Book: Греховный поцелуй



Греховный поцелуй

Эрика Ридли

Греховный поцелуй

Глава 1

13 октября 1813 года


Карету тряхнуло, и Эванджелина Пембертон подняла глаза на двух хмурых женщин, сидевших напротив.

Леди Стентон презрительно взирала на нее с таким же ледяным выражением лица, с каким встретила Эванджелину, когда та прошлым вечером появилась у ее двери.

Эванджелина перевела взгляд на дочь леди Стентон, Сьюзен, на бледном лице которой теперь не было непринужденной улыбки, какой она одаривала ее прежде.

Эванджелина расправила плед на коленях и попыталась не обращать внимания на свое искаженное отражение в окне кареты. Одолженное у Сьюзен платье теперь было безнадежно помято. Упрямые волосы не желали подчиняться заколкам и влажными волнистыми прядями льнули к шее и щекам.

— Еще раз благодарю вас за приглашение, — сказала Эванджелина в надежде создать видимость более приятной атмосферы в холодной карете. — Это моя первая поездка в Лондон.

Леди Стентон повернула свой длинный нос к другому окну кареты, возможно, предпочитая созерцание удлиняющихся вечерних теней праздной болтовне. Ее тонкие пальцы придерживали изящно расписанный веер возле надушенной шеи — аромат заполнял карету прилипчивым запахом роз, оставленных увядать в комнате и забытых без воды.

— Как долго я проспала? — Сьюзен поправила очки тыльной стороной руки, затянутой в перчатку. — Кажется, несколько часов?

— Часов? — повторила Эванджелина, смущенно уставившись в окно. Побег из дома в Чилтерн-Хилле в Лондон, конечно, отнял много времени, но как могло случиться, что поездка из дома леди Стентон на скромный прием заняла несколько часов?

— Где мы?

Сьюзен бросила взгляд на мать, все еще упорно и пристально вглядывавшуюся в садящееся солнце, исчезающее за поредевшими кронами деревьев, похожими на руки скелетов, протягивающих свои узловатые ветви к тяжелому, чреватому непогодой осеннему небу. Возможно, леди Стентон была обеспокоена приближающейся бурей, способной замедлить их путешествие.

— В Брейнтри, — ответила наконец Сьюзен шепотом, будто не была уверена, что стоит произносить это название вслух. — Мы почти на месте.

Вид из пыльно-дымчатого окна стал еще менее четким, оттого что солнце садилось, окрашивая окружавший их густой лес в постоянно меняющиеся цвета от розового до пурпурного и, наконец, серого, пока единственным освещением, проникающим в карету снаружи, не остались лучи фонарей самого экипажа.

Путешествие, растянувшееся на целый день, несомненно, было предпочтительнее ада, ожидавшего Эванджелину дома. Если бы только ее отчим дал ей возможность хоть как-то жить, пусть даже в аду. В эту минуту он, вероятно, избивал хлыстом слуг за то, что позволили ей сбежать из чулана, или же уже пустился в погоню, пытаясь найти ее и вернуть обратно.

— Ваш жених живет в… Брейнтри? — спросила она Сьюзен, пытаясь вытеснить из памяти кошмарные воспоминания.

— Вообще-то, — ответила леди Стентон, — он не ее жених.

— Вообще-то, — вторила ей Сьюзен, не глядя на Эванджелину, — он никогда меня не видел.

По животу Эванджелины рябью пробежала неприятная дрожь. Они говорили ей нечто совсем другое в своем доме, когда закладывали экипаж и отправлялись на небольшой прием «местного» значения.

— Должно быть, я неправильно поняла, — медленно произнесла Эванджелина, хотя была уверена в остроте своего слуха. — Мне показалось, вы сказали, что собираетесь за него замуж.

Сьюзен поправила очки:

— Собираюсь.

— И тут на сцену выступаете вы, — маленькие жесткие глазки леди Стентон сверкнули, как пара бесцветных алмазов, — чтобы помочь ей добиться его руки и кошелька любыми средствами. В конце концов одинокие богачи не должны тратить свое богатство на себя. — Она со щелчком закрыла веер. — Достаточно оставить их в одиночестве, а потом «случайно» наткнуться на них и поднять крик на весь свет. Об остальном я позабочусь сама.

— Что-о?

Эванджелина уставилась на обеих леди Стентон, широко открыв и без того огромные глаза, мгновенно позабыв о своем намерении казаться спокойной и податливой.

— Я должна вовлечь невинного холостяка в брак с незнакомкой?

— Он не невинный, — мрачно поправила Сьюзен, наконец, встретив взгляд Эванджелины. — Совсем наоборот.

Эванджелина покачала головой, не в силах поверить, что люди, которым она доверилась в надежде обрести приют, вовлекли ее в безумную брачную авантюру.

— Почему не попытаться заключить брак… более традиционным способом?

— Если бы это было возможно! — Сьюзен улыбнулась, но ее улыбка была грустной. — Конечно, так или иначе мы окажемся в проигрыше.

— Что вы имеете в виду? — спросила Эванджелина, почувствовав, будто что-то холодное коснулось ее тела под китовым усом корсета и поползло вдоль позвоночника. — Произойдет несчастный случай?

— Вовсе нет. — Сьюзен поправила безупречно сидящую шляпку. — Лайонкиллер[1] разит намеренно.

— Лайонкрофт, — поправила леди Стентон, ударив дочь веером по колену. — Не дразни зверя, называя его этим ужасным прозвищем. В противном случае меня не удивит, если твое тело присоединится к остальным.

Эванджелина замерла, будучи не в силах отвести взгляд от бесцветных жестких глаз леди Стентон:

— Каким остальным?

Потирая рукой ушибленное колено, Сьюзен проговорила:

— Речь о его родителях. Возможно, дальше последует очередь моих.

Пальцы Эванджелины, обтянутые перчатками, зарылись в подушку сиденья. Шутки подобного рода не казались ей забавными.

— Смею ли я вам напомнить, — сказала она тихо, — что я недавно потеряла мать?

— Пять дней назад. — Задрав кверху тонкий нос, леди Стентон повертела рукой в перчатке перед лицом Эванджелины. — Если этого времени достаточно, чтобы вы могли покинуть дом, то хватит и на то, чтобы нам вернуться к себе с подписанным брачным контрактом.

Леди Стентон презрительно скривила губы, глядя на Эванджелину, качающую головой:

— Вы можете оплакивать свою мать и в то же время помогать Сьюзен опутать Лайонкрофта. Это вовсе не значит, что он предпочтет проводить время с вами и вместе с вами скулить и причитать.

Сьюзен поправила ленту в волосах.

— Вы танцуете?

Нет. Но как унизительно признаваться в этом! Эванджелина помедлила, прежде чем ответить.

— Когда я не в трауре. Послышались отдаленные раскаты грома. Одолженное шелковое платье поцарапало кожу, когда Эванджелина смущенно заерзала.

— Я не стану способствовать тому, чтобы помочь вам обманом завлечь человека к алтарю с целью завладеть его деньгами, как не собираюсь оставаться взаперти с вами и убийцей целых две недели, даже если это соответствует вашим интересам.

— Ну, если вы не согласны, пусть будет так, — возразила леди Стентон.

Глаза Эванджелины округлились.

— В самом деле?

— Конечно. — Хрустальные глаза леди Стентон теперь смотрели так, будто она что-то подсчитывала. — Желаю вам наилучшего обратного путешествия домой.

Внезапный блеск молнии осветил карету и все вокруг, а вслед за этим по дребезжащим окнам экипажа забарабанили тяжелые капли дождя.

Эванджелина вздрогнула, когда ледяной ветер зазмеился, пробираясь в карету сквозь щели.

— Здесь некуда деваться. Нет даже постоялого двора.

— И к тому же у вас нет денег, — вставила Сьюзен, бросив пристальный взгляд на платье, одолженное ею Эванджелине. — А это значит, что для вас единственный выход — помогать нам.

— Именно так, — подтвердила леди Стентон, обмахивая веером бледную шею. — Мисс Пембертон придется делать то, что ей прикажут. Как и тебе, Сьюзен, потому что это наименьшее из зол.

Сьюзен повернулась к Эванджелине и сказала извиняющимся тоном:

— Или это, или оставаться до лета взаперти в городском доме. Я бы подождала до конца пребывания в Блэкберри-Мэноре, чтобы подловить его, но матушка желает в первую очередь добиться его капитуляции. В любом случае нам потребуется ваша помощь.

— Чтобы добиться руки убийцы? — спросила Эванджелина, потирая запястья, покрытые гусиной кожей, в которых ощущала покалывание. — Почему его не отправят на виселицу?

— Ничего не доказано, — сказала леди Стентон. — Лайонкрофт слишком умен.

Сьюзен подалась вперед. Глаза ее сверкали:

— Нас никогда бы не пригласили, если бы матушка не была близким другом его сестры леди Хедерингтон. Подумать только, ведь это первый прием Лайонкрофта после смерти его родителей. Скандальные «желтые листки» дорого бы дали за отчеты участников этого приема.

— Прошу прощения, — сказала Эванджелина, хотя у нее возникло ощущение, что скорее ей следует выслушать извинения, чем извиняться самой. — Но для меня такая интрига чересчур. Если бы я знала о ваших планах, предпочла бы стать вашей судомойкой, а не принимать участие в этом путешествии.

— Конечно, предпочли бы. — Леди Стентон взирала на Эванджелину, подняв бледные брови. — Поэтому мы вам ничего и не сказали заранее.

— Все же я должна настоять на том, чтобы вы исключили меня из своих планов.

— Слишком поздно, — перебила Сьюзен, постукивая пальцем по оконному стеклу. — Мы уже на месте.

Когда тяжелые железные двери Блэкберри-Мэнора закрылись за Эванджелиной с мрачным стуком, она замерла на месте.

Несмотря на высокий арочный потолок в холле, воздух казался тяжелым и давящим, будто она вошла не в аристократический дом, а в запущенную усыпальницу.

Под неусыпным взором леди Стентон Эванджелина заставила себя пройти дальше, где ее шаги в стоптанных башмаках отдавались гулким эхом по холодному мраморному полу цвета слоновой кости.

Узкие прорези окон над головой в стиле средневекового замка ничуть не освещали путь гостям, принадлежащим к высшему свету.

Эванджелина посмотрела на леди Стентон и увидела, что расчетливый блеск в ее глазах угас и на его место пришел… не страх, нет… скорее неуверенность. Как если бы вдруг ее военная хитрость дала сбой и она усомнилась в собственной правоте и непреклонности.

Сьюзен стояла в самом центре комнаты, возможно, приняв решение оказаться как можно дальше от теней, затаившихся в углах. Ее глаза стремительно обежали взглядом потолок, лестницу, не пропускающие света окна, и она поднесла дрожащие руки к лицу. Потом сорвала с носа очки и спрятала в карман. У Эванджелины появилось подозрение, что Сьюзен сделала это потому, что не желала видеть, во что они ввязались.

Худой, будто усохший дворецкий молча стоял у стены, а шипящая и плюющаяся восковая свеча над его головой почти ничего не освещала. Его изможденное лицо осталось непроницаемым, когда из соседнего коридора донесся шепот, потом звук шагов, а после этого появились красивая белокурая леди, четыре тонконогих лакея и три перепуганные горничные.

Леди, похоже, не чувствовала себя здесь как дома. Она тоже выглядела напуганной.

Бросив быстрый взгляд через плечо на пустую мраморную лестницу, поднимающуюся вверх из тени холла, она поспешила приветствовать гостей.

Леди Стентон нерешительно шагнула ей навстречу.

— Леди Хедерингтон!

— Добрый вечер!

Леди Хедерингтон обменялась с дворецким непроницаемыми взглядами, прежде чем повернуться к гостям.

— Леди Стентон, мисс Стентон, мисс…

— Пембертон, — произнесла Эванджелина и неуверенно улыбнулась.

Царственная леди не ответила на ее улыбку.

— Это графиня, лишенная наследства, сестра Лайонкиллера, — зашептала Сьюзен на ухо Эванджелине.

— Лакеи позаботятся о вашем багаже, — продолжала белокурая леди, понизив голос. — Должно быть, вы истомлены, путешествием.

Она сделала знак девушкам, все еще маячившим у двери.

— Молли, Бетси и Лайза будут счастливы…

— У нас собственные горничные, — смущенно перебила леди Стентон.

Казалось, она была уязвлена тем, что графиня предложила ей столь низкую материю, как горничные, и надрыв в ее тоне свидетельствовал о том, что она утратила контроль над собой.

Но графиня, похоже, этого не заметила. Она как будто забыла, о чем говорила. Вместо того чтобы продолжить свою приветственную речь, графиня подняла глаза на лестницу и прикусила нижнюю губу.

— У меня нет горничной, — сказала Эванджелина, воспользовавшись наступившей тишиной.

Эхо ее голоса откликнулось шепотом, донеслось из самых укромных уголков высокого холла.

Леди Стентон бросила на нее уксуснокислый взгляд, но рот леди Хедерингтон сложился в кроткую благодарную улыбку.

Сьюзен пробормотала какой-то вопрос, и обе леди, похоже, несколько оправились от смущения. Но не Эванджелина. Ей это было не под силу. Внезапно в комнате будто стало холоднее, и все ее чувства обострились, как от опасности.

Каким бы невозможным это ни казалось, она почувствовала его присутствие прежде, чем увидела, потому что вдоль ее обнаженной шеи пробежал холодок.

Пока леди беседовали, время от времени делая знаки горничным или лакеям, Эванджелина снова подняла глаза. Он был здесь. Стоял на лестнице, возвышаясь над мраморными ступенями, окутанный тенью как плащом. Высокий. Неестественно высокий. Возможно, причиной такого впечатления был угол зрения, искажавший перспективу, а возможно, ощущение от его стати и позы, широких плеч, длинных ног, длинных бледных пальцев, сжимавших перила лестницы.

Лицо его тонуло в тени, и потому трудно было разглядеть его черты.

Тени от узорной лестницы скользили и пробегали волнистыми линиями по его лицу и фигуре. Почти не сознавая, что делает, она попятилась.

Он продолжал спускаться по лестнице, молчаливый, уверенный в себе. Подошвы его башмаков, ступая по холодному мрамору, не производили шума.

Когда за его спиной осталось примерно столько же ступеней, как и впереди, и краткая вспышка восковой свечи в ближайшем держателе осветила его лицо, Эванджелина подавила всхлип и задержала дыхание.

Его непроницаемые обсидиановые глаза были обрамлены такими же черными ресницами, выступающие скулы и оскал белых зубов придавали лицу суровое выражение. Но это лицо отличалось необычайной красотой, холодной и жестокой.

Когда он достиг нижнего, последнего пролета лестницы, Эванджелина поняла, насколько он разгневан. Ужасно разгневан. Лицо его было свирепым, глаза сверкали по-волчьи. Это зрелище мгновенно вывело Эванджелину из транса, когда его длинная рука без перчатки упала на плечо графини.

Графиня вздрогнула и замерла.

— Гэвин, — сказала она, произнеся его имя почти шепотом, — хорошо, что ты пришел поприветствовать наших гостей.

— Неужели?

Резким движением он отстранился от ее руки, губы его брезгливо искривились. Она вздрогнула, но продолжала говорить, и голос ее был полон притворной веселости, будто она была обычной хозяйкой, приветствующей обычных гостей, а не графиней, обращенной беззащитной спиной к убийце своих родителей.

— Это леди Стентон, — сказала она. — Ее губы растянулись в неуверенной улыбке. — А это ее прелестная дочь Сьюзен Стентон.

Эванджелина с трепетом ожидала, когда представят ее, но ее имя не прозвучало.

Ввиду испугавшей ее опасной улыбки их хозяина она, пожалуй, скорее испытала облегчение, чем сочла это оскорбительным. Но Сьюзен, все еще не надевшая очков, сделала слабый жест рукой, указывая туда, где стояла Эванджелина.

— Мисс Пембертон, она с нами.

Волчий взгляд Лайонкрофта замкнулся на Эванджелине. Голова его повернулась к ней так быстро, что она едва уследила за его движением.

Пойманная его взглядом как в ловушку, она не могла ни вздохнуть, ни моргнуть глазом.

Он расправил плечи, губы его напряглись. Теперь он походил не на волка, а на льва. И потому казался еще опаснее.

У него были запавшие глаза, будто он плохо спал. Десятками лет. И все же его взгляд был темным и быстрым, будто ничто столь тривиальное, как бессонница, не могло помешать ему оглядывать ее с головы до ног и преследовать, если бы ей вздумалось бежать.

Она не могла бежать. Она не могла даже двинуться с места. Не могла заговорить. Она была способна только беспомощно смотреть на него широко раскрытыми глазами. Он отвечал ей пристальным взглядом. Теперь он смотрел только на нее и исключительно на нее. Его глаза казались теперь жесткими и решительными. Даже пламя свечей не отражалось в них. Уголки его губ дрогнули в улыбке, скорее свирепой, чем дружелюбной.

— Гости.

Он произнес одно это слово, запоздалое эхо более раннего высказывания графини, и, казалось, от него заструился наэлектризованный воздух, покалывая их всех необузданной яростью.

— Я вижу.

На этот раз графиня повернулась к нему, хотя ее глаза не встретили его взгляда.

— Не обсудить ли нам наши частные дела наедине? Неуверенность в ее тоне сводила на нет упрек, прозвучавший в словах.

Он повернулся к графине. Освободившись от гнета его взгляда, Эванджелина отчаянно вздохнула. Он замер, будто мог услышать ее неровное дыхание и тяжелые удары сердца, но продолжал смотреть на графиню.



— Можете не сомневаться, мадам. Мы поговорим.

По истечении одного момента нерешительности графиня склонилась к нему и сделала жест рукой, затянутой в перчатку.

— Леди Стентон, мисс Стентон и мисс Пембертон, позвольте представить вам моего брата Гэвина Лайонкрофта.

Не обращая внимания на обеих безмолвных леди Стентон, Лайонкрофт снова устремил пристальный взгляд на Эванджелину и одним гибким плавным движением руки отдал широкий насмешливый поклон. Похоже было, что этот человек обладал изяществом и грацией.

Эванджелина механически присела в реверансе или по крайней мере попыталась это сделать.

Ее ноги, покрытые водяными мозолями, подкосились, башмак заскользил по гладкому мрамору, и ее качнуло вперед.

Но ей тотчас же помог выпрямиться лакей, а Лайонкрофт, кажется, насмехался над ней, хотя его красивый рот оставался сжатым и только в глазах заплясали искорки смеха.

Он выглядел, подумала Эванджелина, как человек, привыкший к тому, что обычные, средние люди, такие, как она, впадали в ступор при виде его. А почему бы и нет? Он аристократ, убийца и мужчина с глазами волка.

И возможно, этот человек еще хуже того монстра, от которого она сбежала.

Глава 2

Гэвин Лайонкрофт заперся в своем кабинете и оставался там до тех пор, пока его сестра, не разместила гостей в отведенных для них комнатах в противоположном крыле дома. Только тогда он выбрал кратчайший путь в западное крыло, пользуясь неосвещенными коридорами и тайными проходами между стенами.

Сотни лет назад эти темные переходы были проложены для гораздо более страшной цели, чем попытка избежать встречи с дрожащими от страха нежеланными гостями. Но для Гэвина так было лучше и, разумеется, лучше для неизвестных будущих гостей, если они не стремились составить ему компанию, пока в его крови бушевала ярость.

Он снова повернул, оказавшись на пересечении двух коридоров. Свет. Там, в конце прохода, был свет — крошечный мерцающий огонек, видный сквозь щель.

Крыло дома для незваных гостей, то самое, где их поселили.

Леди Стентон, нелепая женщина, похожая на птицу с острым клювом, с пальцами, напоминающими когти, когда она сжимала расписной веер, будто он обладал силой спасти ее от любого зла. Ее дочь, злополучная мисс Стентон, совершенное воплощение заблудшего подростка, одетого, причесанного и накрашенного как безжизненная кукла, предназначенная для того, чтобы мать играла с ней.

И еще одна, мисс Пембертон. Не похожая ни на чью куклу. Скорее она походила на дикое животное с этой копной темных растрепавшихся волос, бронзовой от загара кожей и всепроникающими глазами. Она казалась не менее напуганной, чем остальные, но как-то по-иному. Будто была способна проникнуть взглядом сквозь внешнюю оболочку и найти скрывавшегося под этой оболочкой подлинного человека.

Он сдвинул с места потайную панель и оказался в холле как раз за спиной сестры. Панель бесшумно встала на место, скрыв проход от пытливого любопытного глаза, так что пейзаж в золоченой раме, висящей на ней, казался всего лишь картиной, предназначенной для украшения холла.

— Добрый вечер, Роуз.

Надо отдать ей должное: она не вскрикнула, а замерла, как прежде, когда он застал ее приветствующей нежданных гостей.

— Как это ты ухитряешься? — прошептала она, повернувшись к нему лицом.

— Я нигде и везде, — ответил он с легкой улыбкой. — Тебе не скрыться от меня.

— Я и не скрывалась, — ответила она. — Я хотела убедиться, что комнаты для остальных гостей готовы.

— Ах! Остальных! — тихонько проворчал он, выступая вперед, и остановился, только когда смог видеть ее лицо. — Чему я обязан удовольствием принимать столь неожиданное общество?

По тому, как он сжимал и разжимал руки, Роуз безошибочно поняла, что он хотел сказать.

— Мы… они… — Она кашлянула и бросила на него нервный взгляд. — Я не думала, что ты будешь против.

— Неужто я так гостеприимен?

Гэвин говорил, не повышая голоса. Его тон был ровным, а голос хорошо смоделированным, но за этим крылось подавляемое желание издать рык.

После нескончаемо долгой паузы она пробормотала:

— Ничуть, насколько мне известно.

Гэвин подвинулся ближе, намеренно нависая над ней и тесня ее, пока она не оказалась прижатой к стене и не вздрогнула.

— И все же, — сказал он, — ты ловко управляешься со всем за моей спиной. Неужели роль старшей сестры дает тебе право вести себя в моем доме как хозяйка, когда я здесь?

— Я… Нет. Конечно, нет. Я… — Она замолчала, не в силах продолжать, и робко посмотрела в лицо Гэвин.

— Все гости уедут завтра, — сказал он.

— Но ведь это прием в загородном доме, — возразила она, запинаясь, не сводя с него щенячьих глаз. — Ты сказал, что они могут пожить здесь две недели.

— Чепуха, — тихо поправил он. — Я сказал — «семья».

От ее щек отхлынула кровь.

— Так чью же семью мне следует ожидать?

Губы Роуз дрогнули.

— В любую минуту может приехать моя. Брат моего мужа Бенедикт и моя невестка Франсина Радерфорд. И их кузен Эдмунд Радерфорд.

Его брови взметнулись.

— И Стентоны? А они кому приходятся кузенами?

— Никому, — призналась она и нервно подергала себя за пальцы.

Он хлопнул ладонью по стене. От его удара дрогнули картины. Как и его сестра.

— Тогда почему они здесь?

Пылая гневом, глядя на нее прищуренными глазами, он повернулся к сестре:

— Вы осмеливаетесь заниматься сводничеством под моим кровом, мадам?

В ответ она густо покраснела и с силой тряхнула головой.

— Как это удобно для меня! — сказал он насмешливо, поглаживая пальцем подбородок и притворяясь, что обдумывает эту возможность.

— И какая девушка подойдет для убийцы? Чопорная с пустым взглядом голубых глаз и желтыми кудряшками или не по моде загорелая, с не поддающимися гребню волосами и неуклюже приседающая в реверансе? Может быть, для моих дней пригодится первая, а для ночей вторая? Как мило с твоей стороны, что ты готова жертвовать столь невинными созданиями!

— Они не для тебя! — вспыхнула Роуз, приходя в ужас. — Оставь их в покое!

Гэвин устремил на нее пристальный взгляд, и на губах его появилась тень усмешки.

— Для чего же иначе приглашать их, если они не предназначены для хозяина дома?

— Я вовсе не устраиваю чужие браки. Я пытаюсь устроить судьбу своей старшей дочери. Мистер Тисдейл проявил некоторый интерес к Нэнси, но я не могла пригласить его одного.

Нэнси! Еще одна племянница, с которой Гэвин не был знаком. После роковой поездки родителей в ту ночь он был нежеланным гостем в домах своих родных.

Гэвин обратил к сестре негодующий взгляд, понимая, теперь, почему ей захотелось превратить этот темный негостеприимный дом в место для двухнедельного приема. Но как она посмела использовать прошлое ему во вред, размахивая у него перед носом надеждой на прощение?

— Мне нужны были гости, чтобы создать впечатление… — голос его сестры почти замер, но ее последнее слово он все-таки расслышал, — респектабельности.

— Ты хочешь сказать… кто бы принял приглашение от известного…

Он склонил голову, и выражение его лица обрело жесткость.

— Я… я долгие годы знаю леди Стентон.

Роуз прикусила губу, будто решая, возможно ли сказать брату то, чего она не стала бы говорить кому-нибудь еще.

— В прошлом сезоне ее дочь скомпрометировала себя, попала в неприятную историю, и, по всей вероятности, не сможет вернуться в общество. И мне было известно, что они ухватятся за возможность сменить обстановку.

Роуз бросила на него неуверенный взгляд и так крепко сжала пальцы, что костяшки их побелели.

— Кстати, откуда ты появился?

Гэвин поднял брови:

— Хочешь узнать — из рая или из ада? Конечно же, из преисподней.

Она сморщила свой бледный лоб.

— Я была здесь совершенно одна. Готова поклясться. И вдруг появился ты. Мне все время хочется оглянуться через плечо, чтобы увидеть, если…

Она не закончила фразу, и по ее шее расползлось ярко-малиновое пятно.

— Ах, — сказал он, позволив себе изобразить хищную улыбку. — Ты опасалась, что я подкрадусь сзади и цапну тебя за шею? Конечно, это было бы соблазнительно, но не мой излюбленный стиль.

— Как я припоминаю, твой стиль — портить экипажи. Хотя слова ее были дерзкими, она старалась не встретиться с ним взглядом.

— Именно так, — согласился он, несмотря на то, что челюсть его окаменела.

Ресницы ее дрогнули, и он ощутил ее смущение и неуверенность.

— Не можем ли мы начать все сначала, братец? Брак Нэнси имеет для меня первостепенное значение. Скоро ей восемнадцать, и самое печальное в том, что она не имеет возможности принимать участие в балах и празднествах. Мы уже продали наш городской дом, наших лучших лошадей, рассчитали большую часть слуг. Драгоценности, которые я ношу, — подделка. Прошу тебя! Подари мне только эти две недели.

Речь ее была убедительна, но ему не хотелось верить ни единому слову, слетавшему с ее губ. В конце концов Роуз только что намекнула, что лишь отверженные и лишенные всяких надежд могут рисковать своей жизнью и репутацией, находясь под его кровом.

— Могу я спросить, какие у вас планы на сегодняшний вечер, мадам?

— Ужин, — мгновенно отозвалась она, будто все ее мысли были сосредоточены на предстоящей трапезе. — А потом танцы. Ты?..

Он стиснул зубы:

— Я не танцую.

«С гостями, которых не приглашал», — хотел он пояснить, но явное и вопиющее облегчение, омывшее ее лицо при мысли о том, что часть вечера она может провести без него, изменило его намерения.

— Сегодняшний вечер, — продолжал он, поднимая брови, — будет исключением!

Глава 3

Эванджелина в ужасе уставилась на предназначенную для нее спальню. Неужели ей придется спать здесь?

Первым делом она обратила внимание на камин, похожий на пещеру, где потрескивали догорающие красные головешки. Умирающий огонь отбрасывал слабый свет, комната казалась темной и вызывала тягостные предчувствия, как и весь дом.

Эванджелина поворошила кочергой обгоревшие поленья. Они выплюнули на нее сноп искр. Тени, извивающиеся, как змеи, заплясали на мрачных темных стенах, как только языки пламени удлинились.

По словам леди Хедерингтон, спальня Эванджелины находилась рядом с комнатой Сьюзен. Единственным достоинством предназначенных для нее покоев, решила Эванджелина, была близость другого живого существа.

Ощущая неприятное напряжение в мышцах, она осторожно обошла всю комнату.

Постель представляла собой сооружение о четырех столбах, простиравшееся от внутренней стены до центра комнаты и даже дальше. Изножье кровати было обращено к камину. Эванджелина предположила, что толстые резные дубовые фигурки должны были изображать игривых ангелов, но вместо них художник создал крошечных обнаженных троллей. И, где бы она ни стояла, ей мерещилось, что взгляды их незрячих глаз следовали за ней, а их короткие толстые пальцы манили.

Бархатный балдахин свисал тяжелыми ярко-красными складками над всем пространством кровати. Эванджелина шагнула ближе к кровати. Во время сна этот балдахин должен был закрывать от нее потолок, где тот же самый художник сделал росписи, изобразив на них еще одну армию бледных крылатых троллей, кривляющихся и манящих своими крошечными глазками и игривыми ухмылками, внушающими ужас.

Единственным предметом в комнате, казавшимся уютным в этой мрачной обстановке, было старое кресло с широкой спинкой, чья обивка была испещрена застарелыми пятнами, походившими на синяки, уже меняющие цвет. Под сорочкой Эванджелины скрывалось множество таких же. Она подтащила кресло как можно ближе к камину и уже собиралась опуститься на сиденье, когда дверь распахнулась.

— Ох, прошу прощения, мэм, — выдохнула маленькая перепуганная горничная, окидывая комнату темными глазами.

— Входи, — сказала Эванджелина девушке, сделав знак рукой.

— Я не должна, — ответила та, входя. — Господи! Он меня убьет!

— Кто? — спросила Эванджелина и тотчас же осознала нелепость своего вопроса. Конечно, Лайонкрофт. — За что?

Она смотрела на горничную, пока та, наконец, не вздохнула:

— Я потеряла одну вещь, и если не найду ее, утром меня выгонят.

Эванджелина тотчас же прониклась к ней сочувствием по свойственной ей привычке и принялась стягивать перчатки. Девушка замерла, охваченная то ли ужасом, то ли смущением, и Эванджелина прижала свою холодную руку тыльной стороной к ее щеке, лбу, плечу.

«Что ты потеряла? — вопрошали ее бледные пальцы. — Вспомни, вспомни!»

Каждое прикосновение вызывало ощущение давления в голове, и так продолжалось, пока боль не затуманила зрение и в ушах не зашумело.

«Покажи мне, что ты сегодня потеряла, покажи мне!»

— Носовой платок? — спросила она, стараясь преодолеть пульсирующую боль в висках.

Видя испуганное лицо горничной, Эванджелина кивнула.

— Ты уронила его возле бюро, где читала письмо.

— Когда я читала… — начала девушка, но тотчас же замолчала, не закончив фразы, и уставилась на нее.

— Ты плакала, — сказала Эванджелина извиняющимся тоном, понимая, что девушка никому не хотела показывать свою тайную боль. — Ты держала кипу грязного белья под мышкой, и носовой платок выпал у тебя, когда ты запихивала письмо в карман.

Горничная окинула комнату непонимающим взглядом, а потом, пятясь, выскочила за дверь и бросилась бежать по коридору.

Эванджелина прижала к вискам дрожащие пальцы, и в мозгу у нее начался ураган. Обычно ей удавалось ослабить головную боль, умерив интенсивность своих видений. Почему она решила помочь горничной? Чтобы восстановить зыбкое ощущение реальности? Или доказать себе, что у нее есть цель более высокая, чем роль марионетки леди Стентон?

«Никогда не доверяй людям из высшего общества», — наставляла ее мать.

Было бы разумно не доверять и их слугам. По крайней мере до тех пор, пока у нее не появилось бы возможности лучше ознакомиться с ситуацией.

Прежде чем ее снова отвлекли, она оглядела покрытую пятнами обивку кресла. Новое явление оказалось Сьюзен в очках, вошедшей в комнату из коридора.

— Вот и вы, — сказала Сьюзен, будто Эванджелина могла находиться где-нибудь в другом месте. — А я гадала, куда вы подевались.

— Да, я здесь, — ответила Эванджелина, стараясь изгнать из затылка и шеи ощущение напряжения и потирая их сведенными судорогой пальцами. — Хотя предпочла бы здесь не быть.

— Две недели — это все. И с этим ничего не поделаешь. — Сьюзен пристально посмотрела на нее: — У вас болит голова?

— Очень болит, — призналась Эванджелина, подумав при этом, что Сьюзен не заслуживает ее откровенности, после того как они с матерью солгали ей, обманом увезли и теперь ожидают, что она заманит для них убийцу в западню.

— Как вам ваша комната? — спросила она Сьюзен вежливо в надежде сменить тему.

— О! Ужасная! — бодро ответила та, оглядывая комнату Эванджелины. — Почти такая же мрачная, как эта. Тоже без окон. Украшена намалеванными на потолке уродливыми младенцами с непропорционально маленькими ручками и ножками и несоразмерно большими головами, и все обито красной тканью.

Она оперлась бедром о ближайший к ней столбик кровати и провела пальцем по свирепо ухмыляющемуся рту тролля.

— Послушайте! Думаю, на свете не было мужчины, больше нуждающегося в жене, чем Лайонкиллер! Первое, что я сделаю, продам этот гигантский мавзолей. А если он не позволит, то уж по крайней мере у меня во всех комнатах будут окна. И потом, эти настенные подсвечники!

Эванджелина встала, переставила свое кресло так, чтобы сидеть лицом к своей гостье, и снова заняла свое место.

— Итак, — начала она медленно, не зная, как и что ответить на заявление Сьюзен. — Вы все еще хотите привести свой план в действие? Я хочу сказать: выйти за него замуж?

Сьюзен безрадостно рассмеялась:

— Хочу ли я? Боюсь, что это наименьшее из зол. Я предпочла бы выйти замуж за титулованного, но могла бы сделать и нечто худшее, чем выйти за убийцу.

— Могли бы? — эхом отозвалась Эванджелина, всё еще растирая шею. — Как это?

— Ну, например, остаться дома с матерью. — В глазах Сьюзен зажглись искры злорадства. — Скорее я вышла бы замуж за трубочиста, чем обрекла себя на подобное существование.

Эванджелина вцепилась в подлокотники своего кресла:

— Не можете же вы потворствовать…

— Нет-нет! Я говорю это просто из спортивного интереса. А теперь мы…

Их разговор был прерван дробным стуком в дверь, и Сьюзен не успела закончить рассказ. Она оторвалась от столба кровати, подскочила к двери и повернула ручку, будто эта комната принадлежала ей, а не Эванджелине.

— О! Добрый вечер, матушка. Я как раз всласть и довольно грубо посплетничала, пользуясь вашим отсутствием.

— Дерзкая и наглая девчонка! — холодно вымолвила леди Стентон, врываясь в комнату и не удостаивая дочь взглядом. — Мисс Пембертон, — сказала она Эванджелине, — я здесь для того, чтобы обсудить стратегию.



— Урра! — закричала Сьюзен и захлопнула дверь за матерью. — Как мне нравится разрабатывать стратегии!

Леди Стентон не обратила на это внимания.

— Вы имеете в виду по отношению, к мистеру Лайонкрофту? — спросила Эванджелина, поднимаясь, чтобы предложить леди Стентон единственное кресло.

— Конечно.

Леди Стентон опустилась на подушку, и лицо ее было при этом брюзгливым.

— Начинаем сегодня вечером. А теперь… как по-вашему, что может наивернейшим образом подвигнуть мужчину на то, чтобы он сделал предложение?

— Любовь? — предположила Эванджелина.

— Деньги? — произнесла Сьюзен.

— Скандал, — сказала леди Стентон. — Хотя деньги могут быть очень серьезным аргументом. Простейший способ заставить мужчину призадуматься и почесать в затылке— это поставить его в двусмысленную ситуацию.

— Я не хочу, чтобы он меня обесчестил, — вырвалось у Сьюзен. — Во всяком случае, пока мы не обвенчаемся.

Леди Стентон сжала губы:

— Я имею в виду — чтобы он тебя скомпрометировал, а не обесчестил. Может быть, поцелуй?

— Никаких поцелуев!

— Или объятие…

— Никаких объятий!

— Или даже просто оказаться вместе с ним в комнате, и чтобы вас застали вдвоем.

Успешно проигнорировав гневные выкрики дочери, леди Стентон кивнула Эванджелине.

— Это ваша задача. Конечно, вы должны выглядеть потрясенной и возмущенной, а джентльмен будет вынужден тут же сделать предложение. Иного выхода у него не будет.

— Если не считать того, что он не джентльмен, — заметила Сьюзен. — Что, если он не сделает предложение? Не буду ли я все равно опозорена?

— Ты уже погубила себя своими глупыми выходками в Лондоне, — отрезала леди Стентон. — Не сомневаюсь в том, что Лайонкрофт сделает то, что следует. Ты просто должна подкараулить его, когда он будет один, а остальное сделает мисс Пембертон.

Сьюзен и Эванджелина обменялись взглядами, и в этот момент за дверью послышался удар гонга.

— Это сигнал к ужину, — сказала леди Стентон. — Не мешкай, Сьюзен. Медлительность не пристала будущей невесте.

С этими словами леди Стентон поднялась, окинула комнату ледяным взглядом и вышла.

— «Медлительность не пристала будущей невесте», — передразнила Сьюзен, падая в кресло Эванджелины. — Скажите откровенно, что вы думаете о маневрах матери?

Эванджелина проглотила готовое вырваться слово «безумие» и попыталась сформулировать более дипломатичный ответ.

— Вы ведь не думаете, что этот план сработает? — спросила она.

— Конечно, сработает. Половина браков в свете заключается на деловой основе, а вторая половина — из-за допущенной нескромности.

Сьюзен покачала головой, и на губах ее заиграла усмешка.

— И вас не пугает брак с убийцей? — спросила Эванджелина, не представляя, как можно затевать игры с таким человеком. — Или его реакция, когда он поймет, что вы загнали его в угол?

Щеки Сьюзен вспыхнули:

— В идеале он не поймет, что произошло. Мама считает, что события будут протекать естественно. Молодые леди постоянно оказываются скомпрометированными, случайно или нет. Что же касается того, испугана ли я, то да, я испугана. В конце концов он ведь может меня убить.

— В таком случае почему вы считаете подобный план меньшим из зол?

Теперь Сьюзен выглядела по-настоящему несчастной:

— Я должна выйти замуж или умереть старой девой. Дома. В обществе матери.

Эванджелина, не сводила пристального взгляда с потрескивающих в камине поленьев.

— Значит, мистер Лайонкрофт для вас — последнее прибежище?

Сьюзен пожала плечами, хотя глаза ее были затуманены близкими слезами.

— Видели вы, чтобы кто-нибудь еще домогался его? Уверена, что и я для него последнее прибежище. И представьте себе: такая мысль никогда бы не пришла матери в голову, если бы не приглашение леди Хедерингтон.

— Это еще одно из многих обстоятельств, не имеющих смысла, — пробормотала Эванджелина. — Прежде всего, почему это ему вздумалось устроить прием длительностью в две недели?

— А я и не думаю, что он хотел его. Вспомните выражение его лица, когда он нас увидел…

— Вот поэтому я и не хочу оказаться скомпрометированной раньше времени. И не важно, что говорит матушка. Вам не следует торопить события. Согласны?

Эванджелина покачала головой. Она бы вообще предпочла не участвовать в этих интригах. Ей вовсе не хотелось играть в игры с человеком с глазами волка.

— Снова гонг, — сказала она. — Не пойти ли нам поужинать?

Она потянулась к своему ридикюлю на полу возле кровати и вытащила пару перчаток из кружев и шелка, сшитых так, чтобы кончики пальцев оставались открытыми.

— О! — воскликнула Сьюзен из-за спины Эванджелины. — Ваши перчатки великолепны! — Она пошевелила пальцами. — Мои по сравнению с ними выглядят грубыми. Откуда они у вас?

Эванджелина разгладила тонкую ткань и натянула перчатки почти до плеч, не отвечая на вопрос. На маме были эти перчатки в ту ночь, когда отчим осуществил свое право супруга, заперев жену на крошечном пыльном чердаке. Эванджелина вздрогнула. Для нее не было ничего хуже, чем оказаться запертой в каком-нибудь темном месте. Ничего!

— Мне отдала их мама, — ответила она наконец, будучи не в состоянии избегать и дальше любопытного взгляда Сьюзен. — Эти митенки принадлежали ей.

— В таком случае они приносят счастье, — сказала Сьюзен, захлопав в ладоши. — Как мило!

Приносят счастье? Они принадлежали ее матери, пока длились оба ее брака. При этом один из них отнял у нее свободу, а второй — жизнь. Неужели шелковые лоскутки могли нести с собой несчастье или удачу?

— Надеюсь, — пробормотала Эванджелина и последовала в коридор за Сьюзен к комнате леди Стентон. Дверь за ними захлопнулась со стуком, и при этом погасла свеча в ближайшем настенном подсвечнике. Эванджелина вздрогнула и принялась нервно потирать руки в митенках.

Глава 4

— Я не умею ориентироваться! — воскликнула Сьюзен, выходя из спальни Эванджелины.

— Все эти бесконечные коридоры и извилистые переходы мгновенно исчезли у меня из памяти через несколько секунд после того, как леди Хедерингтон показала мне их. Я умру голодной смертью, прежде чем вспомню, где столовая.

— Следуйте за мной, — сказала Эванджелина и направилась по одному из переходов.

В одном плохо освещенном месте, на пересечении коридоров, она так резко остановилась, что Сьюзен натолкнулась на нее сзади.

— Что это? — спросила Сьюзен.

Эванджелина покачала головой:

— Голоса. Уверена, что мы повернули налево, но, думаю, я услышала леди Хедерингтон справа через коридор.

Прежде чем Эванджелина успела ее остановить, Сьюзен метнулась в сторону и заглянула за угол. Она бросила взгляд через плечо на Эванджелину, потом сосредоточила Свое внимание на леди Хедерингтон. Со вздохом Эванджелина последовала за ней. Сьюзен вытянула руку и резким движением притянула Эванджелину ближе к себе. Они остановились, прижавшись друг к другу как испуганные кролики.

В другом конце темного холла леди Хедерингтон была поглощена разговором с пожилым джентльменом в дорогой, явно сшитой на заказ одежде.

Хотя спина его была сгорблена, трость в руке дрожала и редеющие волосы покрывали голову тугими седыми локонами, мрачность, запечатленная на морщинистом лице, создала у Эванджелины впечатление о нем как об очень разгневанном человеке. Ей бы хотелось, чтобы спина леди Хедерингтон не была обращена к ним, потому что ей было любопытно видеть выражение ее лица.

— Это ее муж? — спросила Эванджелина шепотом, попятившись и стараясь стать незаметной.

Сьюзен фыркнула:

— Лорд Хедерингтон на добрых сорок лет моложе. Возможно, это ее дедушка или Санта-Клаус, прибывший на этот раз раньше времени.

Хм! Эванджелина почему-то усомнилась в том, что Санта-Клаус мог грозить тростью испуганной графине и явно выкрикивать какие-то не достигавшие их слуха ругательства.

Потянув за собой Сьюзен, Эванджелина повернулась и двинулась по коридору, как ей казалось, в правильном направлении и обнаружила еще одну пару. Трудно было понять, ссорятся ли они, потому что их разговор замер, как только они заметили двух молодых женщин.

Мужчина, круглый краснолицый субъект с лицом в пятнах и бледной улыбкой, вжался в стену, чтобы дать им пройти. Его собеседница, не в меру нарумяненная женщина в лимонно-зеленом платье, с льняными кудряшками и в розовой шляпе с пером, уставилась на них сильно подведенными черными глазами.

Никто из них не заговорил.

В последний момент мужчина склонил голову в запоздалом приветствии. Эванджелина сделала на ходу неуклюжий реверанс, и Сьюзен второй раз налетела на нее. Потом они обогнули угол и скрылись из глаз этой пары, став недосягаемыми и для их слуха.

— Радерфорды, — пробормотала Сьюзен, отвечая на невысказанный вопрос Эванджелины. — Бенедикт Радерфорд — младший брат лорда Хедерингтона и следующий претендент на графский титул. Франсина Радерфорд — его жена, и у них не слишком счастливый брак.

«А у кого счастливый?» — подумала Эванджелина, но вслух только спросила:

— Если вы их знаете, почему не остановились?

Краска залила шею Сьюзен.

— Леди Радерфорд презирает меня. Она мелкая интриганка, карабкающаяся вверх по общественной лестнице, и не может себе простить того, что оказалась не на первом месте. Я уверена, что леди Хедерингтон никогда, бы не пригласила меня, если бы у нее были малейшие подозрения насчет того, что мы…

На этот раз Сьюзен внезапно замолчала и остановилась. Эванджелина, предпочитавшая идти рядом с ней, а не сзади, сделала шаг-другой вперед, пока не увидела перед собой открытую дверь столовой. Она смогла разглядеть красивый обеденный стол, уставленный тончайшим китайским фарфором и сверкающими хрустальными бокалами.

До сих пор Эванджелина никогда не видела подобной роскоши. Неужели ей суждено есть и пить из такой посуды? Но главное, что привлекло ее внимание, был таинственный темноглазый мужчина, стоявший в небрежной позе у двери столовой.

Лайонкрофт.

Он заметил приближение Эванджелины, если внезапно зажегшийся в его глазах огонь можно было счесть признаком узнавания. Его взгляд, как теплое масло, скользнул по ее обнаженной коже, по непокорной гриве волос и испуганно расширившимся глазам, по шее, на которой бурно забилась жилка, по узкому корсажу, вдруг сжавшему ее талию, и по текучему шелку не принадлежавшего ей платья, вплоть до носков ее легких туфель.

И тотчас же его взгляд проделал обратный путь вверх. Так же медленно и так же дерзко.

Эванджелина напомнила себе, что ни один джентльмен не посмел бы разглядывать леди так пристально и дерзко, позволив себе поднять брови, будто беззастенчиво оценивал ее, при этом губы его дрогнули в усмешке. Похоже, его забавляло ее смятение. Уголки его глаз слегка сузились, и он даже не сделал попытки отвести взгляд. Неужели этот мужчина насмехается над ней?

Смущенная Эванджелина решила ответить мистеру Лайонкрофту дерзостью на дерзость. Она так же надменно, как он, подняла брови, давая ему понять, что заметила насмешку, потом точно так же оглядела его с головы до ног, ничего не упуская.

Мягкие волосы падали ему на лоб и спускались на шею и были не черными, как ей показалось вначале, а богатого оттенками каштанового цвета. И они блестели, как свежевспаханная земля. Глаза — насыщенно-карие, а ресницы и брови чуть темнее. У него был прямой нос и четко очерченный подбородок. А кожа — безукоризненно гладкая, если не считать неясной тени от волос на щеке, не совсем скрывавших длинный тонкий шрам. Несомненно, это была память о дуэли или еще какой-нибудь чертовщине.

Отлично сшитый сюртук облегал его мощную фигуру, подчеркивая и впечатляющий рост, и ширину плеч.

Когда она подняла глаза, чтобы видеть его лицо, он подмигнул ей и многозначительно улыбнулся. Его улыбка была ленивой и полной соблазна. Она таила некое порочное обещание, от которого у Эванджелины стиснуло грудь, а по коже побежал жар предчувствия.

Эванджелина осознала со вздохом, что Гэвин Лайонкрофт был мужчиной такого сорта, от которого мамашам следовало бы оберегать своих юных девственных дочерей. И усмешка на губах намекала на то, что он отлично это знает.

— Я еще не готова к браку, — послышался из-за спины Эванджелины отчаянный шепот Сьюзен.

Сьюзен! Боже милосердный! На мгновение она совсем забыла о плане леди Стентон. И, если честно, Эванджелина забыла даже о присутствии Сьюзен.

Все, что могла сделать сейчас Эванджелина, — это продолжать беспомощно пялиться на мистера Лайонкрофта. А он, в свою очередь, продолжал внимательно разглядывать ее.

Горничная, уже убиравшая сегодня в спальне Эванджелины, внезапно оказалась рядом с ней и вытаращила на нее круглые голубые глаза:

— Не знаю, мэм, как вы это сделали, но благодарю за помощь. Надеюсь, я нашла его до того, как она узнала об этом, потому что, если бы этого не случилось, он бы… — Тут горничная умолкла на полуслове, потому что в коридоре за их спиной послышались голоса. — Я разыщу вас позже, если за это время меня не выгонят. Я должна знать…

Но что бы Джинни ни собиралась спросить, гул голосов Бенедикта и Франсины Радерфорд поглотил ее слова. Они шли через холл, смеясь и болтая с человеком с тростью, которого Эванджелина уже видела раньше. Эванджелина нахмурилась. Где была леди Хедерингтон? Всего несколько минут назад она разговаривала с пожилым мужчиной. И, к слову сказать, если седовласый джентльмен не был мужем леди Хедерингтон, то кем он был?

Гонг прозвучал еще дважды, и все стали садиться за стол.

Роуз оказалась за столом позже всех и была до странности бледной. Гости бросали нервные взгляды то на нее, то на хозяина и не могли не заметить, что розовое пятно на левой щеке Роуз походило на след пощечины, нанесенной мужской рукой. Не вызывало сомнений, что эта ужасная отметина останется на ее щеке до конца вечера, и всем было ясно, кто ее ударил.

Если не считать того, что Гэвин этого не делал.

Легкость, с какой Гэвин Лайонкрофт вошел на глазах высшего общества в роль негодяя, изумляла и раздражала его самого.

Он предпочитал избегать это общество, и это выглядело как признание им своей вины.

Гэвин не мог отрицать наличия в своем характере раздражительности и вспышек ярости. В свою бытность в Кембридже он много раз подвергался критике и даже брани за свою бесшабашную манеру управлять фаэтоном, за проделки, не раз кончавшиеся синяками и даже кровью, или за постоянные драки, возникавшие в процессе споров о том, кто выиграл, а кто проиграл. В те времена он был мальчишкой и не умел сдерживать гнев, но теперь научился контролировать себя.

Он иногда бывал несдержанным в общении, но никогда в своей жизни он не ударил женщину, как бы она себя ни вела. И уж конечно, ни в коем случае не поднял бы руку на сестру.

Но кто это сделал?

Гэвин мог бы подумать, что это был ее муж, скользкий самодовольный тип с крысиными повадками, если бы только Роуз не села за стол рядом с ним с улыбкой и не наградила его поцелуем.

А как насчет брата лорда Хедерингтона? Бенедикт Радерфорд, по всей вероятности, следующий в очереди претендент на графский титул, скромно покашливал в салфетку. Прожигатель жизни с ямочками на щеках. Едва ли можно было счесть его способным дать пощечину жене брата. Как и своей собственной жене Франсине Радерфорд, женщине, прическа которой была украшена страусовыми перьями, а костюм и манеры больше подходили для сцены, чем для гостиной. Временами льстивое выражение ее лица заменялось ее искусственным пронзительным смехом, а затем льстивое выражение снова появлялось на ее лице.

Племянница Гэвина Нэнси сидела между отцом, единственным человеком, не переставшим есть, будто он не замечал напряжения, распространявшегося в сгустившемся воздухе как кольца дыма, и пожилым джентльменом по имени Уильям Тисдейл. Если бы Тисдейл поднял на кого-нибудь свою руку паралитика, то наверняка не сохранил бы равновесие и опрокинулся на пол, молотя воздух всеми конечностями, как упавший на спину таракан. Старый чудак настолько плохо выглядел, что, пожалуй, промахнулся бы, вздумай он хлопнуть по лицу себя самого.

Оставался только Эдмунд Радерфорд, рыжеватый субъект, кузен Хедерингтона, второй по старшинству претендент на титул. Впрочем, большую часть времени он проводил за бокалом вина и редко пребывал в трезвом состоянии и здравом уме.

Он и теперь делал знаки лакею, намекая на то, что пора снова наполнить его бокал. Но, насколько было известно Гэвину, Эдмунд предпочитал проводить время с собутыльниками, а не с чужими женами. И, как обычно, Эдмунд казался пьяным. И это его состояние не вызывало сомнений. Сидя рядом с ним, Гэвин страдал, от его алкогольного дыхания.

Остальными гостями были леди Стентон, мисс Стентон и мисс Пембертон, которых Гэвин никак не мог заподозрить в том, что они ударили его сестру.

Мисс Пембертон сидела, опустив голову, давая ему возможность увидеть массу своих непокорных волнистых волос цвета темной карамели, выбивавшихся из-под сдерживавшей их ленты.

Пальцы Гэвина теребили скатерть, потому что ему до боли хотелось погрузить их в эту роскошную массу ее волос. Этот беспорядок в прическе придавал ей вид женщины, оглушенной будто ударом молота. И он не мог не пожелать быть мужчиной, который совершил с ней такое. Но судя по тому, как она вела себя в холле, мисс Пембертон не была жеманной дебютанткой в свете. Мысль о том, как дерзко она разглядывала его с головы до йог, воспламенила его до такой степени, что ему с трудом удавалось удерживаться оттого, чтобы не выскочить из-за стола и не прижать ее к стене, осыпая при этом яростными поцелуями. От этой мысли Гэвин заерзал на месте. Изящный резной стул стал для него неудобным.

Сколько лет прошло с тех пор, как он мог развлечься с женщиной, которой не надо было за это платить? Если бы теперь у него была возможность вести себя так же, он и восхитительная мисс Пембертон смогли бы поужинать вдвоем и в совсем другой обстановке.

Она сидела слишком далеко от Гэвина, чтобы он мог с ней поговорить, и это придало определенный, волнующий характер его размышлениям о ней… Этому ничуть не мешало постоянное шипение мисс Стентон, а скорее подстегивало его желание. Вне всякого сомнения, последняя угощала мисс Пембертон теми самыми сплетнями на его счет, которых не смел высказать вслух ни один гость, а именно, что убийца, сидящий во главе стола, не может сдержать своей пагубной ярости даже на один вечер.

Гэвин снова стал смотреть на сестру, не сознавая, что хмурится, до тех пор пока она не перехватила его взгляд и не вздрогнула.

— Итак, скажи нам, — послышался громкий голос Эдмунда, но конец фразы был неразборчивым, потому что язык его заплетался. Его янтарные глаза несколько раз моргнули, будто ему стало невмоготу смотреть в лицо Гэвину. — Почему ты съездил сестру по лицу?

Не снисходя до ответа этому ухмыляющемуся выпивохе, Гэвин откинулся на спинку стула. Он понимал, что являет собой картину совершенной скуки. Да и могло ли быть иначе? Не имело смысла возражать и защищаться, если приговор уже был вынесен.

Его подозрения подтвердились, когда он заметил, что гости обмениваются понимающими взглядами.

— Он не бил меня, — пробормотала Роуз, не глядя ни на Гэвина, ни на Эдмунда. Если бы в столовой были слышны другие голоса или звуки, никто бы ее не услышал.

Но в тишине ее голос прозвучал как пушечный выстрел.

Теперь скептические лица сидевших за столом обратились к ней. Кроме одного. Серовато-коричневые брови Хедерингтона поднялись, и он бросил на жену взгляд, полный такого безмерного презрения, что ее щека покраснела так, что стали незаметны следы удара.

— Ты! — процедил Гэвин сквозь стиснутые зубы.

Брови лорда Хедерингтона вернулись на место, а лицо его приняло расслабленное выражение. Язвительное обвинение Гэвина он оставил без внимания, он просто хмыкнул.

По-видимому, это хмыканье переполнило чашу терпения хозяина. Он подался вперед и вскочил на ноги. Расставив ноги на ширину плеч и слегка согнув в коленях, Гэвин, казалось, готовится перепрыгнуть через стол и сцепиться с Хедерингтоном. Стул за его спиной с грохотом опрокинулся. Гэвин не обратил на это внимания. Его сестра после десятилетнего пренебрежения снова появилась в его жизни. Насильственные действия против семьи отторгли ее от брата. Он не мог допустить, чтобы это произошло снова.

— Вон! — приказал он ее мужу. — Вон немедленно!

Роуз побледнела. Эдмунд сделал знак лакею снова наполнить его бокал. Остальные гости наблюдали и размышляли, не пора ли им незаметно удалиться. Губы лорда Хедерингтона изогнулись в презрительной ухмылке, но он не подчинился приказу Гэвина. Если бы не заметная дрожь в руках Хедерингтона, Гэвин мог бы подумать, что граф остался невозмутим. Остальные же сидевшие за столом заметили эту дрожь, и их взгляды выразили ужас при виде дрожащих пальцев Хедерингтона и угрожающего яростного лица Гэвина, потому что сейчас, именно сейчас, они подумали, даже были уверены, что он перескочит через стол и вцепится в бледную шею Хедерингтона.

Гэвин, конечно, подумывал об этом.

— Прекратите! — скорее выдохнула, чем произнесла Роуз.

Лакей поставил на место упавший стул, и Гэвин спокойно сел. Гости недоверчиво смотрели на него, не зная, что думать о его кажущейся безобидности.

— Моя… моя дочь Нэнси, — запинаясь, произнесла внезапно Роуз, — только что познакомилась с мистером Тисдейлом.

— Ах да, — сказала Нэнси громко, одарив всех присутствующих широкой улыбкой. — Отличная погода! Разве вы не говорили этого раньше, мистер Тисдейл?

Гэвин разжал свои кулаки, запоздало осознав, что девушка пытается рассеять напряжение.

— Я ничего такого не говорил, — послышался дребезжащий голос Тисдейла, будто слова Нэнси только сейчас дошли до его не слишком острого слуха. — На улице холодно, а здесь слишком жарко. Не могу крепко удержать трость в руке.

Мисс Стентон, а возможно, это была мисс Пембертон — кто-то из них весьма неизящно фыркнул. Обе молодые леди сидели по другую сторону стола. Эдмунд разразился пьяным смехом, покачал головой и потребовал вина.

По-видимому, Гэвин был не единственным, кто находил этого старого рамолика не лучшей партией для своей племянницы, считая его просто нелепым и плешивым чудаком вне зависимости от того, насколько полны денег были его карманы.

Леди Стентон бросила ледяной взгляд на свою дочь.

— Но погода и впрямь восхитительная, — послышалась быстрая речь девицы Стентон. По-видимому, это она издала неприличное фырканье. — На улице ветер, но зато не жарко, это хорошо, а здесь у нас чудесно. Правда, Эванджелина?

— Гм, — послышался тихий и нежный голос, принадлежавший, по-видимому, таинственной мисс Пембертон, чей жаркий взгляд и обольстительное тело теперь были скрыты от его глаз. — Я нахожу осенние листья красивыми, — говорила теперь его сирена, — но здешние деревья такие же, как и у вас дома, леди Стентон. Вам недостает красоты листьев, меняющих цвет.

Леди Стентон скривила рот, будто ей было неприятно, что мисс Пембертон обратилась к ней.

— Я презираю природу, — заявила она, давая понять, что не желает поддерживать разговор, а затем повернулась к Гэвину, обратив к нему странный оценивающий взгляд: — У вас прелестное поместье, мистер Лайонкрофт. Сьюзен как раз говорила мне, как ей здесь все нравится.

По выражению лица и безмолвно раскрывшемуся рту мисс Стентон Гэвин заключил, что она не говорила ничего подобного.

— Во всяком случае, я уверена, что вы подумали о многих вылазках на природу, принимая во внимание, что погода еще вполне приемлемая.

Прибыли три лакея с блюдами свежеподжаренной рыбы и горшками сливок и соусов. Гэвин обратил все свое внимание на ужин и не ответил на вопрос леди Стентон.

Глава 5

Слуги, разносившие чай в гостиной, где собрались одни леди, были, как всегда, вездесущими и ненавязчивыми, но возникало ощущение, что они выполняют свои обычные дела слишком долго. Они бросали украдкой быстрые взгляды на Эванджелину и обменивались между собой многозначительными взглядами, будто не могли противиться непристойному и неуместному любопытству.

У Эванджелины возникло подозрение, что она представляет собой нечто курьезное и заслуживающее изучения. Как случилось, что она забыла попросить Джинни не распространяться насчет той помощи, что она оказала ей?

— Я так и знала, — зашептала Сьюзен, увлекая ее в тихий уголок.

— Что вы знали?

Эванджелина огляделась, чтобы убедиться, что они одни. Только слуги все еще наблюдали за ней.

— Что Лайонкрофт намерен поколотить Хедерингтона. Это ясно без слов. Я всегда слышала, что он груб и невоздержан. За ним тянется дурная слава из-за его вспыльчивости с тех самых пор, когда он был еще в Итоне и Кембридже. — Сьюзен помолчала, потом продолжила зловещим шепотом: — А что ты думаешь о следе пощечины на лице леди Хедерингтон? — Глаза Сьюзен блестели от предвкушения скандала. — Не могу себе представить большего позора, чем расхаживать с таким украшением на лице. Да еще на званом вечере. Как вы думаете, чем она это заслужила?

— Почему вы вообразили, что она это заслужила? — резковато произнесла Эванджелина, внезапно проявив особую чувствительность ввиду собственных синяков и царапин, скрытых под одеждой. У нее не было желания любоваться чужой болью.

Сьюзен покачала головой:

— Не говорите глупостей. Мужья не бьют своих жен без причины.

Эванджелина почувствовала, что ее душит ярость, и подавила возмущенный ответ.

— Шш, вот она идет.

Сьюзен вскочила на ноги. Эванджелина последовала ее примеру.

Графиня приблизилась к ним с неуверенной улыбкой. Она заново попудрилась, и до известной степени ей удалось замаскировать красный след пощечины.

— Вы, леди, примете участие в танцах немного позже?

— О да, — захлебнулась от восторга Сьюзен и сжала руки. — Я так люблю танцевать!

— Боюсь, что мне предстоит подпирать стены, — сказала Эванджелина. Менее чем через неделю после похорон матери о танцах не могло быть и речи.

— Не важно, — сказала леди Хедерингтон с облегчением. — Нас неполная дюжина, а точнее, одиннадцать, но десять человек вполне подходят для такого развлечения.

— Прошу меня извинить, — пробормотала Эванджелина, приняв отсутствующее выражение лица, которое, как она надеялась, они могли интерпретировать как «не принимайте меня во внимание — я иду на поиски ночного горшка».

— Разумеется.

Эванджелина, привыкшая к тому, что на нее не обращают внимания, поспешила выйти.

Двое слуг поторопились открыть для нее дверь, будто она была особой королевской крови, а не сбежавшей из дома сиротой. Дома она бы не имела ничего против такого внимания со стороны слуг, хотя и предпочитала уединение, но свет был слишком опасным местом, чтобы открыто демонстрировать ему свой дар.

Выйдя в холл, Эванджелина обернулась поблагодарить слуг, потому что подобная любезность вряд ли причиталась такой особе, как она. И, поскольку голова ее была повернута к двери, а ноги несли в противоположном направлении, она не видела, куда ступает.

И всего в двух шагах от двери Эванджелина нос к носу столкнулась с Гэвином Лайонкрофтом.

— Давненько женщина не бросалась в мои объятия, — пророкотал низкий глубокий голос.

Лицо Эванджелины оказалось прижатым к его груди, и потому каждое произносимое им слово впечатывалось в нее и рокотало в ее ушах, посылая странные ощущения по всему ее телу. Жар его дыхания щекотал ее кожу и заставлял шевелиться волосы на темени. Она впитывала его дыхание, и легкие ее наполнялись воздухом, полным пьянящего аромата дорогого портвейна и какого-то особенного мужского запаха. На мгновение глаза ее закрылись, чтобы позволить чувствам впитать это сочетание ароматов и близость мужчины.

И тут Эванджелина осознала рядом с кем находится.

Она отшатнулась, но его теплые сильные руки все еще крепко обвивали ее, будто оберегая от падения. Но поскольку падение ей больше не грозило, он должен был бы ее отпустить.

Но он не отпускал.

— Что вы делаете? — спросила она, и голос ее звучал глухо и едва слышно, потому что она прижималась к его твердой груди и лицо ее тонуло в его мягком галстуке.

— Обнимаю вас, — ответил он насмешливо, как будто нелепость и смехотворность ситуации были очевидны. — А что делаете здесь, вы?

Прежде чем Эванджелина сумела придумать хлесткий ответ, что ей трудно что-либо делать, будучи вплотную прижатой к нему, он внезапно ослабил хватку. Лишившись его поддержки, она потеряла равновесие и, пытаясь восстановить его, споткнулась. И он снова поймал ее и удержал.

Но на этот раз все было иначе.

Вместо того чтобы заключить ее в надежные объятия, он позволил своим рукам свободно повиснуть вдоль тела, а плечам расслабиться, в то время как пальцы слегка касались ее бедер. Ноги его соприкоснулись с ногами Эванджелины. Опираясь спиной о стену, он согнул колени так, что она оказалась сидящей верхом на сильном и крепком мускулистом бедре.

Теперь все его тело прижималось к ней самым нелепым, скандальным и непристойным образом.

Ее лицо оказалось поднятым к его лицу, а губы в нескольких дюймах or его рта. И вместо того чтобы овевать своим отдающим портвейном дыханием ее макушку, он дохнул на ее щеку, нос, губы, и губы сами по себе непроизвольно раскрылись.

— Возможно, — произнес он тихо, все еще не сводя с нее жаркого взгляда, — вы здесь для того, чтобы вас поцеловали.

— Я, — пробормотала Эванджелина, запинаясь и отчаянно качая головой. По крайней мере, она надеялась, что трясет головой. Возможно, она просто смотрела на него не отрываясь и боясь вздохнуть в ожидании его следующих действий.

Это продолжалось до тех пор, пока он не поднял темную бровь и не пробормотал:

— Нет?

И тут Эванджелина уверилась, что она и в самом деле качает головой.

И, более того, она вдруг осознала, что он вовсе не удерживает ее и не прижимает к себе. Кончики его пальцев прожигали шелк ее платья, хлопковую нижнюю сорочку и трепетную плоть под ними, но он никоим образом не мешал ей вырваться из его объятий.

И именно ее пальцы сжимали его мускулистые предплечья. Это она льнула и клонилась к нему в бесстыдном самозабвении, превращая его расслабленную позу в нечто иное, сладострастное и постыдное. Ее лицо все еще было поднято и обращено к нему — ресницы опущены, губы приоткрыты.

Боже ее сохрани, если она тотчас же не вырвется, не отстранится от него в эту же самую секунду, потому что именно ее усилие сократило расстояние между их ртами и именно она провела языком по его губам так, как ей представлялось в мечтах, и оказалось, что его губы так же горячи, а сам он обольстителен и порочен, как ей и думалось.

Эванджелина сделала резкое движение, отстраняясь от него, и с трудом выпрямилась, ухватившись рукой за стену. Все еще цепляясь за деревянную панель, она посмотрела на него через плечо, боясь того, что может увидеть.

Он стоял там, где она его оставила, утопая в тени и опираясь плечами о стену. Большие пальцы его рук были заткнуты за пояс, и вся его поза выражала беспечность.

Потом ее глаза отметили темные волосы, одежду изящного покроя и надменность манер. На этот раз она не могла не заметить, как загорелся его взгляд, остановившись на ней, а также то, как его грудь вздымается при каждом вздохе, и то, как его пальцы изгибаются и с безошибочным интересом указывают на плотно облегающие его брюки.

Эванджелина отвернулась, мгновенно вспыхнув и подавившись воздухом, она притворилась, что не видела того, что, как им обоим было известно, она не видеть не могла.

«Господи, умоляю, — молча просила она, — пусть он не заговорит об этом. Иначе я просто умру».

— Я буду здесь, — послышался обольстительный и греховный голос Лайонкрофта, — на случай если вы передумаете насчет поцелуев.

Она вздрогнула и, вопреки собственному желанию, повернулась к нему лицом. Почему эта мысль казалась ей такой прельстительной? Может быть, этот человек сам дьявол?

— Что вы в самом деле здесь делаете? — спросила она, запинаясь в надежде сменить тему на более безопасную и не говорить больше о поцелуях.

Он пожал плечами, резким движением отделился от стены и сделал шаг к ней. Она вздрогнула, но не отступила. Он улыбнулся.

— Я здесь, — сказал он, — указывая на открытую дверь в шести или семи ярдах, ведущую в коридор, — потому что, не будь я здесь, съездил бы Хедерингтону по физиономии.

Отлично. Эванджелина сглотнула. Это был поистине откровенный ответ. И, кстати, это напомнило ей, что он вовсе не темноволосый загадочный принц, с которым приятно целоваться, но волк, способный в гневе быть беспощадным.

— К тому же, — продолжал он с удивительной мальчишеской улыбкой, — теперь очередь Эдмунда.

— Очередь Эдмунда? — эхом откликнулась Эванджелина, напоминая себе, что улыбка, от которой тает сердце, не делает Лайонкрофта достойным доверия.

— Мы не пробыли в библиотеке и двух секунд, когда брат Хедерингтона повлек его в сторону. Между приступами кашля Бенедикт ухитрился устроить перебранку с Хедерингтоном длительностью в добрых десять минут, когда между ними появился Эдмунд, едва держась на ногах, чертыхаясь и спотыкаясь, и не переставая хлестать мое лучшее шотландское виски как воду. — Он поморщился. — Все это было вполне терпимо по сравнению с последующими действиями Тисдейла, поймавшего меня в западню.

— Мистер Тисдейл устроил вам западню? — Эванджелина с трудом подавила неподобающий смех. — Как такое возможно?

— Нэнси, — сказал Лайонкрофт с мелодраматическим вздохом. — По словам сестры, он рассматривает предложение, а я должен облегчить им дело и помочь устроить этот брак. Но я не вижу способа, который мог бы использовать, чтобы приговорить мою племянницу к браку с Дедушкой Временем, особенно теперь, когда знаю, что он не видел ее до нынешнего вечера. Все, что требуется этой девушке, — один-два сезона в свете. И она наверняка найдет кучу подходящих соискателей ее руки.

— Согласна, — медленно выговорила Эванджелина. — Но почему вы говорите об этом мне?

— Потому что вы кажетесь другой, — ответил он, потратив минуту на размышления. Его пытливый взгляд все еще был направлен на ее лицо: — Умной. Самодостаточной. Одинокой. — Он с шумом втянул воздух, потом медленно выдохнул: — Такой, как я.

— Я не похожа на вас, — в ужасе пробормотала Эванджелина и отшатнулась. — Я ничуть не похожа на вас.

По его лицу скользнула какая-то тень, смысл которой она понять не могла, но отступила подальше от него, прежде чем сумела понять, какие чувства им владеют. Как он посмел сравнивать ее с собой? Она не была необузданным мужчиной, зверем, каким, вероятно, был он. Она обладала душой. У нее был талант. Она использовала свой дар, чтобы помогать людям. А это означало, что она добра. Она ничуть и ничем не была похожа на него.

Он успел догнать ее прежде, чем она скрылась за углом коридора. Не важно, как быстро она двигалась или сколько углов успела бы обогнуть, он оказался рядом с ней — молчаливый, задумчивый, мрачный.

Она отвернулась от него и хотела направиться обратно тем же путем, каким пришла, но не успела уйти, потому что вдруг оказалась прижатой спиной к деревянной панели и дыхание со свистом вырвалось у нее из легких, когда сильные руки Лайонкрофта пригвоздили ее обтянутые перчатками запястья к стене над головой.

Когда она попыталась вырваться, он склонился ближе, прижавшись грудью к ее груди, а бедрами — к ее бедрам, и она оказалась в полной его власти, как в ловушке, лишенная возможности сдвинуться с места. И тут он сказал нечто совершенно неожиданное и удивительное.

— Прошу прощения, — пробормотал он, и слова вырывались из его рта жаркие, влажные, произносимые с напряжением. — Прошу прощения за то, что обнимал вас.

— За то, что набросились на меня? — задыхаясь, спросила она, глядя на него с яростью.

— Да, я сожалею, — произнес он тихо. — Мне пришло в голову, что вы другая.

Его губы презрительно изогнулись — как показалось Эванджелине, даже, с отвращением. — Право же, я ошибся.

Он выпустил ее и оттолкнулся одним сильным движением, и на ее запястьях остались следы его хватки. Плоть ее была разгоряченной, и она снова, потеряла равновесие и зашаталась. Но она изо всех сил постаралась устоять и дышать спокойно и ровно.

На этот раз он не попытался помочь ей. Он ушел от нее по коридору, не прибавив больше ни слова и не бросив на нее взгляда.

Глава 6

Когда Эванджелина наконец разыскала остальных гостей, они уже собрались в большой комнате без ковров, но зато изобиловавшей канделябрами. Одинокий музыкант тренькал на старом фортепьяно, но, тем не менее, гости подпрыгивали и шаркали ногами по деревянному полу, будто танцевали под аккомпанемент настоящего оркестра.

Эванджелина проскользнула в комнату как можно незаметнее, опасаясь, что одиннадцать человек не слишком много и что ее появление, несомненно, будет замечено.

Она направилась к ряду высоких деревянных стульев, выстроившихся вдоль одной стены, и опустилась на мягкое сиденье понаблюдать за развевающимися юбками.

Когда музыка сельского танца сменилась вальсом, танцоры разделились на пары. Внимание мистера Лайонкрофта привлек кто-то еще. Кто-то более достойный, чем провинциальная барышня с острым язычком в одолженном, не принадлежащем ей платье.

Он кружил в вальсе Сьюзен с беспримерным изяществом и грацией, и только изредка его движения казались ей нерешительными, как и следовало ожидать от человека, не ступавшего на танцевальную площадку больше десяти лет.

Как Эванджелина ни пыталась поймать его взгляд, он упорно продолжал смотреть на свою партнершу — на Сьюзен, не желавшую ни его поцелуев, ни прикосновений, но готовую выйти за него замуж ради его денег, чтобы умиротворить мать и избавиться от нее, на Сьюзен, движения которой даже теперь казались скованными и угловатыми и явно свидетельствовали о ее неловкости и смущении, оттого что она оказалась в такой близости от него.

Пальцы Эванджелины сжимали складки платья. Она не ревновала к Сьюзен. Вовсе не ревновала. Бурление в желудке, вне всякого сомнения, было всего лишь реакцией на съеденную жареную рыбу, а вовсе не на Лайонкрофта.

Его губы были крепко сжаты, а щеки уже слегка потемнели от подросшей щетины и представляли собой прекрасный фон для бледного шрама на подбородке. Эта отметина делала его вполне реальным, человечным и по-своему уязвимым.

Ее размышления были прерваны страшным грохотом. Эванджелина вздрогнула.

Это мистер Тисдейл тяжело опустился на стул рядом с ней, а потом наклонился, чтобы поднять упавшую трость. Он вытянул руку. Рука его заметно тряслась. И трость он так и не смог поднять, а уронил снова.

Эванджелина наклонилась, чтобы поднять ее для него. Он снова протянул руку за тростью, и ей не удалось избежать прикосновения его покрытой старческими пятнами кожи к ее запястью.

В то же мгновение будто что-то сместилось в ее сознании. Она увидела себя возле двери, открытой в чужую спальню.

— Вы хотите сказать… французский гувернер? — произнес мистер Тисдейл, и голос его дрожал больше обычного.

— Я просто боюсь за нее, — отвечал лорд Хедерингтон, но выглядел при этом скорее скучающим, чем напуганным. Он подавил зевок. — Но это ничего не меняет.

— Ничего? — Мистер Тисдейл принялся размахивать тростью, зажатой в покрытой старческими пятнами руке. — Это меняет все. Сделка расторгается.

Глаза лорда Хедерингтона сузились, его лицо больше не выражало скуки.

— Мой добрый друг, честь повелевает…

— Честь! — выкрикнул мистер Тисдейл. — В моей заднице больше чести, чем в вашей дочери. Я не стану просаживать свое состояние на девчонку, готовую расточать свое очарование на обычного гувернеришку, а не на уважаемого члена общества. Утром я уеду.

— Да послушайте вы, Тисдейл…

Эванджелина отдернула руку. Ей не следовало надевать митенки. Она прижала обнаженные кончики пальцев к вискам в надежде на то, что массаж отгонит головную боль прежде, чем та нахлынет на нее. Она вздрогнула, закрыла глаза и сильнее потерла виски, и тут перед ней возник Лайонкрофт.

— Что случилось? — спросил он, сгибая колено, чтобы лучше видеть ее глаза. Он приподнял ее подбородок. — С вами все в порядке?

— Я…

Эванджелина смотрела на него не отрываясь. Волосы падали на его лоб и приподнятые брови. Глаза были широко раскрыты, а рот казался напряженным. Он волновался за нее. И ради нее оставил Сьюзен в центре танцевальной площадки.

— Идите танцуйте, — прошипела Эванджелина, поймав злобный взгляд леди Стентон. — На нас смотрят.

— Не важно, — ответил он, но лицо его смягчилось, будто то, что она тоже смотрела на него, было показателем ее благополучия, даже большего, чем слова. — Пойдемте, — сказал он, потянув ее за руку. — Потанцуйте со мной.

— Не могу, — запинаясь, пробормотала она. — У вас есть Сьюзен, и к тому же…

— Они уже заиграли другой танец, — перебил он. — Прислушайтесь к мелодии. Это деревенский танец. Он предназначен для всех. Мистер Тисдейл благополучно храпит на своем стуле, а вы должны танцевать.

Он подал ей руку, заставил подняться на ноги и выйти на танцевальную площадку. При этом он улыбался так, будто они старые друзья.

И ей было приятно, что эта плутоватая улыбка и хорошее настроение вернулись к нему и что, несмотря на ее протест, они оказались среди танцующих пар. Она быстро поняла, что деревенские танцы не требуют особого мастерства, и потому принялась подпрыгивать, перескакивая через чужие ноги, и кружиться туда и сюда, с трудом удерживая равновесие.

Но в голову вступила боль, и ей стало казаться, что ее мозги лопнут от боли в гудящем черепе.

Всего за несколько минут Эванджелина узнала, что Эдмунд Радерфорд стал отцом еще одного незаконнорожденного младенца; Нэнси позволила Пьеру Лефевру сорвать со своих уст несколько поцелуев; лорд Хедерингтон порвал со своей любовницей сразу же после этого вечера; на платке Бенедикта Радерфорда выступила кровь, когда он закашлялся, а Франсина Радерфорд оказалась в интересном положении. Леди Хедерингтон, как выяснилось, в семнадцать лет насильно выдали за того, кто был сочтен хорошей партией, а леди Стентон все свое детство боялась матери Эванджелины…

Эванджелина уже горько раскаивалась в том, что заменила свои лайковые перчатки митенками, позволявшими соприкасаться с людьми кончиками ничем не защищенных пальцев.

Во время следующего пируэта она взяла за руку мистера Лайонкрофта, и дыхание у нее в груди пресеклось, потому что оказалось, что она могла видеть насквозь каждого из присутствующих и узнать о нем все, кроме него одного. Ни теперь, ни прежде, во время их случайной встречи в холле. Как такое могло произойти?

Ей было известно, что подобное возможно, хотя бывает редко. Ее бедная матушка не могла ничего узнать о Нейле Пембертоне, когда приехала к нему беременной и без гроша в кармане, и восприняла эту странную невосприимчивость к его характеру за подлинную любовь. И этот просчет стоил ей жизни.

Когда Эванджелина была ребенком, мама обращала ее внимание на то, что видения приходят к людям в моменты наивысшего эмоционального напряжения. Она говорила также, что Нейлу Пембертону было на всех наплевать, что никто и ничто не вызывало в нем эмоционального отклика. И в конечном итоге он даже начал гордиться своей жестокостью и черствостью. Но, в отличие от матери, по мере взросления Эванджелина начала испытывать видения всякий раз, когда соприкасалась с рукой отчима. Она видела его нескончаемые походы по тавернам, где он каждый раз находил какую-нибудь служанку и развлекался с ней в придорожной канаве, и его извращенное удовольствие, когда он бил ее мать. И с ужасом вспоминала тот случай, когда отчим признался своим собутыльникам, что больше всего хотел бы сделать с падчерицей…

Нет. О таких вещах лучше было не думать.

Но кожа Гэвина Лайонкрофта не говорила ей ни о чем и не открывала его тайн? Странную причуду судьбы? А возможно, то, что он больше походил на ее чудовищного отчима, чем она опасалась вначале?

Прежде чем Эванджелина успела прийти к какому-нибудь выводу, музыка закончилась. Эванджелина отшатнулась от Лайонкрофта раньше, чем он успел бросить на нее еще один вопрошающий взгляд.

Так же стремительно лорд Хедерингтон отдал поклон жене, кивнул остальным гостям, извинился, сказав, что у него неотложные дела, и вышел.

Все еще сидевший на деревянном стуле неуклюжей массой мистер Тисдейл пробудился, поморгал, глядя на тех, кто не танцует, а неуклюже стоит возле него, и заковылял к двери, при каждом шаге опираясь на трость, отзывавшуюся стуком.

Хмурая леди Хедерингтон смотрела ему вслед.

— Теперь остались шесть женщин и трое мужчин. И это неудобно, если мы решим продолжить танцы.

Она посмотрела на пианиста, на открытую дверь, а потом перевела взгляд на брата.

— Гэвин, — сказала она шепотом, — не будешь ли ты так любезен и не попросишь ли их вернуться? Я бы сделала это сама, но…

Лайонкрофт посмотрел на Эванджелину, и на мгновение их взгляды встретились, потом он наклонился к сестре и исчез за дверью. У нее внезапно возникло подозрение, что он отправился бить смертным боем своего зятя, а вовсе не просить его вернуться и продолжить танцы.

Бенедикт Радерфорд разразился кашлем, похожим на лай. Когда он пришел в себя, пробормотал нечто вроде:

— С меня хватит музыки на этот вечер.

И, прежде чем леди Хедерингтон удалось его улестить и уговорить остаться, он поклонился и покинул зал.

Франсина Радерфорд зевнула во весь рот, прикрывая ярко накрашенные губы рукой в перчатке цвета ликера «Шартрез», и сказала:

— Мне следует присоединиться к мужу. — И тотчас же последовала за ним.

У Эванджелины возникло опасение, что леди Хедерингтон может разразиться слезами.

— Мама. — Нэнси потянула мать за руку. — Если танцев больше не будет и мистер Тисдейл не хочет даже поговорить со мной, не могу ли и я удалиться?

— Отлично. Иди. — На виске леди Хедерингтон задергался мускул прямо над щекой, отмеченной пощечиной. — Поспи. Увидимся за завтраком.

— В таком случае я иду в библиотеку, — сообщил Эдмунд Радерфорд, маленькими шажками направляясь к двери. — Я думаю, что там остался изумительный портвейн. — Не прошло и нескольких секунд, как он исчез.

Эванджелина оглядела почти пустой зал. Остались только леди Хедерингтон, руки которой были сжаты в кулаки и опущены вдоль боков, леди Стентон, холодная и неподвижная, и Сьюзен, казалось, наслаждавшаяся неожиданным фиаско задуманного вечера. Леди Стентон жестом указала на танцевальную площадку:

— Лайонкрофт вернется?

Лицо леди Хедерингтон сморщилось:

— Нынешний вечер — настоящее несчастье. Вы тоже можете вернуться в свои комнаты. Танцы мы можем отложить до другого случая.

— Сегодняшний вечер был замечательным, — заверила ее Эванджелина, потому что ни леди Хедерингтон, ни леди Стентон больше не произнесли ни слова.

— Спасибо, дорогая.

Леди Хедерингтон благодарно похлопала Эванджелину по плечу.

Потом обняла и поцеловала Сьюзен и леди Стентон. И ушла.

Леди Стентон, прячась за своим расписным веером, сказала Эванджелине:

— Ну что же? Сьюзен провела некоторое время в обществе мистера Лайонкрофта, и это важно. Но о чем вы думали, когда позволили увлечь вас на танцевальную площадку, мисс Пембертон? Вы не принадлежите к нашему кругу. Забудетесь еще раз, и я не колеблясь выкину вас на улицу. Вы здесь для того, чтобы способствовать обручению Сьюзен, а вовсе не для того, чтобы искать особого внимания к себе. Хотя он и не может заинтересоваться такой, как вы.

Эванджелина стиснула зубы. Леди Стентон и понятия не имела, какого рода внимания удостоилась Эванджелина.

— О, мама, — выговорила Сьюзен со вздохом. — Оставь. Я ведь сказала тебе, что не хочу, чтобы меня скомпрометировали до конца нашего пребывания здесь. Я еще не привыкла к нему. А танцевать с ним было просто ужасно.

— Пойди поспи, Сьюзен, — приказала леди Стентон, складывая веер. — Утром ты должна выглядеть наилучшим образом. — С этими словами она тоже вышла из комнаты.

Сьюзен покосилась на Эванджелину поверх очков, а потом у нее неожиданно вырвалось:

— Как вам это удалось?

— Удалось что? — спросила Эванджелина недоуменно.

— Привлечь внимание Лайонкрофта, не сказав ни единого слова. Только что он кружил меня в вальсе, а в следующую минуту я оказалась в одиночестве и смотрела за вами издали. Он так внезапно бросился к вам, когда вы сделали странную гримасу, а потом начали тереть виски. Похоже, у вас частенько бывают приступы головной боли?

— Верно, — согласилась Эванджелина, снова вздрагивая и морщась. — Это просто божье наказание.

— Как и весь этот вечер! — Сьюзен поправила тыльной стороной руки очки, сползшие с переносицы. — Послушайте, никогда не видела такого разнобоя в танцах за всю свою жизнь. Будто ни одному из присутствующих не хотелось здесь находиться и танцевать.

— Я уж точно не хотела, — пробормотала Эванджелина, хмуро оглядывая свои митенки.

Ее угнетало чувство вины. Она не собиралась танцевать. Но когда Лайонкрофт подошел и потянул ее за собой на танцевальную площадку, Эванджелина не успела ничего сообразить. На короткий миг она забыла о своем трауре. Как могло случиться, что один мужчина на короткое мгновение вытеснил из ее сознания весь мир?

— О, я знаю, что вы не хотели быть здесь. Вы говорили об этом матушке. А как насчет остальных? Танцевать на таком вечере так же просто и привычно, как дышать, Эванджелина. Что-то здесь нечисто.

Она собралась идти, потом обернулась через плечо и посмотрела на зал и пустой холл.

— В этом месте меня тревожат жуткие мысли. Иду в наши комнаты. — Она обернулась и посмотрела на Эванджелину через плечо: — Вы не идете? Мне надо найти мать, до того, как меня скомпрометируют.

— Я… я приду через минуту, — заколебалась Эванджелина, запоздало вспомнив, что так и не нашла Джинни. Возможно, сейчас было как раз подходящее время найти ее.

— Идите. Я скоро последую за вами.

Сьюзен нахмурилась, пожала плечами и затрусила по коридору, оставив Эванджелину одну бродить по темному дому.

Гэвин бурей ворвался в освещенный кабинет, с грохотом распахнув тяжелую дубовую дверь. По картинам на стенах прокатилась дрожь, и некоторые из них покосились.

Блэкберри-Мэнор был его домом, а дом — это очень личное пространство. И никто не должен был вторгаться на его территорию, не спросив предварительного разрешения.

— Встань! Немедленно!

Он надвигался на письменный стол, цедя слова сквозь стиснутые зубы. Огонь шипел и фыркал за решеткой камина, наполняя погруженную в тень комнату едким запахом дыма.

Хедерингтон поднял глаза от стопки бумаге плохо скрытым раздражением.

— А, Лайонкрофт… А я гадал, заглянешь ли ты сюда.

Движением руки Гэвин смахнул на пол бумаги, чернильницу и все остальное. Теперь он распластал ладони обеих рук на пустой столешнице и навис над письменным столом так, что его лицо оказалось на расстоянии нескольких дюймов от физиономии Хедерингтона.

— Надеюсь, гадать тебе придется недолго. С того мгновения, как ты ударил мою сестру, тебе было известно, что отвечать придется передо мной.

— Я буду отвечать? — Хедерингтон откинулся на спинку хозяйского стула, но не попытался собрать рассыпавшиеся бумаги. — Боюсь, что ты ошибаешься. Я ни перед кем не отвечаю.

— Потому что ты пэр?

Гэвин произнес это слово с насмешкой и презрением.

— Потому что она моя жена.

Хедерингтон хмыкнул. У Гэвина зачесалась рука: ему захотелось стереть кулаком эту усмешку с его лица.

— Я ею владею, Лайонкрофт. Она моя собственность. И как с таковой я могу делать с ней все, что захочу.

Пальцы Гэвина спазматически сжались, и он прыжком преодолел разделявшее их пространство, обогнув стол. В ту же секунду он схватил Хедерингтона за горло, пинком выбил из-под него стул, и тот упал в опасной близости от огня в камине. Гэвин усилил хватку и заставил сукина сына уткнуться носом прямо в столешницу.

— Держи себя в руках, — задыхаясь, пробормотал Хедерингтон. Лицо его сначала побледнело, потом налилось кровью. — Что бы ты ни причинил мне, я вымещу это на Роуз.

— Не выместишь, если я тебя прикончу, — прорычал Гэвин.

— Роуз не простила тебе убийства ее родителей, — проскрежетал Хедерингтон. — И едва ли способна будет простить хладнокровное убийство мужа. — В его улыбке появилось настоящее злорадство. — И отца четверых детей.

Гэвин снова с яростью сжал горло Хедерингтона, потом с отвращением швырнул его так, что тот ударился о стену. Любимая картина Гэвина упала и поцарапала лицо Хедерингтона тяжелой золоченой рамой.

Преодолевая яростный шум крови в ушах, Гэвин сказал:

— Встань, собери свои бумаги и возвращайся в отведенные тебе комнаты. Роуз и дети могут оставаться здесь сколько захотят, но ты уберешься с рассветом.

Глава 7

Первая же дверь, куда направилась Эванджелина в поисках болтливой Джинни, была та, что Лайонкрофт показал ей раньше. Комната, где собирались после обеда мужчины, оказалась просторной, хорошо обставленной библиотекой с полудюжиной стульев с широкими спинками, разожженным в камине огнем и бесчисленными рядами томов в кожаных переплетах.

Горничной здесь не было. Не было и Эдмунда Радерфорда, собиравшегося сюда вернуться выпить стакан портвейна. Кроме нее самой, там оказался только высокий лакей с бледным одутловатым лицом, молча наполнявший графин на низком буфете.

— Прошу меня извинить, — сказала Эванджелина, стараясь говорить мягко и негромко, чтобы не напугать его.

Рука, наливавшая бургундское в хрустальный сосуд, не дрогнула. Лакей закрыл графин пробкой, прежде чем повернуться к Эванджелине, и обратил к ней невыразительные глаза, лишенные любопытства.

— Чем могу вам служить?

Эванджелина слабо улыбнулась ему. Выражение его лица не изменилось.

— Я ищу горничную по имени Джинни.

— Я не знаю имен горничных.

— Сэр, — начала она и замолчала, заметив, что подобное обращение изумило его. — Я вам чем-то неприятна?

Лакей поколебался, но когда наконец заговорил, в словах его не было фальши:

— Я не доверяю ведьмам.

Рот ее недоуменно раскрылся.

— Значит, вы знаете Джинни!

— До меня доходят только слухи. — Лицо его обрело холодность. — А в жизни моего господина и так было полно неприятностей, и я не собираюсь добавлять их ему вам в угоду. — Пробормотав: — Прошу меня извинить, — он вышел, оставив ее в библиотеке одну.

К несчастью, едва теплившийся в камине огонь давал мало света и еще меньше тепла. С обреченным вздохом Эванджелина наугад взяла с полки, тонувшей в полумраке, книгу и поспешила в коридор, чтобы вернуться в свою спальню в крыле дома, отведенном для гостей.

Но не успела она сделать и двух шагов по коридору, украшенному многочисленными держателями для свечей, как ее остановил странный шум, и она замерла на месте. Медленные, но равномерные удары: тук… тук! бум! трам! — доносились со стороны коридоров и казались, настолько жуткими, что едва ли их можно было принять за человеческие шаги.

Неужели в Блэкберри-Мэноре водятся привидения?

Испытывая неприятные ощущения, в области желудка, Эванджелина прижала к груди пыльную книгу и замерла, позволяя себе только моргать.

Странные звуки, будто тащат или волокут что-то тяжелое, продолжались.

Эванджелина бросилась обратно в относительную безопасность темной библиотеки как раз в тот момент, когда источник шума приблизился и оказался на расстоянии не более шести футов от нее.

Мистер Тисдейл с морщинистым лицом, искаженным гримасой, проковылял по коридору мимо библиотеки. Его парализованная рука тяжело опиралась на трость с золотым набалдашником, а свою хромую ногу он медленно волочил.

Когда звуки шагов Тисдейла стихли, Эванджелина выступила из мрака с прежним намерением вернуться в свою спальню в крыле дома, предназначенном для гостей. Но не успела она выйти из библиотеки, как, из другого перехода послышался ужасный, душераздирающий кашель.

Только у одного гостя были такие легкие. Стараясь не встретиться с Бенедиктом Радерфордом, она помчалась, не разбирая дороги, по коридорам и чуть не столкнулась лицом к лицу с задумчивой Франсиной Радерфорд.

Нащупав ручку двери, за которой она хотела бы скрыться от быстро приближающейся женщины, Эванджелина нажала на нее и скользнула в темноту, в то время как украшенная перьями и не в меру нарумяненная блондинка промелькнула мимо с довольной кошачьей улыбкой на лице, прошелестев своими лимонно-зелеными юбками, и скрылась за углом коридора.

Господи! Неужто все обитатели Блэкберри-Мэнора сговорились красться нынче ночью по коридорам дома?

Эванджелина привалилась к благословенно прочной дверной раме и прислонилась головой к дереву, стараясь восстановить ритм дыхания и успокоить сердцебиение.

Убедившись, что ей это удалось, она сделала шаг в коридор.

— Покидаете меня так скоро? — раздался низкий голос из тени за ее спиной.

Она вскрикнула и резко повернулась, прижимая руку к груди. Блестящие глаза мистера Лайонкрофта смотрели на нее из мрака. Это было уж чересчур для ее взбудораженных нервов.

— Как вы здесь оказались? — ухитрилась она спросить, задыхаясь и с трудом подбирая слова.

— Это мой дом.

Сельская простушка, она оказалась одна в темноте в обществе… волка.

— Снова заблудились, мой маленький ягненочек? — послышался низкий насмешливый голос.

Она вздрогнула. Конечно, волк. Кто же еще?

Откуда-то из темноты послышался скрип стула по полу, потом неуклонно приближающиеся неторопливые шаги. Эванджелина попятилась в относительную безопасность пустого коридора.

Но он перехватил ее прежде, чем она успела скрыться бегством.

И снова она оказалась припертой к стене, а спина ее упиралась в деревянную панель. И все же на этот раз ее удерживали не руки, сжимающие запястья, а жар его взгляда. Его глаза блестели в темноте, отражая трепетный свет свечи, и смотрели на нее неотрывно, даже не мигая. К этому моменту Эванджелина уже поняла, что Лайонкрофт очень разгневан, но было слишком поздно. Его ладони упирались в стену по обе стороны от ее головы.

— Я… я хочу обратно в свою спальню, — пробормотала она, запинаясь, беспомощно глядя на него.

Он усмехнулся. Мрачно. По-волчьи. Тревожно. Но ничего не сказал.

Ей хотелось, чтобы ее слова звучали убедительно и твердо, но сама она расслышала в них страх и нерешительность.

— Неужели? — спросил он, приближая лицо к ней, и его намерения были ясны. — Как раз когда ночь начинает становиться интересной?

Эванджелина сжала губы и попыталась вжать голову в твердую, неподдающуюся поверхность стены.

— Не целуйте меня в гневе, — прошептала она. Ее видения в достаточной степени убедили ее в том, насколько может быть опасен вспыльчивый и агрессивный человек — такой, как ее отчим. Она не хотела стать жертвой насилия, любого насилия любого мужчины, находящегося под воздействием алкоголя или ярости. Никогда!

— В гневе? — тихо повторил Лайонкрофт, опуская голову так, что его дыхание коснулось ее щеки.

Нервы ее были на пределе, особенно теперь, когда она чувствовала исходящий от него влажный жар, растекавшийся по ее коже. Он снова усмехнулся.

— Но мне очень приятно ваше присутствие, ягненочек. И надеюсь, что ваши сладкие поцелуи заставят меня забыть о гневе.

Он приблизил губы к ее разгоряченной щеке, и его дыхание обожгло ее скулу, мочку уха и обнаженную шею.

Ее предательское тело извивалось, зажатое между жесткой стеной и его не менее жесткой грудью. Внезапно ее охватило сильное желание, чтобы его губы прижались к ней, чувство самосохранения требовало от нее бегства, пока это было еще возможно.

Но она не торопилась бежать. Не могла. Ей хотелось, чтобы их тела соприкоснулись. Возможно, она хотела этого даже больше, чем он.

Губы Эванджелины невольно приоткрылись, но она не стала их сжимать намеренно.

В его глазах блеснула радость победы. Плутоватая улыбка преобразила его, превратив из мрачного загадочного затворника в торжествующего победу соблазнителя. Она вспыхнула, услышав свой внезапный стон, означавший готовность сдаться, чего она вовсе вначале не предполагала. Он выиграл. И знал, что выиграл. И все же не спешил ее поцеловать.

Ток ее крови гремел в ушах.

— Пожалуйста!

— Что «пожалуйста»? — спросил он, и в его дыхании она ощутила пряное обещание. — Пожалуйста, уйдите?

— Пожалуйста, поцелуйте меня, — ответила она шепотом, ненавидя себя за то, что попросила об этом. Но он не стал комментировать ее неожиданную просьбу.

Он еще ниже опустил голову, так, что его губы прошлись по ее коже — медленно, дразня, убеждая, покоряя — от впадинки под ухом, вдоль всего подбородка, пока не достигли бурно бьющейся жилки по другую его сторону.

Не было никаких видений. Но Эванджелина не могла заставить себя обеспокоиться этим. Она не могла сделать ничего, кроме как извиваться под его нажимом, пока его бедра не рванулись к ней и он еще крепче не прижал ее к себе. Ее отяжелевшие груди теперь были распластаны на его груди. Она с трудом втягивала воздух, чувствуя, что слышит биение его сердца, столь же бешено скачущего в лихорадочном возбуждении, как ее собственное.

Его губы легко коснулись ее губ — один раз, дважды, трижды. Он играл с ней. Испытывал ее, искушал, дразнил, заставляя желать его поцелуев, и это продолжалось, пока она уже не была способна устоять на месте. И вот в следующее мгновение его губы оказались прижатыми к ее полураскрытому рту и она позволила своему языку скользнуть между его губами и почувствовать его вкус. Все изменилось.

Со стоном, похожим на рычание, он впился губами в ее рот. Жаркими. Влажными. Требовательными и настойчивыми. Его пальцы распластались по стене по обе стороны ее головы, но мускулы на его плечах трепетали, будто требовалась вся сила его воли, чтобы не позволить своим рукам дотронуться до ее тела.

Его рот задвигался, прижимаясь к ее рту, и это было отчаянное и беспощадное движение. Он пожирал ее рот жадными поцелуями, посасывал ее язык, нижнюю губу, ловя каждый ее вдох и впивая его.

Она уперлась пальцами в его бока, стараясь оттолкнуть его от своего трепещущего тела, но вместо этого притянула еще ближе к себе.

Он оказался везде — его рот прижимался к ее губам, грудь — к ее соскам, его будто расплавленные бедра терлись о ее бедра, а пульсирующая плоть между его бедрами ласкала то место на ее теле, к которому до сих пор не прикасался ни один мужчина.

Эванджелина была потрясена этим запретным наслаждением и столь восхитительной близостью. Она прижала, притянула его к себе, утопая в этом неизведанном ощущении и с трудом преодолевая желание раздвинуть ноги и позволить ему продолжить это волнующее и одновременно мучительное соприкосновение. С каждым поцелуем, с каждой лаской, с каждым вздохом она воспламенялась все сильнее.

И вдруг он оторвался от ее губ со страдальческим вздохом.

— Уходите, — прошептал он хрипло.

От его неровного хриплого дыхания по ее коже побежали мурашки.

Это по ее вине ему приходилось бороться за каждый вдох, за то, чтобы овладеть собой, чтобы преодолеть этот трепет, сосредоточившийся между ее бедрами. Осознание того, что желание может быть взаимным, вызвало у нее еще большее томление и жажду его прикосновений. Она медленно, возбуждающе прижалась к нему и потерлась об него, впервые осознав свою женскую власть. Он застонал. Содрогнулся. Она улыбнулась и провела языком по его губам.

— Уходите немедленно, — повторил он, и она расслышала в его голосе отчаянную боль, — если не хотите получить нечто большее, чем поцелуи, прямо здесь.

Улыбка Эванджелины застыла у нее на губах, потому что она только сейчас поняла, какую опасность таит в себе это непредсказуемое и неуправляемое, опасное пламя.

Не отрывая горящего взгляда от ее губ, он отнял ее руки от своих боков. Глаза его были закрыты. Она колебалась. Его жар все еще бушевал в ее бедрах.

Потом она побежала.

Прежде чем Эванджелина успела сделать полдюжины шагов между дверью спальни и неясно маячащей постелью, узкая дверь из соседней комнаты распахнулась, и к ней ворвалась Сьюзен Стентон.

— Вот вы где! — выкрикнула она, ослепив Эванджелину улыбкой и направившись прямо к медным щипцам и кочерге возле камина.

Поворочав кочергой в камине, Сьюзен поставила медный инструмент на предназначенную для него подставку и плюхнулась в кресло с широкой спинкой.

— Ну? — спросила она, скрестив руки на груди и вытянув ноги. — Где вы были? Куда исчезли? Я без вас совсем заскучала. Ходить по комнате туда-сюда не слишком большая радость.

— Я… — начала Эванджелина и тотчас же замолчала. Она оглядывала комнату в поисках вдохновения. Ее взгляд загорелся, когда она заметила ряд невысоких, доходящих до бедра, книжных шкафов, стоящих в ряд у задней стены.

— Я была в библиотеке, — закончила она более уверенно, потому что это было правдой. — Кое-что почитала. — Она вспомнила, что, не желая, чтобы ее застали в одиночестве в библиотеке, схватила в темноте первую попавшуюся книгу, а потом оставила ее на полу посреди коридора, забыв о ней из-за этих внезапных запретных поцелуев.

— Реальная жизнь намного интереснее книг, — сказала Сьюзен. — Мне кажется очень странным, что в доме такого нелюдима и негодяя, как Лайонкрофт, устроили столь пышный прием. И все гости очень странные. Каждый в своем роде, кроме мистера Тисдейла. Тот просто стар. Я ничуть не удивилась, когда он предпочел свою спальню бальному залу и ушел туда.

— Если не считать того, что он туда не ушел, — задумчиво сказала Эванджелина, стараясь вытеснить из сознания воспоминания о восхитительном жаре, исходившем от мистера Лайонкрофта, когда в ее памяти всплыло морщинистое лицо мистера Тисдейла, искаженное яростью. — Я видела, как он хромал по коридору, опираясь на свою трость. Похоже, нога сильно ему досаждает.

— Или произошло нечто худшее, — мрачно заметила Сьюзен.

— Худшее, чем что?

Сьюзен широко раскрыла глаза:

— Конечно, нечто худшее. Он, вероятно, солгал насчет того, что собирается лечь спать. Не так ли? Возможно, он задумал какое-то злодейство.

— Вы сказали, что собираетесь лечь спать, но вот сидите у камина в моей комнате у огня.

— Я вообще мало сплю, и если говорю о том, что собираюсь спать, конечно, это не совсем так. А старики все время спят. По крайней мере, я легко могла поверить Тисдейлу.

Она поглубже опустилась в кресло.

— Ну, еще этот никчемный кузен Хедерингтона, Эдмунд Радерфорд. Его-то совсем уж легко разгадать, он просто бездельник и мот. Думаю, он где-нибудь сидит в одиночестве и накачивается портвейном Лайонкрофта.

— Возможно, он просто устал от танцев или они ему надоели, — высказала предположение Эванджелина.

— Ха! Такой распутник и негодяй, как он? Не сомневаюсь, что он или уже побывал на какой-то тайной встрече, или собирался побывать. Такие приемы, как этот, привлекательны еще тем, что способствуют тайным свиданиям.

— И что это означает?

— Любовные интрижки с гостями, — деловито пояснила Сьюзен. — Разумеется, тайные! Только я удивляюсь, кто мог пасть так низко, чтобы завести интрижку с такой мразью, как Эдмунд. Возможно, служанка. Но уж, конечно, не гостья. Вы заметили, куда он направился?

— Я вообще его не видела. Я по-настоящему не видела и Бенедикта Радерфорда, но слышала, как он кашляет, проходя по коридорам.

— Ах! — застонала Сьюзен, испугав Эванджелину так, что та вздрогнула. — Если этот дом будет моим, то почему бы и мне не включиться в игру, как все остальные? Единственное лицо, которое я видела, была Нэнси, пытавшаяся проскользнуть в свою спальню, и при этом она вела себя до нелепости шумно. Хотя я полагаю, что едва ли стоит стараться не производить шума, когда собираешься выйти замуж за глухого как пень старого шута вроде Тисдейла.

Она подчеркнуто заметно передернула плечами:

— Когда в следующий раз соберетесь побродить в одиночестве по коридорам, вы непременно должны пригласить с собой меня. А где была Франсина? Рядом с мужем, как утверждала?

— Нет, она была… — Эванджелина заколебалась. — Она была возле кабинета мистера Лайонкрофта. Мне так кажется, но я не уверена.

— Еще одно свидание, — выдохнула Сьюзен, и глаза ее за стеклами очков загорелись. — Я так и подозревала.

Желудок Эванджелины сжала судорога.

— Еще одно… что?

— Свидание. Если помните, я упоминала Радерфордов и их злополучную историю. Верьте мне, когда я говорю, что ничуть не была бы удивлена, узнав, что у Франсины шашни с Лайонкрофтом. Она не может противостоять ощущению силы и власти, а Лайонкрофт положительно источает их.

У Эванджелины возникло ощущение, что под кожей у нее появился лед, а руки покрылись пупырышками. Неужели мистер Лайонкрофт покинул коридор, где они целовались, только ради того, чтобы заняться любовью с раскрашенной Франсиной Радерфорд?

— О! — Сьюзен вскочила с кресла и бросилась к Эванджелине. — У вас такой вид, будто вы заболели. Право же, вам пора научиться не поддаваться жеманству и не смущаться по поводу того, что у кого-то с кем-то роман. Я, например, ничуть не огорчусь, если у моего жениха будет тайная любовная связь. Он может сохранить свою любовницу даже после заключения нашего брака. Я ничуть не против. Чем меньше он будет оказывать мне внимания в качестве мужа, тем лучше. В этом случае женщине остается только закрыть глаза и думать о родной Англии.

Эванджелина кусала костяшки своих пальцев. Как она могла быть такой глупой?

Ей было приятно его внимание. Она его поощряла. Она бесстыдно, фривольно и по доброй воле, принимала его.

Неужели пример матери, которая не замечала мужских пороков и считала, что Нейл Пембертон их лишен, ничему ее не научил?

Никогда больше она не повторит эту глупость и не останется наедине с этим мужчиной.

Внезапно громкие крики взорвали тишину безмолвного дома, и комнаты ответили эхом.

— Ах! — Сьюзен вскочила с места, как пони, которому не терпится пробежаться по полю. — Что-то случилось! Пойдемте, пойдемте! Я не могу этого пропустить.

— Идите без меня. Я не одета.

— Глупышка! Мы все в ночных рубашках. Ведь время уже за полночь.

Сьюзен схватила Эванджелину за руку и потащила к двери с преувеличенной энергией и силой циркового атлета.

— Что, если кто-то нуждается в помощи? Что, если… что, если…

Она подавилась воздухом и оказалось, что выглядит она, как ни странно, одновременно испуганной и приятно возбужденной.

— Что, если Лайонкрофт снова кого-нибудь убил?

Глава 8

Ледяной пот выступил на затылке Гэвина, а крошечные волоски поднялись дыбом, пока он мчался по тайным коридорам в спальню сестры, которую она разделяла с мужем.

— Роуз? — крикнул он, врываясь в пустой коридор через потайную дверь, обычно скрытую панелью. — Роуз?

Он принялся молотить кулаками в закрытую дверь, и наконец дверь открыли изнутри.

Роуз стояла перед ним молчаливая, одеревеневшая, бескровная. Она не двигалась и не говорила. — Что случилось?

Тусклые, невидящие глаза сестры смотрели сквозь него.

— Хедерингтон, — проговорила Роуз неподвижными губами. — Он мертв.

Гэвин покачнулся и оперся спиной о притолоку:

— Он… что?

— Мертв.

Она отступила назад в спальню, давая ему доступ в комнату, тонувшую в тени.

— Посмотри сам.

Не будучи вполне уверен, что хочет видеть, Гэвин продвинулся в темноту на несколько дюймов, пока не разглядел неподвижную фигуру под одеялом.

Он сделал шаг ближе. Ни звука. Ни малейшего движения. Никаких ободряющих признаков жизни. Он склонился и приложил ухо к холодным приоткрытым губам графа.

Секунда прошла в молчании. Две секунды. Три.

Гэвин понял, что ждать бесполезно. Он выпрямился, заставил себя отвести взгляд от лица Хедерингтона и повернулся к сестре.

— Мне очень жаль, Роуз, но он не дышит.

Она кивнула, и голова у нее дернулась, как у марионетки, управляемой кукловодом.

— Он мертв.

— Мне жаль, — повторил Гэвин и невольно перенесся мыслями в другую темную осеннюю ночь и увидел другое лицо, навеки застывшее в смерти. Непреодолимый ужас, за который ему не было прощения. Он сделал нерешительный шаг к сестре. Просил ли он когда-нибудь прощения за то зло, что причинил родителям? Он ведь не говорил с сестрой и до сегодняшнего дня не видел ее.

— Прости, Роуз, мне жаль. Я не думал, что…

Из коридора послышались многочисленные вздохи и всхлипы.

Гэвин резко обернулся и увидел остальных домочадцев, полураздетых, столпившихся в дверном проеме. Они ввалились в комнату, как игральные кости, выпавшие из перевернутой чаши. Лица их были бледными, вид испуганным, а выражение глаз — осуждающим.

Эдмунд сжимал в бледных пальцах стакан с виски. Дыхание его источало запах алкоголя, особенно сильно ощутимый вблизи. Его кузен Бенедикт стоял слева от него, прижимая руку ко рту, и было непонятно, делал он это, чтобы сдержать кашель или чтобы усмирить желчь. Жена Бенедикта Франсина маячила за его спиной. Она еще не сменила прическу и оставалась чересчур нарумяненной. Стараясь удержаться на ногах и цепляясь за набалдашник трости обеими руками, за спиной Роуз балансировал, мистер Тисдейл в накинутом на плечи одеяле и пялился в полумрак комнаты. Нэнси, шатаясь, стояла рядом с ним. Глаза ее были закрыты, а губы дрожали. Мисс Стентон, стоявшая рядом с ней с широко раскрытыми глазами, уставилась не на труп Хедерингтона, а на Гэвина, будто ожидая, что он окажется запачканным кровью с головы до ног. Ее мать возвышалась за ее спиной, держа у горла дрожащую, руку, испещренную синими венами.

Единственным лицом, обращавшим больше внимания на сестру Гэвина, чем на тело на постели, была мисс Пембертон. Она стояла рядом с Роуз и держала ее за руку. Через минуту она отпустила ее и повернулась к Гэвину. Лицо ее, менее часа назад пылавшее лихорадочным румянцем, теперь поражало ужасной беспредельной опустошенностью. Их глаза встретились, и ее взгляд был немигающим, неподвижным и ни о чем не говорящим. Он сглотнул, чувствуя себя обязанным дать ей объяснения за представшее перед ней зрелище, хотя, как и все остальные, не имел ни малейшего представления о том, что вызвало кончину лорда Хедерингтона.

Эдмунд Радерфорд прервал тишину, опрокинув себе в рот остатки виски, и процедил, растягивая слова:

— Тебя снова застукали рядом с трупом, Лайонкрофт?

Гэвин угрожающе заворчал и сделал шаг вперед.

— Ай! — Эдмунд отпрыгнул назад и столкнулся с Франсиной Радерфорд. — Я просто отметил совпадение.

— Отойди от меня, болван. Ты стоишь на моих ногах! — Франсина толкнула его, и он, спотыкаясь, преодолел несколько футов. — Не прикасайся ко мне!

Бенедикт Радерфорд согнулся пополам, сраженный новым приступом кашля, и задушил его, спрятав лицо в сгибе локтя. Когда он выпрямился, его лицо казалось бледнее, чем прежде. Передернув плечами, он повернулся к Роуз и спросил:

— Что случилось?

Она не ответила. Все обратили на Гэвина тревожные вопросительные взгляды. Первой заговорила мисс Пембертон.

— Кто-то… его ударил? — спросила она голосом тихим, но твердым. — Или он умер своей смертью?

Из горла Роуз вырвался придушенный смех, вызвавший испуг у всех присутствующих.

— Когда я вошла, — сказала она, и выражение ее лица казалось тусклым и безжизненным, — решила, что он спит. Я отпустила горничную и тихонько легла в постель рядом с ним. Я пожелала мужу доброй ночи. Он ничего не ответил. Я подумала, что он снова игнорирует меня.

Она бессознательно потерла кончиками пальцев след от пощечины.

— Я не простила ему того, что он меня ударил, как не простила и нашей размолвки. Поэтому грубо ткнула его пальцем в руку. Когда и это не возымело эффекта, я тряхнула его за плечо. Это его тоже не впечатлило.

Ее голос дрогнул.

— Тогда я ударила его по щеке, как он ударил меня. — Она перевела безумный взгляд с мужа на гостей. — Но он не почувствовал моего удара, потому что… был мертв..

Она сжала руками локти.

— Да поможет мне Бог! Я ударила мертвого. Когда я поняла… Когда я…

Внезапно Роуз лишилась чувств. Мисс Пембертон подхватила ее. При этом лицо ее исказилось гримасой, будто ее ослепила вспышка слишком яркого света.

Она пошатнулась. Гэвин шагнул вперед, чтобы принять от нее бесчувственную сестру, но Бенедикт упредил это движение. Его вялые руки скользнули под спину Роуз, и он принял ее из рук мисс Пембертон. Прижимая безвольное тело Роуз к груди, он наполовину понес, наполовину потащил ее к постели.

— Не кладите ее на подушку рядом с мертвым мужем, — послышался страдальческий голос мисс Пембертон, заставивший Бенедикта остановиться на полдороги. — Как только она придет в себя, снова лишится сознания.

Хмурясь и кашляя, Бенедикт замер на месте.

Гэвин пришел на выручку сестре и спас ее от страдающего одышкой человека. Взяв Роуз на руки, он направился сквозь толпу испуганных людей.

— Куда вы ее несете? — послышался дребезжащий голос Тисдейла.

— Пропустите! — пробормотал Гэвин, и плечи его поникли.

— Отнесите маму в мою комнату, — сказала Нэнси, смотревшая на него глазами, остекленевшими от ужаса. — Сегодня я не хочу спать одна.

Гэвин кивнул и продолжил свой путь по плохо освещенному коридору. Свечи, укрепленные в настенных держателях, отбрасывали тени на лица испуганных лакеев.

Процессия гостей и слуг последовала за ними.

Он уложил сестру на постель племянницы и отдал необходимые распоряжения горничным. Бросив последний взгляд на пепельное лицо Роуз, он зашагал назад к гостевым спальням Хедерингтонов.

Как и прежде, гости следовали за ним.

— И что теперь? — спросила Франсина, как только они приблизились к телу Хедерингтона.

— А теперь, — сказала мисс Пембертон, выступив вперед, — нам следует повнимательнее осмотреть тело лорда Хедерингтона.

Леди Стентон нырнула под свой расписной веер:

— Зачем?

— Потому что леди Хедерингтон не в состоянии… сказать нам, — ответила мисс Пембертон, — была ли его смерть случайной.

Гэвин наклонил голову в знак согласия.

— Вы подозреваете, что здесь возможна грязная игра? — спросила Франсина.

— Грязная игра вероятна, — поправил Эдмунд. — Я готов держать пари, что кто-то из тех, кто собрался в этой комнате, прикончил этого высокомерного фата.

Под столь многочисленными взглядами Гэвин был убежден, что знает, кого подозревают в убийстве.

— Хотелось бы мне доказать, что это не так.

Он сделал знак слугам войти в комнату. Они засуетились, обходя ее по периметру и зажигая свечи.

Гэвин медленно приблизился к кровати. Теперь, когда пламя свечей разогнало тени, он смог лучше разглядеть Хедерингтона. Голова графа была обвязана белым носовым платком. Часть платка над левым виском была заскорузлой от запекшейся крови. Гэвин бросил взгляд через плечо на мисс Пембертон и заметил, что она вздохнула.

— Что это? — выкрикнула стоявшая в двери девчонка Стентон. — Огнестрельная рана? Ножевая? Укус змеи?

Мисс Пембертон покачала головой:

— Кровь. — Все с шумом перевели дыхание. — Но его рана перевязана. Мы не можем знать, когда и как он получил эту рану.

Гэвин смотрел на женщину, стоявшую возле кровати. Станет ли она защищать его от остальных? Выражение их лиц свидетельствовало о нерушимой уверенности в том, что если кто и убил сегодня вечером этого человека, то этим негодяем был, несомненно, Гэвин.

За последние одиннадцать лет мисс Пембертон была первым человеком, способным обратиться к логике, прежде чем внять слухам, утверждающим его вину. К счастью, она не могла сказать, каким орудием была нанесена роковая рана. Пострадавший ее очистил, промыл. Не так, ли? Возможно, они решат, что Хедерингтон поранился сам.

Бенедикт наконец шагнул вперед и потянул одеяло, окутывающее Хедерингтона. И тут стало очевидным, что левая сторона шеи Хедерингтона была испещрена кровоподтеками, а на правой стороне темнели синяки.

Бенедикт подавился воздухом. Его избыток вызвал у него жесточайший приступ кашля.

Никто не проронил ни слова.

Мисс Пембертон закрыла глаза и долго не открывала.

— Готова держать пари, — сказала она наконец, — что лорд Хедерингтон не мог задушить себя сам после того, как лег в постель.

Потрясенная леди Стентон с шумом втянула воздух.

— Задушить? — повторила ока, сжимая плечи своей дочери. — Мы немедленно должны вызвать констеблей! Немедленно!

Все молчали. Девчонка Стентон и ее мамаша обменялись многозначительными взглядами. Эдмунд уставился на донышко пустого бокала в надежде на то, что он волшебным образом вновь окажется наполненным, виски. Бенедикт, уронил одеяло, и оно соскользнуло с тела Хедерингтона. Франсина прижала обе руки к животу, и у всех возникло ощущение, что ее вот-вот вырвет. Тисдейл опустил глаза и принялся водить тростью по полу.

— Ну? — вопросила леди Стентон. — Кто-нибудь вызовет полицию или нет?

— По-видимому, — сказал Эдмунд, ставя пустой бокал на туалетный столик, — нет.

— Бестолковый сброд, — вмешалась Франсина, покачивая оранжевым пером, водруженным поверх высокой прически и теперь казавшимся особенно кричащим и неуместным.

— Не проявляют инициативы, — проговорил ее муж Бенедикт, прижимая ко рту платок.

Тисдейл изучал свою трость, будто только что с недоумением заметил, что держит ее в руке. Разговор задохнулся и стих.

— Который час? — спросила мисс Пембертон после еще одного мучительного раздумья.

Все уставились на нее с изумлением, будто она заговорила на иностранном языке.

Гэвин ощупал свой нагрудный карман в поисках часов.

— Половина третьего.

— Тогда слишком поздно. Мы все устали, пережили потрясение и не можем мыслить ясно. Сейчас не время выдвигать обвинения. — Она глубоко вздохнула. — Почему бы нам не возобновить этот разговор утром?

— За завтраком? — послышался холодный недоверчивый голос леди Стентон. — И кто же станет есть в такое время?

— Черт, я могу. И пить тоже. — Эдмунд мотнул головой в сторону неподвижного тела Хедерингтона. — Если мертв он, это не значит, что и я тоже мертв. Завтрак — самое подходящее время, чтобы выдвигать обвинения.

Мисс Стентон истерически захихикала и тут же хлопнула себя по губам обеими руками.

Тисдейл взмахнул тростью, указывая на кровать:

— А что вы тем временем собираетесь делать с Хедерингтоном, если мы не настрочим письмо в местное отделение полиции?

— Вместо этого я отправлю письмо в резиденцию священника. — Гэвин яростно провел рукой по волосам и потянул себя за прядь. — И нам еще потребуется организовать похороны.

Он сглотнул, вызывая к жизни старые воспоминания.

— Возвращайтесь в свои комнаты, а я вернусь в свою. Завтрак будет готов к восьми.

Шаркая, они медленно потянулись из комнаты и рассеялись в коридоре.

— Ну, я ни на минуту не усну, — сказала леди Стентон, следуя через холл за дочерью.

— А Лайонкрофт будет спать как младенец, — послышалась реплика Эдмунда. Голос его звучал неясно. — Он привык, что члены семьи откидывают копыта при загадочных обстоятельствах.

Гэвин сделал два стремительных шага из комнаты в коридор, готовясь серьезно поговорить с Эдмундом. Но прежде чем Эдмунд осознал его присутствие, шаги. Гэвина замедлились. Чем больше увеличивалось расстояние между ним и холодным телом Хедерингтона, тем скорее иссякало желание поколотить пьяного Эдмунда.

Возможно, Эдмунд заслуживал хорошей пощечины, но Гэвин уже истратил весь свой пыл на этот день.

Завтра было не за горами.

Эванджелина стремительно вырвалась из очередного кошмара задолго до того, как к ней в спальню вошла горничная, чтобы поднять балдахин и раздвинуть занавески на постели.

— Ваше утреннее платье, мэм, — пробормотала девушка, возвращаясь с грудой шелковой одежды, одолженной у Сьюзен.

Эванджелина вздрогнула, то, что должно было стать траурным платьем, оказалось совсем другим — струящимся туалетом бледно-зеленого шелка, отделанным под корсажем полоской атласа глубокого оттенка сосновой коры. Мягкое роскошное платье показалось ей неподобающе ярким, но другого ей не принесли, и она заставила себя стоять спокойно, пока сорочка, корсет и платье не заменили ее ночную рубашку.

И что теперь? Неужели Лайонкрофт убил снова? Хотя Эванджелина подозревала, что большинство гостей не станут скорбеть по покойному лорду, четверо детей графа будут страдать от этой потери. И сердце ее сжалось от сострадания к ним.

Как только можно будет покончить с завтраком и встать из-за стола, она тотчас же направится посмотреть, как там дети.

— Вы могли это предвидеть, — едва слышно пробормотала горничная, застегивая последнюю пуговицу на спине Эванджелины.

— Я… что?

— Вы могли предвидеть, — повторила девушка. — Или не сочли, что это следует сообщить всем?

Горничная пристально и решительно смотрела на Эванджелину, хотя руки ее дрожали.

— Я слышала о вас, — продолжала она настаивать, но слабая дрожь в голосе выдавала ее страх говорить об этом даже с Эванджелиной. — Мы все это знаем.

Слово «мы», вне всякого сомнения, означало весь штат прислуги Блэкберри-Мэнора, и было ясно, что они считают ее ведьмой. Дома слуги были самой верной опорой Эванджелины. Здесь же не было ничего подобного. Она не могла ожидать от них ни понимания, ни терпимости. Мертвое тело наверху невозможно было счесть «самым благоприятным обстоятельством». Особенно для беглянки, которая была никем и к тому же подозревалась в колдовстве. А после того как Эванджелина помогла Джинни, едва ли она могла отрицать существование своего дара.

— Как твое имя?

— Молли.

— Попытайся понять, Молли. Я могу в какой-то степени управлять своими видениями, только дотрагиваясь до определенного человека, а случайные видения по большей части бесполезны.

Эванджелина помолчала. Сколько она могла открыть девушке и при этом оставить свой главный секрет при себе?

— Я не могла предвидеть смерть лорда Хедерингтона. — Эванджелина встретила недоуменный и нервный взгляд девушки. — Видишь ли, Молли, я надеюсь… сохранить мой дар в строжайшей тайне. Я не хочу, чтобы меня выкинули на улицу или отправили в Бедлам. И я не слишком дорожу мнением высшего света. Но скажи мне… Ты не говорила мистеру Лайонкрофту о моих… видениях?

Молли вскинула подбородок:

— При всех его невзгодах он остается добрым хозяином. Если он спросит нас, не ведьма ли вы, любой скажет ему правду.

В обычных обстоятельствах такая нерушимая верность вызвала бы у Эванджелины только улыбку, но в этом случае от слов служанки у нее побежали по спине ледяные мурашки.

— А если он не спросит? — продолжала настаивать Эванджелина.

Помедлив секунду, Молли пожала плечами:

— Он не принадлежит к числу досужих болтунов. Среди нас, слуг, есть такие, кто никогда не слышал, чтобы он говорил. Я сомневаюсь, чтобы он вообще заговорил о вас.

После того как Молли сделала все возможное, чтобы наилучшим образом причесать непослушные локоны Эванджелины, никогда не выдерживавшие шпилек более пяти минут, она заплела их в косу и сделала из нее нечто вроде петли. Потом ушла.

Через минуту в дверь Эванджелины, смежную со спальней Сьюзен, громко постучали.

Эванджелина повернула ручку двери и приветствовала соседку.

Темно-синее платье Сьюзен, выдающееся произведение портновского искусства, было отделано более ярким синим шелком, что выгодно и эффектно подчеркивало цвет ее лазурных глаз и бледной кожи. В отличие от Эванджелины, голова Сьюзен была увенчана совершенным шиньоном, а на губах сияла восторженная улыбка.

— Сто лет я не испытывала такого возбуждения. — Сьюзен пошире распахнула дверь. — Идете или нет?

Эванджелина последовала за ней в коридор, и они отправились в столовую к завтраку. Оказалось, что леди Стентон там еще нет, как нет и леди Хедерингтон и ее дочери Нэнси.

Лайонкрофт сидел во главе стола, хмуро уставившись в тарелку с нетронутой яичницей. Слева от него сидела Франсина Радерфорд. Она поигрывала ломтиком тоста. Ее муж Бенедикт, расположившийся слева от нее, невозмутимо поглощал копченую селедку.

Его кузен Эдмунд сидел рядом с полным бокалом вина в руке, а на тарелке его оставались только крошки.

Два места справа от Лайонкрофта были свободными. Мистер Тисдейл занял стул дальше двух этих пустых мест, а его трость покоилась между резными деревянными перекладинами. Хотя все слышали шаги приближающихся Сьюзен и Эванджелины, ни один гость не приветствовал их. Разве что кто-нибудь бросил мимолетный взгляд на двух молодых леди, нерешительно остановившихся в дверях.

— Ну, вот и мы здесь, — сказала шепотом Сьюзен. — Предпочитаете общество Тисдейла или Лайонкрофта?

Эванджелина предпочла бы вернуться в постель.

— Мне все равно, — пробормотала она. — Я даже не голодна.

Сьюзен сунула руку в карман:

— Вершки или корешки?

— Просто входите и садитесь. — Эванджелина подтолкнула ее вперед. — Мы не можем продолжать здесь стоять и перешептываться.

— Отлично.

Сьюзен вынула руку из кармана и принялась стягивать перчатки.

— В таком случае сядете рядом с Лайонкрофтом.

Эванджелина шагнула в комнату и замерла:

— Но ведь он ваш будущий жених. Не желаете сесть рядом с ним?

Сьюзен вцепилась в дверную раму:

— Сяду, когда мы поженимся, но ни минутой раньше.

Эванджелина смущенно улыбнулась под прицелом пяти пар устремленных на нее любопытных глаз.

Сьюзен прошла через комнату к буфету, положила себе на тарелку мяса и яичницы и плюхнулась на стул рядом с мистером Тисдейлом, оказавшись, таким образом, напротив Бенедикта Радерфорда. Эванджелина взяла только кусочек тоста и села между Сьюзен и мистером Лайонкрофтом.

— Что вы обсуждали, стоя у дверей? — спросил Эдмунд Радерфорд, глядя поверх своего бокала с вином и с трудом выговаривая слова. — Кого из нас теперь придушат во время сна?

Он рассмеялся, довольный своей шуткой. Ни Эванджелина, ни Сьюзен не потрудились ответить. Последовало неловкое молчание, но Эванджелина все-таки рискнула бросить взгляд на молчащего мужчину рядом с собой. Лайонкрофт зло посмотрел на Эдмунда, будто молча хотел предупредить его о чем-то. Эдмунд перевел взгляд на свой бокал. Эванджелина не могла отвести глаз от Лайонкрофта. Похоже, что он, как и она, плохо спал этой ночью.

— Послушайте, — сказал Эдмунд, нарушая молчание. — Готов поспорить, что прошедшей ночью большинство из нас спали, обернув шею платками.

Франсина Радерфорд оттолкнула тарелку с нетронутой едой.

— Это безвкусно, Эдмунд.

Бенедикт прикрыл ее руку своей:

— Он пьян.

— Он осел, — возразила она.

— А вы, — продолжал Эдмунд, — теперь новые лорд и леди Хедерингтон. Я бы сказал, что Бенедикт очень неучтив. Он ведь как раз и был следующим претендентом на титул, и ему подфартило.

— Послушай, — начал Бенедикт, но ему помешал приступ лающего кашля.

— А теперь наследник ты, Эдмунд, — заметила Франсина. Перо на ее шляпе опустилось, потом закачалось надо лбом. — Теперь мне придется охранять сон своего мужа. Верно?

— Возможно, возможно. — Эдмунд проглотил остатки вина из своего бокала и сделал лакею знак снова его наполнить. — Хотя, думаю, нам прежде всего стоит обратить взгляд на хозяина.

Все посмотрели на Лайонкрофта. Он поднял черную бровь и, не мигая, смотрел в упор на своего гостя.

— На что ты намекаешь?

— Я ни на что не намекаю. Я просто говорю. Эдмунд отер пот с верхней губы тыльной стороной кисти:

— Где ты был прошлой ночью, когда Хедерингтон испустил дух?

Наступила тишина.

— В своем кабинете. — На виске мистера Лайонкрофта задергался мускул. — Я мог бы вызвать тебя отсюда, чтобы обсудить это или то, что ты выскажешь.

— Никто никого не будет вызывать, — перебил мистер Тисдейл. Дрожащими пальцами он очищал свой тост от корки. — Одной несвоевременной смерти нам достаточно.

Франсина бросила умиротворяющий взгляд на Эдмунда:

— Хотя не важно, сколько людей, возможно, заслуживают подобной участи.

Эдмунд промолчал — желательность его смерти не была для него важным вопросом и его это не касалось.

— А где вы были прошлой ночью? — спросила его Эванджелина, не успев подумать и обуздать себя. — В библиотеке, как утверждали?

— Ну да, вы, аппетитная штучка.

Он отсалютовал ей пустым бокалом.

— Я выпил стакан портвейна. Впрочем, точнее, несколько стаканов. И провел там несколько часов, как и говорил.

Эванджелина нахмурилась. Сьюзен испустила громкий вздох, похожий на всхлип.

Она со звоном уронила нож на стол и обратила к Эванджелине широко раскрытые голубые глаза:

— Разве вы не говорили… О! Что за черт, Эванджелина? Почему вы пнули меня ногой?

— Да, — прошипела Эванджелина, испытывая искушение повторить этот маневр. — Молчите!

Мистер Лайонкрофт не сводил глаз с них обеих, но молчал.

— А где были остальные? — спросил Эдмунд, крутя в руке вновь наполненный бокал. — Танцевали в салоне в столь неподходящее время?

— В постели, — ответил Бенедикт.

Франсина кивнула.

— А я была с ним.

— Я тоже удалился на покой, — добавил мистер Тисдейл надтреснутым голосом.

Все лгут, подумала Эванджелина, не в силах поверить собственным ушам.

Сьюзен открыла рот от удивления. Эванджелина сделала ей знак глазами. Неудивительно, что они не очень спешили вызывать полицию. Каждому было что скрывать.

Если никто из них не торопился поведать о своих ночных прогулках, то почему должна рассказывать она? Насколько ей было известно, ни леди Стентон, ни леди Хедерингтон, ни Нэнси тоже не были в своих спальнях.

— Я была в своей спальне, — объявила она вслух.

— Как и я, — согласилась Сьюзен. — Я тоже была в своей спальне.

Мистер Лайонкрофт метнул быстрый взгляд на Эванджелину, будто хотел сказать, что не отказался бы провести вечер в ее спальне, а не в своем кабинете. Высокомерный негодяй! Ей не следовало целовать его.

— Я расспрашивал слуг, — сказал он спокойно, будто большую часть утра провел, опрашивая свой штат, — чтобы выяснить, не знают ли они что-нибудь об этом крайне странном убийстве. Они ничего не видели.

Эдмунд играл своей серебряной фляжкой.

— Но ведь кто-то задушил Хедерингтона.

— Возможно, следы на его шее не имеют отношения к его смерти, — спокойно предположил мистер Лайонкрофт. — Возможно, это следы потасовки, происшедшей раньше.

— Это верно. — Эванджелина бросила на него взгляд. Она была готова предположить, что Лайонкрофт активно участвовал в этой потасовке.

— Голова лорда Хедерингтона была перевязана. Возможно, его рана оказалась смертельной.

Почему-то ей показалось, что ее умозаключение не порадовало Лайонкрофта. Может быть, его вспыльчивость как раз была причиной обоих увечий графа?

А она-то всего за час до этого самозабвенно прижималась к нему.

— Какая досада! — сказала Сьюзен, скрещивая руки под корсажем. — Думаю, мы никогда не узнаем правды.

Эванджелина пила свой чай маленькими глотками и гадала, права ли Сьюзен. Прошлой ночью они узнали только то, что рассказала сама леди Хедерингтон.

— Это удобно, — вмешался в разговор Эдмунд, бросив лукавый взгляд на Лайонкрофта. — Почти как в прошлый раз.

Лайонкрофт вскочил на ноги так стремительно, что Эдмунд вздрогнул и расплескал бургундское на грудь рубашки и на колени.

— Первый и главный вопрос, — послышался дребезжащий голос Тисдейла, — почему кому-то понадобилось убивать Хедерингтона. И мне представляются только два мотива.

Все еще стоя, Лайонкрофт скользнул взглядом своих темных глаз по мистеру Тисдейлу.

— Только два?

— Когда убивают титулованную особу, следует обратить внимание на того, кто наследует титул. Самой очевидной и убедительной причиной кровопролития может быть личная выгода.

Бенедикт кашлянул, поморщился и скрестил руки.

— А второй мотив?

— Конечно, гнев. Ярость способна превратить нас в монстров и сделать способными на самые дикие поступки.

— Ну, пожалуй, этот старый чудак нрав, — процедил Эдмунд, растягивая слова. — Ведь никто не выигрывает больше, чем новый лорд Кашлюн.

— Ткни своим грязным пальцем в кого-нибудь другого, или я… — начал Бенедикт, по часть его угрожающей речи потонула в приступе отчаянного сухого кашля, вызвавшего у Эдмунда всего лишь припадок пьяного смеха.

Бенедикт перестал кашлять и сделал несколько глотков чаю.

— Вы полагаете, я не знаю, что смерть при подозрительных обстоятельствах может скверно сказаться именно на мне в силу того, что я наследую титул? — спросил он. — Я предпочел бы вообще его не иметь, чем завладеть им в таких условиях и такими средствами. Ярость, а вовсе не титул может быть в этом случае единственным мотивом.

— Не только это, — сказал через минуту мистер Тисдейл. — В большинстве случаев, когда какой-нибудь подлый кузен или беспринципный младший брат стремится завладеть титулом и положением старшего, насильственную смерть стараются замаскировать под несчастный случай, но никак нельзя счесть несчастным случаем удар дубинкой по голове и удушение. Кто бы это ни сделал, он был в ярости.

Бенедикт и Франсина Радерфорд бросали многозначительные взгляды на Лайонкрофта. Его же взгляд оставался твердым и непроницаемым.

— Самым разъяренным, — пробормотал Эдмунд, растягивая слова, — должно быть, был Лайонкрофт. Если даже забыть о его преступном прошлом, все мы заметили, что, как только он увидел след пощечины на лице сестры, его охватила ярость.

И снова глаза всех сидящих за столом обратились к нему. Челюсти Лайонкрофта, казалось, окаменели.

— Я не убивал его.

Эванджелина приложила отчаянные усилия, чтобы ее лицо не выразило скепсиса. Такие люди, как он, никогда не признаются в содеянном.

— Верно, верно, — согласился Эдмунд с покровительственной снисходительностью. — Мы тебе верим. Прошу меня простить, старина. — Он сделал знак лакею: — Плесни-ка еще вина в мой бокал.

— Я признаю, — начала Франсина, бросив на Лайонкрофта взгляд искоса, — что ты выглядел достаточно разгневанным, чтобы задушить Хедерингтона.

— Я и был достаточно разгневан, — согласился Лайонкрофт, издав едва слышное ворчанье, — но оставил его в живых.

Прижав ладони, сложенные ковшиком, ко рту, Сьюзен склонилась к Эванджелине.

— Он хочет доказать свое алиби, — пробормотала она театральным шепотом. — Хотя ввиду всего случившегося это не выглядит убедительно.

Эванджелина молча кивнула.

— Хедерингтон дал пощечину жене, а не Лайонкрофту, — послышался тихий бесцветный голос Франсины.

— Может быть… графиня прикончила его сама? — хмыкнул Эдмунд. — Конечно. Кто бы ее заподозрил?

— Не я, — сказала Сьюзен с ужасом. — Она кажется такой робкой. Хотя трудно сказать…

Во взгляде Лайонкрофта сверкнула ярость.

— Леди здесь нет, и она не может защитить себя. Да к тому же она уже достаточно пострадала.

— Если быть честным, — сказал Эдмунд, размахивая бокалом с вином, — я готов все-таки поставить на тебя.

— В таком случае, — ответил Лайонкрофт язвительно, — не стоит тебе и дальше испытывать мое терпение.

Из открытой двери послышалось испуганное всхлипывание. Все головы повернулись ко входу, где, как оказалось, остановилась и замерла леди Стентон. Одну бледную руку она прижимала к горлу.

— Правильно ли я расслышала, что вы признали свою, вину?

— Заверяю вас, мадам, — сказал Лайонкрофт, — что это не так.

— О, доброе утро, матушка. Мы как раз говорили о том, какая незадача, что мы никогда не узнаем, что стало или кто стал причиной смерти лорда Хедерингтона.

— Обязательно узнаем.

От тона леди Стентон, когда она обращалась к дочери, можно было покрыться инеем.

Сьюзен опустила глаза, а леди Стентон повернулась и, вскинув бровь, посмотрела на собравшихся.

— Пусть мисс Пембертон пощупает его.

— Пощупает его? — эхом отозвался Бенедикт Радерфорд. — Зачем, ради всего святого?

Леди Стентон заморгала:

— Ну, потому что она…

— Я… я верующая, — перебила Эванджелина, вскакивая на ноги. Дыхание ее участилось и стало очень шумным. Кровь бросилась ей в лицо. — Как вам известно, многие верующие люди налагают на других персты по религиозным мотивам.

После длительного молчания, чреватого недоверием, Эдмунд первый обрел голос:

— Что, ради всего святого, собирается с ним делать мисс Пембертон? Молиться за него?

Франсина скорчила гримасу:

— Прошу извинить мне мою грубость, но это довольно нелепо и смешно.

Леди Стентон фыркнула:

— Я не собиралась открывать столь страшную правду, но она утверждает, что…

— Слышу голос Господа, — не сдержалась Эванджелина. — Она энергично закивала головой, когда к ней обернулись несколько человек с недоверчивым выражением на лицах. — Беседа с Всевышним не то, чем можно похваляться. Разве не так, леди Стентон?

Она устремила на леди Стентон пристальный отчаянный взгляд, но на лице дамы не появилось никаких эмоций.

— Если я скажу «да», вы прибегнете к молитве? — спросила леди Стентон Эванджелину.

— Да…

— В таком случае — да!

Леди Стентон сделала презрительный жест рукой в сторону Эванджелины.

— Она слышит божественный глас. Теперь может она дотронуться до Хедерингтона?

Лайонкрофт пригвоздил Эванджелину к месту напряженным взглядом.

— Уж не мне мешать Господу нашему говорить со столь преданной его последовательницей, как мисс Пембертон. А раз я его не убивал, то и терять мне нечего.

Он гневно оглядел собравшихся за столом.

Эванджелина нервно сглотнула. Остальные молчали.

— Кстати, — сказал он, — я сам вас туда отведу. Прямо сейчас.

Сьюзен подскочила. Глаза ее засверкали.

— Я тоже пойду.

Леди Стентон со щелчком раскрыла веер и начала обмахиваться.

— Ничего подобного, вы не сделаете, юная леди. Вы пойдете со мной в мои комнаты, где я проведу с вами назидательную беседу о пристойном поведении.

— Но, матушка…

— Большинство юных леди, — ввязалась в разговор Франсина Радерфорд, поднимаясь на ноги, — не ведут беседы возле трупов и не прикасаются к ним под присмотром или без оного. Что касается меня, то я не имею желания снова видеть Хедерингтона до похорон.

— Я тоже, — согласился Бенедикт. — Его передернуло, и он поднялся из-за стола следом за женой. — Джентльменам подобное нездоровое зрелище претит так же, как и леди.

— Согласен, — произнес мистер Тисдейл дребезжащим голосом. — К тому же каждый уголок этого дома кишмя кишит слугами. Мы ни на минуту не остаемся одни, как не останутся и Лайонкрофт, и мисс Пембертон. Конечно, там будут горничные.

Мистер Лайонкрофт кивнул:

— Конечно. Их здесь целая армия.

Эдмунд с шумом поставил на стол свой пустой бокал и с грохотом поднялся.

— В таком случае заметано, — сказал он, слегка покачиваясь. — Вы двое, бегите и трогайте труп Хедерингтона сколько угодно, а позже встретимся и обсудим Господне послание.

Эванджелина бессильно смотрела на стол, из-за которого встали уже почти все.

В комнате оставались лишь она и мистер Лайонкрофт.

— Ну, мисс Пембертон, — послышался его низкий глубокий голос, — я ни на секунду не поверю в то, что с вами говорят небесные создания. По правде говоря, я даже не думаю, что вы сами в это верите.

Он поднялся и предложил ей руку, собираясь помочь встать. Хотя впервые в жизни она могла дотронуться до человека и при этом не оказаться во власти видений, Эванджелина не подала ему руки.

Глава 9

— Готовы? — спросил Гэвин. Он остановился у двери, держась за медную дверную ручку в ожидании ответа.

Мисс Пембертон колебалась, она не кивнула, не покачала головой и старалась не встретиться с ним взглядом.

Почему? Возможно, эта история с прикосновением к телу Хедерингтона была всего лишь хитростью, уловкой, придуманной… А для чего, собственно говоря? Гэвин не мог найти для этого разумной причины, не важно, убедительной или нет. И он сомневался, что мисс Пембертон способна слышать глас Господень.

Не ожидая ее решения войти или обратиться в бегство, Гэвин повернул ручку и рывком открыл дверь.

Букет алых роз на ночном столике не мог замаскировать безошибочно узнаваемый запах смерти, запах разложения, заполнивший целиком всю комнату. Толстые малиновые шторы были раздвинуты и подвязаны потертыми золотистыми шнурами, и это позволяло лучам спокойного осеннего солнца свободно падать на постель, освещая запавшие щеки Хедерингтона.

Мисс Пембертон осталась стоять в дверях, и глаза ее были плотно зажмурены. Темные ресницы выделялись полукружиями на бледных щеках, руки были сложены под корсажем и крепко стиснуты, локоны выбились из-под власти шпилек.

Как он все-таки умер? Он оставил кабинет Гэвина всего лишь с воспаленным горлом и уязвленным эго. Ранка на виске была результатом удара от упавшей на него картины. Неужели Гэвину снова предстояло оказаться в роли убийцы? Неужели этот несильный удар мог стать причиной смерти Хедерингтона?

Гэвин приблизился к постели, позволив свету упасть на безжизненное лицо графа. Его голова была повязана платком, над правым ухом на платке запеклась и засохла кровь. Гэвин помрачнел. При чем тут правое ухо? Золоченая рама картины ударила графа в левый висок.

Постойте! Вот он, этот след! Кожа была содрана на левой скуле, по которой скользнула рама.

Возможно, Хедерингтон и умер от удара по голове, но Гэвин был здесь ни при чем. Кто-то другой нанес ему удар и оставил умирать. Кто-то другой убил его. Кто-то стоявший и слушавший обвинения и намеки в адрес Гэвина.

И он искренне пожелал, чтобы мисс Пембертон и впрямь поговорила с Богом.

Она подошла к постели и встала рядом.

— Пожалуйста, подвиньтесь, — сказала она.

Гэвин отступил в сторону, сел на пухлую подушку на широком подоконнике. И тотчас же вскочил:

— Постойте!

Она не стала ждать, а шагнула прямо к тому месту, которое он только что освободил. И начала стягивать перчатку с левой руки.

— Подождите! — сказал он снова.

— Что не так? — спросила она, держа ладони в нескольких дюймах от лица графа. — Если не считать того, что мы пришли сюда, чтобы дотронуться до мертвого.

— Я… Черт! Я забыл позвать горничных, — сказал он наконец, вспомнив, почему заговорил с ней.

— Я предпочитаю оставаться в одиночестве.

Ее слова прорезали тишину, прервали его речь, потревожили сгустившийся воздух, холодный, тяжелый и окрашенный привкусом смерти.

— Вы… хотите, чтобы я удалился?

Она посмотрела через плечо, и впервые с момента, как они достигли гостевой спальни, их взгляды встретились.

— Нет, — возразила она тихо. — Останьтесь.

— Ладно.

Он остался в комнате, но не сел. По какой-то причине его мускулы дали ему понять, чтобы он оставался в напряжении и был настороже, готовый к неизвестной опасности, притаившейся поблизости.

Мисс Псмбертон медленно кивнула. Ее глаза были огромными, сухими и усталыми. Она повернулась спиной к постели и распрямила плечи.

— Я сомневаюсь, чтобы что-нибудь случилось, но если произойдет, вы единственный сможете вернуть меня сюда, не погубив дела.

Гэвин помрачнел. Он тоже сомневался в том, что что-то может случиться, но, как и прежде, что-то изменилось. Изменилось в ее тоне, манере говорить, в выборе слов. Ее речь больше не походила на речь послушной ученицы и последовательницы Господа, способного связаться и говорить с ней. В ее речи он ощутил… возбуждение. Она казалась нервной, испуганной. Но если ее пугало не общество предполагаемого убийцы, с которым она осталась наедине, то что?

— Вернуть откуда? — спросил он, вспомнив странный выбор ее слов. — Куда вы отправляетесь?

— Я буду здесь. Я буду именно здесь.

Ответ ее был логичным, но выговор искажен, оттого что ее била дрожь. У Гэвина возникло определенное ощущение, будто в том, что происходит, есть нечто нереальное, потустороннее, в чем он не видел смысла. Возможно, ока действительно верила в Бога! Возможно, боялась, что он заговорит с ней. Или что сотрет ее с лица земли за дерзкую попытку вступить с ним в духовную связь и оставит холодной и мертвой, как этот труп перед ними.

Внезапно Гэвина охватило явное и четко выраженное желание остановить мисс Пембертон, не дать ей прикоснуться, к плоти мертвого графа, защитить ее.

Но эта мысль явилась ему слишком поздно.

Ее ладони легли на бледные щеки графа. Она стремительно, со свистом, втянула воздух сквозь стиснутые зубы. И тотчас же замерла.

Гэвин наблюдал за ней несколько секунд, все еще выбитый из колеи тем, как она держала себя, стоя неподвижно, как статуя. Ее тело казалось таким же безжизненным и прекрасным, как саркофаг из слоновой кости, сотворенный по форме и мерке ее тела.

Она стояла столь тихо и неподвижно, что с таким же успехом он мог бы находиться в комнате с двумя трупами. Неприятное ощущение, будто он видит пару трупов, вызвало у него дрожь.

Гэвин переменил позу, ощутив неловкость, будто ему стало неудобно пребывать в собственном теле, и еще большую неловкость от того, что в нескольких футах от него стояла неподвижная женщина.

Чувствуя себя скорее взвинченным, чем совершающим глупость, он подвинулся ближе к ней, и ее профиль оказался не более чем в футе от его лица. Если она и дышала, то очень тихо, почти беззвучно.

Гэвин поводил рукой у нее перед лицом. Она смотрела вперед, будто сквозь него. В никуда. Он наклонился к ней ближе. Она все еще оставалась неподвижной, не моргала. Он склонился к ней ближе, так что кончик его носа соприкоснулся с ледяной кожей ее лба. Она дернулась.

Он вздрогнул.

Из ее рта полились громкие, дикие звуки, будто она задыхалась. Эванджелина втягивала воздух в легкие. Дыхание ее было неглубоким, свистящим. Веки ее дрогнули, затрепетали, глаза открылись. Но зрачки закатились, а потом все тело сотрясла сильная дрожь, будто произошло извержение. Хотела она или нет, чтобы Гэвин прервал ее занятие, но он решил, что увидел достаточно.

Он обхватил ее тело обеими руками и рванул к себе. Кончиками пальцев она все еще касалась запавших щек Хедерингтона, и тело ее конвульсивно содрогнулось, когда Гэвин прижал ее к себе.

— Хх! Хх! Хх! Помогите! Хх! Хх! Хх! Помогите мне!

Гэвин рванул мисс Пембертон и повернул лицом к себе. Ее пальцы соскользнули со щек мертвеца. Он схватил ее за плечи, порвав при этом рукав платья. Гэвин понимал, что позже она оправится от потрясения. Но прежде надо было заставить ее начать правильно дышать. Ее белая кожа обрела синюшный оттенок.

— Мисс Пембертон! Мисс Пембертон! Дышите, дышите, дышите! Вы меня напугали до смерти!

Он снова тряхнул ее. Ее руки и ноги оставались безжизненными. Она не оказывала сопротивления и не реагировала.

— Дышите, черт вас возьми!

Он обвел безумным взглядом комнату.

— Пожалуйста, пожалуйста, не умирайте у меня на груди!

Гэвин сгреб ее безжизненное тело и в ужасе уставился на серое лицо. Спотыкаясь, он добрался до окна с широким подоконником. Упал на подушку и потянул ее к себе на колени, все еще сжимая в объятиях. Ее юбки веером обхватили его ноги. Голова ее моталась из стороны в сторону, ударяясь о его плечо. Он прижался ухом к ее губам. Точно так же, как много лет назад, когда его мать выпала из накренившейся кареты, пока та еще не опрокинулась через ограждение набережной. Он слишком поздно добрался до матери, а до отца вообще не смог добраться.

Но, в отличие от духов и призраков, населявших ее кошмары, мисс Пембертон еще не стала трупом. Дыхание ее было слабым, неглубоким и неровным, но пока она, по крайней мере дышала.

— Мисс Пембертон, — шептал Гэвин, прижимаясь носом к ее носу. — Мисс Пембертон, очнитесь!

Но она не приходила в себя.

Он обнимал ее, надеясь согреть собственным телом и разделить с ней каждый вздох.

Внезапно ее глаза открылись. И оба они подавили готовый вырваться крик. Гэвин резко откинул голову назад, издав странный, придушенный смех. Она с ужасом смотрела на него.

— Л… Лайонкрофт, — ухитрилась она произнести срывающимся голосом.

Постепенно ее бледные щеки стали обретать нормальный цвет.

— Благодарю, что не дали мне умереть.

Будто он мог управлять происходящим. Однако Гэвин ослабил объятие, заставил свои руки разжаться и высвободить дрожащую женщину, сидевшую у него на коленях.

Он оперся спиной об оконное стекло и внимательно всмотрелся в лицо мисс Пембертон.

— Что… — спросил он, — что это было?

В ее глазах он вновь заметил настороженность.

— Ничего, ничего. Не оскорбляйте меня недоверием. Я и не думала… Это так… сложно. Не знаю, как вам объяснить.

— Скажите мне все. — Он подавил желание снова тряхнуть ее. — Ради Бога… Я думал, что вы умираете.

Вместо того чтобы улыбнуться или упрекнуть его за мелодраматичность, она затрепетала в его объятиях.

— Я тоже так думала, — ответила она шепотом.

Это признание ничуть не успокоило его встревоженное сознание.

— Ну? — попытался он ее подстегнуть, не видя признаков того, что она собирается продолжить свои объяснения.

— Определенно он был убит. Насчет удара по голове ничего не скажу, но кто-то задушил лорда Хедерингтона подушкой.

Ее взгляд остановился на Гэвине. Глаза ее были круглыми и огромными.

— Он не мог дышать.

Возможно, она была безумна или было безумием то, что он наполовину поверил ей. Черт возьми! Наполовину поверил! После всего, свидетелем чего Гэвин стал, он готов был поверить ей полностью. Однако у него оставались сомнения насчет того, Бог ли нашептывал ей на ухо тайны. Но никакое притворство, никакая игра не могли бы замедлить ее сердцебиение, лишить ее легкие способности дышать, придавая ей смертельную бледность.

Что бы ни случилось с мисс Пембертон, он поверил, что Хедерингтона задушили. Гэвин бросил мельком взгляд на постель. Его надежды на естественную смерть графа рухнули.

Кто-то задушил этого лицемерного ханжу и мерзавца его собственной подушкой. И, с точки зрения Гэвина, это было не преступление, а возмездие.

Если бы не одно обстоятельство: он снова оказывался первым подозреваемым.

Глава 10

Дыхание мисс Пембертон выровнялось, руки и ноги потеплели и перестали подергиваться. Она смотрела на него. И, похоже, ожидала ответа.

— Все, что я понял, — сказал наконец Гэвин, — это то, что вы получили это известие не от Бога.

Она оттолкнула его руки, вырвалась из некрепких объятий.

— Но я вам верю, — сказал он тихо.

Она приостановила попытку встать с его колен. Тугие мускулы ее ягодиц все еще касались его бедра, будто она была всего в секунде от бегства. Она медленно повернулась, и ее полураскрытые губы оказались в нескольких дюймах от его губ.

— Верите?

— Верю.

Прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, в коридоре послышалось тяжелое одышливое дыхание, смех и звон. Ужас сковал его грудь, и он перевел пристальный взгляд на дверь, откуда доносился шум.

Оказалось, что одышливое дыхание исходило от его сестры, а смех — от Эдмунда.

С приглушенным криком мисс Пембертон вскочила с колен Гэвина и, шатаясь, рванулась вперед. Она устремила на него яростный взгляд через плечо, оказавшись, как в западне, под двумя парами любопытных глаз, между жертвой убийства и подозреваемым в убийстве, расположившимся на подоконнике.

Лайонкрофт попытался заставить свой голос звучать не заинтересованно.

— Как и всякая юная леди, мисс Пембертон, столкнувшись с фактом человеческой смертности, потеряла сознание. Не мог же я позволить ей лежать рядом с трупом, пока она не придет в себя. Поэтому и уложил ее на подоконник.

Эдмунд фыркнул, извлек из кармана серебряную фляжку и отсалютовал ею Гэвину. Роуз покачала головой:

— Мисс Пембертон, я не уверена, что вы сознаете, насколько нелестно…

Она сглотнула и пронзила Гэвина взглядом. Эдмунд хмыкнул:

— Ваш Господь предупредил вас насчет сплетен? Вам бы следовало об этом подумать, прежде чем вы очутились на коленях у Лайонкрофта, мисс Пембертон. Вы подумали об этом?

— Эдмунд! — одернула его Роуз. — Довольно! В лице ее не было ни кровинки.

Она проскользнула мимо него и сделала несколько шагов вперед, пока не оказалась возле изножья кровати.

Мисс Пембертон закрыла глаза. Она дышала медленно и глубоко, будто старалась восстановить свои силы. Когда глаза ее открылись, ее взгляд задержался на Эдмунде.

— Да, — ответила она, — предупредил.

Эдмунд подавился глотком виски. Глядя на его изумленное лицо, Гэвин почти ожидал, что его хватит удар.

— Что? — Эдмунд, пошатываясь, стоял в дверном проеме. — И что он сказал? Я имею в виду Господа Бога. Что он сказал?

Мисс Пембертон вздрогнула, будто ноги едва держали ее. Гэвин поднялся с подоконника.

— Оставь ее в покое.

Эдмунд пожал плечами и снова принялся за свою фляжку. Мисс Пембертон посмотрела на кровать, вздрогнула, покачнулась. Гэвин бросился к ней.

Роуз потянулась к ней помочь устоять на ногах.

— Не обращайте внимания на Эдмунда. Он пьян. К тому же болван. Вы выглядите…

Но как только пальцы Роуз коснулись обнаженного запястья мисс Пембертон, та опустилась на пол в глубоком обмороке.

Эванджелина очнулась в своей спальне, лишенной окон, страдая от жесточайшей головной боли.

В камине едва потрескивал огонь, наполняя комнату трепетными бликами и слабым запахом горящего дерева. Все же это было лучше, чем смрад смерти.

Никогда больше… Никогда больше, да поможет ей Бог, не войдет она в эту проклятую комнату. Эванджелина решила, что скорее предпочтет самую ужасную бедность и жизнь на улице, чем станет использовать свой темный дар. Вот почему матушка заставила ее поклясться, что она будет применять свои знания только ради помощи тем, кто в них в самом деле нуждается, потому что тот, кто обладает даром, обречен на короткую жизнь, полную горестей, одиночества и предательства. И не впервые Эванджелина пожелала стать обычной девушкой из обычной семьи.

Она смотрела на Сьюзен, которая сидела теперь у камина в ее спальне, перелистывая страницы небольшой книжечки.

— Что вы читаете? — хрипло проговорила Эванджелина.

Книга выпала из пальцев Сьюзен:

— Вы очнулись! О! Это? — Сьюзен нырнула вниз, чтобы поднять с пола упавшую книгу. — Ужасно нудное руководство по истории металлургии шестнадцатого века. Лайонкрофт говорит, что вы случайно уронили ее.

Эванджелина подавила желание рассмеяться. Книга, которую она утащила из библиотеки, оказалась руководством по металлургии? Мистер Лайонкрофт, вне всякого сомнения, был так же озадачен ее выбором, как и Сьюзен, но очень мило, что он принес книгу сюда. Она не предполагала, что он может обладать добротой. Хотя… она могла бы умереть, если бы он не спас ее. Он оказал ей помощь, помог успокоиться, приказал дышать.

Сьюзен отдернула полог на постели и села на краешек.

— О! Вы бледная и липкая от пота. А что за синяки у вас на шее? Лайонкиллер не пытался вас душить?

Эванджелина сделала попытку сесть, не увенчавшуюся успехом, и снова упала на постель.

— Как давно вы здесь?

— С тех пор как Лайонкиллер принес вас сюда.

— А когда это было?

— Возможно, час назад.

Эванджелина и сейчас находилась в каком-то трансе, вспоминая последние, полные ужаса мгновения жизни лорда Хедерингтона. Следующим, что она помнила, было то, что она оказалась в сильных объятиях Гэвина. Ей было тепло. Надежно. Она чувствовала себя защищенной.

Осознание этого вызвало у нее недоумение и страх. За всю ее жизнь единственным человеком, пытавшимся ее защитить, была мать. И вот она умерла. От рук жестокого негодяя. А в теперешнем случае в роли жестокого негодяя выступал Лайонкрофт. Но он защитил ее.

Этот человек был для нее загадкой, решить которую ей было не под силу.

— Так расскажете мне, что произошло? — спросила Сьюзен, устраиваясь поудобнее на краю постели Эванджелины.

— Не знаю, — ответила та, не будучи уверенной, обращается ли к Сьюзен или отвечает на свои собственные мысли.

— Что вы хотите сказать? Что значит «не знаю»? Вы же там были. Узнали, умер ли Хедерингтон мирно или… произошло что-то более мрачное?

— Боюсь, что-то более мрачное.

— А! Я хочу, чтобы вы рассказали мне все в мельчайших подробностях. Кто его убил?

Эванджелина мучительно хотела рассказать о своем видении, о том, каким тяжелым испытанием это стало для нее. Много лет она жаждала иметь друга, кому могла довериться и рассказать о своем даре. Но ее матушка говорила, что светским людям доверять нельзя.

Сьюзен была славной, но она тоже принадлежала к светской публике.

Эванджелина только пожала плечами и вздрогнула. Когда собеседница встряхнула ее за плечи, все еще болевшие и слишком чувствительные.

— Что? — воскликнула Сьюзен. — Как это вы можете не знать? Вы должны знать все! И рассказать обо всем мне! Если бы жизнь была настолько простой! Одна только мысль, одно только ощущение, что она лежит на матрасе точно так же, как лорд Хедерингтон лежал на своем, ощущение мягкой перьевой подушки под головой, точно такой же подушки, как та, что закрыла его лицо, лишая его доступа воздуха, отнимая у него возможность дышать, отнимая жизнь…

— Эванджелина! Эванджелина! С вами все в порядке? Вы меня пугаете!

Теплая рука Сьюзен дотронулась до лба Эванджелины, и ее снова настигло видение…

На этот раз она увидела, как Нейл Пембертон выслеживает ее возле странной заброшенной фермы, тащит к черной коляске, запряженной парой измученных гнедых лошадей. Она отбивается, лягается и кусается, а он бьет ее по лицу и смеется. Коляска увозит ее в дом отчима…

Сьюзен отняла пальцы ото лба Эванджелины:

— Господи! Да вы сейчас выглядите еще хуже.

Эванджелина и чувствовала себя хуже, чем когда прибыла сюда, даже хуже, чем когда прибежала в Стентом-Хаус три дня назад. Тогда у нее была надежда на избавление от отчима, надежда дождаться совершеннолетия, своего двадцать первого дня рождения. Теперь она знала, что все ее усилия останутся тщетными.

— Не прикасайтесь ко мне. — Видя потрясенное лицо Сьюзен, Эванджелина добавила: — Лучше не прикасайтесь. У меня появляются видения, когда до меня кто-нибудь дотрагивается. И головные боли. Ужасные головные боли.

Эванджелина ожидала, что Сьюзен рассмеется, но вместо этого увидела, как она озадаченно сморщилась:

— А когда вы сами дотронулись до Хедерингтона, это дало результат? Сработало?

— Сработало, — призналась Эванджелина. — Но я не увидела, кто это сделал.

— Конечно, Лайонкрофт. Никаких сомнений. Как умер Хедерингтон?

— Его задушили подушкой.

Сьюзен вытаращила глаза.

— Ну, пожалуй, это не похоже на стиль Лайонкрофта, Кажется, он больше склонен к открытой агрессии. Например, если бы вы сказали, что он задушил Хедерингтона руками или размозжил ему голову камнем… Конечно, убивать камнем вульгарно и смертельно опасно. Но подушка! Нет, мне бы это и в голову не пришло!

— Вы думаете, он невиновен?

— Ну, — снова заговорила Сьюзен, — ну, я полагаю… я хочу сказать, что не знаю. Возможно, он и негодяй, но… подушка?

По какой-то причине это небольшое снисхождение скорее взволновало Эванджелину, чем успокоило. Ситуация казалась такой ясной, когда все были убеждены в виновности Лайонкрофта. А сомнения… Сомнения усугубляли дело и представляли все в еще более мрачном свете.

— Душить подушкой — признак трусости, — снова заговорила Сьюзен. — Возможно, Лайонкрофт и может сотворить зло, но мне он не кажется трусом. По-моему, он был бы способен выбросить Хедерингтона с балкона или из окна или проткнуть шпагой, но не подкрадываться к нему спящему и не душить подушкой.

— Могу я попросить вас об одолжении, Сьюзен?

— Конечно.

— Не упоминайте о моих видениях и не говорите о них никому. Теперь едва ли кто поверит, что я говорю с Богом, но по крайней мере люди резко возражают против вещей, имеющих отношение к церкви.

— Право же, даю вам слово, — ответила Сьюзен со смехом и перекрестилась одним пальцем.

— И второе. Если услышите хотя бы намек на присутствие где-то поблизости моего отчима, предупредите меня немедленно.

— Где? Здесь? Разве он приглашен в Блэкберри-Мэнор?

— Нет, не приглашен. Но, возможно, он на ферме. Я не знаю, когда и где он появится. Если только что-нибудь услышите о моем отчиме, пожалуйста, немедленно дайте мне знать, предупредите меня как можно скорее. Его зовут Нейл Пембертон. И держитесь от него подальше. Он опасен.

— Ладно.

Хорошее настроение Сьюзен улетучилось и сменилось недоумением.

— Думаю, вы все-таки преувеличиваете. Попытайтесь еще поспать. А я вас навещу перед ленчем. — И Сьюзен выскользнула за дверь, плотно притворив ее за собой.

Если не считать потрескивания огня в камине, комната погрузилась в тишину. И все же Эванджелина знала, что не уснет. Да и желания спать у нее не было. Потому что сон мог принести ей только кошмары.

Она направилась к рядам книжных полок, выстроившихся возле стены без окон, и потянулась к книгам, заполнявшим верхнюю полку. Ни одна книга не сдвинулась с места. Она перешла к следующей полке и тоже потянула к себе книгу. Та упала ей в руки, чуть не сбив с ног.

— Что за чертовщина!

Эванджелина сгорбилась перед полками, пробегая взглядом по названиям книг.

Тома падали ей в руки со всех полок, кроме одной.

Она вернулась к первой полке и рванула к себе самую большую книгу.

Та не сдвинулась с места. И не только не сдвинулась. От этого усилия Эванджелина пошатнулась и подалась назад. Ее руки взметнулись вверх в надежде восстановить равновесие, и она ударилась о полки, врезавшись плечом в верхнюю часть неподвижного шкафа. И весь книжный шкаф качнулся внутрь стены. Эванджелина повалилась следом. Пережив длительный приступ неудержимого чихания, она поднялась, стряхивая пыль с платья, и уставилась на шкаф.

Неудивительно, что в ее комнате не оказалось окон. Тайный проход, а это, несомненно, был он, скрывал все окна, находившиеся высоко над ее головой.

Кто бы ни прятался между стенами, он мог здесь прокрасться и удалиться незамеченным.

Неужели она и впрямь начала сомневаться в виновности мистера Лайонкрофта? Он вполне мог быть убийцей. Какой бы другой человек согласился запереть себя в таком мавзолее, как Блэкберри-Мэнор, и красться по тайным ходам между стенами, чтобы иметь возможность наблюдать тайком… за другими.

Она обхватила себя руками и ударилась бедром об открытый книжный шкаф. Скрытая раздвижная дверь закрылась.

Толстые стены поглотили крик Эванджелины, когда она уперлась ладонями в грязные, покрытые паутиной стены, ломая ногти в надежде обрести свободу. Тщетно.

Как это могло случиться? Дверь вдавилась внутрь.

Она начала барабанить в стены кулаками, крича и взывая о помощи. Никто не отзывался и не приходил. Она царапала стены в поисках щелей до тех пор, пока ее пальцы не начали кровоточить, и ей пришлось наконец признать свое поражение. Это оказалось еще хуже, чем быть запертой в проклятой кладовой. Не было никакой возможности выбраться отсюда, кроме как продолжать двигаться по темному проходу в поисках выхода.

Со слабым стоном она медленно двинулась вперед, дюйм за дюймом преодолевая расстояние.

Вскоре она заметила, что коридор раздваивается. Она могла двигаться прямо вперед, следуя по проходу, освещаемому слабым светом из маленьких окон над головой, или повернуть направо, в темноту.

Эванджелина прикусила губу и скорчила гримасу, ощутив пыль на коже, и подумала о том, что прямой путь по коридору ведет к гостевым спальням. Так как ее спальня была одной из последних обитаемых комнат, она усомнилась в том, что получит помощь, если двинется в этом направлении. Поэтому выбрала темноту.

Расправив плечи, она шагнула во мрак, населенный тенями. Но не сделала и дюжины шагов по темному замшелому коридору, пахнущем плесенью, как наткнулась на паутину. Темнота была слишком полной и густой, чтобы что-нибудь увидеть, и ей оставалось только снимать с лица и глаз вязкие клейкие нити.

При каждом шаге пыль летела ей в ноздри, сырой проход сужался, временами вынуждая ее выставлять вперед руки и ощупывать пол подошвами ног, оценивая возможность двигаться дальше.

Сердце ее бурно колотилось, и это свидетельствовало о приближении паники.

Неожиданно она оказалась на перекрестке. Куда идти? Проход прямо перед ней был узким и тесным, как тот, из которого она только что выбралась. И она решила не двигаться по нему, не идти дальше. Проходы слева и справа оказались достаточно широкими, чтобы стоять, положив руки на бедра без опасения оцарапать локти о грубые шероховатые стены.

«Думай! — приказала она себе, стараясь не замечать гула крови в ушах. — Направо или налево?» Эванджелина повернула направо. Этот проход был не только шире предыдущего, но оказался не таким пыльным и не таким сырым. В нем не было паутины. Хотя Эванджелина была рада этому обстоятельству, что-то ее смущало. Почему этот тайный проход чище остальных? Им недавно пользовались?

Не проскользнул ли мистер Лайонкрофт в спальню лорда Хедерингтона через фальшивый книжный шкаф, чтобы задушить графа во сне?

Свет. Она захлебнулась затхлым воздухом.

Бледный трепетный оранжевый свет просачивался сквозь четыре тончайшие щели, образуя совершенный прямоугольник на стене над головой. Эванджелина рванулась вперед.

Голоса. Молодые женские голоса. Она оказалась возле детской.

Она провела рукой по лицу и поморщилась, почувствовав, как размазала по коже пыль.

Взгляд, брошенный на одолженное у Сьюзен платье, показал, что ему следовало бы находиться в лучшем состоянии. Переливчатый текучий шелк был испещрен грязными потеками от пыли и слез, будто все утро она провела, съезжая с холмов и падая в овраги.

Она была не в том виде, чтобы нанести неожиданный визит детям леди Хедерингтон. Тем не менее мелодия их голосов показалась ей чрезвычайно милой, и она поневоле прислушалась, стоя у закрытой двери.

— Девочки! — Голос принадлежал Нэнси Хедерингтон. — Тсс! Это важно.

— Не понимаю почему, — послышался скучающий голос. Это говорила Джейн, средняя из девочек. — Никто с нами не разговаривает.

— Но если заговорят, — настаивала Нэнси, — вы должны сказать, что и я и матушка всю ночь провели с вами в детской.

— Почему я вообще должна спать в детской? Через два дня мне исполняется тринадцать лет.

— Джейн! Джейн! Ребекка не будет…

Дальнейшую беседу прервал детский крик.

Эванджелине стало любопытно осмотреть прикрываемый картиной проход. Она увидела коридор, освещенный светильниками в настенных держателях, и поспешила мимо двери в детскую, откуда исходил оглушительный крик, пока Нэнси Хедерингтон не выбежала оттуда и не поймала ее подслушивающей у двери. Минутой позже Эванджелина замерла возле открытой двери.

Это была дверь спальни Хедерингтона.

У нее не возникло желания посетить ее снова, не было желания заглянуть внутрь, но глаза ее не подчинились приказу мозга, и оказалось, что она смотрит на постель, где умер граф.

Она была пуста и застлана свежим бельем.

Кто-то здесь убирал. Вместо ужаса и смерти комната пахла лимоном и уксусом. И, вопреки собственным намерениям, Эванджелина шагнула внутрь. Горничная в чепчике сидела на корточках у стены и убирала коллекцию забавных тростей в виде шпаг с лезвиями, убиравшимися внутрь, принадлежавшую покойному графу. Она бросила взгляд через плечо, почувствовав, что кто-то остановился в дверях. Эванджелина замерла и сглотнула.

Джинни! Лицо девушки было все в синяках. Эванджелина рванулась к ней.

— Что случилось?

Смущенно моргнув, Джинни с трудом поднялась на ноги.

— Господин, мэм. Это из-за платка.

Мистер Лайонкрофт избил девушку из-за потерянного носового платка?

— Я думала, ты его нашла прежде, чем пропажа обнаружилась.

— Это так, мэм. Но еще раньше его обнаружила госпожа.

— Госпожа?

— Хозяйка. Хозяйка дома.

— Так этот дом принадлежит леди?

— Да, мэм, хотя не думаю, что она здесь останется, ведь он умер.

— Он… что?

— Умер. Разве вы не приходили сюда утром и не дотрагивались руками до его тела?

— Я… я… что?

Эванджелина не сводила глаз с девушки, и ей открылась истина.

— Так тебя избил лорд Хедерингтон?

Джинни кивнула.

— Лучше уж пусть меня, чем госпожу, хотя и ее он отделал на славу. Если позволите мне сказать, вы сегодня выглядите неважно и вся в пыли. У вас нет своей горничной?

— Я… да. Пожалуй, нет. А почему здесь не убирают слуги мистера Лайонкрофта?

— Убирали. Они убрали все, кроме палок господина с лезвиями внутри. Он всегда очень дорожил этими вещами. Надеюсь, госпожа сумеет их продать.

Эванджелина поспешила в коридор. Ей надо было попасть в свою комнату и переодеться, пока ее никто не увидел.

К сожалению, ей не повезло.

Как только она завернула за угол, из соседней комнаты появился Эдмунд Радерфорд с бокалом виски в руке, слегка покачиваясь при ходьбе.

— Ну-ну! — Он смотрел на нее ухмыляясь. — Так это мисс Пембертон, а я было подумал, что новая горничная, которую я еще не пробовал.

Эванджелина едва удержалась от брезгливой гримасы. Ее отчим и Эдмунд Радерфорд были типичными образчиками своего пола.

— Почему у вас вытянулось лицо, дорогая? Я и вас могу попробовать, если вы не против. Грязь меня не смущает, как и ваше прошлое.

Он шагнул к ней. Ноздри Эванджелины обжег исходящий от него запах алкоголя.

— Нет, благодарю вас.

Она поднырнула под его руку, в которой он держал виски, и двинулась дальше по коридору.

Он схватил ее свободной рукой, порвав кружево платья на спине.

— К чему такая спешка, мисс Пембертон? Вам некуда спешить. Все думают, что вы в своей спальне.

Он осклабился, не сводя с нее взгляда.

— Я буду рад предоставить вам возможность лучше распорядиться вашим временем.

— Если вы дотронетесь до меня, — пробормотала она сквозь зубы, — я закричу.

— Но, похоже, вам понравилось, когда Лайонкрофт посадил вас себе на колени? О, постойте! Вы ведь тогда не закричали. Сомневаюсь, что вы станете кричать из-за меня. Разве что в пароксизме наслаждения.

— Вы отвратительны.

— Некоторым женщинам это нравится.

Он подмигнул и допил остатки виски. Эванджелина во весь дух помчалась по коридору. Через несколько секунд Эдмунд нагнал ее.

— Я люблю охоту, — сообщил он заплетающимся языком. — Это делает поимку дичи намного сладостнее.

Она побежала еще быстрее.

Впереди скрипнула и открылась дверь. Послышался знакомый стук палки, и вслед за этим появился зевающий мистер Тисдейл.

— Что за шум? Господи, мисс Пембертон, вы выглядите как половая тряпка!

Эдмунд на бегу столкнулся с Эванджелиной, и они оба упали. Его пустой бокал ударился о стену и разбился.

— Радерфорд, что с вами? — Мистер Тисдейл протянул к Эванджелине дрожащую руку: — Могу я вам помочь?

Она покачала головой и поднялась.

— Со мной все в порядке, — сообщил Эдмунд с пола. Он встретил гневный взгляд Эванджелины: — Мы с мисс Пембертон просто по-дружески болтали. Вот и все.

Мистер Тисдейл фыркнул:

— О чем?

Эванджелина скрестила руки на груди и посмотрела на Эдмунда, вскинув бровь. Он усмехнулся:

— О ее частной беседе с Господом Богом. Она как раз говорила, что ждет не дождется, когда сможет нам все рассказать об этом… после того как примет ванну с обилием душистой пены.

— Право, Радерфорд. — Мистер Тисдейл погрозил Эдмунду тростью. Потом повернулся к Эванджелине: — Вы ведь присоединитесь к нам за ленчем, мисс Пембертон? Тогда и сможете рассказать нам все.

Глава 11

Когда Эванджелина наконец добралась до крыла, где были расположены гостевые спальни, возле своей двери она увидела темную мужскую фигуру. Он стоял, закрыв глаза, будто в полусне, заложив большие пальцы за пояс брюк. Она попыталась проскользнуть мимо, но ее выдал скрип шаткой половицы.

Он поднял ресницы.

— Мисс Пембертон, как вы себя чувствуете?

— Намного лучше, мистер Лайонкрофт. Благодарю вас. Она поднырнула под его руку и взялась за дверную ручку.

— Вы что-то забыли? — спросил он.

Ее пальцы сжали холодную медь дверной ручки, и она посмотрела на него через плечо. Он не двигался с места, и выражение его лица не изменилось. Мягкие волосы падали на лоб, что придавало ему несколько беспечный залихватский вид и не соответствовало мягкой линии рта. Нет, она ничего не забыла. Только хотела забыть.

— Нет, — ответила Эванджелина наконец. — Я собираюсь побыть некоторое время в своей комнате.

— Вы собираетесь…

Наконец он перевел взгляд с ее лица на спутанные волосы и порванное платье, на сломанные ногти и замолчал. Моргнув раз-другой, он спросил:

— Что случилось?

Что она могла ответить? «О, я попала в западню, бродила между стенами, точно так же как вы»?

— Ничего.

— Ничего? Посмотрите на себя! Где вы, черт возьми, были?

— Вне всякого сомнения, в вашем излюбленном месте.

— На что вы намекаете и что это значит?

— Это значит, что вам лучше уйти. Я не в том настроении, чтобы вести беседы, и хочу принять ванну.

— Я распоряжусь насчет ванны.

Он шагнул вперед, намереваясь войти в ее спальню.

— Оставайтесь на месте! Я сама могу дернуть за шнурок и вызвать служанку.

Лайонкрофт остановился. Он прислонился спиной к стене, и теперь его поза уже не казалась такой расслабленной, как прежде.

— Ладно.

Эванджелина отпустила дверную ручку:

— Почему вы не уходите?

— Вы сказали, чтобы я оставался, где стою, — заметил он вполне резонно.

Она смотрела на него с яростью, но он не двинулся с места.

— Почему вы затаились в тени?

Он пожал плечами:

— Я хотел убедиться, что с вами все в порядке. Вы меня напугали.

— Это очень любезно с вашей стороны. Я и сама испугалась. Но теперь я в порядке, и вы можете…

— Вы не в лучшем виде. Что же все-таки случилось, мисс Пембертон?

Он изучал выражение ее лица, будто провел последние два часа, пытаясь разгадать эту загадку.

— Ничего не случилось. — Она помолчала. — Хотя нет, произошло многое. — Она оглядела оба конца коридора: он был пуст. — Но, право, я не хочу об этом говорить.

— Не хотите? Или не хотите говорить здесь? Я буду рад последовать за вами в вашу спальню.

Эванджелина сглотнула. При таких обстоятельствах скомпрометированной Лайонкрофтом окажется она, а не Сьюзен. А она не желала стать законной собственностью еще одного убийцы.

— Вы этого не сделаете.

Он улыбнулся, подался вперед и провел кончиками пальцев по ее щеке, обводя ее очертания, потом по шее вплоть до ямочки у ее основания.

— Вы не доверяете себе и потому не хотите остался наедине со мной?

— Я вам не доверяю.

— Значит, вы подозреваете меня в убийстве?

— Смерть лорда Хедерингтона не была загадочным несчастным случаем. Ясно, что он был убит. И никто из нас не может быть вне подозрения.

Лайонкрофт скрестил руки на груди и продолжал пристально смотреть на нее. Потом сказал:

— К моему несчастью, я оказался самым удобным подозреваемым.

— К счастью для вас, никто не вызвал полицию.

Он усмехнулся.

— Отлично. Воспользуйтесь логикой, мисс Пембертон. Вы показали себя самой здравомыслящей из всех моих гостей. Как вы думаете, почему никто не изъявил желания вызвать полицию?

— Вероятно, вы обладаете дьявольской силой убеждения.

— Но если все убеждены в моей виновности, почему же никто не потребовал взять меня под стражу?

На этот вопрос у Эванджелины не было ответа.

Она резко рванулась вперед с намерением проложить себе дорогу плечом, если это понадобится. Когда он посторонился, чтобы пропустить ее, она споткнулась и, едва удержавшись от падения, ввалилась в свою комнату.

А он ушел, оставив после себя только слабый мужской запах.

Пока Эванджелина принимала ванну, слова Лайонкрофта эхом звучали в ее сознании.

В них был смысл. Она не могла понять, почему большая часть гостей, казалось, дружно отвергает мысль о том, чтобы вызвать полицию. Очевидно, она была права, считая, что он обладает дьявольской силой убеждения.

— Вы выглядите лучше, — заметила Сьюзен, разглядывая ее со своего места в единственном кресле. — Но еще смертельно бледны. Уверены, что чувствуете себя хорошо? Ели что-нибудь?

— Да, — сказала Эванджелина, решив, что ответит только на последний вопрос. — Молли принесла мне фруктов и хлеба.

— Кто такая Молли?

— Горничная миледи, на время предоставленная мне. Вы говорили со слугами Лайонкиллера? Возможно, оттого вы так бледны. Вам следовало спать, а не разговаривать. Не смогли уснуть?

— Я… Нет.

Эванджелина хмуро смотрела на Сьюзен, слишком занятую тем, чтобы согреть ноги у камина, и потому ничего больше не замечавшую. Конечно, Эванджелина разговаривала со слугами. Она их понимала. Они старались быть откровеннее и дружелюбнее, и говорить с ними было безопаснее, чем с гостями Блэкберри-Мэнора. Она не ожидала, что Сьюзен будет чувствовать то же, что и она. Они ведь принадлежали к разным мирам.

— А где сейчас остальные? — спросила Эванджелина. — Обедают?

— Нет. Они все в зеленой гостиной. Ну, те, кто хоть чуть-чуть верит в ваши способности.

Эванджелина оглядела свою красную спальню.

— Здесь есть зеленая гостиная?

— Не надейтесь на чудо. Она не такая зеленая, как листья одуванчика или весенняя трава. Она скорее зеленая, как увядающий мох на могильном камне. Там еще кое-что серого цвета и немного коричневого. И я снова затосковала по мебели более теплых тонов. Лайонкиллеру необходима жена, которая выбрала бы мебель для дома.

— А кто в зеленой гостиной? Ваша мать?

— Конечно. — Сьюзен взяла кочергу из набора предметов, необходимых для ухода за камином. — Она никуда не уедет, пока вопрос не будет решен — так или иначе.

— Не понимаю, почему она не хочет бежать отсюда, пока жива. Считает его невиновным?

— Лайонкрофта? Господи, вовсе нет! Но ведь в прошлый раз убийство сошло ему с рук. История может повториться. И в этом случае он остается богатым и завидным женихом. И шея его остается при нем.

— И вы готовы выйти за убийцу?

— Да, таковы мои намерения, — ответила Сьюзен, продолжая ворошить кочергой угли в камине. — Если он снова избежит петли, ничего существенно не изменится.

Неправда. Многое изменится.

Эванджелина прислонилась к одному из троллей, украшавших столбик кровати, и задумалась. Во-первых, теперь слово «Лайонкрофт» не было для нее больше отвлеченным именем без лица. Она познакомилась с мужчиной, носившим это имя. Она с ним спорила, танцевала, целовала его. Видела и слышала, как он угрожал негодяю, поднявшему руку на его сестру. Он признался, что был так разгневан, что мог убить.

Что с ней не так, если, несмотря на все это, ее тянет к нему?

Кое в чем он походил на ее отчима, человека, не обладавшего никакими достоинствами, способными уравновесить его пороки. И она никогда не могла понять, почему ее мать оставалась с ним.

А что, если она испытывала такое же влечение к Нейлу Пембертону? Что, если у матери также учащался пульс, горела кожа, оттого что глубоко внутри таилось это притяжение?

Эванджелина содрогнулась. Эта мысль была отталкивающей. Но при всем при том она оставалась правдоподобной, понятной и логичной.

— В чем дело? — спросила Сьюзен, одной рукой упираясь в бедро, а другой орудуя кочергой. — Ваше лицо выразило крайнее отвращение, какого я не видела у вас прежде. О чем вы подумали?

— О мистере Лайонкрофте.

— Он заслуживает подобного отвращения? Ведь замуж за него собираюсь я, а не вы.

И то верно. Эванджелина никогда не выйдет замуж. Она не сводила глаз с огня, потрескивавшего в камине. Резные тролли на столбиках кровати впивались ей в спину.

— Вы находите его привлекательным? — спросила она.

Сьюзен пожала плечами.

— Возможно, если можно счесть привлекательным сатану.

— Откуда вам знать, как выглядит сатана?

— Это очевидно. Как Лайонкрофт.

Железо звякнуло о железо, когда Сьюзен поставила кочергу на металлическую подставку.

— Во всяком случае, он околачивался возле вашей двери, а не возле моей.

Эванджелина стремительно вскочила с постели. Это было так. Но откуда об этом узнала Сьюзен? Он исчез задолго до того, как она влетела в их общую дверь.

— Вы видели нас?

— «Нас»? Вы хотите сказать — его? Он пустил корни в этом коридоре и сказал, что будет ждать вашего пробуждения, чтобы убедиться, что с вами все в порядке. Это досадно. Если я заболею после того, как мы поженимся, надеюсь, он оставит меня в покое.

Эванджелина прошла через комнату к треснувшему зеркалу возле двери. Досадно. Только потому, что это был Лайонкрофт. Будь это кто-нибудь другой, такое внимание было бы милым и приятным проявлением доброты.

Сьюзен отворила дверь и бросила на Эванджелину взгляд через плечо.

— А вы не хотите появиться в зеленой гостиной?

— Нет.

Но она все-таки вышла и направилась по коридору.

Когда Эванджелина появилась в гостиной, там были все.

Леди Стентон сидела на краешке резного стула. Мистер Тисдейл спал на софе. Голова его свешивалась на сторону, трость занимала большую часть подушки. Лайонкрофт стоял, прислонившись к высокому книжному шкафу. Как поняла Эванджелина, этот шкаф прикрывал еще один тайный ход.

— Наконец-то! — Маленькая черная родинка над сжатыми губами леди Стентон затрепетала. — Вы заставили нас ждать, мисс Пембертбн.

— Она чувствует себя уже лучше, — перебил Лайонкрофт. Голос его был низким и ленивым, а взгляд таил опасность.

— Как любезно, что вы об этом сообщили. — Голос леди Стентон был так холоден, что казался заиндевевшим. — Вы смеете учить меня хорошим манерам?

— Вы смеете обвинять меня в убийстве, пользуясь моим гостеприимством?

— Эванджелина, — перебила Сьюзен, повысив голос и заставив вздрогнуть мистера Тисдейла. — Почему бы вам не объяснить, что случилось в спальне Хедерингтона?

— Да, сделайте это. — Леди Стентон вперила свои бесцветные глаза в Эванджелину. — Бог что-нибудь открыл вам?

— Только то, что лорда Хедерингтона… э-э… задушили подушкой.

— Что? Как это? — Мистер Тисдейл поспешил подняться на ноги, опираясь на трость. — Задушили подушкой, говорите?

Бледная бровь леди Стентон взметнулась вверх.

— Но кто его задушил?

— Не знаю.

— Тогда это бесполезно. Ваша мать часто могла…

Спина Эванджелины обрела каменную неподвижность:

— Леди Стентон…

— Не можете ли вы быть поточнее в ваших…

— Леди Стентон, я честно говорю, что…

— Мы ни на йоту не продвинулись. Стоим на том же месте!

— По крайней мере знаем как, если не знаем кто, — перебила Сьюзен, ободряюще улыбнувшись Эванджелине.

— Бесполезно. Если Бог говорил с ней через Хедерингтона, почему она не узнала убийцу?

— Потому что мертвецы не рассказывают сказок, — проворчал мистер Тисдейл.

Сьюзен поправила очки.

— Может, вам не открылось все, потом что он был мертв, Эванджелина?

— Думаю, да.

Лайонкрофт поднял бровь:

— Мне не следовало на это надеяться. Едва ли это подходящее занятие для молодых леди.

— А как насчет прикосновения к живым? — спросила леди Стентон, обращая к Эванджелине жадный взор.

— Верно, — откликнулась Сьюзен, и глаза ее округлились. — Мы можем это узнать сейчас же.

— Узнать — что? — спросил Лайонкрофт.

Эванджелина отошла на шаг назад.

— Я обеспечу ваше уединение, так что мистер Тисдейл ничего не заметит, — зашептала Сьюзен возбужденно. — Как только мне удастся удалить их с матерью, дотроньтесь до Лайонкрофта.

— Не могу, — ответила Эванджелина шепотом. — Я…

Но Сьюзен уже подскочила к матери и потянула со стула.

— Пойдемте, матушка. Мы уже услышали достаточно. Мистер Тисдейл, не соблаговолите сопровождать нас?

Лоб мистера Тисдейла избороздили морщины.

— Куда?

— Да, Сьюзен, куда? — Леди Стентон бросила высокомерный взгляд на дочь. — Я не оставлю мистера Лайонкрофта наедине с мисс Пембертон. Мы ведь не хотим ее скомпрометировать.

Лайонкрофт скрестил руки на широкой груди.

— Почему вы считаете, что я могу кого-то скомпрометировать? За долгие годы я не заслужил репутации повесы.

Трость в руках мистера Тисдейла задрожала.

— Я не думаю, что вы ее скомпрометируете…

— Спасибо.

— Но вы можете ее убить. Такова ваша репутация на сегодняшний день.

— Мы останемся в коридоре. — Леди Стентон проскользнула мимо мистера Тисдейла. — И дверь будем держать распахнутой настежь.

— Совсем открытой. Тогда никакого убийства не произойдет. — Покачав головой, мистер Тисдейл позволил увести себя из комнаты.

После того как трио удалилось, почти полностью закрыв дверь, Эванджелина и мистер Лайонкрофт остались одни. У него был недовольный вид.

— Что, черт возьми, случилось? — спросил Лайонкрофт.

— Не знаю. Может быть, они все безумны, как шляпники[2]?

— Несомненно.

Он сделал несколько осторожных шагов к ней. На лицо Эванджелины упала его тень от слабого света свечи.

— Но у меня перед самым носом происходит нечто странное. Почему эти дамы, Стентон и ее дочь, притаились в коридоре? Чего они ждут от вас?

Эванджелина вздохнула.

— Что я буду говорить с Богом.

— Сейчас? Обо мне?

— По-видимому.

— Почему?

— Они полагают, Бог подтвердит, что вы убили лорда Хедерингтона.

Лайонкрофт смотрел на нее, и выражение его лица было странным.

— С той минуты, как я вас увидел, мисс Пембертон, я понял, что вы другая.

Сердце Эванджелины глухо заколотилось.

— Что… что вы хотите сказать?

— Типичные молодые леди — жеманные пустые куклы, тщетно пытающиеся скрыть свою никчемность под фальшивыми улыбками, и дрожащие в своих платьях, украшенных драгоценностями, шепчущиеся друг с другом под прикрытием вееров, готовые позировать художникам, чтобы быть увековеченными на портретах, глупые, скучные, лишенные мозгов. С другой стороны, вы…

Он сделал шаг к ней, и она почувствовала жар его тела сквозь тонкий шелк платья.

— Вы упорны. Умны. Страстны. — Его голос теперь звучал хрипло. — И красивы совсем по-иному.

— Я…

Она пыталась побороть желание дотронуться до него, сократить разделявшее их расстояние.

— Но возможно, я оказался в мертвой зоне… — Лайонкрофт отступил от нее.

Эванджелина нерешительно шагнула к нему, сдержала себя и замерла. Его слова больше не казались лестными.

— Может быть, вы старались очаровать меня, чтобы отвести подозрения от себя?

— От себя? — вырвалось у Эванджелины. — Подозрения в чем?

— Возможно, вы и есть загадочный убийца. Ведь вы даже не приглашенная гостья. Что вас привело в Блэкберри-Мэнор?

— Я… Меня пригласили Стентоны. Я подруга Сьюзен.

— Так вы говорите. Но вы кажетесь столь же посторонним человеком здесь, как я, если принять во внимание обстоятельства. Убийца — некто, способный поднять подушку. У вас на это достанет сил. Убийца ночью прокрался по тайным переходам и коридорам. Вы прошлой ночью в одиночестве бродили по дому.

Уголки его рта приподнялись в улыбке, полной отвращения к самому себе.

— Как бы мне ни хотелось верить в обратное, я понимаю, что на меня вы наткнулись случайно. Нынче утром за завтраком убийца солгал о своем местонахождении. Вы мадам, солгали о вашем местонахождении.

— Все лгали!

Она бросила тревожный взгляд на приоткрытую дверь в коридор, гадая о том, слышит ли их приглушенный разговор покинувшая гостиную троица.

— Но все готовы признать, что Хедерингтон умер от удушья. Только вы сказали, как его задушили. Откуда вы могли это узнать, если не сделали этого сами?

— Я… я…

В жизни ее обвиняли во многом, но не в убийстве.

Какая наглость! Она бы ни за что в жизни не приблизилась к телу лорда Хедерингтона, если бы не жажда справедливости.

— Возможно, вы только стояли в стороне и наблюдали, — продолжал он, произнося слова тихо и безжалостно. — Возможно, вы давно это спланировали. Перед обедом я видел, как вы разговаривали с неизвестной мне горничной. Позже узнал, что она на службе у Хедерингтонов. Ее избили. А закончилось все смертью ее хозяина.

— С какой стати мне было науськивать на него горничную? В этом нет смысла.

— Я понятия не имею о ваших мотивах, мисс Пембертон. Со мной Господь не говорит.

Он помолчал.

— Вы согласны, что горничная могла задушить его подушкой?

— Любая горничная или любой слуга могли это сделать, — призналась она, — но не по моему распоряжению.

— Если любой мог это сделать, вы, должно быть, согласитесь, что десятки людей, а не только я один, могут оказаться под подозрением.

Он удовлетворенно улыбнулся ей. Похоже, ему и в голову не приходило считать ее виновной в столь ужасном преступлении.

— Вполне логично, — пробормотала она.

Его ресницы опустились.

— Вы верите, что я невиновен?

— Нет, — ответила она. — Но у меня нет недоверия к вам.

— Уже лучше.

Его лицо осветилось удивленной улыбкой, как если бы Эванджелина одарила его сокровищами пиратов, а не с трудом вырванным у нее признанием, что она допускает его невиновность. И он апеллировал к ней не как к «ведьме», обладающей способностью вызывать в своем сознании видения, но как к женщине с логическим складом ума. Когда же такое с ней было? Кажется, никогда.

— Как вы думаете, кто его убил? — спросила она.

Вместо ответа он прильнул к ее губам нежным поцелуем. Он дотронулся пальцами до ее непокорных локонов, разгладил их, отвел от лица и заправил за уши. Его ладони обхватили ее пылающие щеки, погладили обнаженную шею.

— Мне было бы невыносимо обвинить кого-нибудь несправедливо, — признался он, и голос его был тихим. — Я надеялся, что ваша объективность позволит пролить на это дело хоть какой-нибудь свет. У вас есть какие-нибудь предположения? Например, насчет нового лорда?

— Бенедикта Радерфорда?

Лайонкрофт кивнул.

— Не знаю. Мне кажется, он недостаточно силен физически, чтобы убить кого-то. Но чтобы взять в руки подушку и воспользоваться ею, сил у него хватит. На это способна и женщина, — медленно выговорила Эванджелина.

Он нахмурился:

— Вы намекаете на то, что…

Дверь в зеленую гостиную распахнулась, и в комнату ввалился Эдмунд Радерфорд.

— Вы здесь, — сказал он. — А я решил, что они шутят.

Эванджелина бросила взгляд за его спину, в пустой дверной проем.

— Кто это «они»?

— Стентоны.

— В коридоре?

— В коридоре никого нет.

Он открутил крышечку серебряной фляжки и понюхал ее содержимое.

— Так они послали вас наблюдать за нами?

— Послали привести вас, чтобы вы помогли им в одном деле. А вы собирались принять двусмысленное положение?

— Нет, — сказала Эванджелина.

— Черт возьми! — сказал он, сделав глоток из фляжки. — А мне нравится наблюдать.

— Куда они ушли? — спросил Лайонкрофт, пропустив намек мимо ушей.

— Несколько минут назад горничная, похожая на мышку, с лицом, разукрашенным синяками, промчалась по коридору, бормоча, что Роуз в истерике из-за детей.

— Детей? А что с детьми?

Эдмунд пожал плечами и закрутил крышечку на фляжке:

— Они исчезли.

Глава 12

Бенедикт Радерфорд и Лайонкрофт вышли из дома на поиски близнецов, на случай если те каким-то образом могли оказаться снаружи. Сьюзен и леди Стентон отправились на нижний этаж в то крыло, где были расположены библиотека и гостиная, которую использовали для танцев. Франсина Радерфорд взяла на себя труд осмотреть другое крыло, где размещались кухня, чуланы и помещения для слуг. Слуги рассыпались по всему дому и искали везде.

Эванджелина направилась на второй этаж осматривать гостевые спальни. Она остановилась возле детской, где леди Хедерингтон тяжело опустилась на софу, а Нэнси и Джейн пристроились по обе стороны от нее.

По словам Джейн, она ушла из комнаты на поиски ночного сосуда, и это было довольно давно, а когда вернулась, девочки исчезли. По словам Нэнси, пятилетние близнецы могли оказаться где угодно и невозможно было даже представить, где именно. Леди Хедерингтон бормотала пламенные молитвы, дрожала и говорила о том, что дети пропали сами и по доброй воле, а не по злой воле неизвестного убийцы.

Эванджелина стянула с рук перчатки и выразила всем троим свое глубочайшее сочувствие. Она каждую дружески обняла в надежде как-то умерить их страхи и заодно выяснить хоть что-нибудь о таинственном исчезновении девочек.

Преуспела она только в том, что у нее началась такая сильная головная боль, что на мгновение она лишилась зрения. С момента ужасного соприкосновения с телом лорда Хедерингтона даже краткий контакт с любым человеческим существом вызывал у нее острейший приступ боли и состояние удушья, когда она с трудом могла вдохнуть воздух.

Как только пароксизм боли стих настолько, что она смогла открыть глаза, Эванджелина направилась по коридору, шедшему вдоль гостевого крыла. Она шла, открывая все двери и окликая девочек по имени.

Но не услышала ничего, кроме собственного голоса, эхом отражавшегося от стен. В пустых необитаемых спальнях она не нашла никого, кроме испуганной служанки, заглядывавшей под письменные столы и под кровати.

Если бы она осмелилась предположить, что девочки прячутся по собственному желанию! Благодаря знакомству с такими мужчинами, как ее отчим, Эванджелина научилась прятаться в самом нежном возрасте. И все же скрыться от слуг ей никогда не удавалось. Они были слишком наблюдательными и вездесущими. А это означало только одно: девочки не могли долго оставаться ненайденными. Они должны были быть где-то недалеко от детской. Но где?

После того как она закрыла дверь в последнюю гостевую спальню в соседнем коридоре, Эванджелина прижалась все еще гудящей от боли головой к стене между двумя картинами в рамах.

Кто-то скребся за стеной. Она слышала жутковатое эхо шелеста и царапанья, и по этому звуку определила, что между стенами находится узкий потайной ход.

Оглядев длинный коридор в поисках того места, где, как ей помнилось, находилась дверь в тайный ход, она уже могла различить шум, который, казалось, приближался и становился громче, и звучал так, будто кто-то простукивал ногтями гнилое дерево, как бывает, когда по нему пробегают коготки отвратительных маленьких грызунов.

Эванджелина постучала в стенку. Шум прекратился. Она прижалась ухом к стене. Возможно, на ее восприятие влияло воображение.

Тихий глухой стук послышался где-то у ее ног. Эванджелина пнула ногой плинтус и трижды повторила это действие.

Снова на несколько секунд наступила тишина, потом она опять услышала три быстро последовавших друг за другом глухих удара возле своих ног, и у нее не вызвало сомнения то, что они были ответом на её стук. А потом — слава тебе Господи! — послышался тихий приглушенный голосок:

— Мама! Джейн! Нэнси!

На секунду Эванджелина замерла, потом помчалась по коридору, дергая раму каждой картины в поисках той, что прикрывала дверь в тайный ход. Один пейзаж обрушился с грохотом на пол, испугав горничную, которая несла поднос с чаем.

— Приведите мистера Лайонкрофта! — закричала Эванджелина, обращаясь к изумленной горничной. — Сейчас же!

Чайный сервиз рухнул на пол, оставив на полу лужу чая и черепки фарфора.

Горничная помчалась по коридору что есть духу.

Эванджелина остановилась перед широкой золоченой рамой высотой в человеческий рост. Что это? Картина? Она рванула раму, но ей удалось только изменить ее положение. Теперь она висела косо. Как она могла забыть, какое из полотен было предназначено для того, чтобы скрыть дверь? Если бы она не была тогда в отчаянии и не стремилась во что бы то ни стало поскорее выбраться из удушливого заточения тайного коридора, то обратила бы внимание на картину, маскировавшую вход в него.

Эванджелина попыталась сдвинуть с места другую картину, потом еще одну, третью.

К тому времени, когда наконец она нашла нужную и под ней распахнулась дверь, в коридоре послышались быстрые тяжелые шаги Лайонкрофта и горничной, которая собирала черепки разбитого сервиза.

— Что, черт возьми, вы делаете? — спросил он, поравнявшись с Эванджелиной.

— Близнецы, — пояснила она, указывая дрожащим пальцем в непроглядный мрак. — Они там, в ловушке.

Не теряя времени на дальнейшие расспросы, он рванул мимо нее и исчез в направлении, противоположном тому, откуда она слышала шум. Его исчезновение было таким неожиданным, что воздух застрял у нее в горле.

— Нет! — крикнула она в темноту, стоя на границе между освещенным свечами пространством и тенями, цепляясь рукой за дверную раму. — В другую сторону! Вернитесь! В другую сторону! Они…

— Мама! — послышался слабый, полный ужаса голосок из мрака справа от Эванджелины.

— Нет, это мисс Пембертон! — крикнула она, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Иди сюда!

— Где вы?

— В коридоре. Иди на мой голос, дорогая.

— Я не могу… Здесь слишком темно, — послышался отчаянный срывающийся детский голосок. — Вы не можете прийти ко мне?

— Я… — Эванджелина с трудом глотнула воздуха. Вступить в узкое удушающее пространство она не могла, не могла, не могла.

— Рейчел? Ребекка? — послышался звучный голос Лайонкрофта, а за этим последовали шаги его больших ног, обутых в сапоги, и он снова появился в поле зрения.

— Сюда! — сказала Эванджелина, указывая правильное направление.

— Почему вы не пошли к ним?

Тени были слишком густыми, чтобы можно было разглядеть выражение его лица, но тон его был, вне всякого сомнения, сердитым.

— Я… — начала она снова, не в силах закончить мысль. Легкие ее сдавило удушьем, в горле стоял спазм.

Но он уже скрылся, скользнув по узкому проходу туда, откуда доносились тихие всхлипывания ребенка. Когда истекло несколько мгновений, показавшихся мучительно долгими, он вернулся с малышкой на руках, которая льнула к нему и обнимала за шею.

— Ребекка? — спросила Эванджелина.

— Нет, Рейчел. Она была одна.

— О! А где Ребекка?

— Не знаю. Рейчел говорит, что не знает.

— Они были не вместе?

— Рейчел, ты и Ребекка были вместе?

Головка Рейчел нырнула, изображая отчаянный кивок.

— Но я не знаю где.

— Вы потерялись не вместе? — спросила Эванджелина.

— Вместе, но Ребекка уронила свою куклу и не хотела возвращаться без нее. А потом я не смогла найти Ребекку.

По грязным щекам Рейчел покатились слезы и закапали на галстук мистера Лайонкрофта.

Он не поставил ее на пол, а, напротив, еще крепче прижал к себе.

— Она в той же части коридора, где была ты?

— Нет. Я много раз поворачивала. Много-много раз. Так мне кажется.

— Ты помнишь повороты?

Рейчел с несчастным видом покачала головой.

— Проклятие! — процедил Лайонкрофт.

Эванджелина попыталась подавить нарастающую панику. Не обращая внимания на яростно бушевавшую в голове бурю, она потянулась к девочке.

— Иди сюда. Дай мне до тебя дотронуться. Всего на одну секунду.

— Я уже держу ее.

Глаза Лайонкрофта были жесткими и холодными. Вне всякого сомнения, ему была отвратительна ее неспособность отправиться на поиски Рейчел, вместо того чтобы стоять столбом у входа в тайный коридор.

— Нет. Я имею в виду… Пожалуйста. Позвольте мне только дотронуться до нее.

— Мисс Пембертон! У меня нет на это времени. Потерялась пятилетняя девочка. Если у вас нет желания помочь найти ее, возвращайтесь к себе…

Эванджелина выбросила вперед руки и обхватила руками их обоих, мужчину и ребенка, и сжала в объятиях.

«Где Ребекка? Где Ребекка? Где Ребекка?»

Ее окружал мрак. Он душил ее, давил. Она не могла ничего видеть. Не могла дышать, Сначала ей показалось, что в конце концов она все-таки потеряла сознание, но потом сквозь густые беспросветные тени до нее донеслись звуки детских голосов.

…— Отдай ее!

— Она моя!

— Джейн сказала, что я могу с ней поиграть!

— Джейн глупая!

— Это ты глупая!

— Ха-ха! Кукла у меня, и ты… Ох!

В стену ударяет что-то твердое, а потом этот предмет падает на пол. Слышатся звуки шаркающих детских ног. Они заполняют все пространство, а потом раздается плач ребенка.

— Я тебя ненавижу!

— Хорошо! Я возвращаюсь без тебя!

Звук мелких и быстрых шагов по проходу, шаги слышатся прямо из первого перекрестка двух коридоров, они ускоряются, потом ножки ступают нерешительно, шаги поворачивают налево, слышатся уже из второго пересечения ходов. Потом замедляются, миновав третий поворот и третий перекресток.

— Ребекка!

Нет ответа.

— Ребекка, я заблудилась!

Нет ответа.

— Ребекка!

Маленькие кулачки начинают барабанить в стену.

— Я хочу выйти! Я хочу наружу! Я хочу выбраться отсюда! Прерывистые звуки ударов, потом стук падения, будто Рейчел в чем-то запуталась и упала на пол. Снова удары в стену и время от времени звук ногтей, пытающихся нащупать щель в пыльной стене.

А потом звук шагов Эванджелины, натолкнувшейся на стену с противоположной стороны…

Эванджелина подавилась воздухом и сделала резкое движение назад, покачнувшись от мучительной боли так, что голова ее снова ударилась в деревянную обшивку стены. Она свалилась на пол как подкошенная.

— Мисс Пембертон! — послышался неуверенный голос Лайонкрофта откуда-то сверху. — Мисс Пембертон! Что с вами?

— Направо, — с усилием пробормотала она, все еще простертая на полу, с крепко зажмуренными глазами. — Вам надо двигаться направо, потом снова направо до первого пересечения коридоров и прямо миновать второе. Спешите! Она недалеко отсюда, ищет свою куклу.

— Что?

— Я вам сказала, что Ребекка ищет свою куклу, — вмешалась Рейчел. — Я вам говорила.

Несмотря на отчаянную боль в голове, Эванджелина заставила свои глаза открыться.

— Ты сказала, что она уронила куклу, — поправила она девочку, — а не то, что ты вырвала ее у нее и бросила.

Рот Рейчел широко открылся. Потом она резко захлопнула рот, вздернула нос и снова повернулась к дяде:

— Можете вы найти Ребекку? И куколку?

Нахмурившись, мистер Лайонкрофт переводил взгляд с Рейчел на Эванджелину и обратно:

— Я, черт меня возьми, попытаюсь.

Он поставил девочку на пол и исчез в темноте.

Гэвин ринулся по проходу в стенах, который больше не был тайным. Обычно его движения в темноте были точными, уверенными и умелыми. Он старался двигаться быстро, но осторожно, чтобы не оцарапаться о стены в узком коридоре. Но сегодня он думал только о потерявшейся маленькой девочке.

Направо до первого пересечения, напомнил он себе. Потом прямо до следующего.

По крайней мере так сказала мисс Пембертон. Но откуда ей было знать? И краткий и ясный ответ пришел сам собой: она не могла знать. Если, конечно, не сама заманила его племянниц в эти темные, полные теней, разветвляющиеся коридоры. И прежде всего как она узнала о вращающейся панели в стене?

— Ребекка, — позвал он, и темнота поглотила его слова. — Ребекка, ты слышишь меня?

Что это там за всхлипы впереди? Он двинулся быстрее.

Он влетел на пересечение двух ходов, его занесло, и нога раздавила что-то размером с дыню. Всхлипывания прекратились, потом возобновились. По-видимому, теперь он должен будет купить своей племяннице новую куклу.

— Ребекка?

— Папа?

— Нет, солнышко, это дядя Лайонкрофт.

— О-о. — Она шмыгнула носом. — Я думаю, ты сломал мою куклу.

— Я тоже так думаю. Где ты?

— Я здесь.

Он расставил руки и пошел на голос. Коснувшись ладонью ее головы, он подхватил девочку и прижал к груди.

— Каким образом ты здесь застряла, Ребекка? — Он осторожно нес ее к выходу.

— Рейчел бросила мою куклу.

— Но как ты здесь оказалась? Это мисс Пембертон пришла к вам в детскую?

— Нет.

Он испытал странное облегчение, будто ему было неприятно подозревать мисс Пембертон и обвинять в недостойном поведении. Конечно, он не хотел, чтобы она оказалась виноватой. Он не хотел, чтобы с детьми случилось что-то худшее, чем шалость.

И все же ее поведение в коридоре, ее точные инструкции оставили у него неприятное ощущение.

— Итак, — сказал он наконец, — ты застряла там, потому что Рейчел бросила твою куклу.

Что, черт возьми, это могло значить? Гэвин хотел бы видеть лицо Ребекки. В ее объяснениях не было смысла.

— Куда все-таки Рейчел бросила твою куклу?

— За картину.

− За… О!

Он совсем забыл о том, что в комнате для занятий была дверь в детскую. И за неделю до этого ужасного приема в его доме ни он, ни его слуги не сочли нужным посетить детскую или даже гостевые спальни.

— Где Рейчел? — послышался слабый голосок Ребекки.

— В коридоре с мисс Пембертон.

— Почему?

Ах! Разве ему не хотелось бы самому знать, какова во всем этом роль мисс Пембертон?

Когда он и Ребекка вышли из потайного хода, мисс Пембертон уже не лежала на полу. Она стояла, прислонившись к стене, и массировала виски кончиками пальцев. Глаза ее были крепко зажмурены, а лицо искажено гримасой.

— Где Рейчел? — спросил он.

Мисс Пембертон открыла глаза.

— В детской, — ответила она, глядя на него сквозь полуоткрытые веки, и вид у нее был такой, будто слабый свет обжигал ее глаза не хуже полуденного солнца.

Гэвин повел Ребекку в детскую. Как только дверь закрылась, Ребекка выдернула пальчики из его руки и бросилась через комнату к плачущей матери.

— Рейчел сломала мою куклу, — закричала Ребекка, бросаясь в раскрытые объятия Роуз.

— Я этого не делала, — завопила Рейчел, сидевшая у ног Роуз.

— Боюсь, что это моя вина, — сказал Гэвин. — Я куплю ей новую.

Роуз отвела глаза.

— Дело не в кукле, — вмешалась Нэнси. — Она бросила взгляд на мать, на девочек и наконец на Гэвина. — Дело во всем остальном.

— Она имеет в виду папу, — сказала Джейн, сидевшая на одном из маленьких стульчиков близняшек. — Мы ведь понимаем, что она имеет в виду папу, Нэнси.

Каким бы непорядочным ни был Хедерингтон, для девочек он оставался отцом.

И потому Гэвин серьезно кивнул и сказал:

— Я очень сожалею о вашей потере.

Роуз резко вскинула голову и посмотрела на него сузившимися глазами. На лбу ее обозначились морщины, но она ничего не сказала.

Что означало выражение лица Роуз? Сочла ли она его неискренним? На самом деле он не был склонен оплакивать кончину Хедерингтона. Но он не мог не сожалеть, что девочки потеряли отца.

Что прочла Роуз на его лице? Неужели она заподозрила его в том, что он подстроил это несчастье? Если это было так, то такое подозрение пробивало брешь в предположении мисс Пембертон, что сама Роуз могла поспособствовать смерти мужа. Но в таком случае во всем, что делала мисс Пембертон, было много необъяснимого.

— Мне жаль, — снова повторил Гэвин, когда, как казалось, ни у кого не осталось желания говорить.

— Жаль? — эхом откликнулась Роуз, обнимая обеих своих близняшек. — Будто потери моего мужа было недостаточно…

Она явно винила его! Гэвин силился придать своему лицу нейтральное выражение, но не мог скрыть легкой дрожи.

— …так еще и мои дети потерялись в стенах твоего дома, где легко могли пораниться и — Боже упаси! — мы могли их не найти… Завтра мы уезжаем.

Наступило тягостное молчание. И тут послышался голосок Джейн:

— Но завтра мой день рождения.

Все взгляды обратились к ней.

— Я не хочу ехать в день своего рождения, — настаивала она. — Дядя Лайонкрофт обещал, что мы будем запускать змеев и играть в пэлл-мэлл[3].

Глаза Рейчел округлились:

— А что такое пэлл-мэлл?

Ребекка вскочила так стремительно, что ударилась головой о подбородок Роуз.

— Я хочу запускать змеев.

Гэвин молчал, пристально глядя на сестру. Нзнси опустилась на колени возле матери:

— Я думаю, не будет беды, если мы останемся, пока не пройдет день рождения Джейн, матушка? Дома у нас нет ни змеев, ни шаров для игры в пэлл-мэлл.

— И не будет, — горько возразила Роуз. — Теперь, когда месье Лефевр перестал быть тайной.

— Тисдейл не единственный мужчина с деньгами, матушка. И Пьер…

— Его бы следовало не только выгнать. Ты и так достаточно насолила своей семье, юная леди.

— Я буду выходить замуж не по любви, — вмешалась в разговор Джейн. — Я думаю, любовь — это глупость.

Гэвин провел рукой по волосам. Он не имел понятия, о чем разговор. Кто был этот Пьер Лефевр? И почему это в доме Хедерингтонов не запускали змеев и не играли в столь простую игру, как шары?

— Ты упомянула, что надеешься выдать Нэнси за мистера Тисдейла, — сказал он.

Роуз вздрогнула, будто забыла, что он все еще стоит у двери, и отрывисто кивнула:

— У тебя есть основания полагать, что он не заинтересован в браке с ней?

Нэнси вспыхнула и отвела глаза:

— Он старый.

— Но богатый, — добавила Джейн.

— Он недоволен, — сказала Роуз со вздохом, — и я не могу его осуждать.

Нэнси поднялась на ноги и гневно взглянула на мать:

— Я выйду за кого-нибудь другого.

Роуз тоже встала и ответила дочери яростным взглядом:

— Ты ни за кого не выйдешь, если мы не сможем и дальше притворяться.

Нэнси вздернула подбородок:

— Тогда тебе следовало выдать меня за него!

Ответ Роуз был тихим, но твердым:

— Он не делал предложение.

— Он бы сделал!

— И все же не сделал.

— Он любил меня! — сказала Нэнси, и глаза ее наполнились слезами. — Он писал мне стихи!

— Ты слишком молода, чтобы понимать это.

Роуз потянулась к дочери, чтобы коснуться ее руки, Нэнси увернулась:

— Я так понимаю, что папа загубил дело. Папа испортил все!

— Папа умер, — вмешалась Рейчел.

Ребекка кивнула:

— Как моя куколка.

Со стоном Нэнси метнулась от них и промчалась мимо Гэвина вон из комнаты, Джейн с секунду поколебалась, потом бросилась за ней вдогонку. Роуз упала на софу, стараясь не встретиться взглядом с Гэвином.

Гэвин вышел, затворив за собой дверь детской.

Мисс Пембертон все еще стояла, безвольно прислонившись к стене.

Когда из гостевой комнаты напротив вышел лакей, Гэвин сделал ему знак подойти.

— Окажи любезность, — сказал он, стараясь не повышать голоса, — Мне бы хотелось, чтобы вы, слуги, понаблюдали за леди Хедерингтон, мисс Хедерингтон и мисс Пембертон. Но незаметно.

Лакей кивнул и вернулся к своим обязанностям.

Гэвин приблизился к мисс Пембертон мягкими медленными шагами. Хотя его движения были беззвучными, ее ресницы поднялись, будто она почувствовала его в ту минуту, когда тени сместились.

Он заложил большие пальцы рук за пояс:

— Вы остались.

— Вы велели мне остаться.

— Да, велел.

Она потерла лоб:

— Девочки в порядке?

— Я думаю, да. Я хотел спросить, как вы узнали, где их искать.

— Я услышала шум между стенами.

— А как вы узнали про вращающуюся дверь?

— Я выбралась таким образом, когда сегодня ранним утром оказалась в проходе между стенами.

— Когда вы… — Гэвин осекся и уставился на нее, вспомнив ее странный вид — всклокоченные волосы и грязное платье, — как же вы могли случайно оказаться между стенами?

Она подняла тонкую бровь:

— Я провалилась туда сквозь фальшивый книжный шкаф.

— Значит, это вы заманили туда девочек?

Ее глаза блеснули.

— Конечно, нет. Я была внизу, с вами. Помните?

— Но вы точно знали, где найти Ребекку, Как это возможно, если вы не были с ними, когда они заблудились?

— Они сказали вам, что я была с ними?

— Нет.

— В таком случае можете пенять на свой ум. Если бы в вашем доме не было столько фальшивых поверхностей, скрывающих панели, а под ними тайных ходов, никто бы из ваших гостей не мог заблудиться в них. И если бы с кем-нибудь из маленьких девочек случилось что-нибудь ужасное, вам оставалось бы винить только себя.

Он сделал шаг вперед. Она отпрянула:

— Пожалуйста, пожалуйста, больше не целуйте меня.

И, не ожидая его ответа, она стремительно зашагала по коридору и вскоре скрылась из виду. Что ж, это даже к лучшему.

Весь его дом, казалось, был пропитан злом.

Глава 13

Прежде чем Эванджелина прошла половину расстояния до своей спальни, из соседнего коридора появилась Сьюзен, схватила ее под локоть и потащила в противоположную сторону.

— Могу я спросить, — отважилась задать вопрос Эванджелина, — куда мы так спешим?

— Можете, — ответила Сьюзен, — но не судите меня строго, если с вами случится истерика, когда узнаете.

— Что-нибудь произошло?

— Да. Но пойдемте со мной. Я вам все расскажу.

Они оказались в большой прямоугольной комнате, служившей для рукоделия.

Сьюзен бросилась к софе, выхватила из корзинки наполовину законченный образец вышивки и бросилась на потертые подушки. Она закрыла глаза и положила мятый лоскуток ткани себе на лицо. Потом застонала, будто ее терзала отчаянная боль или тоска, и вскочила, не потрудившись снять с лица ткань, которая плавно опустилась на пол.

— Для начала я хочу, — выдохнула она, — чтобы вы рассказали мне все подробности исчезновения близнецов. От графини я узнала, что они вернулись в детскую целыми и невредимыми. Лайонкиллер вообще ничего не говорит, по своему обыкновению. Клянусь, что, как только мы поженимся, я потребую, чтобы он регулярно беседовал со мной. Каждая беседа должна продолжаться не менее пятнадцати минут.

Эванджелина присела на краешек шезлонга у камина и попыталась представить себе, как Сьюзен беседует с Лайонкрофтом.

— Я считала, что вы не очень стремитесь к этому браку.

— Я передумала.

— Что?

— Возможно, всем кажется, что он молчаливый отшельник, но за те несколько дней, что мы провели в его обществе, я пришла к заключению, что, куда бы он ни пошел, за ним следуют неприятности.

— Но разве это привлекательное качество?

— Это качество завораживает и волнует. Жизнь с матерью ужасно скучна.

Сьюзен его боялась, осуждала, отвергала. И все же была готова выйти за него замуж, потому что мысль об этом браке казалась ей забавной. Эванджелина почувствовала, будто ее желудок обдало кислотой. Она испытала странное, отчаянное и необъяснимое, чувство, которое не могла бы определить словом.

— Ну? — спросила Сьюзен. — Где дети были? Он подверг их опасности?

— Вовсе нет, — ответила Эванджелина. — С какой стати?

Сьюзен сдвинула очки на переносицу и устремила пронзительный взгляд на Эванджелину.

— А как вы думаете, в случае нашего брака я буду в безопасности?

Эванджелина подумала, что, хотя Лайонкрофт обладает бурным темпераментом и вспыльчивым характером, эти качества проявляются в нем только в тех случаях, когда его провоцируют.

А Сьюзен была вполне способна спровоцировать его на неожиданные поступки. Но пугать Сьюзен непредсказуемостью характера и настроений мистера Лайонкрофта означало бы подтвердить бытующие о нем слухи, которые, как она уже убедилась, были сильно преувеличены.

Поэтому она только промямлила:

— Конечно, вы будете с ним в безопасности, глупышка. — И отвернулась к камину.

— Восхитительно. — Сьюзен воткнула иглу в ветхую ткань. — Я вполне подойду для него, раз он оказался в подобных обстоятельствах. Отец удвоил мое приданое после скандала в прошлом сезоне. И, если бы не эти уродливые очки, матушка убеждена, что я была бы бесподобной с самого моего первого бала и мне не было бы равных. У нашей семьи есть связи всюду — от Лондона до континента, а по, крови мы родня даже королевскому дому. Я преуспела во всем, в чем полагается преуспеть настоящей юной леди. И я просто одарена в том, что касается…

Эванджелина приказала себе оглохнуть.

Да-да, Сьюзен была настоящей юной леди. У нее живы родители, она богата и родовита.

Дверь распахнулась, и в комнату вплыла леди Стентон.

— Я рада, что Сьюзен наконец взялась за ум и выполняет мои распоряжения. Надеюсь, вы сделали то же самое, мисс Пембертон, оставшись в зеленой гостиной наедине с мистером Лайонкрофтом. Что вы узнали, когда сосредоточились на видении убийства? Умоляю, скажите мне.

Эванджелина повернулась к Сьюзен:

— Вы рассказали матери о том, чем я с вами поделилась?

Сьюзен нахмурилась, склонила голову набок и помрачнела еще больше. Она принялась тыкать иглой в центр своего лоскутка, потом посмотрела на Эванджелину сузившимися глазами.

— Вы говорите о ваших глупых видениях? — послышался пронзительный, режущий слух голос леди Стентон. — Об этом Сьюзен знала прежде, чем мы выехали из дома. Как иначе я могла бы убедить ее поддерживать мои планы, чтобы действовать против Лайонкрофта наверняка?

Сьюзен вздернула плечо и сказала Эванджелине:

— Вы не говорили мне о своих видениях до сегодняшнего дня. Я хотела, чтобы мы стали друзьями. И воображала, что вы по собственной воле посвятите меня в свои тайны, когда почувствуете, что можете мне доверять.

— Так можете вы подтвердить или опровергнуть, что Лайонкрофт — убийца Хедерингтона?

Руки Эванджелины, лежащие на коленях, сжались в кулаки.

— Не могу.

Леди Стентон окаменела:

— Вы сыты и одеты благодаря моей щедрости, юная леди. Не забывайте об этом. Я требую, чтобы, в следующий раз вы постарались узнать это. Важно не то, убил он или нет, а то, поймают ли его. Ваши видения всегда касаются прошлого?

— Они могут затрагивать как прошлое, так и будущее, но я вам уже сказала, что не видела в них лица убийцы.

— Вам придется постараться на совесть. Как иначе мы сможем разгадать эту тайну?

— Возможно, не сможем, матушка. Как и предыдущую.

Леди Стентон фыркнула:

— Тогда была не тайна. Всем известно, что это его рук дело.

— Вполне возможно, — нерешительно вмешалась Эванджелина, — что мистер Лайонкрофт невиновен.

— Невиновен? — воскликнула леди Стентон.

— Убийца лорда Хедерингтона использовал подушку.

— Блестяще! — выдохнула Сьюзен. — Вы правы. Лайонкрофт здесь самый сильный мужчина. И ему не надо было использовать для этого подушку. И, похоже, он этого не делал.

— Нам не нужны догадки, — заметила леди Стентон. — У нас есть мисс Пембертон, способная узнать будущее, чтобы мы могли решить, стоит ли продолжать действовать или отказаться от нашего плана.

— Понимаете, я не могу, — призналась Эванджелина. — Я не могу. Получается, что я…

— Получается, что вы поможете нам, как обещали, — перебила леди Стентон, — или окажетесь снова во власти своего отчима. Мне не требуется, чтобы кто-то еще путался под ногами, когда речь идет о браке моей дочери.

В этот момент дверь гостиной распахнулась и в комнату вошел лакей, которого накануне Эванджелина видела в библиотеке, со сложенным листком пергамента на серебряном подносе.

— Да? — огрызнулась леди Стентон.

Он выдержал паузу.

— Письмо для мисс Пембертон.

— Я возьму его. — Леди Стентон схватила бумагу и сделала лакею знак удалиться, помахав рукой у него перед носом: — Ступайте, ступайте. Мы дорожим своим уединением.

Эванджелина поднялась с кресла:

— Постойте, я…

— Вы не сделаете ничего без моего разрешения. К тому же кому вздумается посылать письма такой обычной, ничем не примечательной девице, как вы?

Она вскрыла конверт и пробежала записку глазами:

— Лайонкрофт! Мне следовало бы догадаться!

— Что он пишет, матушка? Э-э, может быть, — Сьюзен слегка разрумянилась, — вы все-таки передадите это письмо Эванджелине?

— Он просит ее встретиться с ним в его кабинете, чтобы обсудить важный вопрос. В чем дело, мисс Пембертон?

— Я… право, я не знаю.

— Ну, так узнаете сейчас же. И пока вы станете этим заниматься, будьте любезны постараться разглядеть в своем видении все получше, чтобы успокоить меня насчет матримониальных планов моей дочери раз и навсегда. Ясно?

— Прошу прощения, леди Стентон, но я…

— Вы это сделаете сегодня же, мисс Пембертон. Вы разрешите загадку сегодня, а иначе вернетесь к отчиму. Понятно?

Понятно ли ей было? Как она могла раскрыть истину о человеке, одно прикосновение которого вызывало в ней возбуждение, а вовсе не видения? Сжав руку в кулак, Эванджелина подавила желание ответить и только кивнула.

— Хорошо. Сьюзен, ты будешь ее сопровождать.

— Я не хочу подходить к нему близко до тех пор, пока не буду знать точно…

— Ты подождешь в холле, пока мисс Пембертон не даст тебе сигнал и не укажет, куда дует ветер. Если ему грозит виселица, мы уедем завтра же. Если ему удастся избежать правосудия и на этот раз, мы пойдем на то, чтобы он тебя скомпрометировал. И сделаем это немедленно.

— Матушка, не можем мы подождать по крайней мере до завтра, пока не отпразднуют день рождения Джейн?

— Нет. Если он невиновен, ты займешь в его кабинете место мисс Пембертон, а она выйдет в коридор, откуда будет звать тебя, как если бы не имела понятия о том, где ты находишься. Тогда я появлюсь из противоположного коридора и застану вас двоих наедине. День рождения Джейн и его празднование будет праздником вдвойне, потому что увенчается балом по поводу вашего обручения. Так я решила.

Сьюзен испустила драматический вздох и заставила себя подняться с софы.

— Очень хорошо. Иду.

Подойдя к двери, она остановилась и бросила взгляд через плечо на Эванджелину.

— Готовы поймать для меня богатого мужа?

Нет, Эванджелина не была к этому готова.

Она посмотрела на леди Стентон, чья ледяная улыбка была способна заморозить воздух в комнате.

— Если вы предпочитаете общество своего отчима нашему, — сказала леди Стентон, — то я могу позаботиться исполнить ваше желание.

Мускулы Эванджелины напряглись, будто она готовилась к бегству. Обществу своего отчима она предпочла бы даже смерть. А это означало, что ей предстоит сделать невозможное.

Впервые с момента появления Эванджелины в Блэкберри-Мэноре самым худшим в ее пребывании наедине с Лайонкрофтом было то, что в коридоре могла затаиться Сьюзен Стентон, готовая ворваться, накинуть на него брачную петлю и завладеть им.

Она прижималась спиной к закрытой дубовой двери, кожа ее пылала, ладони были влажными, а он сидел за письменным столом, по виду совершенно спокойный, и царапал пером по бумаге. Он даже не посмотрел, кто вошел в его владения.

— Кому вы пишете? — спросила она, и ее голос предательски дрогнул. — Любовнице?

Он поднял голову, глаза его были темными, взгляд напряженным и жарким.

— В настоящий момент у меня нет любовницы.

— Не надейтесь на то, что я заполню эту брешь, — сказала она необдуманно и тут же вспыхнула.

Он положил перо, откинулся на спинку кресла и усмехнулся:

— Вы первая заговорили на эту тему. Вы пришли именно с этой целью?

О Господи? Разве это было не так?

— Нет, — огрызнулась она и скрестила руки под грудью. — Зачем вы меня звали?

— А зачем вы пришли?

Она яростно уставилась на него:

— Не пытайтесь со мной играть!

— Ах, — сказал он, все еще не меняя позы и опираясь спиной о спинку кресла. — Теперь мне ясно, что вы говорите не то, что думаете. С момента вашего появления вы играете со мной.

— Я…

Она запнулась, не зная, что сказать. Что он имел в виду? Ведь это он крался по тайным коридорам, это он целовал ее до умопомрачения в темных уголках дома, и он хмуро смотрел на нее, когда она почти теряла сознание, а ноги отказывались ей служить.

— Вы же, конечно, не думаете, что я имею отношение к исчезновению близнецов и к тому, что они оказались в западне между стенами?

— Нет, — согласился он, — не думаю.

Но, несмотря на это, она видела тень подозрения на его лице, и в этом его подозрении таилось унижение для нее. Но еще большим униженней было то, что он по-прежнему сидел за письменным столом, по-видимому, не сознавая, какую власть имеет над ней, очевидно, не понимая, что она прижимается к двери, потому что боится не сдержаться и броситься в его объятия в отчаянной жажде его поцелуев.

Нет, она не ревновала к Сьюзен. Да и как она могла бы ревновать? Эванджелина всегда знала, что не выйдет замуж. Матери брак дважды принес несчастье, уничтожив ее сначала духовно, а потом и телесно. Бремя или благословение ее природного дара было для Эванджелины палкой о двух концах. Если она хотела жить и сохранить в себе личность, да еще приносить пользу, то не должна была становиться собственностью мужчины. Особенно такого, как мистер Лайонкрофт. Несмотря на махинации Стентонов, Эванджелина была уверена, что и он не из тех, кто готов вступить в брак. И даже теперь, посреди возникшего между ними спора, он снова принялся что-то писать, не желая продолжать разговор с ней.

Минутой позже Эванджелина спросила:

— Так кому вы пишете?

— Я пишу мастеру, изготовляющему игрушки, — сказал он, окуная перо в чернила. — Хочу заказать в Лондоне самых лучших кукол для девочек.

С минуту она удивленно смотрела на него, потом оторвалась от двери и приблизилась к письменному столу.

— Кукол?

— Боюсь, что под моей стопой погибло фарфоровое лицо куклы. Самое меньшее, что я могу сделать, это заменить его.

— Двумя?

— Ведь близнецов двое. Не так ли? И им полагается иметь двух кукол. Я заказал одинаковых. Они различаются только цветом бантов, чтобы в дальнейшем не было основания для ссор. Девочки не потерялись бы сегодня, если бы у каждой было по собственной кукле.

Он расправил бумагу, отодвинул ее на угол стола, потом положил письменные принадлежности на их исконные места.

— Как удачно получилось, что вы помогли мне найти их.

И снова она ощутила в его голосе тень подозрения. Эванджелина с трудом смогла сконцентрироваться на обертонах его голоса, потому что он встал из-за стола.

Она отступила на шаг назад, радуясь тому, что их разделяет широкое пространство письменного стола.

Вместо того чтобы обогнуть стол, он оперся широкими плечами о стену и привычно заложил большие пальцы рук за пояс коричневых брюк, стоя в позе, как казалось Эванджелине, любимой им, сознавал он это или нет. Он скрестил ноги в блестящих кожаных сапогах и улыбнулся. Эта улыбка была убийственно обаятельной. Как обычно, черт бы его побрал! Темные волосы упали ему на лоб и закрыли глаз, но он не сделал попытки отвести их с лица.

Справа от нее был камин, а слева висела картина маслом в большой золоченой раме. Она слегка покосилась, будто недавно кто-то нарушил ее равновесие.

Она чем-то отличалась от остальных картин, украшавших стены дома. В ней было нечто, отсутствовавшее на остальных картинах…

— Люди, — выдохнула она.

— Что?

— Остальные ваши картины — пейзажи. Это первое полотно, являющее собой групповой портрет.

Она жестом указала на картину, шагнула вперед и принялась ее рассматривать.

Трое смеющихся детей стояли возле реки. Стройная блондинка сидела на большом сером камне с корзиной цветов на коленях. Высокий худой мальчик с удочкой в одной руке и ведерком в другой стоял возле нее чуть подальше. Темноволосый малыш сидел на корточках на переднем плане и был занят тем, что разглаживал золотистую шерсть тяжело дышащей собаки, не обращая внимания на художника, писавшего его брата и сестру.

— Моя семья, — сказал Лайонкрофт внезапно охрипшим голосом. — Посередине Роуз, за моей спиной — Дэвид, а это Уилсон.

— Уилсон?

— Моя собака. Названа так в честь художника-пейзажиста Ричарда Уилсона.

— Вашего любимого художника?

— Любимого художника моего отца.

— Он писал пейзажи в Блэкберри-Мэноре? Похоже, они все в одном стиле.

— Нет, — ответил он. Лайонкрофт стоял, опираясь спиной о стену, скрестив руки на груди.

Ей стало ясно, что он не хочет обсуждать эту тему. Эванджелина снова перевела взгляд на групповой портрет.

— Вы выглядите счастливым.

— Я и был счастлив.

— Сколько лет вам было в то время?

— Десять.

— У вас еще есть семейные портреты?

Он пожал плечами:

— В Медоубруке, где живет мой брат.

Его брат. Вот этот тощий долговязый малый с удочкой. Какими счастливыми и прекрасными, должно быть, были те дни. Эванджелине всегда хотелось иметь братьев и сестер.

— Вы навещаете его?

— Никогда.

— А он вас?

— Да он скорее бы умер.

— Он… О!

Эванджелина отвернулась от полотна, на котором был изображен жизнерадостный маленький мальчик, и посмотрела на серьезного взрослого мужчину, каким он стал.

Взгляд мистера Лайонкрофта был мрачным и непроницаемым. Хотя он оставался в своей обычной позе, мускулы его казались напряженными, а поза была не такой небрежной, как обычно, будто отвечать на вопросы о семье было чертовски неприятным.

— Роуз, — сказал он наконец, — тоже едва ли захочет навестить меня снова. Мое соседство определенно оказывает роковое действие на продолжительность жизни членов семьи. Я бы не удивился, если бы оказалось, что это моя последняя встреча с сестрой и племянницами.

Он сжал зубы и снова перевел взгляд на картину, будто сожалел о своей откровенности.

Лайонкрофт, как начинала понимать Эванджелина, сожалел о многом. Он не был хладнокровным негодяем с черствым сердцем, каким она рисовала его прежде в своем воображении.

— Я не думаю, что Роуз считает вас убийцей, — сказала она наконец.

Он усмехнулся, и усмешка его была ужасной пародией на смех.

— Считает.

— Она не может так думать.

— Почему бы это?

— Потому что это мог сделать любой. Возможно, ее подозрения продиктованы возбуждением и нервозностью.

— Если вы так считаете, — сказал он, и голос его звучал тихо, но твердо, — почему не выясните точно?

Она недоуменно заморгала:

— А почему я… Что я могу сделать?

— Но ведь у вас есть путь узнать правду. Разве не так?

— Я… — замешкалась с ответом Эванджелина. Она хотела бы, чтобы ее речь звучала успокаивающе, но в его глазах снова появилось недоверие и жажда мести. — Что вы хотите сказать?

— А вы как думаете? Многое, мисс Пембертон. Как, я говорил вам прежде, я ни на йоту не верю в ваши видения Господа.

— Вы полагаете, что я солгала насчет смерти лорда Хедерингтона…

— Нет, мисс Пембертон. Не думаю. Я уверен, что его задушили точно так, как вы это описали. Я считаю, — сказал он, отчетливо и громко выговаривая каждое слово, подчеркивая значение слов интонацией, — что вы черпаете информацию не от Всевышнего. И делаете это тайно, украдкой.

— Я… я не понимаю, о чем вы толкуете, — ответила Эванджелина, но даже для ее собственного слуха голос ее прозвучал неубедительно.

— Я не думаю, что вы вообще с кем-то общаетесь, — продолжал он безжалостно. — Я думаю, что вы каким-то образом, через прикосновение, черпаете информацию, которая вам необходима. Вот почему вы дотрагивались обнаженными руками до щек Хедерингтона. Вот почему вы хотели подержать на руках Рейчел, когда Ребекка еще не нашлась. И вот почему вы используете против меня свои поцелуи и тело. Бездушный убийца, такой, как я, должен хранить бесчисленные мрачные воспоминания, которые вы можете извлечь из меня. Скажите же мне теперь, что вы увидели.

— Нет, — возразила Эванджелина, — с силой тряхнув годовой. — Ничего не увидела. Вы ошибаетесь. Клянусь вам… я…

— Я вам не верю.

Он прошел мимо, отодвинув ее с дороги, как вещь. Потом распахнул дверь кабинета.

— Мне нужна горничная, — крикнул он. — Лакей! А, мисс Стентон? Что, черт возьми, вы… Впрочем, не важно. Сойдете и вы. Идите сюда.

Он повлек недоумевающую Сьюзен мимо Эванджелины, держа ее за запястье.

— А теперь вот что. Собираетесь мне сказать, что не используете соприкосновения с другими людьми? Снимите перчатки, мисс Стентон, и прижмите тыльную, сторону рук к рукам мисс Пембертон.

— Мм, — залепетала Сьюзен, запинаясь, явно затрудняясь понять, как себя вести, потому что дело принимало совсем неожиданный оборот.

— Нет, — возразила Эванджелина, — пожалуйста, не делайте этого.

Но даже и без прикосновения к Сьюзен резкая и острая боль пронзила затылок Эванджелины. Ей вовсе не хотелось снова подвергать свою голову опасности нежелательных видений, способных ухудшить ее состояние. Она не хотела свалиться без чувств посреди кабинета Лайонкрофта.

— Вы признаете, что это правда? — спросил он. Его руки все еще были скрещены на груди, а брови вопросительно подняты.

Она перевела дух и кивнула. Господи, помоги и спаси!

— Ступайте, — сказал он Сьюзен. — Я не хочу, чтобы вы присутствовали, когда я выскажу этой обманщице все что думаю о ее лжи.

Глаза Сьюзен округлились, но она осталась на месте, неподвижная и безмолвная. Она переводила взгляд с Лайонкрофта на Эванджелину и обратно, будто не могла решить, что важнее — бежать от очевидной ярости Лайонкрофта или не покидать Эванджелину и предоставить ей испытать его гнев.

И в эту минуту появился лакей, доставивший ранее записку Лайонкрофта Эванджелине.

— Вы звали слуг, милорд?

Лайонкрофт поморщился, но тут же его лицо просветлело.

— Прошу прощения, Милтон. Мне больше не требуется ваша помощь. Мисс Стентон помогла мне подтвердить то, что мне требовалось узнать.

Лакей бросил взгляд на Эванджелину, потом перевел на Лайонкрофта.

— Вы… знаете?

Лайонкрофт повысил голос:

— А вы знаете?

Сьюзен подняла руку:

— Я знаю.

Эванджелина закрыла глаза:

— А кто не знает?

— Я хочу понять, почему все известно моей прислуге раньше, чем мне. — Лайонкрофт смотрел на Милтона. — Объясните мне.

— Похоже, она наколдовала кое-что нескольким слугам, милорд. Нашла пропавшие вещи и так далее. А вести о подобных подвигах распространяются быстро.

— Это не колдовство, — пробормотала Эванджелина. — Я не ведьма.

— Вы, — выкрикнул Лайонкрофт, — вы ведьма.

— Все не так, — заверила его Эванджелина. — Возможно, кое-кто из слуг знает, но я женщина, а не ведьма, а из гостей о моих видениях знают немногие — только те, кто в этой комнате, и еще леди Стентон. И я бы предпочла, чтобы все так и оставалось.

— Предпочли бы? Неужели? А вы не думаете, что я бы предпочел, чтобы в моем доме за мной не шпионили и не пытались узнать мои мысли каждый раз, когда до меня дотрагиваются?

Прежде чем Эванджелина успела ответить, в комнату ворвалась леди Стснтон.

— Ну? — спросила она Эванджелину. — Да или нет?

Глаза мистера Лайонкрофта сузились:

— Что «да или нет»? Это имеет отношение к ее колдовству? Постойте, я попробую угадать! Единственная цель вашего приезда — покопаться без моего ведома у меня в мозгах.

Эванджелина вспыхнула, покачала головой и сделала знак леди Стентон помолчать, но та не обратила на нее внимания.

— Да, — согласилась она, — мисс Пембертон должна была узнать, повесят ли вас за убийство Хедерингтона. И, как я услышала, стоя за дверью, вы упомянули, что она дотрагивалась до вас. Поэтому теперь я жду подтверждения того или иного. Ну, мисс Пембертон?

— Итак, мисс Пембертон?

Медлительность и лень в голосе Лайонкрофта не могли скрыть того, что тайный гнев бушевал и клубился в нем.

— Вы терпите мое присутствие по единственной причине и с единственной целью — узнать мои тайны, просто считать их с моего тела. И меня тоже интересует, сохраню ли я свою шею в целости в ближайшие две недели. Не соблаговолите ли узнать, грозит ли мне в будущем виселица?

Откровенно говоря, Эванджелину замутило от этого разговора.

Если бы она солгала и сказала: «Вы избежите наказания», — леди Стентон тотчас же ринулась бы вперед, обвиняя мистера Лайонкрофта в том, что он скомпрометировал ее дочь, а это означало, что через несколько минут он оказался бы обремененным невестой и новым скандалом, а на Эванджелину снова обрушилась бы вся тяжесть его ярости.

Если бы она солгала и сказала: «Да, вы будете качаться в петле», — Стентоны отбыли бы с рассветом, оставив ее одну на первом же придорожном, постоялом дворе, если бы ей было суждено дожить до этого и избежать осуждения в колдовстве, чреватого заточением в сумасшедший дом.

А если бы она сказала правду и пробормотала: «Понятия не имею и никогда не узнаю», — то потеряла бы ценность в глазах леди Стентон и у той не было бы оснований не возвращать ее отчиму, как она и грозила.

Будучи не в силах предпринять действий, способных умиротворить всех и обеспечить ей защиту от отчима, Эванджелина сделала единственное, что ей оставалось: притворилась, что потеряла сознание.

Глава 14

Видевший мисс Пембертон, свалившуюся без сознания и имевшую безжизненный вид после соприкосновения с трупом Хедерингтона, Гэвин заподозрил, что ее теперешний обморок и то, как она медленно опустилась на пол, всего лишь притворство.

Но чем это было вызвано? Неужели его прикосновение дало ей возможность увидеть его на виселице, а она вовсе не захотела это признать и рассказать об этом?

В свои двадцать восемь лет он совершил свою долю ошибок, но ему отнюдь не хотелось расплачиваться своей жизнью за преступление, совершенное кем-то другим.

— Эванджелина! — задыхаясь и всхлипывая, позвала мисс Стентон, тыча ее в плечо носком ноги в домашней туфле. — Она мертва?

Ответ, что она, всего лишь притворяется, уже висел на кончике языка, но, не будучи полностью уверенным в этом, Гэвин предпочел не отвечать на, вопрос и сделал Милтону знак принести нюхательные соли.

Лакей резво побежал исполнять поручение: потому ли, что мисс Пембертон казалась всего в одном шаге от смерти, или потому, что слуги в Блэкберри-Мэноре жили в постоянном страхе и ожидании, что хозяин проявит свой бешеный темперамент, — Гэвин не был уверен.

Он присел на корточки и просунул ладони под ее плечи. Пальцы его обвились вокруг ее тела, обтянутого мягким шелком. Медленно и осторожно он потянул ее безвольное тело к себе на колени, потом ощутил ее тепло на своих бедрах, и наконец ее голова оказалась прижатой к его груди.

— Мисс Пембертон? — тихонько окликнул он ее.

Она не ответила.

— Она умерла! — воскликнула девица Стентон, и глаза ее расширились.

Леди Стентон фыркнула и стала обмахиваться веером, будто опасность вспотеть была гораздо важнее человеческой жизни.

— Сука, — пробормотал Гэвин себе под нос.

Мисс Пембертон вздрогнула.

Гэвин устремил на нее пристальный взгляд. Она притворялась. Он понял, что она притворяется!

Он опустил голову так низко, что его губы коснулись ее виска.

— С этой точки, — выдохнул он в мягкие завитки ее рассыпавшихся волос так тихо, что она едва расслышала его, — мне представляется отличная панорама — вид ваших сосков. Могу я их потрогать?

Случилось сразу несколько неожиданных вещей.

Сначала якобы бесчувственная леди саданула его локтем в пах, потом, когда лакей сунул нюхательную соль ей под нос, она так стремительно рванулась вверх, и подбородок Лайонкрофта врезался в ее голову с такой силой, что зубы заскрежетали.

Тут в комнате появились новые лица.

Сначала явилась Франсина Радерфорд, выглядевшая больной. Вслед за ней в комнату вошел ее муж Бенедикт и, окинув собравшихся взглядом, тотчас же закашлялся, прижимая к губам свежий платок. Следом появившийся Эдмунд Радерфорд разразился смехом.

— Послушайте, — вымолвил он, не выпуская из рук бокала с жидкостью, очень напоминавшей портвейн Гэвина. — Каждый раз я вижу мисс Пембертон, распростертую у тебя на коленях. Когда я попытался посадить ее на колени к себе, она проявила пуританское целомудрие.

Гэвин был почти уверен, что услышал шепот мисс Пембертон:

— Идиот!

— Подержите-ка это, — сказал Эдмунд, впихивая опустевший теперь бокал в руки мисс Стентон, очевидно, столь изумленной, что она и не подумала не принять его. Он вытянул вперед руку, стараясь дотронуться до мисс Пембертон, все еще покоившейся на бедре Гэвина, и его ладонь коснулась ее головы.

— Позволь мне помочь тебе, Гэвин.

Сказать, что мисс Пембертон отпрянула от Эдмунда, было преуменьшением самого серьезного рода.

Она резко отшатнулась от него и вскочила с колен Гэвина с энергией разогнувшейся пружины.

— Что, черт возьми, происходит? — вопросил Эдмунд.

— Эванджелина, — обратилась к ней Сьюзен, сунув пустой бокал обратно Эдмунду. — Вам неприятно, когда к вам прикасаются?

Эдмунд фыркнул.

— В таком случае, что она делала на коленях Лайонкрофта? Она позволяет этому распутнику сажать ее к себе на колени когда угодно.

Мисс Стентон пожала плечами:

— Но ведь он Лайонкрофт.

Франсина бросила на него внимательный взгляд, будто заново взвешивая его ценность.

Скрежеща зубами, Гэвин поднялся на ноги. Да. Он был Лайонкрофтом, человеком со скандальной репутацией. Но не собирался позволить снова заклеймить себя как убийцу и отвечать за чужие преступления.

— Прежде всего… — начал он и тут же замолчал, осознав, что начинать речь с этих слов, имея в виду убийство Хедерингтона, не имеет смысла, потому что взоры всех присутствующих были устремлены на чудом восставшую мисс Пембертон. — Теперь с вами все в порядке?

Она ответила только жестом, скрестив руки под корсажем.

— Отлично!

Он повернулся к лакею:

— Милтон, не соблаговолишь ли подать мне вон ту тряпицу? Благодарю.

Гэвин сел за письменный стол.

— Раз вы все собрались тут, я хочу воспользоваться удобным случаем и указать, что любой из моих гостей может быть заподозрен в убийстве Хедерингтона.

По выражению их лиц, по тому, как они моргали, уставившись на него, он понял, что следовало изложить свои мысли по порядку. Решив действовать прямо, раз уж он затронул эту тему, Гэвин продолжал:

— Мы все согласны насчет того, как он умер. Верно?

Франсина подняла бровь:

— Его задушили?

— Его придушили подушкой, — поправила ее мисс Стентон.

— О, верно, — согласился Эдмунд, извлекая из кармана фляжку. — Ведь мисс Пембертон побеседовала об этом с Господом.

Эванджелина замерла, потом поднесла кончики пальцев к вискам, она старалась не смотреть ни на Гэвина, ни на леди Стентон, вне всякого сомнения, в ужасе оттого, что кто-то из них может выложить Эдмунду, Бенедикту и Франсине правду насчет ее видений.

И как после этого можно будет не прослыть ведьмой? Теперь Гэвин знал, что она обманщица и шпионка самого низкого пошиба, но все еще желал раздавить ее в объятиях и завладеть губами. Какое еще объяснение этому могло существовать?

Он повернулся так, что лицо его было обращено ко всем, кроме нее.

— И что же Господь сказал снова? — спросила Франсина, поглаживая живот.

— Сказал, что Хедерингтона удушили, — вступил в разговор Бенедикт, вытаскивая из кармана мятый носовой платок. — Удушили подушкой.

Эдмунд понюхал остатки напитка в своей фляжке:

— И Господь представил доказательства этого?

— Действительно, — сказал Гэвин, дожидаясь, пока слуга выйдет из комнаты. — Он это сделал.

— Что это? — спросила леди Стентон, убыстряя движения своего веера.

— Это наволочка с подушки, матушка, вся в пятнах.

— Она из гостевой спальни Хедерингтонов, — подтвердил Гэвин.

Мисс Стентон подошла ближе и уставилась на тряпицу:

— Убийцы часто пользуются теми орудиями, что окажутся под рукой. А что может быть удобнее, чем перьевая подушка, когда жертва крепко спит в своей постели?

— Послушайте, — сказал Гэвин, осторожно встряхивая запятнанную ткань, чтобы разгладить складки и морщины. На пол с нее упало несколько чешуек запекшейся крови.

— Кровь!

Мисс Пембертон заправила за ухо непокорную прядь.

— У лорда Хедерингтона была ранка на лбу. Не так ли? Кровь попала на наволочку, когда убийца прижал подушку к пораненному лицу графа.

Эдмунд снова наполнил пустой бокал золотистой жидкостью из фляжки.

— Откуда нам знать, что Лайонкрофт не сам размазал кровь Хедерингтона по наволочке после общения мисс Пембертон с Богом?

Гэвин рявкнул:

— Я высоко ценю твою несокрушимую веру в мою неисчерпаемую отвагу и дерзость, но я не мог этого сделать.

Франсина подняла тонкую выщипанную бровь:

— Почему же?

— Потому что, — медленно возразила мисс Пембертон, — когда вчера мы вошли в спальню, кровь уже свернулась и засохла. Помните? Повязка на его голове была покрыта запекшейся кровью. Она была темной и заскорузлой, и след крови на крыле его носа выглядел так же, и его оттенок был…

— Довольно, мисс Пембертон, — сказала леди Стентон, со щелчком складывая веер. — Вы высказали свою точку зрения. Кровь могла попасть с одного места на другое еще при жизни Хедерингтона.

Гэвин положил наволочку на письменный стол так, чтобы окровавленная поверхность была видна всем.

— Ба, — фыркнул Бенедикт. — Мы видим кровь, но она может принадлежать кому угодно.

— И да и нет, — возразила мисс Пембертон. — Если бы это была чья-то чужая кровь, то она не могла бы попасть на подушку и наволочку лорда Хедерингтона. У меня, например, нет ни ран, ни царапин. Как и у леди Стентон и ее дочери. Как и у мистера Лайонкрофта.

В это краткое мгновение Гэвин осознал, что главным благоприятным для него качеством этой женщины была ее способность рассуждать здраво. Он улыбнулся мисс Пембертон, которая внимательно смотрела на Бенедикта. Она не только заметила изъян в логике новоиспеченного лорда, но и заявила о своей уверенности в потенциальной невиновности Гэвина. И, возможно, теперь все внимание будет перенесено на настоящего убийцу.

— Ни у кого из нас, — со вздохом заявила Франсина.

— Похоже, что так, — согласился Бенедикт. — Значит, это должна быть кровь Хедерингтона. Другого объяснения я не вижу…

Его платок снова взлетел к лицу, потому что Бенедикт разразился новым приступом отчаянного лающего кашля.

— Мне кажется, — промямлил Эдмунд заплетающимся языком, — ты сам, старина, мог уронить на него пару капель крови. Твой носовой платок покрыт пятнами. Возможно, ты сам удушил этого себялюбивого негодяя прошлой ночью и при этом закашлялся.

Бенедикт замер.

— Нет, — покачала головой мисс Пембертон. — Крови на его носовом платке очень мало по сравнению с наволочкой. К тому же платок еще покрыт слизью. А на наволочке слизи нет.

— Право же, мисс Пембертон это так, — вступила в разговор Франсина, прижимая ко рту кулачок. Ее узкое лицо под слоем румян, казалось, побледнело еще больше.

Эдмунд вертел в руке свой бокал.

— Значит, мы возвращаемся к исходной точке, к Лайонкрофту? Верно?

— Нет, — возразила мисс Пембертон, — мы возвращаемся к мнению, что это мог совершить любой.

— Хотя мы пришли к согласию относительно того, что все могли быть заподозрены, Лайонкрофт, похоже, самый вероятный преступник, — вступила в разговор мисс Стентон. — У него был мотив, средства и возможность совершить преступление. Мы все видели, как эти двое, он и Хедерингтон, бранились за ужином, и сам Лайонкрофт признал, что был настолько разгневан, что… О Господи! Вы наступили мне на ногу, Эванджелина!

Мисс Пембертон бросила язвительный взгляд на Гэвина: он мог бы поцеловать ее.

Леди Стентон хлопнула дочь сложенным веером по плечу:

— Следите за своей речью, юная леди!

— Я просто высказываю то, что…

— …что у остальных на уме, — перебила Франсина. — Прошу меня простить, Лайонкрофт, но вы знаете, что это правда. Мы можем облечь наши подозрения в слова.

Гэвин стиснул зубы. Он знал, что это так — все они приняли как данность его вину с момента, когда обнаружили, что Хедерингтон мертв. А, судя по выражению их лиц, ничего иного они от него и не ожидали.

И единственной причиной, почему они снизошли до визита в его дом и все еще оставались под его кровом, было то, что все они, ярые любители скандалов, гораздо больше желали залезть к нему в карман, чем избавиться от его общества.

Будь он человеком бедным и без связей, здесь не осталось бы ни одного из них.

Но при наличии богатого стола и неиссякающей выпивки, а также безотказного угождения его слуг, все это общество было готово не обращать внимания на столь досадный инцидент, как убийство. Во всяком случае, до поры до времени.

Однако даже они, эти отъявленные светские паразиты, должны были видеть предел своих возможностей.

— Ну, — заметил Эдмунд, будто прочитав мысли Гэвина. — Если облечь наши подозрения в слова, следует ли перейти от слов к действиям?

— Действиям? — повторил Гэвин, нимало не заботясь о том, что слова его прозвучали настолько угрожающе, что даже пьяный Эдмунд отшатнулся и отступил на несколько шагов назад. — И что это за действия?

— Я уверена, что он имел в виду виселицу, — пискнула девица Стентон. — По правде говоря, я готова держать пари, что… О, черт возьми, Эванджелина! Если вы снова это сделаете, я… О! Ладно, матушка! Не надо ставить синяки на моем плече. Я буду держать язык за зубами.

Она скрестила руки на груди и яростно уставилась на собравшееся общество.

Гэвин поднялся со стула и вытянулся во весь рост.

— Не может быть убеждения без доказательств. А доказательств у вас нет.

Леди Стентон бросила выразительный взгляд на мисс Пембертон:

— Мы скоро сорвем маску с убийцы. Я не сомневаюсь в этом.

Девица Стентон подвинулась к матери. Франсина и Бенедикт обменялись понимающими взглядами. Эдмунд фыркнул, прикрывая рот бокалом. А это означало только, что все общество давно избрало виновного и теперь оставалось только найти доказательства его вины, чтобы вздернуть его.

Внезапно Гэвину показалось, что шейный платок душит его.

Пообедав в одиночестве в своей комнате, потому что у него не было ни малейшего желания возобновлять разговор о вероятности своей вины в безвременной кончине графа, Гэвин почувствовал все нарастающее беспокойство. Обычно это время он проводил в библиотеке за книгой или гулял за пределами поместья, а иногда отправлялся верхом в ближайший клуб, где можно было побоксировать.

Но любой из его своенравных подозрительных гостей мог забрести в библиотеку, когда на небе не было ни одной звезды, полный мрак царил в полях, и у него не было ни малейшего желания объяснять, почему он оставил своих «гостей» ради поездки в ближайший городок и тренировок по боксу.

Когда наконец желание двигаться пересилило его склонность к уединению, Гэвин покинул свою: спальню через обычную дверь, вместо того чтобы воспользоваться той, что скрывалась за зеркалом, и вышел в холл.

И тут, подняв глаза на лестницу, он увидел свою племянницу. Сжимая руками перила, Нэнси бездумно и пристально смотрела на мраморный вестибюль внизу. Она даже подалась вперед. Еще ближе. Еще ниже. Розовые ленты и светлые локоны развевались перед ее лицом. Ее поза была опасной.

В одну секунду Гэвин оказался рядом с ней.

— Пожалуйста, дай мне слово, что ты не собираешься прыгать, — сказал он тихо, кладя руку на ее побелевшие от напряжения пальцы.

— Я… нет. — Она выпрямилась, сглотнула и покраснела. — Это только фантазия и глупость. Я никогда не смогла бы… Я не стала бы усугублять мамины беды.

Лицо Нэнси было смертельно бледным.

— Когда… все образуется, — начал он в надежде на то, что ему удалось выбрать нейтральную тему, — вы отправитесь в Лондон, чтобы ты могла появиться в обществе в свой первый сезон.

Глаза Нэнси мгновенно налились слезами.

— Нет, — пробормотала она задыхающимся шепотом, но так, будто слова ее рвались прямо из души. — У меня никогда не будет дебюта в обществе, как и у Джейн, как и у близнецов, и никогда больше ничего не наладится.

С придушенным рыданием она помчалась по коридору и скрылась из виду.

Это означало, что все идет скверно. Гэвин повернулся лицом к перилам лестницы, и внезапно ему показалось, что смерть от падения с нее была для Нэнси столь же естественным выбором, как что-либо иное.

И как раз в этот момент у подножия лестницы появился его лакей. Милтон прошлепал по мраморным ступеням холла, держа маленький серебряный поднос с письмом.

Гэвин встретил слугу на полпути, поблагодарил и, сломав печать на конверте, прочел:

«Уважаемый мистер Лайонкрофт!

До меня дошло, что вы укрываете у себя беглянку, а именно мою падчерицу Эванджелину Пембертон. Поскольку она еще не достигла совершеннолетия, ей следует оставаться дома, и я склонен потребовать ее немедленного возвращения.

Мы оба джентльмены, и я рассчитываю получить от вас немедленное подтверждение вашего намерения способствовать ее скорейшему возвращению домой.

Ради этой цели мой человек будет ожидать вашего ответа. Если окажется, что она причиняет слишком много хлопот и с ней нельзя легко поладить, а мне известно, сколько неприятностей может причинить Эванджелина, для меня несложно приехать и забрать ее самому.

Я уверен, что вы разумный человек и не допустите, чтобы простой вопрос, касающийся семьи, перерос в некое драматическое событие. Моя падчерица должна находиться в моем ведении.

Пожалуйста, сообщите мне о ваших расходах во время ее пребывания у вас, и я охотно возмещу их.

Искренне ваш, Нейл Пембертон».

Гэвин перечитал письмо трижды, прежде чем до него дошел смысл, но как только это произошло, скомкал его в кулаке.

Оказалось, что мисс Пембертон еще большая обманщица, чем он предполагал.

Она появилась здесь как особо доверенная подруга мисс Стентон. Разве не так?

Не она ли уговорила леди Стентон взять ее с собой, чтобы присоединиться к этому импровизированному празднеству продолжительностью две недели? Вне всякого сомнения, обладая таким красноречием, она могла околдовать кого угодно.

— Прошу прощения, милорд, — пробормотал слуга. — Но там, внизу, ожидает ответа посыльный. Не должен ли я?..

— Ах, верно.

Гэвин еще крепче сжал в кулаке смятое письмо.

— Я сейчас же напишу ответ.

Такой, что не понравится ни мистеру, ни мисс Пембертон. Потому что он еще не был готов выдать свою прекрасную обманщицу. Принимая во внимание тот факт, что она хотела использовать его самого ради его денег и убежища, она не стала бы возражать, если бы и Гэвин воспользовался в ответ на это ее особым талантом.

В конце концов она одна обладала способностью доказать его невиновность, раскрыв, кто из этих неблагодарных гостей мог быть ответствен за убийство Хедерингтона.

Это было самым меньшим, чем она могла заплатить за свое лицемерие. Он считал ее личностью, способной логически мыслить и видеть правду, невзирая на слухи, способной внушать доверие, но нет… Мисс Пембертон не была способна ни на что, кроме лжи и лицемерия, она терпела его поцелуи не из страсти, а ради пресловутого и питаемого сплетнями желания завладеть его воспоминаниями, проникнуть в его тайные мысли и узнать его слабости.

Но больше этого не будет.

Нейл Пембертон, конечно, сможет получить обратно свою двуличную падчерицу, но не раньше, чем Гэвин закончит с ней свои дела.

Глава 15

На следующее утро Гэвин с влажной кистью в руке повернулся к лакею, нерешительно стоявшему в дверях студии:

— Что-то случилось?

— Только что привезли заказанные вами коробки. Оставить их здесь?

— Думаю, можно их доставить прямо… Впрочем, нет, я предпочитаю сделать это лично. — Он отступил от мольберта: — Где они сейчас?

— Внизу. Только что прибыли.

Знакомый острый запах наполнил комнату, как только Гэвин снял крышку с горшочка со скипидаром, чтобы освежить масляные краски и удалить с них приставшие волоски от кисти. Он собирался писать рассвет, а не сумерки. Что-то новое, иное, что-то более жизнерадостное. Но ничего не вышло. Солнце на небе то появлялось, то исчезало, металось как пьяное, его лучи были€лишком яркими и освещали грязь, забрызгавшую покинутый коттедж, и разводы на потрескавшихся оконных стеклах.

— А как мадам Руссо? Она ответила?

— Да, милорд. Она немедленно выезжает.

— Отлично.

Гэвин закрыл крышечкой горшочек со скипидаром и положил кисти высыхать на заляпанную красками тряпицу.

— Что-нибудь еще?

— Нет, милорд.

— Очень хорошо. Благодарю.

Лакей потоптался и вышел.

Гэвин положил на место краски, закрыл дверь в студию и зашагал по коридору. Он гадал о том, что подумал мистер Пембертон, получив непредвиденный ответ Гэвина. То, что он пообещал возвратить ее скоро, но не немедленно, было чем-то из ряда вон выходящим, но едва ли небольшая задержка могла сыграть важную роль. В конце концов, она была сыта, находилась под присмотром и в хорошей компании, и у мистера Пембертона, утверждавшего, что его подопечная причиняет одни неприятности, не было оснований для беспокойства. В ответе не упоминалось о недавнем убийстве и намерении Гэвина заставить мисс Пембертон раскрыть его.

Когда Лайонкрофт добрался до вестибюля под лестницей, две горничные вручили ему коробки. В двух больших находились новые куклы для близнецов, в коробке поменьше — подарок на день рождения Джейн. Он от души надеялся, что тринадцатилетней девочке нравятся драгоценности.

Гэвин повернулся, собираясь подняться по лестнице, однако из-за угла выплыли обе леди Стентон. Проклятие!

Заметив его, мисс Стентон замерла на месте, а мать поджала губы, отчего ее противная родинка снова начала подпрыгивать. Она выступила вперед, явно преграждая дорогу.

— Лайонкрофт, — сказала она, и ее близко посаженные глаза показались ему еще более бесцветными, чем кожа. — Я надеялась встретить вас.

Гэвин перехватил коробки поудобнее.

— Я здесь живу.

— И какой это прелестный дом! Сьюзен как раз говорила об этом. Ведь говорила, Сьюзен?

Девица Стентон была слишком занята тем, чтобы казаться невидимкой. Очень хорошо. Это давало ему возможность нанести удар.

— Мисс Стентон, — сказал он, и то, что он неожиданно обратился к ней, заставило ее пискнуть. — Как давно вы дружите с мисс Пембертон?

Она поправила очки тыльной стороной руки.

— Э-э…

Леди Стентон подозрительно прищурилась.

— А в чем дело?

Гэвин стоял, опираясь бедром о перила лестницы и глядя прямо в ее бесцветные глаза.

— Дело в том, что я только что получил престранное письмо. Некий Нейл Пембертон утверждает, что она его сбежавшая из дома падчерица, и требует ее возвращения.

— Меня это не удивляет. Каждое слово, произнесенное вами, правда. Это я послала письмо мистеру Пембертону, где сообщила ему о ее местонахождении.

— Матушка, вы не могли этого сделать!

— Конечно, могла. Я не то еще сделаю, если она не потрудится помочь нам в нашем деле, а я человек слова.

Гэвин поставил ногу на следующую ступеньку лестницы и теперь поудобнее пристраивал коробки на бедро.

— И о каком деле, смею я спросить, идет речь и в чем мисс Пембертон должна была вам помочь?

Улыбка леди Стентон напоминала внезапно возникшую трещину на стекле. Девица Стентон имела совесть смутиться и выглядела униженной. А это могло значить только одно. Проклятие! Этим делом был он.

Мисс Пембертон лгала, притворяясь бескорыстной: все ее действия были направлены на то, чтобы заинтересовать его девицей Стентон. Невероятно! Он подавил стон, закусив губу. Каждый гость в его доме так или иначе пытался опутать его — кто петлей палача, кто брачным ярмом.

— Понимаю, — сказал он. Он оторвался от перил и поднялся выше. — Боюсь, что матримониальные планы меня не интересуют.

— Дело в Эванджелине? — не сдержалась девица Стентон. — Вас интересует она?

— Она не интересует его в качестве жены, Сьюзен. Разве ты не слышала, что он сказал? Джентльмены не женятся на обычных потаскушках. Самое лучшее, на что эта особа может рассчитывать, — это роль любовницы, но я сомневаюсь, что она преуспеет, даже в этом.

Гэвин приостановился, обернулся и в упор посмотрел на нее. Сейчас ему очень хотелось бы держать в руках вместо кукол для близнецов одну из тростей Хедерингтона со встроенным лезвием, чтобы прыгнуть вниз и поразить леди Стентон.

— Было бы разумнее, — сказал он, и его слова отлетали рикошетом от голых стен как пули, — не унижать мисс Пембертон при мне, если вы хотите продолжать оставаться гостьей в моем доме. Я позволяю вам оставаться здесь, делая любезность ей, а не в качестве одолжения вам.

Роуз сидела в середине маленькой софы и читала вслух детям, а одна из близняшек примостилась рядом с ней. Джейн стояла за спиной матери, пытаясь справиться со скукой и в то же время читать из-за ее плеча. Нэнси не было видно.

— Дядя Лайонкрофт!

Джейн спрыгнула с софы и бросилась к нему, младшие сестры поспешили за ней.

— Это все для меня?

— Джейн, — попыталась Роуз усовестить дочь, — прояви немного сдержанности.

— Но ведь это мой день рождения, — радостно улыбнулась девочка, глядя на Гэвина. — Для кого же еще это может быть предназначено?

— Ты права только наполовину, — начал он и вздрогнул, видя, как поблекла ее улыбка. — Эти две коробки предназначены для Рейчел и Ребекки — здесь новые куклы взамен сломанной.

— О-о! — Джейн чуть отступила, в то время как близнецы с визгом принялись разрывать оберточную бумагу. — О! Куклы!

— Да, куклы, потому что они дети, — возразил он серьезно. — Тебе тринадцать. Ты почти взрослая.

— Верно, — согласилась она, выпрямляясь. — Я почти женщина.

— Именно так. И я подумал, что вместо игрушек лучше купить тебе подарок, больше подходящий для молодой леди.

— Для молодой леди? Но у тебя остался только один пакет, и он самый маленький.

— То, что в этом пакете, не нуждается в большой упаковке. Называется это «мадам Руссо».

Джейн уставилась на него:

— Так зовут самую известную модистку в Лондоне, да?

Он нерешительно кивнул:

— Она прибудет через несколько дней, но если ты все еще будешь здесь, она будет рада сшить для тебя новые платья.

Она обхватила его за талию и сжала в объятиях так, что ему стало трудно дышать. Потом бросилась к матери:

— О, мы останемся здесь? Да, матушка? Скажи «да»! Это мой лучший день рождения!

Гэвин перевел дух. Как и с письмом мистеру Пембертону, он попытался вмешаться в их планы. Он надеялся, что, если сумеет убедить Роуз остаться еще на неделю, она перестанет считать его мерзавцем и будет относиться к нему как к брату. Он снова обретет сестру и племянниц. У него снова будет семья, хотя бы на несколько дней.

Роуз закрыла книгу, лежащую на коленях, и выпрямилась.

Ладони Гэвина взмокли от разочарования. Она не хотела оставаться в его обществе. Но почему? Неужели идея пригласить мадам Руссо оказалась недостаточно привлекательной? Возможно, Роуз все-таки подозревает его в убийстве ее мужа. Или, как намекнула мисс Пембертон, Роуз совершила убийство сама и хочет избежать наказания. Едва ли Гэвин мог осуждать ее, даже если это сделала она.

— Не знаю, — произнесла она медленно, не взглянув на него. — Посмотрим.

Джейн вздохнула и повернулась к Гэвину:

— Она передумает.

Но он не был в этом уверен.

Джейн кивнула, указывая на пакет в его руке:

— А что там? Что в этом пакете? Он для меня?

Она вырвала пакет из его рук и, разорвала оберточную коричневую бумагу.

— О-о! — выдохнула она. Глаза ее округлились и засияли. — Смотри, матушка, какая красивая цепочка с самым изящным медальоном, какой я только видела. — Ее пальчики расстегнули застежку, и она посмотрела на него, сдвинув брови: — Но медальон пустой!

— Да, — сказал он, засовывая руки в карманы. — Я подумал… если ты захочешь, пока мы будем ожидать прибытия мадам Руссо… я напишу для тебя миниатюру. Я хочу сказать — твой портрет. Если ты будешь мне позировать.

— Я бы очень хотела! — Девочка прижала медальон к груди. Цепочка свисала у нее с пальцев. — О, матушка, скажи «да»! Скажи «да», скажи «да»!

Роуз молчала.

Гэвин переминался с ноги на ногу.

— Думаю, да, — решила она наконец. — Но после мы тотчас же уедем.

Джейн восторженно вскрикнула и принялась танцевать, кружась по комнате, не обращая внимания на суровость в тоне матери и пустоту во взгляде.

Но не Гэвин. Ее неуверенный тон, напряженная поза и настороженное выражение лица — все это сказало ему больше, чем слова, произнесенные вслух, и подтвердило его худшие опасения. Все подарки на свете не могли бы удерживать их здесь бесконечно. И менее чем через неделю сестра и племянницы покинут его. И не вернутся.

Отправив ответ отчиму мисс Пембертон, Гэвин должен был убедиться в двуличии этой женщины. И не в ее комнате, где их разговор мог быть подслушан кем-нибудь из гостей. И не в разгар праздника Джейн, где на них постоянно были бы направлены любопытные взгляды. Она нужна ему немедленно, сейчас же!

И ему было необходимо остаться с ней наедине. Господи! Она так нужна ему! И что, ради всего святого, эта женщина делала возле двери его кабинета?

Гэвин выступил из тени:

— Вы хотели меня видеть?

Она вскрикнула и повернулась лицом к нему, прижимая руки к горлу, потом обезоруживающе улыбнулась. Но теперь он не доверял ее улыбкам.

— А-а… да. Доброе утро, мистер Лайонкрофт.

Не отвечая на ее приветствие, он проследовал в кабинет. Прошел мимо нее через комнату к письменному столу и опустился на стул.

Эванджелина поколебалась с минуту, прежде чем войти в комнату.

— Закройте дверь.

— Не думаю, что это разумно, — пробормотала она.

— Разумеется, неразумно, — бросил он отрывисто. — Неразумно приходить ко мне без сопровождения. Но прежде это вас не останавливало. Закройте дверь.

Она подчинилась и встала у закрытой двери, опираясь о нее спиной, будто в любой момент была готова убежать.

— Дело в том, — проговорила она вяло, не выпуская дверной ручки… — Я не хочу, чтобы меня хватились.

— Не хотите?

Гэвин откинулся на спинку стула, внимательно глядя на нее.

— Вероятно, не хотите. Хотя кое-кто сказал бы, что девушка, тайком убегающая от своего законного опекуна, едва ли может на это рассчитывать. Вы не согласны?

Она побледнела:

— Я… От законного опекуна?

— Послушайте, вот здесь у меня…

Гэвин расправил письмо, которое уже давно выучил наизусть. Он извлек ненужное ему увеличительное стекло из ящика письменного стола и принялся изучать документ сквозь него просто для того, чтобы ее прошиб пот от страха. Хотя сейчас он не мог видеть мисс Пембертон ясно, он чувствовал ее волнение, потому что дрожь в ее руках была столь яростной, что дверная ручка, за которую она цеплялась, дребезжала.

— Ах да, — сказал Гэвин, услышав, как она судорожно и громко втянула воздух. — Этот Нейл Пембертон требует вашего немедленного возвращения.

— Нет, — выкрикнула она, отделяясь от двери, и, все еще дрожа, приблизилась к его письменному столу. — Нет, вы не можете этого сделать. Я… я не могу. Я отказываюсь.

— Он ваш законный опекун, — повторил Гэвин, четко выговаривая каждое слово. — Вы же, конечно, не рассчитываете, что мы будем держать вас здесь вопреки закону?

Она ударила ладонью по столешнице:

— Давайте нарушим этот закон!

Увеличительное стекло выпало из его руки на письмо:

— Что?

— Я не хочу возвращаться. Я не хочу больше никогда его видеть, как и он не хочет видеть меня. Как он смог найти меня так быстро? Откуда он узнал, что я здесь?

Она закрыла глаза и содрогнулась. Когда она снова посмотрела на него, обычная искристость ее взгляда исчезла. Теперь он был пустым.

— Я не собираюсь подчиняться этому требованию. Он… — она побледнела, — он думает только о себе.

— Тем не менее вы не находите ничего дурного в том, чтобы повиноваться абсурдным и эгоистичным требованиям других. Разве не так?

Она уставилась на него:

— И что же я делаю?

— Если вы склоняете меня к тому, чтобы я действовал противозаконно в ваших интересах, то по крайней мере должны быть честны со мной.

— Я честна с вами!

— Вы сказали, что вы подруга мисс Стентон, и заставили меня поверить этому, но тем временем повели себя как интриганка и лгунья. Вы за моей спиной интриговали с целью скомпрометировать меня и привязать против моей воли к девице, к которой я не имею ни малейшего желания быть прикованным кандалами. Разве нет?

— Леди Стентон… очень целеустремленная и упорная дама.

— Леди Стентон, — поправил, Гэвин, — сука. И почему она лучший союзник, чем ваш отчим?

— Потому что она не мой отчим.

— А вам известно, что она написала письмо вашему отчиму и сообщила о вашем местонахождении, потому что вы не выполнили свою часть сделки?

Мисс Пембертон подавилась воздухом.

— Она… не могу поверить. Впрочем, к несчастью, это правдоподобно, но дело в том, что мы не заключали никакой сделки. Откуда ей было знать, что я буду делать и чего не буду, до того как мы уехали?

— Я не имею намерения жениться на девице Стентон, даже если и окажусь ложно скомпрометированным, и никоим образом не приветствую вашу причастность к интригам леди Стентон.

Эванджелина выпрямилась и, хотя все еще была бледна, воинственно вскинула подбородок:

— Я вовсе не собиралась помогать ей в этом. Впрочем, чтобы избавиться от отчима, я пошла бы на все.

— Я так и думал.

Гэвин жестом указал на стул:

— Сядьте.

Она смотрела на него с недоверием, будто опасалась, что он набросится на нее.

— Вы не сердитесь?

— Я в ярости. Садитесь.

Эванджелина села.

— Хотите вы или нет, в моей власти отправить вас домой к отчиму.

— Вы этого не сделаете, — задохнулась она. Он поднял бровь.

— Я опять убегу, — настаивала она, и взгляд ее стал безумным.

— И снова безуспешно.

Он положил увеличительное стекло в ящик.

— У вас есть деньги?

— Нет.

Он сложил письмо и положил поверх других бумаг.

— Транспорт?

— Н-нет.

Гэвин сложил пальцы башенкой:

— Кров? Пища? Защита?

На этот раз она проронила ответ шепотом:

— Нет.

Он пожал плечами:

— В таком случае я считаю ваш побег глупой затеей. И это наименьшее, что я могу сказать.

Она молчала.

— Я написал вашему отчиму вежливое письмо с извинениями, потому что не собираюсь выдавать вас до того, как вы поможете доказать мою невиновность. И приступайте сегодня же.

— Приступать? Это означает, что, если я не подчинюсь, вы вышвырнете меня из дома?

— Нет, но у меня есть намерение отправить вас обратно к законному опекуну.

Костяшки ее кулачков, лежащих на коленях, побелели.

— Вы вынуждаете меня помогать вам. Временная свобода в обмен на помощь в достижении ваших личных целей.

— А разве это не то же, что соглашение с леди Стентон?

— Это было ужасное соглашение. Я бы предпочла нищую жизнь на улицах Лондона. — Мисс Пембертон смотрела на него с недоверием. — Но вы не лучше ее.

Гэвин пожал плечами:

— Я никогда не претендовал на то, чтобы казаться лучше других. Но не намерен ждать, когда меня повесят за преступление, которого я не совершал. А для этого мне нужна ваша помощь. Ну как, по рукам?

— И чего вы хотите от меня?

О, это уже был прогресс!

— У вас, мисс Пембертон, есть бесценный дар. И я бы предпочел, чтобы вы использовали его к моей выгоде.

— Все этого хотят, — пробормотала Эванджелина.

— Вы охотно и добровольно шпионили за мной. Вы старались проникнуть в мое сознание. Без моего согласия. Против моей воли. Конечно, я могу потребовать компенсации.

— Я не шпионила за вами.

Эванджелина скрестила руки на груди и вперила в него гневный взгляд.

— Я не могу. К тому же у вас нет оснований гневаться. Разве вы не просите меня сделать то же самое в отношении других?

— Я… предположим, это так.

На мгновение желудок Гэвина будто обожгло, но желание избежать виселицы было сильнее раскаяния.

— Так вы согласны? Вы поможете мне доказать мою невиновность в обмен на временную свободу?

— Нет. — Она сжала руки под грудью. — Если речь идет об условиях, то я согласна на неограниченную свободу в обмен на мою помощь.

— Мистер Пембертон — ваш законный опекун, — напомнил ей Гэвин. — Я не могу держать вас здесь вечно.

— Я и не хочу оставаться в обществе самовлюбленного эгоистичного шантажиста дольше, чем это будет необходимо, — произнесла она. — Как только я выполню наши условия, я хотела бы получить деньги, чтобы купить билет на почтовую карету и уехать, куда мне вздумается.

Гэвин смотрел в упор на разгневанную молодую женщину по другую сторону разделявшего их письменного стола, удивленный тем, что она застала его врасплох и поставила в тупик своим ответом. Конечно, у нее не было желания оставаться здесь. Она хотела покинуть его. Навсегда. Как и все остальные. Как он мог вообразить что-то иное?

И он кивнул.

— Вполне справедливо, — заметил он тихо. — Но я не настолько жесток, чтобы отправлять вас в почтовой карете. Я дам вам коляску, а если вы ее не примете, то по крайней мере позвольте нанять для вас экипаж, куда бы вы ни собирались ехать. И вам понадобятся деньги на первое время, пока вы… не встанете на ноги.

Пока он смотрел на нее, вся кровь его заледенела. Самым обычным источником доходов для молодой девушки, оказавшейся в одиночестве на улице, была работа лежа на спине, а не стоя на ногах. Что за человек был ее отчим, если она добровольно была готова принять такую жизнь, вместо того чтобы вернуться домой?

Мисс Пембертон, сраженная, сдалась и проговорила:

— Если только последствия моей работы на вас не доконают меня.

Ее слова мгновенно вызвали в его памяти ее образ: бледное лицо и бездыханное тело — после ужасного эксперимента в комнате Хедерингтона. Роуз как раз явилась, чтобы помочь, а Эванджелина… Она упала на пол как подкошенная. Гэвин сглотнул. Он не имел понятия, насколько серьезным может быть подобное состояние. Неужели он просит ее рискнуть жизнью ради его спасения?

Она поднялась с места и направилась через комнату к двери.

— Постойте, — окликнул он.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Вы так и не сказали, зачем разыскивали меня сегодня утром.

Она посмотрела на него через плечо.

— Как ни смешно это прозвучит, я приходила извиниться.

Он встал, направился было к ней, но остановился:

— За что?

— За свою роль в интриге леди Стентон. Я приходила сказать вам, что с самого начала была против и никогда не собиралась компрометировать вас, если бы застала со Сьюзен. И что я согласилась помогать им от отчаяния и была счастлива, что мне не пришлось следовать этому плану, потому что использовать свои видения для того, чтобы шпионить или обманывать, я считаю бесчестным и от души презираю это. Теперь я понимаю, что мое извинение было бы излишним, потому что вы скроены из того же материала, что и мой отчим или леди Стентон. Хотя при соприкосновении с вами меня не посетили видения, в будущем я предпочла бы, чтобы вы держали свои руки подальше. Всего хорошего.

На этот раз Гэвин не пытался ее остановить, когда она направилась к двери.

Глава 16

Эванджелина в ярости ворвалась в крыло, где располагались гостевые спальни.

Что было в ней такое, если она привлекала внимание надменных, агрессивных, самовлюбленных мужчин? Неужели она производила впечатление существа, которое так легко запугать? Отчим двадцать лет пытался добиться ее послушания, но безуспешно. Если бы он действовал словом, а не кулаками, это имело бы больший успех.

И мистер Лайонкрофт не лучше. Он не стал просить ее помочь доказать его невиновность. Нет, такие люди не просят об услуге. Они приказывают, требуют. Вымогают согласие. Как и леди Стентон — существо, исполненное злой воли, гораздо худшее, чем она предполагала. Эта старая карга написала отчиму всего лишь потому, что она не смогла помочь ей скомпрометировать Лайонкрофта и Сьюзен. Но она не святая, она не умеет творить чудеса. Возможно, и разрешить загадку убийства лорда Хедерингтона окажется ей не под силу, но она должна попытаться, и чем скорее, тем лучше.

Мысль о том, что Нейл Пембертон может приехать лично, чтобы забрать ее из Блэкберри-Мэнора, ошеломила ее, и холод пронизал ее до костей. Может быть, ей следует упаковать свои вещи? Впрочем, какие вещи? У нее ведь ничего нет. Надо немедленно уехать!

Но… как?.. Уйти пешком? Без еды, одежды и денег? Чтобы погибнуть от голода где-нибудь на улице? Или жить в каком-нибудь уголке коттеджа Пембертона и подвергаться побоям?

Она не желала ничего подобного. Ей надо было разрешить тайну убийства сегодня же, принять деньга от мистера Лайонкрофта и с рассветом скрыться из глаз.

Повернув ручку двери, Эванджелина ворвалась в комнату. Леди Стентон вскочила с кресла перед зеркалом. Горничная леди со щеткой для волос в руке вздрогнула, когда неожиданно в зеркале появилось лицо Эванджелины.

— Как вы смеете являться без разрешения?

Голос леди Стентон раскатился по комнате как осколки стекла.

Эванджелина сделала шаг вперед.

— Как вы смеете писать письма моему отчиму?

— Вы не проявили интереса к моему плану. И какая после этого от вас польза?

— Какая польза? Я бы предпочла чистить картофель в чулане, пока вы не вернетесь в Стентон-Хаус. Я пришла к вам за помощью. В поисках убежища! В поисках…

— Хотите сказать, ради милостыни. Вне всякого сомнения, при первом же взгляде на Лайонкрофта вы решили, что его карманы глубже моих. Это так. Только вам здесь ничего не светит. Вы его не получите. Каким бы он ни был, он принадлежит к нашему классу, а вы нет. Вы оборванка, как и ваша мать. Она всегда походила на цыганку.

— Оставьте мою мать в покое. Она была намного лучше, чем вы. Вам никогда не суждено стать такой.

— Неужели? — Смех леди Стентон походил на звон стекла. — В таком случае почему все годы, что я ее знала, она проводила взаперти на чердаке? Потому что она была ведьмой, как и вы. Вот почему. Ее муж никогда бы не унизился до женитьбы на ней, если бы не думал, что она своими талантами поможет ему за игорным столом.

Эванджелина не сводила глаз с отражения леди Стентон.

— Ее дар был в таких случаях бессилен.

— Как он и выяснил, мисс Пембертон. И советую вам забыть о шашнях с Лайонкрофтом. Он заслуживает лучшей партии, чем вы.

Она повернулась к горничной:

— Думаю, сегодня больше подойдет жемчуг, а не золото.

Эванджелина крепко обхватила себя руками, чтобы не поддаться искушению броситься на леди Стентон и выцарапать эти холодные бесцветные глаза.

— Нет, не эти жемчуга, другие. Вон те.

Леди Стентон встретила в зеркале взгляд Эванджелины:

— Я попросила вас о простой услуге.

— Вы просили о невозможном. Даже Сьюзен сказала, что не готова к этому.

— Мисс Пембертон, постарайтесь относиться к жизни как взрослый человек. Сьюзен утратила право общаться с респектабельными джентльменами, а я решительно не хочу, чтобы она осталась старой девой, какой, несомненно, будете вы. Лайонкрофт — богатый, привлекательный и умный сын уважаемого человека, виконта. Он подойдет. Другое жемчужное ожерелье, девушка. И мне предстоит стать матерью невесты.

— Но это не так, — огрызнулась Эванджелина. — Он не хочет брать ее в жены.

Улыбка леди Стентон была способна заморозить даже лаву.

— Едва ли это имеет значение.

Эванджелина развела руками:

— Конечно, имеет. Он сам себе хозяин и твердо решил остаться холостяком.

— А я не менее твердо решила, что он женится на моей дочери, — возразила леди Стентон, хмурясь. — Подлинные джентльмены, принадлежащие к высшему обществу, строят семью с молодыми леди, такими, как моя Сьюзен. Она красива, хорошего происхождения, образованна, хорошо воспитана и богата. А у вас нет ничего. Вы ничто.

— Я ничто? — повторила Эванджелина и, подавшись вперед, оказалась за спиной леди Стентон, почти нависая над ней. В зеркале отразилось ее запачканное грязью платье. — Я женщина. Я личность. Я всегда была добра к другим и старалась помочь. Вы же никогда ни о ком не заботились, кроме себя самой!

— И моей дочери. Мы с ней в первую очередь заслуживаем моей заботы, так же как и вашей. Если бы у вас была хотя бы капелька ума, вы бы забыли о своей дерзости и помогали мне соединить Лайонкрофта и Сьюзен. Я приказываю вам сделать это.

Из горла Эванджелины вырвался сдавленный смех.

— Вы мне приказываете? Вы написали моему отчиму и давным-давно утратили возможность воздействовать на Лайонкрофта, если она и была когда-нибудь. Я вам ничем не обязана.

Речь Эванджелины была прервана стуком в дверь, и она, не договорив, пересекла комнату и распахнула дверь, не спрашивая разрешения леди Стентон.

Лакей, изо всех сил стараясь не смотреть на лица присутствующих, вручил Эванджелине два квадратных листка бумаги и тотчас же вышел.

— Ну что там еще, несносное вы существо?

Эванджелина бросила на пол листок, на котором было написано «леди Стентон», и развернула другой, на котором стояло ее имя.

«Моя дорогая мисс Пембертон!

Джейн Хедерингтон от всего сердца приглашает вас присоединиться к празднованию по поводу ее тринадцатого дня рождения. Мы встретимся в час дня в парадном саду, где намечается пикник. За этим последует запуск змеев и игра в шары.

Искренне ваша, Джейн».

— Девушка, — распорядилась леди Стентон. — Дай мне бумагу.

Горничная метнула в Эванджелину непроницаемый взгляд, положила жемчуг и щетку для волос на туалетный столик и подняла письмо. Эванджелине показалось, что она была готова задушить этими жемчугами свою госпожу.

— В час, — воскликнула леди Стентон. — Но до праздника остается всего час. Я должна закончить свой туалет. Сделайте хоть что-нибудь полезное, мисс Пембертон. Ступайте и найдите Сьюзен. Позаботьтесь, чтобы она была одета и выглядела наилучшим образом.

Сначала у Эванджелины не было намерения навещать Сыозен, но поскольку ярость ее вызвала не дочь, а мать, желание поговорить с подругой перевесило намерение позлить леди Стентон.

Прежде всего, ей надо было переодеться во все свежее. В гардеробной она выбрала платье, которое выгодно подчеркивало ее красоту.

Что же касалось волос, то… как обычно, с ними едва ли можно было что-нибудь сделать. И все же почти час она просидела неподвижно, чтобы Молли могла придать вид прически ее неуправляемой гриве.

Поблагодарив Молли за то, что пришлось потрудиться над ее непокорными волосами дважды за утро, Эванджелина расправила плечи и вышла в холл.

Сыозен тут же присоединилась к ней и пошла рядом.

— Вы видели приглашение Джейн? Я искала вас после завтрака, но нигде не смогла найти.

— Я… болтала с вашей матерью, — сказала Эванджелина уклончиво. — Я получила приглашение. Это очень мило. Вы направляетесь на пикник?

— Я надеялась, что мы будем там обе. — Сьюзен взяла Эванджелину под руку. — Вы знаете, что я плохо ориентируюсь. Но скажите мне, что же вы обсуждали с матерью? Пожалуйста, не говорите, что меня скомпрометируют во время пикника. Она сегодня уже сообщила мне, что предстоит решающий день, но, откровенно говоря… я предпочла бы съесть пару сандвичей, прежде чем мое имя будет соединено с именем Лайонкиллера навсегда.

Похоже, что сегодня и в самом деле наступал решающий день. Эванджелина усилием воли заставила себя разжать зубы:

— Пожалуйста, перестаньте называть его Лайонкиллером. Я не думаю, что он убийца.

— Правда? — Сьюзен уставилась на нее. — У вас было видение? Или вы говорите это только потому, что подружились с ним?

Подружилась? Эванджелина проглотила свой безрадостный смех. Неужели друзья прижимают друг друга к стене и обмениваются страстными поцелуями, тая в объятиях друг друга? Разве друзья требуют друг от друга услуг в обмен на благодеяния и видений в обмен на свободу? Она покачала головой. Ее отношения с мистером Лайонкрофтом было трудно определить словами, но никак нельзя было назвать дружескими.

Чуть не задев подругу очками, Сьюзен наклонилась и прошептала:

— Как вы думаете, он нежный любовник?

Эванджелина споткнулась:

— Что?

Сьюзен еще больше понизила голос:

— Я не могу себе представить, чтобы такой бука и отшельник, как Лайонкрофт, мог обладать сноровкой в искусстве любви.

— Нежность не всегда предпочтительнее остального, — сказала Эванджелина. — Я хочу сказать, что… Случается, что мужчина хочет вас так сильно и отчаянно, что не может не прикасаться к вам, не может удержаться, чтобы не сжать вас в объятиях, и, несмотря на ваш слабый протест, прижимает вас к себе и целует до тех пор, пока вы не потеряете сознание. Я говорю об этом как о гипотезе.

Сьюзен содрогнулась:

— Звучит ужасно. Если определить это точно, разве вы не назвали бы это грубым?

— Это необузданная сила, — тотчас же ответила Эванджелина.

— Ну, кто бы пожелал чего-то подобного? — усмехнулась Сьюзен и покачала головой. — Главное ведь должно совершаться в спальне, Эванджелина. Лежа. Ночью. Когда свечи погашены. Вы закрываете глаза, он делает свое дело и, если вам повезет зачать наследников сразу же, оставляет вас в покое. И тогда вы можете ходить по магазинам и, может быть, в гости к подругам.

— Я не уверена, что это должно быть непременно так.

— Конечно, так. Матушка рассказывала мне, что все так и бывает. А у нее брачный опыт побольше, чем у меня и у вас.

— Так может быть, но…

Эванджелина закусила губу. Если они с мистером Лайонкрофтом не слишком подходят друг другу, то он и Сьюзен оказались бы и впрямь несовместимой парой, если Сьюзен осмелится на брак с человеком, вызывающим в ней ужас.

— Я хочу сказать, что, возможно, он не такой уж плохой, как вы думаете. Если вы выйдете за него замуж, — Эванджелину чуть не задушило это слово, — то станете членом его семьи, и он будет пользоваться своей силой, чтобы заботиться о вас, а не обижать. Я думаю, он человек такого сорта, кто будет яростно защищать свою жену. Если бы женщина могла заставить его пожелать ее…

— Но он не хочет меня! — воскликнула Сьюзен, преграждая дорогу Эванджелине. — Мать собирается вынудить его жениться на мне. И потому он не будет меня лелеять. Он меня сокрушит, уничтожит.

— Никого он не уничтожит. Не такой человек мистер Лайонкрофт. Его нельзя заставить сделать что-нибудь против воли, — сказала Эванджелина с надеждой. — Ваша мать знает, что он не женится, если сам не захочет.

Плечи Сьюзен поникли.

— Тогда как же я смогу поймать его?

— Вы и не сможете, — еле вымолвила Эванджелина. — То есть вам не следует пытаться, заманить его в ловушку. Как и ни одного мужчину. Вы можете только… — Ангелы небесные! Как ей продолжать этот разговор, от которого ее мутит? — …обольстить его.

Лоб Сьюзен прорезала морщинка.

— Как это обольстить?

— Просто будьте самой собой. Позвольте и ему быть самим собой. Разговаривайте с ним. Узнайте его получше. И тогда увидите, что это за человек, что у него внутри. — Эванджелина потянула ручку двери.

— Не знаю. — Сьюзен сделала шаг в сторону. — По-моему, это слишком сложно.

Эванджелина толкнула дверь и вышла в портик перед парадной частью сада.

Джейн Хедерингтон подскочила к ним с пылающим лицом и блестящими глазами.

— Как раз вовремя! Дядя послал меня за вами. Нас четверо на одеяле. Ну, пятеро, если брать в расчет близнецов по отдельности, чего никто не делает. Боюсь, что вам придется сидеть на другом, потому что оставшиеся места предназначены для дяди Лайонкрофта и для матушки. А третье одеяло для леди Стентон и Радерфордов. Вы видели мое украшение? Посмотрите! — Сияя, она указала на медальон на шее. — Этот медальон предназначен для портрета. И у меня будет еще новый гардероб. Я буду выглядеть такой же нарядной, как вы, мисс Стентон.

Эванджелина почувствовала себя исключенной из этой беседы и постаралась не показать, что уязвлена. Она не могла отрицать справедливости этих слов. Конечно, она не шла ни в какое сравнение с элегантной и всегда хорошо причесанной Сьюзен, будущей миссис Лайонкрофт. Сердце Эванджелины заныло.

— Идемте же. — Она подтолкнула Сьюзен локтем и попыталась сгладить нелюбезность своего тона: — Садитесь с ними, а я сяду рядом с мистером Тисдейлом, леди Хедерингтон и близнецами.

Ни при каких обстоятельствах она не согласилась бы сидеть рядом с Эдмундом Радерфордом, и теперь ухмылявшимся, когда он глядел на нее поверх края своей серебряной фляжки.

— Не знаю, — пробормотала Сьюзен, запинаясь, но Джейн уже тянула ее к квадрату красной ткани, где сидел мистер Лайонкрофт, погруженный в беседу со своей племянницей Нэнси.

Эванджелина, оставшись в одиночестве, направилась к дальнему уголку газона, где леди Хедерингтон прилагала отчаянные усилия, чтобы угомонить двух светловолосых девочек, похожих на два кружащихся волчка, и заставить сесть на одеяло. Это сулило веселье. Она любила детей.

К тому же она должна была разгадать тайну. И следовало начать с расспросов леди Хедерингтон. Если повезет, она сможет вычислить убийцу прежде, чем будет съедено последнее канапе, и как можно скорее покинет Блэкберри-Мэнор, чтобы больше никогда никто не видел и не слышал о ней.

Эванджелина мрачно улыбнулась, когда мистер Лайонкрофт встал, чтобы помочь Сьюзен сесть на одеяло. Если все сложится удачно, она сможет не присутствовать при грядущих свадебных торжествах.

А жаль.

Глава 17

Какого черта он оказался рядом с мисс Стентон, а не с мисс Пембертон?

Гэвин специально попытался рассадить всех так, чтобы разделить Нэнси и Дедушку Время и чтобы осталось место для Эванджелины, которая заслуживала того, чтобы вправить ей мозга, но в первую очередь он должен был извиниться перед ней.

В тот момент, когда он закончил усаживать это белесое разочарование во плоти, его взгляд натолкнулся на племянницу, с деловитым видом описывавшую круги по газону.

— Джейн, — выговорил он медленно, стараясь не показаться сердитым в день ее рождения, — ты передала мое поручение?

— Да, дядя Лайонкрофт.

— Точно в такой форме, как я его высказал?

— Да, дядя Лайонкрофт.

— Тогда какого черта это случилось?

— Пожалуйста, сядьте, вы оба! — крикнула Нэнси со своего места на одеяле. — То, что ты маячишь над головой мисс Стентон, нервирует ее.

Гэвин сверкнул на них обеих глазами, прежде чем сесть. Плевать ему было на то, что девчонка Стентон нервничает. Пусть себе нервничает.

Ему бы хотелось, чтобы она занервничала так сильно, чтобы встала и поменялась местами с мисс Пембертон. Ради этого он был готов опуститься на четвереньки и зарычать на нее как разъяренный лев.

Его тринадцатилетняя племянница плюхнулась на одеяло напротив него и запела:

— У меня день рождения, день рождения, день рождения! — Она открывала и закрывала медальон, висевший у нее на шее, и припевала: — Это мой день рождения, день рождения, день рождения!

— Хватит! — Нэнси бросила в сестру кусочек хлеба. — Мы все уже видели твой медальон. Дай нам спокойно поесть.

Губы Джейн высокомерно скривились.

— Ты просто завидуешь, потому что никто не попросил тебя позировать для портрета. Мы уедем задолго до твоего дня рождения.

— О-о, — перебила робко мисс Стентон, подаваясь вперед, чтобы рассмотреть медальон Джейн. — В Блэкберри-Мэнор приглашен портретист?

— Нет, — коротко и резко ответил Гэвин, надеясь прервать нить ее мыслей своей резкостью, прежде чем эта тема распустится пышным цветом.

Джейн уронила горшочек с мармеладом на колени и хмыкнула:

— Художник-портретист живет здесь, мисс Стентон. Это дядя Лайонкрофт!

У мисс Стентон отвисла челюсть, и она с ее узким личиком стала похожа на рыбу, ловящую ртом воздух. — Вы художник-портретист?

— Нет.

Он отщипнул кусочек хлеба и сунул в рот, чтобы не участвовать дальше в этом разговоре.

— Он обычно не пишет портреты, мисс Стентон. Вы видели пейзажи дяди Лайонкрофта? Они развешаны по стенам, — поспешила подхватить реплику Нэнси.

Девчонка Стентон продолжала смотреть, как задыхающаяся рыба:

— Вы художник-пейзажист? Вы написали… все эти… картины?

Он жестом указал на свой полный рот и принялся энергично жевать. Мисс Стентон явно была пустоголовой болтушкой. Он был готов съесть десять тонн хлеба, если бы это помогло ему избежать бессмысленной болтовни.

— Мама говорит, что он всегда и во всем был талантлив, — добавила Джейн, намазывая мармелад на хлеб, — будь то фехтование, или скачки, или что-нибудь другое.

Девица Стентон продолжала пялиться на него с разинутым ртом.

— У меня замечательная идея! — закричала Джейн, роняя намазанный мармеладом липкий хлеб на колени и хлопая в ладоши. — Вам надо попросить дядю Лайонкрофта написать ваш портрет! Дядя Лайонкрофт, вы ведь напишете портрет мисс Стентон?

Гэвин проглотил хлеб так быстро, что чуть не подавился крошками.

— Нет.

Девчонка Стентон внезапно обрела дар речи.

— А как насчет мисс Пембертон? — спросила она, и подозрительный блеск в глазах шел вразрез с невинным тоном. — Ее портрет вы написали бы?

Он так яростно уставился на девчонку Стентон, что она побледнела и отвела глаза, но это продолжалось мгновение. Конечно, он был готов написать портрет мисс Пембертон. Сейчас у него в студии всего один неоконченный портрет. Но его увлечение не имело никакого отношения к этой чертовой девчонке Стентон. Какая ошибка природы!

А где же, в конце концов, мисс Пембертон? Все еще здесь. Сидит между близнецами, подает Роуз корзинку с фруктами, смеется чему-то, сказанному Тисдейлом. Неужели этот глухой старый пень ухитрился рассмешить ее?

Почему бы ей не посмотреть в другую сторону? Разве она не чувствовала на себе его взгляды? Если он будет смотреть еще более пристально, то может прожечь дыру у нее в затылке. В ее роскошной, всегда всклокоченной гриве. Господи, ну есть ли на свете женщина, способная выглядеть столь восхитительно растрепанной, будто только что поднялась с постели? И эта томная манера так медленно поднимать глаза и тайно бросать взгляды на него… Где же эти тайные взгляды сейчас? Он жаждал ее взглядов! Это было наименьшее, что она могла сделать, когда он не сводил с нее глаз.

И вот теперь она снова смеется. Тисдейл не мог заставить ее отвлечься. Она специально сводила его с ума. Почему она предпочла ему старую развалину, стоящую одной ногой в могиле?

Но главное, что она здесь. Разве не так? Как его сестра и племянницы. Все улыбались. Все смеялись.

— Верно, дядя Лайонкрофт? — спросила Нэнси слишком громко, будто уже не раз повторяла свой вопрос.

— Гм, верно, — пробормотал он, не сводя глаз с головы мисс Пембертон.

Джейн разразилась неудержимым смехом.

— Я же говорила, что он не слушает! Она сказала, что в доме пожар, дядя Лайонкрофт. Нэнси сказала, что дом горит, а ты, дядя Лайонкрофт, ответил «верно».

«Она сказала… ты ответил…»

Мисс Стентон пришлось хлопнуть Джейн по спине, чтобы та могла снова вздохнуть.

Гэвин бросил на всех троих мрачный взгляд.

Что имела в виду мисс Пембертон, когда сказала, что прикосновение к нему не вызывает у нее видений? Это было чем-то особенным? Это не было единственной причиной того, что она могла терпеть его общество? Было ли это признаком интеллектуального иммунитета? Потому что он был совершенно уверен в том, что готов умереть здесь, на этом месте, если единственное, что давало ей возможность терпеть его прикосновения, было то, что он не вызывал у нее видений.

Не собирается ли она прощупать всех присутствующих мужчин, чтобы найти другого, способного дать ей наслаждение без видений? Гэвин не смог бы этого вынести. Он уже был готов пресечь такое внимание к ней со стороны других мужчин. Он бы…

— Дядя Лайонкрофт!

— Что?

О Господи! Он уже шагах в десяти от, своего места и направлялся к ней.

Он способен влепить пощечину этому семидесятилетнему донжуану. Черт возьми!

Нет, этого делать не следовало. Лучше сесть на место и снова приняться за еду. Съесть чего-нибудь и выпить вина. Откровенно говоря, он бы лучше поменялся местами с Джейн, чтобы вообще не видеть мисс Пембертон, а иначе мог бы натворить черт знает что! К счастью, мисс Пембертон не заметила, как он рванулся с одеяла, на котором сидел, и ринулся к ней. Она была слишком занята. Она болтала с Тисдейлом и смеялась.

Черт возьми… Похоже, этому пикнику суждено длиться до бесконечности.

Не важно, скольких усилий от нее потребовалось, чтобы продолжать не смотреть в ту часть сада, где сидел Лайонкрофт. От Эванджелины, конечно, не укрылось то, что он поднялся на ноги, поменялся местами с именинницей и снова сел. Теперь он был обращен к ней спиной. Она, видимо, слишком бурно отреагировала на это, вообразив, что за этой переменой места крылось что-то личное. Теперь он сидел рядом со Сьюзен и гораздо ближе и интимнее, чем прежде, оттеснив своих племянниц на противоположную часть одеяла.

Эванджелина никогда бы не стала советовать Сьюзен, как вызвать к себе интерес мистера Лайонкрофта, если бы хоть на секунду поверила, что той удастся добиться успеха.

Эванджелина в сотый раз отвела взгляд. Если произошла ошибка, то в этом была целиком и полностью ее вина. Именно она вдохновила на это Сьюзен. Если бы она могла оказаться рядом с Лайонкрофтом… О, да какое значение это могло иметь теперь? Как только Эванджелина уедет, а она непременно уедет, как только у нее будут возможность и средства это сделать, леди Стентон ринется на него и прикует к нему Сьюзен прежде, чем он успеет произнести «Отче наш».

— В чем дело? — спросила леди Хедерингтон, подаваясь вперед. Лицо ее было обеспокоенным.

— Ни в чем, — пробормотала Эванджелина, смущенная тем, что ее застали врасплох, мечтающей о ком-то, кому не суждено было принадлежать ей.

Она неуверенно потянулась к своему бокалу. Почему она не могла проспать все это торжество, как мистер Тисдейл?

Леди Хедерингтон нахмурилась:

— Дело в моем брате?

Эванджелина поперхнулась, глотнув вина:

— Э… что?

— Вы улыбаетесь близнецам, болтаете со мной и выглядите счастливой, довольной и занятой, а минутой позже бросаете взгляд через плечо, и вот ваше лицо искажается ужасной гримасой, будто вам под кожу загоняют иголки. Это все равно, как если бы он… так сказать… Не могу не предположить, что, быть может, вы разделяете…

— Ничего подобного, — вспыхнула Эванджелина и закрыла глаза, чувствуя, как ее лицо обдало жаром при виде скептического выражения лица леди Хедерингтон. — Ничего подобного.

— Понимаю. В таком случае, думаю, вам неинтересно узнать, что он бросает на вас взгляды так же часто.

— Он что?

Эванджелина чуть не свернула шею — так стремительно она обернулась. И замерла, заметив, что он смотрит на нее.

Его жаркий взгляд сцепился с ее взглядом, и они смотрели друг на друга, пока ее дыхание не стало неровным. Его губы шевелились. Он что-то едва слышно произносил одними губами. Что он говорил? Она не могла разобрать. Она не могла даже думать об этом.

Вид этих губ воскресил в ее памяти его поцелуи, которые ей не суждено было больше испытать, поцелуи, которыми скоро он будет обмениваться со Сьюзен. Может быть, он смотрел на Эванджелину только затем, чтобы она заметила, что он сидит рядом со своей будущей женой. Проведя полдня со Сьюзен, он, вне всякого сомнения, заметил огромную разницу между Эванджелиной и леди из высшего общества.

Ужасно было представлять другую женщину в его объятиях, ощущающую жар его плоти. Вот его щетина царапает ее кожу…

Постойте! Эванджелина покосилась на него. Нет, он побрился. Еще утром на его щеках темнела щетина, и одет он был не слишком тщательно, но сейчас, чисто выбритый, походил на самого модного из светских денди.

Почему? Хотел казаться модным? С каких это пор? С того момента как решил провести день рядом со Сьюзен? Они оба принадлежали к высшему свету, но не Эванджелина.

И все же! Утром, заросший щетиной, он выглядел более естественным. Теперь же он прятал свое нутро за безупречной внешностью и лоском, должно быть, для того, Чтобы следовать нелепому диктату светского общества.

Теперь и поцелуи его, вероятно, были бы другими. В них не было бы нежности его губ, смягчающей прикосновения жесткой щетины, будто оставляющей ожог на коже.

Теперь следующей, кто узнает вкус его поцелуев и будет разделять их с ним, окажется Сьюзен.

Эванджелина откинулась назад, чтобы видеть леди Хедерингтон. Ее глаза затуманились всего на мгновение, а потом взгляд снова сфокусировался на графине.

— Если он снова посмотрит на меня, — сказала Эванджелина смущенно, стараясь не сморгнуть, — не говорите мне. Я предпочитаю не знать.

Если леди Хедерингтон и сочла эту реплику странной, то виду не подала. Она больше ни слова не проронила по этому поводу и позволила Эванджелине остаток ленча провести с неуемными близнецами.

Не в первый раз Эванджелина пожалела, что у нее нет сестры. Нет кого-то, с кем она могла бы играть, смеяться или поддразнивать. С сестрой она могла бы сбежать от отчима, вместо того чтобы совершить этот побег в одиночку. Одиночество есть одиночество. Вопреки собственному решению и воле, она оглянулась через плечо и содрогнулась, увидев, что мистер Лайонкрофт и Сьюзен глубоко погружены в беседу. И они-то не выглядели одинокими. О, почему, почему она сама не заняла это место, когда оно пустовало, если так сильно этого хотела? Потому что самопожертвование делало ее лучше? Ба! Самопожертвование никого не могло сделать благороднее, а ее сделало еще и одинокой. Обладать таким даром, как у нее, само по себе было тяжким бременем, но это бремя станет еще тяжелее после того, как она уйдет и обречет на одиночество единственного мужчину, с которым могла быть женщиной, а не ведьмой.

О! Он повернул голову. Эванджелина сделала резкое движение и снова занялась близнецами, и это продолжалось до тех пор, пока слуги не пришли убирать остатки пиршества.

— Пора, пора! — закричала Джейн, выплясывая то вокруг одного одеяла, то вокруг другого, хлопая в ладоши и смеясь. — Вы все, давайте удалимся от деревьев! Пора запускать змеев!

Сьюзен, приблизилась к ее одеялу как раз в тот момент, когда Эванджелина поднялась на ноги.

— Ну, — услышала Эванджелина собственный кислый голос, будто издалека, — как все прошло?

— Скучно.

— Скучно? — повторила Эванджелина недоверчиво. — В каком смысле? Разве, вы не разговаривали?

Сьюзен подняла бровь.

— Полагаю, да.

Эванджелина сжала руку в кулак. Она ждала более подробного рассказа, но, не дождавшись, нетерпеливо опросила.

— Что он говорил?

— По большей части говорил «нет». — Сьюзен широко раскрыла глаза. — Похоже, это его любимое слово.

— Вы не воспользовались моим советом? Не попытались узнать о нем побольше?

Эванджелина ждала ответа затаив дыхание.

— Гм. — Сьюзен бросила на нее оценивающий взгляд. — Я узнала только, что он художник и им написаны все пейзажи в Блэкберри- Мэноре.

Эванджелина изумленно округлила глаза:

— А вы не знали? Я была уверена, что вам это уже известно.

— Откуда? — Лоб Сьюзен прорезала морщинка. — Не знаю. Что-то в выражении его глаз, когда я его спросила, не напишет ли он ваш портрет…

— Не напишет ли он мой… Господи, Сьюзен, что за странный вопрос!

Губы Сьюзен изогнулись в лукавой кошачьей улыбке.

— Вы уверены, что не питаете к нему нежных чувств?

— Я?.. — Эванджелина отчаянно покачала головой. — Нет. Я… я скоро уезжаю.

— Это не ответ. Вы можете питать к нему нежные чувства, даже если и не выйдете за него замуж, а я могу выйти за него, не испытывая к нему нежности. О, не корчите гримас! Я знаю, что вы верите в брак по любви. Но если это избавит меня от необходимости жить с матерью и вместе с тем даст возможность бывать в обществе, то это как раз то, что я должна сделать. Поверьте мне, если бы был другой выход, я не стала бы преследовать его.

— Но почему? — Эванджелина наблюдала уголком глаза за Лайонкрофтом. — Кто бы отказался обладать таким мужчиной?

Сьюзен вздохнула:

— Ни на секунду не могу себе представить, чтобы Лайонкил… Лайонкрофт заинтересовался мной. Я подозреваю, что и тридцать лет брака не изменили бы этого. Если представить хоть на секунду, что меня снова приняли бы в общество без такой жертвы, я бы…

— Прикоснитесь ко мне. — Эванджелина протянула к ней руку ладонью вверх.

Сьюзен недоуменно заморгала:

— Что?

— Дайте мне руку, — настаивала Эванджелина. — Сейчас же!

— Но вы ведь…

— Да, знаю. И все же попытайтесь. Может быть, я увижу вас в обществе. Может быть, вы встретите человека, который придется вам по душе и который безумно влюбится в вас.

Мужчину, не похожего на мистера Лайонкрофта.

«Я хочу увидеть Сьюзен в обществе без мистера Лайонкрофта. Сьюзен в обществе без мистера Лайонкрофта. Сьюзен в обществе без мистера Лайонкрофта».

Сьюзен нерешительно приложила пальцы к руке Эванджелины.

Десятки хорошо одетых леди и джентльменов толпятся в роскошном театральном вестибюле, кое-кто из них цедит вино маленькими глоточками, другие поправляют платочки в карманах жилетов или полируют стекла биноклей.

Затянутая в перчатку рука Франсины Радерфорд наносит пощечину Сьюзен с такой силой, что с той слетают очки.

Сьюзен подносит к щеке руку, оставляя на полу разбитые очки:

— Я… я…

— Лгунья, — возглашает Франсина. К ногам Сьюзен летит скомканная бумажка.

— Мисс Стентон, я не могу потворствовать столь недостойному поведению. Теперь, когда я знаю, что вы доносчица и любительница скандалов, не сомневаюсь в том, что никто из приличных светских людей не потерпит вашего присутствия здесь.

Высоко задрав нос, Франсина поворачивается и удаляется сквозь расступающуюся толпу.

Сьюзен отнимает дрожащую руку от горящей щеки и поворачивается к ближайшей соседке. Молодая леди опускает глаза и делает вид, что не замечает Сьюзен. Сьюзен поворачивается к другой, к третьей, к четвертой. Одна за другой они отворачиваются от нее…

Эванджелина отдергивает руку. Лицо Сьюзен выражает уныние.

— Больше никаких светских вечеров? — спрашивает она обреченно. — Я же говорила вам, что Лайонкрофт — мой последний шанс.

— Не важно, — слабо возражает Эванджелина. — Пожалуйста, скажите мне, что этот ужасный выпад против вас Франсины Радерфорд был в прошлом. Это было в опере? Да?

Сьюзен отворачивается и двигается по траве.

— Это положило начало светскому скандалу, о котором я упоминала. Я заметила ее флиртующей и милующейся с кем-то, кто не был ее дражайшей половиной. И кому-то рассказала об этом.

Эванджелина была вынуждена бежать, чтобы нагнать ее.

— Ангелы Господни, Сьюзен! Похоже, вы разрушили несколько жизней.

— Знаю. Я даже попыталась разрушить свою. — Она ускорила шаг. — Я не хочу обсуждать свое прошлое постыдное поведение. Теперь я стала другой. Пойдемте запускать змеев?

Минуту спустя Эванджелина последовала за Сьюзен на тот участок газона, где еще оставалось несколько змеев.

— Знаете, — сказала она, когда Сьюзен взяла желтого змея из кучи лежавших на траве. — Я полагаю, что и Лайонкрофту неприятны постоянные напоминания о его прошлых грехах.

Сьюзен резко повернулась к ней:

— Знаете что? Если вы думаете, что могли бы стать образцовой женой для Лайонкиллера, то можете брать его. Он как раз направляется к нам, и я, черт возьми, уверена, что не ради меня.

— Он видит не меня, — сказала Эванджелина, простирая руки вперед. — Он видит только мой дар. Как и все остальные. Как только он узнает правду, я перестану быть Эванджелиной и стану для него просто посторонней девушкой, способной впадать в транс и видеть то, что недоступно другим. Я никогда не буду для него нормальной женщиной. А вы можете…

Но Сьюзен уже удалялась со змеем в руке, не добавив больше ни слова.

Глава 18

— Почему вы не сели рядам со мной? Проклятие! Он вовсе не это собирался сказать.

Мисс Пембертон медленно-медленно повернулась, пока наконец не оказалось, что она смотрит прямо ему в лицо из-под этих темных густых ресниц. И это было все, что Гэвин мог сделать, чтобы удержаться от соблазна встряхнуть ее, поцеловать, а потом перекинуть через плечо и убежать с добычей в дом.

— Дело в том, — начал он и запнулся.

Право же, был, наверное, способ не сказать того, что он только что сказал. Так к чему было фальшивить и что-то придумывать?

— Я сохранил для вас место, — признался он. — Я рассчитывал на ваше общество.

По лицу ее мгновенно промелькнуло какое-то неуловимое выражение и тотчас же исчезло.

— Разве вам не было приятно общество Сьюзен?

— Что это сегодня происходит? — спросил Гэвин. − Вы спрашиваете о ней, она о вас…

— Сьюзен спрашивала обо мне?

Вопрос был вполне невинным, но в выражении лица мисс Пембертон было что-то особенное.

— Я сказал, что… А впрочем, не важно.

Гэвин опустился на колени перед несколькими еще остававшимися змеями. Она опустилась рядом с ним.

— Вы хотели сказать о портрете? Но разве есть что-то не важное для вас, если это касается живописи?

Он стиснул зубы:

— Зачем спрашивать, если вы уже знаете?

Она бросила на него взгляд искоса.

— Вы же заполнили весь дом своими полотнами. Значит, это очень важно для вас.

— Я люблю писать пейзажи… Возьмите змея.

Гэвин поднялся на ноги.

— Что? — Она склонила голову, все еще стоя на коленях, и подняла к нему лицо.

— Выберите змея, мисс Пембертон. — Он сглотнул, почувствовав, как брюки вдруг стали ему тесны. — Пожалуйста.

— Зачем?

— Так мы будем выглядеть, будто собираемся запускать змеев, а не… ссоримся. Ради Бога, почему с вами всегда так трудно разговаривать?

— Разве?

— Все черти ада!

— Я подумала, что вы хотите сидеть рядом со Сьюзен.

Гэвин наклонился, схватил змея и отошел от нее на несколько шагов.

— Почему бы, черт возьми, я этого захотел? Эванджелина рассеянно копалась в куче бумажных змеев.

— Она богата, красива, настоящая светская леди, она…

— Не похожа на вас.

Ее плечи поникли.

— Нет, совсем не похожа.

Гэвин уронил своего змея. Он подошел к мисс Пембертон, заставил подняться на ноги и схватил за плечи.

— Будь мы здесь одни, я бы убедительно показал вам, что вы действуете на меня так, как девчонке Стентон и не снилось.

Она покраснела, рванулась от него и занялась змеями.

— Но мы не одни.

Он рассмеялся:

— Положите этого змея, и я отведу вас в другое место, где мы будем одни.

— Перестаньте вынуждать меня думать об… этом.

— Мм. Меня приводит в восторг то, что я заставляю вас думать об этом. Не будете ли так любезны пояснить, что вы подразумеваете под «этим»? Возможно, мы сможем это выяснить.

Она бросила на него взгляд, который, должно быть, считала гневным, но глаза ее, потемневшие от страсти, говорили нечто совсем иное.

Ее взгляд затуманился.

— Какой в этом смысл? Так или иначе я скоро уеду.

— Тем больше в этом смысла, — сказал Гэвин, и в голосе его появились хрипота и бесшабашность, с которыми он не мог совладать.

Она покачала головой:

— Я хотела бы уехать сегодня же.

— Сегодня? — спросил он придушенным голосом и закашлялся. Если она предпочитает говорить об отъезде, а не о любви, прекрасно. Он может в любом случае помочь ей, — Вам не приходило в голову, сколько из этих неблагодарных хотело бы, чтобы меня повесили вместо виновного?

— Это может быть кто угодно. — Она сделала шаг и оказалась стоящей спиной к нему. — Кроме нас.

— Кроме нас, — едва слышно согласился Гэвин. Она была так близко… Ему хотелось дотянуться до нее, схватить ее в объятия, прижать к себе. Но это не сулило ничего, кроме скандала. Он сделал шаг в сторону.

— А также детей. И Роуз. − Она повернулась к нему, протягивая ярко-оранжевого змея, и нахмурилась:

— Я не вполне уверена.

— Я сказал вам… Не могу представить сестру в роли убийцы собственного мужа. — Он принялся разматывать многофутовую веревку.

Мисс Пембертон, щурясь, смотрела на него.

— Но я имела в виду не ее!

Он остановился.

— Но не моих же племянниц! Может, близнецы огрели негодяя своей куклой?

Он покачал головой, рассмеялся и пробежал вперед несколько ярдов, пока свежий осенний бриз не подхватил оранжевого змея и не поднял в воздух.

Она пробежала несколько шагов рядом с ним, глядя, как змей взмывает в, небо. Потом добавила:

— Нет, не близнецы… Нэнси.

Он остановился:

— Нэнси?

— Подумайте об этом.

Мисс Пембертон вырвала у него из рук веревку, позволив бобине крутиться, а веревке разматываться, подчиняясь дуновению ветра.

— Она могла избавиться от отца по той же причине: он ударил ее мать. А как насчет гувернера-француза?

Гэвин заложил большие пальцы за пояс.

— А что насчет гувернера?

— Лорд Хедерингтон отослал его, потому что его дочь влюбилась в него. — Мисс Пембертон рванулась вперед, чтобы выровнять змея. — Он похитил сердце и поцелуй его дочери.

Гэвин пустился за ней:

— Хорошо, если только это. Иначе я сам бы наказал мерзавца.

— Точно так же реагировал и лорд Хедерингтон, — бросила она через плечо. — Как, вы думаете, могла к этому отнестись молодая влюбленная женщина?

— Но убивать из-за этого? — Гэвин нагнал ее, обнял за плечи, потом повернул лицом: к племяннице: — Посмотрите на нее. Она запускает змея. Точно так же, как мы. — Он вырвал катушку с намотанной на нее веревкой у нее из рук. — Признайте, что Нэнси не выглядит виноватой.

Но как только он это произнес, вспомнил сцену на лестнице.

Мисс Пембертон смотрела на него, выжидательно подняв бровь:

— Неужели? — Она остановилась и прижала руку к груди. — Сьюзен ее видела. В ту ночь. Она кралась в свою комнату.

Он отпрянул от нее:

— Как выяснилось и как мы все утверждали, ни один из нас не был в это время в постели. Но это ничего не доказывает.

И снова он увидел Нэнси испытывающей судьбу, стоя на лестничной площадке… Но нет, конечно, это была невинная игра, фарс, и это легко можно было объяснить.

Мисс Пембертон шагнула к нему и положила руку на плечо:

— Я подслушала ее на следующий день. Она разговаривала с сестрами. Сказала, что если кто-нибудь спросит, где она была, они должны ответить, что весь вечер она провела в детской.

— Я все-таки не думаю, что она убийца. — Гэвин потянул за бечевку и рванул змея так, что тот поймал ветер. Змей нырнул и взмыл снова, заставив Гэвина пробежать несколько ярдов. Наконец ветер подхватил змея и поднял в небо.

Когда Гэвин остановился, мисс Пембертон все еще была рядом.

— Почему бы вам не выяснить точно, кто на самом деле сделал это? — Он потянул за бечевку. — Если нам не удастся уличить преступника, то, вне всякого сомнения, это деяние припишут мне. И может, вы предвидите это и потому так стремитесь покинуть меня?

Сердце ее пропустило несколько ударов, прежде чем она ответила:

— Моя главная цель — сбежать от отчима.

Он переключил внимание на ныряющего вниз оранжевого змея.

— А вторая? — спросил он, задержав дыхание.

— Использовать свой дар.

Всегда и везде этот проклятый дар! Она или не понимает, что он погибнет без нее, или ей просто все равно. Он не знал, что хуже, ибо и то и другое было более чем скверно.

— Так почему бы вам не использовать его сейчас? Она бросила на него раздраженный взгляд:

— Он предназначен не для того, чтобы узнавать тайные мысли и раскрывать преступления.

— Тогда для чего же?

— Чтобы помогать обездоленным.

— А разве я не вхожу в их число, если меня могут повесить за преступление, которого я не совершал?

— Я имею в виду по-настоящему обездоленных.

— Так что со мной не так?

— Что с вами не так? Вы угрозами вынуждаете меня помогать вам.

— О, значит, если бы я просто попросил вас доказать мою невиновность, вы бы мгновенно это сделали?

− Да!

— Я вам не верю.

Он бросил моток бечевки на землю, схватил ее за плечи и подался вперед, так что их носы едва не соприкоснулись.

— Есть нечто такое, чего вы мне не говорите, и я хочу знать, что это, — настаивал он, не повышая голоса. — Почему вы используете свой дар свободнее по отношению к одним людям, чем к другим?

Мисс Пембертон сверкнула на него глазами. Лицо ее окаменело, но она не пыталась вырваться.

Он подался еще ближе к ней и выдохнул, касаясь ее щеки:

— Ладно. Тогда ответьте мне, почему вы вообще используете этот свой талант.

— Потому что, — огрызнулась она, — я неотделима от него. И, чего бы я ни хотела, этот дар со мной как проклятие.

Она испустила глубокий трепетный вздох и содрогнулась в его объятиях:

— Я могу использовать его только по отношению к людям, выбранным мной по моим собственным причинам. Моя свобода выбора — единственное, что делает его переносимым, единственное, что делает жизнь с таким проклятием возможной. Это единственное проявление моей свободной воли.

— Гм… — послышался нервный женский возглас. — Я вам помешала?

Эта вечно вызывающая раздражение девчонка Стентон!

— Да, — рявкнул Гэвин. — Да, вы помещали. Уйдите!

Девчонка Стентон отшатнулась, но мисс Пембертон вырвалась из его объятий и убежала.

Гэвин руководил сбором змеев и приглашал всех на другой склон холма, где были расположены воротца для игры в шары.

Запуск змеев поднял дух его гостей, и для него оказалось невозможным вырваться и скрыться от их блестящих глаз и разгоряченных лиц и нескончаемой болтовни о хорошем ветре и капризных змеях.

И тогда Гэвин понял, что они вовсе не просто болтают чепуху, но обращаются к нему, улыбаются ему. Они включают его в свой круг. Говорят ему добрые слова. Буквально втягивают его в свою компанию, окружая своим искрящимся весельем и разговорами о том, какого цвета змей лучше всего смотрится на фоне синего неба и кто ухитрился продержать своего змея в воздухе дольше.

Светловолосая девочка ростом ему по грудь бросилась к нему в объятия, сжала его руку и потащила в толпу гостей.

— Я так тебе благодарна, дядя Лайонкрофт! Это мой лучший день рождения! За всю жизнь! О, погляди! Это те самые молотки, которыми мы будем бить по шару? Какие цвета! Я могу выбрать любой? Я хочу розовый. Нет, желтый. А ты какой выберешь?

— Джейн, — ухитрился он прервать ее болтовню, — мне все равно, какого цвета будет мой молоток, потому что у меня нет предпочтений. И ты можешь брать любой, какой, тебе нравится.

— О! Правда? Тогда я возьму розовый. Он красивый. Это так весело! Я никогда прежде не играла, в пэлл-мэлл. Могу я играть в твоей команде?

— Нет, — послышались два тонких голоска.

Из засады выскочили близнецы и каждая ухватила его за ногу.

— Мы команда дяди Лайонкрофта.

— Вы своя собственная команда, — пояснил он, безуспешно пытаясь двигаться, в то время как пятилетние малышки висели у него одна на правой, другая на левой ноге. — В игре пэлл-мэлл игроки не делятся на команды. Каждый игрок берет деревянный молоток и шар, и все по очереди загоняют шары в воротца.

— А что такое «воротца»? — хором закричали близнецы.

— Видите металлические обручи, выступающие из травы? Это и есть воротца. Могу я теперь завладеть собственными ногами?

Малышки отпустили его и побежали выбирать молотки. Они схватили самые яркие и снова бросились к нему, волоча молотки за собой и оставляя борозды на газоне. Гэвин подумал, что едва ли это понравится его садовнику, но поймал себя на том, что впервые за долгие годы у него появилось желание расхохотаться от души. Но он опустился на колени, чтобы оказаться вровень с близнецами, а потом запрокинул голову и рассмеялся.

И все же его смех не остался незамеченным. Мисс Пембертон посмотрела на, него, и тотчас же отвернулась. Девчонка Стентон уставилась в упор, будто у него вдруг отросла еще одна голова. Бенедикт и Франсина Радерфорд переводили взгляд с него на примятый газон, а потом на близнецов и сами не удержались от смеха. Роуз посмотрела на него с бледной полуулыбкой и задумчивым выражением в глазах.

Он поднялся на ноги, кратко объяснил девочкам правила игры и направил их к первым воротцам, чтобы они могли нанести удары по шару.

— Не забывайте, — напомнил он и наклонился помочь как следует размахнуться, — то, что я вам помогаю, не означает, что мы одна команда.

Они уронили свои молотки и бросились через газон, поддавая ногами в сапожках шар, чтобы придать ему большую скорость.

— Ты слишком добр к ним, — послышался за его спиной неуверенный голос подошедшей Нэнси — Домой они вернутся избалованными и испорченными.

Он усмехнулся:

— А для чего же дядя?

Нэнси фыркнула и изменила позу:

— Я тебя предупредила. Теперь ты вошел в роль и стал любимым дядюшкой.

Он уставился на нее, не произнося ни слова, пока она брала свой первый шар.

Любимым дядюшкой? Он? Все, что он сделал, — эта поговорил с ними. Поддразнил. Немного поиграл. Он оглянулся на оживленную смеющуюся толпу гостей. Неужели он сам заключил себя в заточение по собственному выбору, отстранившись от равных ему по положению людей, и они терпели его общество многие годы, а он не потрудился приблизиться к ним?

Он поискал глазами Эванджелину. Ему надо было подойти к ней и извиниться за свой шантаж.

— Снова предаешься идиотским мечтаниям, Лайонкрофт?

Эдмунд ухмылялся, глядя на него поверх серебряной фляжки.

— Я не предаюсь мечтаниям.

По крайней мере он на это надеялся.

— Можешь сказать это любому, кто смотрел на тебя во время еды. Да, впрочем, все это видели. Готов поспорить, что, если бы нас не было рядом, ты бы задрал юбки этой девчонке Пембертон прямо здесь, на траве.

Гэвин вышиб фляжку из его рук:

— Упомянешь ее юбки снова, и я сотру ухмылку с твоей физиономии вот этим молотком.

Эдмунд упал на землю и схватил свою откупоренную фляжку.

— Эй, полегче! — Он шарил пальцами по траве в поисках крышки. — Я не знал, что дело обстоит так серьезно.

— Теперь знаешь.

Гэвин отвернулся, с силой ударил по шару и загнал его в воротца, потом направился к мисс Пембертон.

Если она и заметила его приближение, то виду не подала. Вместо того чтобы повернуться к нему, она все свое внимание сосредоточила на шаре, нанесла удар и отвела молоток назад.

— Прошу прощения, — обратился он к ней.

Молоток мисс Пембертон рванулся назад, чуть не задев его лица. Он поймал его, пока тот не выбил ему зубы, сделал шаг вперед и вручил его ей.

Она смотрела прямо на него:

— Вы что-то сказали?

— Прошу прощения, — повторил он. — Вы правы. Мне следовало попросить вас. Вы поможете доказать мою невиновность?

Она нахмурилась, моргнула. Лицо ее вдруг просветлело.

− Да.

— Благодарю вас.

Он отошел в сторонку, чтобы не мешать ей нанести удар, затем последовал за ней, когда она пошла взять шар.

— Есть у вас другие подозреваемые? Я хочу сказать, кроме моей сестры и племянницы? Может, кто-то другой?

Она подняла бровь:

— Вы намекаете на то, что они могли нанять убийцу и что это меньшее зло, чем убить самим?

— Конечно, нет. — Он подошел ближе и понизил голос: — Скорее я склоняюсь к мысли, что если бы слуга взял дело в свои руки, то он мог бы это сделать, не советуясь с Роуз или Нэнси.

Мисс Пембертон наклонилась к молотку:

— Джинни?

— А почему бы и нет? Она могла бы мстить за свои обиды и унижения, так же как и за госпожу.

Хмурясь, она покусывала нижнюю губу.

— Это возможно. Но если даже это Джинни, то она могла действовать по чьему-либо приказу. Вы готовы принять такую версию?

Он сверкнул на нее глазами:

— Не думаю, что…

— Дядя Лайонкрофт! — позвала его Нэнси с другой стороны газона. — Иди сюда. Твоя очередь!

— Я вернусь, — предупредил он Эванджелину, прежде чем пуститься за шаром и размахнуться молотком.

Нэнси зажала свой молоток под мышкой и захлопала в ладоши:

— Отличный удар, дядя Лайонкрофт.

— Я делаю это немножко лучше, чем ты воображала, — поддразнил он, поднимая бровь и указывая на Тисдейла. — А что случилось с его молотком? Забыл, где его оставил?

— Он бьет по шару тростью. Есть правила, запрещающие это?

Он склонился над молотком:

— Есть правила, запрещающие маленьким девочкам выходить замуж за старых дураков.

Нэнси ответила хмурым взглядом:

— Я не маленькая девочка.

— Но ведь Тисдейл — старый дурак.

— Ну да.

— В таком случае зачем ты его подцепила?

— У меня от него с души воротит, — возразила Нэнси.

Гэвин изумленно поднял брови:

— Но я слышал, как ты говорила о нем с Роуз. В детской. Ты сказала, что он посвящал тебе стихи и собирался сделать предложение…

— Не он! — Нэнси испустила глубокий вздох. — Месье Лефевр. Мой учитель… французского. Но у нас ничего не было. Папа отреагировал слишком бурно.

Ее учитель французского. Так и сказала мисс Пембертон.

— В ночь, когда умер твой отец, — спросил он резко, — после танцев ты пошла прямо к себе в спальню?

— Нет, я… — Она заморгала, отвела глаза, посмотрела в сторону, мимо него. — Я зашла в детскую навестить сестер. Мне надо идти. Сейчас моя очередь.

Когда племянница убежала от него, Гэвин направился к мисс Пембертон.

— Нэнси рассказала мне о своем учителе французского. Почти рассказала. Но якобы там не было ничего серьезного, и Хедерингтон принял все слишком болезненно.

Мисс Пембертон медленно кивнула, подняла молоток, но ограничилась тем, что сказала:

— Гм.

— Гм? — недоверчиво повторил Гэвин. — Прошу вас, дотроньтесь до нее! Я хочу знать, что этот француз с ней сделал! Не обесчестил ли он ее! Господи помилуй! Ей ведь всего семнадцать. Идите и узнайте…

— Опять вы за свое: приказываете мне! Хочу сказать вам, мистер Лайонкрофт, что люди гораздо охотнее помогают тем, кто просит о помощи, а не тем, кто требует ее.

Она схватила молоток и направилась подальше от него.

Чудесно! Он снова ухитрился настроить против себя своего единственного союзника.

— Если хочешь знать мое мнение, — послышался за его спиной бесстрастный голос Роуз, — то тебе необходимо поработать над своей манерой ухаживания, Ромео.

— А что касается моего мнения, — парировал Гэвин, — то могу сказать, что тебе необходимо было заранее побеспокоиться о судьбе Нэнси, и тогда ты не получила бы оплеуху от своего мерзавца муженька. Что делать девочке, если ее выбор ограничен, с одной стороны, выжившим из ума мешком с костями, а с другой — бродячим учителем французского? Ей следовало бы находиться в бальном зале Лондона и выбирать из числа завидных и образованных женихов, у которых все зубы во рту.

У Роуз приоткрылся рот.

— Ты ничего об этом не знаешь!

— А почему? Ты возвращала все мои письма, а не я твои. А потом являешься сюда и ждешь, что я помогу тебе сосватать ее за этого старого селадона? И где же состоится свадьба: возле его семейного склепа, чтобы он мог прямо скувырнуться в яму, когда церемония закончится?

— Осел. — Ее руки, покоившиеся на бедрах, сжались в кулаки. — Мне не следовало приезжать к тебе.

— Значит, это я осел, — фыркнул он презрительно. — Это ни для кого не новость. Хедерингтон тоже был ослом и в конце концов получил то, что ему причиталось. Мне следует опасаться той же участи?

— Я не убивала мужа, — зашипела Роуз, — но тебя прикончила бы с наслаждением…

— Ничуть в этом не сомневаюсь.

— Гм, прошу прощения, — послышался голос мисс Стентон. — Вы оказались на пути моего шара.

Гэвин пнул его, чтобы он не мешался под ногами.

— Гм, вполне справедливо, — пробормотала мисс Стентон. — В таком случае я ударю по нему и избавлю вас от него.

Он зашагал в ту сторону, куда отбросил шар девчонки Стентон, поднял его с травы и чудом успел увернуться от ее молотка, которым она чуть было не ударила его по руке.

Он отбросил шар на несколько футов влево. Сьюзен споткнулась, внезапно потеряв опору, и ему пришлось схватить ее за плечи, чтобы она смогла выпрямиться. Он направил ее к шару.

— Прошу прощения, — пробормотал он, заработав еще один испуганный взгляд. — Чувствую, что к концу нашего праздника стану экспертом в области извинений.

Мисс Стентон бросила на него настороженный взгляд, прежде чем снова сгруппироваться и приготовиться ударить по своему многострадальному шару.

Гэвин вздохнул, встал позади нее и взял ее за запястья:

— Не так. Вот как надо! — Он лягнул ее в ногу, чтобы заставить принять правильную позицию. Хоть как-то заставить. — Вот теперь размахнитесь!

— Я загнала его в воротца! — завопила она, обернулась к нему и сверкнула улыбкой, а потом пустилась в погоню за шаром.

Он повернулся, чтобы проследить за своим шаром, и оказался лицом к лицу с мисс Пембертон.

— Как мило, что вы помогаете Сьюзен, — сказала она ровным тоном.

— Она бестолковая, — быстро возразил он. — А вам нужна моя помощь?

— Нет.

Он посмотрел на нее с яростью. Она ответила таким же взглядом. Потом спросила:

— Почему вы побрились? Захотели выглядеть как светский человек?

Он схватил ее за плечи и привлек себе на грудь. Их молотки упали на траву, но они не обратили на это внимания.

— Для того чтобы впечатлить вас. Если я прежде пренебрегал своим туалетом, то только потому, что у меня не было причины поступать иначе.

Он подался вперед, и тон его приобрел мягкость.

— Сегодня утром я вел себя с вами скверно. Хотел загладить свой проступок и подумал, что вы должны понять: я лучше, чем кажусь.

— Это я уже оценила, — ответила она шепотом, коснувшись кончиками пальцев его свежевыбритых щек.

— Что, если я поцелую вас? — недоверчиво спросил он.

— Гм, дядя Лайонкрофт?

— Да, Джейн? — Гэвин отпустил мисс Пембертон и повернулся к племяннице с вымученной улыбкой: — Прошу прощения. Я снова оказался, на дороге?

— Нет, я подумала, не поможешь ли ты мне, как помог мисс Стентон. Я не смогу загнать свой шар в воротца, если они закрыты. И посмотри: розовый шар далеко. Для меня это невозможно. Поможешь?

— Да-да. Я охотно помогу тебе. Подожди секунду. Мисс Пембертон, я…

Но она уже отступила, качая головой, и молоток оказался у нее в руке.

— Не важно.

Он повернулся к племяннице:

— А теперь поставь ноги вот так. Нет, не так. А вот так. Точно так. Слегка наклонись. Не так сильно! Да, уже лучше. Положи руки сюда и сюда. Сожми его крепче. А теперь отведи руки назад и размахнись!

Удар! Шар проплыл на несколько ярдов в сторону от воротец, но пролетел с гораздо большей силой и точностью, чем раньше.

— Отличный удар, — заверил он девочку. — В следующий раз он попадет куда надо.

Она улыбнулась:

— Благодарю тебя.

− Кстати, — начал он, стараясь придать своему тону обыденность, не решаясь задать вопрос прямо. — В ночь, когда умер твой отец, ты была в детской?

— Я всегда торчу в этой дурацкой детской. Кроме сегодняшнего дня! Эта игра потрясающая! И змеи тоже! Все мои подруги обзавидуются. Да и пикник прошел блестяще, хотя я и размазала мармелад по всему платью. Но едва ли это имеет значение, раз скоро у меня обновится гардероб. Верно, дядечка?

— Гм, да, верно. Но вернемся к той ночи в детской, Джейн. С кем ты там была?

— С близнецами, конечно. Я всегда с близнецами.

Его сердце сделало скачок и пропустило удар.

— Только с ними?

− Да.

Она помолчала всего несколько секунд.

— О, постой! Я забыла. Еще там были мама и Нэнси. Верно. Все мы. Могу я вернуться к своему шару?

Гэвин кивнул, отпуская ее, и хмуро смотрел, как она удалялась, пританцовывая на ходу. Была ли она на самом деле с матерью и сестрой? Или мисс Пембертон права и это просто версия, которую велели девочкам рассказать, если их спросят?

Глава 19

Игра была закончена, и Гэвин сделал слугам знак собирать молотки и шары.

— Это был лучший день рождения в моей жизни, и я не хочу, чтобы он кончался! Я не хочу возвращаться в дом и продолжать обычную жизнь, раз мой день рождения был таким необыкновенным!

— Джейн! — Гэвин взял ее за плечи и попытался оторвать от своей груди. Держа ее на расстоянии вытянутой руки; он склонился к ней, не обращая внимания на собравшуюся толпу: — Чего еще ты хотела бы? Все развлечения, какие я мог тебе предложить, — это запуск змеев и игра в пэлл-мэлл, и должен признаться, что и они-то у меня появились только потому, что ты попросила.

— Неправда! — закричала, она. — У тебя есть лабиринт! Можем мы исследовать его? Близнецы тоже его видели. Так ведь, девочки?

Он оглянулся через плечо на двух кивающих и хихикающих пятилетних девчушек.

— Джейн, — сказал он. — У меня, нет лабиринта. И я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Огромный, лабиринт! Позади Блэкберри-Мэнора. Там заросли и живая изгородь выше моей головы и я уверена, что в центре этих зарослей можно увидеть остатки беседки. Можем мы поиграть в ней? И побегать между кустами?

Когда до него дошел смысл ее слов, Гэвин выпрямился во весь рост:

— Вы хотите поиграть на моей ежевичной ферме?

— Так можем мы поиграть там, дядя Лайонкрофт? Можем? Можем?

— Ладно… Но постойте! Послушайте меня внимательно. Будьте осторожны и берегитесь кустов: они с шипами, и вы можете оцарапаться.

Ребекка уставилась на него:

— И это может быть больно?

— Да, — ответил он серьезно и выпустил руку Джейн и косичку Ребекки.

— Зачем тебе растения, о которые можно пораниться? — спросила Ребекка мрачно.

Он поколебался, потом опустился на одно колено, чтобы дать себе время подумать, как понятнее объяснить, зачем ему ежевичная плантация. Все его племянницы выжидательно смотрели на него, как и добрая половина гостей.

— Ну, — начал Гэвин, — весной эти кусты покрывается зеленью и красивыми, сладко пахнущими цветами, а к концу лета, когда ягоды созревают, они пахнут божественно и восхитительны на вкус, но мы не собираем ягоды после Михайлова дня, то есть после двадцать девятого сентября. К тому времени они становятся очень горькими и от них можно заболеть.

— Даже мне захотелось посмотреть на эти таинственные заросли, — послышался заинтересованный женский голос.

Он оглянулся и заметил, что Франсина Радерфорд и сама удивлена тем, что высказала такое пожелание.

— И мне тоже, — согласился ее муж и предложил ей руку.

К моменту когда, Гэвин поднялся на ноги, гости уже направились на задворки его сада. Близнецы вприпрыжку бежали впереди, обогнав остальных на несколько футов.

Он поспешил догнать мисс Пембертон, и был приятно удивлен, когда она приняла предложенную им руку.

— Вы замечательно ладите с детьми, — сказала она после минутной паузы. — Думаю, из вас получится прекрасный отец.

Гэвин чуть было не ухватился за каменную кладку дома:

— Что? Я?

Она рассмеялась, глядя ему в лицо:

— Конечно же, эта мысль приходила вам в голову и раньше. И я уверена, что и леди Стентон такая мысль тоже пришла в голову вот теперь, пока мы разговариваем.

Он замедлил шаги, пропустив вперед болтающих гостей. Когда они исчезли за домом, Гэвин повернулся к мисс Пембертон.

— Ради всего святого! Что бы эта дама ни думала обо мне, ее мысли никоим образом не связаны с реальностью. Посмотрите на меня. По-настоящему посмотрите. Я… я… — Он нервно провёл рукой по волосам. — Я не гожусь для брака. Мне с трудом удается поддерживать любезный светский разговор с гостями в собственном доме. Я буду худшим из мужей. Я не слишком, хороший сын и брат. Я…

Он отвернулся и двинулся дальше, все ускоряя шаги.

— Мне не хочется обсуждать свои недостатки. Лучше я покажу вам ежевичную плантацию. Мне бы хотелось, чтобы вы поглядели на нее весной, когда кусты в цвету. Они прекрасны.

Он предложил ей завернуть за угол дома и направился вместе с ней в конец своей усадьбы.

— Мое королевство ждет.

Он указал на простиравшиеся перед ними поля, потом с усмешкой повернулся к Эванджелине.

Она замерла.

Но это не походило на удивление, на восторженное изумление, сопровождающееся блеском глаз и улыбкой, когда руки в восхищении подносят к пылающим румянцем щекам.

Это был самый худший вид оцепенения.

Ее глаза были мучительно расширены, краска схлынула со щек, кожа покрылась испариной. Дыхание ее стало поверхностным, губы чуть приоткрылись, и из них вырвался слабый свист. Конечно, ферма может понравиться не каждому, но все же обычно мисс Пембертон ни на что не реагировала так болезненно. Когда он видел ее в таком состоянии в прошлый раз, это произошло после того, как она дотронулась до трупа лорда Хедерингтона.

— Мисс Пембертон? В чем дело? Скажите мне.

— Я не могу туда идти. Не могу туда идти. Если я туда попаду, он меня схватит. Где он? Уже здесь? — Она содрогнулась. — Нет. Я не пойду туда.

Что, черт возьми, это могло значить?

— Ладно. — Он взял ее за руку и увлек в сторону от ежевичных зарослей. — Мы осмотрим эту плантацию, в другой раз. Видите вон тот коттедж впереди? Это летний флигель. Мне никогда не приходило в голову меблировать его, поэтому заранее прошу извинить за отсутствие стульев. Здесь мы будем близко от остальных гостей и в то же время останемся наедине.

Господи, он болтал так же бессмысленно, как Джейн.

— И там мы сможем поговорить без помех. Идемте! Это совсем рядом.

Он чуть не на руках дотащил ее до коттеджа и: ногой захлопнул за ними мощную белую дверь. Там и в самом деле не было мебели. Черт возьми!

Он встал спиной к окну, так чтобы не видеть ежевичной плантации. Упершись в подоконник, подтянулся и сел на него, заставив мисс Пембертон сесть к себе на колени, придерживая ее расставленными ногами. Это походило на объятия. Он оправил ее платье по бокам и обнял за талию. Ее ладони оказались на его плечах.

Через мгновение из ее уст раздалось нечто похожее на рыдание и смех одновременно.

Она подалась вперед, уткнулась лицом ему в грудь и пробормотала нечто вроде извинения:

— За что вы извиняетесь? — спросил он, обращаясь к ее темени. Он наклонил голову так низко, что его губы прижались к ее мягким волосам. — Я не понимаю, что произошло. У вас было видение?

Она кивнула, не поднимая головы:

— Раньше. Несколько дней назад. Я видела, как я теперь понимаю, вашу ежевичную плантацию. А потом на тропинке появился мой отчим, схватил меня, бросил в коляску и увез.

— Через мой труп, — сказал Гэвин и замолчал, потому что его поразила ужасная мысль. — Ваши видения всегда сбываются?

— Думаю, что да. Впрочем, не знаю. Я никогда не жила так, чтобы их у меня не было. Иногда это воспоминания, иногда то, что еще не произошло. Но я подумала… я подумала, что, если бы не оказалась в этих зарослях, он не смог бы меня поймать.

— Вполне логично.

Он склонил к ней лицо и щекой коснулся темени.

— Мы постараемся держаться как можно дальше от этих зарослей. Когда это произошло? Сегодня?

Она вздохнула, не поднимая лица от его груди.

— Не знаю. Вероятно, не все мои видения сбываются.

— Ладно. Давайте попытаемся рассуждать логически. Мы сейчас на краю моих владений. Так? А до того были в саду перед домом. Оттуда отлично виден любой приближающийся экипаж, но ни одного не было. Поверьте, я все время оглядывался, с того момента как рядом со мной оказалась эта особа, а леди Стентон пригрозила, что вызовет полицию.

— У нас будет что-то вроде соревнования, — пробормотала она, смеясь и икая, — кого из нас схватят первым.

— Не забавно, — возразил он сердито, снова прижимаясь губами к ее волосам.

Он погрузил пальцы в ее волосы, заглянул в глаза и поцеловал ее.

Он думал, что это будет короткий, легкий и целомудренный поцелуй. Но как только их дыхание смешалось, ее пальцы вцепились в его могучие плечи, и она ответила на поцелуй.

Ее рот раскрылся под нажимом его губ, искушая и дразня. Она ласкала языком его нижнюю губу до тех пор, пока его язык не проник в ее рот и их языки не узнали друг друга. Она впитывала вкус его языка. Он потянул ее к себе, не думая о том, что окончательно разрушает ее прическу, не думая о том, что его мужское естество восстало и пытается пробиться сквозь несколько слоев ее одежды — верхний плащ, платье и сорочку.

Он должен был овладеть ею. Она принадлежала ему. Она позволяла ему целовать себя, обнимать и, наконец, должна была защитить его. Никто не мог отобрать ее у него.

Она всхлипывала и задыхалась, и бедра ее вжимались в него. Он слишком спешил, был слишком нетерпелив, его поцелуи становились яростными, почти причиняли боль.

Он не мог противиться желанию. Оставалось только сдаться. Сдаться самому и заставить сдаться ее. Его руки скользнули по ее бедрам, потом оказались под ягодицами, он еще крепче прижал ее к себе и принялся ласкать ртом и языком, и его мужское естество, до боли изнемогающее от желания, зарывалось в нежность и мягкость ее тела.

Она не отшатнулась, не оттолкнула его. Она извивалась, прижатая к нему, и встречала стонами каждую попытку еще больше сблизиться с ней. Ее пальцы зарывались в его волосы.

— Гэвин, — послышался ее голос, прозвучавший как стон.

Он почти достиг пика наслаждения.

Он запрокинул ее голову и держал так долго в этом положении, что она смогла увидеть его улыбку и глаза, впивавшие ее красоту, и губы, жаждавшие прикосновения ее рта.

— Я знал, что в конце концов ты назовешь меня по имени. — Он произнес это так тихо и так хрипло, что и сам с трудом узнал свой голос, полный страсти.

Она ответила улыбкой, медленной чувственной улыбкой женщины, врасплох захваченной ощущениями собственного тела, дразнящей, возбуждающей улыбкой, говорящей: ласкай меня, целуй меня, люби меня.

Это была улыбка женщины, желавшей его.

— А меня называй Эванджелиной.

И тут ее рот завладел его ртом. Ее руки еще крепче обвились вокруг него, потом это объятие чуть ослабело, потому что она высвободила свои груди из сорочки и прижалась ими к его груди.

У нее перехватило дыхание, когда он потер ее сосок кончиками пальцев, нежно потягивая и дразня ее плоть. Он жаждал оказаться с ней обнаженным — кожа к коже. Черт бы побрал того, кто изобрел одежду! Он мог бы избавиться от нее за две секунды. Может быть! Где, черт возьми, край ее юбки? Он должен дотронуться до нее. Сейчас же! Черт бы побрал эту досадную путаницу из шелка и…

Она оторвалась от его губ:

— Почему ты остановился? Не останавливайся. Мне это нравится. Я…

— Я не останавливаюсь, — ответил он, и в его голосе таилось обещание. — Я собираюсь сделать кое-что получше, как только смогу пробраться под край этой чертовой…

— В летнем домике? — раздался излишне громкий женский голос, хорошо слышный сквозь тонкие стенки. — Ты уверена, что он внутри, матушка?

Черт, черт, черт! Он готов был убить эту девчонку Стентон.

Гэвин оставил попытки проникнуть под одежду мисс Пембертон и принялся оправлять ее юбки, насколько это было возможно.

— О нет, — выдохнула она. Глаза ее под тяжелыми веками теперь были широко открыты и выражали не страсть, а ужас. — Это Сьюзен.

— Знаю. Встань прямо и позволь мне оглядеть тебя.

Он склонил голову набок и пожал плечами.

— Ты выглядишь прекрасно. Ну, почти прекрасно. Конечно, волосы твои — это нечто, особенное, но в остальном ты восхитительна, как всегда. Я надеюсь, незаметно, что тебя соблазнили.

Теперь словно наступила очередь Сьюзен подать реплику, ее визгливый голос послышался еще ближе:

— Но я не хочу, чтобы, меня скомпрометировали сегодня. Я ведь говорила, что предпочитаю подождать до конца приема. К тому же Эванджелина говорит, что он ни за что на мне не женится.

— Ему придется это сделать, — послышался холодный голос леди Стентон. — А иначе его честь будет навсегда погублена.

— Ха, — прошептал он на ухо Эванджелине — Моя честь погибла давным-давно. Уже много лет мне не приходится думать о репутации. Ты… другое дело. Повернись-ка.

— Что?

— Быстро! Повернись!

Он попытался сделать из ее растрепанной гривы подобие нормального шиньона и закрепить это сооружение несколькими оставшимися, шпильками. И для первого опыта получилось не так уж плохо.

— А ну-ка, Сьюзен, войди туда! И поживее! Мы не можем тратить на это весь день. Я вернусь через пару минут, и как бы случайно войду, как только мне удастся заполучить еще одного свидетеля. Вон там мистер Тисдейл. Он вполне подойдет для этой цели. А ну, поспеши, пока Лайонкрофт не ушел. Бог знает, чем, он там занимается. И не позволяй ему и в самом деле растлить тебя!

Прежде чем Гэвин успел отпрыгнуть к другой стене комнаты, дверь летнего флигеля распахнулась. Девчонка Стентон ввалилась внутрь, будто ее подтолкнули сзади, и дверь за ней так же стремительно захлопнулась.

— Добрый день, Сыозен, — сказала мисс Пембертон ровным голосом. Ее тон и манеры были на удивление спокойными, учитывая лукавый блеск в глазах.

Мисс Стентон поперхнулась, скорчила гримасу и остановилась, переводя взгляд с Эванджелины на Гэвина и наоборот.

— Нам надо спешить. Матушка сейчас приведет Тисдейла.

Гэвин прислонился плечом к стене.

— Спешить? А зачем, смею спросить? Настал момент, когда мне надлежит растлить вас обеих?

Уголок рта мисс Пембертон дернулся.

— Уверяю вас, — сказала мисс Стентон, цедя слова сквозь стиснутые зубы. — Это не моя идея.

— Нам удалось все расслышать. Уходите, пока не вернулась ваша мать.

Мисс Стентон и Эванджелина вышли наружу, Гэвин закрыл дверь, и они все трое направились в сторону дома, подальше от того места, где над кустами ежевики была видна шляпка леди Стентон и бобровая шапка мистера Тисдейла.

— Как ваша мать узнала, где меня найти?

— Ей сказали близнецы. Но она не потрудилась спросить, один ли вы.

— Сьюзен! Сьюзен, дорогая! Куда ты пропала? — послышался фальцет леди Стентон, доносившийся из-за живой изгороди. — Мистер Тисдейл, не будете ли так любезны помочь найти мою дочь?

— Ваша мать ужасна, — прошептала мисс Пембертон.

— Знаю.

Мисс Стентон побледнела:

— Она идет! Что делать?

— Ничего. Мы вышли из летнего домика и идем себе как ни в чем не бывало. Как и все остальные.

Мисс Пембертон приняла расслабленную позу:

— Старайтесь выглядеть естественно. Одна из боковых дверей дома распахнулась, и появился лакей, прикрывая рукой глаза от предзакатного солнца. Как только он разглядел трио, шагнул вперед и через секунду поравнялся с ними.

— Милорд, — сказал он, когда заметил, как Гэвин склонил голову. — У вас… гость.

Что-то в нерешительности слуги вызвало у Гэвина дрожь, пробежавшую вдоль спины.

— Кто? — спросил он. — Полиция?

— Нет, — выдохнула мисс Пембертон, попятившись с такой силой, что ударилась спиной о серый камень стены. — Пожалуйста! Нет!

Лакей вручил Гэвину маленькую белую карточку. И, сколько бы он ни перечитывал, что на ней было написано, надпись не менялась.

«Нейл Пембертон».

Глава 20

Эванджелина вжалась в стену дома Лайонкрофта, желая, чтобы камни, цеплявшиеся за ее волосы и рвавшие одежду, поглотили ее целиком.

Лайонкрофт ничего не сказал, но то, как он смотрел на карточку и не поднимал глаз на нее, говорило само за себя. Это было более чем красноречиво: он молчал о том, что эти краденые минуты в летнем домике были прощальными, как и поцелуи, о том, что ей следовало бежать без оглядки, вместо того чтобы запускать змеев, и да поможет ей Бог.

Ей следовало бежать во весь дух, потому что, в случае если бы ее поймал отчим, она не смогла бы вырваться. Он нашел ее. Он будет бить ее, он посадит ее под замок… но пока еще не станет убивать. Пока еще не станет. Пока не сделает свое дело. Пока смерть не станет для нее более желанной, чем жизнь.

Она сделала попытку бежать.

Сильные руки схватили ее за плечи. Лайонкрофт. Гэвин. Слишком поздно.

— Нет, — сказал он, и голос его был тихим, настойчивым и решительным. — Что бы ты ни думала — нет! Доверься мне. Понимаю, что это невозможно, но все-таки попытайся.

— Я должна бежать, — ответила она шепотом. — Бежать. Я должна…

— Подожди.

Он нежно провел по ее щеке тыльной стороной ладони, лаская, но потом повернулся к лакею:

— Где он?

— Дойл проводил его в желтую гостиную, чтобы он там подождал вас, милорд.

— Хорошо. Проводи его наружу.

— Милорд?

— Проводи его на крыльцо. Пусть подождет меня там. Я не приглашал его, пусть ждет на крыльце.

Как только лакей исчез, взгляд мистера Лайонкрофта снова обратился к ее лицу. Он потянулся к ней и очень нежно коснулся пальцами кончиков ее пальцев. На шее у него выступили жилы, мускулы были напряжены, челюсти сжаты. Он бросил взгляд на Сьюзен.

— Ведите Эванджелину в дом. Сейчас же. И воспользуйтесь черным ходом.

— Я н-не знаю, как оттуда пройти в гостевые спальни, — заикаясь залепетала Сьюзен.

— Вам и незачем это знать. Оставайтесь в комнатах для слуг.

— Вместе со слугами?

— В качестве предосторожности. Это последнее место, где вас обеих будут искать. — Он открыл для них дверь черного хода: — Идите и позаботьтесь о ней.

Сьюзен, кивнув, толкнула Эванджелину к черному ходу. Та обернулась и посмотрела на мужчину, все еще стоявшего за приоткрытой дверью.

— Он найдет и заберет меня, — сказала она, не в силах избавиться от холодности в своем тоне.

— Не найдет.

— Изобьет меня и заберет. Таковы его манеры. — Он этого не сделает.

— Я принадлежу ему, и с этим ничего не поделаешь.

— Я как-нибудь справлюсь. Я… — Он замолчал и покачал головой, будто напуганный тем, что собирался сказать: — Я вернусь. Вы будете в безопасности. Я… я вернусь.

Потом он закрыл дверь и скрылся.

— Идемте, — сказала Сьюзен, обнимая Эванджелину за талию рукой в перчатке. — Нам не следует оставаться у дверей.

Сьюзен потащила подругу вперед, ухватив за запястье. Они направились подальше от двери по темному коридору и завернули за угол. Им навстречу бросилась маленькая горничная.

— Меня послал помощник дворецкого, — сказала она вместо приветствия. — Потом остановилась, подпрыгивая на месте, очевидно, от волнения. — Сюда.

Они последовали за ней в продолговатую комнату, где был разожжен камин и стояло с дюжину разномастных стульев. Одинокий канделябр с мигающей свечой примостился наверху невысокого книжного шкафа, бросая отсветы на потертые подушки и темные картины.

— Это комната отдыха для слуг, — пояснила девушка. — Если вы способны терпеть мое общество, я буду время от времени возвращаться и рассказывать, что происходит снаружи.

— Да, пожалуйста, — попросила Эванджелина, опускаясь на ближайший стул и уронив голову на руки.

Горничная постояла, переминаясь с ноги на ногу, и убежала.

— Это, — произнесла наконец Сьюзен, — самая странная горничная, какую я только встречала.

— Это была Бесс, — сказала Эванджелина, не поднимая головы от рук. — Младшая сестра беременной горничной, обслуживающей парадные комнаты. Она не имеет в виду ничего дурного.

— Вы общаетесь со слугами?

− Да.

— Почему?

Эванджелина издала стон, все еще не поднимая головы:

— Не знаю, Сьюзен. Должны ли мы это обсуждать?

— А что вы предпочитаете обсуждать? Чем вы там занимались наедине с Лайонкрофтом, после того как я сказала, что сегодня будет день, когда я готова быть скомпрометированной? Или, может быть, он стал для вас столь близким другом, что вы теперь называете друг друга по именам? И насколько вы близки?

На этот раз Эванджелина подняла голову:

— Вы говорите так, будто претендуете на него.

— Моя мать…

— Ваша мать имеет на него не больше прав, чем вы. Когда же вы обе поймете, что он принадлежит только себе и ему наплевать на все планы? Он на вас не женится.

— Почему это? — Сьюзен вспорхнула на стул напротив: — Потому что дал обещание вам? Дал обязательство вам?

Эванджелина покачала головой:

— Он никому ничем не обязан. Оставьте его в покое.

Сьюзен вскинула подбородок:

— Если он не женится на мне, то только потому, что вы мешаете этому.

— Неужели? — огрызнулась Эванджелина. — Вы ведь даже не хотите его в мужья.

— Какое это имеет значение?

— Огромное!

— Брак вовсе не означает, что люди нужны друг другу. — В голосе Сьюзен появились назидательные нотки, будто она повторяла заученный наизусть урок: — Брак улучшает ваше положение, дает возможность завязать связи, продвинуться вверх по иерархической лестнице. Лайонкрофт — мой шанс избавиться от матери и вернуться в общество.

— Ха! — Эванджелина откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — И что получит он от этой сделки, кроме опозоренной девицы и старой карги, ее мамаши, в качестве тещи?

— Жену, равную ему по статусу, вот что. Образованную, умеющую себя держать, управлять таким большим домом, как и положено людям нашего класса. — Сьюзен указала на себя, а потом ткнула пальцем в Эванджелину: — А что он получит от вас?

— Ничего. Он не получит ничего, потому что я не выйду за него. Да он и не предлагал мне. Не предлагал потому, что вообще не собирается жениться, да и я не собираюсь выходить замуж. Поэтому ваши вопросы так же глупы, как и отношение к браку. Светские браки, возможно, и заключаются с тем, чтобы упрочить или улучшить положение и подняться выше по социальной лестнице в результате сделки, но в браках по любви каждый имеет шанс на то, чтобы о нем думали и заботились как о себе самом, и принимали нужды и желания другого как свои собственные.

Сьюзен фыркнула:

— Чепуха! Вы читаете слишком много романов.

— А вы слишком внимательно слушаете свою мать, — возразила Эванджелина.

Они замолчали и теперь яростно смотрели друг на друга из разных концов комнаты, когда в дверь ворвалась горничная.

— Я не могу оставаться здесь долго, — предупредила она, — потому что опасаюсь, что в любой момент может начаться драка, а я не хочу пропустить это зрелище, но пока что случилось следующее: после того как хозяин выставил красивого господина на крыльцо…

Сьюзен уставилась на нее:

— Красивого?

— Да, они оба красивые, миледи, но я не знаю имени другого, того, что с голубыми глазами. Его я буду называть красивым джентльменом, а нашего просто хозяином. Во всяком случае, красивый джентльмен стоит и ждет на крыльце как миленький, пока мой хозяин не появляется из-за угла, потому что, как вам известно, он был в саду, и говорит: «Почему вы явились?» Что-то вроде этого, и даже не обращается к нему с обычным приветствием. А красивый джентльмен спрашивает: «Вы Лайонкрофт?» И мой хозяин говорит…

— Бесс, — перебила ее Эванджелина, — скажи, пожалуйста, главное.

— Хорошо. Мой хозяин опирается о колонну и выглядит расслабленным, но на самом-то деле видно, что он может в любой-момент наброситься на красивого джентльмена. «Я ведь велел вам не являться сюда». А красивый джентльмен говорит: «Но вы обещали прислать мою собственность, когда закончите с ней». И… О, миледи, вам нехорошо?

— Со мной все прекрасно, — ухитрилась вымолвить Эванджелина. — Прошу тебя, продолжай.

Секунду поколебавшись, Бесс продолжила свой рассказ:

— Ну, он сказал, что приехал удостовериться, что моему хозяину можно доверять, и мне показалось, что сейчас они подерутся. Но мой хозяин улыбается, будто хочет сказать, что, конечно, ему доверять нельзя, отрывается от колонны и вроде как неспешно крадется к красивому джентльмену, который не пятится ни на дюйм, хотя и оглядывается на всякий случай. И тогда мой хозяин говорит: «А о какой собственности речь?» И вы не поверите, что отвечает красивый джентльмен.

Эванджелина снова тяжело опустилась на стул:

— Позволь мне высказать догадку. Обо мне.

— Точно, именно это он и сказал. А мой хозяин и говорит: «Ее здесь нет», — и, доложу я вам, никогда еще не слышала от него более откровенной лжи, потому что вот она вы, сидите прямо передо мной. А красивый джентльмен говорит: «Это довольно странно, потому что я получил письмо от вас и от этой женщины, Стентон. В вашем, говорилось, что пока я не могу забрать Эванджелину, и потому я приехал сам, чтобы увезти ее».

Сьюзен издала придушенный горловой звук:

— Моя мать написала ему?

Сьюзен пересекла комнату и опустилась на колени перед стулом Эванджелины:

— Я сожалею об этом письме. Не думала, что матушка способна сделать что-нибудь подобное. — Она бросила на горничную взгляд через плечо: — Не знаешь, где она сейчас?

— Она обшаривает гостевые спальни как безумная и, насколько я понимаю, ищет вас, но я почти уверена, что скоро мы сможем уложить ее в постель. Она вообразила, что вы были в летнем флигеле с хозяином, а когда вас там не оказалось, вбила себе в голову, что вас или обесчестили, или убили, и не могла решить, что хуже, а сестра хозяина влила ей в рот несколько капель лауданума, чтобы она успокоилась.

Бесс покачала головой, будто все это ее очень позабавило.

— Что касается всех остальных, то они все еще в ежевичнике и никому нет дела до истерики вашей матушки или до хозяина и его гостя. Кроме седого старого джентльмена с тростью. Насколько мне известно, он все еще спит на полу в летнем домике.

— В таком случае… — Эванджелина отстранила Сьюзен и поднялась на ноги: — Есть место, откуда можно подслушать их разговор? Ты сказала, что все слуги за ними наблюдают.

— Ну… — Горничная неуверенно сжимала и разжимала пальцы. — Господин приказал, чтобы вы, миледи, оставались здесь, в безопасности, в помещении для прислуги. Он вон там, за стеной, возле которой книжные шкафы и большие картины. Сомневаюсь, что вы сможете подслушать их разговор сквозь эту стену. Пожалуйста, оставайтесь здесь, в безопасности. Я скоро вернусь и сообщу вам, что происходит.

Она выбежала из комнаты прежде, чем Эванджелина успела возразить.

Сьюзен поправила очки:

— Вы боитесь, что Лайонкрофт может надерзить вашему отчиму?

— Нет, если только у отчима нет с собой одного из его ножей. Он весьма решителен. Я не хочу, чтобы он навредил Гэвину.

— А я не хочу, чтобы вы пострадали. Я… — сказала Сьюзен со вздохом, — не хочу ссориться с вами. Мы должны быть подругами.

— Я тоже хотела бы этого, — сказала Эванджелина после минутного раздумья, — но неизвестно, придется мне вернуться к отчиму или нет.

Она шагнула к дальней стене и прижалась ухом к деревянным панелям. Бесс оказалась права: ничего не слышно. Ничего нельзя разобрать сквозь стену. Если только… Она подбежала к книжному шкафу и смахнула книги с полки.

— Эванджелина! — закричала испуганная Сьюзен. — Что, черт возьми, вы делаете?

— Ищу кое-что.

Сьюзен помолчала, потом спросила:

— Книгу?

— Дверь.

Эванджелина отступила и оглядела комнату. В ней не было ничего, кроме стульев, книг и картин. Картин! Она рванула раму первой из них и едва успела отскочить, когда полотно обрушилось вниз и чуть не раздавило пальцы ее ног. Она потянула вторую раму с большей осторожностью — ничего! Однако третья рама со стоном повернулась. Комнату наполнили пыль и приглушенные голоса, доносившиеся из углубления в стене.

— Принесите мне стул, — зашипела Эванджелина.

— Что? Вы просто вскрыли стену? Как вы это сделали?

— Стул, — повторила Эванджелина. — Мы должны расчистить проход, чтобы не застрять внутри. Доверьтесь мне.

Сьюзен метнулась за стулом. Через минуту они расчистили доступ к панели и подперли двумя стульями картину, закрывавшую проход. Когда девушки влезли на стулья, оказалось, что Сьюзен выше ростом и может заглянуть в окошко, расположенное высоко в стене.

— Я сказал вам, — послышался тихий спокойный голос Лайонкрофта, — что ее здесь нет.

— Вы лжете. Она моя, и я хочу ее забрать.

— Вы смеете обвинять меня во лжи?

— Я обвиню во лжи любого лжеца. Я знаю, какова ценность этой маленькой сучки. Одно прикосновение — и… О! Черт бы вас побрал! Мне следует… Проклятие!

Послышались звуки потасовки. Эванджелина ткнула Сьюзен локтем под ребра.

— О! Прошу прощения, — откликнулась та, отводя взгляд от оконца, чтобы посмотреть на Эванджелину с недовольной гримасой. — Прошу прощения. Лайонкрофт дал ему пощечину! Ваш отчим попытался ответить тем же, но Лайонкрофт увернулся, и ваш отчим врезался кулаком в колонну. Он расшиб руку до крови и, должно быть, глаз его подбит и там будет кровоподтек, а теперь они стоят по обе стороны крыльца друг против друга и обмениваются мрачными взглядами.

— Речь идет не о таком прикосновении, — послышался наконец голос Нейла Пембертона. — Хотя она уже достаточно взрослая, чтобы обуздать ее теперь, когда ее матери больше нет.

Снова шум потасовки.

— Еще одна пощечина, — тихо проговорила Сьюзен. — Да он теперь будет походить на енота с этими черными кругами вокруг глаз. А сейчас Лайонкрофт схватил его за шею. И он багровеет.

— У нее бывают видения, — прохрипел Нейл. — Она видит необычные вещи, как и ее мать. Это полезное качество — можно сказать, талант. И она принадлежит мне. Не воображайте, что вам самому удастся ее использовать, если у вас на уме это. Я призову на помощь власти, напишу во все газеты, смешаю вас с грязью, если это понадобится, пока вы мне сами не передадите…

Потасовка… Глухой удар… Снова звуки драки.

— Ваш отчим не очень хорошо дерется. Он отвесил несколько удачных оплеух, но грохот оттого, что Лайонкрофт перебросил его через балюстраду. Лайонкрофт сцепился с ним прежде, чем тот успел встать, и теперь… О нет!

Сьюзен поднялась на цыпочки и в ужасе уставилась в окно.

— Что? — спросила Эванджелина, холодея. — Скажите же!

— Вы были правы. У него нож. Он пырнул Лайонкрофта в бок.

Эванджелина покачнулась и оперлась о стену:

— Что?

— О! Вмешался один из лакеев и ударил по голове вашего отчима чем-то вроде розового молотка для игры в шары. Убил, вероятно.

Тишина.

Как только Эванджелине удалось восстановить ритм дыхания и равновесие, она подняла глаза на Сьюзен:

— Неужели?

— Да нет, погодите… Кажется, он дышит. Чтобы убедиться в этом, Лайонкрофт пнул его ногой. Одной рукой он зажимает рану, а другой делает знак кучеру вашего отчима. Да, его сажают в экипаж. Не Лайонкрофт… Он попытался это сделать, но его бок слишком сильно кровоточит. Он шатается и морщится.

Сердце Эванджелины затрепетало.

— Нет, — прошептала она.

— Но вот он снова выпрямился. Лакеи запихнули вашего отчима в экипаж. Лайонкрофт что-то говорит кучеру. Жестикулирует. Они уезжают. Эванджелина, они уезжают!

Та слезла со стула и бросилась к выходу.

— Эванджелина! — закричала Сьюзен. — Подождите! Вы же знаете, что я не выйду отсюда!

— Бесс покажет вам выход, — крикнула через плечо Эванджелина, открыла дверь и выбежала в холл.

Гэвин был ранен. Ее отчим ударил его ножом. За то, что он пытался помочь ей.

Если он умрет от раны, она сама убьет своего отчима.

Гэвин не чувствовал боли от пореза в боку, пока мисс Пембертон не выбежала из парадной двери, не промчалась к крыльцу, не бросилась к нему и не обхватила его руками крепко-накрепко. Он сделал над собой усилие, чтобы не дрогнуть и не отшатнуться, когда ее дрожащие руки сжали нежную плоть повыше раны. Он никому и никогда бы в этом не признался, но выяснил, что за последнюю неделю полюбил объятия. Разумеется, когда в его боку не было ножевой раны в четыре дюйма — от талии до бедра.

— Пойдем, — сказал Гэвин, отрывая ее от своей груди и снова вталкивая в дверь, прежде чем гости их увидят. — Ты можешь обнимать меня и внутри.

Она послушно следовала за ним, потом подняла на него огромные карие глаза:

— Куда мы?

Он замешкался. Шаги его стали неуверенными. Куда он, черт возьми, тащит ее? Подальше от нависшего над ними скандала, который могли навлечь любознательные гости, да… Но где их не могли бы увидеть?

— В желтой гостиной.

Мисс Пембертон считала боковые коридоры, по-видимому, пытаясь идти по прямой и все же время от времени наклонялась осмотреть его рану:

— Не послать ли за хирургом?

— Никакого хирурга. Я обещаю выжить. — Он ободряюще улыбнулся.

− Но ведь он пырнул тебя ножом. А это… это…

— Кровь?

Гэвин плечом открыл дверь в желтую гостиную и втолкнул ее внутрь.

— Ничего такого, чего нельзя было бы залатать с помощью иглы и нити…

Она внезапно остановилась и обвела глазами комнату:

— Никаких троллей, ухмыляющихся с деревянных столбов, никаких темных и изменчивых теней. Здесь есть окно. Эркер. И на подоконнике желтая подушка. Роскошная обстановка цвета плюща. И золотисто-желтые стены.

Он оглядел гостиную:

— Да, потому она и называется желтой гостиной.

— Я хотела бы знать, почему нас не приняли здесь, когда мы приехали, если это, собственно говоря, и есть приличная гостиная. Она такая красивая.

— Именно потому, что она красивая.

Гэвин прошел к окну и задернул занавески. Когда он обернулся и стал к ней лицом, она не двинулась с места.

— Ты не любишь красивые вещи? — спросила наконец мисс Пембертон.

Похоже, ей нравилось стоять и хмуро смотреть на него, будто он был самым странным мужчиной, какого ей доводилось встречать, и потому он прошел через комнату к софе и опустился на подушку, стараясь не задевать раненым боком за подлокотник.

— Мне нравишься ты, — напомнил он мисс Пембертон, как только удобно устроился там, — и ты красива. Но меня разозлило прибытие незваных гостей. Я хотел, чтобы они убрались как можно скорее, а они не стали бы торопиться, если бы им было приятно здесь оставаться.

Он сверкнул самой дьявольской из своих улыбок.

— Потому я никого и не принимал в своих любимых гостиных.

Она скрестила руки под грудью.

— А как насчет гостевых спален?

— Их не обновляли с тех самых пор, как я купил этот дом. У меня здесь не было гостей больше десяти лет.

Он пошире расставил ноги, принял более расслабленную позу, положил руку на спинку софы и поднял глаза на мисс Пембертон, чтобы увидеть, продолжает ли она буравить его взглядом, будто от него, раненого, исходила большая опасность, чем от здорового.

— Предупреждение за две недели не оставляло времени для того, чтобы заново меблировать спальни для гостей, даже если бы у меня возникло подобное желание.

Она прикусила нижнюю губу, задумчиво подержала между зубами и отпустила. Ему захотелось, чтобы она повторила это действие.

Ее взгляд скользнул с его глаз на рот, потом на пострадавшую одежду.

— Почему ты этого не сделал?

— Не сделал чего? Не умер?

Она подошла ближе: сначала шаги ее были нерешительными, неуверенными — один шаг, второй.

— Нет. Почему ты не выдал меня отчиму?

— Не выдал отчиму? А почему я должен был это сделать?

— Должен был.

— Нет, не должен.

— Но он мой отчим. — Она побледнела, задрожала, сглотнула: — Я принадлежу ему.

«Пока еще», — чуть было не прибавил Гэвин. Откуда пришли эти слова? Он был не в таком положении, чтобы менять ее гражданское состояние. Даже если бы и захотел на ней жениться. А он не подтверждал и не отрицал этого. Он ведь не мог даже защитить собственную шею, не говоря уж о ее безопасности. Многое могло случиться между «теперь» и тем моментом, когда у него появилась бы возможность обратиться за лицензией на брак. Если он не мог обещать, что доживет до свадьбы, значит, ничего не мог ей обещать.

— Мне плевать, — сказал Гэвин. — Я отправил его восвояси.

— Он вернется.

— Нет, пока не залечит синяки вокруг глаз, которые я ему наставил, — заверил ее Гэвин с такой бесшабашностью, на какую оказался способен. Сколько времени такой мерзавец, как ее отчим, останется в стороне, поскольку он в самом деле ее законный опекун? Сколько времени пройдет до тех пор, пока он не начнет писать письма, не станет приводить в действие угрозы, не обратится к местному судье? Месяц? Неделя?

— Мы сделаем так, что к этому времени ты сможешь уехать, — сказал он в надежде на то, что она не расслышит холодности в его тоне. И не потому, что он боялся этого ничтожного прыща, ее отчима, а потому, что, избавившись от одного мужчины, она должна будет избавиться и от другого, от них обоих.

— Вызвать для тебя карету?

Она смотрела на него во все глаза, будто и ее тревожили те же мысли.

— Сейчас?

Он заставил себя произнести:

— Она будет в твоем распоряжении, как только ты изъявишь желание уехать.

Она преодолела расстояние между ними одним прыжком и оказалась на расстоянии руки от него, а его сапоги теперь были по обе стороны от нее.

— Но ведь я еще не нашла убийцу.

— Едва ли ты поможешь, если окажешься во власти своего отчима. Я предпочитаю, чтобы ты была в безопасности где-нибудь еще, чем в опасности здесь.

Он потер ладонью лицо.

— Но если бы был выбор, сознаюсь, я бы не хотел, чтобы ты уезжала куда-то в темноте. Сумерки — опасное время, для того чтобы пускаться в путь. Можешь ты подождать до утра?

Она придвинулась к нему ближе, подол ее платья коснулся его икр, колен, бедер.

— Но я еще не поняла, кто… кто настоящий убийца.

— Ты уже говорила об этом.

— Если я не смогу помочь до отъезда, тебе грозит виселица?

Вероятно. Впрочем, его могут повесить, даже если она останется. Гэвин пожал плечами, будто эта мысль не имела над ним власти.

— Ты будешь по мне скучать при любом исходе?

У нее защемило сердце. Ее ладони легли на его щеки.

Она прижалась лбом к его лбу.

— Буду. Ты же знаешь, что буду.

Как и он по ней. Сознание того, что она чувствует то же самое, только ухудшало дело, усугубляло чувство ужаса, учащало ритм дыхания. Гэвин привлек ее к себе, ощутил сладкий аромат ее волос. Ее бедро обвилось вокруг его не пострадавшего бока. Грудь, обтянутая шелком, прижалась к его груди.

Она должна была покинуть его. Он должен был отпустить ее. Но еще не сейчас.

Она подняла лицо как раз в тот момент, когда он опустил голову. Их дыхание смешалось, губы слились, языки принялись ласкать друг друга. У ее языка был вкус страха, одиночества, желания. А возможно, все это было у него. Возможно, это был вкус их обоих. Она, женщина, боявшаяся прикосновений, боявшаяся любить, не могла расстаться со своим прошлым.

И Гэвин, человек, который… что? Разве он не был таким же? Он или не знал, или не хотел знать, как не хотел перестать целовать ее, не хотел отпустить ее, посадить в карету и отправить туда, где никогда не смог бы ее увидеть вновь. Но что еще ему оставалось? Что еще оставалось ей? Ее отчим должен был вернуться, и на его стороне был закон. Гэвин оторвался от губ мисс Пембертон.

— Скажи мне, — начал он, легонько касаясь губами нежной кожи ее лба. — Почему ты от него сбежала?

Она содрогнулась, но промолчала. Сначала он подумал, что она не ответит. Но вот она прижалась лбом к его плечу и испустила долгий медленный вздох.

— Сначала, — сказала она, — я расскажу тебе, почему не сбежала моя мать. Из-за меня. Женщина в ее положении, которое, к слову сказать, было ничтожным, не могла рассчитывать даже на место самой жалкой посудомойки.

При ее проклятии — повторяющихся видениях и их последствиях — она оказалась в ловушке.

Ему было тяжело слышать боль в ее голосе.

— Но ведь она вышла замуж за этого проходимца по собственной воле.

— Нет.

Ее голова упала ему на плечо, лбом она прижалась к его шее.

— Она так поступила из-за меня. Не будь она беременной, предпочла бы судьбу последней уличной нищенки судьбе жены Нейла Пембертона. Но она не могла себе этого позволить. Она была образованной, но не имела семьи, способной ее поддержать. Она была красива, но у нее не было денег. Она была леди и могла бы стать прекрасной гувернанткой или компаньонкой. Могла бы, если бы не я.

Он покачивал и баюкал ее в объятиях.

— Ты хочешь сказать, из-за видений?

— Если бы не я! Даже без видений что могла бы предпринять женщина в ее положении, как не выйти замуж? Она готовилась стать матерью. Ее ребенку был нужен отец. И она приняла предложение первого мужчины, посватавшегося к ней. И из-за того, что вышла замуж за такого негодяя, как Пембертон, всю оставшуюся жизнь жалела об этом.

Ему было больно слышать в ее голосе душившие ее непролитые слезы.

— Присутствие матери защищало меня от его низких желаний и посягательств, но не от кулаков. От них она и себя-то не могла защитить. — Голос мисс Пембертон дрогнул и сорвался: — Когда он столкнул ее с лестницы, хотел только причинить ей боль, а не убить. Но было слишком поздно что-либо изменить.

— Я не позволю ему тронуть тебя, — рявкнул Гэвин. Он надеялся на это.

Несколько раз торопливо поцеловав ее, Лайонкрофт осторожно поставил Эванджелину на ноги и сам встал рядом. Она бы предпочла весь вечер оставаться в его объятиях.

— Мы не можем дольше скрываться, — пояснил он мягко. — Они будут искать нас, расспрашивать всех, почему на крыльце следы крови.

— Гм, — пробормотала Эванджелина. — Понимаю, что это должно было привлечь их внимание. Как и вы, мистер Лайонкрофт, должны будете объяснить, почему ваша одежда порвана и испачкана.

— Мистер Лайонкрофт? — повторил он, поднимая бровь. — А что случилось с Гэвином?

— Мой отчим ткнул его ножом в бок, — ответила она, — за то, что он пытался защитить меня.

— И сделаю это снова. — Он сверкнул глазами: — Пусть ткнет в меня хоть тысячу ножей.

— Будем надеяться, что этого не случится.

При этой мысли Эванджелина не смогла сдержать дрожи. Эта мысль вовсе не была химерой, как мог счесть Лайонкрофт.

— И что нам делать теперь?

— Теперь? Не знаю. — Он смотрел на нее, склонив голову. — Скоро ужин. Я переоденусь и присоединюсь к тебе в столовой. Можешь до этого времени постараться избегать остальных?

— Я не хочу их избегать, — мрачно возразила Эванджелина. — Хочу решить, кто из них достаточно безжалостен и черств, чтобы отправить тебя на виселицу вместо себя.

Он кивнул и отошел в другой конец комнаты. Дотронулся до вазы, она качнулась, и открылся доступ в проход между стенами. Он бросил на нее трезвый взгляд через плечо:

— Если ты спасешь меня от петли, я стану твоим должником.

— Не «если», — возразила она, но он уже скрылся в тени прохода.

Панель бесшумно встала на место.

— Я обязательно спасу его, — объявила она пустой комнате, и слова ее прозвучали более уверенно, чем свидетельствовали тон и поза. — И сорву маску с настоящего преступника. Сегодня вечером. За ужином.

Потому что ценой ошибки была судьба Лайонкрофта.

Эванджелина повернулась на каблуках и направилась в спальню подготовиться к бою. Она вышла оттуда вымытой и в свежевыглаженной одежде и даже сумела кое-как причесаться, но не успела добраться до столовой, как ей пришлось выдержать первое сражение.

Эдмунд Радерфорд и мистер Тисдейл оказались рядом, когда она направилась в столовую. Как ей ни претило общество Эдмунда, было бы грубостью обогнать престарелого мистера Тисдейла. А при его медлительности и тяжеловесности для нее было невозможно настолько замедлить шаг, чтобы изучать обоих джентльменов сзади.

Прежде чем молчание растянулось больше чем на несколько секунд, Эдмунд обратил к ней свой хитрый взгляд.

— Мисс Пембертон, — сказал он, и слова его устремились к ней вместе с отравленным перегаром дыханием, — а я и не знал, что вы умеете укрощать животных.

— Что? — Она посмотрела на него подозрительно.

Он рассмеялся в пьяном восторге:

— Да будет вам. Мы все видели, как Лайонкрофт следует за вами, словно выхолощенный хромой пес. Пялился на вас бараньими глазами с дальнего конца одеяла на пикнике, пытался впечатлить вас своим незаурядным умением играть в шары, но гораздо больше внимания обращал на ваше декольте, чем на игру, пользуясь тем, что все остальные были заняты… Да не смущайтесь, мисс Пембертон. Похоже, вам удалось приручить дикое животное.

Пальцы Эванджелины невольно сжались в кулак:

— Я не делала ничего подобного.

— Согласен, — послышался дребезжащий голос мистера Тисдейла.

Она ответила ему благодарным взглядом. Союзник! Наконец-то!

— Он не ручной и не укрощенный, — продолжал мистер Тисдейл, — но не вызывает сомнения то, что он следовал за вами по пятам, как пантера, учуявшая запах жертвы и упорно преследующая добычу. Он был настолько увлечен преследованием, что забыл о приличиях. И это постыдное поведение. Со стороны вас обоих.

Эванджелина замерла на полушаге:

— Что?

— А я вовсе не против постыдного поведения, — пробормотал Эдмунд, нащупывая что-то в кармане сюртука. — Мне было бы интересно посмотреть, как потерявший голову от любви дьявол и его ангел совершают прилюдно любовный ритуал ради забавы гостей.

— Какая незадача, — послышался из-за угла низкий голос мистера Лайонкрофта, шагнувшего из соседнего коридора. В глазах его сверкали искры едва сдерживаемого гнева. — Я совершаю этот ритуал приватно, если, конечно, ты не имел в виду другого дьявола.

— Нет, я имел в виду тебя. — Эдмунд торопливо глотнул из своей фляжки и отступил назад. — Ты собираешься удержать ее здесь?

Хотя Лайонкрофт не ответил ему, его взгляд, не отрывавшийся от Эдмунда, говорил больше, чем слова.

— Потому что, если ты не сделаешь ее своей любовницей до того, как тебя повесят, — продолжал Эдмунд, — я бы не отказался пару раз покувыркаться с ней в постели, прежде чем передать ее другому джентльмену.

Лайонкрофт оказался на другой стороне узкого коридора так стремительно, что Эдмунд едва успел вздохнуть, как оказался прижатым к стене. Фляжка выпала из рук. Ноги негодяя теперь болтались в воздухе. Лицо сначала побледнело, потом покраснело от удушья: рука Лайонкрофта сжала его горло.

— Дотронься до нее, — прорычал Лайонкрофт, — и умрешь.

— Гэвин! — Леди Хедерингтон вынырнула из другого коридора и всхлипнула при виде этой сцены. — Гэвин! Сейчас же убери руки от Эдмунда!

— Именно это я и говорю, — согласился мистер Тисдейл, делая жест тростью в сторону Лайонкрофта. — Вот и еще прекрасный пример недостойного поведения.

Прошла секунда полной тишины, прежде чем Лайонкрофт сделал шаг назад.

Эдмунд упал на пол, хватаясь руками за горло. Но не успел он приземлиться, как вскочил, ощупывая бок:

— Мое виски! Ты разлил мое виски!

Лайонкрофт пожал плечами:

— Не сомневаюсь, что это мое виски.

— Но из-за девчонки? Ты готов разлить из-за девчонки доброе виски?

— Я бы пролил и твою кровь, если бы мне не было жаль моих ковров.

— Гэвин, — послышался снова придушенный голос леди Хедерингтон. — Пожалуйста, не говори так. Что случилось?

— Ничего. Если не считать того, что этот щенок должен принести извинения мисс Пембертон.

— За что? — взорвался Эдмунд. — За то, что нахожу ее привлекательной? Это ты готов ее обесчестить, потому что волочишься за ней, как только позволяют обстоятельства.

Лайонкрофт скрестил руки на груди:

— Я не собираюсь ее бесчестить.

Эдмунд фыркнул и наклонился подобрать пустую фляжку.

— Дотронешься ты до нее или нет, она уже все равно запачкана. Нет ни одной женщины, чья репутация не погибла бы, если она окажется связана с тобой. Девственница и убийца? Если бы мы были в Лондоне, скандальные газетенки уже смаковали бы эту новость.

Брови Лайонкрофта взметнулись вверх:

— На случай, если ты этого не заметил, мы не в Лондоне.

— И все же, — вступил в разговор мистер Тисдейл, — я за то, чтобы предотвратить сплетни о неподобающей фамильярности между мисс Пембертон и мистером Лайонкрофтом. — Он обратил свое морщинистое лицо к Эванджелине: — Я не стану обсуждать его достойное осуждения отношение к вам, моя дорогая, если вы прекратите поощрять чувства убийцы.

Эванджелина расправила плечи:

— Он не убийца.

Гэвин подошел к ней и остановился рядом, лаская ее руку своей. Потом скрестил руки на широкой груди и сверкнул глазами.

И это действие не укрылось от глаз мистера Тисдейла:

— Откуда вам знать, что он не убийца?

— А откуда мне знать, что вы не убийца?

— Я? — Мистер Тисдейл уставился на нее: — Разве мы уже не пришли к выводу, что я не мог подкрасться и ударить его по голове палкой?

Эдмунд запрокинул голову, пытаясь проглотить последние капли виски из своей фляжки.

— Может быть, и так, но, несмотря на ваш почтенный возраст, полагаю, что поднять-то подушку вы можете.

Мистер Тисдейл взорвался:

— А я думал, вы не поверили, что она общается с Богом.

— Я— начал было Эдмунд, затем помолчал, завинтил крышку на фляжке и сунул ее в карман. — Я полагаю, что мы никогда не узнаем, что случилось, а чего не было.

— Могли бы, — сказала Эванджелина, — если бы каждый проявил честность.

Мистер Тисдейл подался вперед, опираясь на трость:

— Вы хотите честности? Да? Очень хорошо. Я готов очиститься от подозрений прямо сейчас и здесь. И уж раз вы требуете честности, будьте любезны не гневаться, если я выскажу свое мнение.

Мгновенно все взгляды устремились к нему.

— В ту ночь я не пошел в свою спальню сразу. Это я признаю. Я хотел перемолвиться парой словечек с Хедерингтоном о его дочери. Я знал, что она юная, но не думал, что она практически дитя. И ни капельки не заинтересована во мне, должен добавить. Я хотел обсудить свои соображения с Хедерингтоном прежде, чем подписывать контракт. Она вообразила, что влюблена в учителя французского, и слухи о том, что эти двое целовались, оказались правдивыми, и потому ей требовалось немедленно выйти замуж. А что нужно такому старику, как я, если не такая молоденькая хорошенькая девочка, как Нэнси Хедерингтон? Надо вам сказать, я не желал брать то, что осталось после французского гувернера. Я отказался подписать контракт.

Леди Хедерингтон пошатнулась, будто внезапно ее охватил приступ тошноты:

— Моя дочь, как вы изволили намекнуть, молода и впечатлительна. Она была огорчена, когда мы выгнали месье Лефевра. Но все сказанное вами доказывает, что у вас была большая причина нанести ущерб моему мужу, чем мы все предполагали.

— Я не закончил.

Он сильнее сжал набалдашник трости.

— Когда я покидал кабинет, где оставил вашего мужа, как вы полагаете, кого я увидел рыскающим в холле, как не мистера Лайонкрофта? Я был удручен, мне не хотелось ни с кем говорить, поэтому я укрылся в полутьме коридора. И видел, как он вошел в кабинет, который я только что покинул.

— Это правда? — пробормотала Эванджелина едва слышно, обращаясь к Лайонкрофту.

Прошло мгновение, потом он скрепя сердце смущенно кивнул.

Она попыталась не думать о том, что это могло означать.

Дребезжащий голос мистера Тисдейла продолжил:

— Я бы пошел в свою спальню, но их голоса повысились до крещендо. Хедерингтон заявил — тут я точно повторю его слова: «Что бы ты мне ни сделал, Лайонкрофт, я это вымещу на Роуз».

Мускулы Лайонкрофта напряглись.

— Пра-аа-в-да-а? — процедил сквозь зубы Эдмунд. — А что ответил на это наш хозяин?

— Он повел себя со своим обычным шармом. — Узловатые пальцы мистера Тисдейла прижали трость к груди. — Лайонкрофт сказал: «Нет, если сперва я убью тебя».

А потом послышался грохот.

— Гэвин, — взмолилась леди Хедерингтон. Лицо ее исказил ужас. — Пожалуйста, скажи мне, ты не…

Эванджелина молчала, хотя испытывала похожие чувства.

— Сказать тебе, что я не делал чего? Не приказал ему не бить тебя снова? Этого я утверждать не могу. К тому же он не согласился последовать моему совету. Такой человек недостоин того, чтобы жить в обществе. Но я его не убивал.

Эдмунд фыркнул:

— Тисдейл слышал, как ты угрожал его убить.

На щеках Гэвина заиграли желваки.

— Это так. Но не значит, что я его убил.

— Это не значит также, что ты пригласил его поиграть в шары, — усмехнулся Эдмунд. — По мне, так дело решено.

— Я его не убивал, — повторил Гэвин.

— Докажи сначала. — Эдмунд повернулся и бросил выразительный и насмешливый взгляд на Эванджелину. — Может быть, этот твой кусочек шелка и кружев попросит Господа помочь?

Эванджелина успела ухватить Лайонкрофта за сюртук прежде, чем он снова бросился на Эдмунда.

— Мне этого не требуется, — сказала она тихо. Все четверо повернулись к ней и уставились на нее. — Мистер Тисдейл сказал, что слышал, как они ссорятся в кабинете мистера Лайонкрофта, потом он услышал грохот. Но ведь кабинет не спальня. И подушки не производят грохота.

Мистер Тисдейл воззрился на нее:

— Вы защищаете честь вспыльчивого человека, полностью признавшего, что угрожал тому, кого вскоре нашли мертвым?

Эванджелина кивнула:

— Да. В кабинете не было подушек, чтобы мистер Лайонкрофт мог ими воспользоваться и задушить лорда Хедерингтона. Но даже если бы и были, ему пришлось бы тащить труп по длинному коридору, по лестницам через все гостевое крыло до спальни Хедерингтона, рискуя, что его кто-нибудь увидит, но этого никто не видел. Я считаю такой поворот событий маловероятным.

— Маловероятным, — хмыкнул Эдмунд, — но не невозможным. Откуда вам знать, что в ту ночь в кабинете Лайонкрофта не было подушек?

− Я…

— Мисс Пембертон, — перебил ее Лайонкрофт, обвив ее локоть своими длинными пальцами, — могу я поговорить с вами одну минуту без свидетелей?

— Нет. — Мистер Тисдейл погрозил им тростью. — Конечно, не можете. Это как раз и есть неподобающее поведение, о котором я говорил раньше. Вы полагаете, что мы все проследуем на ужин, в то время как вы ускользнете с мисс Пембертон и останетесь без свидетелей, наедине, чтобы провести небольшую «дискуссию»?

Лайонкрофт еще крепче сжал локоть Эванджелины:

− Да.

— Я собираюсь стоять на своем и не слушать эту чепуху. — Мистер Тисдейл ударил тростью об пол: — Я собираюсь…

— Ступайте, — тихо сказала леди Хедерингтон. — Вы и Эдмунд отправляйтесь ужинать. Я останусь с ними. Ничего непристойного не случится, если я буду рядом с братом. Согласны?

Хотя выражение лица мистера Тисдейла свидетельствовало о том, что ему не хотелось оставлять Лайонкрофта наедине с женщинами, у него не оставалось иного выхода, кроме как прошествовать вместе с Эдмундом в столовую.

Гэвин повел Эванджелину и свою сестру в ближайшую комнату, где горели свечи, и этой комнатой оказалась библиотека. Он сделал им знак сесть, а сам закрыл за ними дверь.

Леди Хедерингтон нерешительно присела на край кресла с высокими спинкой и подлокотниками. Эванджелина примостилась на софе. Лайонкрофт сел там же. Не напротив, что было бы пристойно, но вплотную к ней, касаясь коленом ее колена.

— Гэвин, — заставила себя попросить леди Хедерингтон, — скажи честно.

Он не обратил на нее внимания.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он Эванджелину шепотом. — Признаться, что провели со мной в кабинете большую часть вечера?

— Это так и есть. Разве нет? — ответила она тоже шепотом.

— Как мне ни претит признавать это, но Эдмунд прав. Мое внимание к вам не льстит вашей репутации, если вы уедете домой опозоренная, оттого что я слишком много времени проводил с вами прилюдно, насколько хуже это отразится на вас, если станет известно, что я много времени проводил с вами наедине?

— Вспомните, что я не поеду домой. Я уезжаю. Я никогда больше не увижу никого из них. Так какое это имеет значение? К тому же я никогда не принадлежала к светскому обществу. И какое мне дело, что они подумают обо мне?

— Но для меня ваша репутация важна. Я хочу вам помочь, а не разрушить вашу жизнь. Я хочу…

— Хватит шептаться, — истерически закричала леди Хедерингтон. — Подвинься на свою сторону софы, Гэвин.

Помешкав секунду, он последовал ее совету и устроился в противоположном углу в расслабленной позе, положив одну руку на подлокотник софы, а другую — на спинку, широко расставив колени.

— Я говорил мисс Пембертон, — сказал он достаточно громко, — что предпочитаю не калечить ей жизнь.

— О, — воскликнула леди Хедерингтон и, помолчав, добавила: — Благая цель.

— Вы не разрушите мою жизнь! — воскликнула Эванджелина.

Он поднял бровь:

— Верьте мне. У меня большая практика по части разрушения жизней. Спросите мою сестру.

Эванджелина устремила взгляд на леди Хедерингтон, побледневшую при этих его словах.

— Не ты разрушил мою жизнь, — запротестовала она слабо. — Этому положил начало отец, когда заставил в семнадцать лет идти к алтарю, но Господь меня благословил четырьмя прелестными детьми, которых я не променяла бы на целый мир.

— В таком случае первое очко причитается отцу, — сказал Гэвин и помолчал, будто ожидая, что сестра прибавит что-нибудь еще. — Я никогда не был хорошим. Но со своей семьей всегда пытаюсь поступать достойно. И я удержался от убийства этого растленного типа, как бы мне ни хотелось его прикончить, но это не значит, Эванджелина, что я готов принять вашу жертву ради меня. И я постараюсь на публике вести себя с вами прилично.

Эванджелина попыталась разрядить напряжение:

— Только на публике?

Его губы растянулись в загадочной улыбке.

— Я сохраняю за собой право валять дурака в вашем обществе, когда мы наедине.

Леди Хедерингтон деликатно покашляла:

— Пожалуйста, не обсуждай в моем присутствии, что ты можешь или не можешь делать с мисс Пембертон, когда остаешься с ней наедине.

— Хочешь оставить нас вдвоем, сестрица?

— Нет. Я думала, что ты не станешь губить ее репутацию.

— О, верно… Давно прошли те годы, когда за мной тянулся шлейф грехов — растоптанной гордости и нарушенных обещаний.

— Скорее сломанных рук и ног, и разбитых сердец. — Леди Хедерингтон издала короткий недоверчивый смешок. — Всех, кого ты не мог побить на скачках, отделывал кулаками. И в придачу еще обольщал их дам.

— Да, верно. Я никогда не претендовал на то, чтобы быть пай-мальчиком.

Эванджелина смотрела на него с недоумением:

— Не думаю, что такое поведение могло понравиться вашим друзьям.

— У меня никогда не было друзей.

Она недоверчиво заморгала:

— Никогда?

Он пожал плечами и отвел глаза.

— У тебя была я, — тихо сказала леди Хедерингтон.

Его ответная улыбка была безрадостной.

— Когда это было важно, тебя рядом не было.

Леди Хедерингтон вздрогнула:

— Знаю. В этом твоя вина.

Неловкое молчание будто высасывало из комнаты тепло.

Эванджелина смотрела на мужчину на другом конце софы. Казалось, он изо всех сил пытался выглядеть непринужденным и ничуть не затронутым разговором, но напряжение мышц выдавало, что эта попытка была наигранным средством скрыть свои подлинные чувства. И то, как он небрежно расслабил свои длинные ноги, не могло ее обмануть.

Трудно было поверить, что такой человек, как мистер Лайонкрофт, скорее походил на нее, чем не походил. Он вырос без друзей. Как и она. В семье он мог рассчитывать только на одного близкого человека. Как и она. Но и этот член семьи покинул его, и он остался одиноким и уязвленным. Как и она.

Но мать покинула ее навсегда. А леди Хедерингтон сидела прямо напротив него, бледная, с мокрыми глазами, сжимая руки на коленях. Она бы так не вела себя, если бы считала брата неисправимым негодяем, неспособным искупить свои грехи.

Тишина разлетелась от раздавшегося звука гонга. Леди Хедерингтон поспешила оправить юбки:

— Пора ужинать. Мы присоединимся к остальным?

Лайонкрофт вздрогнул, будто вспомнил, что не один. Выражение его глаз было яростным, болезненным, отчаянным.

Решив, что ей гораздо важнее он, чем его сестра и ее надзор, Эванджелина протянула руку и нежно, хоть и робко, дотронулась кончиками пальцев до его руки:

— Гэвин…

Он вскочил на ноги:

— Прошу прощения. Ужинайте без меня. Через несколько секунд он прошагал через комнату, вышел и скрылся.

Глава 22

Мистер Тисдейл, с трудом одолев первое блюдо, начал клевать носом. Эванджелина не могла понять, как он мог спать под аккомпанемент лающего кашля Бенедикта Радерфорда и пьяных разглагольствований Эдмунда Радерфорда. И она, и Франсина не поднимали глаз от своих тарелок, чтобы не поощрять Эдмунда, желавшего знать их мнение о том, которая из горничных западного крыла самая хорошенькая.

— Та служанка с рыжей гривой, что направилась в гостевые спальни вечером после танцев, — говорил он, неотрывно глядя на Бенедикта налитыми кровью глазами, — возможно, и горничная, но не девица. Я прав? Похоже, ей частенько приходится задирать и оправлять юбки.

— Не знаю, — пробормотал Бенедикт. — Не обсудить ли нам что-нибудь другое?

— Эти веснушки, — продолжал Эдмунд, будто не слышал замечания, — я бы сказал… и они милы. А когда я говорю «милы», это означает, что через пять минут мы…

Вилка Франсины звякнула, опускаясь на ее нетронутую тарелку.

— Право, Эдмунд, ведь в комнате леди.

Он, ничуть не смущенный, ухмыльнулся, глядя на нее:

— Леди слишком жеманны. Потому-то я и обращаю внимание на служанок.

— Я не заметил никаких горничных, — сказал Бенедикт умиротворяюще, будто надеялся таким образом покончить с этой темой, пока его жена не ткнула вилкой в его кузена. — Я не бродил по коридорам после танцев.

Эванджелина положила свои приборы на тарелку.

— Бродили, — выговорила она медленно, вспоминая ту ночь.

Вскоре после того как прекратился стук трости мистера Тисдейла, она услышала…

— Я слышала ваш кашель. Я слышала в коридоре ваш кашель.

— Конечно, ты там бродил, — послышалось пьяное неразборчивое бормотание Эдмунда. — Он так кашляет, что я всякий раз удивляюсь, как картины не падают со стен от сотрясения. А если он бродил по коридорам, то меня удивляет, как он не встретил ту горничную с такими пухлыми…

— Если и так, — резко возразил Бенедикт, — то я ее не заметил. Да и к чему мне ее замечать? Я женат.

Эдмунд пожал плечами:

— Не вижу тут связи. А ты, Франсина? Будь я женат, я бы нанимал горничных по своему вкусу…

— А что вы заметили? — перебила его Эванджелина, поднимая глаза на Бенедикта.

— Что?

— Вы сказали, что не заметили никаких горничных. Значит, заметили что-то другое. Что-то, что скрываете от нас, или солгали о своем местонахождении. Что-то тайное.

Франсина оттолкнула свою тарелку:

— У тебя есть тайны от меня, дорогой?

Бенедикт не ответил.

— После танцев вы с Хедерингтоном повздорили, — догадалась Эванджелина. Возможно, ей все-таки удастся разоблачить убийцу до того, как она покинет Блэкберри-Мэнор. — Вы пошли в его комнату, поссорились с ним и убили его. А потом свалили свое преступление на мистера Лайонкрофта.

— Я не делал ничего подобного, — огрызнулся Бенедикт, — Он уже был мертв, когда я вошел туда. Он…

Бенедикт побледнел, будто его собственные слова потрясли его.

— Он был мертв, когда вы туда вошли? — повторила Эванджелина, возвысив голос. — И вы не подняли шума?

— Чтобы меня сочли убийцей?

Франсина отшатнулась от мужа:

— Что ты делал в его спальне?

— Я пошел ругаться с ним, — признался Бенедикт, помедлив с минуту. — Но, как я уже сказал, этого не случилось.

Эдмунд поболтал вино в своем бокале:

— А из-за чего ты хотел с ним ругаться?

Бенедикт поколебался, потом повернулся к жене:

— Я не хотел, чтобы ты знала, но у нас серьезные финансовые затруднения.

Ее грубо накрашенные веки затрепетали.

— Вот как?

Он кивнул с мрачным видом:

— Хедерингтон выделял мне средства с момента, как получил титул, а в этом месяце прекратил выплаты. Он сказал, что навсегда.

Бенедикт кашлянул, прижав ко рту сгиб локтя.

— В этом году наше поместье не дало дохода. И нам были необходимы эти деньги. Он отказал мне. Как раз в то самое утро… Он рассмеялся, когда я снова обратился к нему за деньгами. Покачал головой и посмеялся… Надо мной, своим братом!

Эванджелина во все глаза смотрела на него через стол:

— Так вы поэтому отправились к нему той ночью? Что бы от этого изменилось?

— Я бы повел себя иначе. Я… я собирался заставить его.

Франсина широко раскрыла глаза:

− Как?

Бенедикт поморщился:

— Я взял с собой пистолет, несмотря на то, что не собирался его убивать. Просто хотел показать ему, что дело серьезное. Что теперь не время миндальничать. А когда увидел его там, не знал, что делать. На минуту я замер, потом сбежал. Я не мог позвать на помощь, стоя там с пистолетом в руке. Кто бы поверил, что это не я его прикончил?

Эдмунд снова начал взбалтывать вино в своем бокале:

— Мне и теперь не верится. В конце концов, ведь ты наследник его титула.

— Я его не убивал, — настаивал Бенедикт. — Разве я бы честно признался, что делал той ночью, если бы убил?

— Мы тебе верим. — Франсина накрыла ладонью его руку. — Возможно, ты был в отчаянии, но ты всегда оставался человеком чести.

— Если он был жив, когда вышел из кабинета мистера Лайонкрофта, и оказался мертвым, когда вы туда пришли, — сказала Эванджелина, — значит, был кто-то еще, желавший его смерти. Кто-то третий заходил в его спальню и задушил подушкой.

— Возможно, Лайонкрофт пришел, чтобы продолжить ссору, — предположила Франсина. — У него всегда был непредсказуемый характер.

— Нет, — покачала головой Эванджелина, — кто-то другой.

Эдмунд залпом проглотил свое вино.

— Гувернер-француз? — высказал он догадку. — Конечно, этот малый не очень-то обрадовался тому, что предмет его нежных чувств обручен с другим.

Эванджелина некоторое время обдумывала этот вариант:

— Я готова согласиться, что такое намерение у него могло быть. К тому же еще он лишился работы, а это показывает, что у месье Лефевра был серьезный мотив, но ведь его даже не было здесь. Ему пришлось бы совершить путешествие верхом длиною в день, прокрасться незамеченным в Блэкберри-Мэнор, определить с точностью, в какой спальне лорд Хедерингтон… Эта версия не выдерживает критики.

— Не мог ли он подкупить кого-нибудь из слуг? — спросила Франсина. − В конце концов, он ведь и сам был всего лишь гувернер, так что вполне мог свести дружбу с кем-то из них.

— Это возможно.

Эванджелина не находила эту мысль достаточно убедительной, но была готова поддержать любую версию, если это могло спасти Лайонкрофта от виселицы.

Франсина поднялась на ноги, прижимая руку к животу:

— Думаю, мне надо полежать.

Бенедикт тоже встал и взял ее под руку:

— Ты же почти ничего не ела. Неважно себя чувствуешь?

Эванджелина с улыбкой проводила их взглядом и в сотый раз подумала о том, когда же Франсина сообщит мужу счастливое известие. Не вызывало сомнения, что он пришел бы в восторг от приближающегося отцовства.

Ее улыбка потускнела, как только она заметила, что Эдмунд с похотливой пьяной ухмылкой пялится на нее поверх края бокала. Ее отчим имел обыкновение вот так же смотреть на нее, когда выпивал слишком много виски. Насколько можно было судить по негромкому храпу мистера Тисдейла, она и Эдмунд остались без присмотра.

Она вскочила на ноги.

Откровенно наглый взгляд Эдмунда отметил это ее движение:

— Куда это вы собрались?

Эванджелина назвала первое место, что пришло ей в голову:

— В детскую.

Он жестом указал на соседний стул:

— Почему бы вам не побыть здесь со мной?

— Я обещала девочкам навестить их, — поспешила сказать Эванджелина и вышла из комнаты прежде, чем он успел неуклюже подняться с места и последовать за ней.

По пути в детскую она продолжала размышлять над предположением Франсины о том, что месье Лефевр мог подкупить кого-нибудь из слуг. Лайонкрофт тоже намекнул на такую возможность. Он предположил также, что Джинни могла действовать по собственной инициативе из мести.

Могли эти две женщины быть в контакте друг с другом? В конце концов, месье Лефевр не единственный, чьи планы были нарушены потерей места и возлюбленной. Нэнси Хедерингтон чувствовала себя такой же несчастной. К тому же она потребовала от сестер, чтобы те подтвердили ее присутствие в детской.

Возможно, леди Хедерингтон защищала не себя. Возможно, она защищала дочь.

Эванджелина застала в комнате одних близнецов, но не прошло и получаса, как в детскую ворвалась раскрасневшаяся и задыхающаяся Джейн. Не обращая внимания на сестер, она захлопала в ладоши и подскочила к Эванджелине.

— О! Мисс Пембертон, вы не можете себе представить, где я была. Помните мой медальон? Вот этот?

Она жестом указала на свою шейку.

— Дядя Лайонкрофт писал мой портрет. Он говорит, что хочет написать портреты всех своих племянниц… Поэтому мы будем с ним, даже когда уедем отсюда. И миниатюру, которая как раз поместится в мой медальон. Видите, как все хитро придумано?

— Вижу, — сказала Эванджелина, не вполне понимая, что следует ответить. — Не сомневаюсь, что это будет прелестно.

— Совершенно очаровательно. Видите ли, я уже почти взрослая. Дядя Лайонкрофт говорит, что я и опомниться не успею, как мне пора будет выезжать в свет. Он говорит…

— Нэнси говорит, — перебила одна из двойняшек, — что дядя Лайонкрофт убил папу.

— Он не убивал его, — сказала другая, прижимая к груди куклу. — Нэнси гадкая. Дядя Лайонкрофт милый. Он подарил нам кукол.

— Он очень славный, — подтвердила Эванджелина. — Ваш дядя хороший человек.

— Он убил папу? — спросила Ребекка.

— Нет, — покачала головой Эванджелина. — Конечно, нет.

— Видишь? — Рейчел показала сестре язык, потом снова посмотрела на Эванджелину. — А кто это сделал?

Эванджелина мешкала, пытаясь найти безопасный ответ, и не находила. Она была уверена в том, что Гэвин не был виновен в убийстве, но если подлинного виновника не смогут найти, его повесят безотносительно к его виновности или невиновности.

— Почему дядя Лайонкрофт сделал это? — спросила Ребекка плаксивым голосом. — Почему он убил моего папу?

— Он… — начала было Эванджелина и осеклась.

— Я ненавижу его, — закричала Ребекка. — Я ненавижу его за то, что он убил моего папу!

Она швырнула свою куклу через комнату. Когда фарфоровая головка ударилась об угол книжного шкафа и разлетелась на куски, Ребекка ударилась в слезы. Эванджелина поспешила к ней и взяла ее на руки.

— Ребекка, — сказала она тихо, приглаживая светлые кудри, — твой отец…

— Был чертовым святым, — послышалось тихое ворчанье из открытой двери.

Эванджелина бросила взгляд на высокую напряженную фигуру Лайонкрофта, на его лицо, искаженное гневом.

— Я только…

— Позволили моим племянницам считать, что я убил их отца. Как мило с вашей стороны. Я был болваном, когда понадеялся на лучшее.

Он круто повернулся и скрылся в тени.

Как ей было извиниться перед ним, объяснить, что он стал жертвой недоразумения?

Эванджелина поискала его в гостиной, в библиотеке, потом вспомнила, что у него есть студия.

Она постучала в закрытую дверь, но ответа не последовало. Не ответил он и когда она робко позвала его по имени:

— Гэвин!

Его или не было там, или он не желал ее общества.

Она повернула дверную ручку и вошла.

Большие окна освещали даже дальние углы комнаты. Высокие деревянные мольберты были нагромождены так, что образовывали нечто вроде лабиринта. Возле всех четырех стен стояли прислоненные к ним ряды полотен. На некоторых были изображены ландшафты. В воздухе стоял густой, острый, непривычный запах. Кисти, палитры и наполовину использованные тюбики лежали на столах, покрытых испачканной красками тканью.

В дальнем конце комнаты вполоборота к окну стояла высокая фигура.

Взгляд Гэвина был устремлен на простиравшиеся за окном заросли ежевики.

Эванджелина кашлянула. Он остался неподвижным.

— Я знаю, что вы невиновны, — произнесла она негромко. — До Ребекки просто дошли слухи, и я объяснила ей, что вы этого не делали.

Он не ответил.

— Прошу прощения, — сказала Эванджелина. — Сожалею, что это причинило вам боль.

Он молчал.

— Хотите, чтобы я ушла?

Она видела, как на щеках его заиграли желваки.

— Хотите, чтобы я осталась? Могу я посмотреть портрет Джейн?

Он повернул к ней голову:

— Какое это имеет значение? — В глазах его был холод. — Он не закончен. И никогда не будет закончен. Теперь они в ужасе, оттого что думают, будто я убил их отца, и будут бояться моего общества, не говоря уж о том, что не захотят мне позировать. Роуз увезет их, и я никогда больше их не увижу. Даже на полотне.

Прежде чем она успела ответить, он шагнул к мольберту, перед которым стоял невысокий стул. Рука его взметнулась выше плеча, потом резко опустилась, вне всякого сомнения, к неоконченному портрету Джейн.

— Нет, — закричала Эванджелина и метнулась к нему. Она попыталась заслонить собой еще не просохшее полотно, и ей это удалось.

Он задел ее по щеке краем ладони, и лицо его отразило непомерный ужас.

— О Господи!.. — Голос прозвучал придушенно, а лицо обрело пепельную бледность. — Я вас ударил! О Господи!

— Не смотрите на меня так, Гэвин. Со мной все хорошо.

— Я не хотел вас обидеть, — прошептал он голосом хриплым и прерывающимся. — Я никогда бы не причинил вам вреда.

— Знаю. Вы и не причинили.

Он привлек ее к себе на грудь и яростно впился в губы, едва не расплющив их.

Она прильнула к нему и приоткрыла рот. У него был вкус потрясения, страха, отчаяния. Она вцепилась в твердые мускулы его плеч.

Его язык ласкал ее язык, будто отчаянно пытался что-то найти. Она отвечала тем же: ласкала, покусывала, посасывала. Из его горла вырвалось тихое ворчанье, и он прижал ее ближе и крепче к себе, еще крепче, будто опасался, что, если отпустит, она уйдет. Но Эванджелина была рада бешеной ярости его поцелуев и пыталась сказать ему своим языком, и ртом, и всем телом, что она никогда не оставит его в беде, что она не может видеть его страданий. Она нуждалась в нем, доверяла ему, любила его.

У него перехватило дыхание. Она его любила!

И, будто она произнесла это вслух, его объятия стали нежнее.

— Прошу прощения, — пробормотал он. — Я был… не в себе.

Он снова сгреб ее в объятия, двумя шагами преодолел расстояние до стула перед мольбертом и посадил ее себе на колени. И снова начал целовать, жадно, яростно, будто не мог вынести и минуты, не целуя ее. И она надеялась, что это никогда не кончится. Его мужское естество было горячим и твердым, и она ощущала его бедром. И груди ее заныли под корсетом, а соски приподнялись, соприкасаясь с неподатливой тканью.

— Ласкай меня, — шепотом приказала она, почти не отрываясь от его рта.

На мгновение ей показалось, что он откажется, что она слишком торопит события, и она переместила его руку со своей спины на плечо.

— Здесь? — спросил он, и голос его звучал дразняще, а глаза потемнели от страсти. — Ты хочешь, чтобы я ласкал твои плечи?

— Нет.

Be соски напряглись от предвкушения.

— Ниже. Пожалуйста!

Его ладонь скользнула вниз, поглаживая плечо, потом бок. Его раскрытая ладонь распласталась там, а большой палец оказался мучительно близко от груди.

— Здесь? — спросил он. — Так лучше?

— Я хочу, чтобы ты дотронулся до моей груди.

— О, до твоей груди! — сказал он, и от его плутоватой улыбки у нее участилось сердцебиение. — Я с радостью дотронусь до твоей груди.

Медленно-медленно его пальцы накрыли ее грудь, принялись поглаживать и ласкать. Он завладел ее ртом. Этот поцелуй был жарким и влажным. Пальцы ласкали круговыми движениями ее соски, пока она не изогнулась, молчаливо требуя еще большего. А когда ее изнывающее тело не получило удовлетворения, она произнесла:

— Дотронься до меня так, как ласкал меня в летнем домике.

— Я буду счастлив… исполнить твое желание.

Его голова склонилась к ней, дыхание смешалось с ее дыханием. Зарывшись в его волосы, Эванджелина поцеловала Гэвина. Его дразнящие пальцы оторвались от ее соска и спустились ниже, скользнули по груди, по ребрам, по талии, по бедру. Холодный сквозняк защекотал ее кожу, когда он поднял ее юбку выше, еще выше. Его теплая рука прогулялась по щиколотке, по изгибу икры, вернулась к колену.

Она издала слабый стон, и он поймал его ртом, а его теплая ладонь начала подниматься вверх по внутренней поверхности бедра. Кончики пальцев коснулись влажных волос, скрытых под сорочкой. Внутри у нее все горело и разбухало. Она чуть изменила положение, подалась животом к его пальцам, отчаянно желая ощутить их между ног, где гнездилось и трепетало желание.

Ах! У нее перехватило дыхание. Здесь. Здесь. Его палец ласкал ее плоть. Ее бедра сомкнулись, сжали его руку.

Он делал это снова, и снова, и снова. Костяшки его пальцев, теплые и гладкие, двигались взад и вперед, потирали, ласкали, дразнили и возбуждали. Ее бедра снова сомкнулись, а мускулы, о существовании которых она, не подозревала, пробудились и принялись за дело.

Она вздохнула со всхлипом, когда его палец вошел в ее тело, и он принялся ласкать ее внутри. Его палец скользил внутрь ее все глубже и глубже, медленно, неустанно, все время производя восхитительно сладостные круговые движения в ее горящей плоти.

Наконец ее тело содрогнулось. Ее мускулы сжали его палец, а он все продолжал ее ласкать, пока судорога не перестала сотрясать ее тело и она, задыхаясь, не упала лицом на его плечо.

— Это то, — пробормотал он, прижимаясь тубами к ее волосам, — что я хотел сделать с тобой в летнем домике.

При этой мысли ее мускулы вновь начали сокращаться.

Он позволил своему пальцу очень нежно и осторожно выскользнуть из ее тела, оправил ее платье и прижал ее к себе, покачивая в объятиях. Его щека покоилась на ее голове. Эванджелина обвила руками его грудь и крепко сжала его. Сердце его билось так же быстро, как ее собственное. Его возбужденный мужской орган прижимался к ней.

— Могу я тебя потрогать? — спросила она.

Ей показалось, что он, покоившийся возле ее бедра, стал еще тверже.

— Не здесь, — ответил он. — Здесь слишком грязно и заставлено.

Она подняла голову, и их взгляды встретились.

— Когда же?

— Эванджелина… — Его голос был хриплым и прерывался, взгляд горел сдерживаемой страстью. — Ты не должна ко мне прикасаться, потому что…

— Я хочу… — Она погладила его щеку ладонью, прикусила его губу. — Я хочу… всего.

Он сглотнул:

— Всего?

Она прижалась губами к его рту и кивнула:

— А ты?

Она ощутила движение его мужского органа вперед и вверх и улыбнулась. Возможно, он этого не сознавал, но тело его уже дало ответ. Она поцеловала его.

— Сегодня вечером, — пробормотал он, задыхаясь. — Я приду к тебе сегодня вечером.

Глава 23

Он пришел к ней через дверь, замаскированную книжным шкафом.

Эванджелина положила кочергу, которой ворошила дрова в камине, и повернулась к нему лицом. Гэвин был полуодетым, в одной рубашке.

Он прошествовал к ней через комнату от панели, теперь уже вставшей на место, и остановился. Напряженность его взгляда горячила ее плоть больше, чем огонь камина за спиной.

Она нерешительно шагнула к нему.

— Чего ты ждешь?

— Тебя.

Его губы улыбались, но в глазах было такое выражение, будто он намеревался проглотить ее.

Она оглядела свою спальню. Книжные полки — одна, другая, камин, зеркало, постель.

Он оперся ладонью о каминную полку и склонил голову, выжидая.

— Я в твоем распоряжении.

Его темные глаза ни на секунду не отрывались от ее лица. Он смотрел на нее сверху вниз, серьезный, сосредоточенный, и жар в его взгляде свидетельствовал о едва сдерживаемом нетерпении. Он был из тех мужчин, кто знает, чего хочет, добивается, чего хочет, берет то, чего хочет. И все же он не делал этого. Он предоставил ей право решать.

Вдруг она почувствовала, что тонкая хлопчатобумажная сорочка душит ее, что она тяжелая и толстая, будто шерстяная. Она почувствовала, что тело ее уже отвечает на мужской запах, исходящий от его кожи, на темную страсть в его глазах, на силу, таящуюся в его мускулах.

Она протянула к нему руку и провела кончиками пальцев по его плечу, потом по всей руке от плеча до запястья. Он не двинулся с места. Он держал себя в узде. Ради нее.

Ее тело затрепетало от сознания этого.

— Сними рубашку, — попросила она. Мгновенно он скинул с себя это досадное препятствие, и оно упало к его ногам.

Он продолжал стоять и ждать, напряженный, собранный, позволяя ей делать то, что она хочет.

— Ты… не должна делать то, что тебе неприятно, — проговорил он тихо, и слова его звучали хрипло и напряженно.

— Я хочу, — ответила Эванджелина почти шепотом, — хочу всего.

Он опустил ресницы. Ноздри его раздувались.

Не в силах больше медлить, Эванджелина обвила его шею руками и прикоснулась губами к его губам.

— Поцелуй меня, — прошептала она.

Когда его зубы разжались, ее язык проник в его рот. У него был именно такой вкус, какой ей запомнился. Пряный. Мужской. Мощный. Ее завтрашний отъезд разобьет ей сердце. Но у нее оставался сегодняшний вечер.

Он прижимал ее к своему рту, к обнаженной груди и к своему восставшему естеству.

Когда Эванджелина ощутила уже знакомый жар, зазмеившийся между бедер, она чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо. Теплый свет, исходивший от камина, отбрасывал блики на его шею, плечи, руки. Ее руки скользнули по теплой коже его груди, по кудрявым упругим волосам, по напряженным мускулам. Под кончиками пальцев его сосок отвердел.

— Когда я могу делать то же с тобой? — спросил он охрипшим голосом.

— Когда я попрошу тебя.

Он нахмурился:

— Попроси поскорее.

— Так и будет.

Она улыбнулась ему, испытывая восторг от того, что имела власть решать, что, как и когда произойдет. Она подтолкнула его к кровати.

— Сядь. Я хочу снять твои сапоги.

Она встала на колени, стянула с него сапоги и положила на пол возле постели. Опершись о резной столбик кровати, поднялась и бросила на него подозрительный взгляд.

— Надеюсь, не ты вырезал этих уродливых троллей?

— Они тебе не нравятся? — спросил он с невинным видом.

— Несносный человек!

Он усмехнулся.

Стянув с него чулки, Эванджелина толкнула его в грудь, и он упал на постель.

Разметав ноги, он приподнялся, опираясь на локти, чтобы посмотреть на нее. Его руки были согнуты в локтях, улыбка стала шире. Она провела пальцем по краю пояса его бриджей. Его глаза обрели напряженное и серьезное выражение. Рука Эванджелины медлила на расстоянии волоса от края его бриджей, готовых упасть на пол. Его мужское естество пульсировало, упираясь в ткань бриджей, как только ее пальцы дотронулись до обтягивающей их материи. Она расстегнула бриджи, бережно и нежно прикоснулась к нему, и оно прыгнуло в ее ладонь. Она обхватила его рукой и принялась поглаживать, водя по нему пальцами вверх и вниз.

Гэвин лежал не двигаясь.

Эванджелина замерла. Ее рука все еще сжимала его копье, источающее жар.

— Что то не так? — спросила она нервно. — Тебе не нравится?

— Нет, — пробормотал он со стоном. — Очень нравится.

Она улыбнулась, крепче обхватила его и снова принялась поглаживать. Его пальцы вцепились в простыню.

Она приостановилась, заметив воспаленную красную линию, пересекавшую бедро. Он получил рану, когда пытался защитить ее.

— Там будет шрам?

Он приподнялся на локте и пожал плечами:

— Не впервой.

Он смотрел на нее. Лицо его было серьезным. Его обнаженное тело было совершенным. Прежде ей приходилось видеть мужчин на разных этапах раздевания, но только в видениях. Она не обнимала ни одного мужчину, не прикасалась к нему, не любила. Все, что Эванджелина знала о любовной игре, она подсмотрела в жизни других. Наконец-то у нее будут собственные воспоминания об этом. Она стянула сорочку через голову и отбросила в сторону. Теперь и она была полностью раздета.

В прохладном воздухе ее соски приподнялись и отвердели. Его орудие продолжало пульсировать.

— Ты прекрасна, — пробормотал он.

Она поднесла руку к голове:

— Мой шиньон совсем распустился.

— Мне нравится, когда твои волосы свободно струятся в беспорядке. Свет от камина придает твоему телу теплый оттенок. Мне бы хотелось написать тебя такой. Совершенно обнаженной.

Эванджелину охватил озноб. Неужели она могла бы позировать в таком виде, позволяя ему перенести на полотно каждый изгиб ее тела? Сама вседозволенность этого делала такую возможность волнующей и эротичной.

— В следующий раз, — пообещала она.

Его полуулыбка не коснулась глаз. Оба они знали, что следующего раза не будет.

— Подвинься на подушках повыше, — потребовала она. — Ляг на середине кровати.

Все еще не сводя с нее глаз, он подчинился:

— Но теперь я дальше от тебя.

— Ненадолго.

Вместо того чтобы снова лечь на подушки, он приподнялся, опираясь на локти, чтобы видеть ее.

В эту минуту она стояла тихо и неподвижно, глядя в упор на темноволосого и темноглазого человека, лежавшего на ее простынях.

Огонь камина бросал оранжевые и золотистые блики на его обнаженную грудь и длинные ноги. Его жезл выдавался вверх и вперед, к животу. Мускулы на его согнутых руках были сильными и жесткими. Его губы казались твердыми и взывали к поцелуям. Подбородок был слегка затенен выступившей щетиной.

Но самым лучшим во всем этом, невероятным, неподдающимся объяснению и удивительным было то, что она могла прикасаться к нему, не опасаясь своих проклятых видений. Она могла дотронуться до него где угодно, целовать его где хотела и сливаться с ним как желала. Он был чудом, даром, ответом на ее тайные молитвы.

И сегодня вечером он принадлежал ей. Что ей следовало сделать прежде всего? Возможности казались бесконечными. Но не ночь.

Эванджелина обошла вокруг кровати, взобралась на матрас и легла рядом с ним.

— Как долго ты останешься?

На его лице промелькнула новая задумчивая полуулыбка, и он пробормотал:

— Мне бы хотелось спросить тебя о том же.

Она отвела мягкие темные волосы от его лба.

— Я имею в виду сегодня вечером.

С минуту он молча смотрел на нее. Потом сказал:

— Тебе это решать. Я останусь с тобой, пока ты не уснешь.

— Тогда я буду стараться не уснуть.

— В этом я могу тебе помочь.

На этот раз улыбка коснулась его глаз. Если бы можно было навсегда запечатлеть его образ в памяти, то Эванджелина хотела бы его запомнить именно таким. Чуть прищуренные глаза, губы, изогнутые в лукавой плутоватой улыбке, и тело так близко от нее, что она могла чувствовать его жар каждым дюймом своей плоти.

— Могу я дотронуться до тебя? — спросила она.

— Где захочешь.

— Благодарю тебя. Его улыбка стала шире.

— Я совершенно уверен, что это доставит мне удовольствие.

Нет, на самом деле это доставило бы удовольствие ей. Она протянула к нему руку, провела подушечкой большого пальца по щеке. Потом склонилась над ним, прижалась губами к его губам. Кратким поцелуем. Получив разрешение дотронуться до него, изучать его, она предпочла не спешить.

Эванджелина провела рукой по его напряженной шее с выступившими венами, потом по всей ширине плеч. Его плечи были такими широкими, кожа такой теплой, запах таким опьяняюще мужским. Она положила голову ему на грудь. Потерлась щекой об упругие короткие волоски. Услышала его гулкое сердцебиение. Ее рука скользнула по его плечу к ладони, и ее пальцы переплелись с его пальцами.

— Гэвин?

Он поцеловал ее в макушку:

− Да?

Нет. Она не могла этого сказать. Передать свои чувства голосом означало, что это сделает расставание только тяжелее. А что, если он не чувствует того же самого? Она не могла бы этого вынести и не хотела этого знать. Не теперь. Пока еще нет.

Эванджелина убрала руку и приподнялась, опираясь на локоть. Погладила его лицо, плечи, руки, грудь, живот, купаясь в ощущениях, наслаждаясь прикосновениями к разным частям его тела, радуясь тому, что ее ладонь чувствовала их. Какие-то части его тела были гладкими, такие-то царапали руку крошечными короткими волосками. На ощупь он весь был твердым, сильным, обжигающим. Она скользнула вниз по постели и провела рукой по его бедру, ноге, пальцам ног, потом провела ладонью вверх к основанию его жезла. Он дрогнул.

— Больно?

Он улыбнулся:

— Только в хорошем смысле.

Она ответила на его улыбку и обвила пальцами его разгоряченную плоть, лаская, гладя, сжимая ее, и под ее пальцами она становилась больше, жарче, горячее.

Неприкрытое желание в его взгляде наполнило Эванджелину восхитительным чувством власти над ним.

— Я могу делать с тобой все, что хочу?

Его брови взметнулись вверх.

— Я весь твой.

Эванджелина помедлила, кивнула, потом перекатилась на кровати и оказалась лежащей на нем. Ее груди прижались к нему. Когда она согнула колени и ноги ее оказались по обе стороны его бедер, она приняла сидячее положение и ощутила между ног его отвердевший жезл.

Тело ее тотчас же откликнулось на это. Она потерлась об него и подавилась воздухом, ощутив почти непереносимое наслаждение.

— Ты чувствуешь меня?

— О Господи! Конечно! Вид тебя, сидящей на мне верхом и трущейся о мой жезл своим горячим влажным гнездышком, способен довести меня до края бездны. Я не могу дождаться момента, когда мне удастся погрузиться в тебя и почувствовать, как твоя плоть сжимается вокруг меня, и снова и снова приводить тебя в экстаз, пока ты не захватишь меня с собой в это путешествие.

Она затрепетала, потому что в глазах его пылала такая страсть, но еще несколько минут продолжала эти опьяняющие движения, прежде чем потянулась к его лицу и поцеловала его.

От этого ее груди прошлись по его груди, а соски отвердели, почувствовав упругие волоски у него на теле. Она прерывисто вздохнула, испытав столь неожиданное наслаждение, что повторила это действие. Все ее тело откликнулось на прикосновение к нему, разгоряченное, влажное и все ускоряющее движения.

— Как бы я ни прикасалась к тебе, это вызывает у меня одно и то же ощущение, — пробормотала она. — У меня возникает бурное лихорадочное желание, почти боль оттого, что я хочу тебя.

— Слава Богу, — пробормотал Гэвин. — У меня тоже.

Он сжал ее бедра, приподнял голову и принялся посасывать возбужденный отвердевший сосок. Ноги Эванджелины дрожали. Не отнимая ее груди от своего рта, он провел рукой по ее бедру, а подушечкой пальца по ее влажной плоти. Она вскрикнула. Он продолжал это нежное вторжение, пользуясь рукой и языком, дразня, потирая, покусывая.

Когда его палец скользнул внутрь ее, давление показалось ей нестерпимым. Она вскрикнула, напряглась, ее потряс спазм и окатила волна наслаждения. Когда улеглись отголоски этого наслаждения, он убрал руку. Она упала на подушку, задыхаясь и прижимаясь щекой к его щеке.

— Прошу прощения, — пробормотал он, впрочем, ничуть не раскаиваясь. — Я ждал, когда ты меня попросишь.

— Почему-то я в сердце своем уже попросила тебя.

Он хмыкнул.

— Хорошо бы, — начала она… и подняла голову.

Он тотчас же перестал смеяться.

— Хорошо бы, — повторила она, — если бы ты начал заниматься со мной любовью сейчас же.

В мгновение ока его руки обхватили ее бедра, и они оба перекатились по кровати одним плавным движением. Он прижал ее запястья к подушкам по обе стороны головы и поцеловал ее.

Не отрывая рта от ее губ, он коленом раздвинул ее ноги, оказался между бедер и принялся тереться своим жезлом о чувствительный бугорок точно так же, как делала она, оседлав его. И тотчас же вернулось томительное напряжение и дрожь. Каждым дюймом своего тела она жаждала его.

Он поднял бедра. Она ощутила мучительное, болезненное давление на свою разбухшую возбужденную плоть. Он проник в ее влажность и жар и нырнул глубже. Короткое мгновение боли прошло под напором новых, неизведанных, удивительных ощущений.

Его бедра покачивались над ней, а движения становились все более настойчивыми и сильными. Она согнула ноги в коленях, обхватила его ногами и теперь встречала каждый его толчок собственным движением. Должно быть, это было нечто похожее на слияние душ.

Его ноги напрягались и расслаблялись по мере того, как он проникал в нее все глубже. Когда Эванджелина подавила бессильный стон, он, задыхаясь, прервал поцелуй, и волосы упали на его влажный лоб.

— Ты прекрасна, — прошептал он, баюкая ее в объятиях. — Ты совершенство.

— Ты тоже.

Он отвел волосы от ее лица, поцеловал в макушку и крепко сжал в объятиях.

— Я мог бы заниматься с тобой любовью до конца своих дней, — пробормотал он, прижимаясь лицом к ее волосам.

Она кивнула:

— Я буду тосковать по тебе.

Он помолчал, тело его напряглось, потом он яростно прижался губами к ее лбу:

— Если бы я был уверен, что проживу достаточно долго для того, чтобы выполнить свое обещание, я бы тотчас же сделал тебе предложение. Ты не из тех женщин, которых мужчина способен бросить.

Она покачала головой и подняла подбородок, чтобы их взгляды встретились.

— Все в порядке. Я никогда не думала о браке. Но я не хочу, чтобы ты ушел от меня. Я хочу, чтобы ты остался на всю ночь и снова любил меня. Останешься?

Он склонился к ней и поцеловал ее:

— Конечно.

— Благодарю тебя.

Эванджелина потерла пальцем его щеку, разглаживая жесткую щетину, провела рукой по шраму на подбородке:

— Откуда он у тебя?

— Дуэль.

Ее глаза расширились.

— Дуэль?

− Можешь, мне поверить, это не было делом чести.

Она поцеловала шрам, потом его губы:

— Тогда из-за чего?

— Из-за девушки моего брата. Дэвид застал нас целующимися, и тотчас же вызвал меня. Мы не могли драться на пистолетах, потому что были единственными наследниками отца. Мы выбрали рапиры и решили драться до первой крови. Я думаю, он хотел ранить меня в шею.

— Сколько лет тебе было?

— Шестнадцать, как и той девушке. Дэвиду двадцать.

— А что случилось с девушкой?

Гэвин издал недоверчивое хмыканье:

— Он женился на ней. Скоро после смерти наших родителей. С тех пор я не видел брата.

— И сколько дуэлей у тебя было с тех пор?

Он наконец посмотрел на нее. Нахмурился:

— Ни одной.

— А как насчет краденых поцелуев чьей-либо невесты?

Он покачал головой:

— Нет.

— Тогда ты просто совершил ошибку. Я не стала бы заниматься с тобой любовью, если бы считала тебя негодяем. По-моему, ты самый бескорыстный и порядочный человек из всех, кого я знаю.

Глава 24

Гэвин все еще оставался в спальне Эванджелины, когда взошло солнце. Он собирался покинуть ее, как только она уснет, но не смог заставить себя уйти раньше, чем это станет совершенно необходимо. И потому остался и лежал, гладя ее волосы, глядя, как она спит, и прижимая ее к себе.

Он понимал, какой драгоценный дар получил.

И дело было не только в ее девственности, хотя и эти тоже казалось чудом, но более драгоценным было ее безусловное доверие к нему.

Он крепче сжал ее в объятиях. Возможно, ему никогда больше не доведется ее увидеть. Он не мог с этим примириться. Но что он мог сделать? Сейчас они были не ближе к разрешению тайны убийства Хедерингтона, чем раньше. Эдмунд и Франсина открыто заявляли, что уверены в его виновности. Его собственная семья взирала на него с подозрением. Судя потому, с какой поспешностью эта женщина Стентон рассылала свои послания, скоро сюда явится полиция.

Если он по-настоящему дорожит Эванджелиной, то должен отпустить ее. Дать ей побольше денег. Отправить ее в лучшей карете. И надеяться на то, что иногда она будет вспоминать о нем.

Он должен был дать ей что-нибудь на память. На память о том недолгом времени, что они были вместе.

Но что? Драгоценность? Может быть, длинную нитку жемчуга? Что-нибудь, чем она могла бы трижды обвить шею, что-нибудь столь длинное, что могло бы спуститься вниз, в ложбинку между ее грудями, и касаться там ее нежной кожи у края корсажа.

Нет. Не было времени на то, чтобы заказать что-нибудь подобное. Она ведь намерена уехать завтра.

Эванджелина подалась к нему, угнездилась ближе, открыла глаза.

— Какое мрачное лицо, — послышался ее хриплый со сна голос. — О чем ты думаешь?

— О смерти, — ответил он. — О смерти через повешение.

С секунду она пристально смотрела на него, потом вздохнула.

— Если я так или иначе уеду, — сказала она медленно, — не понимаю, почему бы мне не сказать, что я была в ту ночь с тобой, в твоем кабинете? Кому дело до моей репутации, если я смогу спасти тебя от виселицы?

Он покачал головой:

— Не сработает.

— Почему?

— Потому что, принимая во внимание, что я все время увивался вокруг тебя, они не усомнятся в том, что ты готова предоставить мне ложное алиби.

Он нежно прижался губами к се запястью, потом уткнулся щекой в тепло ее ладони. Он знал, что будет тосковать по ней до конца жизни, впрочем, возможно, короткой. Он уже и теперь тосковал по ней.

За дверью послышались женские голоса. Горничные пришли отдернуть занавески.

— Черт возьми!

Гэвин скатился с постели, надел бриджи, взял свои сапоги и рубашку.

Эванджелина молча наблюдала за ним.

— Я вернусь, — пообещал он и покачал головой, поняв, что не сможет этого сделать.

Он толкнул книжный шкаф и шагнул в открывшийся проход.

Она осталась сидеть, бледная и спокойная.

Эванджелина была уже на полпути к столовой, когда рядом с ней оказался самый неприятный гость. Как могло оказаться, что Эдмунд Радерфорд был пьян уже в восемь утра? Это было непостижимо, если, разумеется, он не бодрствовал и не пил всю ночь.

Шатаясь, он направился к ней.

— Сегодня вы выглядите обольстительно, — пробормотал он, с трудом выговаривая слова. — В вас появилось что-то новое. Волосы вроде те же самые, но румянец на щеках… Всю ночь с вами был какой-нибудь лакей?

Прежде чем она успела принять осмысленное решение, ее рука дернулась и соприкоснулась с его щекой. Ее рука без перчатки!

И ей вдруг привиделась спальня лорда Хедерингтона…Графа там нет, но его кузен Эдмунд крадется к постели и шарит одной рукой под матрасом. Не найдя того, что искал, Эдмунд поднимается на ноги.

Он проходит через комнату и берет маленький переносной письменный прибор. Через несколько секунд нащупывает секретный запор, открывает потайной ящик, вынимает его содержимое. Сует бумаги в карман не читая и ставит прибор на место.

Дальше он направляется в гардеробную. Шарит во всех ящиках по очереди. В одном находит кошелек с мелочью, в другом — табакерку. И то и другое исчезает в его карманах.

К стене прислонены две модные красивые трости лорда Хедерингтона с лезвиями внутри. Эдмунд берет одну из них, вертит в руках, поворачивает так и этак, чтобы оценить работу. Будто внезапно осознав, что эти вещи слишком велики, чтобы спрятать их в карман, он опускается на колени и ставит их снова к стене.

Внезапно раздается громкий крик:

− Ты!

В одно мгновение застигнутый врасплох и испуганный Эдмунд сжимает в руке трость, крутит ее и размахивает ею, метя в вошедшего.

Лорд Хедерингтон падает на пол. Струйка крови стекает на пол с его виска.

Трость с лезвием падает к ногам Эдмунда с громким лязганьем.

Мгновение он стоит как вкопанный, как парализованный. Бросив испуганный, затравленный взгляд на открытую дверь спальни, он опускается на колени и, приложив ухо ко рту лорда Хедерингтона, слушает его дыхание.

Потом Эдмунд трясущимися пальцами вытаскивает из своего кармана белый носовой платок, обвязывает им голову лорда Хедерингтона и волочит обмякшее тело к кровати.

Лорд Хедерингтон не двигается.

Боль пронзила голову Эванджелины, острая, как осколки стекла, и она обхватила ее руками, чтобы преодолеть этот привычный приступ.

Она массировала виски до тех пор, пока в мозгу не появились снова отчетливые мысли, потом с усилием приоткрыла глаза, только чтобы скосить их на человека, которому минуту назад дала пощечину.

По-видимому, он уже забыл об этом, потому что пьяно натыкался на стену и опрокидывал в горло то, что еще оставалось в его серебряной фляжке. Когда он снова повернулся к ней, на его лице была жестокая насмешливая ухмылка.

— Возможно, вам это неизвестно, — сказал он, отталкиваясь от стены, — но мне нравятся женщины с огоньком внутри. Впрочем, они мне нравятся гораздо больше, если я оказываюсь внутри их.

Эванджелина отшатнулась к другой стене коридора:

— Не дотрагивайтесь до меня, а не то я закричу.

— Как кричите, когда Лайонкрофт дотрагивается до вас? — спросил он насмешливо. — Готов держать пари, что могу сказать точно, когда и как вы кричите из-за него. Можете это сделать и для меня.

— Только прикоснись к ней, — послышался низкий голос из-за их спин, — и я сейчас же и здесь же убью тебя.

— Лайонкрофт. — Эдмунд качнулся, сделав несколько неверных шагов назад. — Мне бы следовало знать, что ты где-то неподалеку возле ее юбок.

Гэвин ринулся на него и ухитрился двинуть ему в глаз прежде, чем Эванджелина успела оттащить его.

— Прекратите.

Она обхватила его руками за талию, прижалась щекой к груди, крепко сжала в объятиях:

— Он не тронул меня. Bсe хорошо.

— Эта сучка тронула меня, — с презрением сказал Эдмунд.

Глаза его сверкали.

— Скажи еще одно слово, и я…

− Нет! — Эванджелина еще крепче сжала Гэвина в объятиях. — Я уже дала ему пощечину.

Нэнси и леди Хедерингтон вышли из-за угла и остановились как вкопанные.

Эванджелина убрала руки с талии Гэвина. Его рука нашла ее руку, сжала и отпустила.

— Что происходит? — удивленно спросила леди Хедерингтон, поднимая брови.

Эдмунд прикрыл рукой свой подбитый, быстро чернеющий глаз и злобно зыркнул другим:

— Кроме того, что эта Пембертон льнет к Лайонкрофту, как обычно? Вы не можете ему доверять, когда она рядом, и не можете доверять ей, когда его нет. Она представляет опасность.

— Не больше, чем вы, — возразила Эванджелина. — Принимая во внимание тот факт, что это вы убили лорда Хедерингтона.

— Принимая во внимание что?

Все взгляды обратились к Эванджелине, которая набрала полную грудь воздуха и стала про себя молиться, чтобы ее видение оказалось правдой.

— Вы были в ту ночь в его спальне. Вы туда прокрались, и вас видели. Вы украли его бумаги, деньги и табакерку.

Он отнял руку от подбитого глаза:

— Меня видели?

Леди Хедерингтон качнулась и прислонилась спиной к картине, нарушив равновесие пейзажа маслом:

— Ты убил и обокрал моего мужа?

Эдмунд молчал.

— Он как раз закончил набивать карманы, когда ваш муж застал его за этим делом, — ответила Эванджелина. — Он ударил его тростью с лезвием внутри.

— Вы не можете это доказать.

— Неужели? Вы можете нас заверить, что, если мы произведем обыск в вашей комнате, не найдем там бумаги, кошелек с мелочью и табакерку?

— Это ничего не доказывает, — продолжал настаивать Эдмунд. — Вы могли сами положить эти вещи в моей спальне.

— И я же обвязала голову лорда Хедерингтона носовым платком?

Он побледнел:

− Э-э…

— Если мы рассмотрим его как следует, то увидим, что на нем вышиты ваши инициалы. Разве не так?

— Ладно. Пусть так. Я ударил его тростью. — Взгляд Эдмунда заметался, перебегая с одного лица на другое. — Но я его не убивал. Когда я уходил, он дышал.

Мускулы Гэвина напряглись.

— Есть какая-нибудь причина тебе поверить? В погруженном в полумрак холле наступила тишина, лотом Нэнси Хедерингтон прошептала:

— По правде говоря… есть.

— Солнышко. — Леди Хедерингтон протянула руку и дотронулась до дочери: — Нет!

Нэнси расправила плечи:

— Я… я приходила к папе много позже того момента, как закончились танцы. Его голова уже была перевязана, но я даже не спросила его, как случилось, что он получил рану. Я была слишком сердита. Я сказала ему, что не могу заставить себя выйти замуж за мистера Тисдейла. Я была готова сбежать, чтобы этого не произошло.

— С господином учителем французского? — с ухмылкой спросил Эдмунд.

— Да, — с жаром ответила Нэнси. — По крайней мере Пьер был живым и горячим человеком. И он меня любил. Он говорил мне о своей любви. Но папа сказал… папа сказал, что я молода и глупа и не должна путать девичьи грезы с тем, что необходимо семье, что деньги важнее любви и что меня вырастили так, чтобы я научилась выполнять свои обязательства. А потом он сказал… потом он сказал…

Нэнси разразилась шумными рыданиями:

— Он сказал, что не только выгнал Пьера, но и отправил связанным на корабле в Индию как домашнее животное.

Все потрясенно молчали. Потом голос Эдмунда нарушил тишину.

— Ладно, радость моя, — сказал он с облегчением. — Похоже, что у тебя было, больше оснований убить этого эгоистичного растленного типа, чем у меня.

— Моя дочь никогда не стала бы убивать своего отца. Ты сам растленный тип, Эдмунд. Обворовать моего мужа? И оставить умирать? — Она ударила его кулачком в грудь. — Убирайся! И никогда больше не возвращайся сюда! Ты больше не член нашей семьи.

Он отшатнулся от нее:

— Ты не можешь мне приказывать. Это не твой дом.

— Он мой, — согласился Гэвин. — Делай, как говорит моя сестра. Верни то, что украл, и убирайся. Я пошлю лакеев, чтобы они проследили за твоим отъездом.

— Я не убивала папу! — давясь рыданиями и прижимаясь к матери, закричала Нэнси.

Гэвин бросил на Эванджелину косой взгляд.

— Она этого не делала, — пробормотал он.

Эванджелина вздохнула:

— Знаю.

Нэнси и леди Хедерингтон направились в свои спальни. С полдюжины лакеев сопроводили Эдмунда в его комнату.

Эванджелина повернулась к Гэвину, заключила его лицо в ладони и поцеловала:

— Прошу прощения.

— За что?

Он обнял ее за талию и прижал к себе:

— Ты поймала вора.

— Но не убийцу.

Она посмотрела на него:

— Что бы ни случилось, ты научил меня верить своей интуиции больше, чем подозрениям других. И я знаю тебя. Я знаю, что ты никогда не причинишь вреда невинному, человеку. Что бы ты ни сделал с лордом Хедерингтоном, он это заслужил.

Глава 25

Большую часть времени, отведенного для завтрака, Эванджелина провела, бросая из-под ресниц долгие и пристальные взгляды на Гэвина и мечтая о том, чтобы они еще могли побыть вместе. Хотя он открыто смотрел на нее, выражение его глаз было непроницаемым.

Она встала, чтобы взять с буфета еще один тост, и удивилась, увидев его рядом.

— Я уже попросил запрячь для тебя карету, — пробормотал он. — Меньше чем через час она будет у главных ворот. Но сначала… сначала… я не могу тебя отпустить, не рассказав тебе…

Он судорожно сглотнул, плечи его напряглись. Долгое время он неотрывно смотрел на сверкающие серебряные блюда, потом пробормотал:

— Я буду тосковать по тебе.

Он будет тосковать по ней. Он уже говорил ей это прошлой ночью.

— Я тоже буду по тебе тосковать, — сказала она, стараясь, чтобы тон ее был легким и чтобы он не расслышал за этой небрежностью сердечной боли и надрыва.

Он взял ее за руку, не спуская с нее глаз:

— Эванджелина, я…

На них упала горбатая тень.

— Ведите себя пристойно, Лайонкрофт, — проскрежетал дребезжащий старческий голос мистера Тисдейла, полный укоризны.

Мускулы Гэвина напряглись, но он выпустил запястье Эванджелины.

— В своем доме я могу быть сколь угодно непристойным.

— В таком случае я покину Ваш дом при первой же возможности.

Паралитическая рука мистера Тисдейла медленно начала поднимать крышки с блюд, пока он наконец, не нашел нужное, медленно взял щипцы, медленно поднял их над копченой селедкой, медленно пошарил, выбирая кусок получше.

— Я уезжаю после завтрака.

— Хорошо. Только не уезжай, не попрощавшись.

— Ни за что.

Если бы за столом не собралось с полдюжины людей, она бросилась бы ему на шею и целовала до тех пор, пока выражение тоски и безысходного отчаяния не исчезло из его глаз.

Было почти немыслимо не поцеловать его. Черт бы побрал этих гостей, сидевших за завтраком. Он казался таким расстроенным, таким серьезным и был таким дорогим для нее. И потому она улыбнулась ему, стараясь сделать так, чтобы он увидел в ее взгляде всю любовь, от которой сжималось ее сердце.

Он шумно вздохнул, и во взгляде его она прочла бесстыдную и обнаженную страсть. Потом он резко повернулся и, не прибавив больше ни слова, вышел из столовой.

Когда Эванджелина снова заняла свое место за столом, ее ноги были будто налиты свинцом.

Бенедикт Радерфорд посмотрел на нее с беспокойством и нахмурился:

— В чем дело? Вы разговаривали с Лайонкрофтом?

Эванджелина покачала головой. Она опасалась, что поговорила с ним недостаточно. Что, если это будет их последняя встреча?

Она отодвинула стул и вскочила на ноги. Если бы только она могла вычислить и уличить убийцу! Почему она носит в себе, как проклятие, дар, способный помогать негодяям и чужакам, но не может спасти человека, которого любит?

Не обращая внимания на изумленные взгляды сидевших за столом, она выбежала из столовой.

Когда Эванджелина добралась до холла, навстречу ей попалась Франсина Радерфорд, спускавшаяся по лестнице. Одну руку она прижимала к животу, другой держалась за перила. Она поскользнулась на гладкой мраморной ступеньке, и Эванджелина прыгнула, чтобы предотвратить ее падение с оставшихся трех ступенек.

Франсина отпрянула и ухватилась за перила.

— Прочь, маленькая ведьма, — зашипела она. Глаза ее округлились, лицо побледнело. — Не смей прикасаться ко мне.

Эванджелина замерла с протянутыми вперед руками. По коже ее побежали мурашки, она убрала руки. Франсина прищурилась:

— Леди Стентон рассказала мне о тебе и твоих чертовских способностях. Разговоры с Богом! Как бы не так!

Задрав нос, Франсина спустилась с последних ступенек и остановилась прямо перед Эванджелиной, которая так и не двинулась с места.

Франсина скрестила руки под корсажем.

— Ступай и дотронься до меня, если хочешь увидеть все сама, маленькая дурочка. Никто не поверит тебе. Что ты, простая девица, по сравнению с графиней? Посмей только произнести хоть одно слово, и, я скажу, что сама видела, как Лайонкрофт убивал его!

Она оттолкнула Эванджелину и прошла мимо, в столовую с высоко поднятой головой.

— Как только я найду мужа, мы уедем. Наша карета уже готова.

Если бы Франсина выполнила свою угрозу и возвела лживые обвинения, дав показания против Гэвина, ей могли бы поверить.

Новоиспеченная графиня не зря опасалась Эванджелину.

Должно быть, Франсина побывала в спальне лорда Хедерингтона и ей было что скрывать.

Она скоро уезжала, и Эванджелине следовало действовать быстро. Ей были нужны улики и информация. Кто мог знать тайны Франсины Радерфорд? Сьюзен. Эванджелина помчалась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки разом, пронеслась по коридорам в крыло, где располагались гостевые спальни, и вбежала в комнату Сьюзен.

— Черт возьми, Эванджелина. Неужели не могли подождать, пока моя горничная зашнурует мой корсет?

— Нет. — Эванджелина взяла руки Сьюзен в свои. — Франсина Радерфорд убила лорда Хедерингтона.

Сьюзен и ее горничная уставились на нее с разинутыми ртами.

Сьюзен первая обрела голос:

— Прошу прощения. Что?

— Его убила Франсина. Мне нужна помощь, чтобы доказать это. Скорее! Тогда в театре она ударила вас за то, что вы будто бы распространяли ложь. Но была ли это ложь?

Сьюзен сделала шаг назад и принялась разглаживать кружева на своем корсаже.

— Нет. Я говорила правду.

— Вы знаете ее лучше меня. Почему она могла это сделать?

— Откуда мне, черт возьми, знать? — Сьюзен принялась расхаживать по комнате. — Я подумала, что она все еще влюблена в него.

Эванджелина уставилась на нее:

— Но разве она не замужем за его братом?

— Это величайшая ошибка в ее жизни. Ну, если не считать убийства Хедерингтона.

— Франсина Радерфорд была влюблена в лорда Хедерингтона, — медленно произнесла Эванджелина, стараясь проиграть в уме те моменты, когда она была свидетельницей их общения.

— Безумно, — подтвердила Сьюзен. — Я делаю ударение на слове «безумно». Она долгие годы унижалась перед ним, ставила ему всевозможные ультиматумы. Но с таким хамом, как Хедерингтон, это не имело успеха. У него был единственный ответ на это: он принимался ухаживать за другими женщинами. По слухам, Франсина приняла предложение Бенедикта, чтобы вызвать ревность Хедерингтона, но, так как он не попытался вернуть ее, она была вынуждена идти до конца и выйти замуж.

— Но все это, похоже, давняя история, — нахмурилась Эванджелина.

Сьюзен кивнула:

— Верно. Но мне известна и недавняя. Я случайно услышала, как Франсина говорила Хедерингтону, что, если им повезет, он сможет одарить ее тем, на что не способен ее муж.

— Чем он мог бы одарить ее?

— Младенцем, Эванджелина.

Эванджелина открыла рот от удивления:

— Бенедикт Радерфорд не может стать отцом?

— По-видимому, не может.

— Но ведь у Франсины растет живот!

— Что? — изумилась Сьюзен.

— В этом-то и дело! Вот почему она совершила убийство. Чтобы стать матерью следующего наследника.

Сьюзен широко раскрыла глаза:

— И что нам теперь с этим делать?

— Мы ее остановим. — Эванджелина стремительно распахнула дверь: — Скорее за ними, пока еще не поздно!

— Постойте! Возьмите это. — Сьюзен открыла выдвижной ящик с дорожным комплектом письменных приборов и сунула в руки Эванджелины сложенный листок. — Это копия скандального листка, в котором появилась эта колонка. Я сохранила все статьи, чтобы напоминать себе, что происходит, когда не хранят секретов.

Эванджелина взяла бумагу и бросилась на поиски Гэвина.

Она застала Гэвина с кистью в руке, добавляющим на холсте несколько завитков к роскошной гриве ее волос.

— Гэвин, я… Ангелы небесные, это я?

Он кивнул, не видя смысла отрицать это.

— Мне казалось, ты хотел написать меня обнаженной.

— Я подумал, что если напишу тебя одетой, то смогу повесить портрет на виду и буду им любоваться. Если, конечно, меня не приговорят за убийство.

— Никогда. — Она сунула ему в руки обрывок газеты. — За этим я и пришла к тебе. Я знаю, кто убил лорда Хедерингтона.

Он отбросил кисть и взял у нее листок бумаги.

— В самом деле? Кто?

— Франсина Радерфорд. Она беременна от Хедерингтона. — Эванджелина жестом указала на обрывок газеты в его руке: — Прочти эту статью, и ты поймешь. Бенедикт уже приказал заложить их карету, но Сьюзен позаботится о том, чтобы она не уехала. А я прибежала сказать тебе.

Сердце Гэвина бешено забилось. Постой! Если можно не опасаться виселицы, это означает… это означает…

— Постой, — сказал он умоляюще, привлекая Эванджелину в объятия. — Не покидай меня. Не уезжай. То, что я сказал прошлой ночью, правда. Я хочу… Подожди меня. Я сейчас вернусь. Только хочу убедиться, что Франсина не улизнет до приезда судейских.

Он прижался к ее губам поцелуем и выпустил из объятий. Но только на мгновение. Слава святым! Если Франсина будет арестована, он сможет выполнить все обещания, которые так хотел дать Эванджелине прошлой ночью.

— Я буду ждать твоего возвращения, — пообещала она, улыбнувшись. — Откровенно говоря, мысль об отъезде вызывает у меня желание утопиться в ближайшей реке.

По его рукам пробежала дрожь. Не успев задуматься над своими словами, он сказал:

— Так погиб мой отец.

Эванджелина побледнела:

— О нет. Я не собиралась… я думала о карете… и знала, что ты ничего с ней не сделал, но…

— Я во всем виноват.

− Что?

Эванджелина отступила на шаг и остановилась, безвольно опустив руки.

Он содрогнулся и решил все ей рассказать.

— Помнишь, моя сестра упомянула о моей любви к скачкам?

Она кивнула, хмурясь. В глазах ее застыл страх.

Черт возьми! Он не хотел ей рассказывать об этом… но она заслуживала правдивого признания. Она должна была услышать его от него, а не питаться слухами и видениями.

Он испустил долгий вздох:

— Мне было семнадцать лет. Я проводил каникулы дома. Приказ отца «позаботиться о моей безопасности» я воспринял как еще одну попытку управлять моей жизнью. Он хотел меня лишить возможности участвовать в скачках? Отлично. Как только он отвернулся, я умчался в его уже заложенной карете. Один. Бесшабашный. Я услышал тошнотворный скрип, заставил лошадей остановиться, спрыгнул на землю. Удивительно, что я не погиб тогда же на месте. Еще четверть часа, и передняя ось разломилась бы пополам. При той скорости, с которой неслась карета, я был обречен.

Голова Эванджелины склонилась к плечу, выражение ее лица было смутным.

— Судя по всем отзывам, ты был неисправимым дьяволенком, но я не вижу, как твое безрассудство могло сделать из тебя убийцу.

— Моей первой ошибкой было то, что я поссорился с отцом на глазах слуг и брата с сестрой. Я кричал, что он не может заставить меня делать то, что я не хочу, и что он пожалеет, если попытается. Второй моей ошибкой было то, что я не обратил внимания на запрет отца, продиктованный лучшими намерениями, и умчался сломя голову в его карете. Моей третьей ошибкой…

Она положила теплую руку на его плечо, нежно его погладила:

— И что же стало твоей третьей ошибкой?

— Я не сказал ему о сломанной оси, — произнес Гэвин, откашлявшись, потому что слова не шли у него с языка. — Я знал, что карета в опасном состоянии, и не сказал ни слова. Не смог. Я знал, что отец придет в ярость.

Он закрыл глаза, чтобы отгородиться от воспоминаний, но это не подействовало.

Когда он снова их открыл, лицо Эванджелины было искажено ужасом.

— Я хотел на следующее утро заменить сломанную ось. Я не знал, что отец с матерью собираются уехать из дома и ужинать в другом месте. Карета ждала их. Она была готова. Если бы я задумался, мог бы понять, вспомнить. Но я не думал.

Он с трудом сглотнул.

— И это случилось.

Эванджелина прижала руку ко рту и, бледная, прислонилась к стене.

— Вот так, — заставил он себя продолжать, — всего через час после нашей громкой ссоры отец с матерью выехали из дома в сумерках, направляясь в смертельной ловушке. Они были настолько возмущены мной, что даже не захотели попрощаться, и потому я не знал об их отъезде, пока не услышал крики.

Он громко и судорожно вздохнул:

— Мою мать выбросило из коляски. Она умерла на моих руках. Отец вместе с каретой и лошадьми перевалился через парапет и упал в реку.

Эванджелина выглядела больной.

— Люди говорят… — продолжал он.

О Господи! Одному Богу известно, что они говорят. Он дал им пищу для сплетен.

— К рассвету о трагедии стало известно всем, как и о моей дурацкой угрозе. Первое, что сделал мой брат, унаследовав титул виконта, — выгнал меня. Я не мог его винить.

Эванджелина покачала головой, слепо нащупала дверь и, спотыкаясь, вышла в коридор.

Гэвин в ужасе замер. Он сказал ей правду, и теперь она была в таком же ужасе, как все остальные. Гэвин предупреждал ее, что он скверный человек. Предупреждал!

Гэвин сунул в карман сложенную в несколько раз бумагу и побежал следом за ней.

Она была еще недалеко, за дверью, стояла, прислонившись спиной к стене, обхватив себя руками. Когда он оказался перед ней, прошло несколько мгновений, прежде чем она встретилась с ним взглядом.

— Ты всем сказал, что не собирался убивать своих родителей? — спросила она деревянным голосом. Глаза ее были пустыми.

— Дэвид был слишком разгневан, чтобы говорить со мной. Я поехал к Роуз сказать, что родители не вернутся, и объяснить почему. Она уже знала. И не впустила меня. Bсe от меня отвернулись. Я стал отверженным.

Эванджелина крепче обхватила себя.

— И что ты тогда сделал?

— Я принялся за работу. Я ничего не умел делать, мне было не на что жить. Тогда я переехал в Брейнтри и Бокинг[4], сколотил состояние. В конце концов я купил дом, стал получать прибыли, вспомнил о своей любви к искусству. И вдруг не более чем месяц назад выяснил, что глубина кармана обратно пропорциональна мнению высшего света.

Она нахмурилась:

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что сестра, долгие годы не отвечавшая на мои письма, вдруг вспомнила, что мы родственники, и приехала ко мне со всей семьей. Баронесса, не разговаривавшая со мной десятки лет, захотела связать меня узами брака со своей дочерью. И даже еще одна смерть не смогла отвратить клан Радерфордов от моей пищи и запасов виски.

Гэвин помолчал, стараясь побороть чувства:

— А потом появилась ты.

Она отшатнулась:

— Тебе лучше поспешить. Сьюзен не может вечно удерживать Франсину.

— Я обещал, что карета отвезет тебя куда пожелаешь, но… не покидай меня. Пожалуйста! — Его голос дрогнул. В нем прозвучало отчаяние. — Ты мне нужна.

Она отвела глаза и ничего не сказала.

Он выпустил ее, сделал шаг назад, на всякий случай приостановился.

Она не двигалась с места.

С тяжелым сердцем Гэвин оставил эти попытки. Он с самого начала знал, что его надежды беспочвенны. Он ее не заслуживал. Он не заслуживал счастья. А чем была она, если не источником счастья? Без нее его жизнь снова обратилась бы в ничто.

Он долго смотрел на нее. По крайней мере у него оставался ее портрет. Эти бесстрастные мазки всегда будут напоминать ему о том коротком отрезке времени, когда он был счастлив.

Не важно, куда она уедет, она всегда будет владеть его чувствами, его душой. Он будет любить ее до смерти и после смерти. Он не мог с этим справиться. Она была для него всем.

Он подумал, что молчание было хуже всего — хуже криков, хуже ударов ножом.

Но он не мог изменить прошлое. Он провел десяток лет, пытаясь забыть его, и все-таки с семнадцати лет для всех оставался объектом презрения.

Эванджелина велела ему поспешить, чтобы задержать и обвинить Франсину. Очень хорошо. Он сделал бы все, о чем бы она ни попросила.

Возможно… Возможно… если он попытается, он сможет как-то оправдать себя в ее глазах. Чтобы добиться второго шанса. Возможно ли это?

Он должен верить, что надежда есть. Надежда на будущее с любимой женщиной.

Если же ничего этого не будет, ему лучше умереть.

Бросив последний взгляд на потупленное лицо Эванджелины, Гэвин нырнул за ближайшую тайную панель, в тень проходов между стенами.

Глава 26

— Куда, черт возьми, они поехали? — спрашивал он мисс Стентон уже в третий или четвертый раз. — Я надеялся, что вы за ней проследите.

— Я и собиралась проследить за ней.

Она стояла перед ним, ломая руки.

— К тому времени, когда я спустилась с лестницы, она уже уехала. Мистер Тисдейл тоже уехал. Они еще до завтрака распорядились заложить свои кареты.

— Мне плевать на Тисдейла, — взорвался Гэвин и врезал кулаком по стене. — Мне важно знать, где Франсина. Куда, черт побери, поехала она?

— Не знаю, — закричала девушка. — Я уже сказала вам, что не знаю! Спросите свою сестру. Они разговаривали перед завтраком. Может быть…

Он круто повернулся и помчался на поиски Роуз. В столовой ее не было. В спальне тоже.

Она оказалась наверху, в детской — читала книгу близнецам. Джейн и Нэнси пристроились на софе рядом с ней.

— Первое, что я хочу знать, — загремел он вместо приветствия, — где Франсина Радерфорд?

На него уставились пять пар испуганных глаз.

— Я думаю, на пути к одному из их загородных имений, — нерешительно ответила Роуз. — А в чем дело?

— Второе, что я хочу знать, — продолжал он, не ответив на ее вопрос, — почему, ради всего святого, ты и Нэнси попросили девочек солгать о том, что вы были с ними в ту ночь, когда умер твой муж?

— Ч-что? — Нэнси побледнела. — Мы н-не…

Гэвин бросил взгляд на открытую дверь:

— О Господи! Каждая из вас считала, что это сделала другая, и вы таким образом пытались защитить друг друга от виселицы? А я-то все время полагал, что вы считаете, будто это сделал я.

Нэнси вспыхнула и покачала головой.

Роуз отстранила близнецов и поднялась на ноги.

— Даже в семьях, где все любят друг друга, могут возникнуть ужасные подозрения, — сказала она тихо. — И может совершаться дурное.

Гэвин посмотрел Роуз в лицо:

— Франсина убила твоего мужа. Но если я не найду ее, повесят меня.

— Нет! — задыхаясь, закричала Нэнси. Глаза ее широко раскрылись. — Тетя Радерфорд упомянула, что остановится в их лондонском доме, прежде чем ехать дальше.

Гэвин выбежал из детской и помчался в холл. Несколько минут спустя он уже сидел в седле и, разбрызгивая грязь, скакал ловить убийцу.

Эванджелине хотелось броситься на матрас и рыдать, зарываясь лицом в подушки, пока жизнь не обретет для нее новый смысл и она не решит, уехать или остаться. Однако тут в комнату вошла Сьюзен.

Она бросила на Эванджелину взгляд. Глаза ее тоже были полны слез.

— Я прошу прощения! Пожалуйста, простите меня, Эванджелина.

— За что вы просите прощения?

— За то, что не нашла Франсину вовремя.

— Вы не нашли Франсину?

— Но Лайонкрофт отправился на ее поиски. Сейчас я бы не хотела поменяться с ней местами. В гневе он ужасен.

— Да. А вы, в свою очередь, стали бы ему ужасной женой.

— О, чепуха! Мы обе знаем, что он никогда бы не женился на мне.

— Прошу прощения, Сьюзен. Но хочу спросить… Мы остаемся друзьями?

— Ну конечно же, Эванджелина. Кстати говоря, куда вы теперь отправитесь?

— Еще не могу сказать.

— И каковы ваши перспективы?

Эванджелина почувствовала, что краснеет.

— Мои перспективы… — проговорила она медленно. — Похоже, что это Блэкберри-Мэнор или… какое-нибудь другое место.

Сьюзен похлопала себя по подбородку.

— Ну, Блэкберри-Мэнор… это звучит интригующе. Значит ли это, что Лайонкрофт попросил вас выйти за него?

— Нет.

Сьюзен сдвинула очки на переносицу.

— То, что он не сделал предложение, скорее намек на то, что он хочет, чтобы вы оставались его любовницей?

— Нет, — медленно произнесла Эванджелина. — Не так. Он… почти сделал предложение.

— Почти?

— Он намекнул, что если бы был уверен, что избежит виселицы, попросил бы моей руки.

— О, Эванджелина! — Сьюзен восторженно захлопала в ладоши. — Это чудесно! Разве нет? Почему вы не выглядите счастливой?

— Я не уверена, что хочу за него замуж, — призналась Эванджелина.

Сьюзен смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

— Почему, ради всего святого? Он ведь с самого начала вам понравился. И даже Эдмунд язвил по поводу его постоянного томления по вас. Помните? Да вы и сами говорили, что Лайонкрофт женится, только если пожелает.

Должно быть, он вас любит. Разве не этого вы хотели? Брак по любви!

Эванджелина нахмурилась. Разве не этого она хотела? В чем же дело?

Сьюзен смотрела удивленно:

— Откровенно говоря, я бы не задумываясь вышла за него. То, что произошло в прошлом, изменить нельзя. Как бы Лайонкрофт ни хотел, он не может изменить, факта смерти своих родителей, как и я не могу вернуться назад, чтобы предотвратить злобные сплетни о себе. Что случилось, то случилось. Вы или любите кого-нибудь достаточно сильно, чтобы простить прошлые ошибки, или нет.

Эванджелина уронила голову на руки. Да поможет ей Бог! Разве не те же самые слова она говорила Гэвину, чтобы убедить его простить себя за беспечность и легкомыслие, которые он проявлял в юности?

— Вы правы, — сказала она, поднимая глаза на Сьюзен. — Я просто набитая дура.

— Ну, в этом отчасти и состоит ваше очарование. Я приеду на свадьбу. Да? О, позвольте мне помочь вам все устроить! У Лайонкрофта достаточно денег для того, чтобы сделать это сногсшибательным событием сезона. А так как у вас нет матери, которая могла бы обо всем позаботиться, то я могу вам все рассказать о том, как это делается. В том числе и о брачной ночи.

— О брачной ночи?

— Ну, вы знаете, что я имею в виду. О близости. Могу рассказать сейчас же, если хотите. Матушка говорит, что все не так скверно, потому что это всегда происходит в темноте, и если вы лежите спокойно, то все случается быстро и вы можете продолжать свои обычные занятия, а если он не будет вас слишком беспокоить, вы даже сможете мысленно составлять списки покупок, пока он…

— Сьюзен!

— Да?

— Спасибо за обещание помочь мне, но… я должна найти Гэвина, пока он не уехал. Я обязана извиниться перед ним и сказать ему, что он… владеет моим сердцем. Прежде чем потеряю возможность исправить положение.

Свежий октябрьский ветер ворошил волосы Гэвина, овевал сухие щеки, трепал шейный платок. Ему было все равно. Внезапно он почувствовал себя свободным. Свободнее, чем когда-либо. Он снова обрел родных. Во всяком случае, до тех пор, пока не будет болтаться на веревке за преступление Франсины.

Он заметил карету Радерфордов впереди и в мгновение ока обогнал. Когда ее колеса замедлили движение, Гэвин спрыгнул с лошади, прошел несколько шагов пешком и распахнул дверцу кареты.

Франсина смотрела на него с нескрываемым ужасом.

— Лайонкрофт, — с трудом смогла она произнести, нервно теребя юбку, — что за сюрприз!

Он с холодным видом наклонил голову:

— Не правда ли, неожиданность?

Бенедикт хмуро смотрел на него, морща лоб:

— Чему мы обязаны этим удовольствием?

— Я приехал поздравить вас, — сказал Гэвин. — С будущим наследником.

Бенедикт еще больше нахмурился:

— Я не наследник, Лайонкрофт. Я уже граф. И, как это ни ужасно, теперь наследник Эдмунд.

— Но дело совсем не в этом, — язвительно возразил Гэвин. — Не правда ли, Франсина?

Она побледнела.

— Ага, — Гэвин блеснул свирепой улыбкой, — ты ему не рассказывала? Но ведь рано или поздно он заметит.

Бенедикт кашлянул, в салфетку:

— О чем ты, черт побери, толкуешь, Лайонкрофт?

Гэвин залез в карету и расположился на заднем сиденье.

— Твоя жена убила Хедерингтона, потому что беременна от него.

Бенедикт замер.

— Он лжец! — закричала Франсина, цепляясь за рукав мужа дрожащими руками.

— Она долгие годы готова была расстилаться ради него, и наконец эти старания окупились, — продолжал Гэвин безжалостно. — Вполне возможно, что она носит в чреве следующего маленького лорда Хедерингтона.

Франсина закрыла глаза, выпустила рукав мужа, и руки ее упали.

Бенедикт смотрел на жену. Лицо его обрело пепельную бледность.

— Ты уверяла меня, что с этим покончено. Когда в скандальной газетенке появилась статейка о твоем прошлом, ты говорила, что это было единственный раз, что это была ошибка.

Франсина отвела глаза. Губы ее были плотно сжаты.

— Ну, в этой скандальной газетенке говорилось гораздо больше, — любезно напомнил ему Гэвин.

Он извлек из переднего кармана ту самую статью и расправил вырезку на коленях.

— В ней говорится, что Франсине следовало поискать кого-нибудь на стороне, чтобы произвести на свет наследника. Если это произошло, она не сможет скрывать свое состояние слишком долго. Скоро оно станет очевидным для всех.

Бенедикт сглотнул. Его взгляд и голос были тусклыми.

— Франсина?

— Мы ведь оба хотели ребенка. Мы все время говорили об этом. Не моя вина, что ты не мог стать отцом. И потому я нашла тебе замену. Я его не любила, Бенедикт. Я просто хотела ребенка. Для нас обоих. Как мы мечтали.

Он отшатнулся и теперь смотрел на нее широко открытыми, глазами.

— Я хотел собственного ребенка.

— Это и будет твой ребенок, — проскрежетала она сквозь стиснутые зубы, — если ты так скажешь. Подумай только, дорогой, у нас вырастет новый граф!

— Потому что ты убила старого? — Бенедикт шарахнул кулаком по стенке кареты. — Моего брата, Франсина. Моего брата!

Ее голос дрогнул.

— Ты его ненавидел. Сколько раз ты желал его безвременной кончины?

— Потому что он спал с моей женой, — взревел Бенедикт. — Мне хотелось убить его за это.

— Я сделала это вместо тебя.

Она положила дрожащую руку ему на колено.

— Я сделала это для нас обоих.

— А теперь мы все вместе отправимся к мировому судье, — произнес Гэвин. — Я последую за вами верхом.

Гэвин постучал по стенке кареты, чтобы дать знать кучеру.

— Постарайтесь не убить друг друга по дороге.

Чтобы скоротать время, пока не придут вести от Гэвина, Эванджелина решила остаться в детской, но девочек не было видно. Что показалось ей еще более странным, она не смогла найти даже слуг, чтобы спросить, где они могут быть. Или хотя бы одного гостя. Не вышли ли они все в сад запускать змеев или играть в мяч?

Она направилась в комнаты слуг, и тут задняя дверь распахнулась, открывая вид на лужайку, где еще стояли воротца для игры в шары, приготовленные ко дню рождения Джейн. Не было ни воротец. Ни змеев. Но там сновали слуги — не менее десяти человек.

Желудок Эванджелины сжала судорога. У нее возникло ужасное подозрение, что весь штат Блэкберри-Мэнора занят обычной игрой в прятки.

Из-за двух высоких кустов ежевики выбежала Джейн, заметила Эванджелину и разразилась слезами.

Эванджелина подбежала к ней и погладила ее по голове:

— Что случилось?

— Это я виновата, — рыдала Джейн. — Близнецы все утро просились поиграть на воздухе, и я обещала поиграть с ними, но не сдержала обещания, потому что хотела прокрасться в студию дяди Лайонкрофта посмотреть миниатюру, которую он писал с меня. Когда я вернулась, их не было. Мы все пошли их искать, но не смогли найти. Потом мы нашли Рейчел. Она плакала и сказала, что Ребекка где-то в кустах, что она ушиблась, но мы нигде не смогли ее найти.

— О нет, — выдохнула Эванджелина. — Бедняжка! Рейчел знает, где она?

— Она так плачет, что с трудом может выговорить хоть слово. Мы не можем от нее ничего добиться.

Эванджелина выпрямилась.

— Я смогу. Отведите меня к ней. Поскорее!

Джейн со всех ног помчалась. Эванджелина едва поспевала за ней.

Они продирались сквозь ряды высоких кустов ежевики, не обращая внимания на то, что колючие ветки вцеплялись в их волосы и рвали юбки. Когда наконец Эванджелина начала было думать, что эти плантации будут тянуться до бесконечности, в центре небольшой прогалины их взорам открылась красивая белая беседка.

Джейн споткнулась и остановилась.

— Рейчел! Рейчел!

Она повернулась к Эванджелине. В глазах ее застыл ужас.

— Не понимаю. Она была именно здесь. А теперь я потеряла и ее!

— Нет, — задыхаясь, закричала Эванджелина. Она только что увидела за кустом ежевики хорошо знакомую фигурку. — Она все еще здесь.

— Доброе утро, дорогая. — Нейл Пембертон крепко держал Рейчел, приставив к ее ребрам нож. — Соскучилась по мне?

О Господи!

— Отпусти ее, — потребовала Эванджелина. Голос ее дрожал и срывался.

— С какой стати? — проговорил он, растягивая губы в плотоядной улыбке. — Она прехорошенькая. Ты знаешь, как я люблю девочек.

— Отпусти ее, — повторила Эванджелина пронзительным, срывающимся от страха голосом. — Джейн, мне надо, чтобы ты поскорее бежала отсюда. Найди мать, служанку, кого угодно. Скажи им, что здесь Нейл Пембертон и что Рейчел у него в руках.

— Она останется у меня в руках столько, сколько потребуется, — тихо поправил он. — Стоит посмотреть на эти пухлые щечки и длинные загнутые ресницы. Я думаю, что здесь две такие прелестные крошки. Чего бы я ни дал, чтобы завладеть обеими…

Джейн повернулась и смотрела на Эванджелину, прижимая ко рту кулак:

— Сказать им, что Нейл Пем-пем… кто?

— Пембертон. Мой отчим. Твой дядя знает, что делать. Беги!

— Нет-нет, золотко, — проворковал Нейл, хватая Джейн. — Останься.

Всхлипнув, девочка вырвалась и пустилась бежать. С губ Нейла слетел леденящий душу смех.

— Не сомневаюсь, что она вернется с сестрой.

Ножом он принялся срезать пуговицы с платья Рейчел. По чумазым щечкам ребенка катились слезы.

— Две хорошенькие девочки лучше одной. Я всегда это говорю. А уж если они одинаковые, то… это еще лучше.

— Ей всего пять лет, — вырвалось у Эванджелины. По коже ее, покрытой испариной, побежали ледяные мурашки при воспоминании о том, какие хищные взгляды он бросал на нее, когда она была в таком же возрасте.

— Пожалуйста, отпусти Рейчел. Мы оба… знаем, что ты здесь из-за меня.

— Ты принадлежишь мне, — напомнил он ей. Глаза его были жесткими. — Подойди-ка поближе, падчерица. Я не выпущу из рук этот сочный кусочек плоти, пока ты не будешь со мной. Надежно. Я знаю, на какие уловки ты способна, когда речь идет о побеге. Тебе больше не видать чердака, маленькая ведьма. Теперь для тебя приготовлен чулан.

На мгновение взор Эванджелины затуманился при одном упоминании об этом страшном темном месте. Господи, как она ненавидела этот проклятый чулан! Но еще страшнее было видеть ужас в глазах Рейчел.

Она нерешительно приблизилась, понимая, что каждый новый шаг к отчиму делает неотвратимой ее собственную смерть, даже если удастся добиться свободы для Рейчел. Она была почти уверена, что не переживет еще одной ночи в удушающей черноте запертого чулана. Ей и не хотелось пережить эту ночь в ненавистном обществе своего похотливого отчима. Она понимала, что у него на уме.

Нейл толкнул Рейчел вперед. Девочка упала на грязную землю, но не заплакала. Она поднялась на ноги и смотрела огромными глазами на Нейла, рука которого теперь зажимала Эванджелине рот, а нож упирался в бок. Но он не стал срезать пуговицы с ее одежды, а вспорол платье ножом, оцарапав кожу.

Эванджелина пнула его по колену. Он выругался и схватил ее обеими руками, снова поранив во время борьбы.

Рейчел разразилась слезами.

— За это, — прошипел Нейл, — я, пожалуй, нанесу тебе визит в кладовой. Ты будешь мила и покладиста в полной темноте. И там мне будет много легче получить желаемое.

И он рванулся сквозь заросли ежевики, хохоча при виде того, как шипы царапают незащищенное тело Эванджелины. Один башмак свалился с ее ноги.

— Эванджелина! — раздался панический крик Сьюзен откуда-то из-за кустов. — Эванджелина, бегите! Он здесь! Он здесь!

Но предупреждение пришло слишком поздно.

Глава 27

Облегчение Гэвина при виде того, как настоящую убийцу взяли под стражу, согревало его всю долгую обратную дорогу домой. Но его эйфория улетучилась, как только в поле зрения показался Блэкберри-Мэнор.

Его сестра, племянницы, девчонка Стентон и, кажется, все слуги столпились на лужайке перед крыльцом. Так как прежде его возвращение домой никогда еще не воспринималось как триумфальное и не требовало торжественной встречи, это вызвало у Гэвина опасение, что такое сборище не к добру. Особенно еще и потому, что среди собравшихся не было Эванджелины.

Он спрыгнул с коня на несколько секунд раньше положенного и чуть не угодил в груду камней. Выпрямился и бросился к крыльцу.

— Что случилось? — крикнул он, стараясь не терять самообладания. А что могло быть самым худшим? Что Эванджелина уехала навсегда? Это было бы самым худшим для него, но не для его слуг, гостей и всех, кто высыпал ему навстречу и ожидал у дверей, ломая руки и обращая к нему потерянные лица.

— Это Эванджелина, — запинаясь пробормотала мисс Стентон. Глаза ее были влажными.

— Этот злой человек поранил ее, — послышался дрожащий от слез голосок Рейчел. — Он забрал ее.

Руки Гэвина непроизвольно сжались в кулаки. Нет!

— Нейл Пембертон, — подтвердила Джейн. — Ее отчим.

Да, это было самое худшее, что могло произойти. Он ведь обещал защитить ее. И подвел.

— Что случилось? — снова спросил он, жалея, что этого мерзавца нет здесь, чтобы он мог растерзать его на части голыми руками.

Джейн испустила глубокий вздох:

— Когда я пошла смотреть свою миниатюру, близнецы улизнули, чтобы поиграть в прятки среди зарослей ежевики. Мы тотчас же отправились их искать. Слуги увидели, как они мелькнули в кустах, но мы смогли найти одну Рейчел. И решили, что Ребекка просто спряталась.

Рыдания Рейчел стали громче.

— Мисс Пембертон сказала, что она постарается найти Ребекку, и я повела ее в беседку. Но когда мы подошли к ней, оказалось, что он захватил Рейчел. Мисс Пембертон послала меня за помощью.

— Этот злой человек отрезал мои пуговицы. — Нижняя губка Рейчел задрожала. — Мисс Пембертон заставила его отпустить меня, но он схватил ее и дважды пырнул ножом.

Гэвин почувствовал, что легкие его сдавило. О Господи!

— Она пыталась вырваться, убежать, но он ударил ее. — Мисс Стентон сглотнула и поправила очки. — Она перестала сопротивляться и обмякла. Он затолкал ее в коляску, и это было последнее, что мы видели.

Гэвин стремительно повернулся в сторону столпившихся слуг.

— Заложи для меня карету, — приказал он кучеру. — Через десять минут мы отправляемся. Я знаю, где его искать.

Он направился к парадной двери.

— Что вы собираетесь делать? — спросила его мисс Стентон.

Гэвин обжег ее взглядом через плечо:

— А как вы, черт возьми, думаете? Я готов его убить! Я беру с собой пистолет и трость с лезвием внутри.

Роуз сделала шаг вперед.

— Он ее законный опекун, Гэвин.

— Он или отдаст ее мне… или умрет. — Он сверкнул смертоносной улыбкой: — Ему выбирать.

Эванджелина впадала в забытье и пробуждалась несколько раз за время долгого путешествия обратно в Чилтерн-Хилл. Ей досаждала каждая колдобина, каждая выбоина на дороге до тех пор, пока отчаянно пульсирующая боль в голове не погрузила ее окончательно во мрак.

Нейл впихнул ее в дом и бросил на пол. Эванджелина прикусила язык во время удара, но так и осталась лежать. Сильнее боли было лишь чувство беспомощности, охватившее ее при виде родного дома. Она оттолкнулась от пола связанными руками и попыталась встать на колени.

Нейл не обратил на это внимания, так как был занят поисками бутылки виски.

Эванджелина видела, что он исчез из поля зрения за ее спиной.

Как она могла считать монстром Гэвина? Монстр был перед ней. Гэвин был… Гэвин был чудесным. Она потеряла очень, очень хорошего человека.

Потеряла навсегда. Обменяв свою свободу на свободу Рейчел, Эванджелина сдалась на милость своего отчима.

По закону он имел право на опекунство. Он никогда не выпустит ее из дому. Разве только в гробу.

Она услышала за спиной его шаги. Медленные размеренные удары подошв о деревянный пол. Шаги замерли. Нейл вцепился в волосы Эванджелины и потянул ее кверху. Она невольно вскрикнула, потому что Нейл вырвал несколько прядей. И тотчас же сжала губы. Ей было ненавистно показать ему свою боль. Это приводило его в экстаз.

Он отпустил ее волосы и чмокнул в затылок. На лице его сияла улыбка.

Окинув Эванджелину плотоядным взглядом, он насмешливо подмигнул ей.

— Ты выросла и очень похорошела. — Он осушил стакан виски и ухмыльнулся. — Это удача для нас обоих. Мне приятно принять тебя обратно, такую аппетитную и славную.

По рукам и ногам Эванджелины поползли ледяные мурашки.

Нейл поднял бровь:

— В чем дело? Никаких слез? Не будешь умолять меня, чтобы я оставил тебя в покое?

Нет. Она уже знала, что просить его остановиться означало только разжечь его аппетит. Если бы все эти годы здесь не было матери, способной ее защитить… Эванджелина напряглась. Лучше не думать об этом.

Он почти опустился на корточки так, что его лицо оказалось на уровне ее глаз, а руки скрестил на коленях. Подавшись вперед, он провел языком по ее лбу и понюхал.

Эванджелина изо всех сил старалась сдержать рвоту. Нейл потрогал ленту, стягивавшую ее талию.

— Хорошенькое платье. Жаль, что все в грязи. Лучше избавить тебя от него.

Эванджелина стиснула зубы и обожгла его взглядом. Чтобы раздеть ее, ему придется снять е нее путы. Как только он высвободит ее руки, она вцепится ему в лицо, а как только развяжет ноги — лягнет между ног и выбежит за дверь. Она скорее умрет, чем позволит ему прикоснуться к себе.

Он поднялся на ноги, сунул руку в карман, вынул связку ключей.

— Лучше я пойду и освобожу слуг. Холодно так, что пар идет изо рта. Нам надо развести огонь в камине, приготовить для тебя ванну, а мне еще виски… Оставайся пока здесь, дорогая. Забава начнется, как только я вернусь.

Он хмыкнул и исчез.

Эванджелина изо всех сил пыталась подняться на ноги и запрыгала к двери. Она как раз попыталась повернуть дверную ручку и открыть дверь, когда в комнату вошел отчим со стаканом виски в руке.

— Ну-ну, — процедил он сквозь зубы. Брови его взметнулись вверх. — Что я обещал тебе сделать, если снова поймаю тебя?

Должно быть, она просто отгородилась от этого воспоминания, заблокировала память.

Она предпочла бы, чтобы он убил ее прямо здесь и сейчас, чем если бы запер в этом проклятом чулане.

— Ах, — усмехнулся он. — Вижу, что теперь ты припоминаешь. Там ведь не так уж ужасно? Ну немножечко темновато, ну тесно, так что и повернуться негде. Посмотрим, можно ли тебя запихнуть внутрь теперь, когда ты выросла? Держу пари, что ты захочешь моего общества, как только проведешь там взаперти ночь. Возможно, две ночи. Или три.

Его пальцы сжали ее предплечье, а голос он угрожающе понизил:

— Останешься в чулане до тех пор, пока не будешь готова принять и приветствовать меня должным образом.

— Я не пойду туда, — ответила она шепотом. — Я не могу.

— Пойдешь.

Когда он потянул ее за руки, ноги Эванджелины подкосились. Она тяжело рухнула на пол.

— Пошла! Вставай!

Она дышала тяжело, с хрипом, и дрожала всем телом. Сердце ее сбилось с ритма, пульс стал неровным. Она не могла двинуться с места.

Нейл схватил ее за веревки и поволок по коридору к узкой высокой двери чулана.

Распахнул дверь.

Холодный ветер коснулся ее кожи.

Что, если он оставит ее здесь умирать?

Нейл поволок ее к открытой двери:

— Пошла внутрь.

− Нет.

Эванджелина отчаянно трясла головой:

— Нет. Нет!

Он пинками загнал ее внутрь.

Она пыталась сопротивляться, готовая лучше умереть, чем оказаться в заточении в узком пространстве, в этом крошечном кусочке ада. Когда он запихивал ее в чулан, она ухитрилась укусить его. Сильно укусить.

— Ах ты, маленькая сучка!

Он выпустил из рук стакан с виски, и осколки разлетелись во все стороны, разбрызгивая остро пахнущую липкую влагу и крошечные кусочки стекла на заднюю стену. Он продолжал ногами заталкивать ее дальше. Удары его ног были болезненными, от них должны были остаться синяки.

Дверь захлопнулась с такой силой, что порыв воздуха сдул влажные волосы, прилипшие к лицу. Звякнули ключи. Замок щелкнул.

Эванджелина открыла рот, но мрак поглотил ее крик.

Это было похуже, чем потеряться в тайных переходах Блэкберри-Мэнора. Много хуже.

Ее ноги свело судорогой. Она не могла двинуться. Не могла вздохнуть. Воздух был влажным, холодным, затхлым. Тени пропитаны запахом пота, виски и страха. А возможно, это был ее собственный запах. Возможно, она сама стала тенью. Стала ничем.

К ее щекам и рукам липла паутина. Возможно, в волосах у нее были пауки. Или в одежде? Она рванула путы на запястьях, но не смогла освободиться.

Что-то задело ее босую ногу. Крыса? Вот она шмыгнула по полу. Эванджелина не могла ее разглядеть, однако могла расслышать. Их было полным-полно.

Крысы способны учуять кровь. Скоро они набросятся на нее. Учуют. Будут обнюхивать. Потом кусать. Она не сможет их отогнать. Не сможет убежать от них. Она могла только вдыхать сухой пыльный воздух и молотить связанными руками и ногами по запертой двери чулана.

И кричать.


Эванджелина проснулась в полной темноте.

Она не могла вздохнуть. Прислушалась. Дыхание вырывалось из ее легких с хрипом. Короткие, быстрые, отчаянные попытки втянуть воздух. Надо успокоиться. Хотя бы попытаться. Подавить одышку. Нельзя сейчас терять сознание.

В ее щиколотках пульсировала боль. Ее ступни онемели. Запястья тоже. Можно ли высвободить руки? Надо свести вместе локти. Она попыталась сложить руки на груди так, что правое запястье коснулось подбородка. Туго. Больно. Не обращая внимания на острую боль и на то, что веревка стала скользкой от крови (она ощущала ее терпкий запах), Эванджелина вцепилась в нее зубами и принялась ее перегрызать. Она тянула, и рвала, и жевала ее.

Снова начала задыхаться. Перестала тянуть. Сплюнула. Что это такое, черт возьми? Паутина? Волосы?

Нет, волокно от веревки. Ей удалось отгрызть кусочек веревки, разделить ее на волокна. Хорошо. Надо попытаться снова.

По щекам ее струились слезы, когда она наконец перегрызла последние волокна веревки и освободила свои горящие запястья. От пыльного воздуха пораненные руки саднило. Свободна. Ее руки были свободны.

Она откинулась на спину, подняла руки и принялась вращать запястьями, и делала это до тех пор, пока ей не удалось восстановить кровообращение в кончиках пальцев. Как темно.

Ей казалось, нет, она была уверена, что стены надвигаются на нее, давят. Сжимаются вокруг. Душат ее. Нет. Она высвободила запястья. Значит, сможет высвободить и щиколотки.

Как? Эванджелина теребила и царапала веревку, ломая и срывая ногти. Ноги все еще оставались связанными. Она все еще была беспомощна. Все еще оставалась на месте.

Он сказал, оставит ее здесь взаперти на несколько дней. Она сойдет с ума.

Послышался слабый стук. Кто-то пришел? Если люди войдут сюда, она будет кричать и звать на помощь. Если они войдут… Надо приблизиться к двери.

О! В ее икру впилось что-то острое. Что ее поранило? Эванджелина пошарила вокруг, ощупала пол пальцами и нашла большой осколок стекла. Это был осколок бокала, который швырнул в нее отчим. Острый. Настолько острый, что порезал ей ногу. Можно ли перепилить им веревку?

Она начала пилить, но пальцы скользили, как и веревка. Веревка лопнула посередине, и Эванджелина освободилась от нее. Кожу покалывало то тут, то там, по мере того как кровообращение восстанавливалось в ее онемевших ногах.

И вдруг она услышала голоса. Чьи это голоса? Конечно, голос Нейла и… Гэвина? Он здесь? Возможно ли это?

Эванджелина вскочила на ноги и тут же упала. Она осторожно поднялась, опираясь рукой на закрытую дверь. Здесь Гэвин. Это он!

Она начала барабанить кулаками по неподатливой двери и звать его по имени.

Послышались шум, возня, быстрые шаги.

— Эванджелина! Где ты? — раздался голос Гэвина.

— Не ваше дело! — закричал Нейл.

— Нет, мое, — возразил Гэвин. Ручка двери задребезжала.

— Вы не можете ее забрать. Она моя, — с возмущением сказал Нейл.

— А я принадлежу ей, — ответил Гэвин. — Откройте дверь.

— Никогда. Она меня ослушалась. Она знала, что последует наказание.

— Что? — воскликнул Гэвин. — Выпустите ее оттуда. Дайте мне ключ! Сейчас же!

Послышалась возня. Проклятия. Крик боли. Звон ключей.

— Эванджелина, я сейчас вызволю тебя. Держись! Гэвин забряцал ключами, но дверь не открывалась.

— Не тот ключ, другой! Проклятие!

Наконец дверь распахнулась, и Эванджелина вывалилась в коридор. Гэвин успел ее подхватить, прежде чем она упала на пол.

— Что он, черт возьми, сделал с тобой?

Эванджелина лишь покачала головой и прижалась к нему.

— Пойдем, — сказал Гэвин, крепко ее обняв. — Идем отсюда.

— Вы не можете ее забрать, — Нейл поднялся с пола. — Я ее законный опекун.

— Ненадолго.

Гэвин отнес Эванджелину в ее в комнату и уложил на софу рядом с камином.

— Пожалуйста, — сказал он тихо, опустившись на колени, — ты выйдешь за меня?

Эванджелина кивнула:

— Я была бы счастлива. Я люблю тебя.

Гэвин усмехнулся:

— А я — тебя.

— Как трогательно! — процедил Нейл сквозь зубы. — Но она не может выйти замуж без моего согласия.

— Значит, вы его дадите.

Гэвин пошарил по карманам, вытащил пистолет и положил его на подушку у ног Эванджелины.

Она посмотрела на пистолет, потом на Гэвина: он так спокоен, так рассудителен, не бушует, не кричит, срывая голос, как опасный безумец, каким его представляли некоторые. И это хорошо. Одного безумца в комнате было вполне достаточно.

Отчим приблизился к софе.

— Что за бумаги, черт возьми? — спросил он, указывая на бумаги в руках Гэвина.

— Брачный контракт.

Он протянул Нейлу бумаги.

Эванджелина с недоумением посмотрела на Гэвина:

— Когда ты успел составить брачный контракт?

— Я не делал этого, — признался он. — Этот контракт был составлен для Нэнси и Тисдейла. В ту ночь Хедерингтон снимал с него копии в моем кабинете. Я привез перья и чернила и кое-что изменил в нем. Как, например, имя невесты. И жениха. Он будет служить только как декларация о намерениях, пока я не попрошу своего поверенного составить новый. Самое позднее — к завтрашнему дню.

— Вы полагаете, я его подпишу? — перебил его Нейл. Лицо его исказилось от отвращения. — С какой стати?

— Из-за денег, — просто ответил Гэвин. — У меня их много. Если вы будете настаивать на том, чтобы удерживать ее здесь, не получите ни гроша. Назовите вашу цену.

— Вы готовы ее купить? — ухмыльнулся Нейл, но глаза его загорелись алчным огнем. — Купить как шлюху?

Хотя челюсти Гэвина были сжаты, он пожал плечами:

— Я отдам за нее свою жизнь. Так какую сумму вы хотите? Впишите.

− Гм… — Нейл бросил на Эванджелину оценивающий взгляд: — Но если я оставлю ее здесь, я могу ее использовать как ведьму или шлюху. Возможно, я смогу отдавать ее внаем и заработаю больше денег, чем вы мне предложите.

— Только дотронься до меня, и умрешь. — Эванджелина взяла пистолет, который Гэвин положил возле ее ног, и наставила на отчима. Никогда бы она не подняла руку на живое существо… но Нейл Пембертон в счет не шел.

Нейл поднял брови и перевел взгляд с Эванджелины на Гэвина, потом снова на Эванджелину:

— Опусти пистолет.

Она навела дуло на грудь отчима.

— Послушайте, — сказал он, отступая на шаг, — я не смогу подписать бумагу, если умру. И не стану подписывать, если там не будет точно названа сумма, которую получу. Как насчет десяти тысяч фунтов?

— Идет.

Гэвин указал на бумаги.

— Я хотел сказать пятнадцать, — быстро исправился Нейл.

Гэвин кивнул:

— Дайте чернила. Я подпишу.

Нейл ушел и вернулся с большим несессером для письменных принадлежностей. Окунув перо в чернила, он нацарапал несколько строчек на каждом из листков.

— Вот. Я написал, что вы должны мне двадцать тысяч, которые выплатите в момент помолвки. Без всяких условий.

В желудке Эванджелины словно что-то оборвалось. Пистолет задрожал в ее влажной от пота ладони. Двадцать тысяч фунтов? Неужели у кого-нибудь есть столько денег?

— Пусть будет так, — ответил Гэвин тоном человека, которому надоела эта торговля. — Вы подписали?

Нейл подписал документ, сделал росчерк, снова окунул перо в чернила и вручил его Гэвину.

Когда оба документа были подписаны, Гэвин оставил один экземпляр на столе, другой положил в карман. Повернувшись к Эванджелине, протянул ей руку:

— Идем, любовь моя. Поедем домой.

— Ничего подобного, — покачал головой Нейл. — Она никуда не поедет.

Гэвин сжал кулаки:

— Вы же только что подписали документ.

— Это брачный контракт. До свадьбы она принадлежит мне.

— Через мой труп.

Гэвин схватил Эванджелину в охапку и направился к двери. Она обвила руками его шею, стараясь не выронить пистолет из дрожащих пальцев. Напряженно посмотрев через плечо Гэвина, она увидела искаженное яростью лицо отчима. Сердце ее сжалось от ужаса.

Нейл схватил кочергу с подставки возле камина.

— Как вы и сказали, пусть будет так. Я в любом случае получу деньги.

— Нет! — закричала Эванджелина. — Гэвин! У него кочерга!

Гэвин ускорил шаг.

Эванджелина наделила пистолет на Нейла. Тот замахнулся кочергой. Эванджелина успела нажать на курок.

Отчим упал и остался неподвижным.

Пистолет выпал из руки Эванджелины и с грохотом ударился об пол.

— Он мертв? — спросила она невнятно, пряча лицо в воротник Гэвина.

— Да, — сказал Гэвин.

— Я не хотела его убивать, — прошептала Эванджелина. — Но не жалею о том, что он мертв.

— Знаю.

Гэвин погладил ее по волосам:

— Это был несчастный случай. Теперь ты в безопасности. Ты моя.

— Навсегда?

— Навсегда.

Эпилог

Волосы Гэвина трепал ветерок.

— Перестань донимать сестру, Ребекка, — крикнул он из-за мольберта.

Эванджелина хотела поменяться местами с Рейчел, но передумала. Гэвин уже начал их писать, и она не хотела мешать его работе. Она держала за руки Рейчел и Ребекку, хотя те то и дело затевали драку.

То, что Роуз с дочерьми теперь жила с ними в Блэкберри-Мэноре, — самый лучший свадебный подарок, какого Эванджелина могла пожелать для себя. Теперь у нее есть семья! Наконец-то!

— Прекрасный день, правда? — спросила ее Роуз.

Эванджелина кивнула:

— Да, прекрасный.

Гэвин говорил правду о том, как Блэкберри-Мэнор выглядит весной. Живую изгородь за их спиной покрывала густая зелень и нежные белые цветы, воздух был напоен божественным ароматом.

— Все в свои дни рождения запускают змеев и играют в шары, — пробормотала Джейн в сотый раз за день. — Как только дядя Лайонкрофт закончит групповой портрет, мы тоже пойдем играть.

— Не ворчи, — терпеливо урезонила ее Нэнси. — Нас на портрете будет шестеро. Поэтому-то работа и продвигается медленно.

— Он закончит, и мы пойдем запускать змеев, — пообещала Эванджелина. — И ты первая сможешь выбрать цвет змея.

Девочки тут же затеяли спор о том, кто будет первым запускать змея, а Роуз прикрыла ладонью рот и повернулась к Эванджелине с видом заговорщицы.

— Есть новости? — спросила она.

Эванджелина покачала головой:

— В письме Бенедикта сказано, что скоро родится малыш и он собирается растить его как собственного, когда Франсину отправят в Ньюгейт. Гэвин говорит, что Бенедикт всегда хотел ребенка.

— А ты? — спросила Роуз. — Ты все еще боишься становиться матерью?

— Немного… Но вот Гэвин не боится стать отцом, — призналась Эванджелина. — Может быть, как-нибудь в ближайшем будущем. Он говорит, что, если у нас родится дочь, обладающая моим даром, мы произведем на свет столько детей, сколько она захочет, чтобы ей не было одиноко.

— А если она не будет обладать таким же даром, как у тебя?

Эванджелина усмехнулась:

— В любом случае у нее все равно будет много братьев и сестер. Гэвин это обещал.

Близнецы снова начали пихаться, а Джейн жаловаться, что ее не пускают играть в шары. Роуз покачала головой:

— Ты права, как ребенок может чувствовать себя одиноким, когда у него столько двоюродных сестер и братьев?

— Я не собираюсь изображать на семейном портрете драку, — возмущенно воскликнул Гэвин. — Что вас так возбудило, леди?

— Мы говорим о семье, — ответила Эванджелина. − И о том, что у нас она есть.

Гэвин улыбнулся, отложил в сторону кисть и направился к Эванджелине.

— Ты права, — пробормотал он, заключая ее в объятия. — Теперь у нас есть семья.

Эванджелина обняла мужа за шею:

— Как раз этот подарок я и хотела тебе преподнести в твой день рождения.

Примечания

1

Здесь и далее Сьюзен называет героя Лайонкиллером — Львом-убийцей, образовав это прозвище от его фамилии Лайонкрофт — «Логово льва».

2

Шляпники использовали при изготовлении шляп ртуть, и это часто отрицательно сказывалось на их здравом смысле.

3

Пэлл-мэлл — старинная игра в шары.

4

Брейнтри — торговый город в графстве Эссекс, славившийся производством сукон.


home | my bookshelf | | Греховный поцелуй |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу