бросилась к хижине, чтобы посидеть там в уютном тусклом свете, откинувшись на скамейке с широкой и высокой спинкой. Горе словно живое существо не давало ей покоя. Она медленно обвела взглядом голубые чашки из делфтского фаянса, которыми так гордилась ее мать, висевшие под полкой исцарапанные и зазубренные деревянные ложки… На одном из деревянных колышков в стене висел фартук матери, на другом — домотканая жилетка отца…

Посидев немного, Китти начала собирать кое-какие вещи, которые хотела забрать с собой. Она сложила одежду свою и Сары в две большие корзины, машинально сунув в складки их юбок, как всегда делала при сборах в дорогу, хрупкие блюдца и чашечки делфтского фаянса. Увидев на стуле недавно законченную Присциллой вышивку, она бросила ее сверху; взяла и узорчатый сундучок — для Библии. «Нужно записать все, что здесь произошло… Может, я это сделаю завтра…» — подумала она.

Китти собрала Любимые книги матери и перевязала их кожаным ремешком. Девушка уже готова была вынести все вещи на крыльцо, где стояла корзина со свечами — ей казалось ужасно важным захватить их с собой, — как вдруг до нее снаружи донесся чей-то вопль:

— Китти!.. Китти, идите скорее сюда!

Выбежав на крыльцо, она увидела на углу хижины Израила с довольной, сияющей физиономией.

— Вы только посмотрите, кого я нашел! — крикнул он.

К ним подходила корова-пеструшка. Ее полное вымя раскачивалось, когда она врывала в мягкую землю копыта, поворачивая и наклоняя голову к большеглазому рыжему теленку, который неуклюже семенил рядом с ней.

— Они не нашли ее… шоуни ее не убили! — потрясение воскликнула Китти.

— Нет, как видите! — Израил широко улыбнулся. — Наверное, она сама ушла в чащу, чтобы отелиться. Смотрите, какая здоровая прекрасная телочка!

К ним подошел Фландерс.

— Мы отправим их в форт для вас, — сказал он. — Погрузим телку в фургон и медленно-медленно поедем. А ее мамочке придется топать за нами пешком.

Телка смешно прянула в сторону — вероятно, ей пришла охота порезвиться: она мотала головой, вертела хвостом. Китти, опустившись перед крошкой на колени в траву, нежно обняла ее. Она думала, что уже выплакала все слезы, но они потекли снова… Она все сильнее прижималась лицом к ее мягкой теплой шейке, с удовольствием вдыхая особый запах новорожденной, и вдруг та своим маленьким шероховатым язычком лизнула ее в щеку. Лицо Китти осветилось горько-счастливой улыбкой.

12

После десятидневного отсутствия Дэниэл со Сквайром въехали на лошадях в форт. Судя по всем признакам, просочившаяся в их район группа шоуни была немногочисленной, а те, кому удалось уцелеть, уже давно вернулись к себе, перебравшись через реку Огайо. Если не считать трагедии, постигшей семейство Джентри, они лишь сожгли пустовавшую в то время хижину к югу от фактории Мак-Аффи.

— Я уверен, — сказал в этой связи Дэниэл, — что их поспешному отступлению мы обязаны смелым действиям этой девушки. Иногда индейцы неохотно связываются с белыми, чтобы избежать лишних неприятностей, а Китти доставила им немало хлопот.

Известие о том, что путь домой был свободен и безопасен, все громогласно приветствовали, и многие сразу же отправились из форта по своим хижинам. Среди отъезжающих был и Бен.

— Собирайте вещички! — приказал он Фэй и Китти. Как только его распоряжение было выполнено, Китти побежала к Саре. Буны настаивали на том, чтобы Сара жила вместе с ними до возвращения Романа.

Сара все еще была очень бледной, и ее хрупкость стала еще заметнее, но она достаточно энергично сжала руки Китти.

— Боже, как я буду скучать по тебе!

— Я тоже, — призналась Китти, улыбаясь через силу. — Роман скоро вернется, и у вас будет своя собственная хижина… А я буду навещать вас здесь, в форте, когда Тайлеры будут приезжать сюда.

Сара понимающе кивнула.

Слез при расставании не было, но все равно обе очень страдали от предстоящей разлуки: истинность их дружбы подверглась суровому испытанию в те ужасные часы, которые они вместе пережили.

— Побереги себя! — сказала Сара.

— Постараюсь. А ты — себя… Ну, теперь мне лучше уйти — не хочу, чтобы Тайлеры ждали меня. — Они крепко обнялись еще раз, и Китти, резко повернувшись, выбежала из хижины.


Первые же дни, проведенные у Тайлеров, сразу показали, как трудно ей будет привыкнуть к укладу жизни Фэй и Бена. Правда, Китти уже немного жила с ними после рождения Марты, но тогда все было иначе: тогда Китти знала, что скоро вернется домой…

Их хижина была маленькой, и теперь из-за Китти здесь стало очень тесно. Так как брат Бена Тодд уже оккупировал чердак, для Китти не нашлось места, и ей приходилось жить в одной комнате с Фэй, Беном и их малышкой.

Отдавая себе отчет в трудностях, возникающих у четы, она старалась почаще оставлять Бена с Фэй наедине, взяв привычку подолгу бывать на воздухе после ужина, Ей нравилось сидеть в густых сумерках, когда уже нельзя было шить, и прислушиваться к кваканью древесных лягушек или то и дело раздававшемуся тихому мычанию коровы. По крайней мере, здесь она отдыхала от постоянного мрачного недовольства Бена.

Она вообще никогда особенно не любила своего родственника, а повседневная жизнь с ним только усиливала неприязнь. Но еще больше ее раздражал Тодд Тайлер. У него была неприятная манера вдруг без особых причин начинать жевать как корова. Он жевал и сглатывал слюну, хотя во рту у него не было ничего, кроме собственного языка. Иногда эта его странная привычка просто сводила ее с ума! Но в полное отчаяние девушка приходила от того, что на третью неделю ее пребывания в доме Тайлеров у Тодда появилась еще одна привычка: приходить к ней по вечерам в ее уединенный приют под вязом и бесцеремонно садиться рядом. Китти терпеть не могла, когда кто-то вторгался в ее одиночество, однако делала все, чтобы ублажить брата Бена. А Бен… Нельзя было съесть ни крошки, покуда он не испрашивал на это благословения Господнего, и по вечерам эти молитвы ужасно затягивались. Никому в доме не делалось исключения: приносили даже маленькую Марту — неважно, спала она или бодрствовала.

Китти вовсе не возражала против прочувствованных сердцем молитв, и она постоянно слышала их в своем доме, но… Там они были полны теплоты, душевной радости, которых здесь почему-то не было…

Ее дом… одна только мысль о нем отзывалась пронзительной болью…

К ее удивлению, в тот вечер молитвы оказались короткими. Покончив с ними, Бен объявил, что перед сном нужно обсудить кое-какие важные семейные дела. Фэй укладывала в колыбель ребенка, а когда Китти посмотрела в ее сторону, она вдруг, густо покраснев, отвернулась. Да и сам Тодд глядел на нее как-то странно своими бесцветными равнодушными глазами. Какими бы ни были эти «семейные дела», о них уже явно были осведомлены все, кроме нее…

В камине тлели розоватые угли, горели масляные лампы, а Бен, усевшись на стул, принял самый серьезный вид.

— Несколько дней назад я был в форте, — начал он, — и мне стало известно, что Дэниэл меньше чем через неделю отправляет на восток нарочного. Тодд поедет вместе с ним по личным делам и вернется сюда вместе с нашим братом Лэтамом.

— Ах вот как? — воскликнула Китти, удивляясь, какое все это имеет отношение к ней.

Ей очень хотелось спросить у него, почему он ничего не сообщил ей о своей поездке в Бунсборо, ведь она могла бы съездить с ним…

— Мы с женой, обсуждая эти дела, молились, молились долго и ревностно, — продолжал Бен. — И решили, что лучшим выходом из теперешнего положения для тебя, сестра, будет вернуться туда вместе с ним.

До нее с минуту доходил смысл сказанных им слов. Фэй все еще смотрела в сторону, а Тодд весь подался вперед. Волосы его были похожи на копну сена.

— Вернуться? — в смущении повторила Китти. — Но куда? На Ватаугу?

— Конечно же нет! — взорвалась молчавшая Фэй.

Бен поднятием руки велел ей замолчать.

— Нам кажется, что тебе лучше всего поехать к одной из своих сестер в Виргинию. Я уверен, что Абигайл и Миранда обязательно окажут тебе гостеприимство. — Он постарался придать своему голосу одновременно твердость и умиротворенность, выдавив из себя одну из своих тонкогубых улыбок.

Все это было для Китти настолько неожиданным, настолько поразительным, что она лишь беспомощно переводила взгляд со свояка на сестру, а потом на свои руки, цепко обхватившие колени.

— Если ты как следует подумаешь, то убедишься, что мы правы, — продолжал Бен. — А Тодд проводит тебя домой, ты будешь в полной безопасности…

— Домой? — вспыхнула Китти, вскинув голову. — Виргиния — не мой дом. Мой дом — Кентукки! Мой дом — Выдряной ручей!

Нахлынувшие на нее воспоминания о хижине на пригорке, о перетекающих друг в друга холмах, о ручье душили ее и, казалось, рано или поздно совсем уничтожат.

Фэй поднесла дрожащую руку к горлу, в ее глазах газели сквозило отчаяние.

— Китти, ты должна понять, что у нас недостаточно места для молодой незамужней женщины, которая… — она помялась, подбирая нужные слова, — …осталась одна-одинешенька в целом мире. — И сильно покраснела.

— Твоя сестра хочет сказать, — подхватил Бен, — что хоть мы и чувствуем свои обязательства перед тобой как перед членом семьи, мы просто не в состоянии предоставить тебе кров: ты же сама видишь, как здесь тесно! К тому же Фэй права, когда говорит, что теперь, после смерти обоих родителей, тебе здесь просто нечего делать.

— Бен позаботится о вашем доме! — торопливо вставила Фэй.

Он кивнул.

— Вы, сестры, и те две, что живут на востоке, получите равную долю, когда будет продана вся собственность. Конечно, для этого потребуется какое-то время, но заверяю тебя, что я пришлю тебе твою долю и разошлю всем остальным их часть выручки. Вот Тодд, например, выражает желание купить все, как только поднакопит деньжат…

Китти, с изумлением выслушав его последнюю тираду, медленно поднялась. Мысль о том, что Тодд Тайлер сможет когда-нибудь стать владельцем их дома на Выдряном ручье — на земле, где похоронены ее родители, — вызвала у нее такую тошноту, что она почувствовала себя плохо.

— Я никогда не соглашусь на продажу участка отца, — как можно спокойнее ответила она, хотя на душе у нее скребли кошки.

— Ты слишком измучена, — сказал Бен, — и боюсь, что мне придется все-таки настоять на своем.

Китти взорвалась:

— Ты не являешься владельцем ни одного квадратного дюйма этой земли и не имеешь никакого права на чем-то настаивать! — Она посмотрела на него сверху вниз.

— Китти! — тяжело задышала Фэй.

— Вольный язычок у женщины — совсем не то, чем следует в ней восхищаться… — холодно ответил Бен. Предательский румянец залил его худые щеки. — Я являюсь владельцем только того, что наследуют женщины через своих мужей. И полковник Кэллоувэй говорит, что здесь, как ни странно, все законно. Теперь, когда Джозефа больше нет, я как глава семьи считаю своим долгом уладить это дело по справедливости для всех.

— Я в состоянии решать за себя сама, Бен! — упрямо возразила Китти.

Лицо Бена сразу помрачнело, но Фэй, не давая ему ничего сказать, подняла руку, чтобы успокоить мужа, и он разрешил ей говорить от своего имени, отвернувшись с каменным выражением лица.

— Китти, не забывай, ты моя сестра, — сказала она, — и я люблю тебя. Я знаю, что тебе пришлось пережить. Все это просто страшно… Но ты должна смотреть правде в глаза. Мама с папой умерли… и тебе лучше всего вернуться в Виргинию, а земельный участок продать. Ты получишь за него свою долю деньгами, которые помогут тебе встать на ноги, пока ты встретишь там какого-нибудь милого молодого человека.

Тодд ерзал на стуле, словно его грубые, слишком просторные домотканые бриджи жгли ему зад. Бен сидел плотно сжав губы.

— Мы все устали, — добавила Фэй, пытаясь разрядить напряженность, как-то сгладить возникшую неловкость. — Сейчас тебе, радость моя, нужно прежде всего как следует выспаться, а утром поговорим обо всем подробнее. Утро вечера мудренее. Сама увидишь, что мы правы!

Но Китти почти не спала в эту ночь. Свернувшись калачиком в темноте, которую слабо освещали тлеющие в камине угли, отбрасывая от стен мягкие тени, она чувствовала, как рвется последняя нить, за которую она держалась, опасаясь новой боли, новых потерь. Горячие бесшумные слезы душили ее. Девушка никогда еще не чувствовала себя такой беспомощной, никогда еще у нее не было так муторно на душе.

Но к рассвету у нее появилась твердая решимость ни за что не позволять Бену продавать дом их семьи. Сжав зубы, Китти поклялась в этом самой себе. Если бы не было земли, она бы уступила и отправилась назад, на восток… но, видит Бог, она этого не хочет! Она хочет жить в своем доме на Выдряном ручье, но это невозможно… Сейчас невозможно. Ведь она одинокая слабая женщина…

Но ведь она же может что-то делать, чтобы заработать себе на жизнь! Она сильная и… не чурается работы.

К утру решение созрело, и она спокойно объявила его всем остальным. Троица уставилась на нее как на сумасшедшую.

— Да ну, все это идиотские фантазии! — фыркнул Бен.

— Лапочка, ты конечно, шутишь… — умоляюще произнесла Фэй.

— Нет, я серьезно! — упорствовала Китти, пытаясь выдавить из себя улыбку для Фэй — все же сестра… — Я очень благодарна вам за то, что вы меня здесь так долго терпели. Я вижу, что у вас ужасно тесно… На сборы мне нужно не больше часа. И если ты, Бен, проводишь меня до форта, я буду тебе очень признательна.

— Китти, мы не можем тебе этого позволить! — Фэй готова была расплакаться, но Бен бросил на жену суровый взгляд, и она затихла.

— Если она не хочет прислушиваться к тем, кто желает ей добра, пусть сама и расхлебывает последствия!

— Бен прав, — сказала Китти сестре. — Я забираю корову и телочку с собой.

Он раздул ноздри.

— Когда ее отлучат от матери, ты, надеюсь, вернешь ее нам! — заявил он. — В конце концов, Фэй имеет право на часть скота.

— Ты говорил, что намереваешься пригнать диких свиней из леса, — напомнила она.

— Совершенно верно. И когда наступит время их резать, я обязательно пришлю тебе мяса.

— К тому же у вас наши кобылы…

— Да, ты права, — согласился Бен. — Но я не знаю, как ты собираешься ими пользоваться. Когда ты сумеешь управляться с ними, я выделю тебе одну…

Они стояли, меряя друг друга взглядом. Фэй с Тоддом, кажется, в душе потешались над этой сценкой. Наконец Китти кивнула. Она уже успела привыкнуть к телочке и полюбить ее, но ей не хотелось больше об этом спорить.

— Хорошо. Когда телочку отлучат от матери, можешь приехать и забрать ее. Но имей в виду, я должна получить свою долю собранного маиса! — Едва закончив фразу, она торопливо отправилась упаковывать свои вещи.


Китти ехала в Бунсборо, сидя в дальнем конце фургона и обеими руками придерживая телочку, что было далеко не просто, так как за последние две недели она окрепла и сильно выросла. Но стоило Бену опустить ее на землю, как она тут же подбежала к матери, и обе засеменили к реке, где присоединились к другим коровам из форта, пасущимся на зеленом лугу.

Не глядя на Китти, Бен снова плюхнулся на переднюю скамью и натянул вожжи. Они въехали в распахнутые настежь ворота. Бен слез и начал сгружать на землю ее вещи, сложенные в корзину из прутьев дерева пекан, сундучок с Библией и книги матери.

Его окликали с разных сторон, но Бен лишь односложно отвечал, не отвлекаясь от своего дела. Какой-то мальчик с изумлением разглядывал их.

— Доброе утро, мисс Китти, — сказал он, приподымая бесформенную шляпу, когда Китти сползла с фургона на землю.

— Привет, Оливер! — откликнулась она.

Увидев приближавшегося к ним Сквайра Буна, она гордо задрала подбородок. Нет, она никогда не покажет, как ее всю трясет внутри!

— Добрый день, Бен… Китти, — поздоровался Сквайр и обратился к Бену: — Что, черт возьми, вы здесь делаете?

— Оставляю свояченицу с вещами здесь, в форте, — по ее просьбе, — бросил Бен, скидывая на пыльную землю последний узел. — Сестра, — сурово и печально взглянул он на нее — если передумаешь, помни, что пока ты не уехала в Виргинию, двери нашего дома всегда открыты перед тобой. Только дай нам знать — и я приеду. Я буду молиться за тебя.

Кивнув Сквайру, он цокнул языком на лошадей. Фургон, лязгая и скрипя, выехал из ворот, поднимая за собой облачка пыли. Китти все стояла перед Сквайром Буном, который с удивлением на своем добром лице глядел на нее.

Кто-то выплеснул ведро помоев возле стены форта, и кислый тошнотворный запах ударил в ноздри Китти. Кузнец молотил по раскаленному железу. Потом она увидела Мэгги Гамильтон, которая вышла из своей хижины выбить стеганое одеяло. Еще дальше две младшие девочки Буна следили за маленьким Джесси.

— Не скажете, здесь ли капитан Бун? — спросила она. — Мне нужно с ним поговорить.

Но Оливер уже обо всем сообщил ему, и к ней по тропинке приближался Дэниэл. Он шел размашисто, словно и не был обременен заметным брюшком. Бросив быстрый взгляд на выезжающий из форта фургон, он перевел его на Сквайра. Ему не впервой было встречать женщин с узлами у ворот — такое случалось каждое утро.

— Оливер! — позвал Дэниэл мальчика, наблюдавшего поодаль, чем все это кончится. — Ну-ка возьми багаж Китти!

— Куда его нести, господин Бун?

— Ко мне в хижину.

— Нет-нет, к вам я не пойду! — запротестовала Китти. — У вас и без меня живет Сара. К тому же столько детей…

— Давай-ка вначале поговорим, — предложил Дэниэл.

Солнце косыми лучами розовило его высокие рельефные скулы и высвечивало беспокойство в глазах.

Взяв под локоть, он проводил ее до ближайшего блокгауза, где они увидели полковника Кэллоувэя: он сидел с пером в руках над своими толстыми гроссбухами, выписывая в колонку цифры. Увидев Китти, Кэллоувэй встал.

— Наконец-то вы приехали навестить нас! — тепло улыбнулся он. — Ну, как дела у Тайлеров? Все живы-здоровы? А как поживает эта ваша милая телочка?

— Я… я привезла ее с собой, полковник, — робко ответила Китти.

Кустистые брови старого полковника поползли вверх. Дэниэл, пододвинув кустарный стул, знаком предложил Китти сесть.

Она рассказала им обо всем как смогла: просто и без утайки.

— Я не виню в этом ни Бена, ни сестру, — сказала она. — Может, и я поступила бы точно так на их месте… Но я не хочу возвращаться в Виргинию! И не желаю продавать принадлежащую мне землю…

Дэниэл, кивая, углубленно размышлял над ее словами.

— Я не боюсь никакой работы! — сказала Китти, но в горле у нее запершило, и она осеклась. Потом начала снова: — Я способна заработать себе на жизнь, на еду, на ночлег… Я могу работать в саду. Умею ткать и шить. Моя корова даст мне достаточно молока и масла, и я буду даже рада поделиться с…

Дэниэл со старым полковником обменялись взглядами. Потом полковник, шумно отодвинув стул, подошел к ней.

— Дитя… — сказал он очень серьезно. Протянув ей руку, он поднял ее на ноги, потом порывисто и крепко обнял, как когда-то обнимал ее родной отец… Она с трудом сдержала слезы, а он похлопал ее своей большой рукой с узловатыми и мозолистыми, но женственно-мягкими пальцами. — Хватит! — голос его дрожал. — Не будем больше говорить об этом. В нашей хижине для тебя всегда найдется место. Видишь ли, нам все время не по себе с тех пор, как нет Бетси. Но у нее теперь своя семья… Так что ты нам всем здорово поможешь. Пошли, я провожу тебя. Фанни тебя устроит наилучшим образом!

— Полковник… — Китти чувствовала, что у нее дрожит нижняя губа: она прекрасно знала, как тесно у них в хижине. — Я не хотела бы навязываться…

— Навязываться?! — Он нахмурился. — Джозеф Джентри был нашим другом. Как же его дочь может навязываться нам или стеснять нас, семью Кэллоувэев?

Дэниэл улыбался во всю ширь:

— Я попрошу Израила отнести твои вещи!

Итак, все было решено… Едва увидев Китти, Фани радостным воплем выразила свой восторг, а Элизабет, подбежав к ней, крепко обняла ее: она с самого начала настаивала на том, чтобы Китти непременно остановилась у них.

— Место у нас есть! Кровать Бетси, она ведь теперь замужем.

На протесты Китти Фанни заверила ее, что вовсе не против снова спать в одной кровати с Кеззи. Фландерс и старший сын Кэллоувэев Калеб жили в соседней хижине вместе с двумя юношами, недавно приехавшими в форт. Малышка спала в одной кровати со старым полковником и Элизабет, а у детишек поменьше были свои маленькие кроватки на колесиках.

— Все будет просто превосходно! — заверила ее Элизабет.

Как только Саре сообщили, что Китти сейчас в форте, она тут же поспешила к ней. Подруги вышли за ворота, чтобы посидеть в тени старого вяза и поболтать без посторонних ушей: только Саре могла доверить Китти свои чувства, рассказать, какую ненависть вызывали у нее Фэй и этот противный Бен.

— Я должна была давно догадаться об этом и не пускать тебя к ним! — раскаивалась Сара. На ее щеках вновь играл румянец, у нее был вид отдохнувшего человека. — А когда вернется Роман и мы переедем в собственную хижину, ты будешь жить у нас. В конце концов, мы все из семейства Джентри! Твое настоящее место — у нас.

— Хорошо, — не стала спорить Китти. — Посмотрим.

Хоть эта идея выглядела весьма соблазнительно, инстинкт подсказывал ей, что после возвращения домой Романа им с Сарой несомненно понадобится уединение.

Наступил октябрь с его теплыми погожими днями и прохладными ночами, и в листве деревьев Ежевичного кряжа и вдоль реки проступили багряные осенние краски. Кое-где уже оголились ветки.

В поле собрали маис и разложили его у стен форта для просушки. Собрали и последние овощи, их нужно было тоже высушить и заготовить на зиму. Дичь, которую принесли охотники, засолили в больших бочках. Китти трудилась наравне со всеми и в самой хижине, и во дворе: ей это было просто необходимо.

Она часто вспоминала о Каллене, но у нее не хватало мужества спросить Дэниэла, не прислал ли он для нее весточки. Его уже так давно здесь не было, и Китти пришла к печальному выводу, что стала ему безразлична. «Но ведь это только на пользу мне! — убеждала она себя. — Если бы я тогда очертя голову доверилась ему, то сейчас наверняка качала бы младенца… Сколько девушек уже прошли через это!»

Но по ночам, лежа в кровати с открытыми глазами, Китти подчинялась острой как агония боли и воображала все, что могло с ним случиться: его могли захватить индейцы и убить после страшных пыток… его мог задрать медведь. Или буйвол — известны случаи их нападения на охотников. Его мог сбросить его чудный вороной конь, и тогда он с переломанными костями лежал сейчас в поле, ожидая медленно наступающей смерти… «Боже, сколько ужасных возможностей, сколько встреч со смертью!» — думала она и, зарывшись лицом в подушку, беззвучно плакала. Если бы она точно знала, что с ним ничего не случилось, ей было бы гораздо легче смириться с мыслью, что он не хотел ее больше видеть, лгала она себе.

В один из ветреных дней середины октября они с Фанни, захватив с собой пару корзин, отправились в небольшую рощицу неподалеку от ручья: оттуда был хорошо виден форт. Собирая с земли высохшие орехи, девушки весело смеялись и разговаривали. И хотя сердцевина в этих орешках была совсем крошечной и было ужасно скучно ее выковыривать, все же какой чудесной, просто восхитительной добавкой были они к пудингу с хурмой, если покрыть их медовой глазурью! Просто сами в рот просятся! Скорлупу они тоже не выбрасывали: как следует прокипятив ее в воде, можно было получить краситель коричневого цвета.

— Боже, сколько же их здесь! — воскликнула Фанни, ползая вокруг на коленях и собирая орехи в фартук. Потом она вытряхивала их в корзину.

— В этом году их уродилось гораздо больше, чем в прошлом, — отозвалась Китти.

Вдруг до нее донесся стук копыт. Подняв руку, она заставила Фанни замолчать. Пробираясь сквозь частокол деревьев, она прижимала к себе фартук, ставший сумкой для орехов.

Сердце ее предательски заколотилось, под ложечкой неприятно засосало… Выйдя на опушку, она увидела черную лошадь с роскошной развевающейся гривой; бока ее лоснились от пота. Но Китти не спускала глаз с седока, который так ловко и красиво держался в седле, как мог только…

— Каллен… — еле слышно прошептала она.

Их разделяли какие-нибудь тридцать метров. Кал-лен, сдвинув шляпу на затылок, сидел словно влитой на потной лошади, которая громко стучала копытами, выпуская пар из ноздрей. На лице его пробилась короткая бородка, а в обычно таких бесшабашно-веселых серых глазах сквозила тревога. Он решительно направил коня к Китти — как ей показалось, чтобы больше никогда не расставаться с ней…

От неожиданности руки ее разжались, и орешки покатились с фартука на землю. На девушке была самая старая юбка. Она уже давно выцвела на солнце, и к ней там и сям пристали листочки и мелкие сучки. Луч солнца, упав на ее черные волосы и выискав среди них тщательно запрятанную рыжую прядь, играл на похудевшем лице, а фиалковые глаза сияли от радости, от того, что она снова видит его…

Каллен, соскочив с седла, подбежал к ней. Спотыкаясь о рассыпанные орешки, он привлек ее к своей широкой мускулистой груди. Китти ощущала и жадно вдыхала запах его лошади, его пота… Господи, как же он был приятен — запах, исходивший от этого мужчины!

— Китти… Боже мой! Китти, девочка моя! — Он нежно поцеловал ее, чуть поцарапав гладкую кожу колючей щетиной. Отстранившись, Каллен изучал лицо Китти, мягко касаясь его кончиками пальцев, а заодно и вытирая слезы, которые помимо ее воли струились по щекам.

— Ты жива, девочка моя… — Он не сводил с нее глаз. — Любовь моя… сердце мое…

— Да, — ответила она. — Я пока жива, но остальные…

— Я знаю, о Боже, я знаю все! — Он сильнее прижал ее к себе, приглаживая большими квадратными ладонями ее волосы. — Я обо всем узнал, когда приехал в Хэрродтаун… и сразу же поскакал сюда. — Голос у него охрип, но он осыпал ее поцелуями, словно попавшего в беду ребенка, ласково обнимал и гладил по спине, по плечам. — Да простит меня Господь, что я не оказался рядом, когда был так нужен тебе! Ты слышишь меня, девочка моя? Мы с тобой немедленно обвенчаемся, я ни за что не приму от тебя отказа!.. слышишь?

Она, подняв голову, посмотрела ему прямо в глаза. Китти знала, что любит его, но ей и в голову никогда не приходило, что она так сильно его любит…

— Я согласна… — чуть слышно прошептала она.

13

Каллен хотел обвенчаться как можно скорее, на этой же неделе, но Сара, не скрывая восторга по поводу такого события, не одобряла спешки.

— Как можно организовать достойную свадьбу за три дня?! — возмущалась она. — Во-первых, нужно сшить подвенечное платье…

— И ночную рубашку, — вставила Элизабет. — Во-вторых, подготовить для новобрачных хижину.

— И Роман должен приехать, чтобы увидеть все собственными глазами! — добавила Ребекка Бун.

Китти, со всем соглашаясь, считала, что всякая предбрачная суета неприлична, принимая во внимание недавнюю смерть ее родителей и сестренки. Должно пройти не меньше года — из уважения к самому величию Смерти, иначе… она этого не простит.

— Ничего не поделаешь, дитя! — успокаивала ее Элизабет. — Жизнь здесь идет быстрее… Так оно и должно быть.

В черных глазах Ребекки светилась торжественная решимость:

— Но если твои друзья и соседи хотят отметить такое важное событие в твоей жизни, то зачем им в этом препятствовать? Ведь ты сама этого хочешь, и Каллен этого хочет!

— Нет, — твердо ответила Китти, — я этого не хочу!

И назвала дату бракосочетания — 23 декабря.

Женщины сразу же взялись за подготовку к свадьбе. Из сундука извлекли отрез фиолетового шелка, который Сара привезла Китти из Виргинии, и все сразу согласились, что он как нельзя лучше подходит для подвенечного платья. А потом все вместе тайно принялись шить стеганое брачное одеяло: каждая из женщин приносила свой кусок с облюбованным узором и вышитым в уголке своим именем.

— Амелия так хотела, чтобы у Китти была роскошная свадьба! — сказала Элизабет мужу. — И я сделаю все, чтобы оправдать ее ожидания.

Дэниэл был ужасно рад, что Каллен наконец вернулся, хотя от скаута не было никаких особых вестей за все недели его отсутствия. Он перебрался через реку Огайо, близко подходил к индейским лагерям возле Шиото и Майами, даже видел дым от их костров, чувствовал доносившийся оттуда запах пищи.

Каллен видел их небольшие отряды по шесть-семь человек, которые, скорее всего, выходили на охоту. Но пару раз он заметил, как к индейцам приезжали английские офицеры — поесть и выкурить по трубочке, а также поговорить с вождем Маисовым Стеблем и его советниками. Они прибыли с севера, с главного оплота англичан в Детройте — в этом Дэниэл был согласен с Калленом.

Каллена сразу же начали использовать: он часто уезжал на разведку, пропадая по нескольку дней, но Китти всегда знала, когда он возвращался: слышала, как Каллен бешеным галопом въезжал через ворота, и, выбежав на крыльцо хижины Кэллоувэев, с величайшей радостью наблюдала, как он, ловко управляя горячим скакуном, совершает по территории форта большой круг.

Шляпа его всегда была где-то на затылке, а на лице сияла невероятно лучезарная улыбка. Он обычно махал ей рукой, и Китти устремлялась ему навстречу; Каллен перехватывал ее перед лошадью, крепко обнимая, усаживал перед собой на седло, и они вместе кружили по двору, а он в это время нашептывал ей на ухо ласковые слова… слова, заставлявшие ее густо краснеть, а сердце — сжиматься от любви к нему.

За две недели до свадьбы Китти упросила его отвезти ее на Выдряной ручей. Все вокруг было тихо, и он согласился.

Девушка впервые приехала туда после похорон своих родных. Амос Уолтер сдержал свое слово и сделал три отполированных до глянца надгробия из известняка, на которых выбил надписи. Опустившись в траву на высохшие листья, Китти провела ладонью по буквам, складывающимся в их имена, даты рождения и смерти…

— Господи, как мне жаль, девочка моя… — шептал Каллен, стоя рядом с ней. Волосы его трепал ветер. — Господи, как мне действительно жаль…

По-прежнему жила в ее душе глубокая острая боль, но она уже не плакала и, просыпаясь по утрам, не убеждала себя, что наяву ничего не было, просто приснился страшный сон…

Китти поднялась, постояла рядом с Калленом, понимая, зачем приехала сюда: показать им, что она жива и здорова.

Они вошли в хижину. Все было на месте.

— Мне бы хотелось увезти для нас сделанную отцом мебель, — сказала она Каллену. — И, по-моему, мама не станет возражать, если я прихвачу кое-что для кухни.

Каллен, притянув ее к себе, нежно поцеловал.

— Покажи, что тебе нужно. Я пригоню фургон, Фландерс с Израилом помогут. Мы заберем все, что ты захочешь.

Китти собрала большие горшки и черпаки с длинными ручками, оловянную и деревянную посуду, большую деревянную бадью, вырезанную из ствола дерева конского каштана. Еще предстояло забрать шкаф для белья, скамью с высокой спинкой… Да не забыть маленькое зеркальце матери на стене.

Взяв Каллена за руку, девушка отвела его в уютную спаленку, где они постояли перед высокой, с такой любовью сделанной кроватью.

— И это нам пригодится, — сказала она.

Со времени своего возвращения Каллен никогда не искушал ее. Только однажды, прикоснувшись к ее грудям, съехал руками к ягодицам, несмотря на все ее протесты. Вот и теперь он просто нежно целовал ее, проявляя терпение, которого она прежде за ним не замечала. Китти отлично понимала причину этого: Каллен дает ей время подготовиться…

— Я так люблю тебя, девочка моя… — сказал он странно охрипшим голосом, и на лице его появилось какое-то дикое, неистовое выражение.

Они держали друг друга за руки, и Китти все крепче сжимала его ладони пальцами. Потом-то она поймет, что захотела приехать с Калленом на Выдряной ручей, чтобы побыть вдвоем с ним в этом самом любимом своем месте, полежать на этой кровати, получить благословение лежавших когда-то на ней родителей… Ее не отпускала мысль о том, что она могла умереть в тот катастрофический день, так и не узнав, что это такое: лежать рядом с любимым мужчиной. Но сейчас они легко, не сговариваясь, подошли к кровати — так же легко, как встает над головой солнце, как начинается дождь…

Он поцеловал ее, и в обоих взметнулось долго подавлявшееся возбуждение. Губы его разжали ее губы, его язык проник глубоко в ее рот, страстно все там обследуя; он прикасался к ней, и от этих прикосновений по всему ее телу разбегались жаркие волны. Она чувствовала, как дрожат его напрягшиеся мускулистые бедра, и он, взяв ее безвольную, вялую руку, дотронулся ею до распухшего бугра, свидетельствовавшего о его нетерпеливом желании… Ее плоть вспыхнула в ответ.

Он сорвал с нее блузку, обнажил ее по пояс, и, приподнимая на руках, зарылся лицом между ее грудей. Пальцы его теребили ее густые черные волосы, он прерывисто дышал, целуя ее, словно младенец сосал ее вкусные соски… Она знала, что так мужчина делает при интимных отношениях с женщиной… но ей и не снилось, что это так приятно!

Постанывая, она сползала под ним, молча требуя его жесткие губы, и вот охватившая обоих страсть нашла, наконец, выход. Она прорвалась как река, устремляющаяся к морю. Он сорвал с себя и с нее одежды. Затем, подчиняясь припадку безумия, схватил ее за руки и бросил на кровать. Через мгновение он уже был на ней, раздвигая ногами ее бедра, чтобы проникнуть между ними.

Китти тихо застонала, ее тело оказало ему сопротивление, когда она почувствовала первую острую боль, но он, отстранясь, вновь энергично проник в нее, и она отчаянно устремила свои бедра ему навстречу, чтобы покончить с последним разделявшим их препятствием, чтобы ощутить у себя внутри всего его, целиком. Потом, когда это произошло, она уже купалась в ритмически повторяющемся наслаждении…

Она видела над собой его искаженное сладкой мукой лицо, его оскаленные зубы, словно ему было в эту минуту ужасно больно… И все понимала, и разделяла его сладкую боль… эта невыносимая счастливая боль уносила ее куда-то далеко… Она не знала, куда.

— Каллен! Каллен! — кричала она.

Потом все ее тело задрожало, вздыбилось, готовое к последнему славному исходу… и ее накрыла разливавшаяся по нему жаркая пульсирующая волна… и в одно из мгновений этого долгого неземного блаженства она услышала хриплый вопль Каллена.

Он обессиленно упал на нее, сместив в сторону свое тяжелое тело, чтобы не раздавить ее, и лежал так, прислушиваясь к тому, как замедляется неистовое биение его сердца. Потом он перевернулся на спину, обнял ее и стал лихорадочно целовать.

— Ах, Китти, девочка моя… Теперь уже я ни в чем не сомневаюсь… Ты полонила мое сердце. — Он отстранился, чтобы получше разглядеть ее лицо, голос его охрип, и в нем сквозило нечто вроде страха перед этим открытием.

А Китти только улыбалась, прижимаясь к нему щекой. Он-то завоевал ее уже давно: в тот первый день, когда въехал в ворота форта Бунсборо.


— Ну вот и свершилось, — задумчиво сказал Дэниэл Роману. Трудно было понять, какие чувства он при этом испытывает. — Виргиния отказалась удовлетворить претензии Трансильванской компании.

— Да, — откликнулся Роман, переводя взгляд с него на полковника Кэллоувэя и пытаясь определить, как они воспримут эту новость. Тем более, что Дэниэл работал на компанию.

Он сидел спиной к большому камину в одном из блокгаузов Бунсборо, наслаждаясь жаром яркого пламени. День был сырым, дождливым, и Роман уже до костей продрог, когда четверть часа назад въехал в сгущающихся сумерках через ворота форта. Они с Дэниэлом пришли сюда для беседы наедине, и к ним по приглашению Дэниэла тут же присоединился полковник Кэллоувэй.

— Виргиния отказалась удовлетворить претензии компании и основала свою собственную, — повторил Роман, чтобы убедиться, что они правильно понимают сложившуюся ситуацию. — Мистер Джефферсон в самом начале сессии выступил с резолюцией, и законодатели проголосовали за то, чтобы Кентукки — с двумя «к» — отныне официально являлся графством (округом) Кентукки в составе Виргинии.

— Вон оно что… — протянул Кэллоувэй, — значит, мы теперь часть Виргинии… и новая нация, если удастся выиграть битву с дикарями. — В его голосе чувствовалось волнение.

— Да, так и есть, — подтвердил Роман. — У нас будут местное самоуправление и должностные лица. Столицей нового графства станет Хэрродтаун. Нам нужно сформировать колониальную полицию… Кентукки полагается два места в законодательном собрании — Ассамблее.

— Надеюсь, ты, Роман, не собираешься становиться депутатом, — встрял Дэниэл. — Ты нам здесь очень нужен.

Роман улыбнулся, протягивая ладони к огню.

— Нет. Я уже сыт по горло востоком.

— Ну а как насчет пороха? — спросил Дэниэл.

— Он уже в пути. Его везет сюда Кларк.

Старый полковник и Дэниэл обменялись радостными взглядами. Улыбнулись.

— Каллен тоже был в отъезде: несколько месяцев провел на берегах Огайо, — сказал Дэниэл. — На разведку в прерии выезжали мы со Сквайром. Видели четырех, ну, может, пятерых индейцев. Они куда-то спешили. Нам здорово повезло, что мы заметили их первыми и не дали им нанести удар.

В комнате повисла тишина, лишь потрескивало в камине обгоревшее полено да взрывались снопики искр.

— Тебе, конечно, не терпится узнать все новости. Думаю, жена… и Китти обо всем тебе расскажут, — сказал полковник Кэллоувэй, надвигая кустистые серебряные брови на вмиг помрачневшие и словно запавшие глаза.

— А мы поговорим завтра, — сказал Дэниэл. — Думаю, что хорошая еда и ночка с Сарой тебе сейчас не помешают.

— Конечно, — согласился Роман.

Взяв прислоненное к стене ружье, он обернулся.

— Дэниэл, ты доволен тем, как проголосовала Ассамблея?

Дэниэл с улыбкой подергал мочку уха.

— Мне вообще-то лучше промолчать по этому поводу… Но теперь, когда я не… в общем, я доволен! Хоть и работаю на Трансильванскую компанию.

Старый полковник ободряюще похлопал Дэниэла по плечу.

— Может, выпьем за Виргинию и графство Кентукки? — ухмыльнулся он. — Твоя дражайшая женушка подождет минутку… Как, Роман, согласен?

Потом Дэниэл предложил второй тост:

— За поражение этих проклятых англичан!

Когда наконец Роман отправился домой, дождь уже прекратился, и лишь холодный ветер трепал ему волосы. Пока еще никто не знал о его приезде, и он был рад этому: наконец-то они побудут с Сарой сегодня ночью наедине! Он сгорал от желания утащить ее поскорее в постель…

Наклонив голову, чтобы не удариться о притолоку, Роман вошел в хижину. Сара, вся вспыхнув, уставилась на него. Он колебался, не зная как поступить: его жена была такой красивой, такой хрупкой, и он вдруг понял, какой он грубый, как дурно от него пахнет… Но все за него решила Сара, бросившись в его объятия.

— Роман… Роман… — Она поднесла свои влажные губы к его губам, и он осыпал ее жадными поцелуями, все тело его взыграло после продолжительного воздержания.

— Сара… моя дорогая Сара, — задыхался он. — Как я скучал по тебе… Особенно после того, что здесь случилось, я так боялся за тебя…

Сара приложила пальцы к его губам.

— Не будем пока об этом, давай сначала поедим. Готова поклясться, что ты умираешь с голоду! — прошептала она, робко улыбаясь.

Роман не стал этого скрывать, и когда на столе появилась еда, принялся набивать желудок. Сара ела очень мало, но ей было так приятно наблюдать за тем, как он жадно поглощает жаркое… Она говорила не столько о трагедии, сколько о других событиях, происшедших здесь после его отъезда, о Китти и ее жизни в хижине Бена и Фэй, о ее отказе вернуться на восток и продавать свою землю.

— И правильно сделала! — горячо воскликнул Роман. Он теперь трезво глядел на вещи. — Получив от тебя это страшное известие, я сразу сообщил его ее сестрам…

Сара кивнула и как-то странно, словно от мимолетной боли, прикрыла веками глаза. Она повертела в руках чашку с молоком, потом вдруг просияла:

— Да! А ведь лучшую весть я приберегла напоследок!

— Какую?

— Китти с Калленом женятся.

Роман, уронив нож, уставился на нее:

— Да-а? Когда же?

— Через четыре дня.

— Отлично! — бодро откликнулся он. — Значит, я прибыл вовремя! — И с удвоенной энергией принялся за крольчатину.

Вскоре тарелка опустела, Сара убрала посуду, и Роман вдруг подумал, что неплохо бы и вымыться.

Когда, сполоснув мыльную пену, он начал досуха растирать себя полотенцем, кожа его раскалилась от огня в камине, а жара заставила расслабиться мускулы на груди, на спине. Повернувшись, Роман заметил, что Сара не спускает с него глаз. Улыбаясь, она шагнула к нему, расстегивая платье на талии. Через мгновение она уже лежала на кровати в углу хижины…

Получив удовлетворение, Роман нежно прижал Сару к себе. Так они и лежали рядом — тихо-тихо.

Но больше Роман не мог откладывать серьезный разговор с нею.

— Расскажи, что произошло у Выдряного ручья! — почти потребовал он.

И она все ему рассказала, не опуская подробностей. Иногда слезы не давали ей говорить, и тогда она просто содрогалась всем телом. Но ничего не утаила.

Ведь он прошел Данморскую войну, видел, как отсекают от туловищ головы словно арбузы, как расчленяют саблями тело… Видел изуродованные тела белых после пыток индейцев… Но из воспоминаний Сары одно врезалось в его сознание особенно глубоко:

— Роман… я выжила там только благодаря Китти.

— Мне бы хотелось сегодня вечером встретиться с Китти. Ты не против? — заглянул он в ее глаза.

— Нет! — как-то торжественно ответила Сара. — По-моему, ты просто обязан это сделать.


Роман поднялся по ступенькам крыльца хижины Кэллоувэев. Кто-то еще не спал: в трещинах бревенчатых стен сквозил свет от зажженной масляной лампы. Он постучал. Ему ответил зычный голос Кэллоувэя:

— Кто?

— Я, Роман.

Щелкнула задвижка, и дверь широко распахнулась. Перед ним стоял старый полковник, расстегнутый воротник рубахи открывал его жилистую шею.

— Я понимаю, уже поздно… — начал было Роман, но Кэллоувэй перебил его:

— Вовсе нет! Мать еще хлопочет по дому.

Когда Роман вошел, Китти встала со стула и долго стояла, глядя на него своими фиалковыми глазами, которые вдруг сразу увлажнились. Она протянула к нему нежные руки.

— Роман… Я знала, что ты вернешься. — Пытаясь унять дрожь, она улыбалась ему. — Но сегодня ночью не надо было приходить.

— А я вот пришел! Ведь я — член клана Джентри, а Джентри поступают всегда так, как им заблагорассудится.

Двумя прыжками он добрался до нее и заключил в объятия.

— Думаю, мои поздравления не помешают…

— Нет, конечно! Как я рада, что ты вернулся!

— Да, я такой! — самодовольно сказал Роман. Он глядел на нее сверху вниз. — Ну, а где этот негодяй, мой дружок, который должен нести ответственность за тебя?

Она рассмеялась, но предательские слезы все же выступили у нее на глазах.

— Дэниэл отослал его. Каллен завтра должен вернуться.

Они неловко молчали друг перед другом, и Роману ужасно хотелось рассказать, как он ей сочувствует, но это было трудно сделать в такой тесной хижине — малыши глазели на них со своих маленьких кроваток на колесиках.

— Сейчас, только возьму плащ, — сказала Китти, словно прочитав его мысли. — Думаю, глоток свежего воздуха нам не помешает.

— Возьми мой! — предложила Элизабет.

Луна, пробираясь через облака, бросала свой бледный свет на двор, увеличивая и без того, длинные тени. Китти завернулась в плащ поплотнее, волосы ее развевались на ходу под порывами ветра.

— Китти… О Боже мой, Китти, даже не знаю, что и сказать…

— Ничего, ничего. — Голос у нее был такой мягкий… под стать приятной вечерней прохладе. — Я и так знаю, что ты сейчас чувствуешь… Не нужно ничего говорить.

Роман кивнул. Они миновали хижину Бунов, затем Гамильтонов. В форте всегда было много собак, вот и сейчас к ним подбежали две, выпуская пар из своих раскрытых слюнявых пастей. Они отчаянно вертели хвостами, туловища их ходили ходуном. Понюхав воздух, собаки отбежали к дальнему, закрытому тенью углу, где большие массивные ворота вселяли уверенность в своей неприступности — могли оказать сопротивление целой армии.

— Я в долгу перед тобой. Сара сказала, что если бы не ты, ее давно уже не было бы в живых.

Китти энергично запротестовала:

— Не забывай, я спасала и свою жизнь! И потом, временами в тот страшный день… и ночью на пути в форт Сара была удивительно отважной, Роман. Без ее помощи я не смогла бы дотащить мать до хижины, а потом погрузить в фургон.

Роман почувствовал гордость за жену. Но один вопрос не давал ему покоя, грыз его, и он как-то не смел задать его Китти.

— Если бы я не уехал, — медленно сказал он, — то наверняка предотвратил бы нападение.

Она резко повернулась к нему, схватив за большое костистое запястье.

— Даже не думай об этом! Никогда! Ты делал то, что было необходимо, и, если верить полковнику, — голос ее дрожал от убежденности, — сделал все очень хорошо. Ты служил Кентукки, и не требуй от себя большего!

— Но если…

Она забежала перед ним и остановилась, гордо задрав подбородок, — такая маленькая, такая нежная.

— Если бы я раньше догадалась, что замышляла Присси, то успела бы вовремя ее схватить. Если бы Дэниэл, Сквайр или Каллен приехали туда в тот день… И так до бесконечности, Роман! Человек не захочет даже просыпаться по утрам, когда позволит всяким «если бы» отравлять ему жизнь… И тебе этого не нужно делать, ты меня слышишь?

— Слышу… — тихо согласился с ней Роман, улыбаясь при мысли, какое забавное зрелище они являют собой в эту минуту: Китти, макушка которой едва доставала ему до груди, стояла прямо перед ним, словно была на голову выше, готовая применить силу, если он окажет непослушание.

Долго сдерживаемый приступ добродушного смеха наконец прорвался наружу. Любой, кто еще не спал и подслушивал их, не мог не удивиться, чему это так громко смеется Роман.

— Интересно, — сказал он, — знает ли Каллен, какую великолепную женщину послал ему Господь? Как твой родственник по мужской линии заявляю тебе, что безжалостно уничтожу его, если только он причинит тебе горе!

— Хорошо, запомню, — улыбнулась Китти.

Девушке так хотелось узнать о его поездке! Полковник Кэллоувэй сообщил ей кое о чем, но она настояла на том, чтобы сам Роман рассказал все подробности, и слушала их с сильно удивившим его нетерпеливым вниманием.

— Как замечательно! — воскликнула она наконец. — Мистер Джефферсон доказал, что он друг Кентукки, и я в этом полностью уверена!

Роман кивнул. Он хотел продолжить свой рассказ, но тут вдруг задул холодный ветер. Маленькие снежинки закружились над ними, поблескивая на фоне черного неба.

— Иногда я бываю слишком разговорчив, — спохватился он и, взяв Китти под локоть, быстро повел ее к хижине Кэллоувэев.

— Да что ты? — не поверила своим ушам Китти. — Тебя очень трудно разговорить, Роман!

Он фыркнул.

— Я привез тебе письма от сестер. Ты их получишь завтра.

— Ну, как они там? Все хорошо?

— Муж Абигайл отправился с колониальной полицией на войну. У Миранды родился еще один сын.

— Сын?! Папа здорово обрадовался бы…

Вокруг было очень тихо. Даже собаки скрылись за сложенными дровами, чтобы не мерзнуть на ледяном ветру. Нигде, ни в одной из хижин не просачивался сквозь щели свет.

— Уже поздно, — сказал Роман, — и тебе лучше идти домой, если ты не собираешься здесь окоченеть. Не к лицу невесте заболеть в день свадьбы.

Когда они поравнялись с дверью хижины, она порывисто обняла его.

— Спасибо, Роман, что навестил меня сегодня.

Он кивнул, пошел прочь, но вдруг остановился и бросил напоследок:

— Сара тебя очень ценит.

Китти не сводила с него глаз.

— Я ее тоже.

Холодный ветер проникал под полы широкого плаща, заставляя ее дрожать от озноба. Резко повернувшись, девушка вошла в хижину.

В день свадьбы выпал легкий снежок. До Рождества оставалось всего два дня, и по этому случаю один из блокгаузов был украшен сосновыми веточками, большими шишками и кустиками сладковато-горького паслена. Из хурмы и сладкой дыни приготовили превосходный пунш, а в большом железном чане дымилась свежесваренная маисовая водка: урожай маиса выдался на славу, и теперь зерна никто не жалел. Кружки, наполненные до краев чистым крепким напитком, выстроились на столах в ожидании шумных бражников.

Каллен был ослепителен в своих выцветших бриджах из оленьей шкуры, украшенных разноцветными перышками. Он даже специально ездил в Хэрродтаун, где заказал охотничью рубашку, кожаные чулки и попросил стачать мокасины.

В то же время злые языки в форте утверждали, что такой бабник, как Каллен Клеборн, никогда не остепенится и никогда не будет примерным, верным мужем. Даже Элви Портер заметила, что не понимает, как можно выходить замуж за смазливого мужчину:

— Такие ведь думают прежде всего о себе, а не о женах! Я, конечно, не хочу оскорблять Каллена, но что может поделать мужчина, если он хорош собой?

Когда жених вошел в блокгауз, со всех сторон раздались громкие крики, посыпались, само собой разумеется, добродушные шутки. Но когда в сопровождении полковника Кэллоувэя и Бена Тайлера вошла невеста, все сразу смолкли и пожирали глазами Китти Джентри с порозовевшим сияющим лицом, ее маленькую ладную фигурку в шелковом фиолетовом платье с длинными рукавами, облегавшем грудь до самого горла. Ее нежную шейку окружала полоска тонких кружев. Мэгги Гамильтон уступила ей на день свои белые шелковые туфельки, и Китти пришлось затолкать в носки куски материи, чтобы они не спадали с ног. Элизабет раздобыла среди своих вещей широкую шелковую ленту, чтобы перевязать ее распущенные до талии черные волосы.

— Да разрази меня гром, разве она не красотка? — подтолкнув локтем соседа, тихо прошептал Изекиэл Тернер. У дальней стены, как всегда в одиночестве, стоял Амос Уолтер все в тех же неизменных грязных бриджах из оленьей кожи. Когда он посмотрел на Китти, глаза его увлажнились. Его маленькая черноволосая сестренка сейчас выглядела бы точно так, как Китти… если бы эти дикари давным-давно не отправили ее на тот свет.

Сара с Романом улыбались друг другу и Китти. Сара, взяв мужа за руку, крепко сжала ее.

В тот момент, когда священник Сквайр разрешил Каллену поцеловать невесту, нежно и сильно вступила скрипка Изекиэла Тернера. Тут же раздался топот танцующих, и все потянулись за кружками с маисовой водкой. Желавшие лично поздравить счастливую пару столпились возле молодых.

Первой обняла Китти немного сконфуженная Фэй.

— На прошлой неделе Бен забил свиней и отложил для вас пару окороков и бочков. Он передаст вам мясо, как только оно высушится. Ах, если бы мама с папой… — она заплакала и отошла.

Домочадцы Кэллоувэев и Бунов подошли к ним, отталкивая друг друга, чтобы поцеловать жениха с невестой, пожать им руки. К Китти пробралась Элви Портер, щеки у нее раскраснелись.

— Весной, если моя гусыня даст потомство, я выделю тебе парочку утят! — весело, слегка заплетающимся языком пообещала она.

Подождав, когда закончатся поздравления, вперед вышли Сара с Романом. Роман наклонился, поцеловал Китти в щеку и, отстранившись, устремил на нее свои ставшие вдруг пронзительно синими глаза.

— Я желаю тебе счастья, — сказал он с обычной полуулыбкой, пробившейся на его мрачном лице.

— Спасибо, Роман, — ответила она и, безотчетно притянув к себе его голову, поцеловала прямо в губы.

— Эй, осторожнее! — с притворным гневом воскликнул Каллен. — Тебе, женушка, пора бы знать, что отныне все твои поцелуи принадлежат только мне!

Улыбаясь, Роман похлопал Каллена по спине. Сара обнимала Китти.

Китти, сжимая ее руку, смотрела на прекрасное лицо своего жениха и чувствовала, как ее окатывает волна нежности. «Я буду тебе хорошей женой, Кал-лен Клеборн!» — молча поклялась она.

Джеймс Хэррод с Бенджамином Логаном тоже приехали, чтобы отметить такое событие, — крупные добродушные мужчины со свойственной лесникам легкой походкой. Наклонившись, Логан поцеловал руку Китти.

— Наилучшие пожелания, мэм!

А Джеймс поддразнил Каллена и Романа:

— Похоже, вы поделили меж собой двух самых красивых девушек Кентукки и, готов побиться об заклад, оставили с носом кое-каких разочарованных молодцев!

Китти, улучив минутку, подошла к Амосу Уолтеру, который стоял, прислонившись к стене с таким видом, словно ему хотелось как можно скорее убежать отсюда в родную чащу и насладиться там одиночеством.

— Мистер Уолтер, как хорошо, что и вы пришли! — Китти протянула ему руку.

Поглядев на нее несколько секунд, он вытер о бахрому чулок свою мозолистую руку и пожал женскую ручку.

— Я бы ни за что не пропустил такое, госпожа Клеборн.

Новый титул приятно удивил ее.

— Вы первый человек, назвавший меня по-новому, — призналась она и благодарно произнесла: — Я была дома и видела надгробия, которые вы сделали… Это не просто надгробия, это произведения искусства! Вы настоящий художник.

Амос, переминаясь с ноги на ногу, что-то пробормотал. Китти не хотелось, чтобы он чувствовал себя неловко, и девушка больше не заговаривала о надгробных камнях. Она пригласила его выпить и закусить. Он поблагодарил, сказав:

— Желаю вам и вашему мужу большого счастья и большого везения, — но вскоре все-таки выскользнул за дверь.

Брачная церемония началась после полудня и теперь, спустя несколько часов, была в полном разгаре. Китти, станцевав первый танец с Калленом, вежливо отвечала на приглашения молодых кавалеров. Потом она спела и сыграла на цимбалах, уступив уговорам только после просьбы Каллена.

Сара, подойдя к ней, отвела ее в сторонку:

— Ну что, устала?

— В полном изнеможении! — ответила Китти.

— Очень хорошо. Пора проводить молодоженов в их хижину. Тебя отведут первой.

Сара помахала рукой ожидавшей ее знака группе молодых женщин, и они, хихикая, подбежали к ним — Бетси Кэллоувэй-Гендерсон, Фанни, Джемина Бун и Мэгги Гамильтон. Не давая Китти сказать Каллену ни слова, они поволокли ее к двери, где с плащами в руках их ожидала Элизабет.

Китти равнодушно отнеслась к такому бесцеремонному отношению: она знала правила игры, сама принимала в ней участие на Ватауге… Она была бесконечно благодарна всем за то, что ее с Калленом не отправили на чердак прямо здесь, в блокгаузе, как это иногда делалось, а гости навеселе время от времени поднимались туда, чтобы посмотреть, чем занимаются смущенные молодожены.

— Это я спасла тебя от чердака… — прошептала Сара, словно угадав ход ее мыслей.

— Спасибо, дорогая… — тоже шепотом ответила ей Китти.


Они не были вместе с того дня, как очутились в родительской хижине: здесь, в форте, не было для этого никаких условий.

— Боже, как я изголодался по тебе… — прошептал он, прижимаясь губами к ее горлу. — Ну, — он потянул ее за ночную рубашку, — сбрось это, покажи мне свое прекрасное тело!

Он разделся, а Китти выскользнула из ночной рубашки. Она стояла перед ним обнаженная в свете огня от камина, и на ее точеной фигурке играли веселые огненные блики.

— Помилуй Бог… — он опустился перед ней на колени, мягко касаясь ее небольших высоких грудей. Кончиками пальцев он дотронулся до затвердевших сосков жены, потом провел рукой по ее гладкому животу, задержав руку на темном треугольнике, который крепко сжал пальцами.

— Китти, девочка моя… — хрипло произнес он. — Китти… женушка моя…

14

Погода оставалась холодной, бушевал ветер, но молодожены в хижине, подкладывая длинные поленья в огонь камина, веселились и частенько проскальзывали под стеганое одеяло, чтобы насладиться друг другом, но все равно были ненасытны.

Их счастливое уединение от прочего мира подошло к концу в первый день нового года, когда Роман въехал в ворота форта, ведя перед собой с полдюжины изможденных, дрожащих мужчин. Один из них, раненный в пятку, тяжело опирался на тростниковую палку, а у второго была перевязана голова — пуля царапнула его по виску. Они зашли в блокгауз, где робко и смущенно улыбались, принимая из рук чашки с маисовой водкой, и рассказывали Дэниэлу и другим свою историю.

Они жили в форте Мак-Клиланд — последней фактории к северу от реки Кентукки, и индейцы прогнали их после двухдневных изматывающих атак. Многие из них отправились в Хэрродтаун и форты побольше, а эти шестеро выбрали ближайший форт — Бунсборо. Роман встретился с ними в дебрях и привел сюда.

Потом Дэниэл, Роман, Каллен и старый полковник что-то чуть слышно обсуждали, и на лицах их залегли глубокие морщины озабоченности.

— Шоуни шалят. Выходит, зима им не помеха? — спросил Дэниэл Романа.

Тот кивнул:

— Я везде видел их следы.

— Нужно предупредить поселенцев, пусть приходят сюда немедленно! — встревоженно сказал Кэллоувэй.

— Да, пошлю кого-нибудь, — отозвался Дэниэл, нервно потягивая мочку уха. — А пока, Каллен, мальчик мой, попрощайся-ка со своей маленькой женушкой, нежно поцелуй ее. Нужно как следует разведать обстановку на реке. Пройди до самой Огайо. Роман, ты сам выберешь себе нужный маршрут. Я бы хотел послать вас вдвоем, но поодиночке вы прочешете гораздо большую площадь.

Каллен, молча кивнув, пошел собирать вещи, и через какие-нибудь полчаса он уже выезжал из ворот форта; его фетровая шляпа, как всегда, съехала на затылок. Обернувшись, он махнул Китти рукой и озорно подмигнул. Она грустно махала ему в ответ до тех пор, пока Сквайр с кузнецом Уинфредом Бурдеттом не захлопнули тяжелые ворота, закрыв их на громадный дубовый засов.

Китти представила, как Каллен, прильнув к черной шее своей кобылы, галопом скачет по долине, чтобы поскорее укрыться в густых лесных зарослях. Из его скудных рассказов Китти поняла, что безопасности не гарантировало ни одно место вокруг, за исключением вот этих толстых бревенчатых стен форта…

Где-то в глубине души воскресли отзвуки того трагического дня, у Выдряного ручья… Она застыла на месте, снова услышав громкий ружейный выстрел и пронзительный клич индейца, который ей никогда не забыть; словно наяву завизжала мать — и ее забила дрожь, пришедшая на смену тому оцепенению…

Только почувствовав на спине чью-то сильную руку, она вернулась к реальности. Перед ней стоял Роман.

— Не хочешь зайти к нам в хижину? — спросил он. — Сара будет очень рада тебе.

— Ты снова уезжаешь?

— Да, но прежде нужно ухватить несколько часиков сна.

Китти кивнула. Им, конечно, лучше провести эти часы наедине. Если они не займутся любовью, то Сара будет просто тихо лежать рядом и сторожить его сон.

— Передай ей, что я зайду попозже, — сказала она.

Ей не хотелось просить его поберечься, быть осторожнее: Китти знала, что Роман не допустит оплошности. Прикоснувшись к его руке, она зашагала к своей хижине.

Но столь желанный отдых, на который рассчитывал Роман, был нарушен час спустя приездом нарочного из Хэрродтауна с сообщением о том, что на Джорджа-Роджерса Кларка и его людей, перевозивших порох с форта Питта, напали шоуни.

— Порох удалось доставить в безопасное место, в Хэрродтаун, — заверил худой, обтянутый морщинистой кожей старый охотник, которого обязали выполнить это задание. — Но среди них есть убитые… и, говорят, дикари захватили кузена самого Кларка.

— Джозефа-Роджерса?! — застонал как от боли Роман, вспомнив этого быстроглазого юношу.

— Майор Кларк просил, чтобы ты приехал к ним. Они будут тебе весьма признательны.

— Майор? — переспросил Роман.

По лицу старика расползлась добродушная улыбка, демонстрирующая желтые от табака зубы:

— Капитана повысили.


Роман, услышав сдержанное «входите», толкнул дверь. Джордж Кларк сидел за небольшим кустарным столиком, который он приспособил под конторку, и громко скрипел пером при мерцающем свете свечи.

— Джордж! — позвал Роман, и Кларк тут же вскинул голову.

Он расцвел радушной улыбкой при виде высокого скаута, и глаза его стали почти такими же синими, как у Романа.

— Роман, ты… — Отбросив в сторону перо, он энергично тряхнул его руку. — Как я обрадовался, узнав, что мой нарочный застал тебя в форте! Захода… заходи, присаживайся. У меня припасено немножко доброго рома, который не помешает в такую холодную ночь.

Их разделяли какие-то два года в возрасте, и они сразу понравились друг другу, еще когда служили вместе в Виргинии.

— Я слышал о нападении, — сказал Роман. — Мне так жаль, видит Бог, Джордж…

Кларк мрачно сжал челюсти.

— Остается только надеяться, что он встретил быструю смерть. Мне не хотелось бы описывать его семье, что с ним могло произойти.

В его глазах со слегка опущенными уголками Роман увидел скорбь от тяжести утраты. Но Кларк тут же вскинул голову и выпрямил спину: он по-прежнему оставался человеком военной самодисциплины.

— Во всяком случае, нам удалось сохранить порох, и теперь нужно разделить его между фортами.

— В Мак-Клиланде никого не осталось, — напомнил ему Роман.

— Знаю. Большая часть переселенцев оттуда пришла к нам. Но у нас остается три форта… После возвращения сюда Джима Хэррода у нас остались Хэрродтаун, Бунсборо и Логан. И только Богу известно, сколько индейцев блокирует путь перед фортом Питт!

— К тому же чероки угрожают перерезать маршруты в горах, по которым мы доставляем припасы. Скоро нам не поздоровится.

Кларк снова заходил взад-вперед по комнате.

— Мне поручили организовать колониальную полицию.

— Я слышал о твоем повышении по службе. Прими мои искренние поздравления, майор.

Он в знак благодарности чуть заметно кивнул.

— В качестве старшего офицера я намерен заставить вернуться в форты всех поселенцев без исключения.

— Прибывшие всадники уже оповещали всех об этом, когда я выезжал из Бунсборо, — сказал Роман. — Каллен Клеборн ведет наблюдение к северу от реки Кентукки.

— Клеборн… — Кларк помолчал. — Я слышал о нем много хорошего. Говорят, как разведчик… да и вообще он ни в чем тебе не уступает, Роман?

— Пожалуй… — улыбнулся Роман. — Теперь он к тому же стал моим родственником: неделю назад женился на моей кузине Китти.

— Это та девушка, которая в одиночку схватилась с индейцами у дома Джентри?

— Да.

Лицо Кларка осветилось широкой улыбкой.

— Передай ей мои наилучшие пожелания! У меня кое-что должно быть в багаже, — он рассеянно уставился в темный угол. — Кажется, бутылочка персикового бренди, которую я привез из дома. Я пошлю ее им в подарок.

Кларк неотрывно смотрел в пылающий камин.

— Скажи-ка, — произнес он вдруг, — ты не хочешь занять капитанскую должность в новой полиции?

Роман удивленно поднял брови.

— Это слишком высокий чин для простого скаута, Джордж.

— Возьмешь на себя командование в Бунсборо.

Роман был настолько потрясен таким предложением, что не сразу ответил. Порывистый ветер гнал через щели в стенах холодные сквозняки, от которых пламя свечи дергалось в причудливом танце.

— Если бы я не знал тебя так хорошо, — наконец сказал он, — то подумал бы, что ты шутишь. В Бунсборо командует Дэниэл… и командует по праву. С ним некому сравниться.

Вскочив, Кларк подбежал к письменному столу, зашуршал стопкой бумаг.

— Да, черт подери! Бун уже давно стал легендой… ничего не скажешь. Но при всех его достоинствах он отличается какой-то инертностью: ведь он даже не помышлял о возведении надежных ворот в форте, пока не объявились дикари и не умыкнули его собственную дочь!

— Дэниэл немного своеволен, — согласился с ним Роман. — Но он же доставил обратно в форт всех девочек, и дикари не причинили им никакого вреда!

— Да… — сказал Кларк. — Ему повезло — на этот раз. — Он отыскал нужную бумагу и, вооружившись пером, окунул его в чернильницу. Перо замерло над верхней частью белого листа, он внимательно взглянул на Романа: — Насколько я понял, ты отказываешься.

— Совершенно верно.

Кларк, кивнув, подписал бумагу, посыпал мокрые чернила песком.

— Вот, возьми, — протянул он ее Роману. — Здесь задание для него. И скажи ему… обязательно скажи, что я ему полностью доверяю.


Роман, соскочив с седла, опустился на колени перед маленьким ручейком. Разбив по краям тонкую корочку льда, он ждал, пока лошадь утолит жажду.

Бутылка с персиковым бренди для Китти и Каллена была спрятана в седельной сумке. Назначение Дэниэла капитаном полиции округа Кентукки и командующим форта Бунсборо лежало там же, и Роману вдруг вспомнились колебания Кларка, когда он вручал ему этот документ.

«Джордж не понимает Дэниэла, — убеждал себя Роман, — как и горстка тех, кто постоянно критикует Буна». Все они не видят в нем главного: несмотря на белую кожу и голубые глаза, Дэниэл во многом такой же индеец, как Аттакулла или Маисовый Стебель… Даже Ребекка иногда подковыривала его в этом! «Отправлялся бы ты в лесные дебри, Дэниэл Бун, выслеживать своих размалеванных язычников, этих жутких дикарей, — все лучше, чем безвылазно дома торчать!» — часто язвила она мужа в присутствии Романа. И была права.

Если он и проявил легкомыслие при возведении ворот в форте, то только потому, что не видел большого прока ни в частоколах, ни в массивных воротах: он, увы, как и любой индеец, никогда не чувствовал себя в полной безопасности внутри крепких стен — ему казалось, что здесь он находится в заточении. Но когда поблизости появлялись индейцы — не было человека более смелого! Джордж вскоре сам в этом убедится. Таких, как Дэниэл, им сейчас остро не хватает.

Взобравшись снова в седло, Роман проехал несколько миль вдоль ручья до горного хребта. Спрятав гнедую в зарослях кедрача, он перебрался через ручей, ловко перепрыгивая с камня на камень, и поднялся на крутой склон. Ноги скользили, и ему приходилось все время хвататься за деревца и нижние ветки толстых стволов.

Осторожно добравшись до вершины, он опустился на землю, чтобы немного отдохнуть и оглядеться. Справа от него ровная местность постепенно переходила в холмы, на которых зима повсюду разбросала коричневые и охряные пятна. Слева деревья плотнее прижимались друг к другу и маячили словно мачты над высоким плато. Он уже хотел встать, чтобы как следует все рассмотреть, как вдруг услышал ржание лошади.

Спускаться с холма было поздно. Роман торопливо нырнул в густые заросли, бросившись на толстую подстилку из прелых листьев. Сжимая ружье, он надеялся только на то, что хруст валежника под ногами его не выдал. Совсем близко, метрах в двадцати, он увидел шесть индейских пони со всадниками.

Вдруг прямо перед проводником из непроглядной чащи вынырнул громадный ярко-красный, почти пунцовый индюк с распущенными перьями. Шоуни, сначала вздрогнув от неожиданности, дружно рассмеялись, подталкивая друг друга. Лошади их остановились и пугливо закружились на месте. Один из индейцев, бросившись за большой птицей, выстрелил ей вдогонку, ранил, и та неуклюже заковыляла назад, в чашу. Молодой воин, свесившись с седла, на ходу подхватил дергающегося индюка и, высоко подняв его над головой, издал победный клич.

Все внимание Романа сосредоточилось на всаднике-проводнике. Когда индеец положил ружье на колени и выбросил вперед руку, из-под его накидки из меха выдры показался привязанный к поясу скальп. Романа затошнило. Судя по всему, они содрали его только что: Роман видел длинные спутанные черные волосы и свежие капли крови на чулках воина.

Кто же жил здесь из переселенцев? Весной прошлого года два парня засеяли тут участки маисом, но потом сильно перепугались и сочли за благо вернуться на восток… Вдруг его осенило: да это же Амос Уолтер! У него здесь хижина, окнами выходящая на реку, — так хорошо замаскированная, что ее практически невозможно найти, если не знать к ней дороги.

Роман сильнее вжался в землю. От тепла его тела морозные ледяные кристаллики в листве начали таять, и одежда на нем отсырела. Через секунду индеец снова выбросил вперед руку, давая новый сигнал, и отряд направился в сторону ручья.

Когда они скрылись из виду, Роман вывел лошадь из укрытия и поскакал к хижине Амоса. По дороге он вспоминал, когда в последний раз гостил у Уолтера.

Хижина Амоса притаилась в полукружье меловых утесов, и до нее можно было добраться только по крутым заросшим тропинкам. Полуспрятанная за вязами, дубами и кедрами, она возвышалась над богатой камышом долиной внизу. Роман подъехал к хижине с тыла и, осторожно посылая гнедого вперед, за густыми зарослями куманики с облегчением заметил тонкую струйку дыма, поднимавшуюся над крышей. Все казалось обычным при быстро угасающем свете зимнего дня. Он тихо фыркнул: сейчас Амос наверняка сидит вытянув ноги возле камина, а рядом — под рукой — стоит его злой самогон…

Не дав лошади пройти и двух шагов, он вдруг резко натянул поводья и стал напряженно вглядываться в сторону хижины: что-то здесь все-таки не так… Струйка дыма, которая, как ему показалось, вилась над крышей хижины, на самом деле курилась с другого места — откуда-то перед домом. Ветер просто изогнул ее, направив к крыше…

Сжав покрепче ружье, Роман соскочил с седла и, чувствуя в ногах удивительную легкость, крадучись двинулся к стене дома. Теперь он уже видел огонь: костер пылал перед хижиной, он почти выгорел, и дым лениво поднимался в холодном воздухе. В голову Романа вдруг пришла ужасная мысль… Он покосился на кострище, но не разглядел там ничего, что напоминало бы тело человека.

Взяв ружье на изготовку, он выскочил из-за мелового уступа, внимательно всматриваясь в цепочку деревьев. Потом снова зашел в укрытие и встал, широко расставив ноги, перед хижиной.

Роман напряженно вгляделся вперед — и в горле у него опять появилась противная жгучая горечь. Ворона на белесой ветке насмешливо каркнула над его головой. Через минуту он убедился, что перед ним Амос… Сухопарое голое тело было привязано к расщепленному дереву со сломанной верхушкой рядом с хижиной. Да, ошибки быть не могло — перед ним лесник…

Роман печально осматривал тело, не упуская никаких подробностей: коричневые пятна на ногах — вероятно, Амос весь почернел и обуглился, когда они изуверски кончали его; на месте отрезанных половых органов зияет кровавая рана; лицо искажено от боли, зубы открыты в страшной, нечеловеческой агонии… Амос умирал долго.

Вытащив нож, Роман обрезал веревки и осторожно опустил изуродованное тело на землю. Он не забыл, что Амос добровольно вызвался участвовать в похоронах его родственников, хотя вокруг могли сновать индейские всадники. К завтрашнему утру, когда он вернется сюда с людьми, дикие звери и хищные птицы, любители падали, несомненно как следует поработают над этой истерзанной плотью…

Он набросал на тело Амоса земли и придавил его камнями. Потом долго молча стоял над трупом.

Роман никогда не умел молиться: ему всегда казалось, что в такие моменты, как этот, Богу все сразу становится известно, и добавлять уже ничего не требуется… если он не хочет нанести Ему оскорбление.

15

Зимние недели медленно тянулись в Бунсборо, перенаселенном беженцами из других фортов. Вынужденное заточение среди бревенчатых стен и постоянная угроза со стороны индейцев всем ужасно действовали на нервы. Были предприняты чрезвычайные меры безопасности: мужчины с ружьем на изготовку сопровождали женщин, когда те выходили за ворота, чтобы подоить коров или принести свежей воды; лошадей теперь держали внутри форта; дозорные не спускали глаз с опушки на краю леса и берегов реки, а ночные часовые проклинали низко повисшее небо, не позволявшее им видеть дальше своего носа.

Повседневная жизнь со всеми ее заботами и хлопотами продолжалась, и Китти с Сарой постепенно привыкали делить поровну всю черную работу по дому. Всю зиму они ткали, сучили пряжу, вязали. Вместе они начали шить стеганое лоскутное одеяло для Сары.

В этот день они сучили пряжу на станке в хижине Клеборнов, пока Китти наконец не улыбнулась и не предложила:

— Давай-ка закончим и попьем чаю! Он уж, наверное, остыл. — Она разлила душистый напиток по чашкам и заметила: — Кажется, ты немного ослабела… и бледная какая-то… Уж не больна ли?

Сара пожала плечами. Она чувствовала себя вполне сносно… принимая во внимание сложившиеся обстоятельства.

Со двора до них доносились веселые голоса: мужчины проходили строевую подготовку. Сэм Гендерсон, которого Дэниэл назначил сержантом, подавал отрывистые команды.

— Все это г…! — раздался чей-то презрительный голос. — Если англичане сюда сунутся, всю эту шагистику мы кинем псу под хвост! Я первый же забаррикадируюсь в ближайшей хижине и через амбразуру влеплю любому пулю между ног — вмиг отстрелю все его причиндалы, свинья и хрюкнуть не успеет!

Послышался взрыв хохота, гулким эхом прокатившийся в стенах форта. Добродушный Сэм Гендерсон закричал:

— Стройся, ребята!

Сара откинулась на спинку стула, вдруг почувствовав в горле знакомый тошнотворный привкус; на лице ее выступили бисеринки пота. Через минуту тошнота усилилась. Она так стремительно отставила от себя чашку, что расплескала чай себе на ноги.

— Сара, что с тобой! Боже, ты совсем позеленела! — Китти внимательно посмотрела на невестку, и в глазах ее мелькнул немой вопрос: — Ты что… в самом деле?

Сара поднесла руку к горлу.

— Да, — призналась она, улыбаясь через силу.

— Господи, почему же ты мне раньше не сказала?! — рассердилась Китти.

— Да я и сама не была в этом уверена…

Китти засияла:

— Ну и как давно?

— С той ночи, когда Роман вернулся с востока. Значит, три месяца.

Обе рассмеялись, и Китти крепко обняла подругу.

— Просто удивительно, почему Роман так долго молчал об этом?

— Он еще не знает.

— Не знает?! Бог мой, что же ты ему-то ничего не сказала?!

— Он был таким усталым, когда приехал… Ему хотелось только одного — как следует выспаться, проспать все двадцать четыре часа. Но отдохнуть ему не дали… Господи, как я хочу, чтобы он скорее вернулся!

Китти кивнула, вытирая пролитый чай и наполняя снова чашку подруги.

Сара сделала несколько маленьких глотков — все было хорошо: тошнотворный привкус во рту пропал.

— Китти, — сказала она, остановилась в нерешительности, но потом все же попросила: — Не говори ничего Роману.

— Не скажу, — пообещала Китти. — Но мне кажется, тебе все-таки лучше надолго уехать домой, чтобы родить там ребенка… побыть с матерью, сестрой. Роман поймет.

Сара кивнула. Склонив пониже голову над чашкой чая, чтобы Китти по ее глазам не прочла всего, что творится у нее в душе, она молчала, лишь потягивала приятный успокаивающий напиток, стараясь не давать волю слезам. Сара понимала, что если уедет на восток, то будет очень сильно скучать по Китти. Она во всем сейчас так зависела от нее! Но Китти ни за что не вернется на восток, даже если бы такая возможность представилась ей завтра… И Роман никуда отсюда не поедет. Только глупой беременной женщине могла придти в голову такая мысль… В конечном счете она всегда будет поступать так, как захочет Роман. И она, и ребенок. Ей просто придется научиться жить с постоянным страхом в душе…


Муштра во дворе форта закончилась. На смену взрослым пришли мальчишки, которые старательно подражали им, вышагивая взад-вперед в строю с палками вместо ружей. Раздались удары молота о наковальню…

Через мгновение размеренная жизнь форта была нарушена: дозорные открыли стрельбу, а Дэниэл, сбиваясь с ног, обегал хижины. Из них выходили жители.

— Держите ворота!! — заорал Дэниэл, заметив, что массивная дубовая задвижка съехала с места и между створками образовалась щель.

Возле стены форта была сооружена высокая смотровая площадка, с которой открывался вид через частокол. Дэниэл быстро забрался на нее: на тропинке, ведущей к роднику, лежало скрюченное тело девушки.

— Кажется, это… Рейни, негритянка Гамильтонов, — заикаясь проговорил стоявший рядом с ним часовой.

— Черт подери! — сквозь зубы процедил Дэниэл. — Как вы разрешили ей отправиться туда одной?!

— Это не его вина! — заступился за часового Изекиэл Тернер, тоже стоявший в это время в дозоре. — Я и сам ее не видел, пока она не выбежала из ворот и не помчалась прямо к роднику.

— Вон из того леска выскочил индеец, — юноша часовой указал на ближний лес, протянувшийся от Ежевичного кряжа.

— Он ехал медленно, — перебил его Изекиэл. — Мы сделали по нему несколько выстрелов, но он успел вонзить ей в голову томагавк.

— Мне кажется, — снова вмешался часовой, — он хотел захватить ее в плен. Но когда мы подняли стрельбу… — На лице его было написано искреннее сожаление.

— Ладно, — Дэниэл опустил руку на худое плечо юноши. — Ты сделал все что мог.

Сэм Гендерсон с Фландерсом Кэллоувэем вприпрыжку подбежали к ним от дальней, выходящей на реку, стены частокола.

— Он поехал на север вдоль берега! — крикнул Фландерс. — Он один! Больше мы никого не видели.

— Это еще не значит, что их здесь нет… — возразил кто-то.

— Но индеец действительно вполне мог оказаться и один, Дэниэл. — Подошедший Кэллоувэй с надеждой поглядел на Буна. — Какой-нибудь отбившийся от банды шоуни, которому захотелось похитить красивую девушку, чтобы она готовила ему пищу… обшивала… и грела по ночам в постели.

— Вполне вероятно, — кивнул Дэниэл, но в глазах его сквозило сомнение. — Думаю, мы очень скоро все выясним. Вряд ли они станут атаковать сегодня, когда солнце клонится к закату. Но утром, если они замыслили что-то недоброе… — Он осекся.

И оба отправились осмотреть территорию форта.

Добровольцы похоронили Рейни, а женщины, успокоив Мэгги Гамильтон, занялись приготовлением ужина.

Постепенно в форте стало тихо. Даже коровы прекратили свою беспокойную возню, а собаки, прижавшись поближе друг к другу, чтобы согреться, сонно моргали. На небо забиралась холодная луна, бросая свой мертвенный свет на деревья и кусты, от которых ползли длинные тени, заставлявшие часовых ежиться от страха, а Дэниэл все бродил по территории, не торопясь в постель.

Джон Холдер с Фландерсом Кэллоувэем стояли на стене форта, ближайшей к хижине.

Вдруг Фландерс замер, почувствовав движение вдоль реки.

— Посмотри сюда… — прошептал он Холдеру, стаскивая с плеча ружье. Фландерс выстрелил, и в холодном тихом воздухе прокатилось многоголосое эхо. Собаки, проснувшись, залаяли. Через секунду рядом с ними возник Бун.

— Там кто-то есть, Дэниэл! — хрипло прошептал Холдер. — Я видел их!

— Точно, их было двое, — согласился Фландерс. — Кажется, один укрылся вон за тем холмиком. А второго я потерял.

— Черт подери! — донеслось откуда-то из густой темени. — Брось ружье, Фландерс! Пуля просвистела в дюйме от моего уха!

— Роман… — выдохнул Дэниэл, и все трое уставились друг на друга.

— Он самый! — подтвердил из черноты голос Романа. — А там, за холмиком, Саймон Батлер. Открывайте ворота! Мы едем.

— Почему же ты не крикнул? — возмущенно спросил Фландерс.

— А зачем шуметь? — резонно ответил Роман.

Из темноты тенью выступил юный великан Батлер. Надвинув поглубже шляпу, чтобы выделить свой длинный нос с горбинкой, он кивнул в знак согласия с Романом.

— Они везде вокруг… как блохи на собачьем хвосте в язвах, — ухмыльнулся скаут из Хэрродтауна. В голосе его прозвучало радостное возбуждение, глаза сияли.

Дэниэл неодобрительно покачал головой, услышав такую новость.

— Джон, — приказал он, — отправляйся на свой пост на стене, а ты, Фландерс, пойди разбуди полковника Кэллоувэя: нам с ним нужно послушать, что расскажут Роман с Саймоном. Потом вернешься на свой пост.

Оба часовых отправились выполнять распоряжения Дэниэла, а он проводил до ближайшего блокгауза Романа и Саймона.

— Саймон, старая кляча, каким ветром? — спросил Дэниэл, подбрасывая полено в камин и разгребая в нем угли.

— Да вот решил проведать, — ухмыльнулся Батлер. — Но понятия не имел, что и Черной Акуле придет в голову такая же идея.

— Значит, их ведет Черная Акула? — Дэниэл провел рукой по своему большому рту, глаза его сразу сузились.

— Я видел его своими глазами, — сказал Роман.

— Сколько, говоришь, их всего?

— Пятьдесят. Может, больше.

— Скорее всего эта цифра верна, — подтвердил Батлер. — Я спрятался в дупле и видел, как передо мной проехало человек тридцать пять — сорок. Когда потом я встретил Романа, мы дождались наступления темноты и рискнули приехать сюда.

Открылась дверь, и в комнату широким шагом вошел Ричард Кэллоувэй — с прямой, словно шомпол, спиной, серебристыми локонами по плечам.

— Я уже встал и одевался, — сказал он, — когда услышал собачий брех.

Он тепло поздоровался с Романом и Батлером, но когда Дэниэл обрисовал ему ситуацию, лишь печально покачал головой.

— Судя по всему, к утру нужно ждать беды.

Дэниэл, опершись спиной о бревно, которое служило каминной полкой, долго смотрел на пылающий огонь.

— Может быть… — наконец вздохнул он. — Но все-таки, — он с широкой улыбкой повернулся к собеседникам, — иногда индеец легко поддается панике. Думаю, сейчас нам всем нужно поспать, сколько удастся, а на рассвете, еще до восхода солнца, — он лихо подмигнул друзьям, — посмотрим, что можно будет сделать, чтобы вызвать среди них растерянность.


Сара решила провести эту ночь вместе с Китти, и сейчас обе, проснувшись от лая собак, лежали рядом, тихо разговаривали и прислушивались к тому, что происходит снаружи. Услышав мягкие шаги по мерзлой дорожке к дому, они сели в кровати. Через минуту раздался стук в дверь.

— Кто там? — крикнула Китти.

— Это я… Роман.

Обе женщины вскочили. Китти, сорвав с колышка шаль, завернулась в нее поверх длинной ночной рубашки, а Сара опрометью бросилась к двери и распахнула ее, задыхаясь от волнения.

— Роман! — она кинулась ему на шею. В голосе ее звучало огромное облегчение.

Он, улыбаясь, изучал ее, стараясь успокоить. Свободной рукой Роман закрыл дверь, пресекая порывы морозного ветра.

— Я сразу понял, что ты здесь. Извини, Китти, что разбудил тебя.

— Не беспокойся, мы и так не спали.

Сара крепко прижалась к нему, словно боясь, что муж снова исчезнет.

— Ах, Роман, — вырвалось у нее. — Как хорошо, что ты вернулся! Один индеец убил вчера служанку Мэгги, прямо возле родника. Несчастная!

— Я знаю, — серьезно ответил Роман. — Дэниэл уже сообщил мне.

— Сколько же их там? И что будет с нами? — В ее дрожащем голосе звенел страх. Роман, увлекая за собой Сару, подошел поближе к огню.

— Может, ничего и не случится, — спокойно сказал он.

— Но ведь они же там? — настаивала Сара.

— Может быть, их там совсем мало… Но здесь, в форте, вам все равно ничто не угрожает! Не надо зря беспокоиться.

Сара поверила его словам, но Китти, заглянув в его глаза, сразу поняла, что все это — неправда…

— Может, приготовить чего-нибудь поесть? — как ни в чем не бывало спросила она, стараясь голосом не выдать тревоги.

Он отрицательно покачал головой: — Спасибо, Китти, — и обратился к жене:

— Пойдем домой. Несколько часов сна мне сейчас гораздо важнее еды.

Попрощавшись с ними, Китти закрыла на задвижку дверь и подошла к камину. Стоя перед пылающим огнем, она думала о Каллене, о том, что произойдет с ними всеми, когда наступит утро. «Какая счастливая Сара! — думала она. — Она носит под сердцем ребенка, и ее муж вот вернулся… хотя бы на одну ночь».


По приказу Дэниэла еще до рассвета были разбужены все поселенцы. Им предписывалось быстро одеться и собраться во дворе форта. Через несколько минут все были в сборе — с припухшими от сна глазами, дрожащие на холодном ветру. Большинство из них так и не сомкнули от волнения глаз, и были даже рады, что их подняли в ночи.

На горизонте с востока еще не пробился свет, и низкая луна продолжала освещать унылый пейзаж. Дэниэл в окружении полковника Кэллоувэя, Романа с Саймоном и других поселенцев чего-то ждал.

— По-моему, пора кончать со всякими спекуляциями по этому поводу! — объявил он, когда подтянулись все остальные. — Как вам, наверное, известно, сегодня ночью приехал Роман. С Саймоном Батлером. Они сообщили, что за стенами форта сидит несколько десятков шоуни. Думаю, индейцы явились поглядеть на нас, — сухо добавил он.

— Да защитит нас Бог… — склонив голову, прогнусавил Бен Тайлер.

Сара глазами выискивала Романа, словно хотела немедленно спросить у него, почему он ничего не сказал ей об этом ночью.

— Наш форт хорошо укреплен, — уверенно говорил Дэниэл. — Что бы они ни затеяли, мы должны справиться с ситуацией, но… — на лице его появилась хладнокровная улыбка, — насколько я знаю индейцев, они пожаловали сюда, чтобы выяснить, сколько у нас стрелков. По-моему, нам пойдет на пользу, если мы убедим их, что у нас гораздо больше бойцов, чем они думают…

Мужчины помоложе, многозначительно подталкивая друг друга локтями, согласно кивали.

Дэниэл выбрал с дюжину человек — в основном тех, кто не очень хорошо владел оружием, таких как Горас Гамильтон, — и приказал им с рассветом явиться на плац для военной подготовки.

— И старайтесь почаще перебегать с места на место — тогда у тех, кто нас подслушивает за частоколом, сложится впечатление, что вас здесь не меньше полка. Дэниэл-Морган, — ткнул он пальцем в среднего сына, — ты будешь маршировать рядом с ними и бить в крышку от большой кастрюли как в барабан. Ну а что касается остальных… Я выберу пять-шесть лучших стрелков, и мы с ними поднимемся на стену, по двое с каждой стороны форта. Но до самого нападения я приказываю всем вам оставаться во дворе — на случай, если Черная Акула отправит своих разведчиков на тот берег вести наблюдение за нами.

— Принесите все свои ружья! — предупредил полковник Кэллоувэй.

— Совершенно верно! — подхватил Дэниэл. — Если мы не заставим вас захватить с собой ружья, кое-кто из ваших женушек, не преодолев соблазна, упрячет их в нижнее белье… На расстоянии мы наверняка сумеем обмануть индейцев. А теперь отправляйтесь выполнять мои распоряжения! К восходу солнца нужно быть в полной боевой готовности.

Женщины на скорую руку приготовили завтрак, и мужчины торопливо набивали рты маисовыми лепешками и жареной картошкой. Мяса было мало: запасы постепенно иссякали, а пополнить их можно было только снарядив при полной безопасности охотничью экспедицию в лес.

Вернувшись в хижину, Китти печально разглядывала одежду Каллена: она в ней просто утонет… Поколебавшись, она поспешила к Элви Портер, которая тут же обмундировала ее в домотканую рубаху одного из своих сыновей и его же шерстяные бриджи.

— Отлично на тебе сидит! — улыбнулась Элви. — Теперь убери под шляпу волосы, а я пока схожу поищу для тебя еще кое-что. — И вскоре вернулась с курткой из оленьей кожи. Китти куртка была великовата, но все-таки она надела ее — от холода.

— Ну вот, все в порядке! — Элви сделала шаг назад и полюбовалась, скосив глаза, своей работой. — Тебя не узнает в этом и сам Каллен!

Ребекка с Джеминой, переодетые в одежду Израила, ожидали ее во дворе форта вместе с еще несколькими женщинами в одежде своих мужей. Сара отправилась помочь подоить коров.

— Вот, выбирайте любое, по вкусу! — широко ухмыльнулся Фландерс, указывая на сложенные рядом лишние ружья.

Теперь над горизонтом на востоке разгоралось красное пятно. Как только показался краешек солнца, Сэм Гендерсон стал выкрикивать команды, и спектакль начался. Восьмилетний Дэниэл-Морган Бун исправно колотил по огромной крышке.

День прибывал, и все чувствовали, как возрастает общая напряженность. У Китти настолько пересохло во рту, что она почти не могла глотать. Часовые на стенах замерли в полной боевой готовности, а Дэниэл с другими людьми зорко стерег каждое движение за частоколом.

Шли минуты, но кровь не стыла от ужаса в венах мужчин: раскрашенные дикари не нападали. Постепенно люди начали оттаивать, улыбаться друг другу, а женщины то и дело облегченно вздыхали. Но все понимали, что нельзя терять бдительности, что в лучшем случае они лишь заставили шоуни помедлить с нападением на форт.

Наконец день погас, наступила темнота. Изекиэл Тернер ударил по струнам скрипки, и несколько мужчин начали притоптывать под звуки пламенной джиги. Но в массе своей люди еще не избавились от напряженного ожидания.

Китти радостно вздохнула, заметив, что в ее отсутствие огонь в камине не погас: оказывается, Элви Портер поручила одному из своих младших присматривать за ним весь день. Она устало опустилась на стул перед камином, даже не снимая надоевших бриджей. Через минуту в хижину вошла Сара с деревянным подносом и плошкой мясной похлебки на нем; она заставила Китти поужинать.

— Ну, все в порядке? — спросила Китти, жадно глотая похлебку.

Сара кивнула.

— Роман уехал… с Саймоном Батлером. Хотят разведать, что там творится. — Голос ее был спокойным, почти равнодушным, а глаза странно блестели, словно она долго плакала накануне.

— Роман будет осторожен как всегда! — успокоила ее Китти.

Сара промолчала.

— Не хочешь остаться у меня на ночь?

С кривой улыбкой Сара указала на маленький пеньковый мешочек, который она оставила возле двери.

— Я уже принесла свою ночную рубашку.

Они быстро приготовились ко сну, и Сара легла первой.

— Что-то не нравится мне этот Саймон Батлер… — сказала она. — Есть в нем что-то такое… — она поискала подходящее слово, — …дикое.

Китти, задув масляную лампу, улеглась рядом.

— Говорят, он отличный скаут, — возразила она. — И он нам сейчас очень пригодится.

Руки и плечи ее страшно разболелись от тяжелого ружья, которое Китти не выпускала несколько часов подряд; растертые грубой шерстью ноги нестерпимо ныли. Выбрав положение поудобнее, она лежала, наблюдая за пляской на полу теней от пламени. Да, Сара права, думала она, в этом Батлере и в самом деле есть что-то дикое… Он такой большой, такой непредсказуемый, а тяга к насилию, казалось, так и выхлестывает из него… Ей хотелось знать, понимала ли Сара, что в этом и Каллен, и Роман не очень-то отличались от Батлера: именно эта черта их натур помогала им преуспеть во всех начинаниях.

— Снаружи, должно быть, темно хоть глаз выколи, — тихо проговорила Сара. — Не знаю даже, смогу ли заснуть.

— Заснешь! — заверила ее Китти. — Нам нужно отдохнуть. Подумай о ребенке.

Измученные за день, они все же заснули и проспали до самого рассвета.

Роман с Батлером к тому времени уже вернулись в форт. Чуть не падая от усталости, но довольно улыбаясь, они сообщили Дэниэлу, что их военная хитрость удалась: индейцы ушли.

Десять дней спустя Дэниэл получил письмо от своего брата Сквайра, который сообщил ему, что несколько недель назад, до того, как он с семьей переехал в Хэрродтаун, его ранил в стычке индеец шоуни всего в нескольких метрах от ворот форта: скользящий удар томагавком пришелся по щеке. «Думаю, что теперь на этом месте останется глубокий шрам, — писал он Дэниэлу, — но мне все же удалось далеко отогнать этого дикаря».

Гонец доставил еще одну новость: оказывается, форт Хэррод подвергся нападению индейцев, но его отстояли. Поселенцам сыграла на руку необычайно холодная для этого времени погода: задул такой жуткий ветер, что Черная Акула, не выдержав, собрал всех своих воинов и отправился с ними на север — домой.

16

Весна 1777 года


Опустившись на колени, Китти разглядывала густой пучок зелени возле крыльца хижины. Солнце пригревало ей спину. Несмотря на грязную топь во дворе и нечистоты, скопившиеся из-за долгого пребывания животных внутри форта, было очень приятно снова видеть свежую зелень. Когда ярко светило солнце, все вокруг уже не казалось таким мрачным, и лишь мысль о Каллене причиняла ей постоянную боль. Он приехал к ней на пару дней и тут же уехал снова. У них не было времени даже поговорить, не то что… прикоснуться друг к другу.

Хоть Черная Акула и отступил со своими воинами на север, небольшие летучие шайки индейцев превратили жизнь скучившихся в форте поселенцев в нескончаемый кошмар. Выходить на охоту теперь стало очень опасно: никто не мог надолго высунуться за ворота без риска для собственной жизни. На территории, которая казалась прежде вполне достаточным для жизни пространством, сейчас было полно снующих взад-вперед людей, лошадей, собак… не считая коров, которых при первом признаке опасности со стороны индейцев загоняли внутрь.

Как скучала Китти по своему дому возле Выдряного ручья! Посаженные матерью цветы теперь наверняка вытянулись у крыльца… Яблоневые деревца покрылись почками… Когда-нибудь индейцы наконец оставят их в покое, это несомненно, убеждала она себя, и тогда она уговорит Каллена отвезти ее туда… А сейчас ей придется довольствоваться маленькой клумбой возле своего крыльца: Элизабет дала ей семена петушиных гребешков, и она посадит их, как только немного просохнет земля.

— Китти…

Обернувшись, она увидела Элви Портер: та пробиралась к ней по покрытой жирной грязью тропинке, выискивая места посуше и понадежнее. Китти поднялась с колен, улыбаясь этой невысокой круглолицей женщине, над которой, казалось, никакие передряги не были властны.

— Добрый день, Элви! — поздоровалась она, отряхивая юбку. — Я здесь подумываю о небольшой цветочной клумбе.

Элви понимающе кивнула.

— У меня отложены кое-какие семена: ноготки и змееголовник. Приходи, когда выдастся свободная минутка, я дам их тебе.

— Спасибо, обязательно! Может, зайдешь в хижину?

— Только не сегодня! У меня куча дел по дому. Льюрен плохо себя чувствует. Ни один из детей не прожил зимой ни дня без болезни, а сейчас весна, и она вот опять слегла с простудой… Я хотела зайти к старой Хоукинс, спросить, не может ли она приготовить ей какое-нибудь зелье.

Элви повернула назад, а Китти вошла в хижину, оставив дверь широко распахнутой, чтобы внутрь проникло побольше солнца и тепла.

Вдруг от ворот до нее донеслись возбужденные мужские голоса. Через несколько секунд из своей хижины так стремительно выбежала Сара, что чуть не споткнулась на ступеньках крыльца. У нее теперь приятно округлился животик.

— Осторожнее! — крикнула Китти.

— Только что приехал Каллен… — задыхаясь, сообщила она.

— Ах!

— Он там, в блокгаузе, вместе с Дэниэлом и стрелками. Давай, я все сделаю за тебя по кухне, а ты беги к нему!

Торопливо наградив Сару признательной улыбкой и едва вытерев руки, Китти вылетела из хижины.

Вокруг Каллена уже столпилась небольшая группа поселенцев, многие стояли за дверью. Заметив Китти, он сдвинул шляпу на затылок и растолкал локтями толпу.

— Виноват, ребята… — проговорил он.

Через мгновение Каллен уже схватил Китти в свои крепкие объятья и, приподняв над землей, звонко поцеловал в губы.

Зрители, подталкивая друг друга локтями, загоготали: никто из них в жизни не отважился бы поцеловать жену на глазах у всех! Лица некоторых зарделись, но все же люди радостно улыбались.

Китти вспыхнула, но ей было не до стыдливости: она была целиком поглощена красивым загорелым лицом Каллена, за него говорившим, что с ним все в порядке.

— Разрази меня гром, девочка, — прошептал он ей на ухо, — как же мне приятно тебя видеть! — Каллен громко рассмеялся, опуская ее на землю. — Ну, как поживаешь?

— Прекрасно! — ответила Китти, не спуская с него сияющих глаз.

Полковник Кэллоувэй тактично отвернулся; в его глазах прыгали веселые искорки. К ним торопливо шагал Дэниэл.

— Каллен… мне сказали, что ты кое-что привез…

Каллен, нежно подтолкнув Китти, игриво подмигнул ей:

— Я скоро приду, женушка…


Когда Каллен продемонстрировал Дэниэлу и другим стрелкам то, что извлек из-за пазухи охотничьей рубахи, на их разгневанных лицах написалось откровенное презрение. Они придвинулись поближе к Кал-лену, засыпая его вопросами и пристально разглядывая английские листовки, в которых их настойчиво призывали прибыть в Детройт и присоединиться к англичанам. Тот, кто откликнется на этот призыв, — говорилось в них, — может рассчитывать на их защиту, а тот, кто ответит отказом, рано или поздно расстанется с жизнью от рук индейцев.

Полковник Кэллоувэй энергично плюнул в закопченный камин и с кислой миной заходил по комнате.

— Заместитель губернатора Гамильтон… — с расстановкой произнес он.

— Гнусный скупщик скальпов! — докончил Уинфред Бурдетт, в гневе сжимая кулак.

Старый полковник резко отвернулся. От охватившего его бешенства серебристые длинные локоны затряслись.

— Будь проклят любой белый, скупающий скальпы своих соплеменников!…

— Или берущий их в плен! — с экспрессией вставил Сэм Гендерсон.

— Проклятая грязная свинья! — крикнул кто-то сзади толпы.

— Ну все, хватит! — призвал всех к порядку Дэниэл — Губернатор может писать это дерьмо сколько его душе угодно: может, ему там, в Детройте, нечем больше и заняться в ожидании, когда индейцы сделают за него всю черную работу… Где ты их нашел, Каллен?

— Прямо на Ежевичном кряже. — Каллен небрежно прислонился к толстой стене. — Они разбросали их и возле форта Хэррод.

Дэниэл швырнул листовку на стол.

— Вообще-то нас не нужно было убеждать в том, что за спиной индейцев стоят англичане и заваривают всю эту кашу, — нам уже давно об этом известно. Так что эти г… бумажки для нас абсолютно ничего не значат.

Собравшиеся в комнате мужчины молча смотрели на Дэниэла.

— Садись, Каллен, — указал Дэниэл на стул. — Сейчас нужно обсудить кое-что поважнее: например, сколько индейцев ты там видел, где и когда.


Через два часа они закончили, и Каллен пошел домой, где его заждалась Китти. Она порывисто протянула к нему руки; с лица ее уже исчезли все следы напряженной озабоченности. Бросив в угол мягкие пушистые тушки кролика и двух белочек, он подошел к ней — весь в поту, горя адским нетерпением.

— Да поможет мне Бог… — сказал он, прижимая ее к себе и раздвигая складки юбки, чтобы ладонями ощутить ее крутые ягодицы. — Я сейчас взорвусь, если немедленно не войду в тебя!

Они сразу же легли в кровать, Китти тоже не скрывала своего страстного вожделения, и их жаркие тела мгновенно соединились. Наслаждение друг другом в первую минуту не принесло им желанного облегчения.

Китти неожиданно заснула в его объятиях, а Каллен, склонив на плечо голову, долго глядел на ее порозовевшее во сне лицо. Каллен знал одно: он живет в дикой, неизведанной стране и сделает все, что в его силах, чтобы обеспечить полную безопасность этой женщины, что лежит сейчас рядом с ним… Тут он заметил, что жена смотрит на него своими широко раскрытыми фиалковыми глазами и легкая улыбка играет в уголках ее губ. Он еще сильнее прижал ее к себе — так сильно, что она с трудом задышала.

— Каллен, да ты меня задушишь! — притворно возмутилась она.

Он ослабил хватку и, наклонившись, поцеловал жену в изгиб нежной шеи, стараясь сделать это так, чтобы она не почувствовала, как вдруг обожгло ему глаза. Он мог бы назвать это слезами, если бы знал, что умеет плакать…


Наутро пошел сильный дождь, но Каллен все равно выехал за ворота. Он выехал еще до наступления сероватого рассвета — так было безопаснее. Китти неохотно уступила его настойчивым просьбам проститься с ней здесь, в хижине, а не у ворот, до которых она обычно провожала его.

Когда он уехал, Китти села перед камином, прислушиваясь к стуку дождя по крыше и неторопливо прихлебывая «кофе», который она приготовила для себя из молотых семечек хурмы. Каллену этот напиток очень нравился.

Боже, как пусто стало в их хижине, стоило ему отсюда уйти!

Решительно сжав губы, сняв чепец и закатав рукава, она принялась мыть грязные тарелки, ножи, кастрюли с длинной ручкой… Потом расставила тщательно вытертые предметы по своим местам и обратила всю свою энергию на комнату: сменила на кровати белье, вытряхнула половички с крыльца, несмотря на моросящий дождь. Взяв метлу из прутьев дерева пекан, она вымела мусор изо всех закоулков, тщательно стерла отовсюду пыль. Затем, схватив стоявшее в углу ведро с дождевой водой, водрузила его на огонь, и вскоре вся комната наполнилась паром. Ползая на коленях, она принялась надраивать пол, пока доски не побелели.

— Кажется, сегодня не совсем подходящий день для генеральной уборки, — заметила Ребекка, входя в хижину в тот момент, когда Китти ее уже почти заканчивала. Китти печально глядела на оставляемые ее башмаками на чистом, без пятнышка, полу небольшие лужицы.

— Согласна! — рассмеялась она, вытирая руки о фартук и провожая Ребекку в комнату. Сняв с гостьи плащ, она повесила его на деревянный колышек возле двери. — Не обращай внимания на лужицы, — указала она на следы, оставленные Ребеккой. — Мне все равно придется еще раз к вечеру все выскоблить.

Ребекка, бросив на нее понимающий взгляд, села.

— Мне показалось, что тебе сегодня утром будет не хватать чьей-нибудь компании…

Китти кивнула.

— Не хочешь ли кофе? Он еще не остыл.

— С удовольствием! — улыбнулась Ребекка. — Последние крошки у меня кончились несколько недель назад.

— Я дам тебе немного порошка, — сказала Китти, передавая чашку Ребекке. — Я готовлю его не для себя: его очень любит Каллен. Налить немного молока? — Китти резко поднесла руку ко рту: — Молоко! Боже праведный, я так увлеклась уборкой, что забыла подоить корову! Сейчас возьму ведро и пойду.

— Не беспокойся, дорогая. Джемина пошла доить нашу корову и, увидев, что тебя там нет, подоила заодно и твою пеструю. Она передаст тебе ведро с молоком через Дэниэла-Моргана.

Китти отвернулась, укоряя себя за то, что могла позабыть об этом.

— Передай Джемине, что я ей очень благодарна.

— Первый день самый трудный, правда? — тихо сказала Ребекка Китти, повернувшись и вглядываясь в ее волевое лицо.

— Да, ты права… В такие моменты я страстно хочу, чтобы Каллен стал бондарем, гончаром или кузнецом… чтобы все время был здесь, рядом с нами, пока эти индейцы не устанут от своих кровожадных затей и не уберутся на север.

— Все-то ты выдумываешь… Это все равно, что заставить Дэниэла заделаться фермером. Он не рожден для этого и никогда к этому не привыкнет, его глаза постоянно устремлены в горы.

Китти, улыбнувшись, села за стол напротив Ребекки. Дождь по-прежнему нудно стучал по крыше, масляная лампа беспокойно мигала.

— Скажи, тебе удалось привыкнуть ко всему этому? — наконец спросила она. — Привыкнуть по-настоящему?

Ребекка размышляла над ее вопросом, обхватив чашку ладонями, усеянными с тыльной стороны веснушками.

— Мне кажется, да… — И слабо улыбнулась: — После этого дождя будет такая же слякоть, в которой мы тонули несколько дней назад. Придется снова ждать, когда подсохнет земля. — Закончив кофе, она поставила чашку на стол.

За дверью послышался топот, и кто-то постучал в дверь. В комнату вошел, улыбаясь во весь рот и обливаясь потом, Дэниэл-Морган Бун. Его влажные волосы прилипли к голове. Он поставил на скамью тяжелое ведро и в мгновение ока исчез.

— Он так похож на Дэниэла… — сказала Китти.

— Он и поступает во всем как он, — Ребекка встала со стула. — Ну… я, пожалуй, пойду: загляну к Элви Портер — может, ей нужна моя помощь.

— Как себя чувствует Льюрен? Все еще плохо? — Китти совсем забыла о несчастной девочке, задушевной подружке Присси…

Ребекка кивнула.

— Вчера ей стало еще хуже. Бабушка Хоукинс не отходит от нее, пробует на ней свои зелья. Я предложила Элви послать за мной одного из своих мальчиков или Джемину, если понадоблюсь посидеть с больным ребенком.

— Подожди, — попросила Китти. — Сейчас возьму шаль и пойдем вместе.


Льюрен Портер умерла перед рассветом… Она тихо отошла, хотя ее мать, Ребекка и Китти последние два часа перед смертью из сил выбивались, стараясь спасти ее: прикладывали горячие компрессы к груди, мыли холодной водой ноги и руки, чтобы сбить высокую температуру, усаживали ее в кровати, чтобы ей было легче дышать. Но постепенно промежутки между вдохом и выдохом становились все длиннее, и наконец она сделала последний вдох, словно печально вздохнула, — и все было кончено.

Элви с минуту стояла, склонившись над ее кроватью, растирая своими руками маленькие ручки Льюрен. Потом отошла к камину, отвернувшись от девочки в тот момент, когда Ребекка закрывала ее лицо простыней.

— Я всегда хвасталась, что выращу их всех, — сказала она наконец. — И все было в порядке, ни одной неудачи при родах, никаких мертворожденных… все дети такие здоровые… — Глаза у нее покраснели, и впервые на них навернулись слезы. — Это была единственная моя дочка… Господи, да помоги же мне!

Она, не выдержав, тихо заплакала, закрыв лицо ладонями. Ребекка подошла к ней, встала рядом, пытаясь ее утешить… Через несколько минут, вытерев глаза краем фартука, Элви кивнула головой.

— Может, Господу виднее… Сейчас я ношу под сердцем еще одного. И, по правде говоря, мне пришлось из-за него поспорить с Генри. Может… хорошо, что у меня есть ей замена, хотя, конечно, трудно заменить такую девочку.

Она встала со стула.

— Давайте подготовим ее к похоронам, — сказала Элви измученным голосом. — Я хочу, чтобы она лежала красивой в гробу.

Ночью дождь прекратился, и на чистом горизонте показался краешек солнца, что предвещало яркий безоблачный день. Сквозь щели в толстых бревенчатых стенах проникали лучи света, но Элви не хотела открывать ни окна, ни двери. При мерцании свечей женщины омыли тело Льюрен, надели на нее лучшую домотканую блузку и юбочку, расчесали волосы…

— Теперь можете звать Генри. Скажите, что я его жду. — Элви обессиленно села на стул.

17

Сара, свернувшись калачиком, мирно посапывала, обхватив свой располневший живот, словно защищая его. Роман тихо выскользнул из-под одеяла и одевался при сумеречном свете. Он улыбался, вспоминая ее полноватое тело, когда жена время от времени ночью прижималась к нему. Как приятно было прикасаться к ее животику, сознавая, что там, внутри, лежит его ребенок! И хоть прежде он никогда об этом не задумывался, перспектива отцовства была ему приятна — значительно приятнее всего прочего в его жизни… И он чувствовал к Саре особую нежность.

Одевшись, он постоял возле кровати, поправил стеганое одеяло, прикрыл голую руку. Потом, взяв ружье, Роман тихо выскользнул из хижины и с удовольствием вдохнул свежий утренний воздух. Солнце едва взошло, окрашивая в розовый цвет края пышных облаков. До него доносился смех женщин, доивших коров в самом конце двора.

Роман пошел по тропинке. Он помахал рукой Израилу, который только что вышел из хижины Бунов.

— Снова уезжаешь? — поинтересовался Израил, дожевывая последнюю утреннюю маисовую лепешку.

— Скорее всего, сегодня ночью. Как только стемнеет. — Он уже провел в форте целых три дня — намного дольше обычного.

Они пошли рядом по тропинке к главным воротам. Их окликнул Уинфред Бурдетт: он раздувал громадные мехи, пытаясь вдохнуть новую жизнь в тлеющие угли. Идущий им навстречу Бен Тайлер остановился перекинуться словом.

— Фэй говорит, что сегодня утром коровы особенно волнуются, — сказал он, когда все трое сошлись во мнении, что сегодня будет хороший денек. — И носа не желают казать за ворота.

В голове у Романа зазвенели тревожные колокольчики: ему уже не раз приходилось слышать от старожилов, что коровы каким-то образом чувствуют приближение индейцев. Кивнув Бену, они с Израилом отправились дальше.

Чем-то обеспокоенные коровы медленно расхаживали по лужайке за воротами. Женщины, стоя с ведрами в руках, неодобрительно покачивали головами. Фландерс с высоким изможденным человеком — Гудмэном — охраняли их с ружьем наперевес. Китти наблюдала за своей рыжей пеструшкой, которая отталкивала других коров, стараясь отвоевать себе место поближе к воротам.

— Не знаю, что с ними происходит, — крикнул Фландерс Роману, — но мне не нравится их поведение!

Роман коснулся руки Китти:

— Зайди-ка подальше на территорию и проследи, чтобы другие женщины сделали то же.

К воротам потянулись мужчины, которые хотели выяснить, чем вызвано всеобщее беспокойство. Из ближайшего к ним блокгауза вышли Дэниэл и Сэм Батлер со старым полковником. Они вошли в толпу женщин, которые все еще медлили, не выпуская из рук ведер.

— Ну, что случилось, Роман? — спросил Дэниэл.

Роман объяснил ему обстановку. Фландерс с Гудмэном подошли поближе, чтобы послушать.

— Г… все это! — смачно сплюнул Батлер. — Как могут коровы знать то, чего не знаем мы!

— Ты по дороге сюда ночью заметил что-нибудь подозрительное? — спросил Дэниэл.

— Ни черта! — отозвался Батлер. — Но ты ведь знаешь, что это еще ни о чем не говорит.

Роман кивнул.

— Однажды я видел, как коровы вели себя точно так же, когда рядом пробежала рысь, — сказал полковник Кэллоувэй. — Может, ночью она притаилась где-то поблизости… С другой стороны, — глаза его сузились, — если причина в другом, то нам лучше поскорее все выяснить, чтобы не рисковать людьми, когда им понадобится ведро воды.

К ним подошло еще несколько вооруженных мужчин. По приказу Дэниэла они заняли места в блокгаузе у амбразур.

— На всякий случай, — пояснил он.

Роман молча вглядывался в Ежевичный кряж, в густые леса, но там как будто ничего необычного не происходило — вообще никакого движения. Вот это-то его и нервировало: что-нибудь должно же там двигаться в это время дня — дикобраз, кролик, кабан, наконец!

— Мы, как правило, посылаем утром на разведку в лес двух-трех человек, — сказал Дэниэл. — И обычно они засекают кое-кого там, возле реки. — Он дернул головой.

Роман изучал простор вдоль берега, за которым стояла густая стена леса.

— В таком случае, — сказал он, снимая с пояса пороховницу и ловко перезаряжая ружье — на всю операцию ушло несколько секунд, — неплохо бы и сейчас это сделать. Я поеду разведаю.

— И я! — тут же откликнулся Фландерс.

Кто-то принес топор, чтобы у того, кто сейчас вел за ними наблюдение, сложилось впечатление о серьезности их намерений. Фландерс засунул его за пояс. Гудмэн взял свое длинноствольное ружье наперевес.

— Ладно, пошли, — сказал он.

— Я прикрою вас огнем из-за ворот! — вызвался Батлер.

Трое бойцов осторожно вышли из форта… По ним нельзя было заподозрить, что они ждут неприятностей. Роман шел чуть впереди, а Фландерс с Гудмэном — по его левую сторону. Фландерс принялся что-то насвистывать, и Роман не смог сдержать улыбки, но все же темя его сверлила тревожная мысль…

Они прошли метров шестьдесят. Трава здесь, на лужайке за воротами, была густой, пышной и доходила уже почти до щиколоток. Дувший в лицо ветерок разгонял ее запах повсюду. Роман жестом показал спутникам идти к реке.

— Когда мы туда придем, — прошептал он, — вы сделаете вид, что собираете хворост. При первой же возможности я скроюсь в чаще. Если почуете беду — бегом к воротам!

Повернув голову, он вдруг заметил впереди движение в подлеске. Резко упав на одно колено, он вскинул ружье и громко закричал, предупреждая друзей. За деревьями громыхнул ружейный залп, и Гудмэн, издав сдавленный вопль, упал вперед.

Шестеро воинов шоуни с раскрашенной голой грудью выскочили из укрытия и помчались к ним, издавая пронзительные гортанные звуки. Роман, тщательно прицелившись, выстрелил в индейца, бегущего впереди, тот упал. Краем глаза он увидел, как после выстрела Фландерса другой индеец схватился за руку.

Гудмэн со стоном пытался, опершись на руки, отползти к воротам, но настигший его индеец ударом томагавка расколол ему голову как спелый арбуз.

Со стороны форта забабахали ружейные выстрелы. Роман слышал боевые кличи бесстрашного Батлера, который с Дэниэлом и еще несколькими стрелками вел прицельный огонь по индейцам. Роман с Фландерсом, не имея времени на перезарядку, повернули от себя приклады, приготовившись орудовать ружьем как дубиной.

В воздухе резко запахло порохом. Высыпавшие во главе с Дэниэлом из форта люди пробежали мимо Романа и Фландерса, не обращая внимания на мертвого Гудмэна. И вдруг до Романа дошло: индейцы обманули их!

— Дэниэл! — заорал он, и когда тот резко обернулся, по его лицу догадался, что и Буну пришла в голову эта мысль… но, может быть, слишком поздно…

Около сорока или даже пятидесяти шоуни выскочили из лесной чащи и бросились им наперерез. Дэниэл, вскинув ружье, попытался собрать своих людей.

— Быстро возвращайтесь в форт! — выкрикнул он. — Ну, ребята, придется сразиться! Если и отдавать жизнь, то подороже!

Те из них, у кого были заряжены ружья, сделали по выстрелу, а те, у которых в стволе не осталось пули, медленно отступали к форту, среди них и Роман с Фландерсом. Чуть более двадцати человек вместе с подростками, которые умели обращаться с ружьем в Бунсборо, поддерживали своих товарищей огнем, стараясь при этом быть как можно осторожнее, чтобы не задеть своих в этой схватке.

Дюйм за дюймом вырвавшаяся опрометчиво вперед группа прокладывала путь назад, приближаясь к спасительным воротам. Роман слышал, как что-то недовольно бормотал Фландерс, но у него не было даже времени посмотреть, где он.

Жилистый индеец набросился на Романа с ножом, еле увернувшись от удара прикладом. Они схватились, тела их напряглись. Роман впился взглядом в темные глаза противника, в которых увидел лишь равнодушную ненависть. Пот заливал глаза, руки скользили по натертому медвежьим салом телу… вот оно ушло из-под пальцев…

Шоуни, освободив руку, взмахнул ножом, но Роман резко отпрянул, не дав ему вспороть себе горло. Лезвие мазнуло по шее, оставив неглубокий саднящий шрам. Он тяжело выдохнул, собрал все силы и обрушил приклад в его челюсть, с удовлетворением услышав треск раздробленной кости. Воин повалился на землю, держась за обезображенное лицо.

Роман судорожно схватил свою пороховницу, чтобы перезарядить ружье, одновременно отбиваясь ногами от наседавшего на него другого шоуни. Ему удалось нанести прицельный удар по мошонке, и индеец жутко взвыл от боли. Инстинктивно уклоняясь от визжащих над ухом пуль, Роман все же сумел насыпать пороха. Боже, он не мог точно отмерить порцию — если переборщить, ружье разорвется прямо у него под носом! Он теребил руками мешочек, с лица его градом катил пот.

Наконец он отомкнул под стволом шомпол — и в это мгновение увидел, как страшная гримаса исказила лицо Дэниэла в каких-нибудь двадцати метрах от него, как Бун, схватившись за раздробленную лодыжку, рухнул на землю, как к нему подскочил индеец, занеся над его головой скальпель… Издав дикий вопль ужаса, Роман бросился вперед. На размалеванной ярко-красными полосами физиономии дикаря расплылась торжествующая ухмылка победителя. Расталкивая на пути и краснокожих, и поселенцев, он бежал вперед, но ему становилось все яснее, что он не подоспеет на помощь Дэниэлу… Остановившись, он стал лихорадочно вталкивать шомполом заряд в дуло.

И тут оказавшийся недалеко от Дэниэла Саймон Батлер с жутким ревом, как бык, обрушил на индейца сильнейший удар прикладом. Отбросив ружье, он взвалил на плечи Дэниэла и понесся к воротам форта.

Индейцы ритмично запели:

— Бун… Бун…

Они понимали, что Дэниэл ранен, и теперь стремились во что бы то ни стало отрезать ему путь к отступлению. Шоуни прекрасно знали, что тот из их племени, кому удастся взять в плен самого Дэниэла, будет осыпан самыми лестными почестями. Издав боевой клич, громадный шоуни с такими же мощными плечами, как у Батлера, поднял мушкет и стал целиться в убегающую пару, но Роман уже был готов к выстрелу и не промахнулся.

Он даже толком не видел, как упал на землю великан, — отдача от лишней меры пороха заставила его, шатаясь, сделать несколько шагов назад, — но все же удержался на ногах и закричал остальным:

— Сомкните ряды, ребята!

Мужчины, выполняя приказ, сгрудились возле него, продолжая схватку. К ним словно пришло второе дыхание, и они били ножами направо и налево, распарывали ими человеческую плоть, размахивали прикладами, упорно преодолевая путь к воротам. Наконец благодаря огневой поддержке со стороны форта им удалось проскользнуть через полуоткрытые створки, где к ним протянулись десятки рук, готовые оказать столь нужную помощь. Изекиэлу Тернеру удалось подстрелить индейца у самых ворот — за несколько секунд до того, как их захлопнули и надежно закрыли на массивный засов.

Коровы, которых загнали в форт при первом же раздавшемся выстреле, теперь бродили по двору, и в их больших глазах сквозил ужас. Стрелки, разбегаясь по укрытиям, громко кричали. Роман улыбнулся, услыхав голос Дэниэла, который, все еще лежа на широкой спине Батлера, орал из последних сил приказы своим людям, стараясь перекрыть невыразимый гвалт:

— Проследите, чтобы в каждом из блокгаузов были стрелки! Ребята, не позволяйте им подходить близко к стенам! К черту, Саймон, да отпусти же ты меня наконец!

С раздробленной лодыжкой он, конечно, сам идти не мог, и чтобы спасти его от позора в глазах поселенцев и не тащить на закорках словно мешок с картошкой к ближайшему блокгаузу, Роман предложил свои услуги. Они с Батлером, сцепив руки, донесли Дэниэла на этом «седле» до блокгауза, где пересадили на стул.

Женщины и дети получили приказ в случае нападения собираться в блокгаузах: в этих более прочных помещениях было гораздо безопаснее, чем в хижинах. К Роману подбежала Сара в своей длинной ночной рубашке, на которую она наспех накинула только шаль.

— Роман! — она уставилась на него, смертельно побледнев, губы ее тряслись. — У тебя кровь! — В голосе ее задрожали истерические нотки, и Роман, чтобы успокоить ее, твердо сжал ей плечи и улыбнулся:

— Пустяки. Чуть поцарапал кожу.

— Но… но… — она не спускала глаз с его шеи. — Посмотри…

Подоспевшая Китти протянула ему чистую тряпку — перевязать рану.

— Все в порядке, Сара. Китти, последи за ней! — Быстро замотав рану, Роман занял место у одной из амбразур.

Внезапно перестрелка ослабла.

— Роман! — крикнул Бун. — Что там происходит? Не давайте им спуску!

— Они отходят, Дэниэл! — откликнулся Роман, не отрываясь от щели, через которую вел наблюдение. — Они отошли сейчас на такое расстояние, что пулей их не достать, только порох переводить на эту дрянь!

Роман видел, как группа шоуни рассыпалась по границе леса, как оттуда выехал индеец на черной лошади с белой отметиной на лбу. У всадника был царственный вид, и из его единственной пряди на лысой голове торчало черное перо. Роман сразу же узнал могущественного вождя:

— Черная Акула.

Он повернулся к Дэниэлу, и друзья обменялись удовлетворенными взглядами. Шоуни, несомненно, теперь рассматривают защитников крошечного форта как вполне достойных, сильных противников: они не направили с отрядом вождя рангом пониже. Говорят, Черная Акула занимает в их иерархии второе место вслед за знаменитым Маисовым Стеблем…

Снова прильнув глазом к щели, Роман увидел, как Черная Акула отчаянно жестикулирует, указывая то по одну, то по другую сторону от себя. Его воины выстроились в линию, протянувшуюся от опушки леса до первой возвышенности Ежевичного кряжа. Они все еще находились на недосягаемом для ружей расстоянии.

— О Боже! — пробормотал Роман. — Их там было гораздо больше, чем мы думали… Скорее всего, человек восемьдесят, если не все сто.

Он сообщил об этом Дэниэлу; тот, поманив к себе Израила, приказал ему передать свои распоряжения в два расположенных в тылу блокгауза, которые находились ближе всех к реке:

— Передай им, сынок, пусть будут настороже: может, они попытаются проскользнуть со стороны берега. Они в два счета могут оказаться внутри форта! Передай им, что с этой стороны я не жду от них никаких неприятных сюрпризов.

Поскольку индейцы еще не приближались, уставший гарнизон, воспользовавшись богоданной передышкой, решил подсчитать потери. Один убит — тело несчастного Гудмэна все еще лежало в низине, — но для остальных побывавших в деле за частоколом, все закончилось довольно удачно. С этим были согласны и Роман, и Дэниэл.

Китти принесла Роману кусок пирога и чашку молока. Он одним залпом осушил ее, даже не подозревая, что так проголодался.

— Налить еще? — спросила Китти, направляясь к Дэниэлу спросить его, не хочет ли и он поесть.

Но Роман не успел ответить — снова зазвучали выстрелы, и он бросился к своей амбразуре.

После нескольких минут ураганного огня индейцы начали наступление, хоронясь за пнями и пригорками. Но атака захлебнулась, и они вновь отступили на безопасное для себя расстояние.

Время шло, война нервов продолжалась целый день, пока за каких-нибудь пару часов до наступления ночи Роман не увидел, как Черная Акула резко вскинул руку и лошадь под ним закружилась на месте. Дернув поводья, он поскакал к темной стене леса. Длинная цепочка его воинов торопливо затрусила за ним.

— Они уходят! — закричал Израил.

Женщины радовались, Китти и Сара обнимались, похлопывая друг друга по спине и весело смеясь от облегчения, Фландерс от души гоготал. Через мгновение шумно ворвался старый полковник, размахивая своей поношенной кожаной шляпой.

— Виват! Мы их отогнали!

В блокгаузе стоял ужасный шум, но он не мешал Дэниэлу с Романом тихо беседовать.

— Я мог бы незаметно проскользнуть и отсидеться в укрытии на берегу, а потом углубиться в дебри, — предложил свои услуги Роман, но Дэниэл отрицательно покачал головой:

— Они могут снова затеять с нами ту же игру. Давай-ка, Роман, не будем больше соваться в расставленные ими ловушки!.. Но, по правде говоря, — сказал он, поглаживая больную ногу, — они наверняка использовали последние два часа перед сумерками для улучшения своих позиций. — Он ухмыльнулся: — Индейцы, как и все дикари, очень суеверны, и если у них что-то не получается сразу, они переносят все на другой день, когда им, по их мнению, непременно повезет.

К утру стало ясно, что Дэниэл смог бы выиграть пари: судя по оставленным следам, стало ясно, что Черная Акула с сотоварищи ушел домой. Запертых за частоколом домашних животных отпустили к реке, и все в форте вздохнули свободно.

18

В Бунсборо жизнь текла спокойно, и поселенцы молились, чтобы индейцы наконец оставили их в покое. Поступило сообщение о том, что Бенджамин Логан со своими людьми вернулся в форт Сент-Асаф.

Появились молодые зеленые побеги, ростки гороха, и вся эта зелень стала большим подспорьем на столах поселенцев, где уже давненько ничего не было, кроме мяса и маисового хлеба.

Раздраженного своей раной Дэниэла уложили на целый месяц в постель, а еще один месяц ему пришлось ходить, опираясь на костыль из дерева пекан.

Не терявшие надежды поселенцы однажды даже устроили танцы. Каллена там не было, но Китти сыграла на цимбалах и спела, а скрипка звенела до самого утра…

Через неделю в форт вернулся Роман, за ним перед наступлением темноты в ворота въехал и Каллен. Оба скаута заметили продвигающийся сюда отряд воинственно настроенных индейцев и тут же стремглав бросились обратно, чтобы предупредить поселенцев и призвать их быть готовыми к отражению нового нападения.


Индейцы пожаловали сразу после рассвета. Они тучей спустились с крутых речных берегов позади форта — словно осы, вылетевшие из улья. Дикари растянулись в цепь, укрываясь время от времени то за пнями, то за пригорками, которые оберегали их от прямого ружейного огня со стороны форта. Через минуту три маленькие хижины возле соленого источника запылали факелами, охваченные черными клубами дыма. Полуголые, с раскрашенными киноварью и охрой лицами и грудью индейцы мчались через поля за пределами досягаемости огня поселенцев, срезая на бегу маис большими мачете. Конные шоуни вытаптывали зеленые ростки.

Стрелки возле амбразур в бессильной злобе молча наблюдали за этим варварством, лишь старый полковник все время повторял: «Проклятые дикари! Чертовы язычники!»

На протяжении всего дня шоуни в перерывах между атаками на форт уничтожали урожай. Они доводили себя до исступления, выкрикивая душераздирающий боевой клич «Ийе!». Но спустились сумерки, и у измученных поселенцев появилась надежда на передышку хотя бы до завтрашнего утра.

Китти через открытую дверь блокгауза видела, как наступает ночь. Она заставила себя подняться с места, чтобы зажечь несколько масляных ламп. Некоторые женщины принесли с собой одеяла и, расстелив их прямо на полу, пытались вздремнуть. В помещении было очень тепло из-за скученности, но обычная для июля жара спала, и время от времени в дверь проникал приятный свежий ветерок.

Мужчины стояли на своих постах. Каллен, когда Китти подошла к нему, нежно улыбнулся ей:

— Тебе нужно немного отдохнуть, девочка моя, — он провел пальцем по ее щеке. — Сегодня ночью наверняка будет тихо.

— А ты? — спросила она.

Каллен вздохнул. У него не было времени побриться, и теперь щеки и подбородок его покрывала черная щетина.

— Я буду меняться с другими. Иди отдохни.

Она сделала как он велел: вернувшись в темный угол, расстелила одеяло и легла. Чувствуя, что ее одолевает смертельная усталость, Китти вдруг осознала, как же их здесь мало… И сколько дикарей ожидают там их смерти…

Уже перед рассветом она проснулась от чьего-то легкого прикосновения к плечу. Открыв глаза, она увидела над собой круглое лицо Элви Портер.

— Сара просит тебя придти, — сказала Элви как можно тише, чтобы не разбудить других.

Китти быстро села.

— Где она? Что случилось?

— У нее сильные боли.

— Нет, не может быть… для схваток еще рано…

Китти, вскочив, побежала за Элви.

На небе все еще ярко светили звезды, задувал свежий мягкий бриз от реки. Они прошли через двор мимо главных ворот и подошли к блокгаузу на другом краю форта.

Элви провела Китти мимо спящих вповалку и дежурных стрелков в дальний угол, где спиной к стене прислонилась Сара. В лице ее не было ни кровинки. Рядом с ней сидела Ребекка.

— Китти, по-моему, началось, — в ужасе сказала Сара. — Но ведь еще рано…

— Знаю, — ответила Китти, беря ее за руку.

— Я не хочу, чтобы Роман об этом знал, ему и так хватает забот!

Глухой голос Сары вдруг перешел в визг:

— Я больше не могу находиться здесь! Я не желаю, чтобы все на меня глазели! Я хочу домой, в свою хижину!..

Китти беспомощно посмотрела на Ребекку и Элви.

— Давайте проводим ее, — тихо сказала Ребекка.

По просьбе Сары Китти поручила Уинфреду передать Роману, когда тот проснется, что его жена дома, и женщины вчетвером отправились к хижине Джентри, стараясь держаться в тени, чтобы их не заметили засевшие за рекой снайперы.

Лунный свет лился через открытую дверь. Сара устремила рассеянный взгляд на закопченный камин.

— Огонь погас…

— Сейчас раздобуду угли! — встрепенулась Элви.

Она выбежала, а Ребекка с Китти закрыли щели на задней внешней стене хижины, через которые они могли стать мишенями для индейцев, одеялами. Потом зажгли лампу. Элви скоро вернулась с тлеющими красными угольками.

У Сары начался новый приступ.

— Может, это преждевременные роды? — предположила Элви. — Такое часто случается при первом рождении. Но все равно еще ужасно рано, схватки могут прекратиться сами собой…

Элви поставила греть воду для чая из американского лавра. Когда он был готов, Саре налили большую чашку бодрящего горячего напитка. Она крепко сжала ее в ладонях.

— Ах, как вкусно…

Но едва произнеся эти слова, Сара отставила чашку и схватилась за живот. Она вся напряглась от боли…

Снаружи ночную тишину вдруг снова разорвала пальба. Женщины в страхе вздрогнули. Ребекка поспешила захлопнуть дверь и вернулась на прежнее место.

— По-моему, уже всходит солнце… Наверное, индейцы опять взялись за свое.

Сара чуть слышно застонала, и Китти взяла ее за руку.

— Ничего, наши мужчины их отгонят, как и вчера! — уверенно заявила она, хотя у нее самой сердце колотилось о ребра от охватившего ее ужаса.

Но с каждым новым залпом Сара все сильнее напрягалась всем телом, а терзавшим ее болям, казалось, не будет конца.

— Ох! Прошу вас, пойдите посмотрите, что там происходит! Китти, умоляю тебя! — канючила она.

— Если ты постараешься успокоиться, — ответила Китти.

Сара, кивнув, сцепила свои длинные пальцы.

Ребекка подошла вслед за Китти к двери.

— Попробуй найти там бабушку Хоукинс, — прошептала она. — Может, она что-нибудь сделает… Я не очень надеюсь, что ее ребенок выживет, если роды начнутся сейчас, на шестом месяце…

Китти тяжело вздохнула, соглашаясь. Она уже хотела выйти за дверь, но Ребекка схватила ее за руку:

— Ты сама там поосторожнее, пожалуйста!

Выйдя на крыльцо, Китти оперлась спиной на закрытую дверь, оглядывая двор. Вдруг она вспомнила, что не предупредила накануне Каллена о том, куда пойдет, и как только перестрелка немного стихла, Китти бросилась через двор, стараясь жаться поближе к хижинам.

Она нашла Каллена на своем посту. Он встревоженно обернулся к ней:

— Куда это ты пропала, девочка моя? Я уже начал волноваться!

Она рассказала ему о Саре. Его густые черные брови поползли вверх, и он печально проронил:

— Она ведь может потерять ребенка, да?

— Не знаю.

— По-моему, Роман будет сильно переживать из-за этого…

Китти кивнула. Потом спросила:

— Ну, как тут дела?

Каллен сдвинул шляпу на затылок.

— Эти поганые язычники что-то очень настырны, девочка моя. — Он чарующе улыбнулся ей. — Но пока мы их сдерживаем, не бойся! Тем не менее… — Несмотря на лучезарную улыбку, в его глазах она заметила что-то ужасно серьезное. — …ты лучше заряди-ка старый пистолет своего отца и обязательно бери его с собой, когда придешь в следующий раз, хорошо, дорогая? — Он хотел было сказать ей еще что-то, но в это мгновение пуля вонзилась в толстое бревно в стене. Китти вздрогнула от ее противного визга. Каллен, быстро заглянув в щель, снова повернулся к ней, протянул руку и нежно дотронулся своими большими пальцами до ее губ.

— Побереги себя и сделай то, что я тебе велел, — сказал он охрипшим голосом. Мягко оттолкнув ее от себя, он просунул дуло ружья через бойницу, косым взглядом пробежавшись по всей длине его ствола.

— Смотри, чтобы с тобой ничего не случилось… — сказала она, отворачиваясь от него, но горло ее так сжалось, что из него вырвался лишь какой-то шипящий шепот.

В поисках знахарки Китти побежала к блокгаузу напротив, хотя ей так не хотелось туда входить… Из-за того, что там был Роман. Она решила сделать все, что в ее силах, чтобы постоянно его избегать. Но если ей это не удастся, придется придумать что-то другое… В любом случае так хотела Сара…

Она поравнялась с дверью — и у нее от неожиданности перехватило дыхание. Китти отпрянула назад, иначе бы ее сбил с ног выскочивший из стремительно распахнувшейся двери Роман. Схватив ее за плечи, он в упор посмотрел на нее такими глазами, каких прежде она у него никогда не видела.

— Что с Сарой?! Тут одна женщина сказала, что ей плохо… Это из-за ребенка, да?

Китти раскрыла было рот, чтобы успокоить его, но глаза Романа так сверлили ее, что как она ни старалась, слова не выходили. Она вообще не умела лгать, тем более Роману.

— Она… не хотела, чтобы ты узнал об этом. Сейчас ее мучают схватки, Роман. Но не очень сильные, — поспешно добавила она. — Мы думаем, что все еще может обойтись…

Тут с новой силой возобновилась перестрелка, и Китти услышала, как заорал Дэниэл:

— Они поджигают форт! Не подпускайте их близко, ребята! Роман, куда ты, к черту, пропал?!

Роман задержался лишь на мгновение.

— Ты побудешь с ней?

Китти кивнула.

— С ней там Ребекка. И Элви… — Последние слова она бросила ему уже в спину.

Воздух в блокгаузе был пропитан резким запахом пороха. Подбежав к ближайшей незанятой амбразуре, она забралась на бочонок от пороха, чтобы выглянуть наружу, — и увидела блестящее от сала туловище индейца, припавшего к шее белого пони. Держа в руке факел с раздуваемым ветром огненным шлейфом, он погонял несчастное животное и в хвост и в гриву. Она отлично видела полосы краски на его щеках. Вдруг он, свалившись с лошади, покатился по земле словно бесформенный куль с маисом; отброшенный в сторону факел горел, не причиняя никому вреда. Пони его встал на дыбы и громко заржал. Едва его передние копыта коснулись земли, он галопом поскакал обратно к своим.

Китти опустилась на пол, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь в теле. Она внимательно оглядела тесное помещеньице блокгауза. Каждый здесь был занят своим делом: одни нарезали куски ткани для пуль и пропитывали их жиром, другие передавали готовые пули, третьи заряжали лишние ружья… Все работали тихо, молча, хмуро — на лицах она читала твердую решимость, однако не без страха в глазах.

Китти увидела бабушку Хоукинс, которая перевязывала кому-то руку, и скороговоркой сообщила ей о состоянии Сары. Старушка, потянув себя за жиденькие пряди, взяла свой мешочек с «докторскими принадлежностями».

Снаружи весь воздух, казалось, звенел от визга и воплей индейцев. Люди на стенах, сыпля ругательства, стреляли по живым мишеням и снова перезаряжали ружья. Собаки, словно обезумев, с отчаянным лаем носились взад-вперед по двору. Китти и старая Хоукинс жались по стенам, пока, наконец, дошли до хижины Сары. Ребекка встретила их в дверях.

— Господи, что там происходит?! Что за содом? — тихо воскликнула она.

— Они рвутся к стенам, чтобы поджечь факелами форт… — прошептала Китти, нервно поглядывая на Сару. — Но пока их отбивают.

Губы Ребекки превратились в сплошную тонкую линию. Она поманила бабушку Хоукинс в комнату.

— Боли у нее усиливаются, — сказала она.

Китти сжала ее руку, вдруг вспомнив о своем обещании Каллену.

— Я сейчас вернусь! — бросила она и выбежала.

Китти влетела в свою хижину и сразу же нашла старый пистолет Джозефа в нижнем ящике шкафа вишневого дерева. Рядом с ним лежал небольшой мешочек для пуль. Она быстро зарядила оружие и, засунув мешочек в карман юбки, с пистолетом в руках бегом вернулась в хижину Сары.

Жена Романа тихо стонала — начинался очередной приступ. Бабушка Хоукинс склонилась над ее кроватью. Воспользовавшись этим моментом, Китти незаметно положила пистолет на каминную полку. Господи, пусть он никогда не понадобится…

У Сары начали отходить воды.

Бабушка Хоукинс только цокала языком да кивала головой.

— Ничем не остановишь этого младенца… Я видела одного или двух, которым удалось выжить после таких ранних родов. Одного… или двух… — Она сглотнула слюну, отвисшая под подбородком старческая кожа дрожала. — Ну… что ж теперь делать, придется принимать его таким…

К концу дня боли усилились.

— Боже, как больно! — завывала Сара. — Как больно! — Она тяжело дышала, пот крупными каплями выступил на лице.

— Она слишком напрягается… — неодобрительно качала головой знахарка. — Если бы она расслабилась, ей стало бы легче.

Сара вздрагивала от любого доносившегося снаружи звука. По тропинке бежали люди, стуча башмаками, слышались крики мужчин.

— Дэниэл говорит, чтобы мы не сводили оттуда глаз, ребята! Он считает, что эти дьяволы опять что-то замышляют, теперь уже со стороны берега… Они думают, что застанут нас врасплох… что мы здесь спим…

Сара еще больше напряглась всем телом от охватившего ее страха и больше уже не могла избавиться от него.

— Господи! Что же будет с нами, если они сюда ворвутся? Мой ребенок… они заберут его! — Роженица расплакалась и, не в силах сдержать стоны, начала метаться по кровати. Начался новый приступ, и впервые она закричала, судорожно хватая Китти за руку.

— Сара… Сара… я знаю, тебе больно, — старалась успокоить ее Китти. — Но попытайся все-таки… попытайся расслабиться, помоги ребенку выйти на свет! Больше ни о чем не думай. Обо всем позаботятся Роман с Калленом, другие мужчины… Они не позволят дикарям ворваться в форт!

— Ну-ка тужься, да посильнее, как я учила! — поощряла ее бабушка Хоукинс. — Если будешь тужиться, все быстро кончится.

Белый живот Сары весь покрылся складками, словно большой узел, завязанный где-то внизу. Под ее согнутыми в коленях ногами образовалось кровавое месиво. Между приступами схваток она вроде бы немного отдыхала, но то и дело дергалась, прислушиваясь к тому, что происходит во дворе форта.

— Роман… Я хочу видеть Романа! — За этими словами последовал пронзительный вопль. От нового приступа боли она вся скорчилась, лицо ее исказилось.

— Он скоро будет! — утешала ее Китти. — Сейчас он не может придти, но скоро будет… скоро… Сара.

— Тужься, тужься! — умоляла ее Ребекка.

Теперь приступы следовали один за другим, и Сара, выгибаясь всем телом, громко кричала. Китти молилась про себя, чтобы ее дикие вопли не услышал Роман. — Мы уже видим его головку! — поощрила она ее. — Еще совсем немножко…

Сара, полусидя на кровати, набрала полные легкие воздуха, еще раз натужилась… Пот ручьями стекал с ее лица. И вот с последней попыткой из нее выскользнул в потоке вод и крови младенец, угодив прямо в подставленные руки Китти. Заметив, что он чуть-чуть шевелится, бабушка Хоукинс взвизгнула от радости.

— У тебя девочка! — крикнула Китти Саре, которая безжизненно откинулась на подушку.

Напрягая шею, она глазами поискала ту, которую только что произвела на свет.

— Погоди, погоди, сейчас мы ее тебе покажем! Минутку…

Бабушка Хоукинс быстро перевернула младенца, держа его за пятки головой вниз, и звучно шлепнула по попке. Он глубоко задышал, чуть не задохнувшись от хлынувшей изо рта жидкости, и издал слабый крик. Положив девочку на выровнявшийся живот Сары, она ловко распутала пуповину и отрезала ее, потом передала ребенка Китти, которая отнесла его на стол, где они вымыли маленькое тельце и завернули в пеленки.

— Какая милая крошка… — сказала Ребекка.

— И в самом деле, — согласилась Элви, но лица их сразу же помрачнели, едва они увидели бледное личико несчастного ребенка, заметили, как он ртом хватает воздух: казалось, у него недостает сил, чтобы издавать даже самые слабые звуки, поэтому теперь он лежал молча.

— Ну-ка потрите его получше! — приказала бабушка Хоукинс, не отходя от Сары. Она бросала свои быстрые как у птицы взгляды в сторону ребенка. — Не бойтесь причинить ему вред. Нужно усилить его кровообращение.

Вооружившись чистой тряпкой, они энергично принялись растирать тельце, но девочка слабо на все это реагировала, а ее дыхание становилось все более частым и поверхностным.

— Боже мой! — шепотом молилась Китти, и ее слова слышали лишь две женщины рядом с ней. — Не дай умереть младенцу!

— Вытащите из моего мешка темную бутылочку. Попробуйте влить ей в рот хотя бы чайную ложечку. Только понемногу…

Китти бросилась выполнять очередное распоряжение старухи. Ей удалось влить несколько капель остро пахнущей жидкости, но она не заметила никакой реакции — у девочки лишь чуть приподнялась грудка, когда она их проглотила. Поперхнувшись, она начала дергать ручками, а через минуту замяукала как новорожденный котенок. На коже у нее появился ужасный восковой оттенок, и Китти в отчаянии наблюдала, как дыхание у ребенка становится все незаметнее. Наконец грудка ее в последний раз приподнялась и замерла.

Ребекка, посмотрев на бабушку Хоукинс, покачала головой.

— Принесите воды! — приказала старуха, помогая Саре избавиться от последа. — Горячей, из чайника, но только не кипяток. Просто теплой. И еще холодной. Вначале окуните ее в теплую, а потом в холодную… Посмотрим, может получится…

— Ну, как она там? — спросила Сара уже более уверенным высоким голосом. — Принеси ее мне, Китти! Прошу тебя.

— Сейчас… — ответила Китти. — Подожди немного…

Они налили в два больших чана воды — холодной и горячей — и быстро погрузили тельце младенца по самую шейку сначала в горячую воду, а потом в холодную. Не почувствовав никакой реакции, они повторили процедуру — в холодную… в горячую… в холодную…

— С ней что-то случилось! — закричала Сара, пытаясь слезть с кровати. Элви подбежала, чтобы помочь бабушке Хоукинс удержать ее. — Я сама о ней позабочусь! — Сара, плача, не прекращала попыток подняться.

Отчаявшаяся Китти вытащила из воды младенца и, стряхнув с него воду, снова положила на стол. Наклонившись над девочкой, она прильнула губами к ее маленькому ротику и начала вгонять в него воздух, пока ее не оттащила Ребекка.

— Бесполезно… — тихо сказала она, но ее слова все же донеслись до Сары.

И она, медленно опуская голову на подушку, раскрыла рот; крика ее не было слышно.

Женщины молча постояли несколько минут, не обращая внимания на тишину за стенами хижины. Потом бабушка Хоукинс снова склонилась над Сарой, остальные помогли ей привести ее в порядок. Китти осторожно вытерла младенца, с пронзительной печалью чувствуя, какой крохой она была и как была похожа на Сару: у девочки были такие же, как у нее, тонкие черты лица. Потом она завернула ее в чистую простыню, оставив лишь одно маленькое личико.

— Я хочу посмотреть на нее, — сказала Сара.

В ее дрожащем голосе звучали тоска и страшное изнеможение. Китти принесла свой скорбный маленький сверток и вложила его в руки Сары. Бабушка Хоукинс грустно покачивала головой с жиденькими седыми космами.


Роман, толкнув локтем дверь, остановился на пороге. Он глазами поискал Сару. Все тело его словно окаменело. Сара медленно повернула к нему голову. Волосы ее разметались по подушке, лицо было белым как простыня, и ее вид сильно испугал его. Она протянула к нему руку.

Китти стояла возле камина, помешивая попыхивающее содержимое железного горшка, свисающего над огнем. Она быстро вытерла руки о фартук.

— Я сейчас вернусь, — сказала она, переводя взгляд с Сары на Романа и обратно.

И мимо них выскользнула из комнаты.

Ребекка сообщила Роману обо всем совсем недавно. Она ждала, когда прекратится стрельба, когда индейцы, подобрав своих убитых, отойдут к Ежевичному кряжу и скроются в густом лесу. Как же неловко чувствовал он себя здесь, в этой комнате, сидя на краю кровати своей страдалицы-жены… Ему некуда было девать ноги, он не мог передать словами, что творилось в его душе… Наклонившись, он обнял Сару, нежно прижал ее к себе, а она, уткнувшись ему в грудь, зарыдала.

— Роман… Роман… — причитала она в долгих паузах между вдохом и выдохом. — Наш ребенок умер…

— Я знаю, — тихо сказал он. И они снова прильнули друг к другу.

Тени все удлинялись и темнели. Теплый бриз, прорвавшись в окно, разгонял спертый воздух.

Роман, опустив Сару на подушку, глядел на нее сквозь сгущающиеся над ней тени и видел бусинки слез между ресницами.

— Я пришел бы раньше, если б мог, — сказал Роман. Он встал зажечь масляную лампу и, подойдя к камину, бросил несколько ложек горячей похлебки в деревянную миску. Потом снова сел на край кровати, протянул ей ложку.

— Нет, Роман… я просто не в силах…

— Ну ради меня! — настаивал он, дуя на ложку с похлебкой; остудив, он принялся кормить ее как ребенка. — У нас появится другой малыш…

Слова не выходили, застревали в горле… Нет, потеря была слишком тяжела.

— Мне пора идти, — сказал он.

— Нет, нет…

Он снова сел рядом.

— Индейцы пока отошли — делают вид, что возвращаются домой. Но мы не должны поддаваться на обман — скорее всего, они готовят нам ловушку, и когда стемнеет, нам с Калленом надо во всем убедиться.

— Нет!.. Роман, прошу тебя! — она снова расплакалась. — Не покидай меня! Не уходи! — Она с мольбой протянула к нему руки, и он почувствовал, как у него все переворачивается в груди.

— Но мне нужно идти, Сара! Пойми, я должен выполнять свои обязанности! Ведь на меня возложена такая ответственность! Я не могу перекладывать ее на плечи других — даже в такой момент.

На горящем полене в камине выступил шипящий сок, и оно почернело. В комнате стояла полная тишина, если не считать этого шипения. Сара, потерев покрасневшие глаза, опустила руки. Лицо ее было бледным, измученным.

— Прошу тебя, будь осторожнее… — наконец промолвила она, пытаясь улыбнуться ему.

Роман нежно поцеловал ее, погладив по прекрасным белокурым волосам. Рука его на минуту задержалась у нее на голове, потом он взялся за сборы.

Снимая с колышка запасной мешочек для дроби, Роман увидел на каминной полке пистолет и сразу узнал его: оружие Джозефа. Он бросил взгляд на Сару, стараясь понять, известно ли ей о нем, и запихнул его за пазуху своей охотничьей рубахи.

Роман вышел, унося с собой ее образ — образ слишком изнеженной женщины, совершенно не приспособленной для походной жизни форта… Вдруг он снова почувствовал саднящую душу вину за то, что привез ее в эту дикую, первозданную страну, и вновь знакомо заныло в груди. Но, убеждал он себя, через год или два здесь все изменится: с индейской угрозой будет покончено, появятся новые города — и она сама убедится в том, какое верное решение они приняли, приехав сюда. Ребекка права, у них еще будут дети!

Он постучал в дверь хижины Клеборнов, и Китти тут же ему открыла. И у нее под глазами была синева от усталости, но она радостно протянула к нему руки:

— Роман, входи!

— Каллена нет? — спросил Роман. Сделав шаг вперед, разведчик сразу увидел шотландца, перебрасывавшего через плечо ремешок от порохового рожка. — Не хочу подгонять тебя, но уже стемнело.

— Я готов, — ответил Каллен. Он поколебался, не зная что сказать, потом дружески крепко сжал ему плечо: — Мы ужасно скорбим, Роман.

Роман кивнул, выражая признательность.

— Если ты посидишь с ней сегодня ночью, — обратился он к Китти, — я окажусь у тебя в неоплатном долгу.

— Я и собиралась это сделать — пойду туда, как только вы уедете.

Он вытащил из-за пазухи пистолет Джозефа.

— По-моему, эта штука принадлежит тебе.

Китти улыбнулась. Взяв пистолет, она положила его на стол.

— Пусть будет под рукой. Роман… — Голос ее задрожал. — Ты не хотел бы перед отъездом взглянуть на девочку? Она сейчас у Элви, там ее обряжают к завтрашним похоронам.

«Ее обряжают»… Эти слова болезненным эхом отозвались где-то в глубине его существа. Роман был уязвлен тем, что услышал. Никто не сообщил ему, кто родился, а он и не спрашивал, но почему-то был уверен, что это непременно мальчик… Но он ничего не имел бы и против девочки…

В смятении Роман ничего не ответил. За последнее время он насмотрелся столько смертей, что сейчас не мог заставить себя взглянуть еще и на мертвого младенца. Его младенца… Качнув головой, он быстро вышел за дверь.


Когда Роман с Калленом вернулись и сообщили, что индейцы и в самом деле возвращаются к берегам Огайо, ворота форта тут же широко распахнулись, пропуская оголодавший и нетерпеливый скот к реке, на сочное зеленое пастбище. Во время осады погиб один человек, и теперь поселенцы собрались на небольшом кладбище за стенами форта, чтобы предать земле его и ребенка Романа Джентри. Выполнив скорбную обязанность перед мертвыми, они мрачно осматривали урон, нанесенный их урожаю.

— Ну и ну… — протянул старый полковник, стоя между втоптанными в мягкую землю маисовыми стеблями и лозой тыкв и с хмурой печалью оглядывая перепаханный копытами участок, который всего два дня назад был буйно-пышным, радующим взгляд огородом. — Мы еще можем посадить зелень и турнепс… И картошка уродится, если только не наступят ранние холода… Может, нам еще удастся все это собрать и использовать на корм зимой.

Но все знали, что из-за уничтожения урожая им грозят трудные времена. Да и кто мог предвидеть, когда вернутся индейцы?

Дэниэл приказал гонцу во весь опор мчаться до поселков поселенцев в Северной Каролине и там, за горной грядой, узнать, какую помощь они могли бы оказать попавшему в беду форту. Несмотря на опасность, задание вызвался выполнить спокойный парень Уильям-Бейли Смит, на которого можно было положиться.

Через несколько часов в леса отправилась охотничья партия для заготовки свежего мяса. В ушах охотников звучало строгое предостережение Дэниэла:

— Каждый выстрел должен быть на учете, ребята. У нас осталось чертовски мало пороха.

19

Напряженность возрастала. Поселенцы ждали, наблюдали за обстановкой, молились. Если кто-то и смеялся, то смех был невеселым: все уже устали из-за постоянно маячившей где-то рядом угрозы. Солнце немилосердно жгло — июль переходил в август.

Черная Акула со своими головорезами пока не осмеливался соваться к ним и все еще пребывал на берегах Огайо, но Каллен с Романом продолжали оповещать о нахождении в ближних лесах небольших групп боевых индейцев. Иногда часовые замечали в лесу одного-двух шоуни, а то и отряды из пяти-шести человек, разъезжавшие по склонам Ежевичного кряжа на почтительном, недоступном для выстрела расстоянии.

Ежедневно раздавались ворчливые жалобы — особенно от тех, у кого за стенами форта были земельные участки, постепенно приходящие в запустение, поскольку за ними теперь некому было ухаживать.

Но никто из них не был настолько опрометчивым, чтобы выехать за стены форта и переждать все напасти в своих одиноких хижинах. И когда боевой дух поселенцев достиг самой низкой отметки, через ворота форта въехал конный отряд полиции из поселков Северной Каролины — сорок пять бойцов во главе с Уильямом-Бейли Смитом. Лошади поднимали копытами маленькие облачка пыли. Их встретили оглушительными воплями радости.

Поселенцы лишь немного расстроились, узнав, что полиция прибыла к ним на короткий срок — в лучшем случае на несколько недель. Теперь женщины могли отважиться пойти в лес за дикой зеленью, которая была отличной приправой, если сохранить ее, залив жиром опоссума. То, что еще осталось на огороде, можно было собирать теперь в полной безопасности.

Ситуация стала еще более надежной, когда Роман неделю спустя сообщил, что в форт Хэррод прибыло подразделение виргинской колониальной полиции — сто человек.

Военные доставили и письма, которые давным-давно ожидали на востоке оказии. Среди них были и два письма от сестер Китти в Виргинии. Первым она вскрыла письмо от Абигайл.


«…как раз на Рождество, дорогая сестра, он получил эту ужасную рану, и когда мне сообщили, что хирурги отняли у него ногу, я не смогла этого выдержать — потеряла сознание. Молю Бога, чтобы он наделил тебя силами пережить ниспосланные тебе ужасные испытания… Мы с Мирандой решили, что вся земля, которую оставил после себя отец, по праву принадлежит только тебе, и ты можешь распоряжаться ей как захочешь. Мы уже оформили в этой связи все нужные документы и заверили их у нотариуса. Честно говоря, сестра, вряд ли когда-нибудь цивилизация коснется этой дикой страны, и мы все еще уговариваем тебя вернуться, и тебе всегда здесь будет оказан самый теплый, самый радушный прием.

Надеюсь, что мы все же встретимся.

А пока остаюсь твоя преданная сестра Абигайл».


В следующий полдень в гости к Китти пришли Бен и Фэй. Хотя была еще только пятница, Бен вырядился в свой лучший костюм, приберегаемый для воскресных молитв, тщательно побрился, и его подбородок покраснел от едкого мыла и тупой бритвы. На Фэй была ее лучшая юбка из грубой шерсти. Ясно, что они готовились к этому визиту…

— Какой приятный сюрприз, — сказала Китти. — К сожалению, у меня не осталось никаких запасов кофе. Ну что ж, придется подождать до осени, пока созреет хурма. Но я только что закончила сбивать масло, и еще у меня есть свежее молоко в подвале…

— Благодарю тебя, сестра, нам ничего не нужно. — Бен, как всегда, говорил за себя и за супругу, Фэй же сидела сложив на коленях руки, крепко сцепив пальцы.

Наступила неловкая тишина. Бен, откашлявшись, смотрел на Китти. Сейчас он напомнил ей его брата Тодда, который постоянно что-то жевал и сглатывал: ее свояк, казалось, снова начал борьбу с мучившей его проблемой, постоянно сглатывая слюну.

— Я все по поводу судьбы земельного участка… Мы с Фэй помолились Богу, чтобы он верно наставил нас в этом деле. Мы никогда не хотели обделять тебя, сестра…

Какие бы неприятные чувства она прежде ни испытывала к ним, вся горечь со временем прошла… или она ее почти не ощущала из-за обретенного с Калленом счастья. Теперь Китти смотрела на них с жалостью: несмотря на свой наряд и прическу, Фэй всегда выглядела усталой, и во всем ее облике чувствовалось приближение старости, что особенно подчеркивалось неживой, какой-то тусклой кожей; а этот несчастный Бен весь пыжился, и иногда ей казалось, что он вот-вот лопнет…

— Мы согласны с принятым твоими сестрами решением, но все же имеем право претендовать на свою долю…

— Согласна. Я просто не желаю, чтобы вы силой заставляли меня продать то, что принадлежит мне, Бен. Тем более, что все там мне так дорого…

Бен провел рукой по своему покрасневшему подбородку.

— Может, я был несколько резок с тобой, — извиняющимся тоном произнес он. — Я и не предполагал, что ты так рано выйдешь замуж… И муж, принимающий решение за тебя, может в какой-то степени изменить ситуацию…

Китти не заставила себя ждать с ответом:

— Мне не нужен Каллен, чтобы принимать собственные решения.

Бен, вскинув брови, сложил губы бантиком.

— Ты всегда была своевольной девочкой, Китти! — покраснел он от досады. — Помолимся, чтобы из-за этого тебя не настигло когда-нибудь несчастье!

— Своеволие не всегда равнозначно глупости, Бен, — мягко возразила Китти. — Моя мать тоже была своевольной.

Бен, поднявшись со стула-качалки, начал расхаживать взад-вперед по комнате.

— Да, конечно… — наконец проговорил он. — Однако мы пришли сюда, сестра, не для того, чтобы ссориться с тобой. Нам хотелось бы заделать все трещины, возникшие в наших отношениях, и продемонстрировать свою добрую волю. Мы решили взять свою долю земельного участка — отторгнуть площадь, которая отходит выступом от основной его части к северо-западу. На нем, правда, растет лес с твердой древесиной, и мне придется попотеть, чтобы все там расчистить… Ты получаешь, таким образом, все остальное: вдоль берега ручья — с одной стороны и вдоль границы с участком Романа — с другой. К тому же хижину, подвал и сарай… Если они еще сохранились, они твои.

Китти не ожидала такой щедрости от Бена, и это тронуло ее до глубины души.

— Очень приятно слышать такое от тебя, Бен… Спасибо. Хижина пока стоит… Каллен был там несколько недель назад. Индейцы не причинили ей вреда.

Слабая улыбка чуть раздвинула губы Фэй.

— Ну, тогда… все улажено, — сказал Бен, кивнув головой и тоже улыбнувшись жесткими губами.

Вскоре они ушли, а Китти, усевшись возле раскрытого окна с шитьем, с удовольствием вдыхала теплый полуденный ветерок и думала о том, как сейчас возле хижины чувствуют себя яблоневые саженцы. На следующий год они уже должны принести первые плоды. А на маленьком огороде мамы для полезных растений взойдут пряный иссоп, люфа для мочалок и лаванда… Может, уже к весне безопасно будет выезжать из форта, и они с Калленом переедут жить на Выдряной ручей…


Наступила осень, и от первых заморозков сразу же пожухли листья. Поселенцам в Бунсборо стало ясно, что того урожая, который им удалось спасти или вырастить после осады у стен форта, хватит для поддержания только довольно скудной диеты зимой: удалось собрать немного картошки, турнепса и сотни две тыкв. Маиса у них оказалось так мало, что задолго до наступления весны маисовые лепешки и пирожки наверняка станут лакомствами, а не повседневной едой, как сейчас. Нужно было еще оставить этого драгоценного зерна для скота на время самой лютой зимы… Но у них будут молоко и масло, — на этом сходились все женщины. Вот только не останется муки для выпечки хлеба…

Полиция из Северной Каролины уже отправилась на восток, и снова приходилось принимать самые строгие меры безопасности при выходе за стены форта. Но в лесах до сих пор царило изобилие всего, пригодного в пищу, и женщины Бунсборо, не обращая внимания на опасность, были полны решимости всем этим воспользоваться. Всякий раз, когда они отваживались с корзинами, деревянными ведрами я большими тыквенными бутылями выйти из форта, их непременно сопровождало около дюжины вооруженных стрелков. Иногда за ними увязывались и мальчишки постарше — не только помочь собрать лесные дары, но и просто с часок побыть на свободе за частоколом.

Хурма и дикий виноград уже созрели, тронутые первым морозцем, в лесу было полно орешника и плодоносящих деревьев пекан. К тому же установилась прекрасная погода, и теплые солнечные деньки в эту позднюю осень давали индейцам отличную возможность нанести по форту последний перед наступлением зимы удар.

Несмотря на грозящую опасность, Китти всегда с нетерпением ждала каждой вылазки в лес. Всякий раз, проходя через ворота, она чувствовала, как ее охватывает неудержимый восторг. Она шла по низине, с удовольствием вдыхая душистый запах мяты, но нельзя было отрываться от группы и бежать к густому лесу на берегу реки. Вероятно, так же скованно чувствовали себя несчастные коровы, которых постоянно запирали за оградой форта, — поморщившись, подумала она.

Впереди бежал Дэниэл-Морган, погружая ноги в сухую листву. Китти гораздо медленнее шла за ним, все еще размышляя над тем, как смешно выглядит Элви Портер на восьмом месяце беременности, сидевшая под старым орехом. Она улыбнулась. «Неужели и у меня будет такое же большое брюхо», — подумала она, дотрагиваясь рукой до своего еще твердого ровного живота.

Но Китти ни в чем еще не была уверена… Каллена не было две недели, а перед отъездом она ему ничего не сказала — не хотела разочаровывать его в случае, если месячные просто задерживались.

Она вскинула голову, чувствуя тепло солнечных лучей, проникающих через последние листья на ветках. Дэниэл-Морган, неистово размахивая руками, звал ее к себе, и она, ускорив шаг, вскоре присоединилась к нему под раскидистыми ветвями большого орехового дерева. Она что-то мурлыкала себе под нос, занимаясь своим делом и все время думая о возможном ребенке: он появится в очень хорошее время — либо поздней весной, либо в начале лета. Рожденные в теплую погоду младенцы всегда чувствуют себя лучше…

Вдруг она услышала, как за спиной треснула ветка, и в то же мгновение чьи-то сильные руки обняли ее за плечи. Она испуганно вскрикнула, но кто-то звонко чмокнул ее в ухо. Резко обернувшись, она увидела лицо ослепительно улыбавшегося Каллена, — вероятно, страшно довольного своей выходкой.

— Каллен, как тебе не стыдно! — упрекнула она его. — Ты до смерти напугал меня! Что это тебя…

Он глубоким поцелуем прервал ее ворчание.

— Разве ты не рада меня видеть, девочка моя? — с самым невинным видом спросил он, отступая на пару шагов, чтобы получше ее разглядеть.

— Конечно, рада! — призналась Китти. — Но все равно это не снимает с тебя вины за то, что ты так напугал меня, Каллен Клеборн! Твое безрассудное поведение могло стать причиной выкидыша. — И замолчала.

— Ох, сомневаюсь… — Теперь и он замолчал, глядя на нее своими дымчатыми глазами, серьезно сдвинув брови. Каллен некоторое время в упор разглядывал ее, и вот на губах его вновь заиграла обычная улыбка.

Лицо его вдруг вспыхнуло и мгновенно просияло. Он сдвинул, как всегда, шляпу на затылок.

— Давно пора… Китти, девочка моя… — сказал он с проникновенной нежностью и совершенно серьезно.

— Я люблю тебя, Каллен Клеборн… — прошептала она.

— Я тоже, девочка моя…

Они пошли помочь встать с земли Элви, потом погрузили свою ношу в фургон.

Вернувшись в форт, Каллен доставил донесение Дэниэлу и заторопился к своей хижине. С минуту он наблюдал, как Китти помешивает кочергой угли в камине, затем закрыл окна и двери. В комнате стало тихо, жарко… и темно, за исключением слабого свечения затухающего огня в камине.

Он гладил ее по спине, по плечам.

— Китти… Китти, дорогая моя, — шептал он, прижимая ее все крепче к себе и лаская. Ее ладонью он накрыл свое набухшее место. — Похоже, я только об этом и думаю.

Китти с готовностью прильнула к нему, и он отнес ее на кровать.

Перед тем как проникнуть в нее, он отстранился:

— Надеюсь, он не повредит тебе? То есть вам…

— Пока нет, — прошептала она. — Моя мать говорила сестре, что нет никакой необходимости оберегать кобылу, если ее покрыл жеребец…


С первыми зимними «мухами» в форт поступило сообщение, что вождя всех шоуни Маисового Стебля бессмысленно подстрелили и потом прикончили американские офицеры в форте Рэндолф на слиянии рек Кахава и Огайо. Этот могущественный вождь со своим заместителем и сыном прибыл в форт под белым флагом вести переговоры с американцами, и горстка распоясавшихся офицеров жестоко расправилась со всеми тремя.

— Черт подери! — выругался полковник Кэллоувэй. — Неужели они не понимали, что своими действиями приближают наш смертный час здесь, в Кентукки?

Дэниэл взволнованно расхаживал по блокгаузу.

— С приходом весны нам придется дорого заплатить по этому счету, — согласился он.

Но оба все же смогли отбросить тревоги и дурные предчувствия, чтобы беззаботно отпраздновать свадьбу своих детей — Фландерса и Джемины. И пусть на торжествах не было роскошного стола — еду постоянно приходилось экономить, — зато было очень много музыки, танцев, и для поднятия у всех настроения Изекиэл Тернер принес несколько кувшинов свежего самодельного вина из хурмы.

А на рассвете следующего утра Элви Портер разродилась девочкой. Ребенок получил имя Маргарет, но все единодушно называли ее маленькой Льюрен.

20

— Ну, ребята, значит, договорились. — Дэниэл обращался к набившимся в блокгауз мужчинам, которые пришли послушать его об обеспечении форта солью. — Сейчас самое время выступить. Индейцы наверняка устраиваются на зиму в своих деревнях, но даже если и нет — капитан Гаткинс со своими ребятами быстро задаст им перцу. А мы пока давайте-ка начнем собираться и выступим через три дня — в первый день нового года.

Запертые за частоколом поселенцы смогли бы пережить зиму и на лишенном соли рационе, но без нее не могло быть засолено мясо, да и шкуры нужно было вялить… Соль нужна была позарез, и ее было много на Голубых ручьях, в сорока милях к северу от Бунсборо…

К счастью, им на подмогу две недели назад из Виргинии прибыл небольшой отряд колониальной полиции, и их командир вместе со своими людьми согласился принять участие в операции по доставке соли. Первая группа добровольцев из трех фортов в составе тридцати человек под командованием Дэниэла займется выпариванием соли из обогащенной ею воды в том месте реки Ликинг, где находились соляные копи и куда дикие звери приходили лизать соль.

Ровно через месяц им на смену придут люди капитана Гаткинса, и так они будут сменять друг друга до тех пор, пока годовой запас соли не будет заготовлен и отправлен по всем факториям.

— А ты поедешь? — спросила Китти Каллена.

— Нет, сейчас туда едет Роман. И я очень рад этому, девочка моя: это значит, что я буду почаще приезжать сюда, чтобы видеть, как полнеет моя женушка. — Он приподнял пальцем ее подбородок — Мне кажется, ты еще слишком худа для беременной женщины.

— Я в норме, Каллен! — заверила его Китти, но стоило ей заглянуть в старое мамино зеркальце на стене, как она убедилась в его правоте.

Обычная при беременности тошнота только усиливалась от повседневных турнепса и мяса. Даже драгоценные теперь маисовые лепешки казались ей безвкусными без соли.

— Ты очень мало ешь, — упрекал он ее.

— Я буду есть больше, когда пройдут эти приступы по утрам. Кроме того, я пью много свежего молока — кажется, оно идет мне на пользу. Да поможет мне Господь, а тебе не стоит, Каллен, так волноваться из-за меня! — Китти улыбнулась ему, и Каллен, успокоившись, нежно привлек ее к себе.

Соледобытчики выезжали из форта в холодный и ветреный день. Все население вышло их провожать. Впереди ехал Дэниэл, остальные по двое в ряд следовали за ним. Половина всадников ехала впереди, а половина — позади тягловых лошадей, которые были нагружены топорами, лопатами, большими железными котлами и черпаками с длинными ручками. Для собственного пропитания они везли только немного жареного маиса и драгоценное вяленое мясо, в остальном же полагались на свои ружья.


«Работа спорится», — подумал Роман, разглядывая соляной источник. Несмотря на раннее утро, люди уже рубили лес и таскали дрова к кострам; другие наполняли водой с дюжину котлов. Следы их перекрещивались на выпавшем ночью искристом снегу, и все они вели к громадным закопченным железным котлам, из которых подымались в небо клубы горячего пара.

Тем не менее месяц работы подходил к концу, и они уже отправили на трех лошадях груз соли, да еще сотни три бушелей[1] ожидали отправки — значительно больше того, на что они рассчитывали, когда приехали сюда.

Роман, прищурившись, покосился на бледное солнце, обводя взглядом сначала оловянно-голубое небо, затем плотную стену леса немного впереди. Вокруг почти не было деревьев — все гладко вытоптано бесчисленными стадами буйволов, приходивших сюда полизать соль.

— Наверное, я сегодня уеду, — сказал Роман.

Дэниэл одобрительно кивнул.

— Я вот что тебе скажу. Я хотел сегодня отправиться на запад, посмотреть там… Может, оленя с собой привезу… или буйвола, если повезет. Почему бы тебе, Роман, не поехать на восток? Отъезжай подальше, чтобы лишний раз убедиться, что вокруг тихо. Можешь даже взять с собой Фландерса. — Он улыбнулся. — Пусть посидит пару дней в седле — нога быстрее заживет. Нечего ему шастать здесь с ожогом.

Мужчины были готовы через несколько минут. Сев на лошадей, они повернули на восток.


В середине следующего дня, когда солнце сияло прямо у них над головой, оба остановились возле небольшого ручейка напоить лошадей. На всем пути они ничего не увидели, кроме следов кроликов, других мелких животных и свежих следов оленя. На камнях в воде поблескивала ледяная корочка, и лошади били ее копытами, выпуская из ноздрей струи пара.

— Ну, — сказал Роман, покосившись на бледное солнце, — через два часа мы доскачем до лагеря. Двинули!

Вскоре они выехали из-за густых деревьев на широкую вытоптанную буйволами тропинку. На ней на всем протяжении лежал никем еще не примятый пушистый снег. Резко натянув поводья, Роман вдруг остановил лошадь и вгляделся в горизонт.

— Что случилось?

— Посмотри вон туда…

Фландерс повернулся и уставился вдаль, но там ничего не было кроме ясного полуденного неба и покрытой снегом тропинки. Он посмотрел на Романа, вопросительно подняв брови.

Роман опять вперился в какую-то далекую точку.

— До лагеря уже близко, а где же дым от костров? Сейчас мы уже должны были бы видеть даже пар от котлов! — Впившись пятками в бока лошади, он проскочил мимо юноши. — Вперед! — крикнул он ему через плечо.

Переведя лошадей в галоп, они быстро покрывали оставшееся расстояние, то и дело бросаясь по прямой через кусты и подлесок, вырываясь на открытую местность, пока резко не осадили лошадей при виде покинутого лагеря.

— Боже мой! — воскликнул Фландерс, задыхаясь. — Что, черт подери…

Они одновременно соскочили с седел. Фландерс ходил между черными выжженными кругами, где когда-то пылали костры, а теперь лежали кучи холодной золы. Порожние котлы валялись на земле. Добытую с таким трудом соль, которую сложили во временный сарай, кто-то разбросал вокруг, и из-за нее снег кое-где подтаял, став грязно-серым. Роман медленно продвигался вперед, стараясь прочитать любой попадавшийся знак.

— Что случилось? — глухо спросил Фландерс.

— Индейцы… — Роман все еще не отрывал глаз от земли. — Их здесь было очень много. Не меньше сотни.

— Но…

— Погоди… — Роман ходил взад-вперед, ища признаки схватки, но ничего не обнаружил. Ничего: ни трупов, ни пятен крови, ни стреляной гильзы… Ни даже щепотки пороха, которую кто-нибудь мог в спешке, перезаряжая ружье, просыпать с руки…

— Здесь, похоже, не раздалось ни единого выстрела, — сквозь зубы процедил Роман. Он сказал это и для себя, и для Фландерса, в полном замешательстве пожевывая нижнюю губу.

— Этого не может быть! — горячо возразил Фландерс. — Дэниэл никогда бы не сдался без боя!

— Дэниэл вчера уехал на охоту — ты помнишь, что он говорил? Может, его здесь и не было, когда все случилось.

— Где же он в таком случае?

Роман промолчал, продолжая шагать по площадке. Но ведь должно же здесь что-то остаться… Какая-то подсказка… Ведь не могли же они просто бросить свою работу и ждать, когда индейцы перевернут котлы, разбросают соль, а потом тихо-мирно сесть на лошадей и уехать вместе с дикарями. В этом же нет никакого здравого смысла!

Вдруг взгляд его упал на кончик порохового рожка, выглядывавший из-под слоя соли. Он разгреб соль и с тяжелым сердцем поднял рожок. На одной стороне его он увидел две выгравированные буквы — «Д» и «Б» — и услышал стон Фландерса: оба видели эту пороховницу много раз.

— Они схватили Дэниэла, — мрачно сказал Фландерс.

Роман кивнул. Усилием воли он заставил себя не поддаваться охватившим его чувствам и подумать, что предпринять. Он лихорадочно начал соображать.

Следы вели на север. Ясно, они торопились поскорее достичь берегов Огайо, перебраться через реку и затеряться в своих лагерях, которые кишмя кишели в районе Шиото и Майами. А дальше к северу находится Детройт с заместителем губернатора Гамильтоном — этим скупщиком скальпов… Он платит валютой за доставку ему скальпов американцев… Боже мой! Роману чуть не изменило самообладание: вполне возможно, что владелец скальпа Дэниэла Буна получит еще вдобавок и премию!

Весь содрогнувшись от этой мысли, он вернулся к своим подсчетам. В Хэрродтауне находится отряд Гаткинса, но они совсем недавно прибыли с востока и еще не привыкли к границе. Разве что их поведет Джордж Кларк… Кларк обладал не только авторитетом, но и мужеством командира, способного возглавить подобную экспедицию. Но Джордж поздней осенью вернулся в Виргинию, чтобы повидать губернатора Генри, — вероятно, по какому-то важному делу. И потом, если воспользоваться этим отрядом полиции — значит, оставить форт абсолютно незащищенным перед шоуни, горящим желанием отомстить за смерть Маисового Стебля.

Сдернув с плеча ремень с пороховницей, Роман резко повернулся к Фландерсу.

— Садись в седло! — приказал он. — Нам нужно как можно скорее добраться до Бунсборо.


Небольшая группа защитников Бунсборо собралась в блокгаузе, чтобы услышать трагическое известие. На их лицах было написано такое отчаяние, какого никогда еще не бывало. Каллен, который возвратился в форт всего за сутки до Романа с Фландерсом, насупив брови, мрачно глядел на огонь в камине; Китти стояла рядом с ним. Израил Бун, которому с трудом удавалось сохранять спокойствие, не отходил от матери.

— Всех забрали? — голос старого полковника дрожал. — И Дэниэла? Джеймса? Кая? — Так в семье называли Микайю Кэллоувэя.

Роман кивал после каждого имени, а Фландерс, повернувшись к тихо плакавшей Джемине, стал ее утешать. Ребекка, не проронив ни звука, стояла молча, слегка опершись на руку сына, бледная как полотно. Бен и Тодд Тайлеры были просто потрясены.

— Да спасет их Господь, — молился Бен, в том числе и за брата Лэтама. — Да спасет всех их Господь… — повторял он надтреснутым голосом.

Люди смотрели друг на друга — худые, измученные зимними морозами и отвратительной пищей, постоянной борьбой за выживание.

— Что, черт возьми, мы будем теперь делать без Дэниэла? — спросил Генри Портер, вслух выразив то, о чем все предпочитали молчать. Ответа не последовало.

Разбившись на группки, поселенцы тихо переговаривались. Каллен с полковником Кэллоувэем отвели Романа в столовую.

— Трудно поверить, что они не оказали сопротивления, — покачал головой Каллен. — Ты уверен в этом, Роман?

Роман кивнул.

— Как им удалось захватить врасплох так много людей? — недоумевал Ричард Кэллоувэй. — Мы наверняка можем во всем обвинить этих трусливых негодяев из форта Рэндолф, не сомневаюсь! Черт меня подери, но я был убежден, что шоуни затихли до весны и не станут сейчас мстить за убийство Маисового Стебля…

— Я отвезу сообщение Хэрроду и Логану и подниму по тревоге полицию, — предложил Каллен. — А потом вернусь сюда.

Роман предупредительно поднял руку.

— Если встретишь Саймона, передай ему, что теперь он может пригодиться здесь.

— Батлер ведет разведку в Сент-Асафе, — ответил Каллен. — Не думаю, что Бен Логан уступит его нам.

Роман угрюмо согласился с ним. Теперь он глазами выискивал Ребекку. Он ее не видел, но поблизости стояли Сара с Китти и другие женщины.

— Где Ребекка? — спросил он Сару.

— Пошла к себе в хижину. Говорит, что ей нужно сейчас побыть одной.

— Я скоро вернусь домой, — сказал ей Роман и вышел, нашаривая в сумке пороховницу, найденную в лагере у Голубых ручьев.

Когда он постучал в дверь хижины Бунов, ему никто не ответил.

— Ребекка… — Прислонившись щекой к грубой филенке двери, он ждал, потом подергал щеколду и почувствовал, что дверь приоткрылась. — Ребекка, это я, Роман. Я вхожу… предупреждаю.

После яркого солнца и слепящего белого снега ему пришлось с минуту привыкать к тускло освещенной хижине. Огонь в камине почти погас, и весь дом был пропитан сыростью. Ребекка на стуле с сиденьем, сплетенным ее мальчишками из камыша, что-то сосредоточенно вязала.

— Я так увлеклась вязанием, — спокойно сказала она, ловко перебирая пальцами. — Мальчишкам нужны носки… да и Дэниэлу тоже.

Роман, наклонившись, подбросил в огонь полено, помешал угли, пока снова не взвились красные языки пламени.

— По-моему, вам здесь не хватает света, — сказал он.

Ребекка все работала, отказываясь даже взглянуть на него, пока он мягким жестом не отнял у нее вязание и не бросил в стоявшую рядом корзинку. Тогда только она подняла на него свои серые глаза, и хотя у нее было такое же худое, изможденное лицо, как и у многих в форте, он вдруг заметил на нем волевое выражение, которое его обнадежило.

— Дэниэл вернется! — упрямо сказала она. — Вот увидишь! Через несколько дней он вернется со своей обычной улыбкой до ушей и кучей историй о том, что произошло. Не впервые он попадает в плен! Ты ведь знаешь, Роман, индейцы льнут к Дэниэлу, — продолжала Ребекка, и от этих слов голос ее, казалось, теплел. — И они ему нравятся. Я даю ему сроку неделю… И он вернется. Я только надеюсь… — Голос ее задрожал, немного утратив обычную уверенность. — Я только молюсь, чтобы с ним вернулись и все остальные. Вернулись живыми и здоровыми.

— Я кое-что привез для вас. — Роман снял с плеча пороховницу Дэниэла и протянул ей. Ребекка быстро встала со стула и, вскрикнув, схватила ее.

— Я нашел ее там, в лагере, — продолжал он. — Скорее всего, он оставил ее нарочно… чтобы дать мне знать, что он в ту минуту был со всеми.

Ребекка гладила пальцами вырезанные на рожке инициалы, глаза ее покраснели, но в них не поблескивали слезы.

— Это ему понадобится, когда он вернется, — твердо продолжила она.

Роман колебался, не зная, как ее утешить. Легко коснувшись ее плеча, он тихо сказал:

— Думаю, он обязательно вернется!

21

Китти уже давно лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к ночным шумам. Из лесов со стороны реки до нее доносился нестройный хор квакающих древесных лягушек, в который вплетались настойчивые трели кузнечика, устроившегося где-то у нее в хижине. Ветер скрипел полуоторвавшейся доской на крыше. Каллен, лежа рядом, тяжело дышал. Ей не хотелось будить его. Ничего, она подождет, у них еще полно времени…

Ей казалось, что она лежит, обернутая покровом ночи, — словно гусеница в коконе. Китти чувствовала легкую пульсирующую боль в пояснице, в затвердевшем животе. Ребенок родится вовремя! В течение всего дня она чувствовала приливы энергии, словно все ее тело готовилось к грядущему событию. Убедившись, что все готово для будущего младенца, она убрала в хижине и приготовила побольше еды про запас для Каллена.

Несмотря на обычные при беременности боли, она все же неплохо чувствовала себя и старалась не обращать внимания на зловещие предсказания большинства женского населения Бунсборо. «Когда придет время рожать, — перешептывались женщины, озабоченно покачивая головами и цокая языками, — жди беды». По их мнению, Китти Клеборн слишком миниатюрна, чтобы выходить молоком своего ребенка.

Когда спросили у бабушки Хоукинс, что она думает по этому поводу, та ответила: «Да, некоторым роженицам с такой хрупкой фигуркой, как у нее, приходится туго, ну а есть и такие, кто здорово со всем справляется».

«Ее мать всегда рожала очень легко, — вставила Элизабет, — хотя была ничуть не выше ее».

Но этот довод, похоже, никого не убедил, и поэтому Китти ничего не обсуждала ни с Сарой, ни с Фэй, ни даже с Калленом: ей казалось, что она не должна распространяться о своих первых родах, а обязана пережить все сама, не давая другим вмешиваться в это таинство…

Каллен, зашевелившись, отвернулся, и она порадовалась, что смогла теперь немного согнуться, когда наступали боли, но все-таки старалась не разбудить его. Китти все время обхватывала руками раздувшийся живот, словно ей хотелось коснуться самого ребенка, почувствовать ту борьбу, которую он вел за появление на свет.

С первыми слабыми проблесками зари коровы заходили кругами, издавая глухие, похожие на стон мычания, — просили, чтобы их поскорее подоили и отправили на пастбище с сочной травой возле реки. Лаяла собака.

Каллен заворочался во сне, потом, повернувшись, прижался к ней, уперся носом в ее груди, поглаживая рукой бедро. Она мягко оттолкнула его.

— Не уходи, девочка моя… — прошептал он.

— Я не ухожу.

Вновь его руки заскользили по ее телу.

— Нет, Каллен! — сказала она. Он медленно приподнялся на локте и посмотрел на нее в сумеречном свете. Она никогда прежде ему не отказывала…

В его глазах отразилось понимание:

— Подошел срок, девочка моя?

Китти кивнула, напрягшись всем телом, — вновь вернулись боли. Она задержала дыхание, когда начались судороги, потом сразу выдохнула. Боли становились все сильнее, подступали все ближе.

— Не позовешь ли Сару, Каллен? Может, Элви с Фэй тоже смогут прийти…

Быстро одевшись и взяв в руки масляную лампу, он несколько секунд глядел на нее.

— Может, я смогу чем-нибудь помочь, Китти, любовь моя?

— Нет, тебе не нужно. — Она улыбнулась ему, надеясь, что ее ребенок будет похож на него. — Они все сделают.

Через несколько минут прибежала Сара со встревоженным бледным лицом, вскоре пришли и Элви с Фэй. Разведя огонь, они поставили греть воду, приготовили тряпки и простыни.

— Давно у тебя боли? — спросила Элви.

— Почти всю ночь, — ответила Китти.

— Боже мой! — Сара с упреком посмотрела на нее. — Почему же ты не послала за мной раньше?

— Было терпимо. Думала, что впереди у меня еще много времени.

Фэй, сев на край кровати, по старинным часам Джозефа отмечала время приступов. Весть о том, что Китти рожает, быстро разнеслась по форту.

Элви смешала маисовую похлебку с теплым свежим молоком, добавив в нее немного меда.

— Это, конечно, не овсянка, — сказала она, подавая тарелку Китти, — но все равно восстановит силы.

Китти все съела, готовясь к ожидавшему ее впереди испытанию. Ритм болезненных приступов учащался. С каждым новым приступом ей казалось, что младенец вот-вот выскочит наружу.

— Я попросила Фанни послать за бабушкой Хоукинс, — сказала Элви.

— Сейчас я встану и немного похожу, — сказала Китти. — Мама говорила, что это помогает.

С помощью двух женщин она поднялась с кровати, но давление внизу живота оказалось таким нестерпимым, что Китти со стоном плотно сжала губы.

— Кажется… он где-то очень низко, — с трудом проговорила она. — Кажется, он вот-вот выскочит оттуда.

— Нет, до этого еще далеко, дорогая! — успокоила ее Элви. — Это только так кажется.

Китти немного походила по комнате, но когда боли усилились, достигнув даже коленей, она согласилась снова лечь в постель.

— Все идет слишком быстро для первых родов, — заметила Элви.

Одно окно в хижине широко распахнули, чтобы в комнате стало попрохладнее: июнь в этом году был жарче обычного. Где-то далеко Китти увидела вспышку молнии, за ней раздались глухие удары грома. Ночной ветер пригнал облака.

— Сейчас польет дождь, это уж точно, — проскрипела бабушка Хоукинс, входившая в хижину и подгоняемая сильным порывом ветра.

Сара торопливо захлопнула дверь. Бабушка склонилась над Китти, покачивая трясущейся от старости головой.

— Не волнуйся, милая… пока нечего беспокоиться. — Она повернулась к Элви. — Сильные у нее приступы, да?

Элви кивнула, и они отошли в сторонку поговорить. Сара сидела с одной стороны Китти, Фэй — с другой, и когда боли усиливались, они брали ее за руки. Китти тяжело дышала, пот заливал ей лоб.

Когда очередной приступ миновал, бабушка Хоукинс вновь склонилась над Китти. Раздвинув ей ноги, она ощупывала своими заскорузлыми пальцами с большими ногтями ее промежность. Удивительно, но ее прикосновения были очень нежными… Через минуту старушка удовлетворенно прокрякала:

— Да, он там… в правильном положении, головкой вперед.

Зарядил дождь, и вновь Китти ощутила сильный приступ, который, однако, быстро стих, но скоро начался другой. Эти приступы следовали в определенном ритме, и самое главное сейчас — заставить свое тело подчиниться ее воле и вытолкнуть младенца, потому что пришел срок… Во всем этом чувствовалась великая правота природы…

Она слышала, как подруги говорят о ней, но когда в хижину вошла Джемина, чтобы узнать, как она себя чувствует, Китти видела всех уже в какой-то расплывчатой дали — она была слишком поглощена рождением ребенка. До последнего момента она думала о матери, и слезы навернулись у нее на глаза.

— Не плачь, Китти, чего ты боишься? — пытался кто-то успокоить ее. — Все идет как надо!

Она хотела сказать, что не боится, но не смогла, так как именно в этот момент тужилась изо всех сил, инстинктивно понимая, что настало время окончательного изгнания плода.

Она едва слышала раскаты грома и стучавшие по крыше струи дождя. Глубоко вдохнув, она закрыла глаза, пытаясь как можно сильнее сконцентрироваться на том, что ей сейчас предстояло сделать… как только она почувствует последний приступ боли. Нужно напрячь все тело… Через несколько секунд, которые показались ей вечностью, она вдруг ощутила, как между ног вырвался шумный теплый поток воды, вынесший в себе младенца, — и издала ликующий клич победителя.

— Держите его! — закричала Сара. — Боже, Китти, у тебя мальчик!

Китти, открыв глаза, вся подалась вперед, пытаясь его увидеть.

— Погоди, погоди! — смеясь, остановила ее Фэй.

— Никогда еще не видела такого чудесного мальчишку! — воскликнула бабушка Хоукинс, поднимая младенца над животом матери, чтобы она увидела свое перепачканное кровью чадо. Голова его была покрыта густыми черными волосиками, и он уже начал дышать и пищать, дергать ручками, хватаясь за воздух. Тельце его дрожало.

— Вы только послушайте его! — восторженно произнесла Элви. — Не понадобился даже шлепок по попке, чтобы он заорал! Он напоминает мне моего Вилли.

— Ах, Китти, какой он красивый… — шепнула Сара.

— Но худющий как ободранный кролик! — прокудахтала бабушка Хоукинс. — Зато у него хороший костяк… наверняка будет высоким…

Китти не спускала с него глаз, когда бабушка Хоукинс отрезала пуповину. Младенец все еще сильно плакал, толкая ее ножками, и у него дрожала крохотная нижняя губка. Она еще никогда ни к кому не испытывала такой всепоглощающей любви… От этого у нее на глазах даже выступили слезы.

— Не плачь… — сказала Сара. Но она все понимала, и сама тихо светилась от радости.

— Что-то не припомню, чтобы кто-нибудь еще при первых родах так легко выскакивал из чрева на свет Божий! — заявила старуха и добавила: — Нужно избавиться от последа.

У Китти все еще слегка сокращался живот, а бабушка Хоукинс массировала его. Теперь он был, как и прежде, гладкий и ровный.

Откинувшись на подушку, Китти чувствовала себя изнуренной, но ликовала всей душой. В голове не осталось никаких мыслей.

Младенец орал, когда его мыли и вытирали. Китти бросала в его сторону тревожные взгляды, но потом успокоилась, поняв, что он просто негодует по поводу свалившихся на него неудобств новой жизни.

Завернув ребенка в пеленки и мягкое одеяло, Сара поднесла его к Китти, и та нетерпеливо протянула к нему руки.

— Положи его поближе к груди, чтобы он почувствовал биение твоего сердца! — приказала бабушка Хоукинс.

Китти поднесла ребенка к груди, и он, потыкавшись, захватил ротиком сосок и начал сосать, постепенно затихая. Женщины принесли ведро теплой воды и мыло, обмыли Китти и сменили ее грязные простыни.

Бабушка Хоукинс, бросив последний взгляд на роженицу, начала складывать в мешочек свои вещи.

— А теперь пусть придет твой муж и посмотрит на свое дитя. Небось весь промок. Я передам ему по дороге.

— Огромное спасибо за помощь! — крикнула Китти ей вслед, и старая леди вышла из хижины под проливной дождь, улыбаясь беззубым ртом и тряся седой головой.

— Неужели все это время Каллен простоял под дождем? — изумилась Китти.

— Думаю, да, — улыбнулась Сара. — Я видела его, когда пошла закрыть окно, чтобы струи не попадали в хижину.

Отворилась дверь, и на пороге появился Каллен. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, с него ручьями стекала вода. Казалось, он на мгновение утратил дар речи. Подойдя к кровати, он с каким-то благоговейным трепетом уставился на своего спящего новорожденного сына… материнский сосок выскользнул из его ротика, и пальчики на руках сжались в кулачки.

— Ах, Китти, девочка моя… — сказал Каллен с таким выражением в лице и с такой дрожью в голосе, словно видел чудо. — Да ты прекрасно со всем справилась, как я вижу… — Наклонившись, он поцеловал ее.

Никто не заметил, как Сара выскользнула из хижины.

Элизабет подала горячую пищу. После того как Каллен наелся, а его одежда просохла перед камином, Китти захотела, чтобы он взял на руки ребенка, но к ее удивлению Каллен, обычно такой смелый, такой отчаянный, не боящийся самого черта, вдруг оробел. Он лишь на секунду взял ребенка и тут же вернул его матери.

— Тут не за что зацепиться — он такой маленький… — пробормотал он в свое оправдание. — Майкл-Каллен Клеборн должен немножко подрасти — только тогда я возьму его на руки.

— Майкл-Каллен? — переспросила Китти.

— Да. А что тебя не устраивает? — Подернутые поволокой глаза Каллена засияли гордостью.

Она улыбнулась и кивнула.


Сара держала Майкла на руках, а Китти, достав из корзины подаренный Ребеккой чепчик, надела его на головку ребенка и завязала под подбородком тесемочки.

— Посмотри! — воскликнула она. — Вскоре он ему будет впору… Тебе не кажется, что он похож на Каллена?

Сара, наклонив голову набок, разглядывала его.

— Да… думаю, что похож. Но вообще-то пока трудно сказать, он еще такой маленький… Хотя быстро набирает вес.

Младенец довольно почавкивал, крепко прижимаясь беззубым ротиком к соску Китти и, вероятно, позабыв обо всем на свете. Наконец он выпустил сосок, глазки его начали закрываться, а ротик все еще был похож на розовое колечко. Китти уложила его в колыбельку, которую смастерил для нее Изекиэл Тернер.

— Я пользуюсь ею только в дневное время, когда могу следить за ним, — прошептала она. — Несмотря на разгар лета, две недели назад я убила заползшую в хижину змею. Не хочу, чтобы он лежал так близко к полу без присмотра. По ночам я забираю его к себе в кровать… Не знаю, что бы я делала без тебя, без твоей помощи… У меня с ним прибавилось столько хлопот… Вряд ли удалось бы справиться со всем без тебя.

После полудня к Клеборнам зашел Роман. На лице его играла обычная полуулыбка.

— Ну и ну… — сказал он, подбрасывая в воздух Майкла с такой естественностью, которая просто удивила Китти. — Постарались вы с Калленом, ничего не скажешь… Можете гордиться!

— Роман Джентри, — сказала она улыбаясь, — кто тебя научил так ловко обращаться с такими крохами? Каллен почему-то боится, как бы ему чего-нибудь не сломать.

Роман повернул к ней свое приятное загорелое лицо, и глаза его расширились от удивления.

— Когда я жил с Дэниэлом и Ребеккой, то, насколько помню, в их доме всегда имелся малыш, с которым можно было поиграть. — Он снова подбросил Майкла, потом покачал его, заглядывая в маленькое личико, что, судя по всему, очень понравилось младенцу. — Он просто вылитый Джентри! — торжественно заявил Роман, а Китти рассмеялась.

Отдав ей малыша, Роман обернулся к жене:

— Ты видела сегодня утром Ребекку?

Сара кивнула, и на ее бледном лбу появились морщинки.

— Она убеждает всех, что Дэниэл непременно вернется, и вернется очень скоро.

— Знаю. Я снова уезжаю, Сара.

Сразу же по ее взгляду, по тому, как натянулась кожа на высоких скулах, он догадался, что она все поняла.

— Ты едешь на выручку Дэниэла и всех остальных… — содрогнувшись, сказала она после долгого молчания каким-то далеким, отстраненным голосом.

— Я должен, — твердо ответил он. — Ради Ребекки… и ради самого себя.

Эпилог

Он шел по следам индейцев до самой реки, но стоит перебраться через Огайо — и уже не скажешь точно, где они высадились: следы разбегутся в разных направлениях, и каждый из них непременно пропадет у какой-нибудь речушки, подпитывающей большую реку, — их здесь уйма.

С каждым днем он все больше утрачивал надежду. Взяв новый след, он упрямо приближался к лагерям, расположение которых было ему известно, но… Один лагерь был покинут воинами, и в нем осталось всего несколько старух и с полдюжины немощных стариков. Другие, более населенные, так тщательно охранялись, что было абсолютно невозможно подойти к ним незамеченным…

Роман, в задумчивости теребя отросшую за месяц бороду, размышлял над тем, с каким лицом предстанет он перед Ребеккой и другими поселенцами, что скажет им…

Горе его было настолько велико, что он чуть не плакал. Глубоко вдохнув, Роман соскочил с лошади и бросил еще один взгляд на реку, прикидывая, какой она ширины. В разгар утра освещенная ярким солнцем серо-зеленая вода сверкала изумрудом. Течение здесь было бурным. Внизу, у водопадов, нужно будет преодолевать его целую милю, а здесь — всего три четверти…

Расстелив на земле кусок промасленной шкуры, Роман положил на него ружье, пороховницу, мешочки с вяленым мясом и с жареным маисом. Потом разделся, снял мокасины и бросил все это в кучу, дрожа от холода на ветру. Сложив шкуру в узел, он крепко завязал ее и прикрепил к седельной луке.

Несколько уток, сообразив, что опасность миновала, снова оккупировали заводи возле берега и лишь тихо закрякали, когда Роман, забравшись в седло, повел своего гнедого к воде.

Лошадь мягко ступала по дну, потом, оторвав от него копыта, свободно поплыла на глубине. Она мощно работала передними ногами, высоко задрав голову, а Роман вцепился в нее изо всех сил. Течение оказалось гораздо сильнее, чем ему представилось с берега, и хотя мерин мужественно боролся с ним, Роману вскоре стало ясно, что их прилично сносит в сторону. Не выпуская из рук поводья, он выскользнул из седла, с силой сжимая и разжимая окоченевшие ступни и ноги.

Гнедой, выбиваясь из сил, громко ржал, и Роман несколько раз уходил с головой под воду, а легкие его, казалось вот-вот лопнут от недостатка воздуха. Поводья все-таки выскользнули из его одеревеневших пальцев, и ему лишь диким рывком удалось схватиться за гриву лошади. Он тяжело дышал, давился попадавшей в рот водой, и крыл всех и вся на чем свет стоит. Хлесткие маленькие волны били ему в лицо, угрожая отправить на дно, но он упрямо вскидывал голову, ловя ртом живительный воздух. Легкие его заныли от боли. Лошадь по-прежнему предпринимала размеренные усилия, и Роман спустя несколько бесконечных минут понял, что они миновали стремнину и теперь приближаются к заводи у южного берега.

— Все правильно… славный старый вождь, — выговорил он клацающими зубами. — Мы уже почти у цели…

Когда лошадь коснулась копытами дна, он отпустил ее, продолжая дальше плыть уже сам. Потом с Трудом вскарабкался на крутой берег и, дрожа всем телом, упал на землю. Лошадь шумно отряхивалась и фыркала. Роман, отдышавшись, перевернулся на спину и устремил взор в чистое сверкающе-голубое небо, с благодарностью принимая посылаемое ему солнцем тепло. Через несколько минут он был уже на ногах. Прижимаясь всем телом к теплой шкуре животного, он с ласковой признательностью почесал мерина между ушей.

— Приятненько, дружок, искупаться на исходе лета… — сказал он ему, тяжело дыша. Кожа лошади подрагивала у него под ладонью, гнедой тыкался своим теплым носом в его руку, требуя горстку жареных зерен. — Сейчас, сейчас… Погоди.

Нарвав сухой травы на берегу, он принялся энергично растирать пучком все тело. Морщась от боли, он с удовольствием ощущал, как в онемевших членах восстанавливается чувствительность, и продолжал тереть себя до тех пор, пока вся его кожа не покраснела, и только после этого развязал узел, с удовлетворением отметив, что его содержимое не промокло.

Роман предложил лошади немного зерен. Поднимая с земли одежду, он услышал слабый звук, перекрывший шорох течения. Что это? Скатился камушек или треснула над головой ветка? Бросив чулки, он, как был голый, схватил ружье и внимательно оглядел заросшие подлеском деревья, обнаженные слои известковых пород, усеянные маленькими кустиками. Снова услышав тот же звук, он резко обернулся, готовый открыть огонь, но в это мгновение из густых кустов черной смородины метрах в тридцати от него знакомой шаркающей походкой вышел старый индеец с дружелюбно поднятыми руками.

— Трехпалая Нога! — воскликнул Роман. Этот чероки приобрел характерную походку и заработал свою кличку после внезапной встречи с медведем много лет назад.

Индеец протянул руки и показал ему раскрытые ладони, давая понять, что пришел с миром. Потом приблизился, слегка склонив голову набок; улыбка блуждала на его приветливом лице. Глазами он измерил величину половых органов Романа и закивал — вероятно, весьма удовлетворенный увиденным.

— Огненноволосый! — приветствовал он Романа, снова покивав головой.

— Далековато ты ушел от дома, — заметил Роман.

— Да. Мы здесь охотимся. Нас вот сколько… — Он протянул ему пять растопыренных пальцев.

— Где же остальные?

Трехпалая Нога указал рукой на запад.

— Через три дня можно встретить их. У реки Кен-ту-ке.

Роман кивнул.

— А почему тебя не взяли?

Чероки потер ногу, и Роман сразу все понял. Потом заскорузлым пальцем он указал на висевшего у него на поясе сурка и вопросительно поднял брови:

— Хочешь поесть, Огненноволосый?

Роман опустил ружье.

— Очень приятно слышать такое от Трехпалой Ноги, — церемонно сказал он. — Я принимаю оказанную мне честь и готов разделить с ним очаг и пищу.

К тому времени, как он оделся, индеец уже развел костер и почти освежевал сурка.

С мяса на железном вертеле, положенном между двумя большими камнями, начал с шипением стекать жир. Они сидели у костра и разговаривали. Роман с наслаждением грелся на солнце.

— Ваши чероки встречались с воинами Черной Акулы? — спросил его Роман, надеясь что-нибудь разузнать. Но Трехпалая Нога лишь молча разравнивал угли.

— Воины шоуни захватили Буна, — продолжал Роман, заметив, что при этих словах индеец вскинул голову. — И с ним многих моих товарищей, бледнолицых.

Глаза индейца сузились.

— Бун… Где это было? В каком месте?

— У Голубых ручьев. — Роман внимательно смотрел на него, стараясь выяснить, известно ли ему что-нибудь об этой трагедии. Но старик, подавшись вперед, вдруг начал раскачиваться всем телом. На его морщинистом лице отразилась тревога.

— Бун… Бун… — Горестно покачав головой, он потер больную ногу. — Буна больше нет! — запричитал он с искаженным печалью лицом. — Аттакулла стар и болен, наш народ уже не слушает его. И Буна больше нет…

* * *

Да, Буна больше нет… но он жив! Его драматическая судьба оказывается просто фантастичной. Да и судьбы остальных, в том числе и главных героев — Китти и Каллена, Романа и Сары — складываются совершенно неожиданно, а некоторых — даже трагически.

И все-таки знаменует эту историю борьбы и становления молодого американского округа Кентукки счастливый исход — счастливый для Китти и Романа, счастливый для всего округа, становящегося штатом…

Но об этом — в продолжении романа, которое называется «Обретение».

Примечания

1

1 американский бушель ≈ 35 литрам.


home | my bookshelf | | Рай милостью Божией. Часть 1. Изгнание |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу