Book: Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма



Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма


Лоуренс Харрисон

Jews, Confucians, and Protestants: Cultural Capital and the End of Multiculturalism


Lawrence E. Harrison

Rowman & Littlefield Publishers, Inc. Lanham, Maryland U.S.A.

Издательство "Мысль"

Перевод с английского: Ю. Кузнецов

Введение

 Я убежден, что самое удачное географическое положение и самые хорошие законы не могут обеспечить существование конституции вопреки господствующим нравам, в то время как благодаря нравам можно извлечь пользу даже из самых неблагоприятных географических условий и самых скверных законов. Нравы имеют особое значение — вот тот неизменный вывод, к которому постоянно приводят исследования и опыт. Этот вывод представляется мне наиболее важным результатом моих наблюдений, все мои размышления приводят к нему.

Алексис де Токвиль «Демократия в Америке»[1]


То, что некоторые культуры лучше, намного лучше, чем другие, способны реализовать потенциал тех, кто к ним принадлежит, — не просто вывод, к которому приводит «Главная истина либерализма»{1}, это ее определяющая исходная посылка. Белые англосаксы-протестанты — главные бенефициары этой самоочевидной истины, но кроме них таковыми являются еще и евреи, а также те, кому посчастливилось родиться в конфуцианском обществе.

Джон Бирмингем (John Birmingham in «The Australian», April 4, 2007)


Культура имеет значение. Если миру нужно было еще раз напомнить эту истину, то, надо полагать, авантюра Джорджа Буша в Ираке решила эту задачу. Каковы были шансы на то, что удастся создать прочную демократию — подразумевающую не только выборы, но и полный набор политических прав и гражданских свобод — в Ираке, арабской стране, не имеющей никакого опыта демократии, жители которой принадлежат к двум склонным к взаимным конфликтам исламским сектам, суннизму и шиизму, а также к отдельной этнолингвистической группе курдов, стремящейся к автономии, — и все это в пределах арабского мира, в котором до сих пор ни одна страна не достигла демократической стабильности, несмотря на «арабскую весну»?

Иракская авантюра и столь же обескураживающий опыт в Афганистане поднимают вопрос, который не может не приводить в замешательство живущих в разных частях мира многочисленных сторонников мультикультурализма — идеи, что все культуры хотя и различны, но в сущности равны. Если культурные ценности, испытывающие мощное влияние ислама и различных его течений, служат препятствием на пути Ирака и Афганистана к демократической стабильности, социальной справедливости и процветанию, т.е. к достижению целей, провозглашенных Всеобщей декларацией прав человека ООН, — то не означает ли это банкротства идеи мультикультурализма?

Более того, ценности, верования и установки некоторых других культур, как мы увидим дальше, способствуют достижению этих целей, и в этом отношении особенно выдающиеся результаты демонстрируют еврейская (иудейская), конфуцианская и протестантская культуры. (Я перечисляю их в этом порядке из соображений хронологии: еврейская культура — с соответствующими ценностями, верованиями и установками — существует примерно 4000[2], конфуцианская — 2500, а протестантская — 500 лет.) Эти, а также некоторые другие религиозные или этнические группы, такие как мусульмане-исмаилиты, католики баски, сикхи и мормоны, пользуются плодами того набора ценностей, который может быть назван «универсальной культурой прогресса» (Universal Progress Culture). Сюда входят, например, сосредоточенность на будущем, образование, успех, достоинство, бережливость и этичное поведение. В столь несхожих географических условиях, как Швеция, Гонконг и США, этот набор ценностей создает наиболее успешные общества — общества, получающие наибольший выигрыш от культурного капитала.

Культурный капитал добавляет новое измерение к более ранним понятиям капитала, к числу которых относятся:

• финансовый/ресурсный капитал или капитал как собственность (Адам Смит и Карл Маркс);

• человеческий капитал — качество рабочей силы (Гэри Беккер);

• социальный капитал — свойственная обществу тенденция поощрять объединение своих членов (Гленн Лоури, Джейм Коулмен, Роберт Патнэм и Френсис Фукуяма).

Культурный капитал, который рассматривается в первой главе этой книги, тесно связан с человеческим и социальным капиталом; он может рассматриваться как ключевое условие, способствующее росту последних. В обществах, где ценится успех и образование, больше человеческого капитала; в обществах, делающих упор на этичное поведение и доверие, больше социального капитала. 

Конец мультикультурализма

С конца 60-х годов XX в. доминирующей характеристикой политического и интеллектуального ландшафта Запада все больше становился мультикультурализм — особенно в США и Канаде, где иммиграция существенно меняет этнический и религиозный состав обоих обществ. Примечателен связанный с этим факт, что в последние десятилетия в этих двух странах резко снизился уровень доверия, измеряемый в рамках проекта World Values Survey[3]. Недавно Роберт Патнэм в качестве главного фактора, внесшего вклад в это уменьшение, указал на иммиграцию: «В краткосрочной перспективе присутствие вокруг нас людей, от нас отличающихся, увеличивает неопределенность — мы замираем, втягиваем голову в плечи и меньше доверяем кому бы то ни было. Подобно черепахе при появлении некоей пугающей угрозы, мы прячемся в панцирь»[4].

Мультикультурализм стал также доминирующей темой в дискуссиях по поводу международного развития, например во Всемирном банке, где, в частности, заявление экономического историка Дэвида Ландеса на конференции Всемирного банка в 2000 г. о том, что некоторые культуры являются «ядом» для экономического развития, вызвало шок у значительной части слушателей[5]. И мультикультурализм был одной из ключевых неявных посылок доктрины администрации Буша: «Эти ценности свободы правильны и истинны для каждого человека и в любом обществе»[6].

Однако мультикультурализм базируется на хрупком основании — культурном релятивизме, т.е. на представлении, что ни одна культура не лучше и не хуже, чем любая другая, она просто иная. Антрополог Рут Бенедикт, автор классического исследования японской культуры «Хризантема и меч»{2}, писала, что все культуры представляют собой «сосуществующие и в равной степени правомерные жизненные модели, которые человечество создало для себя из исходного материала существования». С ее точки зрения, «каждая культура самодостаточна, автономна, отдельна от других, но в то же время равна всем другим. Все имеет смысл в своем контексте, и все, что нам нужно, — это знать контекст, чтобы понимать, что люди делают и почему они делают это»[7].

Несомненно, адресованный антропологам культуры совет заниматься полевыми этнографическими исследованиями — это правильный совет. Если целью является полное понимание системы ценностей, сильно отличающейся от собственной, этноцентризм может сильно исказить процесс поиска и конечные выводы. Но что если задача состоит в том, чтобы оценить степень, в которой та или иная культура способствует продвижению к демократической системе правления, социальной справедливости и ликвидации бедности, т.е. к целям, содержащимся во Всеобщей декларации прав человека ООН? В этом случае культурный релятивизм становится гигантским препятствием, поскольку требуемая оценка предполагает, что одни культуры в большей степени питают прогресс, чем другие, и оспаривает саму суть культурного релятивизма.

Религиозный релятивизм

Религия есть главный источник ценностей, верований и установок — аспектов культуры, в наибольшей степени влияющих на те виды поведения, которые оказывают мощное воздействие на ход общественной эволюции. Сегодня в полном согласии с культурным релятивизмом широко разделяется презумпция, что все религии должны считаться равноценными и ни при каких условиях не должны быть предметом сравнительных ценностных суждений. Эта презумпция — назовем ее религиозным релятивизмом — является доминирующей на Западе. Однако, когда дело доходит до взаимоотношений между религией и человеческим прогрессом, я нахожу убедительными доказательства того, что некоторые религии больше, чем другие, способствуют продвижению к таким целям, как демократическая политическая система, социальная справедливость и процветание.

Хорошим примером может служить вуду, господствующая религия на Гаити. Это самая бедная, самая неграмотная и хуже всего управляемая страна в западном полушарии. Вуду — это магическая религия, в которой судьбу человека контролируют сотни духов, очень капризных и похожих на людей. Единственный способ оказать влияние на то, что происходит в собственной жизни, — умилостивить духов посредством вмешательства жрецов и жриц вуду. Эта религия лишена этического содержания и как следствие является главным фактором той высокой степени недоверия, паранойи, чувства беспомощности и отчаяния, которая отмечается в антропологической литературе, посвященной Гаити. Наблюдение, сделанное в 1959 г. Пласидом Давидом, гаитянским эмигрантом, звучит особенно горько: «Наши души подобны мертвым листьям. Мы живем в атмосфере безразличия и молчаливого недовольства... самые вопиющие нарушения наших прав и самые возмутительные злоупотребления властью вызывают в нас лишь чувство покорности»[8].

Корни вуду восходят к региону Дагомея в Западной Африке — сегодня это страна Бенин. Показатели доходов, уровня детского недоедания, детской смертности, ожидаемой продолжительности жизни и грамотности для Гаити и Бенина практически идентичны.

Большая часть жителей Барбадоса также ведет свое происхождение из Дагомеи. Однако в отличие от Гаити, которая завоевала свою независимость от Франции в 1804 г. в результате восстания рабов, Барбадос получил независимость от Великобритании в 1966 г., когда потомки рабов, впервые привезенных на остров в первой половине XVII в., уже доминировали в политике и большей части экономики. За три столетия они настолько усвоили британские ценности и институты, что их иногда называют афросаксами (Afro-Saxons) или чернокожими англичанами (Black Englishmen). Господствующая религия в этой стране — англиканство.

Сегодня Барбадос — процветающая демократия, занявшая в 2010 г. 42-е место по Индексу развития человеческого потенциала ООН (UN Human Development Index), что как раз означает переход его в категорию стран с «очень высоким индексом развития человеческого потенциала». Гаити занимает 145-е место (из 169 стран). Культура имеет значение. А раса не имеет.

«Релятивизм» экономистов

Культурный и религиозный релятивизм составляет основной интеллектуальный фундамент мультикультурализма. Но экономическая наука предоставляет ему дополнительную подпорку. Многие экономисты предпочли бы игнорировать культуру. Как написал бывший экономист Всемирного банка Уильям Истерли, автор книги «Бремя белого человека», рецензируя мою книгу «Кто процветает?»: «Вероятно, можно привести много аргументов в пользу старомодного представления экономистов, что все люди одинаковы, где бы они ни находились, и будут одинаково реагировать на правильные экономические стимулы и возможности»[9].

Это было в 1994 г. Сегодня Истерли смотрит на мир совсем по- другому: «Я намного больше готов признать важность социальных норм, индивидуальных ценностей... короче говоря, культуры»[10]. Он, как и я, отмечает, что в мультикультурных странах, где экономические возможности и стимулы открыты для всех, некоторые этнические и религиозные меньшинства нередко достигают гораздо лучших результатов, чем большинство населения, как это имеет место в случае китайских иммигрантов в Индонезии, Малайзии, Коста-Рике и США, а также в других местах.

Почему рецепты свободной рыночной экономики, предусмотренные «Вашингтонским консенсусом» (такие как дисциплина в бюджетной политике; упор на образование, здравоохранение и инфраструктуру; налоговая реформа; либерализация внешней торговли; открытость для иностранных инвестиций; приватизация), хорошо сработали в Индии и плохо в Латинской Америке, где социализм — или даже, как в случае Венесуэлы при Уго Чавесе, авторитарный социализм — по-видимому, жив и отлично себя чувствует и где лишь Чили оказалась способной достичь темпов экономического роста, трансформирующих общество? Культурные факторы объясняют не всё, но они, несомненно, имеют отношение к делу. (Ключевой фактор чилийской исключительности — непропорционально большая доля населения баскского происхождения.)

Алан Гринспен точно уловил суть дела, когда в 1997 г. сказал: «Многое из того, что мы в нашей свободной рыночной системе принимали как данность и полагали свойственным человеческой природе, было вовсе не природой, а культурой»[11].



Следствия для внешней политики

Если культура имеет значение, влияя на степень восприимчивости общества к демократическим институтам и на степень, в которой это общество выдвигает из своей среды и поддерживает предпринимателей, то каковы вытекающие из этого следствия для внешней политики, в фундамент которой заложена доктрина «Эти ценности свободы правильны и истинны для каждого человека и в любом обществе» — доктрина, которая проникнута мультикультурализмом и корни которой восходят по меньшей мере к Вудро Вильсону? Администрация Буша сделала ставку на применимость доктрины в Ираке, и эта ставка включает в себя огромные человеческие, финансовые, дипломатические и репутационные ресурсы. Сегодня уже ясно, что она не имеет под собой оснований.

Кроме того, становится все более очевидным: иракский опыт релевантен и для случая Афганистана — традиционного общества, в котором, согласно данным Международного чрезвычайного детского фонда ООН (ЮНИСЕФ), в период 2000—2004 гг. грамотными были 43% мужского и 13% женского населения[12].

Френсис Фукуяма доказывает, что в долгосрочной перспективе все человеческие общества будут сближаться и сойдутся на демократической капиталистической модели, так как она проявила себя в качестве самого успешного способа поставить человеческую природу на службу прогрессу[13]. Я согласен с этим, даже несмотря на серию тяжелых ударов, которые капитализм получил в ходе нынешнего экономического кризиса. Но как насчет краткосрочной перспективы? Каковы шансы на то, что будет установлена демократия в Ираке и Афганистане — не только выборы, которые можно организовать практически в любой стране, хоть в той же Гаити, но и полный набор политических прав и гражданских свобод?

Чтобы оценить возможности успешного продвижения демократии в Ираке, мы можем начать с характеристики общей ситуации с демократией в арабских странах. Согласно рейтингу Freedom House за 2006 г., измеряемому по шкале, где показатель 2 наилучший, а 14 — наихудший, средняя величина для 15 арабских стран составила 11. В противоположность этому большинство стран «первого мира» получили оценку 2. Поданным, представленным в «Докладе ООН о развитии человеческого потенциала» за 2004 г. (Human Development Report), в тех же самых 15 странах средний показатель грамотности составил 77% для мужчин и 57% для женщин. В Ираке, Египте и Марокко более половины женщин были неграмотны. В Йемене грамотными были 70% мужчин и 29% женщин.

Хотя, как показывает пример Индии, где женская грамотность составляет около 50%, стабильная демократия может и не зависеть от высокого уровня этого показателя, грамотные женщины, несомненно, укрепляют ее, в частности потому, что женщины вообще играют ключевую роль в воспитании детей. Данные о грамотности в гендерном разрезе ясно свидетельствуют о подчиненной роли женщин по отношению к мужчинам в современном исламе.

Иракская авантюра свидетельствует по меньшей мере об огромных рисках, сопряженных с внешней политикой, основанной на мультикультурном мировоззрении. Но она также указывает на необходимость понимания той роли, которую играет культура во всех аспектах внешней политики, а также на необходимость компетентности в сфере культуры всех агентств, занимающихся внешней политикой, включая министерство обороны.

Мультикультурализм и помощь развитию

Институты содействия развитию, как многосторонние, так и двусторонние, до настоящего времени так и не смогли заняться вопросами изменения культуры. Главная причина этого в том, что при выработке политики доминируют экономисты, не обращающие внимание на культуру, а также приверженные культурному релятивизму антропологи и специалисты по другим общественным наукам. Идея, что некоторые культуры больше тяготеют к прогрессу, чем другие, несмотря на все фактические доказательства, с трудом завоевывает признание в кругу людей, занимающихся развитием. Эту трудность еще больше усиливает политика международных институтов, где правом голоса обладают и доноры, и реципиенты и где намного более комфортно с точки зрения межличностных отношений (и менее опасно для чувства самоуважения) придерживаться точки зрения, что отстающие страны либо являются жертвами более успешных стран, либо пока что не смогли найти подходящее содержание и сочетание политических мер, стимулов и институтов.

Хорошей иллюстрацией этой интеллектуально-эмоциональной трудности служит неприятие, с которым были восприняты в некоторых арабских кругах четыре нелицеприятных Доклада о развитии человеческого потенциала в арабских странах (2002— 2005) (Arab Human Development Reports), представленные в рамках Программы развития ООН при поддержке Программы по Персидскому заливу под эгидой организаций ООН по развитию (Arab Gulf Programme for United Nations Development Organizations) и написанные арабскими экспертами. Во всех четырех докладах главное внимание уделяется необходимости культурных изменений; в частности, доклад 2005 г. поддержал гендерное равенство.

Симптоматичной для мультикультуралистской среды Всемирного банка была стычка, которая у меня случилась несколько лет назад после того, как я сделал презентацию на конференции Всемирного банка по сокращению бедности. (Полагаю, что я получил приглашение выступить из-за популярности книги «Культура имеет значение» в книжном магазине Всемирного банка. У меня и прежде было несколько контактов с банком, благодаря которым я имел представление об институциональной враждебности ко всему, что бросает вызов культурному релятивизму.) В ходе вопросов и ответов одна сотрудница африканского происхождения с некоторой горячностью заявила: «Я полагала, что мы уже давно оставили в прошлом все объяснения в духе “жертва сама виновата”».

Я могу лишь надеяться на то, что неизменное и широко разделяемое неудовлетворение и разочарование по поводу вялых темпов прогресса в беднейших странах побудит институты помощи развитию задуматься над основным посылом книг «Культура имеет значение», «Главная истина либерализма» и этой книги. Немалый интеллект, творческие способности и самоотдача, проявленные профессионалами в сфере экономического развития на протяжении последней полусотни лет, не привели к успеху в том, что касается трансформации подавляющего большинства бедных и авторитарных обществ. Там, где трансформация имела место, она обычно либо питалась культурами, тяготеющими к прогрессу (например, в конфуцианских обществах Восточной Азии), либо происходила в случаях, когда культурные изменения играли центральную роль в преобразованиях (например, в Испании, Ирландии и Квебеке).

Мультикультурализм, раса и иммиграция

В основе мультикультурализма лежит идея, что все культуры в сущности равны. Но что если это не так? Что если именно афроамериканская субкультура, а не расизм и дискриминация сегодня является главным препятствием, мешающим прогрессу чернокожих американцев? И что если именно иберо-католическая культура, а не империализм, колониализм и зависимость является основной причиной того, что латиноамериканские страны бедны, несправедливы и авторитарны по сравнению с англопротестантскими Канадой и США (а также Барбадосом)? Что если культура есть ключевой фактор в объяснении того, почему чернокожие американцы и испаноамериканцы в США достигают сравнительно худших результатов, — и что если некоторые люди, уверенные в правильности такого объяснения, сами являются латиноамериканцами, испаноамериканцами, африканцами и афроамериканцами?

Два выдающихся латиноамериканца — аргентинский интеллектуал Мариано Грондона и кубинский эмигрант, журналист-обозреватель Альберто Монтанер — считают, что стремлению Латинской Америки к демократии и процветанию мешают иберийские культурные традиции, такие как фатализм, авторитарность, узкий радиус доверия и идентификации, презрение к экономической активности. Так же думают писатели, нобелевские лауреаты по литературе Марио Варгас Льоса и Октавио Пас; лауреат Нобелевской премии мира, бывший президент Коста-Рики Оскар Ариас[14] и бывший президент Эквадора Освальдо Уртадо.

Американец мексиканского происхождения Лайонел Соса в своей книге «Мечта об Америке»[15] доказывает, что та же самая система ценностей служит препятствием для вертикальной мобильности латиноамериканских иммигрантов в США. То же самое говорит бывший американский конгрессмен Эрман Бадильо, пуэрториканец, чья книга «Одна страна, один стандарт»[16] есть одновременно и обвинительный акт против принижения латиноамериканцами ценности образования, и призыв к изменению культуры. И о том же пишет американец мексиканского происхождения Эрнесто Каравантес в своих трех книгах «От плавильного тигля к ведьминому котлу: как мультикультурализм подкосил Америку»[17]; «Подрезая собственные крылья: несовместимость латиноамериканской культуры и американского образования»[18] и «Мексикано-американское сознание»[19].

В своей статье «Познай самого себя: Латинская Америка в зеркале культуры»[20] президент Уртадо приходит к следующему выводу:

«Взаимосвязь между неудачами Латинской Америки и ее культурой — трудный предмет для обсуждения. Этот вопрос неполиткорректен и вызывает чувство неловкости, особенно если он поднимается чужаками. Большинство латиноамериканцев в частном разговоре полностью подтвердит большую часть приведенных здесь наблюдений, но те же самые люди будут совершенно не склонны произнести это публично, особенно в смешанной компании, состоящей из людей, принадлежащих к разным культурам. Более того, поскольку для ученых практически невозможно описать культуру в количественных терминах, сегодня они с легкостью могут ее игнорировать. Но самое главное — анализ культуры обнаруживает такие вызовы, на которые не существует готового ответа.

И все же мы должны говорить правду о Латинской Америке, и не только в доверительном личном общении — в противном случае мы будем создавать препятствия для собственных усилий, направленных на улучшение ситуации. Конечно, изменение любой культуры — дело нелегкое. Оно требует времени. Но до тех пор, пока лучшие латиноамериканские мыслители и лидеры общественного мнения не преодолеют свои предрассудки и не признают проблемы, связанные с культурой, Латинская Америка не изменится. Но она должна измениться, и она может измениться. Культурные ценности не являются неизменными или неотъемлемо присущими той или иной расе, религиозной группе или общественному классу. Они могут быть трансформированы при помощи политических и правовых мер, экономических и социальных реформ, посредством усилий просвещенных политических лидеров и с помощью силы образования и воспитания через школы, церкви и средства массовой информации. И благотворное внешнее влияние, вероятно, тоже может помочь — даже то, которое идет из Испании и США».

Сэмюэл Хантингтон в своей последней книге «Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности» подчеркивал центральную роль англо-протестантской культуры в успехе Америки. К составляющим этой культуры относятся верховенство права; честная игра; индивидуальные права; ограничение государственной власти; сочетание индивидуализма с чувством общности; свобода, включая религиозную свободу; этический кодекс, воспитывающий доверие; трудовая этика; приверженность человеческому прогрессу, особенно тому, который достигается через образование. Эти ценности в основе своей разделяются большинством развитых стран мира, например странами Северной Европы. Однако обычно они не обнаруживаются в странах исламского мира, Африки и Латинской Америки.

Испаноамериканцы — более бедные и хуже образованные, чем афроамериканцы, — сегодня являются самым многочисленным меньшинством в США и, согласно прогнозам Бюро переписей, к 2050 г. будут составлять почти треть населения страны[21]. Опыт их жизни в США воспроизводит в сокращенном виде латиноамериканскую отсталость, формируемую культурой. Например, доля латиноамериканцев, выбывающих из старших классов школы до завершения образования, достигает тревожно высоких значений — 25% и более (см. главу 9); в Латинской Америке, где образование имеет гораздо меньший приоритет, чем в США и Канаде, эта доля намного выше. Кроме того, вялый экономический рост в странах этого региона отчасти есть отражение дефицита предпринимательства, на который влияют культурные факторы, высвеченные Лайонелом Сосой и другими авторами.

Таким образом, прогресс испаноязычных иммигрантов, не говоря уж о гармонии в обществе в целом, зависит от привития им ценностей этого общества. Попытки законсервировать латиноамериканские ценности в рамках мульти культурного винегрета — например, длительное образование на двух языках — препятствуют усвоению культуры большинства и социальному продвижению; их результатом скорее всего будет сохранение низкого образовательного уровня, бедности, ресентимента и конфликтов. То же самое можно сказать о вынужденном появлении билингвизма в США — прежде ни один язык в нашей истории не конкурировал с английским до такой степени, что можно чуть ли не ежедневно услышать, как автоответчик коммерческого предприятия говорит: «Если вы хотите говорить по-английски, нажмите 1; Si quiere hablar an espanol, oprima el botόn numéro dos».

Вполне уместно высказывание Сэмюэла Хантингтона из книги «Кто мы?»: «Была бы Америка Америкой, если бы в XVII— XVIII вв. ее заселили не английские протестанты, а французские, испанские или португальские католики? Ответ простой — нет. Это была бы не Америка, это был бы Квебек, Мексика или Бразилия»[22].

Структура книги

В главе 1 задается концептуальная рамка для всего последующего изложения. Глава посвящена разработке идеи культурного капитала с использованием типологии ценностей — верований — установок. Согласно этой типологии имеется 25 факторов, отношение к которым различно в культурах, тяготеющих к прогрессу и сопротивляющихся ему.

В главе 2 представлен анализ результатов, достигнутых 117 странами, сгруппированными на основе господствующей религии; эти результаты оцениваются на основании десяти показателей, характеризующих политические, социальные и экономические достижения. Эта типология и анализ 117 стран в совокупности обосновывают идею «универсальной культуры прогресса», которую разделяют евреи, конфуцианцы и протестанты, а также некоторые другие религиозные и этнические группы.

Глава 3 содержит обзор истории еврейских достижений и прослеживает их связь с истоками еврейских ценностей, начиная с Десяти заповедей.

В главе 4 рассматривается конфуцианство и другие источники восточноазиатских ценностей, верований и установок — а также способов поведения, — такие как даосизм, буддизм и поклонение предкам[23]. Затем в ней дается обзор восточноазиатских экономических «чудес», а также достижений китайских, японских, корейских и вьетнамских иммигрантов в разнообразных географических условиях.

Глава 5 начинается с рассмотрения значимости Реформации — я считаю ее самым важным событием в истории из числа тех, которые поспособствовали прогрессу. Затем она переносит фокус на поразительное различие путей, которыми пошли после Реформации Шотландия и Ирландия — обе первоначально кельтские, — и на лютеранство как общий знаменатель «чемпионов прогресса» — скандинавских стран (Nordic countries), т.е. Дании, Финляндии, Исландии, Норвегии и Швеции.

В главе 6 обсуждаются две группы, обладающие большим культурным капиталом, но при этом составляющие меньшинство населения соответствующей страны или стран: баски, исповедующие католичество, и индийские сикхи.

Глава 7 посвящена обсуждению двух других меньшинств с большим культурным капиталом — мормонов и исмаилитов; последние являются мусульманами. Главу завершает раздел, в котором рассматривается вопрос о реформировании ислама на основе опыта исмаилитов.

В главе 8 анализируются недостатки католических стран, особенно стран Латинской Америки, по сравнению с протестантскими США и Канадой. Ее завершают некоторые комментарии по поводу реформы католической церкви.

Глава 9 содержит обзор условий жизни латиноамериканских иммигрантов в США и достигнутых ими результатов. Фактические данные, свидетельствующие о медленном усвоении культурных ценностей и социальном продвижении иммигрантов, — высокие показатели отсева из образовательных учреждений, низкий уровень самозанятости — вызывают большую тревогу, особенно в свете прогнозов Бюро переписей на 2050 г.

Глава 10 посвящена анализу двух главных объяснений низкого уровня достижений афроамериканцев: расизм/дискриминация и культурные препятствия; кроме того, в ней обсуждаются последствия избрания Барака Обамы президентом страны.



Глава 11 завершает книгу (1) настоятельной рекомендацией отстающим странам стремиться к культурным изменениям, которые приблизят их к универсальной культуре прогресса, посредством следующих действий:

• усовершенствование методов воспитания детей;

• религиозная реформа / религиозное обращение;

• реформа образования;

• повышение ответственности со стороны средств массовой информации;

• внесение изменений в экономическую политику;

• программы развития, учитывающие культуру;

• повышение восприимчивости к культурным факторам в частном секторе;

• руководство, приверженное культурным изменениям,

и (2) обзором опыта Института культурных изменений в течение первых четырех лет его работы.

Глава 1. Определение культурного капитала

Культурный капитал есть совокупность ценностей, верований и установок, ведущих общество к достижению целей Всеобщей декларации прав человека ООН, а именно:

• к демократической форме правления, включающей верховенство права;

• к социальной справедливости, включающей образование, здравоохранение и благоприятные возможности для всех, и

• к ликвидации бедности.

В «Типологии культур, тяготеющих к прогрессу и противящихся прогрессу»[24] эти ценности, верования и установки были дезагрегированы. По мере рассмотрения этой типологии в данной главе будет становиться все более и более очевидным, насколько сильно культурный капитал влияет на человеческий капитал и социальный капитал.

В книге «Последствия культуры», написанной Тертом Хофстеде и его коллегами, я обнаружил полезную схему, которая изображает три фундаментальные силы, мотивирующие человеческое поведение, в виде треугольника, разделенного на три горизонтальных слоя: в основании лежит человеческая природа, ближайший к вершине слой соответствует индивидуальной личности, а между ними лежит культура (рис. 1.1)[25].


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма


Пьер Бурдье и культурный капитал

В качестве автора, впервые применившего понятие культурного капитала, часто называют, выдающегося французского философа общественных наук Пьера Бурдье, который использовал его в совместной с Жан-Клодом Пассероном статье «Культурное воспроизводство и социальное воспроизводство»[26]. Однако в фокусе его внимания находился индивид, а не общество в целом. «Культурный капитал [состоит из] форм знания, навыков, образования и преимуществ, которыми обладает личность и которые дают [ему или ей] более высокий статус в обществе. Передавая своим детям установки и знание, необходимые для успеха в существующей в данный момент времени образовательной системе, родители наделяют их культурным капиталом»[27].

В статье «Формы капитала»[28] Бурдье выделяет три подтипа культурного капитала: инкорпорированный (embodied), объективированный (objectified) и институционализированный (institutionalized).

• Инкорпорированный культурный капитал составляют как сознательно приобретенные, так и пассивно «унаследованные» свойства человеческого «я» (где «наследование» понимается не в генетическом смысле, а как приобретение в течение длительного времени и, как правило, от семьи через социализацию, традицию и культурные влияния). Лингвистический капитал — владение языком — есть форма инкорпорированного культурного капитала.

• Объективированный культурный капитал состоит из физических объектов, находящихся в собственности, таких как научные приборы и произведения искусства. Эти культурные блага могут передаваться и ради получения экономической прибыли, и с целью «символического» выражения культурного капитала, приобретению которого они способствуют.

• Институционализированный культурный капитал заключается в институциональном признании культурного капитала, которым владеет индивид, чаще всего в форме дипломов и аттестатов о получении образования.

Хотя все эти идеи весьма ценны, Бурдье не выявил структур, которые дали бы возможность сравнительной оценки различных культур, — по крайней мере мне не удалось их у него найти. К счастью, это сделали другие.

Дезагрегирование «культуры»

В 1999 г. аргентинский ученый и журналист Мариано Грондона опубликовал книгу под названием «Культурные условия экономического развития»[29]. Грондона — обозреватель La Naciόn, ведущей газеты Буэнос-Айреса, профессор государственного управления в Национальном университете Буэнос-Айреса и ведущий популярной еженедельной телепрограммы, посвященной общественным вопросам. Кроме того, он преподает в Гарвардском университете.

На протяжении многих лет исследований и наблюдений Грондона разработал теорию экономического развития, имеющую форму типологии культурных характеристик, которые позволяют противопоставить культуры, благоприятствующие экономическому развитию (высокий уровень культурного капитала), и культуры, противящиеся ему (низкий уровень культурного капитала). Иными словами, если процитировать главу из книги «Культура имеет значение», написанную Грондоной на основе его книги:

«Ценности могут быть сгруппированы в непротиворечивый паттерн, который мы можем назвать “системой ценностей”. Реальные системы ценностей являются смешанными; чистые системы ценностей существуют только в уме, как идеальные типы. Можно сконструировать две идеальные системы ценностей: одна будет включать только те ценности, которые способствуют экономическому развитию, а другая — только те, которые противятся ему. Страна является современной в той мере, в какой она приближается к первой системе; она остается традиционной в той мере, в какой приближается ко второй. Ни та, ни другая система ценностей не существует в реальности, и ни одна страна не укладывается полностью в какую-либо одну из этих двух систем. Однако некоторые страны близко подходят к крайней точке, максимально благоприятствующей экономическому развитию, в то время как другие близко подходят к противоположной крайней точке.

Реальные системы ценностей являются не только смешанными, но и меняющимися. Если они двигаются в направлении благоприятного полюса шкалы систем ценностей, то это приводит к повышению шансов на то, что страна будет развиваться. Если они движутся в противоположном направлении, то они тем самым снижают шансы страны на экономическое развитие»[30].

Четверо коллег Грондоны — Ираклий Чкония, Рональд Инглхарт, Маттео Марини и я — приняли участие в работе по расширению его типологии с тем, чтобы она охватывала не только экономическое, но также социальное и политическое развитие.

Я хотел бы еще раз подчеркнуть данную Грондоной характеристику этой типологии как «идеализированной». Кроме того, она обладает высокой степенью обобщения. Монолитных культур не существует; во всех культурах существуют течения, идущие вразрез с основным фарватером, — и это в равной мере справедливо как в отношении аргентинской/латиноамериканской культуры, которая послужила моделью для столбца типологии, соответствующего культурам, противящимся прогрессу, так и для культуры США, которая послужила в качестве модельной культуры, тяготеющей к прогрессу. Это очень важный момент. Как напоминает нам Роберт Хефнер, антрополог из Бостонского университета, «тема [неоднородности культур] позволяет нам осознать, что даже в культурах, сравнительно враждебных прогрессу, существуют альтернативные течения, и некоторые из них могут содержать элементы прогрессивных ценностей»[31].

Рональд Инглхарт, президент проекта World Value Survey, провел проверку 25 компонентов этой типологии на основе данных, собранных в рамках этого проекта; по ходу обзора типологии я буду ссылаться на его результаты. В целом «эти эмпирические результаты свидетельствуют в поддержку “типологии прогресса”, и порой очень убедительно»[32]. Из 25 факторов 11 нашли «строгое подтверждение» в данных World Values Survey, 3 — «умеренно строгое подтверждение», 2 — не получили «значимого подтверждения», а для 9 остальных соответствующих данных не нашлось. Как подчеркивает Инглхарт, «[проект] World Value Survey не был предназначен для проверки “типологии прогресса”. Но он задумывался как инструмент всестороннего исследования всех основных человеческих ценностей, а потому и охватывает большую часть- категорий, включенных в “типологию прогресса”»[33].

В последующих разделах описываются категории, указанные в документе «Типология обществ с высоким и с низким уровнем культурного капитала», основанном на первоначальной структуре, разработанной Мариано Грондоной, доработанной при участии Ираклия Чконии, Лоуренса Харрисона, Рональда Инглхарта и Маттео Марини, — она показана в табл. 1.1.


Таблица 1.1 Типология обществ с высоким уровнем культурного капитала и с низким уровнем культурного капитала

(Основана на первоначальной структуре Мариано Грондоны, доработанной при участии Ираклия Чконии, Лоуренса Харрисона, Рональда Инглхарта и Маттео Марини)


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

МИРОВОЗЗРЕНИЕ

1. Религия. Религия может быть влиятельной — а в некоторых случаях и главной — силой прогресса в той мере, в какой она воспитывает рациональность и объективность, стимулирует накопление богатства и побуждает к этичному поведению. Эта характеристика ухватывает самую суть протестантской этики, которой Макс Вебер приписывал заслугу быть причиной зарождения капитализма. Она находит отражение во многих последующих факторах данной типологии, таких как судьба, этический кодекс, образование, труд, бережливость, предприимчивость и отношение к инновациям.

Религия — или, когда мы говорим о конфуцианских странах, этический кодекс — является важным источником ценностей, которые могут долгое время сохраняться и после того, как религиозные практики начнут приходить в упадок, что можно наблюдать на примере лютеранских стран Скандинавии. Эти ценности могут содействовать или препятствовать демократии, экономическому развитию и социальной справедливости. В работе «Демократия в Америке» Алексис де Токвиль замечает: «[Британские поселенцы] принесли в Новый Свет христианство, которое точнее всего можно определить как демократическое и республиканское. С самого начала и до нынешнего времени политика и религия жили в согласии»[34].

Если же религия воспитывает в людях иррациональность, не дает стремиться к материальным целям и основное внимание уделяет потустороннему миру, ее последователи скорее всего будут безразличны к экономическому развитию. При этом они также будут склонны к пассивности и покорности, которые являются благоприятной почвой для авторитаризма и несправедливости.

Бассам Тиби пишет, имея в виду величие ислама в первые столетия его существования: «Читая Коран и изучая его заповеди... я... нахожу в исламе глубокую приверженность рационализму и стремлению к успеху, а также обращенность к делам этого мира... но я не встречаю этого духа у современных мусульман»[35].

Подобно тому как Гаити является прототипом общества, противящегося прогрессу, вуду служит прототипом религии, воспитывающей иррациональность.

Рональд Инглхарт, анализируя взаимосвязь приведенной типологии с данными, полученными в рамках его проекта World Values Survey, сделал интересное наблюдение: «Сильный акцент на религии отрицательно коррелирует с прогрессом [несмотря на исключительность Америки в этом отношении]. Общества, в которых религия сочетается с рационализмом, преследованием материальных целей и сосредоточенностью на посюстороннем мире, обычно придают гораздо меньшее значение религии»[36]. В этом высказывании Инглхарта громким эхом отдаются прозвучавшие более двухсот лет назад слова основателя методизма Джона Уэсли: «Я опасаюсь того, что там, где растет богатство, в той же мере уменьшается религиозное рвение. Поэтому... я не вижу возможности, чтобы возрождение подлинного благочестия... могло быть продолжительным. Ибо религия неминуемо должна порождать как трудолюбие, так и бережливость, а эти свойства, в свою очередь, обязательно ведут к богатству. Там же, где увеличивается богатство, создается благодатная почва для гордыни, страстей и привязанности к мирским радостям жизни во всех их разновидностях»[37].

2. Судьба. И опять-таки Тиби находит в Коране слова, которые могут быть истолкованы как прогрессивный взгляд на судьбу: «Всякое выпадающее тебе благо... от Аллаха, а все зло — от тебя самого»[38].

Но я нахожу эти слова двусмысленными: если считать, что благо приходит только от Аллаха, то подрывается сама идея ответственности человека за свою судьбу, хотя Коран и возлагает на людей обязанность избегать зла. В любом случае, заключает Тиби, «воздействие фаталистического мировоззрения можно наблюдать в реальности, хотя оно и опровергается... исламским откровением».

3. Ориентация во времени. «Пунктуальность не относится к числу сравнительных преимуществ Латинской Америки», — писал журнал The Economist в статье, посвященной национальной кампании за пунктуальность, провозглашенной президентом Эквадора Лусио Гутьерресом, который появился на церемонии ее начала «в самую последнюю минуту»[39]. По оценке общественной организации Participación Ciudadana («Гражданское участие»), инициировавшей эту кампанию, опоздания обходятся Эквадору более чем в 700 млн долл, в год — больше 4% ВВП.

Эквадорская кампания за пунктуальность впоследствии стала темой статьи в журнале New Yorker, автор которой, Джеймс Шуровьески, писал: «Установки по отношению ко времени имеют тенденцию пронизывать собой практически все аспекты культуры. В суперпунктуальных странах вроде Японии пешеходы ходят быстро, коммерческие сделки происходят быстро, а часы в банке всегда показывают точное время... Иными словами, эквадорцы пытаются произвести революцию в том, как они живут и работают»[40].

В связи с этим Тиби упоминает египетскую расшифровку аббревиатуры IBM: Inshallah (если на то будет воля Аллаха); Bukra (завтра); Ma’lish (не имеет значения).

4. Богатство. Мировоззрение, представляющее мир как игру с нулевой суммой, подавляет инициативу, потому что любой выигрыш одного неизбежно оказывается проигрышем кого-то другого. Во многих традиционных обществах действует психология «раков в корзинке»: если кому-то удается «выбраться наверх», к нему начинают применяться всевозможные санкции, тянущие его назад, включая перераспределение его богатства между остальными членами общества. Человек чувствует себя оскорбленным, если кто-то другой более успешен; эта темная сторона человеческой природы, вероятно, служит источником чувства злорадства, удовлетворения от зрелища чужих неприятностей — удовлетворения, которое становится еще сильнее, если человек, испытывающий трудности, — какая-нибудь знаменитость (например, Марта Стюарт{3}).

Согласно антропологу Джорджу Фостеру, для крестьянских обществ во всем мире характерно восприятие мира как игры с нулевой суммой. В этой «универсальной крестьянской культуре» господствует «представление об ограниченности блага», которое Фостер определяет следующим образом: «Говоря о “представлении об ограниченности блага”, я имею в виду, что поведение крестьян в самых разных сферах жизни структурировано так, что это позволяет предположить: весь окружающий мир — природу, общество и экономику — они воспринимают таким образом, как если бы все нужное для жизни — земля, богатство, здоровье, дружба и любовь, мужество и честь, уважение и статус, власть и влияние, защищенность и безопасность — имелось в нем всегда в ограниченном количестве и всегда — в недостаточном... Все это и многое другое из “хороших вещей” не только существует в ограниченном и недостаточном количестве, но и найти способ сделать так, чтобы всего этого стало больше, крестьяне совершенно не в силах»[41].

5. Знание. Очевидно, что если общество не относится уважительно к фактам, то это крайне неблагоприятно для него не только в плане производительности, конкурентоспособности и экономического развития, но и с точки зрения возможности создать демократические и справедливые институты. Это в особенности относится к фактам (и их интерпретациям), которые ставят под вопрос самоуважение и идентичность, — это наблюдение приводит на ум слова Бернарда Льюиса: «Когда люди видят, что дела идут из рук вон плохо, они склонны задавать себе один из двух вопросов. “Что мы сделали не так?” — таков первый вопрос. “Кто виноват в наших несчастьях?” — таков второй. Из второго родятся теории заговора и паранойя. Первый же ведет к совершенно иной модели мышления: “Каким образом мы можем исправить ситуацию?”»[42] Дэвид Ландес отмечает: «Латинская Америка во второй половине XX века выбрала доктрину “зависимости” и паранойю. Япония же столетием раньше задалась вопросом: “Каким образом можно исправить ситуацию?”»[43]

В рукописных заметках на черновике нашей типологии Майкл Новак добавил к словам «Практическое, верифицируемое; значение имеют факты», помещенным в колонку, характеризующую тяготеющие к прогрессу культуры, фразу: «Эволюционная космология, в соответствии с которой должны процветать прогресс и свобода».


ЦЕННОСТИ / ДОБРОДЕТЕЛИ

6. Этический кодекс. Жесткость этического кодекса оказывает глубокое воздействие на ряд других факторов, в том числе на такие, как верховенство закона / коррупция, радиус идентификации и доверия, общественные связи. Три этих фактора попадают в рубрику «социальное поведение», но этический кодекс сильно связан и с экономическим поведением. Он порождает поведение, формирующее доверие, а доверие имеет центральное значение для экономической эффективности, как подчеркивает Вебер, говоря об этических проповедях Бенджамина Франклина[44]. То, что скандинавские страны занимают очень высокие места в экономических индексах, почти наверняка связано с тем фактом, что они занимают сравнительно высокие места по шкале доверия World Value Survey (табл. 1.2).


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

И наоборот, Уганда находится в самом низу и по индексу конкурентоспособности, и по индексу доверия. Она, как и Гаити, относится к числу стран, где сохраняются традиционные религии, включающие в себя колдовство, нередко существуя в тандеме с христианством или, как в Уганде, с исламом.

Демократия первоначально возникла и прижилась в тех странах, где укоренена ценность честной игры по правилам, имеющая центральное значение для англо-протестантской традиции. В этом состоит ключевой элемент в подмеченном Токвилем сродстве между американской культурой и демократией. Что касается католических стран, в которых установление демократии происходило с большим запозданием, я хочу привести наблюдение Вебера: «Кальвинистский Бог требовал от своих избранных не отдельных “добрых дел”, а святости, возведенной в систему. Здесь не могло быть и речи... о характерном для католицизма, столь свойственном природе человека чередовании греха, раскаяния, покаяния, отпущения одних грехов и совершения новых»[45].

7. Житейские добродетели. Хорошо сделанная работа, опрятность, учтивость, пунктуальность — это «смазка», необходимая для функционирования экономических и социально-политических систем. Как демонстрируют более 700 млрд долл., теряемые Эквадором из- за опозданий, житейские добродетели могут выражаться во вполне конкретных экономических показателях. Пунктуальность характерна для всех 15 стран, занявших высшие места в последнем Индексе конкурентоспособности Мирового экономического форума, из которых 8 — протестантские, а 2 — конфуцианские (Сингапур и Япония).

8. Образование. Ценность, придаваемая образованию как мужчин, так и женщин, тесно связана с модернизацией. Она испытывает сильное влияние религии или этического кодекса: протестантизм и иудаизм, в отличие от католицизма, поощряли образование, потому что иначе верующие не смогли бы читать Библию; в конфуцианстве ученость занимает высшее место на шкале авторитета; это подтверждается высоким положением ученых чиновников в императорском Китае. Стоит упомянуть, что в 1905 году более 90% японских мальчиков и девочек начального школьного возраста посещали школу — больше, чем в любой другой стране того времени[46].

Мы считаем, что именно образование является эффективным связующим звеном между человеческим и культурным капиталом. Нобелевский лауреат по экономике Гэри Беккер определяет человеческий капитал следующим образом: «Школьное обучение, компьютерные курсы, затраты на медицинское обслуживание и лекции о пользе пунктуальности и честности — тоже капитал. Это объясняется тем, что они приводят к росту заработков, улучшению здоровья, а также развивают полезные привычки и навыки человека на протяжении большей части его жизни. Поэтому экономисты рассматривают расходы на образование, подготовку, медицинское обслуживание и т.п. как инвестиции в человеческий капитал. Все это называется человеческим капиталом, так как люди не могут быть отделены от их знаний, умений, здоровья и ценностей таким же образом, каким они могут быть отделены от своих финансовых или физических активов»[47].


ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

9. Труд/достижения. Труд как средство достижения благополучия и хорошей жизни —• это еще одна ценность, общая для протестантизма и иудаизма. В католической доктрине, унаследовавшей многие черты древнегреческой и древнеримской философии, хорошая жизнь отождествлялась с духовными предметами, созерцанием и художественными достижениями. Труд, особенно физический, ниже достоинства людей, принадлежащих к элите, это удел низших классов. Экономическая деятельность непрестижна. А если вспомнить о преимуществе, которое католическая доктрина отдает бедности («Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в Царствие небесное» (Мф 19, 24)), легко понять, почему и сегодня в католицизме сохраняется двойственность в отношении к капитализму.

Католические ценностные приоритеты по сути дела разделялись конфуцианскими странами — в случае Японии до второй половины XIX в., а в случае Южной Кореи, Китая и родственных ему Тайваня, Гонконга и Сингапура — до второй половины XX в. Однако из соображений национальной безопасности и авторитета экономическая активность, которая в конфуцианской традиции считается менее престижной, чем занятия ученого, солдата и крестьянина, была выдвинута на передний план. Результатом стало раскрепощение всех ценностей, которые объединяют конфуцианство с протестантизмом: образования, роли личных достоинств, бережливости, стремления к достижениям, житейских добродетелей.

Сходную трансформацию ценностей, имеющих отношение к экономической деятельности, претерпели и католические — теперь именуемые порой «посткатолическими» — общества Ирландии, Италии, Квебека и Испании, хотя неполнота этой трансформации очевидным образом проявилась во время нынешнего кризиса евро.

Данные World Value Survey подтверждают значимость того, как люди относятся к труду. Инглхарт приходит к выводу: «Внутренняя мотивация к труду положительно коррелирует с прогрессом. Общества, в которых труд воспринимается только как источник средств к существованию, демонстрируют низкий уровень прогресса»[48].

10. Бережливость. Экономические «чудеса», явленные миру Японией, Южной Кореей, Тайванем, Гонконгом, Сингапуром, а сегодня также Китаем и Вьетнамом, во многом стали возможны благодаря очень высокому уровню сбережений. В 2001 г. в Сингапуре сбережения составляли 44,8% ВНП, а в Китае — 40,1 %[49]. Высокий уровень сбережений в сочетании с такими конфуцианскими ценностями, как образование, почитание личных достоинств и стремление к достижениям, а также с экспортно-ориентированной экономической политикой в значительной мере объясняет эти чудеса.

Но бережливость не всегда является экономической ценностью — затянувшаяся экономическая стагнация последних лет в Японии частично может быть вызвана низким уровнем внутреннего потребления. Кроме того, бережливость не есть вечная ценность, о чем свидетельствует низкий уровень сбережений в США, плохо согласующийся с основами протестантской этики.

11. Предпринимательство. Йозеф Шумпетер, американский экономист австрийского происхождения, видел в предпринимательской функции основной двигатель экономики. Он доказывал, что одних сбережений и инвестирования недостаточно. Формула должна быть дополнена творческим духом человека: «Функция предпринимателей заключается в том, чтобы реформировать или революционизировать производство, используя изобретения или, в более общем смысле, используя новые технологические решения для выпуска новых товаров или производства старых товаров новым способом, открывая новые источники сырья и материалов или новые рынки, реорганизуя отрасль и т.д.»[50].

Шумпетер считал, что предпринимательство требует «совершенно особых способностей, которые присущи лишь небольшой части населения»[51]. Думаю, в данном случае он был не прав в двух отношениях: (1) доля предпринимателей в обществе зависит от культуры: в Швеции культура, тяготеющая к прогрессу, порождает в относительном выражении намного больше предпринимателей, чем противящаяся прогрессу культура Аргентины, не говоря уж об исламском мире и Гаити; и (2) в культурах, тяготеющих к прогрессу, предпринимательство — гораздо менее элитистская функция, чем полагал Шумпетер: взрывная индустриализация и бурный рост торговли в США и Японии были осуществлены усилиями буквально миллионов предпринимателей, из которых кое-кто создал крупные предприятия, но гораздо большее число создало мелкие. Более того, предпринимательство не ограничено лишь частным сектором — государственные администраторы, внедряющие инновации, могут сыграть важнейшую роль в прогрессе общества, творчески разрабатывая и осуществляя политические меры.

Тот факт, что доля предпринимателей среди жителей Гаити мала, ставит под сомнение действенность магического рецепта решения проблемы неразвитости, предлагаемого перуанским автором Эрнандо де Сото в книге «Загадка капитала»[52]. Он, безусловно, прав, указывая на то, что, если собственность бедняков официально зарегистрировать, это может принести огромную выгоду, поскольку они получат возможность использовать ее в качестве обеспечения кредитов. Но проблема в том, что именно такой человек сделает с заемными деньгами, если культура не сформировала в нем стремление к предпринимательству (не говоря уж об отсутствии благоприятного инвестиционного климата в таких странах, как Гаити — одна из тех, о которых пишет де Сото). Вероятно, реакция моего зятя-гаитянина на этот вопрос очень точно характеризует ситуацию: «Многие потратят деньги на то, чтобы уехать в США».

Контраст между англо-протестантским и иберо-католическим отношением к предпринимательству и глубина разделяющих их культурных различий тонко подмечены в дневнике американского ученого и дипломата Джона Л. Стивенса, который в 1839—1840 гг. путешествовал по Центральной Америке и после осмотра вулкана Масайя в Никарагуа записал следующее: «Я не мог не задуматься о том, как расточительно обходятся со щедрыми дарами Провидения в этой благодатной по климату, но бедствующей стране! В моей стране этот вулкан стал бы настоящим сокровищем, с хорошей гостиницей на вершине, с ограждением вокруг кратера, чтобы дети не могли свалиться, с лестницами, зигзагами спускающимися в кратер, и стаканом ледяного лимонада на дне»[53].

12. Готовность к риску. Готовность к риску неразрывно связана с предпринимательством. И то и другое — производные от мировоззрения, в частности от представлений о знании и о способности человека влиять на собственную судьбу. В фаталистических культурах риск скорее всего будет считаться не поддающимся расчету, так как он является следствием действия мистических сил. Невозможность просчитать риск может также поощрять авантюристическое поведение. В культурах, тяготеющих к прогрессу, ощущение контроля над своей судьбой в сочетании с готовностью учитывать реальные факты воспитывает способность оценивать вероятности и рассчитывать степень риска.

13. Конкуренция. Здесь будет уместно привести высказывание Грондоны: «Необходимость конкурировать ради достижения богатства и первенства есть характеристика обществ, благоприятных для развития. Конкуренция — это центральный элемент в успехе предпринимателя, политика, интеллектуала, профессионала. В сопротивляющихся развитию обществах... предполагается, что заменой ей будут солидарность, лояльность и сотрудничество... В сопротивляющихся развитию обществах отрицательное отношение к конкуренции отражает узаконенную зависть и утопию равенства. Хотя такие общества порицают соперничество и превозносят сотрудничество, последнее в них встречается намного реже, чем в «конкурентных» обществах. Фактически можно доказать, что конкуренция — это форма сотрудничества, при которой оба соперника выигрывают от необходимости выложиться до конца, как в спорте. Конкуренция питает демократию, капитализм и многообразие мнений»[54].

14. Инновации. Понятие инноваций концептуально близко к предпринимательству и готовности к риску. На инновации точно так же оказывает мощное влияние мировоззрение, в особенности степень уверенности людей в том, что они в состоянии контролировать свою судьбу.

Открытость к инновациям — это ключевой фактор во многих историях успеха, речь о которых пойдет ниже. Она, например, сыграла главную роль в успехах ислама в первые века его существования, когда он возродил мудрость, знания и умения античной Греции, и в преобразованиях в Японии во время реставрации Мэйдзи, когда лидеры страны напрямую заимствовали или адаптировали к местным условиям разнообразные достижения Запада в образовании, технике, организации и администрировании, военной науке и во множестве других областей.

Что касается ислама, главным препятствием на пути прогресса в исламских странах вообще и в арабских в особенности Тиби считает нежелание учиться у других.

15. Продвижение в должности. Общество, предоставляющее посты в государственном или частном секторе самым способным и квалифицированным, может рассчитывать на достижение самых лучших результатов и на самый быстрый прогресс. Разумеется, в любом обществе при принятии решений о продвижении действуют субъективные факторы. Все дело в степени субъективности. В обществах, противящихся прогрессу, где степень доверия и идентификации с другими обычно низка, в решениях такого рода обычно превалируют субъективные факторы, в особенности семейные связи: кумовство в них — обычное дело, а личными достоинствами нередко пренебрегают. В обществах, тяготеющих к прогрессу, главным основанием для продвижения на высшие посты являются личные достоинства. Последние занимают центральное место в конфуцианстве и достаточно видное — в протестантизме и иудаизме.


СОЦИАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

16. Верховенство права / коррупция. Степень уважения к верховенству права непосредственно связана со строгостью этического кодекса. Помня о сопоставлении двух религий у Вебера, можно предположить, что протестантские страны будут менее коррумпированы, чем католические, — и это подтверждается Индексом восприятия коррупции Transparency International. Согласно рейтингу за 2010 г., из десяти наименее коррумпированных стран девять — преимущественно протестантские: четыре из пяти скандинавских (Исландия находится на 11-м месте), Новая Зеландия, Нидерланды, Австралия, Швейцария и Канада[55]; а одна — конфуцианская: Сингапур. В рейтинге 179 стран католическая Испания занимает 30-е место, Италия — 67-е, а Аргентина — 105-е. США делит 22-е место с Бельгией; Чили занимает 2-е место. Любопытно, что протестантский Барбадос делит 17-е место с Японией.

Инглхарт в своем анализе описываемой здесь типологии на основе данных World Values Survey приходит к заключению: «Показатель коррупции, исчисляемый Transparency International... показывает поразительно сильную... корреляцию с человеческим прогрессом (прогресс тем более выражен, чем ниже уровень коррупции)»[56]. Он отмечает также, что в случае коррупции причинно-следственные связи действуют в обоих направлениях: «Можно утверждать, что правительственная коррупция подобна раковой опухоли, которая душит экономическое развитие, эффективное управление в сфере образования и гуманитарных услуг — буквально все составляющие здорового общества. Но одновременно можно утверждать, что в процветающем и эффективно управляемом обществе соблазн коррупции не столь силен. Хотя я думаю, что в первую очередь действует все-таки первая зависимость, однако готов признать и известную правоту второго утверждения»[57].


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Состав десятки наименее коррумпированных стран поразительно близок к перечню первых десяти стран по Индексу конкурентоспособности и по еще одному существенному индексу. В 1998 г. группа экономистов подготовила для Национального бюро экономических исследований доклад о качестве государственного управления в мире, в центре внимания которого находились эффективность, личная свобода и степень вмешательства государства в дела частного сектора[58]. В первую десятку вошла уже знакомая нам группа — в данном случае эти страны были протестантскими, за исключением Японии (табл. 1.3). Следует отметить, что ни по одному из трех рейтингов ни одной преимущественно католической страны не попало первую десятку.

17. Радиус идентификации и доверия. Со строгостью этического кодекса связано и то, в какой степени люди способны доверять и идентифицировать себя с другими людьми, не входящими в круг семьи и друзей. Я уже отмечал роль доверия как «смазки», обеспечивающей эффективность экономики. Это также довольно значимый фактор эффективности демократии. Если царит общее недоверие, как это имеет место во многих исламских и латиноамериканских обществах, люди не склонны отказываться от политической власти, так как преемник может обрушить на предшественника репрессии или полностью лишить доступа к политической власти в будущем.

Если человек идентифицирует себя с другими членами общества, то он с большей вероятностью будет добровольно платить налоги, участвовать в благотворительной и филантропической деятельности, сотрудничать с другими для достижения общих целей политического, экономического или социального характера. Мне вспоминается замечание историка Дэвида Хекта Фишера о пуританстве в Новой Англии, сделанное в его прекрасной книге «Семя Альбиона» и касающееся возникновения городских собраний, ставших выражением «низовой» демократии в этом регионе: «Пуритане верили, что связаны друг с другом узами благочестия. Один из их лидеров говорил им, что они должны “видеть себя связанными в единый узел любви и считать себя обязанными служить друг другу благодаря этим очень тесным и сильным узам”. <...> И даже спустя долгое время после того, как пуритане превратились в янки, а янки-тринитарии превратились в унитариев Новой Англии (которых Уайтхед определил как “верующих не более чем в одного Бога”), длинная тень пуританской веры все еще осеняла нравы и обычаи американского региона»[59].

18. Семья. В обществе, тяготеющем к прогрессу, идея «семьи» — радиуса идентификации и доверия — распространяется и на чужаков, живущих в рамках общества, примерно так, как это описано в только что процитированном отрывке из книги «Семя Альбиона». В обществах, противящихся прогрессу, радиус идентификации и доверия ограничен семьей, которая превращается в крепость, противостоящую всему обществу. Такому взгляду на семью дается очень яркая характеристика в классической работе Эдварда Бэнфилда «Моральный фундамент отсталого общества». В ней анализируется деревня на юге Италии, в которой идентификация и доверие ограничены нуклеарной семьей — феномен, который автор считает главным фактором относительной бедности и институциональной слабости этого региона[60].

Чрезвычайно важны в этой связи наблюдения бразильского антрополога Роберто Да Матты, который отмечает в работе «Дома и на улице»: «Покупая или продавая что-то родственнику, я не забочусь о деньгах и не стремлюсь к прибыли... Но если я имею дело с чужаком, то здесь нет никаких правил, кроме одного: нужно выжать из него все что можно»[61].

Отметим, что Бразилия — мировой чемпион по недоверию. Согласно опросу World Value Survey в 2000 г., она занимала последнее место среди 81 страны —- на вопрос: «Можно ли доверять большинству людей?» ответ «да» дали 3% бразильцев. В Дании, которая стала мировым чемпионом доверия, на этот вопрос положительный ответ дали 67% респондентов.

19. Общественные связи (социальный капитал). Благодаря подчеркиванию роли «социального капитала» Робертом Патнэмом в работах «Чтобы демократия сработала»[62] и «Боулинг в одиночку»[63], а также Фрэнсисом Фукуямой в книге «Доверие», это понятие прочно вошло в лексикон общественных наук и сообщества специалистов по развитию. Джеймс Коулман, придумавший этот термин, определял его как «способность людей ради реализации общей цели работать вместе в одном коллективе»[64]. Социальный капитал тесно связан с «гражданским сообществом» Патнэма и с «гражданским обществом», о котором часто приходится слышать в таких институтах развития, как Всемирный банк, — как будто гражданское общество является некой данностью, которую нужно лишь разыскать и взлелеять.

Но социальный капитал неравномерно распределен между обществами и культурами, так что некоторые общества в большей степени пользуются преимуществами гражданской общности, нежели другие. Люди порой забывают, что ранняя работа Патнэма главным образом посвящена основанному на культурных факторах объяснению разительного контраста между севером и югом Италии в том, что касается развития вообще и гражданской активности в частности. Пытаясь выяснить, почему в Южной Италии люди настолько лишены доверия друг к другу, этого «важнейшего компонента социального капитала»[65], Патнэм опирается на работу Бэнфилда «Моральный фундамент отсталого общества». Он прослеживает исторические причины этого положения дел вплоть до норманнского правления на юге Италии в XII—XIII вв. Аналогично Фукуяма в книге «Доверие» доказывает, что некоторые общества порождают «спонтанную способность создавать ассоциации» — как в Японии, США и Германии, — а другие лишены этого качества.

Ключевая идея состоит в том, что социальный капитал — это, по сути дела, явление культуры. Чтобы взрастить его в культурной среде, для которой характерен низкий уровень доверия, следует усилить культурные факторы, укрепляющие доверие, такие как строгий этический кодекс, житейские добродетели, радиус идентификации.

На социальный капитал мощное воздействие оказывает культурный капитал — можно даже сказать, что первый «формируется» вторым.

20. Индивид/группа. Это довольно запутанный вопрос: индивидуализм — отличительная особенность прогрессивного Запада, а общинность, коммунитаризм — прогрессивной конфуцианской Азии. Дело дополнительно усложняется крайним индивидуализмом Латинской Америки, который мешал этому региону (а также Испании вплоть до второй половины XX в.) создать прочную демократию и достичь справедливо распределенного благосостояния. Как заметил об испанцах Хосе Ортега-и-Гассет: «Истинному испанцу ничего не нужно. Более того, ему и никто не нужен. Вот почему наши люди — такие ненавистники новизны и новшеств. Принять что-либо новое со стороны было бы унизительным для нас. <...> Для настоящего испанца любое новшество — это прямое личное оскорбление»[66].

Кроме того, многие коммунитаристские общества также противятся прогрессу. Примером здесь служит Африка, где (по крайней мере, по мнению Даниэля Этунга-Мангуэля[67]) упор на групповое начало душит инициативу и чувство личной ответственности, что отнюдь не способствует становлению демократической политической системы.

Более того, как отмечает Фукуяма в книге «Доверие», иногда прочные поведенческие модели создания объединений обнаруживаются в индивидуалистических обществах, таких как США и Германия. Он доказывает, что протестантские/индивидуалистические культуры двух этих стран породили существенно больший социальный капитал, чем конфуцианские/общинные культуры Китая и Тайваня. Однако в качестве третьего примера общества с высоким уровнем социального капитала он приводит конфуцианскую Японию.

Дело еще больше запутывается очевидной тягой к личным достижениям, творчеству и предпринимательству, которые мы встречаем в конфуцианских странах, — во многом именно этим качествам они обязаны своим экономическим успехом.

Различие между индивидуализмом и коммунитаризмом в плане их влияния на прогресс очевидно двойственно и требует тщательного эмпирического исследования отдельных случаев. Совершенно ясно, что и другие культурные факторы, такие как труд / достижения, бережливость, предпринимательство и отношение к личным достоинствам, способны усиливать как достоинства, так и недостатки, присущие и индивидуализму, и коллективизму. Ду Вэймин{4} призывает к синтезу различных аспектов обоих мировоззрений: «Несомненно, такие ценности [Запада], как инструментальная рациональность, права и свободы человека, верховенство закона, неприкосновенность частной жизни и индивидуализм, в наше время приобрели универсальное значение. Но, как показывает пример Восточной Азии, конфуцианские ценности типа сострадания, уравнительной справедливости, чувства долга, приверженности ритуалам, ориентации на группу сегодня также стали общепризнанными»[68].

Можно убедительно показать, что такого рода синтез в значительной мере реализован, например, в скандинавских странах и в Японии.

21. Власть. Представления общества о власти имеют фундаментальное значение при объяснении культурных различий. Они коренятся в религии (этическом кодексе) и глубоко воздействуют на то, как общества организуют свою политическую жизнь. Я уже цитировал наблюдение Токвиля, отметившего отчетливую эгалитаристскую связь между протестантизмом и демократией в Америке. То, что католические общества в целом медленнее приходили к демократии, чем протестантские, возможно, отражает более авторитарную, иерархическую природу католицизма. Административное устройство ислама ближе к протестантской децентрализации, чем к католической централизации, но его доктрина порождает фатализм, абсолютизм и нетерпимость, которые в свою очередь питают авторитаризм. Конфуцианская доктрина ставит на первое место почтение к родителям, и это отношение распространяется на правителя, что существенно соотносится со сравнительно медленным эволюционным зарождением демократической политической системы в конфуцианских обществах.

22. Роль элит. Главное, о чем здесь идет речь, — это степень, в которой элиты берут на себя ответственность за благополучие всех остальных; выражение noblesse oblige отражает эту идею — и это очевидным образом соотносится с характерным для общества радиусом идентификации. В этом отношении скандинавские и латиноамериканские страны образуют любопытный контраст, которому было посвящено исследование, проведенное при поддержке Межамериканского банка развития[69]. Даг Бланк и Торлейф Петтерссон в статье, подготовленной в рамках Исследовательского проекта «Культура имеет значение» (Culture Matters Research Project, CMRP), пишут следующее: «В середине XVII в. по всей центральной Швеции возводились чугунолитейные заводы... Чугун производился в небольших поселениях, именовавшихся Ьгик, где развились особые социальные и культурные связи, характеризовавшиеся патерналистским отношением владельцев заводов к рабочим, которое, однако, сопровождалось чувством социальной и экономической ответственности со стороны собственников»[70].

Нетрудно себе представить, каким образом из этого патернализма и чувства ответственности, порожденного отчасти лютеранской доктриной, в Швеции могло вырасти современное развитое социальное государство. Сравните это с порабощением индейцев и чернокожих в Латинской Америке в тот же самый период и с самодовольным и эгоистичным поведением многих латиноамериканских элит в последующие века.

23. Отношения между государством и церковью. Ни в одной из развитых демократий религия не играет существенной роли в сфере гражданских отношений. Это верно в первую очередь для Западной Европы, где во многих странах связи между церковью и государством были разорваны давным-давно, а религиозность населения значительно ослабла. Но это верно и для намного более религиозных США. Конечно, религия может оказывать немалое влияние на общество через основанные на ней ценности и взгляды политиков и журналистов, как мы наблюдаем это, например, в случае Джорджа Буша, твердо выступающего против абортов и исследований с использованием стволовых клеток, извлекаемых из абортированных человеческих зародышей. Но вот религиозные институты отделены от политического процесса строгой непроницаемой стеной.

Ранее я упомянул, что выдающийся католический мыслитель- мирянин Майкл Новак высказал свои комментарии к предложенной типологии, и я хотел бы зафиксировать его замечания по поводу взаимоотношений церкви и государства. В столбце, соответствующем культуре, тяготеющей к прогрессу, вместо «Светское государство: церковь полностью отделена от государства» он написал бы «Разделение полномочий между церковью и государством; защита свободы совести индивида». А в столбце, соответствующем культуре, противящейся прогрессу, — «Религиозные лидеры исполняют политические функции, а государство предписывает выполнение религиозных обязанностей».

Роберт Хефнер добавляет: «Именно разделение властей — а не “секуляристская” ликвидация или даже приватизация религии — является ключом к социальному прогрессу. Как показывает опыт США и как может продемонстрировать идущая в Латинской Америке протестантская реформация, определенный тип религиозного этоса может очень сильно поспособствовать социальному прогрессу»[71].

Альфред Степан предложил полезную формулировку «двойной терпимости» в отношениях между церковью и государством в демократическом обществе: «Свобода для демократически избранных правительств и свобода для религиозных организаций в гражданском и политическом обществе... отдельные люди и религиозные общины... должны иметь полную свободу проводить богослужение частным образом. Более того, в качестве отдельных лиц и групп они должны иметь возможность публично продвигать свои ценности в гражданском обществе и поддерживать организации и движения в рамках политического общества до тех пор, пока дальнейшее публичное распространение их верований не начнет негативно сказываться на свободах других граждан или не обернется нарушением закона и норм демократии путем насилия»[72].

В этом контексте существенно, что экономические «чудеса» в Ирландии, Италии, Квебеке и Испании сопровождались значительным снижением роли и влияния католической церкви. Не менее уместен здесь пример Турции, во многих отношениях самой модернизированной исламской страны в мире и при этом сохраняющей светский характер даже при нынешнем исламистском правительстве Реджепа Тайипа Эрдогана. Как пишет Йылмаз Эсмер, автор статьи о Турции, подготовленной в рамках СМИР, Эрдоган и люди из его окружения «подчеркивают тот факт, что они не являются “политическими исламистами” и что не находятся в конфликте со светским характером государства и другими основополагающими принципами республики»[73]. В свете позднейших событий оптимистическая интерпретация Эсмера стала выглядеть более спорной — например, в связи с охлаждением отношений между правительством Эрдогана и Израилем.

Наконец, события в Иране, начиная с революции 1979 г., служат нам напоминанием о том, что теократия несовместима с демократией.

24. Взаимоотношения полов. Специалисты по развитию уже несколько десятилетий назад осознали важность той многогранной роли, которую играют женщины в процессе развития общества: люди свободных профессий, наемные работники, учителя, политики, деловые люди — но и матери, несущие ответственность за воспитание детей. Последнее есть ключевой инструмент передачи культуры между поколениями, и образованная мать способна сделать эту работу лучше, чем не имеющая образования. В 1905 г. более 90% японских девочек учились в школе; в Чили нетипично большое (для Латинской Америки) число женщин были грамотны уже во второй половине XIX в.

Напротив, в некоторых исламских странах и сегодня уровень грамотности женщин поразительно низок: в 2001 г. в Пакистане умели читать и писать 29% женщин, в Марокко — 37%, в Египте— 45%[74].

Алисия Хаммонд, ямайская студентка Флетчеровской школы, написала незаурядную курсовую работу[75] для моего исследовательского проекта «Культура имеет значение», посвященную гомофобии — автор предпочитает термин «гетеросексизм», — в ее родной стране. Она приводит убедительные аргументы в пользу содействия распространению терпимости к сексуальным предпочтениям.

25. Рождаемость. Дети в крестьянских обществах — это одновременно и рабочая сила, и социальное обеспечение на старости лет; эти два практических соображения в сочетании с библейским предписанием «плодиться и размножаться», не говоря уж об универсальном сексуальном влечении, обычно обеспечивали высокий уровень рождаемости в бедных странах.

Но большие бедные семьи — это рецепт консервации бедности и социальных патологий, включая высокий уровень преступности, обычный для Латинской Америки и Африки. Тощего семейного бюджета хватает лишь на то, чтобы как-то прокормить детей, а ведь их нужно еще одевать, поить чистой водой и учить. Измученные родители, зачастую одинокие матери, просто не имеют времени для надлежащего ухода и воспитания.

Сегодня во многих частях мира рост населения сократился благодаря использованию противозачаточных средств. Но рождаемость падает и в самых процветающих странах мира, в особенности в Западной Европе и Японии. Майкл Новак в своих замечаниях к предложенной типологии указывает, что, к 2050 г. население Европы неизбежно сократится, и продолжает: «Низкая рождаемость — тоже проблема». В связи с этим я могу отметить, что, согласно прогнозу Бюро переписей, население США к 2050 г. увеличится до 439 млн человек, т.е. на 50% по сравнению с уровнем 2000 г., составлявшим 281 млн. Такой рост населения обеспечивается по большей части иммиграцией (в США ежегодно прибывают до одного миллиона легальных и около полумиллиона нелегальных иммигрантов) и более высоким уровнем рождаемости у значительной части иммигрантов.


В связи с последним пунктом возникают четыре фундаментальных вопроса, которые я привожу здесь без дальнейших комментариев, так как эта тема явно выходит за рамки данной книги.

1. Является ли непрерывный рост населения желательным? Существует ли верхний предел, обусловленный максимальной допустимой нагрузкой на окружающую среду?

2. Возможно ли поддерживать стабильный уровень благосостояния, не говоря уж о его увеличении, в условиях стабильной или уменьшающейся численности населения?

3. Могут ли поддерживать свое благосостояние на прежнем уровне или повышать его «стареющие» общества, в которых доля населения в возрасте 65 и более лет намного выше, а доля молодых людей намного ниже, чем сегодня?

4. Какова взаимосвязь между могуществом страны и численностью населения?

Суть типологии

В основе данной типологии лежат два фундаментальных вопроса: (1) поощряет ли культура веру в то, что люди могут влиять на свою судьбу и (2) поддерживает ли культура «золотое правило»? Если люди убеждены, что могут повлиять на свою судьбу, то они скорее всего будут сосредоточивать внимание на будущем, видеть мир как игру с положительной суммой, наделять высоким приоритетом образование, верить в трудовую этику, делать сбережения, проявлять предприимчивость и т.д. Если для них имеет значение «золотое правило», то они, по всей вероятности, будут жить в соответствии с достаточно строгим этическим кодексом, почитать житейские добродетели, подчиняться законам, идентифицировать себя с обществом в целом, формировать социальный капитал и т.д.

Универсальная культура прогресса и социальный капитал

Культуры, тяготеющие к прогрессу, включают в себя набор ценностей, в основном разделяемых самыми успешными обществами — Западом и Восточной Азией — и, я бы добавил, чрезвычайно успешными этническими и религиозными меньшинствами, такими как джайны и сикхи в Индии, баски, мормоны, а также евреи всюду, куда их забрасывает судьба. Я говорю об «универсальной культуре прогресса», которая противостоит «универсальной крестьянской культуре», описанной Джорджем Фостером и другими. Несомненно, совпадение Востока и Запада более всего заметно в области экономического и социального развития (например, в том, что касается высокого уровня доходов, образования и здравоохранения, а также сравнительно справедливого распределения доходов). Существует явное расхождение в отношении демократии: в Китае, Сингапуре и Вьетнаме упорно удерживается авторитаризм в конфуцианском стиле. Но демократическое развитие Японии, Южной Кореи и Тайваня, а также тот факт, что стабильно высокие темпы экономического роста содействуют демократизации, позволяют предположить, что в Восточной Азии вполне может быть реализован тот синтез ценностей Востока и Запада, к которому призывает Ду Вэймин. Он уже в значительной мере реализован на Западе, прежде всего в странах Скандинавии.

Если правы Токвиль, Вебер и многие другие авторы, полагавшие, что культура имеет значение, то продвижение ценностей универсальной культуры прогресса будет наращивать культурный капитал общества, а также, как неизбежное следствие, его человеческий и социальный капитал. Увеличение культурного капитала преобразуется в более быстрый прогресс, целями которого являются демократическое правление, социальная справедливость и процветание.

Глава 2. Почему именно евреи, конфуцианцы и протестанты?

Сегодня действует широко распространенная презумпция, что все религии должны рассматриваться как равноценные и в любом случае не должны быть предметом сравнительных ценностных суждений. Можно показать, что эта презумпция — будем называть ее религиозным релятивизмом — господствует на Западе и она определенно является доминирующей в наших университетах. Однако, когда дело доходит до взаимосвязи между религией и человеческим прогрессом, я нахожу убедительными свидетельства того, что некоторые религии в большей степени, чем другие, способствуют продвижению к демократической политической системе, социальной справедливости и процветанию.

В качестве примера религии, сильно противящейся прогрессу, рассмотрим опять вуду, господствующую религию Гаити, которая выступает суррогатом многочисленных анимистических религий Африки, где и зародилась вуду. Эта религия не только подпитывает иррациональность, она также дестимулирует занятие предпринимательством. Она сосредоточена на настоящем, а не на будущем. Кроме того, вуду по существу лишена этического содержания. Я убежден, что эта религия внесла решающий вклад в ту социально-политическую патологию, которой поражена история Гаити и аспектами которой являются бедность и крайне низкий уровень доверия. Я также уверен, что анимистические религии аналогичным образом затормозили прогресс во многих африканских странах, как это доказывает Даниель Этунга-Мангуель в соответствующей главе книги «Культура имеет значение»[76].

Я хочу подчеркнуть, что религия не является единственным фактором, влияющим на результаты, достигнутые той или иной страной, и на ее культуру. Очевидно, что география, включая климат, топографию и наличие природных ресурсов, тоже играет ключевую роль, и то же самое можно сказать о превратностях истории, к которым относятся, например, войны, колониальный опыт, влияние геополитических сил, а также выбранные или навязанные экономические модели. Уровень благосостояния тоже сильно влияет на результаты. И лидеры имеют значение: то, что Сингапур входит в число наиболее богатых и наименее коррумпированных стран мира, разумеется, отражает концептуальное видение и влияние Ли Куан Ю.

Таким образом, культурный детерминизм — идея, что неизменная во времени культура пересиливает все прочие факторы и диктует траекторию, по которой общество или страна с неизбежность будут следовать, — нежизнеспособен ни как теория, ни как практика. Как теория — потому что очевидно, что ценности, верования и установки меняются во времени; как практика — потому что, как показывают факты, культура не всегда является решающим фактором. Кто поверил бы в 1958 г., что через пятьдесят лет президентом США будет избран афроамериканец? И если бы все определялось культурой, то как можно было бы объяснить гигантский разрыв между Северной и Южной Кореей?

Это приводит мне на ум недавнюю книгу Дарона Асемоглу и Джеймса А. Робинсона «Почему страны терпят неудачу?»[77]. В главе «Теории, которые не работают» они рассматривают и «гипотезу культуры»: «Может ли гипотеза культуры быть полезной для понимания неравенства в масштабах всего мира? И да и нет. Да в том смысле, что социальные нормы, которые связаны с культурой, имеют значение, их бывает трудно изменить и они иногда способствуют институциональным различиям, т.е. тому, что, согласно этой книге, объясняет неравенство в глобальном масштабе. Но по большей части нет, потому что те аспекты культуры, которые часто подчеркиваются, — религия, национальная этика, африканские или латиноамериканские ценности — просто-напросто не имеют существенного значения для понимания того, как мы оказались в том положении, в котором пребываем, и почему неравенство в масштабе всего мира продолжает существовать. Другие аспекты, например степень, в которой люди доверяют друг другу или способны к сотрудничеству, играют важную роль, но они по большей части являются результатом институтов, а не независимой причиной»[78].

Асемоглу и Робинсон начинают следующую главу «Создание процветания и бедности» с раздела «Экономика 38-й параллели», в которой исследуется поразительный контраст между Северной и Южной Кореей. Они приходят к следующему выводу: «Ни культура, ни география, ни незнание не могут объяснить разошедшиеся пути Северной и Южной Кореи. Чтобы найти ответ, нам следует посмотреть на институты»[79].

Очевидно, что я не согласен с Асемоглу, с которым не знаком, и с Робинсоном, которого знаю — в конце 2006 г. мы дискутировали о роли культуры на площадке веб-сайта CATO Unbound, а затем я пригласил его выступить на моем семинаре в Флетчеровской школе. По конкретному вопросу разошедшихся путей Северной и Южной Кореи я не согласен с тем, что провал Севера в основе своей есть провал институтов. Я скорее усматриваю в нем очередной провал марксистской идеологии в сочетании с конфуцианской склонностью к авторитаризму.

Что касается моих фундаментальных расхождений с Асемоглу и Робинсоном, то, просмотрев указатель к книге «Почему страны терпят неудачу», я обнаружил отсутствие каких-либо ссылок, за исключением нескольких библиографических, на Эдварда Бэнфилда, Дэвида Ландеса, Роберта Патнэма, Лусиана Пая и, главное, на Алексиса де Токвиля — все эти авторы считали, что культура имеет значение, причем зачастую решающее. И хотя там есть четыре библиографические ссылки на Дугласа Норта, получившего Нобелевскую премию по экономике за свои работы, посвященные институтам, в указателе книги нет упоминаний о Норте.

Мы, «культуралисты», подчеркиваем роль институтов как проявлений культуры. И то же самое делает Дуглас Норт: «Во всех обществах... люди накладывают на себя [формальные и неформальные] ограничения, которые позволяют структурировать отношения с окружающими... То, что неформальные ограничения важны сами по себе (а не просто как дополнение к формальным правилам), очевидно из того, что одни и те же формальные правила и/или конституции в разных обществах имеют разные проявления. <...> Откуда берутся неформальные ограничения? Они возникают из информации, передаваемой посредством социальных механизмов, и являются частью того наследия, которое мы называем культурой»[80].

Культура и поведение

У некоторых читателей могут возникнуть трудности с восприятием взаимосвязи между культурой и поведением. В колонке, опубликованной в «Нью-Йорк Таймс» 13 августа 2006 г. под заголовком «Культура народов», Дэвид Брукс, чтобы продемонстрировать реальность этой взаимосвязи, использовал данные о нарушениях правил парковки в Нью-Йорке дипломатами из разных стран:

«С 1997 по 2002 г. миссия Кувейта в ООН заработала 246 уведомлений о нарушении правил парковки в расчете на одного дипломата. Большое число нарушений совершили также дипломаты из Египта, Чада, Судана, Мозамбика, Пакистана, Эфиопии и Сирии. За тот же период не зафиксировано ни одного нарушения правил парковки шведским дипломатом. То же самое относится к представителям Дании, Японии, Израиля, Норвегии и Канады.

Причина таких больших расхождений в количестве штрафных талонов, состоит в том, что люди не являются простыми продуктами экономики. Дипломаты, благодаря своей неприкосновенности, ничего не платят за незаконную парковку. Однако люди формируются еще и культурными и моральными нормами. Если вы швед и у вас есть возможность запарковать машину у пожарного гидранта, вы тем не менее этого не сделаете. Вы швед и ведете себя как швед».

Религии и прогресс

Культура имеет значение, и на нее оказывает глубокое влияние религия или этический кодекс, такой как конфуцианство, хотя это и не единственное влияние.

Я описал положение каждой из 117 стран с помощью десяти индикаторов или индексов, а затем сгруппировал эти данные по признаку господствующей религии. Использовались следующие десять показателей.

1. Индекс развития человеческого потенциала ООН на основании соответствующего доклада (UN Human Development Report) за 2007 г., отражающий данные о здравоохранении, образовании и доходах.

2. Данные о грамотности из Доклада о развитии человеческого потенциала за 2007 г.

3. Данные о женской грамотности из Доклада о развитии человеческого потенциала за 2007 г.

4. Данные о рождаемости из Доклада о развитии человеческого потенциала за 2007 г.

5. Рейтинг Freedom House за 2007 г., в котором страны оценивались с точки зрения политических прав и гражданских свобод (диапазон каждой из этих двух шкал — от 1 для самых свободных до 7 для самых несвободных стран; самая высокая суммарная оценка — 2, самая низкая — 14).

6. Дата установления демократического правления, которое после этого не прерывалось (моя оценка).

7. Душевой валовой внутренний продукт (ВВП), по данным публикуемого Всемирным банком Доклада о мировом развитии (World Development Report) за 2007 г.

8. Уровень неравенства в распределении доходов (коэффициент Джини) из Доклада о мировом развитии за 2007 г. (более низкое значение соответствует более высокой степени равенства).

9. Степень доверия, по данным World Values Survey за 2000 г. (процентная доля респондентов, считающих, что людям в целом можно доверять).

10. Рассчитываемый Transparency International Индекс восприятия коррупции за 2007.

Данные сведены в табл. 2.1.


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Я признаю, что с научной точки зрения такой анализ имеет серьезные ограничения. Данные взяты из респектабельных источников, но некоторые искажения все же неизбежны. Например, хотя я в целом исходил из рабочего допущения, что большинство жителей страны придерживается религии, к которой отнесена данная страна, очевидно, что существуют большие колебания в распределении населения многих стран по религиозной принадлежности. Хотя Индия является преимущественно индуистской страной, численность мусульманского населения в ней — одна из самых больших в мире. Напротив, в Индонезии подавляющее большинство населения — мусульмане, но ее небольшое китайское меньшинство преимущественно христианского вероисповедания внесло непропорционально большой вклад в экономическое развитие страны. Хотя Южная Корея считается конфуцианской страной, многие корейцы практикуют другие религии, в первую очередь христианство. Да и сам ярлык «конфуцианский» является чрезмерно упрощенным: более точным было бы говорить о китайской культуре, которая включает в себя, помимо прочих источников, определенные аспекты буддизма, даосизма и культа предков.

Наконец, я отнес Германию, Нидерланды и Швейцарию к числу протестантских стран, хотя в каждой из них сегодня, возможно, больше практикующих католиков, чем протестантов. Я сделал это по тем же основаниям, по каким это сделано в World Values Survey, поскольку, как говорит Рональд Инглхарт, «исторически их формировал именно протестантизм»[81].

Хочу повторить важную мысль, о которой уже говорил раньше: в рамках одной и той же религии существуют разделения, встречные течения и национальные варианты, не отраженные в табл. 2.1. Например, целый ряд обобщений, которые в дальнейшем будут сделаны по поводу католицизма, неприменимы к баскам, которые имеют многовековую традицию предпринимательства, творчества и сотрудничества, но при этом являются католиками (Общество Иисуса — орден иезуитов — было основано баском Игнатием Лойолой; см. главу 6). Ислам очень разный в Индонезии и в Саудовской Аравии. И, кроме того, в нашем анализе не проведено дезагрегирование суннитов, шиитов и мусульман-курдов, не говоря уж о тяготеющих к прогрессу исмаилитах (см. главу 7).

Я также вынужден был сделать некоторые оценки на основе личных суждений. Например, я должен был ответить на вопрос: «С какого момента в Великобритании существует не прерывавшееся демократическое правление?» Кто-нибудь мог бы привести аргументы, что подходящая дата — 1215 г. Исходя отчасти из признания математических искажений, которые возникли бы, если бы я принял в качестве значения этого показателя год подписания Великой хартии вольностей, я выбрал вместо этого 1832 г. — год всеобъемлющей политической реформы.

Хочу еще раз подчеркнуть, что не только религия воздействует на результаты, достигнутые страной по этим показателям, и на ее культуру. Но культура имеет значение, и на культуру оказывает глубокое влияние религия или этический кодекс, такой как конфуцианство, хотя это и не единственное влияние. Хотя я не могу сколько-нибудь точно выразить количественно смысл слова «глубокое», закономерности, которые мы обнаружим в ходе исследования этих данных, как правило, будут подтверждать вывод, что некоторые религии больше способствуют человеческому развитию, чем другие. Однако эти закономерности должны рассматриваться как приблизительные. Небольшие различия очень легко могут быть объяснены дефектами данных и вмешательством не относящихся к культуре факторов. Поэтому нам следует искать закономерности, проявляющиеся в значительных различиях.

Исходя из приведенных данных, можно сформулировать следующие общие выводы, которые будут обсуждаться в последующих разделах.


1. Протестантизм в гораздо большей степени способствует модернизации, чем католицизм, и в первую очередь в западном полушарии.

Преимущественно протестантские страны достигают существенно лучших результатов по Индексу развития человеческого потенциала ООН, чем преимущественно католические. Этот показатель, включающий в себя ожидаемую продолжительность жизни, грамотность, количество учеников в школах и душевой ВВП, — самый всесторонний из десяти приведенных. На шкале, где 1 соответствует наилучшему показателю, а 177 — наихудшему, средневзвешенный (по численности населения) показатель для протестантских стран составляет 14, а для католических — 66. Разумеется, большинство протестантских стран находятся в «первом мире», в то время как большинство католических — нет. Однако, даже если сравнить страны «первого мира» между собой, можно обнаружить небольшую разницу: средневзвешенное значение для протестантских стран составляет 13, а для католических— 16.

Различия в уровне грамотности между этими двумя группами искажены из-за разного состава групп по признаку принадлежности к «первому миру» и «третьему миру», а потому не заслуживают дальнейшего обсуждения. Походя отмечу, что в Латинской Америке все еще существует существенная неграмотность среди взрослых — в девяти странах она составляет 10% и более.

Рейтинги демократии Freedom House демонстрируют существенную разницу: по шкале, где 1 соответствует наилучшему случаю, а 7 — наихудшему, средневзвешенное значение составляет 1 для протестантских стран и 2,4 для католических. Эта разница по большей части отражает хрупкость и неустойчивость демократии в католической Латинской Америке.

Поскольку как в Латинской Америке, так и в некоторых африканских и ранее входивших в советский блок католических странах демократия непрерывно существует сравнительно недолго ( и это в лучшем случае), то для проверки утверждения Токвиля о том, что протестантизм имеет большее сродство с демократией, чем католицизм, наиболее осмысленной представляется рассмотрение группы стран «первого мира». Именно по показателю продолжительности существования демократии, а не по рейтингу Freedom House, наблюдается наибольший контраст. Средняя дата начала не прерывавшегося существования демократии для протестантских стран «первого мира» — 1852 г., а для католических — 1934 г. Если приписать странам весовые коэффициенты пропорционально численности населения, то это расхождение станет еще больше: 1826 против 1927, т.е. целое столетие.

Протестантские страны обладают трехкратным преимуществом по душевому ВВП, что отражает разный состав этих двух групп по признаку принадлежности к «первому» и «третьему миру». Эта разница существенно сокращается, если ограничиться рассмотрением только стран «первого мира», но остается весьма значительной — 9000 долл. США по средневзвешенному показателю. Могу добавить, что данные Энгаса Мэдисона за 1900 г. демонстрируют существенное превосходство протестантских стран над католическими внутри той группы, которая сегодня составляет «первый мир»[82]. Разумеется, данные о ВВП в целом подтверждают тезис Макса Вебера об экономической созидательной способности протестантизма.

Из всех регионов мира для Латинской Америки, по-видимому, характерно самое неравное распределение доходов, и этот факт существенно смещает показатель распределения доходов в пользу протестантских стран. Однако если сосредоточиться на «первом мире», то католические страны показывают лучшие результаты, чем протестантские, — в значительной степени потому, что распределение доходов в многолюдных и преимущественно протестантских Соединенных Штатах Америки является самым неравным среди всех развитых демократий[83].

Доверие, измеряемое долей положительных ответов на вопрос «Можно ли в целом доверять людям?», если учитывать весь мир, в протестантских странах намного выше (38%), чем в католических (16%), и хотя, если ограничиться только странами «первого мира», этот разрыв сокращается, тем не менее он остается существенным: взвешенное среднее показателей доверия к другим людям составляет 38% для протестантских и 29% для католических стран «первого мира». Это может быть связано с наличием довольно значительного разрыва в уровне коррупции. На шкале, где наименьший уровень коррупции соответствует показателю 10, а наибольший — 1, взвешенное среднее для протестантских стран оказывается равным 7,7, а для католических — 4. Если ограничиться странами «первого мира», соответствующее среднее значение для протестантских стран составит 7,8, а для католических — 6,5.

Из десяти наименее коррумпированных стран согласно Индексу восприятия коррупции за 2010 г. девять — протестантские, а одна, Сингапур, — конфуцианская. Данные о доверии и коррупции снова приводят на ум противопоставление Вебером относительной строгости протестантской «святости, возведенной в систему», и католической этики, в которой столь важную роль играет чередование циклов греха, исповеди, отпущения и нового греха.

В статье, опубликованной в журнале The Economist, особо выделяется непропорционально большой вклад, который внесли французские протестанты в прогресс страны, в которой доминировал католицизм: «Французы склонны думать, что протестантское происхождение означает честность, уважение к собственному слову, упорный труд, чувство ответственности, скромный образ жизни, терпимость, свободу совести — и мрачную непреклонность. Протестанты были в авангарде самых великих освободительных идей и реформ во французской истории — Декларации прав человека и гражданина, отмены рабства, рыночной экономики, децентрализации власти, распространения государственного образования, отделения церкви от государства, защиты контрацепции и разводов»[84].

Разумеется, эти две религии оказывали гораздо большее влияние на культуру до начала XX в., чем после. В большинстве стран «первого мира» произошла существенная гомогенизация, в результате которой доминирующий этический кодекс был в целом принят людьми, исповедующими все религии, — а также агностиками и атеистами. В этом смысле, как утверждал Сэмюэл Хантингтон в книге «Кто мы?», все мы, ассимилированные американцы — протестанты, католики, иудеи, мусульмане и неверующие, — являемся англо-протестантами.


2. Скандинавские страны — чемпионы прогресса.

Скандинавские страны — Дания, Финляндия, Исландия, Норвегия и Швеция — на протяжении всей своей эволюции испытывавшие глубокое влияние лютеранства и являющиеся относительно однородными, получают высокие оценки по всем показателям. Все они получили высший балл 1 в рейтингах политических прав и гражданских свобод Freedom House. По Индексу развития человеческого потенциала ООН Исландия заняла 1-е место, Норвегия — 2-е, Швеция — 6-е, Финляндия — 11-е, а Дания — 14-е место. Все пять стран входят в число первой десятки с наиболее равным распределением доходов. Дания, Швеция и Норвегия занимают верхние позиции на шкале доверия. Все пять стран входят в число одиннадцати наименее коррумпированных стран мира.

Аналогичный паттерн скандинавских достижений проявляется и в четырех других рейтингах.

• Согласно исследованию качества государственного управления в странах мира, проведенному Национальным бюро экономических исследований, Норвегия заняла 3-е место (Новая Зеландия заняла 1-е, а Швейцария — 2-е), Исландия — 6-е, Финляндия — 8-е, Швеция — 9-е. Все страны первой десятки — преимущественно протестантские[85].

• В рейтинге Всемирного экономического форума за 2008 г., в котором страны располагаются в соответствии с конкурентоспособностью, Дания находится на 3-м месте, Швеция — на 4-м, Финляндия — на 6-м (США заняли 1-е место, Швейцария — 2-е). Девять из десяти стран, занявших самые высокие места, являются протестантскими; Япония получила рейтинг 9[86].

• В рейтинге стран по количеству научных публикаций в расчете на миллион граждан Швеция занимает 2-е, Дания — 3-е, а Исландия — 5-е место. (Швейцария получила рейтинг 1, а Израиль — 4.)[87]

• В составленный в 2004 г. список богатых стран, расположенных в порядке убывания величины их вклада в прогресс бедных стран, Дания вошла под номером 2 (Нидерланды оказались на 1-м месте), Швеция — под номером 3, а Норвегия — под номером 9. Девять из первых десяти стран — протестантские, Франция вошла в список под номером 10[88].

Любопытно, что проведенное недавно исследование социального капитала в США (в котором социальный капитал определяется как «высокий уровень доверия и терпимости, дух равенства, волонтерская деятельность, заинтересованность в собственной информированности и участие в общественных делах») выявило, что американцы скандинавского и британского происхождения находятся в самой верхней части шкалы[89].


3. Конфуцианство гораздо больше способствует модернизации, чем ислам, буддизм и индуизм.

Разумеется, на данные по конфуцианским странам доминирующее влияние оказывает Китай, который тянет все индикаторы вниз, особенно если мы взвешиваем их пропорционально численности населения. Средние показатели для конфуцианских обществ «первого мира» — Японии, Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура — аналогичны средним показателям католических стран «первого мира» по следующим шкалам: (1) Индекс развития человеческого потенциала ООН; (2) грамотность, включая грамотность среди женщин; (3) душевой ВВП; (4) распределение доходов. В католических странах «первого мира» устойчивая демократия возникла на полвека раньше, чем в конфуцианских странах «первого мира», что отчасти отражает авторитарную тенденцию в конфуцианстве; а по индексу Freedom House католические страны «первого мира» показывают несколько лучшие результаты, чем их конфуцианские визави. Доверие в конфуцианских странах существенно выше, чем в католических, в то время как коррупция находится примерно на том же уровне, с единственным примечательным исключением: в рейтинге Transparency International Сингапур делит первое место с Данией и Новой Зеландией.


4. Самая передовая православная страна — Греция — до приема новых членов в Европейский союз в 2004 г. была и самым бедным его членом. Существуют определенные параллели между православными и католическими странами. Однако в православных странах очевидным образом присутствуют остаточные явления, восходящие к опыту коммунистического правления.

Православные и католические страны занимают одинаковое положение на шкале Индекса развития человеческого потенциала ООН со средневзвешенными значениями 67 и 66 соответственно, и они довольно близки друг к другу по душевому ВВП и уровню доверия. Единственные православные страны «первого мира» — это Греция и Кипр, но они же находятся среди наименее богатых. Православные страны в целом пользуются преимуществами уровня грамотности, характерными для стран «первого мира», что отражает приоритетное значение, придававшееся коммунистами образованию. А тот факт, что Индекс восприятия коррупции показывает для них худшие значения, чем для католических стран, может быть отчасти объяснен как результат широко распространенной коррупции, которую взращивала коммунистическая система.

Экономический крах Греции в 2011 г., сопровождавшийся аналогичными проблемами в католических Италии, Испании, Португалии и Ирландии, в целом подтверждает сказанное. Результаты, демонстрируемые Россией с момента падения коммунизма, также поднимают вопрос о влиянии православия.

Эксперт по Восточной Европе Николай Гвоздев рассказывает о церкви, основная доктрина которой не поддерживает ни демократические институты, ни рыночную экономику[90]. Православная церковь сегодня занимает примерно те же позиции, что и католическая до того, как во второй половине XX в. она встала на путь полной поддержки демократии.

В своей статье о Грузии, подготовленной в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение», бывший чиновник грузинского правительства Ираклий Чкония перечисляет основные особенности православия, невольно приводящие на ум столбец нашей типологии, соответствующий низкому уровню культурного капитала: «Эти [культурные] модели, часто противопоставляемые западному христианству, в особенности протестантизму, включают подчинение авторитету, противодействие инакомыслию, инициативе, нововведениям и социальным изменениям, смиренный коллективизм вместо индивидуализма, акцент на этнической сплоченности, а не на наднациональных связях, изоляционизм, партикуляризм, духовный детерминизм и фатализм. Кроме того, в этот культурный паттерн входит неприятие православием инославного христианского Запада и мусульманского мира — политических соперников православия в прошлом и настоящем»[91].

Что касается возможностей изменения, то, по оценке Гвоздева, «многое зависит... от двух самостоятельных, но взаимосвязанных процессов. Первый вопрос состоит в том, смогут ли и захотят ли охранители православной традиции — не только священнослужители, но также интеллектуалы и активисты — “переосмыслить” ее таким образом, чтобы новое понимание оказалось более сочетающимся с поддержкой демократии и институтов свободного рынка. Второй вопрос заключается в том, сможет ли основная часть православного населения — особенно “невоцерковленного” — принять это новое осмысление в качестве легитимного выражения их традиционной культуры. Опять-таки ответ неясен»[92].

Здесь я повторяю с некоторыми изменениями свои заключительные замечания из главы 8, посвященной католической Латинской Америке. Разумеется, влиятельность православной церкви сейчас не такова, какой она некогда была. Однако церковь сохраняет существенное влияние, и она посредством реформирования своих политических и экономических доктрин, а также более принципиальной позиции в вопросах морали и этики может внести существенный вклад в изменение традиционных ценностей, что необходимо для повышения шансов на дальнейший прогресс православных стран. Реформа способна также остановить и, возможно, обратить вспять происходящий отход людей от православия.


5. Ислам практически во всех отношениях далеко отстал от западных религий и от конфуцианства. Между арабскими и неарабскими исламскими странами существует ряд существенных различий.

Данные по мусульманским странам демонстрируют сильное сопротивление модернизации, что поразительно контрастирует с авангардной ролью ислама в первые несколько столетий его существования. Страны ислама находятся далеко позади конфуцианских и еще больше отстают от христианских стран «первого мира» по Индексу развития человеческого потенциала ООН; по уровню грамотности, особенно среди женщин; по душевому ВВП; по уровню доверия в соответствии с данными World Values Survey (если не считать католические страны); и по Индексу восприятия коррупции.

Особенно стоит отметить низкий уровень женской грамотности — в частности, в Египте, Марокко, Пакистане и Бангладеш он составляет менее 50%, — что отражает подчиненное положение женщин в мусульманской религии.

Примечательны также данные о рождаемости. По оценкам ООН за 1995—2000 гг., исламские страны имеют самые высокие значения коэффициента рождаемости в мире. Но хотя, по оценкам ООН на 2000—2005 гг., они продолжают демонстрировать самый высокий уровень рождаемости среди различных религиозных групп[93], в последнее время, как показано в табл. 2.2., происходит общее его снижение.


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Согласно рейтингу Freedom House, исламские страны — менее свободные, чем любая другая группа стран, за исключением конфуцианских, где на числовые данные решающим образом влияет китайский авторитаризм. Только одна преимущественно мусульманская страна, Мали, оценивалась Freedom House как свободная — до тех пор, пока военные не свергли избранное правительство в марте 2012 г. Доверие в странах ислама низко[94], а коррупция высока.

Я провел дезагрегирование исламских стран на арабские и неарабские, чтобы посмотреть, существуют ли между ними существенные расхождения. Арабские страны показывают существенно лучшие результаты по душевому ВВП, что отражает богатство, связанное с нефтью, и по показателю коррупции. Но при этом они показывают гораздо худшие результаты, чем неарабские страны, по шкале политических прав и гражданских свобод Freedom House.


6. Демократические институты в индуистской Индии достаточно стабильны, и в последние два десятилетия страна переживает быстрый экономический рост. Но она очень сильно отстает в сфере образования, особенно для женщин, и показывает плохие результаты по Индексу восприятия коррупции.

Индуистская Индия по рейтингу Freedom House обошла все прочие группы стран, выделенные по религиозному признаку, кроме протестантских стран. Британские политические институты пустили здесь глубокие корни.

По данным Всемирного банка, в 80-х годах XX в. экономика Индии росла в среднем на 5,3% в год, а в 90-х — на 6% в год, в последнем случае это имело место после открытия экономики страны. Продолжающийся экономический подъем в Индии относится к числу самых отрадных экономических явлений начала XXI в., хотя ее экономика сбавила обороты в 2011 г., параллельно аналогичному феномену в Китае.

Однако уровень грамотности в Индии остается поразительно низким — более половины индианок неграмотны, что указывает на столь же подчиненное положение женщин в индуизме, как и в исламе. Кроме того, у Индии в 2010 г. зафиксирован весьма низкий Индекс восприятия коррупции Transparency International — она делит 87-е место из 178 стран[95] и отстает по этому показателю от Мексики, Малави и Перу.


7. Делать обобщения о буддизме трудно, но данные свидетельствуют, что он не является мощной силой модернизации.

Буддизм доминирует в семи странах: Таиланд, Мьянма, Шри-Ланка, Камбоджа, Лаос, Монголия и Бутан. Монголия — одна из самых свободных стран «третьего мира», а Мьянма — одна из наименее свободных. Значения коэффициента Джини для Монголии, Камбоджи и Таиланда типичны для стран «третьего мира», а для Шри-Ланки они намного лучше, фактически даже лучше, чем в Великобритании и США, где, повторим еще раз, распределение доходов самое неравномерное среди развитых демократических стран. Таиланд — единственная буддистская страна, в которой наблюдаются стабильно высокие темпы экономического развития, но — как и в Индонезии, Малайзии и на Филиппинах — непропорционально большой вклад в этот рост вносит китайское меньшинство.

Проблема построения обобщений еще более затрудняется из-за разноликости буддизма с его крупными разделениями, множеством сект и разнообразными изменениями, которые переживают его секты во времени.

Несомненен, однако, тот факт, что вплоть до настоящего времени ни одна буддистская страна не вошла еще в «первый мир», который включает только протестантские, католические, конфуцианские страны и иудейский Израиль.

Почему евреи?

Данные по Израилю, содержащиеся в Докладе Программы развития ООН о развитии человеческого потенциала за 2010 г., сильно выделяются на фоне остального Ближнего Востока: среди стран «первого мира» (что соответствует группе стран с «очень высоким уровнем развития человеческого потенциала» по классификации ПРООН) он занимает 15-е место и идет впереди Финляндии, Исландии и Дании. Однако там проживает лишь около трети евреев мира[96] — по-видимому, в США их живет больше, чем в Израиле. Но как бы то ни было, причина, по которой они заслужили первое место в заглавии этой книги (не считая хронологии), — это колоссальный вклад евреев в прогресс человечества, который мы и исследуем в следующей главе.

Глава 3. Евреи

Можно, конечно, приводить доводы в пользу того, что феноменальные масштабы достигнутых евреями успехов объясняются генами, статусом иммигрантов во втором поколении и всевозможными другими факторами, однако в конечном счете такие аргументы хотя и интересны, но неубедительны. Именно культура, порожденная религией и обстоятельствами, послужила стимулом, обусловившим исключительно высокий уровень еврейских достижений.

Это хорошие новости, и в этом состоит главная причина появления этой книги. Ее посыл не в том, что все мы должны стать евреями. Я не еврей по своим корням, а мое воспитание — пресвитерианское. Я горжусь своим происхождением, и, хотя меня редко можно увидеть в церкви воскресным утром, я не готов низвести Христа до роли всего лишь одного из небезынтересных пророков.

Суть дела заключается в том, что культура имеет значение и что не все культуры равны друг другу, как бы нам ни хотелось, чтобы было наоборот. Лучшее понимание культурных ценностей, побуждающих к позитивному поведению, выдающимся достижениям и несомненному вкладу, приносящему выгоду всем нам, будет означать, что успехи евреев не обязательно останутся уникальными. Нам не нужно иметь еврейские гены и обращаться в иудаизм, чтобы по достоинству оценить результаты, достигнутые евреями, и учиться у них.

Стивен Пиз, из введения к книге «Золотой век еврейских достижений»[97]


На воскресенье назначена свадьба Уэнди Картер Смит и Александры Салливан Эпстейн, которая будет проходить в месте для проведения мероприятий Харрингтон Фарм в Принстоне, штат Массачусетс. Церемонию возглавит ребе Дон Pop...

Мисс Смит, которая берет имя мисс Эпстейн...

New York Times, May 16, 2010, p. ST12


Замечание личного характера: в интересах полного раскрытия информации сообщаю, что я еврей. Мои дедушки и бабушки, происходившие из мест, которые сегодня находятся в составе Литвы, Беларуси и Украины — все эти территории в последние десятилетия XIX в. входили в состав России, — бежали от погромов и поселились в Бостоне в 90-х годах позапрошлого столетия. Каким образом я получил фамилию Харрисон, характерную для белых англосаксов-протестантов? Мой дед по отцу, носивший имя Альберт, а фамилию Хиршон или Хиршхорн, рассказывал нам, что он торговал вразнос без лицензии на улицах Бостона и его арестовал бостонский полицейский ирландского происхождения. Во время разбирательства председательствующий судья спросил у этого офицера имя обвиняемого. И фамилия «Хиршон» или «Хиршхорн», произнесенная с сильным ирландским акцентом, превратилась в «Харрисон».

Никто из проживавших в Бостоне людей поколения моих дедушек и бабушек не был «портным, шляпным мастером, меховщиком или кожевником», как охарактеризовал еврейских иммигрантов в Нью-Йорке Малколм Гладуэлл в своем бестселлере «Гении и аутсайдеры»[98]. Однако большинство их детей учились в университетах — один из братьев моей матери закончил Гарвард, — и все их внуки и внучки имели как минимум университетское образование.

Все мои дедушки и бабушки говорили на идиш и по-русски. Как это часто бывало со многими иммигрантами, по крайней мере с теми, кто прибыл в страну до принятия в 1924 г. законодательства, ограничивающего иммиграцию, мои родившиеся здесь родители — т.е. второе поколение — свободно говорили на языке своих родителей-иммигрантов, т.е. в конкретном случае моих родителей — на идиш. (Разумеется, они были носителями американского варианта английского языка.) Как это бывает со многими американцами во втором поколении, они разговаривали на языке своих родителей в тех случаях, когда не хотели, чтобы их дети, принадлежащие уже к третьему поколению, понимали, о чем они говорят. Так что, к сожалению, я знаю лишь несколько слов и выражений на идиш. Но именно так и работает плавильный тигель — для всех, кроме латиноамериканских иммигрантов, к чему мы еще вернемся в главе 9.

Достижения евреев

В начале 2009 г. я получил электронное письмо от своего друга Лоуренса Ледермана, отставного чиновника канадской дипломатической службы, некогда работавшего руководителем службы протокола и канадским послом в Чили и являющегося одним из многих выдающихся канадских евреев[99]. Письмо Ларри содержало ссылку на следующую статью, написанную пакистанским обозревателем Фаррухом Салимом, много лет прожившим в Канаде.


Почему евреи столь сильны?

В мире живет лишь 14 млн евреев; из них 7 млн — в Северной и Южной Америке, 5 млн — в Азии, 2 млн — в Европе и 100 тыс. — в Африке. На каждого еврея в мире приходится 100 мусульман. Однако евреи более чем в сотню раз могущественнее всех мусульман вместе взятых.

Когда-нибудь задумывались почему? Иисус из Назарета был евреем. Альберт Эйнштейн, самый влиятельный ученый всех времен, получивший от журнала «Тайм» титул «Человек столетия», был евреем. Отец психоанализа Зигмунд Фрейд — помните: «оно», «эго», «супер-эго»? — был евреем. Пол Самуэльсон и Милтон Фридман — тоже.

Вот несколько других евреев, чьи интеллектуальные достижения обогатили все человечество.

Бенджамин Рубин изобрел иглу для вакцинации.

Джонас Солк разработал первую вакцину от полиомиелита.

Альберт Сэйбин создал улучшенную вакцину от полиомиелита, содержащую живой ослабленный вирус.

Гертруда Элайон дала нам лекарство для борьбы с лейкемией.

Барух Блумберг разработал вакцину против гепатита В.

Пауль Эрлих открыл способ лечения сифилиса.

Илья Мечников получил Нобелевскую премию за исследования, посвященные инфекционным заболеваниям.

Бернард Кац получил Нобелевскую премию за работы, посвященные изучению передачи возбуждения с нервных клеток на мышечные волокна.

Эндрю Шелли получил Нобелевскую премию за исследования по эндокринологии.

Аарон Бек основал когнитивную терапию (метод психотерапии, предназначенный для лечения психических расстройств, депрессии и фобий).

Грегори Пинкус разработал первый пероральный контрацептив.

Джордж Уолд получил Нобелевскую премию за то, что продвинул вперед наше понимание того, как работает человеческий глаз.

Стэнли Коэн получил Нобелевскую премию за исследования по эмбриологии.

Виллем Колфф придумал аппарат гемодиализа.

За последние 105 лет 14 млн евреев заработали 180 Нобелевских премий, в то время как 1,4 млрд мусульман — всего лишь 3 (не считая Нобелевских премий мира).

Стэнли Мезор изобрел первый микропроцессорный чип. Лео Сцилард разработал первый ядерный реактор; Петер Шульц — оптоволоконный кабель; Чарльз Адлер придумал светофоры; Бенно Штраус — нержавеющую сталь; Исидор Киси — звуковое кино; Эмиль Берлинер — граммофон; Чарльз Гинзбург — видеомагнитофон.

В число известных людей в мире бизнеса к иудейской вере принадлежат Ральф Лорен (Polo), Ливай Стросс (Levi’s Jeans), Говард Шульц (Starbuck’s), Сергей Брин (Google), Майкл Делл (Dell Computers), Ларри Эллисон (Oracle), Донна Каран (DKNY), Ирв Роббинс (Baskins & Robbins) и Билл Розенберг (Dunkin Donuts).

Ричард Левин, президент Йельского университета, — еврей. Евреями являются (или были) такие знаменитые государственные деятели, как Генри Киссинджер (госсекретарь США), Алан Гринспен (председатель Федерального резерва), Джозеф Либерман (сенатор), Мадлен Олбрайт (госсекретарь), Каспар Уайнбергер (министр обороны США), Максим Литвинов (министр иностранных дел СССР), Дэвид Маршал (первый министр Сингапура), Айзек Айзекс (генерал-губернатор Австралии), Бенджамин Дизраэли (британский государственный деятель и писатель), Евгений Примаков (премьер-министр России), Барри Голдуотер (сенатор, кандидат в президенты США), Жоржи Сампайо (президент Португалии), Джон Дейч (директор ЦРУ), Херб Грей (заместитель премьер-министра Канады), Пьер Мендес-Франс (премьер- министр Франции), Майкл Говард (министр внутренних дел Великобритании) и Роберт Рубин (министр финансов США).

В сфере средств массовой информации к числу известных евреев относятся Вольф Блитцер (CNN), Барбара Уолтерс (ABC News), Юджин Мейер (Washington Post), Генри Грюнвальд (главный редактор Time), Кэтрин Грэхем (издатель Washington Post), Джозеф Леливельд (ответственный редактор New York Times) и Макс Франкель (New York Times).

На Олимпийских играх Марк Спитц установил рекорд, завоевав семь золотых медалей. Ленни Крайзельбург — троекратный олимпийский золотой медалист. Спитц, Крайзелбург и Борис Беккер — все они евреи.

Знаете ли вы, что Харрисон Форд, Джордж Бернс, Тони Кертис, Чарльз Бронсон, Сандра Баллок, Билли Кристал, Вуди Аллен, Пол Ньюман, Питер Селлерс, Дастин Хоффман, Майкл Дуглас, Бен Кингсли, Кирк Дуглас, Кэри Грант, Уильям Шатнер, Джерри Льюис и Питер Фальк — евреи. Голливуд как таковой был, по существу, основан евреями. Среди режиссеров и продюсеров Стивен Спилберг, Мел Брукс, Оливер Стоун, Аарон Спеллинг («Беверли-Хиллз 90210»), Нил Саймон («Странная парочка»), Эндрю Вайна («Рэмбо 1/2/3»), Майкл Манн («Старски и Хатч»), Милош Форман («Пролетая над гнездом кукушки»), Дуглас Фэрбенкс («Багдадский вор») и Айвен Райтман («Охотники за привидениями») — евреи.

Конечно, самой влиятельной столицей мира является Вашингтон, а наиболее влиятельное лобби в Вашингтоне — Американоизраильский комитет по общественным связям (АИКОС). Вашингтон знает, что если премьер-министр Израиля Эхуд Ольмерт сделает открытие, что Земля плоская, то АИКОС сделает так, что 109-й Конгресс США примет резолюцию, содержащую поздравление Ольмерта с его открытием.

Уильям Джеймс Сайдис (William James Sidis) с показателем IQ, равным 250—300, несомненно, является самым умным человеком, когда-либо существовавшим на земле. Угадайте, к какой религии он принадлежит?

Итак, почему евреи столь сильны? Ответ: образование[100].

Возможно, доктор Салим несколько преувеличивает. По поводу еврейского происхождения некоторых из упоминаемых им людей (например, Кэри Гранта и Бориса Беккера) существуют серьезные сомнения; у некоторых лишь один из родителей еврей, и они не обязательно идентифицируют себя в качестве евреев (например, Барри Голдуотер, Харрисон Форд и Пол Ньюман); а звуковое кино вообще изобрел не Исидор Киси, а Ли де Форест, который не был евреем.

С другой стороны, доктор Салим не упомянул целый ряд других выдающихся евреев:

• судей Верховного суда США Луиса Брандейса, Бенджамина Кардозо, Феликса Франкфуртера, Артура Гольдберга, Абе Фортаса, Рут Бейдар Гинсбург, Стивена Брайера и Елену Кейган;

• финансистов Джорджа Сороса, Майкла Блумберга и Уолтера Анненберга;

• композиторов Феликса Мендельсона, Густава Малера, Арнольда Шёнберга, Джорджа Гершвина, Аарона Копланда и Леонарда Бернстайна; а также дирижеров Сергея Кусевицкого, Бруно Вальтера, Отто Клемперера, Пьера Монтё, Юджина Орманди и Джеймса Ливайна.

Наконец, в 2000 г. из 40 самых богатых американцев из списка журнала «Форбс» 13 были евреями[101].

Евреи и «Пособие для идеального латиноамериканского идиота»

Проживающий в Мадриде кубинский эмигрант Карлос Альберто Монтанер — один из авторов книги «Пособие для идеального латиноамериканского идиота»[102], оригинальное испанское издание которой стало бестселлером в Латинской Америке. Его соавторами были Альваро Варгас Льоса, сын нобелевского лауреата по литературе Марио Варгаса Льосы, и колумбийский журналист Плинио Апулейо Мендоса. В 2007 г. в результате сотрудничества этих трех авторов появилась еще одна книга — «El Regreso del Idiota» («Возвращение идиота»)[103], — толчком к созданию которой послужил в первую очередь образ венесуэльского каудильо Уго Чавеса.

В «Возвращении идиота» приводится список из десяти книг, которые могут помочь исцелить Латинскую Америку от ее «идиотизма». Восемь из десяти написаны евреями или авторами еврейского происхождения. Вот эти авторы: Людвиг фон Мизес, Артур Кёстлер, Карл Поппер, Кеннет Эрроу, Гэри Беккер, Сеймур Мартин Липсет, Милтон и Роуз Фридманы, Айн Рэнд.

В 2008 г. я обратил внимание Монтанера на этот факт и получил следующий ответ: «Разумеется, Ларри, еврейская культура дала нам лучшие умы Запада. Именно поэтому преступление Гитлера еще более отвратительно: он не только убил 6 млн евреев, он повинен в ужасном преступлении против всего человечества, и последствия этого невосполнимы»[104].

Иудейская этика и дух капитализма

Макс Вебер в «Протестантской этике и духе капитализма» объясняет, что к решению написать эту книгу его отчасти подтолкнули обнаруженные им данные о Баденском регионе Германии. Цифры, которые приводятся в таблице, содержащейся в примечании, касаются сумм налогооблагаемого капитала протестантов (954 тыс. марок на 1000 человек) и католиков (589 тыс. марок на 1000 человек). Вебер добавляет: «Евреи (на тысячу человек — 4 млн марок), правда, значительно опередили тех и других»[105].

Далее в примечаниях Вебер приводит некоторые данные об образовательных достижениях этих трех религиозных групп, измеренных с помощью доли представителей этих групп среди учащихся средних учебных заведений повышенного типа, обучение в которых не было обязательным: католики, доля которых в суммарной численности населении Бадена была равна 61,3%, составляли лишь 42% учащихся; протестанты составляли 37% в общей численности населения и 48% учащихся; иудеи соответственно 1,5% и 10%. Отношение этих долей для католиков составляло 0,69, для протестантов 1,3 и для евреев 6,7.

Эти данные о богатстве и образовании настойчиво напоминают о такой мрачной стороне человеческой природы, как зависть и ресентимент, которые привели к Холокосту. Последний своими масштабами затмевает другие столь же трагические, но меньшие по размерам массовые убийства, например периодические атаки на чрезвычайно успешное китайское меньшинство в Индонезии. Однако все они указывают все на ту же темную сторону, которая, кроме того, служит источником schadenfreude — извращенного чувства удовлетворения, которое люди могут испытывать по поводу несчастий других — и в первую очередь по отношению к более успешным.

Скупые евреи?

«Причины антисемитского восприятия евреев как скупцов коренятся в том факте, что евреи добивались выдающихся успехов в накоплении богатства посредством своих профессиональных занятий, а также в том, что многим людям легче принять теорию “омерзительного скряги”, чем признать тот факт, что евреев сделали богатыми лучшее образование и успешная коммерция»[106]. Это наблюдение Стивена Силбигера, на мой взгляд, звучит правдоподобно, отчасти потому, что за последние несколько лет два нееврея — один европеец и один латиноамериканец, причем оба они получили степень доктора философии в престижных университетах, — в разговоре со мной сослались на «скупость» евреев.

Факты свидетельствуют прямо об обратном. Силбигер приводит данные о том, что благотворительные вклады американских евреев, выраженные в процентах от располагаемого дохода, составляют в два раза большую величину, чем в среднем для американцев. Более того, евреи — это единственная группа в США, члены которой по мере увеличения их богатства не становятся более политически консервативными. Ярким доказательством либерализма{5} евреев служит то, к каким партиям принадлежат евреи-конгрессмены. По итогам выборов 2010 г. членами Палаты представителей стали 25 евреев — 6% общего числа членов палаты, равного 435 (евреи составляют 3% населения страны). Из них 24 были демократами. Единственный республиканец — Эрик Кантор от Виргинии — недавно стал лидером большинства в палате.

Конгрессмен-демократ из Аризоны Габриэлла Гиффорде, которую в январе 2011 г. ранил из пистолета в голову душевнобольной избиратель, после чего та подала в отставку в январе 2012 г., — еврейка.

Среди сенаторов 12 евреев (учитывая, что в Сенате 100 человек, это составляет 12%). Десять из них демократы; двое сенаторов — Джо Либерман от Коннектикута и Берни Сандерс от Вермонта — независимые, но согласующие свои действия с демократами.

Евреи в Латинской Америке

Ввиду моего знакомства с этим регионом я сосредоточу свое внимание на опыте евреев Латинской Америки как более или менее репрезентативном для опыта пребывания евреев во всех частях мира в целом.

Жизненная траектория евреев, эмигрировавших в Латинскую Америку, подобна той, которую переживают еврейские иммигранты в США, хотя и в гораздо меньших масштабах. Согласно данным Еврейской виртуальной библиотеки, в этом регионе в 2006 г. проживало около 400 тыс. евреев[107]. Первые пять стран по числу проживающих евреев: Аргентина — 184,500; Бразилия — 96,500; Мексика — 39,800; Чили — 20,700; и Уругвай — 18 тыс.[108].

Многие евреи, изгнанные из Испании в 1492 г., достигли берегов Нового Света, где многие обратились в католицизм, зачастую под давлением инквизиции. Еврейское влияние в ранний период существования приводилось в качестве объяснения относительного успеха Коста-Рики, Монтеррея в Мексике и Медельина в Колумбии.

Вторая волна еврейских иммигрантов прибыла в Латинскую Америку, прежде всего в Аргентину, в последние десятилетия XIX в. и в первые десятилетия XX в. из Восточной Европы. Многие из них спасались от погромов, как и мои родители. (Аргентинских евреев, численность которых одно время достигала 500 тыс. человек, часто называли rusos, т.е. «русские».)

Третья волна достигла берегов Латинской Америки в 30-х и 40-х гг. XX в. и состояла из людей, бежавших от нацизма.

Коста-Рика

Среди первых поселенцев в Коста-Рике почти наверняка были converses (иногда называемые «новыми христианами») — евреи, обратившиеся в католицизм под давлением инквизиции, многие из которых тем не менее продолжали тайно практиковать иудаизм. Согласно одному сообщению[109], 336 первопоселенцев были по преимуществу conversos, или, как их обычно называли, marranos— «свиньи».

Сэмюэл Земюррэй Стоун, политолог из Университета Коста-Рики, указывает на одно потенциально значимое подтверждение раннего присутствия marranos: «Коста-риканский историк [Карлос Монхе Альфаро] делает любопытное замечание. ...Колонисты на протяжении длительного времени служили столь плохим примером христианской жизни, что в начале XVIII в. епископ Никарагуа, заметив, что жители Коста-Рики упорно стараются держаться подальше от поселений, в которых есть церкви, отлучил их»[110].

Кстати, Стоун — внук еврейского переселенца в США Сэмюэла Земюррэя, который в начале 30-х годах XX в. захватил контроль над United Fruit Company, оттеснив «бостонских браминов», и управлял ею до середины 50-х годов. Вопреки распространенному мнению о United Fruit, Земюррэй был либералом, советником Франклина Рузвельта, и его высоко оценивал либеральный экономист Джон Кеннет Гэлбрейт, с которым я о нем говорил. Дорис Стоун — дочь Земюррэя и мать Сэмюэла Стоуна — сказала мне, что ее отец потратил половину своего богатства на благотворительность, включая поддержку либерального журнала «The Nation»[111].

Сегодня еврейское население Коста-Рики составляет около 2000 человек, подавляющее большинство которых — потомки евреев, эмигрировавших из Польши в 30-х гг. XX в. Их часто называют polacos. Успешный опыт евреев, который можно наблюдать по всему миру, повторился и в Коста-Рике — стране, чья демократия нетипична для Латинской Америки и чей прогресс некоторые наблюдатели объясняют последствиями того, что среди ее первых поселенцев были в непропорционально большом количестве представлены conversos[112].

Несколько евреев занимали министерские посты в коста-риканском правительстве, а трое были вице-президентами.

Монтеррей, Мексика

История Монтеррея, столицы штата Нуэво-Леон, уникальна для Мексики, поскольку первый губернатор штата Луис де Карвахал-и-де-ла-Куэва был converso. Вследствие этого на протяжении первых десятилетий XVI в. Нуэво-Леон служил настоящим магнитом для conversos, которые подвергались дискриминации в большинстве прочих частей испанской империи в Новом Свете.

Большая часть семьи Карвахала была уничтожена инквизицией, однако «Монтеррей до сих пор сохраняет обычаи, восходящие к его еврейскому наследию, такие как кухня (cabrito, semitas), распространенные сефардские фамилии, такие как Гарса (Garza), и некоторые местные праздники. Его племянник Луис де Карвахал-младший оставил мемуары, а также письма и рассказ о процессах инквизиции против членов большой семьи Карвахал»[113].

Монтеррейский технологический институт (Institututo Technologico у de Estudios Superiores de Monterrey), который не без оснований можно назвать лучшим университетом Мексики, основал в 1943 г. Эухенио Гарса Сада, потомок conversos, закончивший Массачусетский технологический институт (МТИ).

Среди выдающихся мексиканцев еврейского происхождения — художник Диего Ривера, в 1935 г. написавший: «Еврейство в моей жизни — доминирующий элемент. Отсюда берет начало моя симпатия к угнетенным массам, служившая мотивом всей моей работы»[114]. В числе других выдающихся мексиканцев, гордившихся своим происхождением от conversos, — президенты Порфирио Диас, Франсиско Мадеро и Хосе Лопес Портильо.

Медельин, Колумбия

Медельин, столица департамента Антьокия и второй по величине город Колумбии, долго считался самым предпринимательским, творческим и социально ответственным городом страны — и в этом его статус был похож на особое положение Монтеррея в Мексике — по крайней мере до последних десятилетий, отмеченных разгулом наркоторговли и повстанческой борьбой. В середине 50-х гг. XX в. Эверетт Хейген, экономист из МТИ, исследовал часто приводившиеся объяснения, что успехи Медельина и свидетельства высокого уровня социального капитала в нем стали результатом наличия в городе непропорционально большого числа сефардов/марранов в ранний колониальный период. «Утверждается, что жители Антьокии (антьокеньос) являются евреями или басками — обе эти группы известны своим прилежным трудом и деловыми навыками. Я стал разбираться с этими рассказами, и в Колумбии было проведено исследование с целью проверить их обоснованность. Я уверен, что ничто не подтверждает идею, что у антьокеньос в жилах течет больше еврейской крови, чем у других групп. Возможно, даже меньше»[115].

Хейген доказывает, что корни относительного успеха Медельина лежат в реакции антьокеньос на отношение к ним как к людям «второго сорта» по сравнению с жителями Боготы, более крупного города и столицы Колумбии. Но я убежден, что Хейген ошибается, утверждая, что еврейское влияние на развитие Медельина было минимальным. Прежде всего надо упомянуть, что более 500 conversos (тайных иудеев) было казнено в XVII—XVIII вв. в колумбийском городе Картахене, причем многие из них были выслежены в Медельине[116]. Сообщается, что люди, основавшие Медельин в 1675 г., частично состояли из обращенных иудеев. Многие еврейские обычаи и характерные черты можно наблюдать среди выдающихся жителей этого региона даже сегодня[117].

Неожиданное подтверждение этого наблюдения я получил во время поездки по Колумбии десять лет назад. На обеде у бывшего министра иностранных дел Колумбии Аугусто Рамиреса Окампо я сидел рядом с сеньорой Лондоньо-и-Лондоньо, выдающейся женщиной Антьокии, посвящавшей все свое время улучшению сиротских приютов страны. Она не преминула сообщить о своих сефардских корнях. В свое время она ездила в Испанию, в Севилью, чтобы найти в документах колониального периода свою фамилию Лондоньо. Не сумев найти имя, она отыскала другие подтверждения своего еврейского происхождения. Она сказала: «Очевидно, что мои предки изменили свою первоначальную фамилию на такую, которую с меньшей вероятностью можно было принять за еврейскую». Такая практика была широко распространена во времена инквизиции. Затем она сообщила мне, что до сегодняшнего дня в ее семье зажигают свечи в пятницу вечером и что ее дочь собирается выйти замуж за еврея, чем сеньора Лондоньо-и-Лондоньо несказанно довольна и горда.

Успехи евреев в исторической перспективе

За исключением, возможно, краткого периода в конце XVIII в., евреи всегда находились в авангарде интеллектуального, технологического и экономического прогресса Запада.

Библейская история Иосифа в Египте оказалась пророческой в том, что касается долгой, непрекращающейся череды еврейских лидеров: «Иосиф был крупным государственным деятелем — министром при чужом правителе, как и многие евреи на протяжении последующих трех тысяч лет. Он был умен, способен быстро принимать решения, восприимчив, не лишен воображения. Он был мечтателем, но, сверх того, он был наделен созидательной способностью истолковывать сложные явления, предсказывать и предвидеть, планировать и управлять»[118].

До того как заняться исследованиями для написания этой главы, я даже не представлял себе географический размах раннего иудаизма. Во времена Маккавеев, т.е. около 100 г. до н.э., еврейские колонии были разбросаны по всему Средиземноморью. В период ранней Римской империи еврейские общины зародились на севере — в Лионе, Бонне и Кёльне; на западе — в Кадисе и Толедо; на востоке — в Коччи, расположенном на территории, которая сегодня является индийским штатом Керала. Все они были преимущественно городскими сообществами — евреи подвергались дискриминации в форме высоких налогов, конфискации и даже запретов, когда речь заходила о владении земельной собственностью. Евреи были «стеклодувами в Алеппо, ткачами шелка в Фивах, кожевниками в Константинополе, красильщиками в Бриндизи, розничными и оптовыми торговцами повсюду»[119].

Испания: от гонений к покровительству и к новым гонениям

До вторжения мусульман в 711 г. евреи в Испании подвергались гонениям со стороны христианских вождей, поэтому они оказали помощь мусульманам в установлении контроля над Иберийским полуостровом. Правители династии Омейядов сделали своей столицей Кордову «и относились к евреям с необычайным почтением и терпимостью. Здесь, как и в Багдаде, и Кайруане [в современном Тунисе. — Л. X.], евреи были не только ремесленниками и торговцами, но и врачами. <...> Не менее чем в 44 городах омейядской Испании существовали крупные и процветающие еврейские общины»[120].

К сожалению, успехи и богатство омейядской Испании привлекали «зависть и фанатизм фундаменталистской секты», и Омейяды были изгнаны из Северной Африки кочевниками-берберами, которые подвергали евреев дискриминации, часто с применением насилия[121]. Берберов сменила довольно-таки фундаменталистская и антисемитская династия Альмохадов, также происходившая из Северной Африки. Именно во время альмохадского вторжения в 1135 г. в Кордове родился великий еврейский ученый, философ и врач Моисей Маймонид. Его семья вскоре покинула Испанию и поселилась в Египте, где он стал врачом великого визиря и султана.

В 790 г. на севере началась Реконкиста — отвоевание христианами Испании. К 1150 г. более половины Иберийского полуострова уже находилось в их руках. К 1300 г. под контролем Альмохадов оставалась лишь узкая полоска вокруг Гранады. В 1492 г. Испания была вновь воссоединена под рукой «католических королей» Фердинанда и Изабеллы, и это подготовило почву для последующего изгнания (или принудительного обращения) евреев, инквизиции и переезда евреев в качестве conversos, marranos или «тайных иудеев» в Латинскую Америку.

Европейские евреи: финансы и обращение в христианство

Находясь в условиях запрета на владение землей и отсутствия защищенности, которую оно давало, но при этом получая прибыль от городских занятий — а также вследствие большого значения, традиционно придававшегося образованию, сбережениям и внутриобщинному доверию, — евреи нередко становились богатыми. Пол Джонсон отмечает: «Некий коллективный инстинкт заставил евреев обезличить финансы и рационализировать всеобщий экономический процесс. Любая собственность, считавшаяся еврейской, всегда... была в опасности»[122].

Кредит, этот фундамент капитализма, был в значительной степени изобретением евреев, и то же самое можно сказать о ценных бумагах и их рынке. Традиционные ценности и установки в сочетании с силой обстоятельств привели к тому, что евреи стали играть важную и постоянную роль в экономике — символическим выражением этого может служить тот факт, что, начиная с 1969 г., когда впервые была присуждена Нобелевская премия по экономике, более трети лауреатов имели еврейское происхождение.

Символом выдающейся роли евреев в финансах может служить дом Ротшильдов, не только игравший с начала XIX в. ключевую роль в международных финансах — и политике, — но и участвовавший в обширной филантропической деятельности по всему миру, особенно связанной с еврейскими делами. Ротшильдам в значительной степени удалось сохранить свою иудейскую идентичность в условиях того давления, направленного на обращение в христианство, которому другие евреи не могли сопротивляться.

В конце XVIII в. и на протяжении всего XIX в. на евреев оказывалось сильнейшее давление с целью обращения их в христианство — это давало не только респектабельность, но и доступ к общественному признанию, богатству и авторитету. К числу евреев, перешедших в христианство, принадлежал отец Бенджамина Дизраэли, который принял новую веру в 1816 г., когда Бенджамину было 12 лет. Без этого его сын не смог бы стать премьер-министром, так как до 1858 г. евреи не могли быть членами парламента.

Отец Карла Маркса, отец и братья которого были раввинами в германском Трире, перешел в христианство в 1824 г. Генрих Гейне, великий немецкий писатель и поэт, творения которого увековечены в музыке Феликса Мендельсона, Иоганна Брамса, Рихарда Вагнера, Рихарда Штрауса и других композиторов, перешел в лютеранство в 1825 г. в возрасте 27 лет. «Как сказал сам Гейне в порядке самооправдания, его обращение было “входным билетом в европейскую культуру. <...> Как в свое время Генрих IV сказал: ‘“Париж стоит мессы’”, — так и я говорю: ‘“Берлин стоит проповеди’”. На протяжении большей части оставшейся жизни Гейне переживал внутреннюю борьбу из-за несовместимых элементов его немецкой и еврейской идентичностей»[123].

Дедом композитора Мендельсона был великий философ еврейского Просвещения Мозес Мендельсон. Отец Феликса перешел в лютеранство и принял несемитскую фамилию Бартольди, когда тому было семь лет. Любопытно, что сам Феликс избегал употребления этой новой фамилии. Есть свидетельства того, что Мендельсон также переживал внутреннюю борьбу двух идентичностей — например, то, что он выбрал для двух своих ораторий одну тему из Ветхого Завета (Илия) и одну из Нового (Христос). У нацистов с этим не возникло никаких проблем: Мендельсон был идентифицирован как еврей, а его музыка запрещена.

Опыт евреев в Америке: личные размышления

Достигнув восьмидесятилетнего возраста и размышляя над своей жизнью, я вижу ее как типичный пример, иллюстрирующий опыт евреев в Америке — по крайней мере того значительного большинства евреев, предки которых приехали в США из Восточной Европы в последние десятилетия XIX в. и первые десятилетия XX в.

Если до первого класса школы я не очень осознавал свою еврейскую идентичность, то начиная с этого времени я определенно стал ее осознавать. Я посещал Школу Ранкла в Бруклайне, штат Массачусетс, — в городе, известном существенной долей еврейского населения[124] и своими знаменитостями, такими как Майк Уоллес, Барбара Уолтерс, Конан О’Брайен и Майкл Дукакис.

Возвращаясь из школы в первые недели обучения в первом классе, я неоднократно становился мишенью нападок моего одноклассника, ирландца-католика Ричарда О’Хёрна, который кидался в меня желудями и кричал: «Грязный христоубийца!» Вскоре я выяснил, что есть такие части Бруклайна, в частности Бруклайн-Виллидж, куда еврейскому мальчику заходить небезопасно.

Попутно замечу, что сейчас я поражаюсь тому, насколько мало в те время было родительского надзора за нашими занятиями по сравнению с сегодняшним днем. Путь от дома до школы составлял примерно пол мил и, и я в возрасте шести лет проделывал его в одиночку. Когда, будучи уже восьмилетним, я начал работать на небольшой фабрике моего отца в Уолтхэме, я сам доезжал на трамвае до Норт-стейшн, а затем на поезде до Уолтхэма. Когда мне было тринадцать, я полетел из Бостона в Нью-Йорк, а затем добрался на общественном транспорте до Уихокена, штат Нью-Джерси, чтобы забрать важную посылку для моего отца. И конечно, в те дни, уходя из дома и даже уезжая в отпуск, мы обычно оставляли наши двери незапертыми.

В 30—40-х годах XX в. многие гостиницы и курортные отели Новой Англии «были с «ограниченным доступом», т.е. присутствие евреев там не приветствовалось. (В жилом микрорайоне Вест-Чоп в городе, в котором я сейчас живу, — Тисбери на острове Мартас-Виньярд — такой «ограниченный доступ» еще действовал всего лишь каких-то 25 лет назад.) В конце концов моя семья нашла место в Конуэе, штат Нью-Гемпшир, где нашему присутствию были рады, — Президентал Инн. (Конуэй находится недалеко от Президентского хребта Белых гор, самая высокая гора которого — и самая высокая точка Новой Англии — это гора Вашингтон.)

В возрасте десяти лет я начал играть в теннис и через пять лет занял второе место в Новой Англии среди мальчиков в возрасте пятнадцати лет и младше — и восемнадцатое место в США. Это было в 1947 г. Я играл в нескольких турнирах в Лонгвудском крикетном клубе в Бруклайне, в число сооружений которого входили два крытых корта. В то время крытые корты были большой редкостью — теннис не пользовался и толикой той популярности, которая у него есть сегодня. (В противном случае, я уверен, в Новой Англии было бы много мальчиков, которые играли бы лучше меня.) А это означало, что я должен был прекращать играть в октябре и дожидаться апреля, чтобы начать играть снова. Поэтому я подал заявку на членство в Лонгвудском клубе в качестве юниора — и получил отказ из-за того, что был евреем, несмотря на то что мою кандидатуру поддержала гранд-дама тенниса в Новой Англии Хейзл Хочкис Уайтмен, именем которой названы матчи Кубка Уайтмен между женскими теннисными сборными Великобритании и США.

Мне удалось пару раз сыграть на крытых кортах «Кантри Клаб» в Бруклайне, известного как одно из тех полей для гольфа, где периодически проходят Открытый турнир США по гольфу и соревнования на Кубок Райдера. Я пробирался туда после 11 вечера вместе с подсобным рабочим «Кантри Клаб» Томми Тейлором, который особенно хорошо играл в гольф, но, кроме того, играл и в теннис. Мне и в голову не приходило пытаться стать членом клуба, настолько прочной была его репутация бастиона белых англосаксов-протестантов.

Теперь быстро перенесемся в день сегодняшний. И в Лонгвудском крикетном клубе, и в «Кантри Клаб» есть некоторое количество членов, являющихся евреями и даже афроамериканцами. Ограничение доступа к объектам, открытым для публики, давным-давно запрещено законом. И, разумеется, две из числа лучших теннисисток мира, сестры Уильямс, — чернокожие. Как и нынешний президент США.

Евреи значительно потеснили англосаксонско-протестантский истеблишмент — Сэмюэл Земюррэй стал предтечей этого процесса, когда в 1933 г. перехватил управление United Fruit Company из рук «бостонских браминов». В 30-е годы XX в. не было ни одного сенатора-еврея, хотя в период до Гражданской войны шестеро евреев занимали посты в Сенате[125]. Сегодня таких сенаторов 12. В 30-е годы было всего 11 конгрессменов-евреев, сегодня в Палате представителей их 25.

Когда я поступал в колледж, вероятно, во многих лучших университетах все еще действовали квоты для евреев. В то время, как и в 50—60-х годах XX в., президентами всех университетов, входящих в Лигу Плюща, были англосаксы-протестанты, причем мужчины. С тех пор место англосаксов-протестантов в значительной степени заняли евреи.

В табл. 3.1. приводятся дополнительные подтверждения того, что евреи заменили англосаксов-протестантов в роли главных трансляторов англо-протестантской культуры, которая, как доказывает — и, на мой взгляд, совершенно справедливо — Сэмюэл Хантингтон, служит основным источником нашего успеха: «Английские представления о главенстве закона, ответственности правителей и правах отдельных личностей, а также “раскольнические” протестантские ценности — индивидуализм, рабочая этика, убежденность в том, что люди могут и должны создать рай на земле — или “град на холме”»[126]. Именно поэтому я чувствую себя комфортно с ярлыком англо-протестантского еврея. И, кроме того, общий набор ценностей и верований служил фундаментом моей дружбы с Сэмом Хантингтоном — и его англопротестантской армянской женой Нэнси.


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Аналогичную мысль высказал профессор Гарвардской школы права Ноа Фельдман в своей публицистической статье «Триумфальный закат WASP», опубликованной в «Нью-Йорк Таймс» 27 июня 2010 г.{6} Он, в частности, напоминает о том, что в 2005 г. в Верховном суде США было относительное большинство белых протестантов, а затем указывает, что с утверждением в должности Елены Кейган количество протестантов «будет сведено к нулю, а Верховный суд будет состоять из шести католиков и трех евреев».

Фельдман продолжает: «Тот факт, что никого больше не заботит религиозная принадлежность кандидата, — повод для радости. <...> Однако, испытывая удовлетворенность по поводу прогресса нашей страны, мы не должны забывать о его создателях — той самой протестантской элите, которая основала институты образования и государственного управления в нашей стране, включая Верховный суд, и долгое время господствовала в них. В отличие от почти всех доминирующих этнических, расовых и религиозных групп в мировой истории, белые протестанты уступили свою социально-экономическую власть добровольно, путем строгого следования ценностям меритократии и инклюзивности — тем ценностям, которые сегодня широко разделяются американцами различного происхождения. В закате протестантской элиты на самом деле состоит ее величайший триумф».

Еврейский «зал позора»

Я уверен, что некоторые читатели уже сделали вывод, что я еврейский шовинист. Вероятно, они правы. Подавляя в молодости свое еврейство ради того, чтобы стать американцем, я проникся глубоким уважением к еврейской культуре, когда начал свою вторую карьеру, связанную с поиском понимания религиозных корней культуры и того, как культура влияет на поведение индивидов и обществ.

Но мой шовинизм не мешает мне видеть преступное поведение некоторых евреев, и в интересах сохранения по крайней мере некоторой степени объективности я посвящаю этот раздел евреям, которые отнюдь не способствовали улучшению репутации своего народа.

Высшее место в моем списке занимают Юлиус и Этель Розенберг, американские коммунисты, которые, исходя из ложно понятого идеализма, передавали Советскому Союзу информацию, имевшую важнейшее значение для создания атомной бомбы. Они были казнены 19 июня 1953 г. Я сожалею, что они не были приговорены к пожизненному заключению без права на помилование и поэтому не смогли стать свидетелями событий, приведших к краху коммунизма, включая разоблачение Никитой Хрущевым злоупотреблений властью со стороны Сталина; последовавшую за этим венгерскую революцию 1956 г., подавленную советскими вооруженными силами; бегство на Запад звезды советского балета Нуриева (1961 г.) и дочери Сталина (1967 г.); силовое подавление «Пражской весны» в 1968 г.; аварию на Чернобыльской АЭС в 1986 г.; и крах советской империи в период 1989—1991 гг., включая конец коммунизма в самой России.

Другие выдающиеся фигуры в еврейском «зале позора» — это еврейские гангстеры начала—середины XX в., в том числе Джекоб Гузик по прозвищу «Жирный палец», финансовый советник Аль Капоне; Арнольд Рубинштейн, «первым превративший бандитизм в большой бизнес»; Меир Лански, больше всего известный тем, что послужит прототипом Хаймана Рота, персонажа фильма «Крестный отец II»; Голландец Шульц, урожденный Артур Флегенгеймер, бутлегер во время сухого закона и рэкетир; Луис Бухальтер по прозвищу «Лепке», основатель «Корпорации убийств»; и Багси Сигел, колоритная фигура в Голливуде и основатель современного Лас-Вегаса — а также главный герой фильма «Багси», сыгранный Уорреном Битти.

Евреи сыграли выдающуюся роль в «беловоротничковой» преступности: Майкл Милкен провел два года в тюрьме в начале 90-х гг. XX в. (после этого он стал посвящать значительную часть своего времени и денег благим делам — в 2004 г. журнал Fortune поместил его на обложку журнала и посвятил ему главную статью номера под заголовком «Человек, который изменил медицину»); Энди Фастоу, финансовый директор Enron, ныне коротающий время в федеральной тюрьме в Луизиане; и, наконец, человек, который больше всех других, не считая Розенбергов, поспособствовал дурной репутации евреев, — Бернард Мэдофф, архитектор самой большой пирамиды в истории финансов: 50 млрд долл, «липовых» инвестиций, приведших к банкротству многих его клиентов, в том числе немалого числа евреев и еврейских благотворительных фондов.

Замыкая круг ностальгии

14 января 1990 г. мы с моей возлюбленной Патрицией Крейн Харрисон отпраздновали свадьбу в ее доме в Виньярд-Хэвен, штат Массачусетс. Моим шафером был Ричард О’Хёрн — тот самый, который пол века назад кидался в меня желудями и обзывал «христоубийцей». Можно ли найти лучшую метафору для еврейско-американского опыта жизни на протяжении этих пятидесяти лет?

А было вот как. Дик О’Хёрн был третьим ребенком (и вторым сыном) в ирландской католической семье, которая славилась своими футболистами. Его дядя Чарли О’Хёрн, учась в Йеле, стал спортсменом года в США, а поскольку Дик имел как раз подходящее сложение для игры полузащитником — крепкий, с сильными ногами, быстрый и ловкий, — его семья была уверена, что среди них растет новая звезда. Единственной проблемой было то, что Дик не любил футбол. Он любил теннис.

Семья О’Хёрнов жила в квартире на Бикон-стрит в Бруклайне — улице, которая проходила рядом с теннисными кортами спортивного центра Дин Роуд, где я обучался игре. К тому времени, как мы поступили девятиклассниками в Бруклайнскую старшую школу, Дик уже твердо решил заниматься не футболом, а теннисом. Так мы стали партнерами по игре, а потом и друзьями. Он часто бывал у меня дома, и моя мама привечала его даже больше, чем моих друзей-евреев — с которыми Дик тоже подружился. Мы с ним игнорировали этническую разделительную линию, которая существовала в Бруклайнской старшей школе между евреями и неевреями.

Когда мы учились в последнем классе, теннисная команда нашей школы, в которой я был капитаном, победила в чемпионате штата. (В этой команде играл Майкл Дукакис, а также Роберт С. Рубин, который стал президентом Lehman Brothers в момент, когда эта компания переживала свой первый кризис в 1984 г.) Дик выиграл у меня в полуфинале и стал капитаном теннисной команды Брауновского университета.

Мы поддерживали связь друг с другом все последующие годы. Ему присвоили офицерское звание в Корпусе морской пехоты, и он был направлен служить в Японию, на авиабазу ВМС в Ацуги.

Я же служил морским офицером, и когда наш эсминец прибыл в Японию, я съездил к нему. После окончания службы в вооруженных силах он продолжил работу в компании Gilette. Я же начал работать в правительственных учреждениях США и вскоре стал проводить большую часть времени в Латинской Америке. Но мы не теряли друг друга из виду и, когда представлялась возможность, играли вместе в гольф. (Мы оба пришли к выводу, что наши лучшие дни как теннисистов остались в прошлом и в гольфе мы можем достичь большего.) Когда мы с Пэт решили пожениться, он был самой очевидной кандидатурой на роль шафера.

Примерно через десять лет у Дика обнаружили рак поджелудочной железы. Вскоре после этого диагноза он покинул нас. Меня попросили сказать траурную речь в католической церкви в Бруклайн-Виллидж, куда пятьдесят лет назад еврейские дети не осмеливались даже заходить.

Объяснение еврейского феномена: гены?

В голову приходит несколько разных объяснений необыкновенных достижений евреев. Первое из них — генетика, объяснение, которого я всегда избегал. Чарльз Мюррей — нееврей, написавший в соавторстве с евреем Ричардом Хернштейном книгу «Колоколообразная кривая»[127], — считает, что евреи-ашкенази в результате многих веков близкородственных браков (инбридинга) эволюционировали в группу, обладающую непропорционально высоким показателем интеллекта IQ[128].

После того как я на протяжении четверти века вел борьбу за то, чтобы пробудить в людях понимание роли культуры как ключевого фактора, объясняющего, почему некоторые страны и этнорелигиозные группы достигают лучших результатов, чем другие, — и, должен добавить, все эти четверть века в условиях господства мультикультурализма и политкорректности — я не могу принять объяснение на основе генетики.

Понять суть той обстановки, в которой я пытался продвигать идею о том, что культура имеет значение, поможет один случай из жизни. Осенью 1995 г. я сопровождал свою жену Пэт в Оттаву, провинция Онтарио, где она собиралась обучаться высокому кулинарному искусству. Мы с коллегами из Школы международных отношений имени Нормана Патерсона договорились пообщаться, и на обеде я изложил свои взгляды группе профессоров. Одна из них, еврейка, была возмущена тем, что я сказал. Ее комментарий был таков: «Это те самые идеи, которые привели к убийству шести миллионов евреев!»

Но даже если отвлечься от еще более серьезных эмоциональных проблем, которые вызывает объяснение, апеллирующее к генетике, оно порождает множество других проблем, лишь подкрепляющих мое неприятие. Прежде всего почему только ашкенази? Почему то же самое не относится к сефардам? В конце концов, еврейское влияние, которое, как можно обоснованно утверждать, лежит в основе относительного успеха Монтеррея и Коста-Рики, было сефардским. Маймонид был сефардом, как и Спиноза. Первые евреи, поселившиеся в США, были сефардами. И если инбридинг привел к превосходству ашкенази, то почему тот же самый процесс не привел к превосходству сефардов?

А как насчет сравнительно высоких достижений азиатов-конфуцианцев и скандинавов? Как использовать генетический аргумент для объяснения их успехов?

Я не могу категорически опровергнуть генетический аргумент. Но я определенно могу утверждать, что даже если он в какой-то степени и справедлив, то, как убедительно свидетельствует контраст между Гаити и Барбадосом, влияние этого фактора на конечные результаты должно быть незначительным.

Выводы Пола Джонсона

В эпилоге к «Истории евреев» Пол Джонсон резюмирует написанное им следующим образом:

«Все величайшие концептуальные открытия разума представляются нам очевидными и неизбежными, когда они уже сделаны, но необходимо присутствие гения, чтобы сформулировать их в первый раз. Евреи обладали этим даром. Им мы обязаны идеей равенства перед законом, как божественным, так и человеческим; святости жизни и достоинства человеческой личности; индивидуального сознания и потому личного искупления; коллективного сознания и вытекающей отсюда социальной ответственности; мира как абстрактного идеала и любви как фундамента справедливости... Но самое главное, что евреи научили нас рационализировать непознанное. Результатом этого явился монотеизм и три великие религии, которые его исповедуют. <...>

В древности они стали великими новаторами в религии и морали. В Темные века и в Европе раннего Средневековья они были все еще среди передовых наций и, случалось, делились познаниями и техническими достижениями. Постепенно их выбросили из кареты, и они отставали все больше и больше... И вдруг происходит удивительный второй взлет творческих способностей. Вырвавшись из своих гетто, они вновь преобразовали человеческое мышление, на этот раз в светской сфере. <...>

Если бы первые евреи могли проследить... историю своего потомства, они бы совершенно не удивились. Они всегда знали, что еврейскому обществу предначертано быть “пилотным проектом” для всего рода людского. <...> Историк может возразить, что нет никакого Провидения. Может быть, и нет. Но человеческая вера в него как в историческую силу... сама становится силой, вращающей колесо истории. Евреи верили в то, что являются особенным народом, так единодушно и страстно и на протяжении столь длительного времени, что стали им. Они играют свою роль потому, что сами написали ее для себя. И в этом, пожалуй, ключ к их истории»[129].

Группа с высоким уровнем культурного капитала

В нижеприведенных сферах еврейская культура однозначно попадает в столбец «Высокий уровень культурного капитала» типологии, представленной в главе 1. По-видимому, иудаизм исключительно хорошо сочетается с целым рядом факторов.

1. Религия: воспитывает рациональность и стремление к достижениям; стимулирует преследование материальных целей; сосредоточенность на посюстороннем мире; прагматизм.

Комментарий. В эпилоге к книге Джонсона очень ярко представлена эта особенность иудаизма, которая находится в резком контрасте с другими религиями, такими как ислам и католицизм, которые сосредоточены на загробной жизни и доктрины которых более жестки и утопичны.

2. Судьба: вера в способность человека изменить свою судьбу к лучшему.

Комментарий. Это центральное понятие иудейской доктрины, и оно резко контрастирует с исламским и иберокатолическим фатализмом, который проявляется в выражениях «Иншалла» и «Si dios quiere» (которые означают «Если на то будет Божья воля» соответственно по-арабски и по-испански).

3. Ориентация во времени: сосредоточенность на будущем способствует планированию, пунктуальности, откладыванию получения удовлетворения на будущее.

Комментарий. По словам бывшего главного раввина Великобритании, «иудаизм придерживается идеи прогресса. Золотой век человечества не в прошлом, а в будущем»[130].

4. Богатство: продукт человеческого творчества и может быть увеличено (игра с положительной суммой).

Комментарий. Можно привести аргументы в пользу того, что именно евреи были творцами этого определения богатства, соответствующего более высокому уровню культурного капитала. Как бы то ни было, они стали его символом.

5. Знание: практическое, верифицируемое; значение имеют факты.

Комментарий. Очевидно, что евреи внесли непропорционально большой вклад в науку и эволюцию научного метода, о чем свидетельствуют Нобелевские премии по естественным наукам и экономике. Стремление к истине было характерно для еврейской культуры, начиная с библейского Авраама.

8. Образование: совершенно необходимо; развивает независимость, неортодоксальность, инакомыслие, творческий подход.

Комментарий. О еврейской одержимости образованием ходят легенды. Это качество лучше всего выражает анекдот о еврейской мамаше, гуляющей с двумя маленькими детьми, которую прохожий спрашивает, сколько лет ее малышам. На что она отвечает: «Врачу четыре, а адвокату два». Об этом же, очевидно, свидетельствует наблюдение, сделанное Джоан Мур в ее вышедшей в 1970 г. книге «Американские мексиканцы»: «Еврейские и японские дети... шагают в школу с воодушевлением. Мексиканских и негритянских детей она интересует гораздо меньше. Здесь явно действует некий культурный фактор»[131].

9. Труд/достижения: принцип «жить, чтобы работать»; труд ведет к богатству.

Комментарий. Стойкая приверженность евреев к труду сравнима с их приверженностью к образованию. Вероятно, максиму «Бесплатных обедов не бывает» впервые сформулировали именно евреи. Труд есть благо не только потому, что он выгоден индивиду, но и потому, что он выгоден обществу и играет центральную роль в выполнении задачи тиккун олам — «исправления мира» (см. комментарий Джима Ледермана, приведенный ниже).

11. Предпринимательство: инвестиции и творчество.

Комментарий. Еврейская предприимчивость отчасти объясняет необыкновенные успехи евреев, причем не только в частном секторе — это очевидно из их непропорционально большой представленности в нем: 18 из 40 богатейших американцев в 2000 г. согласно списку журнала Forbes. Однако еврейский опыт предпринимательства/творчества выходит за пределы частного сектора и охватывает также университеты и сферу государственного управления.

16. Верховенство права /коррупция: разумная законопослушность; коррупция преследуется.

Комментарий. Как указывает Пол Джонсов, концепцию верховенства права придумали евреи. Хотя Израиль показывает не слишком хорошие результаты по Индексу восприятия коррупции — в рейтинге 2011 г. он занимает 36-е место из 180, — его определенно следует отнести к числу мировых лидеров в том, что касается независимости и неподкупности судебной ветви власти. Три израильских юриста, с которыми я встречался в 2009 г. в Стэнфордском университете, — Йонатан Абель, Тал Либер и Айелет Села — единодушно согласны, что израильская судебная система служит становым хребтом израильской демократии, о чем свидетельствуют судебные процессы над известными политиками вроде бывшего премьер- министра Эхуда Ольмерта и защита интересов израильских арабов.

24. Взаимоотношения полов: в реальности равенства полов может и не быть, однако оно не противоречит системе ценностей.

Комментарий. В резком контрасте с другими религиями, такими как ислам и католицизм, в иудаизме женщины играли значительную лидерскую роль, начиная с ветхозаветных времен. Мариам была пророчицей и лидером, сопоставимым по статусу с Аароном, братом Моисея. Девора была судьей, т.е. военачальником, и для своего времени занимала высшее положение среди всех израильтян. Красивая, принципиальная и преданная своему народу Есфирь стала царицей персов. В более недавние времена израильским премьер-министром с 1969 по 1974 г. была Голда Меир — третья по счету женщина в современной истории, ставшая руководителем страны. (Две предыдущие: Сиримаво Бандаранаике, первый из трех сроков пребывания которой на должности премьер-министра Шри-Ланки пришелся на 1960—1966 гг.; Индира Ганди была руководителем Индии с 1966 по 1977 и с 1980 по 1984 г.)

Наблюдения Стивена Силбигера и Джорджа Сороса

Стивен Силбигер завершает свою книгу «Еврейский феномен» перечислением семи уроков, которые можно извлечь из опыта евреев. Отметим близкие параллели с нашей типологией, основанной на 25 факторах.

1. Ставьте долгосрочные цели.

2. Упорнее трудитесь над задачами, требующими умственных операций.

3. Принимайте на себя разумный риск.

4. Трудитесь ради материального и нематериального вознаграждения.

5. Берите на себя ответственность за принятие решения и достигайте результатов.

6. Берите пример с других предпринимателей.

7. Верьте в свою самостоятельность и самоопределение[132].

Силбигер полагает, что еврейские успехи коренятся в положении евреев как гонимого меньшинства. Он приводит высказывание Джорджа Сороса: «Я отождествляю принадлежность к еврейскому народу с принадлежностью к национальному меньшинству. Я полагаю, что такая вещь, как еврейский гений, существует; стоит только взглянуть на достижения евреев в науке, экономической жизни, в искусстве. Все это — результаты стремления евреев выйти за рамки своего статуса меньшинства и добиться чего-то универсального. Евреи научились обдумывать каждый вопрос со многих позиций, даже если эти позиции максимально противоречат друг другу. Тот факт, что евреи составляют меньшинство, практически заставляет их прийти к критическому мышлению. <...> Я также осознаю, что моему мышлению в некоторой степени присущ свойственный евреям утопизм»[133].

Акцентирование Соросом статуса меньшинства как главного источника мотивации для успехов евреев приводит на память великолепный британский фильм «Огненные колесницы», в котором рассказывается о том, как спринтеры Эрик Лидделл, шотландский пресвитерианский миссионер, и еврей Гарольд Абрахамс выигрывают золотые медали на Олимпийских играх 1924 г. Лидделл, занимающийся спортом во имя своего Бога, после того как отказывается участвовать в предварительном забеге на 200 метров в воскресенье, чтобы не нарушать шаббат, тем не менее побеждает в беге на 400 метров. Абрахамс, стремящийся доказать, что он ничуть не хуже, а то и лучше других, побеждает в забеге на 100 метров.

Хотя я согласен с тем, что статус преследуемого меньшинства является одним из факторов, побуждающих евреев к достижениям, он не может быть единственным и не обязательно является главным фактором, поскольку другим угнетенным меньшинствам, таким как афроамериканцы, рома (цыгане) и коренные народы Канады, США, Латинской Америки, Австралии и Новой Зеландии, не удалось достичь ничего даже отдаленно похожего на еврейские успехи.

Взгляды Джима Ледермана

Проживающий в Израиле канадский журналист Джим Ледерман в написанной им главе книги «Развивающиеся культуры: Эссе о культурных изменениях», кратко пересказанной в книге «Главная истина либерализма», излагает нам следующие наблюдения по поводу того, что именно в еврейской культуре служит движущей силой достижений. Многие его замечания приводят на память столбец типологии, соответствующий культурам с высоким культурным капиталом, а также аналогичные аспекты протестантской и конфуцианской доктрин.

«Согласно еврейской традиции жизнь, причем жизнь в мире, по своей сущности есть незаконченная индивидуальная и групповая “незавершёнка”. Смерть не есть искомое... Окончательный приговор основывается на прожитой жизни в целом.

Поэтому всякие человеческие действия и всякая линия поведения должны быть направлены на жизнь в целом и на будущую жизнь — и потому они неизбежно должны быть ориентированы на будущее и на долгосрочную перспективу. Это, в свою очередь, требует постоянного социального предпринимательства и социальной инженерии, которая может быть остановлена только с приходом Мессии. <...> Поэтому обязанностью каждого человека является совместный активизм, направленный на улучшение мира[134]. Инструкции по поводу того, что и каким образом следует делать, воплощены в кодексе законов, который должен соблюдаться всеми — и особенно самими евреями.

Фундаментальные правила этичного поведения считаются неизменными. Однако их практическое исполнение зависит от конфликтующих идей и интерпретаций, споров и изменений. Следовательно, у евреев уникальность или новизна не вызывают автоматически презрения и ненависти — и это признание потенциальной ценности изобретений распространяется почти на все аспекты человеческой деятельности.

У евреев присутствует... внутренняя напряженность между новаторством, основанным на рационализме, и защитной ортодоксией; между стремлением к групповому выживанию и индивидуальным самовыражением; и между регулированием, с одной стороны, и творческой свободой и личной ответственностью — с другой.

Лидерство построено на самовыдвижении и вверяется тем, кто постоянно проявляет свои достоинства в вере и в практике. Наделение достоинствами основывается на проверке временем. Это награда, которой можно лишиться. Хотя еврейский закон требует повиноваться суверену и почитать его (в случае демократии это относится к воле большинства), это не исключает идеи, что можно быть членом лояльной оппозиции, не превращаясь в государственного изменника.

Центральное место в еврейских верованиях занимает понятие тиккун олам, “исправление мира”... [и главное в тиккун олам — это]... создание ровного горизонтального игрового поля для всех. В общем и целом утопический эгалитаризм отвергается как отрицание данного Богом неравенства и творческого начала, присутствующего в каждом человеке. Вместо этого почти весь еврейский закон, за исключением той его части, которая непосредственно касается поведения по отношению к Богу, направлен на то, чтобы поощрять честность в отношениях между людьми.

Социальный статус и социальная мобильность обусловлены личными достижениями индивида и его стремлением к совершенству. Ученость была и остается высшей социальной ценностью. Однако квалифицированная, основанная на знании работа занимает второе место лишь с небольшим отрывом.

Активизм, направленный на “исправление” созданного человеком закона в тех случаях, когда последний ошибочен или неадекватен, считается обязанностью. Правила поведения по большей части рассматриваются как средства, которые могут быть изменены, а не как конечная цель.

Индивидуальная и групповая самокритика, самопомощь и желание бороться с коррупцией считаются необходимыми склонностями и ценными преимуществами.

Примечательно, что среди евреев принято, что на индивиде лежит непосредственная ответственность за творчество и деятельность практически во всех сферах; однако долгосрочный успех принадлежит группе, которая устанавливает нормы, поощряющие достижения»[135].


Я убежден, что корни еврейских успехов могут быть лучше всего поняты на основе сочетания приведенных интерпретаций Стивена Пиза, Пола Джонсона, Стивена Силбигера с Джорджем Соросом и Джима Ледермана. «Самое главное, что евреи научили нас рационализировать непознанное», — и этому наблюдению эхом вторит высказывание Сороса: «Тот факт, что евреи составляют меньшинство, практически заставляет их прийти к критическому мышлению»[136]. Джонсон далее приводит доктрину «избранного народа» в качестве самоисполняющейся движущей силы еврейских достижений. Сорос же далее упоминает еврейский утопизм, который, как демонстрирует пример супругов Розенберг, не всегда выступает конструктивной силой. Ледерман приводит дополнительные аргументы в пользу включения евреев в столбец типологии, соответствующий высокому уровню культурного капитала, добавляя новое содержание к идее Сороса о еврейском утопизме.

Я уверен, что существуют другие обоснованные объяснения еврейских успехов. Но для наших целей вполне достаточно приведенных в этой главе суждений. И последние добавляют убедительности тому, о чем говорится в последнем абзаце цитаты из книги Пиза, взятой в качестве эпиграфа к этой главе.

Глава 4. Конфуцианцы

К 1853 г. японская династия Токугава, основанная Токугава Иэясу в 1603 г., уже 250 лет находилась у власти — и в состоянии добровольной самоизоляции, в первую очередь от Запада. (Токугава Иэясу — исторический прообраз персонажа «Торонага» в романе-бестселлере Джеймса Клавелла «Сёгун».) 8 июля 1853 г. коммодор Мэтью Перри вошел с флотилией военных кораблей в залив Эдо (ныне Токийский залив), чем до дрожи напугал всю бакуфу, бюрократию сёгуната. Задачей Перри было добиться открытия Японии для торговли, но передовая техника его кораблей сделала для японцев очевидным то, что он вполне мог поставить столичный город Эдо на колени, так как большая часть продуктов питания доставлялась морем.

Пятнадцать лет спустя, в 1868 г., сёгунат Токугава был свергнут группой даймё (феодальных военачальников) во главе с двумя молодыми самураями Кидо Койн и Окубо Тосимити. Началась Реставрация Мэйдзи — а фактически революция, имеющая черты сходства с Американской и Французской революциями. Три года спустя Кидо и Окубо возглавили делегацию японских официальных лиц, в течение восьми месяцев побывавшую с визитами в США и странах Западной Европы. Они были поражены увиденным прогрессом и инициировали процесс широкомасштабного заимствования западных технологий, методов государственного и делового управления, а также образования.

В 1871 г. 40% японских мальчиков и 15% девочек школьного возраста посещали школу. В 1905 г. соответствующие цифры составляли 98 и 93%. К 1895 г. японская индустриальная база уже настолько развилась, что страна смогла нанести Китаю поражение в войне, захватив Тайвань в качестве колонии. В 1905 г. она нанесла поражение России, что привело к приобретению в 1910 г. в колониальное владение Кореи. Все больше попадая под влияние военных, особенно в то время, когда гражданские власти пытались справиться с Великой депрессией, Япония в 1931 г. вторглась в Манчжурию, а затем в 1937 г. — в Китай, что в конечном счете привело к атаке на Пёрл-Харбор.

К моменту подписания Японией безоговорочной капитуляции в 1945 г. изрядная часть ее промышленной базы и инфраструктуры была разрушена американскими бомбардировками. Тем не менее к 1953 г. японская экономика уже была готова совершить новое чудо: в период с 1954 по 1973 г. она росла в среднем на 9% в год. За два десятилетия она продемонстрировала шестикратный рост, что вывело ее на третье место — после США и СССР — в ряду мировых экономических держав.

В 1945 г. Тайвань и Корея были освобождены из-под власти рушащейся Японской империи. Обе эти территории были крайне бедными с точки зрения как благосостояния людей, так и наличия природных ресурсов. Обе они вскоре столкнулись с серьезными угрозами своей безопасности: Тайвань — со стороны ставшего коммунистическим материкового Китая; Корея — в связи с поддержанным советскими и китайскими коммунистами вторжением Северной Кореи в Южную. И Тайвань, и Южная Корея получили значительную экономическую и военную помощь от США.

Шестьдесят пять лет спустя Тайвань и Южная Корея являются признанными членами сообщества развитых демократий. На протяжении большей части периода после 1960 г. они поддерживали среднегодовые темпы экономического роста в районе 9%, подобно их собратьям-«драконам», Гонконгу и Сингапуру. Их экспорт, незначительный в 50-х годах, пережил взрывной рост, в результате чего они, вместе с Гонконгом и Сингапуром, вошли в двадцатку крупнейших стран-экспортеров мира. Более того, их поразительный экономический рост сопровождался достаточно высоким уровнем социальной справедливости и укреплением демократических институтов.

Успехи Тайваня и Кореи в значительной степени связаны с разумной долгосрочной экономической политикой, делающей упор на мировой рынок. Однако эта политика не смогла бы продвинуться так далеко, если бы не расцвет предпринимательства в обеих странах. Я полагаю, что предпринимательская напористость, как и эффективная экономическая политика этих двух стран, коренится в некоторых ключевых принципах конфуцианства.

Тайвань, будучи продолжением китайской цивилизации, по определению является конфуцианским обществом. Мощное влияние конфуцианства испытали и Япония, и Корея. Корею даже называют более конфуцианской, чем Китай[137]. Сильное воздействие конфуцианства на Японию подчеркивает и Рут Бенедикт в своей классической книге «Хризантема и меч»[138], а также другие авторы.

В Восточной Азии есть еще одно общество, которое можно назвать конфуцианским — это Вьетнам[139]. Начало китайского влияния во Вьетнаме восходит к 100 г. до н.э., когда эта страна стала провинцией Китая, и оставалась в этом статусе до 939 г. н.э. Но даже после обретения независимости общество этой страны по-прежнему оставалось конфуцианским, пока французы не получили контроль над «Индокитаем» в результате франко-китайской войны 1884—1885 гг. «При французском правлении конфуцианство стало приходить в упадок. Оно столкнулось с новыми идеями и силами и утратило свои доминирующие позиции задолго до конца колониального периода. <...> Однако его основные предписания по-прежнему оставались глубоко внедренными в нравственность и ценности народа»[140].

С тех пор как в 1986 г. начались рыночные реформы, вьетнамская экономика растет в среднем на 7% в год. В статье «Конфуцианство и экономическое развитие во Вьетнаме», включенной в сборник «Культура имеет значение, культура меняется»[141], Уильям Рэтлифф приходит к следующему заключению:

«Итак, в последние годы вьетнамское правительство сделало национальную экономику во многих отношениях более открытой, и не вызывает никакого сомнения, что условия жизни большинства людей улучшились. Тем не менее остается ряд аспектов, восходящих к традиции «имперского конфуцианства» и к коммунизму, которые тормозят национальное экономическое развитие и с которыми необходимо эффективно бороться.

Фам Дуй Нгиа приходит к выводу, что «конфуцианство, мобилизуя традиционные институты для поддержки рыночноориентированной экономики, предоставляет богатый источник норм и институтов, которые могут составить основу экономического и социального развития в Азии в целом и во Вьетнаме в частности»[142]. Некоторые аспекты этого уже проявились в других азиатских странах, но Вьетнаму еще только предстоит решить, каким образом максимально эффективно координировать традиционную преданность нуждам общины с тем подъемом индивидуального и семейного предпринимательства, который стал характерной чертой экономического развития в последние годы. В Китае Мао Цзедун часто говорил о необходимости иметь дело с противоречиями, и именно с этим вызовом в конце концов придется непосредственно и объективно столкнуться лидерам и народу Вьетнама. Вероятно, главными вдохновляющими примерами для этой страны сегодня должны быть Сингапур, Тайвань и Южная Корея, где баланс в целом был более эффективным, чем в Китае, хотя зачастую имел исходной точкой аналогичные конфуцианские практики».

Конфуцианская система ценностей

Конфуцианство — не единственный источник ценностей и установок китайской цивилизации (включая соседние страны, на которых она оказала влияние) но, несомненно, это один из главных источников[143]. Конфуций (это имя является латинизированной формой имени Кун Фу-цзы), живший примерно за 500 лет до рождества Христова, был светским мыслителем и учителем, и предметы его философского интереса были примерно такими же, как у Платона. Конфуций посвятил себя построению благого общества при своей жизни и, как отмечают эксперты по Азии Эдвин Райшауэр и Джон Фэйрбэнк, «отсутствие интереса к потустороннему... со временем привело к сильной агностической составляющей в конфуцианской традиции»[144]. Конфуцианство исходит из того, что человеческая природа в основе своей блага, и что хорошая, этичная жизнь может быть обеспечена с помощью порядка, гармонии, умеренности, хороших манер и «золотого правила» в формулировке его основателя: «Не делай другим того, чего ты не хотел бы, чтобы другие делали тебе».

Конфуцианская система построена на пяти видах отношений: отца/учителя и сына (почитание родителей — важнейшая из добродетелей), правителя и подданного, мужа и жены, старшего брата и младшего брата, друга и друга. Три из пяти связаны с семьей, представляющей собой основной структурный элемент общества и организованной на авторитарных принципах. Райшауэр и Фэйрбэнк отмечают: «Эта авторитарная модель семьи была применена ко всему обществу. <...> Роль императора и его чиновников — это просто-напросто роль отца, только в большом масштабе»[145].

Хотя первые четыре вида отношений представляют собой отношения вышестоящего с нижестоящим, во всех пяти видах ответственность направлена в обе стороны. Если оба участника отношений следуют своим обязанностям, то устанавливается мир и гармония. Если правитель мудр, добродетелен и ответственен, то общество будет следовать его примеру. Если же правитель отступит от праведности, он тем самым откажется от права руководить.

Традиционное конфуцианское общество было аристократическим, авторитарным и статичным. Основной его чертой была иерархия, а пять основных видов отношений обычно удерживали людей на их местах. Однако Конфуций уделял большое внимание образованию как двигателю прогресса. Целью образования было достижение такого уровня знаний — главным образом, знания классической китайской литературы, — чтобы человек удовлетворял необходимым критериям для занятия самой важным видом деятельности: государственным управлением. Таким образом, основу для отбора тех, кто управляет, составляли личные достоинства, и эти достоинства определялись путем проверки учебных достижений тех людей, кто претендовал роль управляющего.

Таким образом, социальная мобильность была возможна, и в китайской истории есть много примеров талантливых людей, поднявшихся из самых низших слоев общества до уровня высшего руководителя. Разумеется, достоинства и их проверка продолжают играть важную роль в отборе будущих руководителей на Тайване, в Корее и Японии. И сегодня во всех этих трех странах профессии государственного администратора и преподавателя пользуются гораздо большим престижем, чем в США.

На второе место после государственного управления и преподавания в списке призваний Конфуций ставил занятие сельским хозяйством. За ним следовали ремесла, а на самом нижнем уровне шкалы находилась торговля, которая, поскольку она ассоциировалась с прибылью, рассматривалась как нечто не вполне законное.

Сосредоточенность Конфуция на семье подкрепляла китайскую традицию расширенной семейственности и культа предков. Райшауэр и Фэйрбэнк отмечают: «Китайская родственная группа была обширна по размерам, и считалось, что она достигает пятого поколения в каждом направлении. Это означало, что для каждого индивида его предки до прапрадедушек и прапрабабушек включительно, его потомки до праправнуков включительно и его современники до четвероюродных братьев и сестер (потомков его прапрадедушек и прапрабабушек) включительно были признанными членами его системы семейных связей»[146]. В этой традиции лежат корни клановости, которая сыграла столь важную роль в китайской истории.

Желание угодить предкам для китайцев является вполне практическим мотивом: если предкам не угодить, они могут вернуться в виде духов и выместить свое неудовольствие на ныне живущих родственниках. Таким образом, культ предков побуждал стремиться к достижениям и к накоплению богатства, а также служил дополнительным подкреплением конфуцианскому акценту на особой важности образования. Во время поездки по Восточной Азии в 1990 г. моя жена отметила, что для китайца сегодняшний ребенок — это завтрашний предок. Китайцы в значительной степени ориентированы не только на прошлое, но и на будущее. «В этом смысле Восточная Азия всегда была “ориентирована потусторонний мир”, если под “потусторонним миром” понимать мир будущего своих близких и потомков»[147].

В последующие века в Китае и других странах Восточной Азии конфуцианские ценности переживали свои взлеты и падения. Однако с потусторонним миром — миром богов, духов и загробной жизни — имели дело другие популярные философско-религиозные системы, из которых наиболее значимыми были даосизм и буддизм, а потому можно было придерживаться одновременно и их, и конфуцианства. Даосизм отчасти был индивидуалистическим протестом против иерархического коммунитаризма и снобизма конфуцианства. По этой причине он было особенно привлекателен для простонародья. Он наложил отпечаток на восточноазиатскую культуру как источник философско-религиозного акцентирования умеренности, но также благодаря подчеркиванию значения самоограничения и недеяния: «Ничего не делай, и ничего не будет не сделано», — что Райшауэр и Фэйрбэнк переводят так: «Все будет достигнуто стихийно»[148]. Но даосизм был одновременно мистическим и спиритуалистическим, и благодаря этим его аспектам конфуцианские мандарины относились к нему терпимо.

Буддизм появился в Китае примерно за 100 лет до н.э. Его сосредоточенность на спасении заполнила имевшуюся в китайской философии пустоту, что привело к его доминированию с IV по VIII в. Он усилил аскетизм даосизма и комфортно сосуществовал с конфуцианством. В этот же период буддизм достиг Японии и оставался доминирующим элементом японской религии и философии до тех пор, пока в XVII в. с началом правления сёгуната Токугава его господство не сменилось усилением конфуцианства.

Тем не менее, если посмотреть на историю Китая в целом — а также на историю Кореи и Японии, — становится ясно, что именно конфуцианство наиболее глубоко повлияло на систему ценностей. Райшауэр и Фэйрбэнк приходят к выводу: «Вероятно, главными причинами того, что конфуцианство в конце концов восторжествовало в Китае, были его умеренность и сбалансированность»[149]. Несомненно, в последнее время именно умеренность и сбалансированность характеризует экономическую и политическую историю Японии, Южной Кореи и Тайваня.

Конфуцианство, плюрализм и социальная справедливость

В политической сфере конфуцианство выступает в первую очередь как сила, стоящая на стороне авторитаризма, иерархии и ортодоксии, а восточноазиатская политическая история во многих отношениях аналогична политической истории иберийских и иберо-американских стран. Например, с 50-х годов XX в. можно обнаружить аналогии между политической эволюцией Тайваня и Кореи, с одной стороны, и Мексики — с другой.

Несколько лет назад я прослушал в Сеуле лекцию историка из Колумбийского университета и эксперта по Корее Гэри Ледьярда, убедительно доказывавшего, что трудности, которые испытала Корея в построении современной плюралистической политической системы, в значительной степени были следствием конфуцианских ценностей и практик. Он подчеркивал, что в конфуцианской системе власть едина, проистекает от верховного руководителя, чья неделимая власть подкрепляется правовой и административной системой; люди знают свое место, и гармония определяется тем, что люди знают свое место; индивид починен группе; мир и гармония зависят от консенсуса (соответственно различие во мнениях и голосование подрывают консенсус, мир и гармонию).

Ледьярд также отмечал, что и в Китае, и в Корее города сформировались не на основе экономической и/или маркетинговой активности, как на Западе и в Японии, а в качестве бюрократических центров. Поэтому экономический плюрализм, раннее появление которого на Западе сыграло столь значительную роль в последующем развитии плюрализма политического, существует в Корее всего лишь несколько десятилетий. Вывод Ледьярда: «Большинство корейцев считают конфуцианство старомодным, но в глубине их психики лежит мощный осадочный пласт конфуцианство, который ими не осознается». В дискуссии, последовавшей за лекцией, я заметил, что почти все, что было им сказано о Корее, в равной мере относится и к Тайваню, с чем он согласился.

Консервативную и даже реакционную природу конфуцианской политики подчеркивает Лусиан Пай в статье, посвященной анализу культурных течений, обусловивших кровавые события на площади Тяньаньмэнь: « [В китайской политической культуре] любой конфликт возбуждает ненависть, и становится почти невозможно не соглашаться друг с другом, не становясь невыносимыми друг для друга. <...> В китайской политической культуре самым большой грех — это эгоизм, и отсюда китайское отвращение к индивидуализму. <...> Всякое дело должно быть представлено так, как будто оно касается коллективных интересов. Уважению индивидуальных прав тут нет места. <...> Мало существует политических культур, в которых проявлялось бы больше чувствительности к вопросам статуса и к тонкостям иерархических отношений»[150].

Что касается социальной справедливости, то и здесь, как и в случае экономического развития, конфуцианство обоюдоостро. Теоретически его жесткая иерархическая структура функционирует в контексте «золотого правила», и вышестоящие обязаны относиться к нижестоящим уважительно и достойно. Пай отмечает: «Наиболее фундаментальный принцип конфуцианства... гласит, что по отношению к народу правитель всегда должен быть благожелательным и милостивым»[151]. Подчеркивание того, что люди должны знать свое место, в определенной мере компенсируется приоритетом личных достоинств (в противоположность «связям») в качестве основы для продвижения в иерархии. Высокий престиж образования также влечет за собой социальную мобильность.

Япония, Тайвань и Южная Корея добились паттерна распределения доходов, для которого характерна гораздо большая степень равенства, чем в США: опубликованный Программой развития ООН «Доклад о развитии человеческого потенциала» за 2006 г. сообщает, что на 20% самых бедных жителей США приходится 5,4% национального дохода, а на 20% самых богатых — 45,8%. Для Японии аналогичные показатели составляют соответственно 10,6 и 55,7%; для Южной Кореи — 7,9 и 57,5%. Хотя не существует доступных данных ООН по Тайваню, есть убедительные свидетельства того, что там распределение доходов сопоставимо с южнокорейским и является гораздо более справедливым, чем в США[152].

Несмотря на традиционную семейственность и клановость, радиус идентификации и доверия в Тайване и Южной Корее существенно превосходит то, что можно обнаружить в иберокатолических обществах. По данным World Values Survey за 2000 г. в 11 латиноамериканских странах из числа опрошенных в среднем 17% полагали, что большинству людей можно доверять; для Японии соответствующая доля была равна 42%, для Тайваня — 58% и для Южной Кореи — 27%. Чемпионом мира по недоверию стала Бразилия, где лишь 5% опрошенных считали, что большинству людей можно доверять. Любопытно, что чемпионом Европы по недоверию оказалась Португалия, где всего 10% опрошенных доверяют остальным людям.

Расовая, этническая и языковая однородность восточноазиатских обществ, несомненно, вносит свой вклад в национальную идентичность. Хотя в конфуцианской системе представлений отношения между правителем и подданными следуют за почитанием родителей, они во многих аспектах аналогичны — правитель представляет собой отцовскую фигуру. Уважение к правителю как к символу общности и национального государства, жители Восточной Азии усваивают с малых лет вместе с азбукой (или иероглифами). Но через посредство пятого — и единственный неавторитарного — вида конфуцианских взаимоотношений, а именно отношения между друзьями, они усваивают также определенное уважение к своим согражданам.

Макс Вебер о китайской культуре

Книга Макса Вебера «Конфуцианство и даосизм» («Konfuzianismus und Taoismus») была опубликована по-немецки в 1920 г. По-английски она впервые вышла в 1951 г. под названием «Религия Китая» («The Religion of China»). В ней Вебер анализирует влияние конфуцианства и даосизма — в частности, в сопоставлении с протестантской этикой и особенно с кальвинизмом — на способность китайцев создать динамичный капитализм. Последующие успехи китайцев (и корейцев) приводились как доказательство фундаментального дефекта в веберовском анализе[153].

Отмечая, что в Китае между серединой XVII и концом XIX в. современного капиталистического развития не наблюдалось, Вебер указывает на власть образованной элиты — мандаринов — как на силу, противостоявшую нововведениям: «Любое новшество могло представлять угрозу интересам отдельного чиновника в том, что касается дополнительных доходов от его должности». Однако он полностью признает «весьма незаурядную степень развития страны и интенсивность стремления китайцев к зарабатыванию денег», а затем добавляет: «Никогда ни в одной цивилизованной стране материальное благосостояние столь подчеркнуто не выставлялось в качестве конечной цели, как в Китае»[154].

Акцентируя внимание на отсутствии капиталистического накопления и инвестирования, он отмечает, что в то время как в Западной Европе по мере развития капитализма сельское население сокращалось, а размеры отдельного хозяйства увеличивались посредством объединения, в Китае сельское население быстро росло, в то время как размеры крестьянского хозяйства уменьшались. Ставшее результатом этого преобладание мелких крестьянских хозяйств укрепляло и традиционное рисоводческое сельское хозяйство, и традиционное крестьянское мировоззрение[155]. Неспособность модернизировать сельскохозяйственный сектор стала серьезным последствием сопротивления мандаринов налоговым и административным реформам, которые угрожали их интересам.

Вебер также ссылается на отсутствие эффективной правовой системы: «Самые известные из [императорских] эдиктов представляли собой кодификацию этических, а не правовых норм и отличались исключительной литературной ученостью». Субъективные и зачастую иррациональнее решения императора и мандаринов не способствовали поощрению инвестиций. Вебер далее отмечает, что, в противоположность протестантской этике пуританства, которая «всё деперсонализирует... в Китае вся общинная активность оставалась замкнутой внутри круга чисто личных отношений и была обусловлена ими». Его вывод: «Ограничения, создаваемые для объективного взгляда на вещи доминированием личных отношений... имели большое значение с точки зрения экономических установок, выступая препятствием для объективной рационализации. <...> Они, как правило, вновь и вновь привязывали индивида глубочайшими внутренними чувствами к его родственной группе и к тем, с кем он имел отношения, подобные родственным. <...> Великим достижением этических религий, и в частности этической, аскетической секты протестантизма, было то, что они разрывали родственные связи и утверждали превосходство общины, основанной на вере и этичном образе жизни, над общиной, основанной на кровных узах. <...> В экономических терминах это означало, что доверие в деловых вопросах основывалось на этических атрибутах каждого  индивида, подтверждаемых его объективным трудом и его призванием»[156].

Однако принципиальное препятствие на пути развития рационального предпринимательского капитализма Вебер усматривает в другом аспекте конфуцианской системы ценностей. Конфуцианец ценит богатство, однако рассматривает его как естественное следствие и побочную выгоду выполнения функции мандарина, т.е. как результат удачи или коррупционного поведения. Другой способ делания денег — производство и купля- продажа — ниже его достоинства. (Это пренебрежительное отношения конфуцианца к ремесленникам и торговцам аналогично традиционному отношению землевладельческой знати к «трудовым классам» в других культурах, включая традиционную культуру стран Иберии и Латинской Америки.) Вебер формулирует это следующим образом: «Для Конфуция всякий реальный специализированный экономический труд был филистерской задачей профессионалов. Для конфуцианца специалист, какой бы высокой ни была его ценность в терминах общественной пользы... никогда не мог быть возведен в статус человека, заслуживающего действительного уважения. Причина этого состояла в том — и это имело ключевое значение, — что “благородный муж” (хорошо воспитанный человек в конфуцианском смысле) не мог быть “орудием”, т.е. в своем самосовершенствовании в ходе адаптации к миру был он сам по себе конечной целью; он не был... средством достижения каких бы то ни было безличных целей. Ключевым положением конфуцианской этики было отвержение профессиональной специализации, современной профессиональной бюрократии и профессионального образования; оно означало прежде всего... отказ от формирования экономического навыка стремления к прибыли»[157].

Мандарины не только были снобами, они еще и вмешивались в чужие дела. Историк Джон Фэйрбэнк отмечает: «Купцы находились во власти чиновников, от протекции которых зависели, либо же они сами были наполовину чиновниками, действующими скорее в духе монополистического сбора налогов, нежели в духе предпринимателей, принимающих на себя риски создания производительных предприятий. Классические доктрины государства мало уделяли внимания экономическому росту и делали упор скорее на экономное использование сельскохозяйственных налогов, нежели на создание нового богатства»[158].

Правление мандаринов создало двухуровневое общество: на одном уровне образованная элита, на другом все остальные. Структура управления мандаринов достигала уровня уезда (но не деревни). Отчуждение местной администрации от населения обеспечивалось не только благодаря самоощущению интеллектуального и морального «превосходства», но и определенными проводившимися на постоянной основе политическими мерами, такими как перемещение администраторов с места на место каждые три года и запрет назначения в их родные поселки. Людям, которыми управляли представители образованной элиты, от последних, как правило, не было никакой пользы, и подданные, преследуя свои собственные интересы, пытались по возможности игнорировать тех, кто ими управлял.

Для масс, т.е. тех, кто относился ко второму, нижнему уровню общества, бережливость представляла собой «форму тезаврации, по существу аналогичную тому, как крестьянин складывает свои сбережения в чулок. Сбережения делались для того, чтобы обеспечить расходы на похороны и сохранить доброе имя семьи, и вдобавок ради чести и удовольствия, приносимых обладанием собственностью самим по себе, как это бывает всегда, когда отношение к богатству еще не обуздано аскетизмом»[159]. Все это проявляется в виде накопления богатства без инвестирования. (Аналогичным образом может быть охарактеризован иберийский — и латиноамериканский — меркантилизм.)

Вебер был убежден, что конфуцианство способствовало распространению пассивного отношения к накоплению богатства. Поскольку же в кальвинистской доктрине накопление богатство служило свидетельством Божьей благодати, ключевое различие между конфуцианством и кальвинизмом состоит в том, что последний делает упор на стремление к успеху (которое Пай называет «психическим беспокойством», вызывающим «страстное желание достижений»)[160].

Встречные течения в конфуцианстве

Веберовский анализ высвечивает мощные встречные течения, характерные для традиционной китайской системы ценностей. Этот дуализм совершенно очевиден, если принять во внимание часто упоминаемый сдвиг: в 50-х годах XX в. американские специалисты называли конфуцианство серьезнейшим препятствием на пути прогресса; сегодня многие видят в нем главный двигатель прогресса.

Что касается экономического роста, конфуцианский упор на образование, личные достоинства, упорный труд и дисциплину в сочетании с традицией почитания предков, создающей мотивацию к достижениям, и с даосистским акцентом на бережливости в совокупности составляют мощную, хотя по большей части внешне не проявляющуюся, формулу роста, сопоставимую по своему потенциалу с кальвинизмом, как его видел Вебер. Факторами сдерживания этой потенциально взрывной смеси выступали: низкий престиж, приписываемый конфуцианством экономической деятельности; ограничения на такого рода деятельность, налагаемые конфуцианским акцентированием значения семьи и клана по сравнению с обществом в целом; относительная жесткость конфуцианской иерархии и авторитаризм (при том что система оценки личных достоинств служила главным путем к социальной мобильности); бремя почитания родителей (Лусиан Пай замечает: «Для китайцев правила конфуцианского почитания родителей ставят лояльность выше всего остального, вплоть до того, что она становится препятствием для личных достоинств и эффективности»[161]); и, самое главное, чрезвычайно большое влияние образованной бюрократии на формирование политического курса страны, который почти всегда отражал ее заинтересованность в сохранении привилегированного положения, а также ее презрение к экономической активности.

Однако постоянно действовали не только сдерживающие, но и скрытые позитивные силы. Когда китайцы эмигрировали — а эмиграция, как показал Джон Кеннет Гэлбрейт в книге «Природа массовой бедности»{7}, представляет собой процесс самоотбора людей, стремящихся к достижениям, — они почти всегда оказывались в ситуации, когда сдерживающие силы ослабевали: в большинстве обществ, куда китайцы эмигрировали, экономическая активность оказывалась более престижной (и, более того, она стала таковой на Тайване и в Корее, а теперь и во Вьетнаме, и в самом Китае). В чужеродном окружении семья или клан становились чрезвычайно важным институтом взаимопомощи, особенно ввиду того, что большинство эмигрантов были выходцами из Южного Китая, где клановая структура была наиболее развитой; бремя, связанное с почитанием родителей, зачастую исчезало благодаря географической разделенности; и наконец, китайцы, находящиеся вдали от родины, не были вынуждены иметь дело с конфуцианским (а также марксистским/маоистским) сращиванием политики и экономики, лежавшим в основании непропорционально большого и удушающего влияния мандаринов на экономическую жизнь, — точно так же, как это перестало быть угрозой, когда Дэн Сяопин провозгласил: «Обогащение — дело славы и доблести».

С ослаблением сдерживающих сил традиционной китайской культуры взрывной потенциал позитивных сил в значительной степени реализовался не только на Тайване, в Южной Корее, а теперь и в самом Китае, но и у китайцев Гонконга, Сингапура, Таиланда, Индонезии, Малайзии, Филиппин и далее везде, включая США. И впечатляющие результаты Японии отчасти имели своей движущей силой те же самые конфуцианские идеи, хотя и действующие в иной ситуации.

Эдвард Мейсон и его коллеги ставят «приводящий в замешательство вопрос, почему конфуцианская культура, придающая столь малую ценность деловой активности, смогла приспособиться к появлению столь большого числа успешных предпринимателей»[162]. Мне кажется, ответ заключается в существовании конфликтующих течений в самом конфуцианстве. Нейтрализуйте силы, подавляющие предпринимательство (в первую очередь, удушающее воздействие бюрократии), и одновременно повысьте престиж предпринимательства — и вы получите критическую массу мотивации к достижениям, которая будет приближаться к мотивации веберовских кальвинистов. Эмброуз Кинг, объясняя необычайно высокий уровень предпринимательской активности в Гонконге, отмечает: «В отличие от имперского Китая самый перспективный путь к высокому социальному положению в Гонконге заключается не в том, чтобы стать чиновником или ученым — он лежит через приобретение богатства в мире бизнеса»[163].

Если остаются еще какие-то сомнения по поводу того, что происходит с китайским предпринимательством в отсутствие господства бюрократии, они должны развеяться при взгляде на достижения китайской экономики после экономической либерализации, начатой в 1978 г. Дэн Сяопином: до кризиса 2008— 2009 гг. среднегодовые темпы роста составляли 10%. Кстати, сами реформы Дэн Сяопина свидетельствуют о противоречивой природе конфуцианства, в котором сосуществуют конфликтующие друг с другом ценности: когда он в 1977 г. восстанавливал систему экзаменов (в высшей степени конфуцианская идея), которые были упразднены Мао Цзедуном на ранней стадии «культурной революции» как элитистский институт, одной из его целей была борьба с семейственностью/клановостью (в высшей степени конфуцианская идея), которая к тому времени превратилась в основной критерий при принятии кадровых решений.

Разумеется, как я уже упоминал, в «экономическое чудо» на Тайване и в Корее также внесли вклад другие факторы, не носящие культурного характера, — например, угроза безопасности, исходящая от соседа, существенная помощь и в целом хорошие советы со стороны США, разумная политика, а также постоянство и продолжительность этой политики. Но я убежден, что культура, по всей вероятности, была более важным фактором, чем любой другой. С одной стороны, разумная политика не появляется на пустом месте, и благотворные политические меры отчасти являются отражением конфуцианской традиции. Однако особенно убедительным аргументом служат достижения выходцев из Китая в странах, где политика не всегда была рациональной или целенаправленно проводимой, как, например, на Филиппинах, а также превосходные результаты, достигнутые ими в хороших политических условиях, например в США.

Веберовский анализ влияния китайской культуры на экономический рост выявляет как позитивные, так и негативные силы. Там, где сохранялись оба этих типа сил — как это было в самом Китае, по крайней мере до реформ Дэн Сяопина, — результаты вполне согласовывались с наблюдениями Вебера по поводу удушающего воздействия системы мандаринов. Я думаю, что тот факт, что китайцы переезжали из своей страны в такие условия, где влияние негативных сил сдерживалось, зачастую под влиянием Запада, и при этом достигали хороших успехов, и что то же самое происходило с корейцами и вьетнамцами при наличии ориентированных на рост лидеров (и тоже при некотором западном влиянии) не стал бы для Вебера неожиданностью.

Контрасты: Восточная Азия и Латинская Америка

Между культурами конфуцианской Восточной Азии и иберокатолической Латинской Америки существуют как параллели, так и расхождения. Что касается радиуса идентификации и доверия, китайцы (включая тайваньцев) и корейцы так же, как и представители иберийской культуры, фокусируются на семье или клане, однако этот фокус, действуя через пятый из конфуцианских видов взаимоотношений (между друзьями), распространяется и на людей, не являющихся членами семьи, а действуя через первый тип конфуцианских взаимоотношений (правителя и подданных) — на общину и страну в целом.

Эта более широкая идентификация существенно более сильна, чем в традиционной иберийской культуре, что находит отражение в паттернах распределения доходов в Японии, Тайване и Корее, которые характеризуются гораздо большей степенью равенства, чем типичный латиноамериканский паттерн (а также, до последних десятилетий, и испанский). Радиус доверия на Тайване и в Корее, вероятно, дотягивается не так далеко, как в протестантских (и, возможно, секуляризированных католических) странах Запада, где универсальный этический кодекс обычно берет верх над семейственностью. Одним из индикаторов этого различия служит то, что на Тайване большинство предприятий находятся в семейной собственности. То же самое справедливо и для Кореи, где конгломератами, которые называются чеболями и аналогичны по структуре японским кэйрэцу, обычно управляют основавшие их семьи — в отличие от японской модели, где за это отвечают профессиональные менеджеры.

Восточноазиатский этический кодекс по большей части определяют пять видов конфуцианских взаимоотношений, в то время как главным источником иберийской этической системы выступает католицизм. Первая этическая система предъявляет больше требований, чем вторая, хотя семейственность, общая для обеих культур (и зафиксированная в трех из пяти видов конфуцианских взаимоотношений), служит источником двойных этических стандартов: критерии этичного поведения строги внутри семьи, но вне ее гибки и основаны лишь на собственных интересах.

Авторитаризм глубоко укоренен в четырех из пяти видов конфуцианских взаимоотношений, и он был характерной чертой политической истории Китая и Вьетнама, а также, если не считать последних десятилетий, Кореи и Японии. И в Восточной Азии, и в Латинской Америке традиции авторитаризма сильны, и оба региона и раньше, и теперь испытывают трудности в построении демократических/плюралистических институтов.

Однако в отличие от иберийской восточноазиатская культура делает акцент и на таких ценностях — например, образование, труд, дисциплина, личные достоинства, бережливость, — которые, если их не подавляет бюрократия, служат мощными двигателями экономического роста и экономического плюрализма. Прогресс в направлении политического плюрализма в Японии, Корее и на Тайване был обусловлен теми установками и тем образовательным уровнем, которые порождались динамичным экономическим плюрализмом, а также достижением относительно справедливого паттерна распределения земли и доходов.

Более того, все три страны — особенно Корея и Тайвань — испытали глубокое влияние США и их системы ценностей через крупномасштабные программы помощи, связанные с заботой о безопасности; через американское военное присутствие (все еще существенное в Японии и Корее); через многих выходцев из Восточной Азии, либо эмигрировавших, либо учившихся в США; и через обширные деловые отношения.


Еще одна группа с высоким уровнем культурного капитала.

Подобно еврейской культуре, конфуцианская (восточноазиатская) культура очевидным образом попадает в столбец «Высокий уровень культурного капитала» приведенной в главе 1 типологии по следующим позициям:

1. Религия: воспитывает рациональность и стремление к достижениям; стимулирует преследование материальных целей; сосредоточенность на посюстороннем мире; прагматизм.

Комментарий. Поскольку конфуцианство — не религия, а этический кодекс, он сосредоточен на том, что происходит в этом мире, а не в загробной жизни. То исключительное значение, которое он придает образованию, находит отражение в непропорционально большом количестве студентов восточноазиатского происхождения, поступающих в лучшие американские университеты, и в их последующих достижениях.

2. Судьба: вера в способность человека изменить свою судьбу к лучшему.

Комментарий. Важное значение, придаваемое конфуцианством образованию, в сочетании с ответственностью человека перед предками и последующими поколениями, служит выражением культурного иммунитета против фатализма.

3. Ориентация во времени: сосредоточенность на будущем способствует планированию, пунктуальности, откладыванию получения удовлетворения на будущее.

10. Бережливость: служит источником инвестиций и ведет к процветанию.

Комментарий. Подобно иудаизму, конфуцианство сосредоточено на будущем. В число верований, составляющих его ядро, входит идея о том, что будущее должно быть лучше, чем настоящее. Культ предков налагает на каждого индивида ответственность перед пятью поколениями до и пятью поколениями после него — это мощная сила, обеспечивающая ориентацию на будущее.

8. Образование: совершенно необходимо; развивает независимость, неортодоксальность, инакомыслие, творческий подход.

Комментарий. Опять-таки, большое значение, придаваемое конфуцианством образованию, проявляющееся в непропорционально большом количестве студентов восточноазиатского происхождения в лучших университетах США, очевидно, помещает восточноазиатские страны в столбец «Высокий уровень культурного капитала» по этой позиции.

9. Труд/достижения: принцип «жить, чтобы работать»; труд ведет к богатству.

11. Предпринимательство: инвестиции и творчество.

12. Готовность к риску: умеренная.

14. Инновации: открытость и быстрая адаптация к инновациям.

Комментарий. Акцент конфуцианства на достижениях, подкрепляемый культом предков, имеет большое значение. Выразительным символом этого может служить успех японской, а теперь и корейской (Hyundai и Kia) автомобильной промышленности.

15. Продвижение в должности: на основе личных достоинств и достижений.

Комментарий. Повсеместное применение системы общенациональных экзаменов, играющих центральную роль в конфуцианстве, — символ той высокой ценности, которая придается личным достоинствам при принятии решений о назначении на должность, по крайней мере на ранних этапах карьеры. На более поздних этапах, по крайней мере в Японии, на смену личным достоинствам часто приходит старшинство. Но даже это весьма далеко от amiguismo{8} и «связей», которые повсеместно распространены в обществах с низким уровнем культурного капитала, подобных латиноамериканским.

17. Радиус идентификации и доверия: более сильная идентификация с обществом в целом.

18. Семья: идея «семьи» распространяется на общество в целом.

19. Общественные связи (социальный капитал): доверие; идентификация способствует сотрудничеству; объединение; участие в общих делах.

Комментарий. Хотя три из пяти видов конфуцианских взаимоотношений связаны с семьей, идея «семьи» имеет тенденцию к выходу за пределы круга кровных родственников и к включению в себя других членов общества, хотя и не в таком сильном варианте, как это имеет место в лютеранских скандинавских странах. Одним из благотворных последствий с точки зрения развития является сравнительно высокий уровень межличностного доверия — и социального капитала, поскольку его поддерживает тот факт, что большое значение придается группе.

Конфуцианство и демократия

Универсальная культура прогресса включает в себя три цели: (1) демократическую форму правления, (2) социальную справедливость и (3) ликвидацию бедности. В четырех конфуцианских странах — Японии, Южной Корее, Тайване и Гонконге — эти три цели в значительной степени достигнуты. В Сингапуре достигнуты последние две (можно сказать, что одна из них достигнута с лихвой), в то время как страна остается в благотворном рабстве у Ли Кван Ю, который в сентябре 2011 г. отметил свое восьмидесятипятилетие. В Китае (и Вьетнаме) последние две цели становятся все более и более достижимыми, но в условиях очевидно авторитарного правления.

Ученый-конфуцианец Ду Вэймин, бывший директор Института Еньчин в Гарварде, написал статью для сборника «Культура имеет значение, культура меняется», в которой он высказывает убеждение, что семена будущего обращения Китая и Вьетнама к демократии заложены в некоторых разновидностях конфуцианства:

«Примечательно, что все более активная группа китайских ученых, как внутри страны, так и за ее пределами, по-видимому безо всякой государственной поддержки и поощрения, стала публиковать книги и статьи, доказывающие, что западные, особенно американские, демократические институты и практики несовместимы с китайским государственным управлением. Эта позиция подразумевает, что китайцам больше подходит либо некая иная форма демократии, либо недемократическая система. Академические ученые, такие как Генри Роузмонт, Роджер Эймс и особенно Дэниел Белл, заходят так далеко, что ставят по сомнение значимость “прав человека” для социального благосостояния в Китае (да и, если уж на то пошло, в самих США). Разумеется, мишень их нападок — не права человека как таковые, а либеральная концепция индивидуализма как предварительное условие прав человека. Яркий пример этой тенденции — аргументы Дэниела Белла в пользу “нелиберальной демократии”.

Моя личная позиция существенно иная. Я считаю себя транслятором “конфуцианского пути” в том виде, в каком он воплотился в первом и втором поколении мыслителей и практиков конфуцианского возрождения. Конфуцианский конституционализм Чжан Цзюньмая и конфуцианский либерализм Сюй Фугуаня не заимствуют пассивно западную модель. На самом деле они творчески трансформируют ее в лучших традициях западного Просвещения: свобода, рациональность, верховенство права, права человека и достоинство индивида. То, за что они выступают, это новая конфуцианская полития, противостоящая авторитаризму; конформизму и коллективизму. Они никогда не сомневались в том, что под влиянием Запада и в свете просвещенческой ментальности современная конфуцианская личность должна быть либерально мыслящей, рациональной, законопослушной, уважающей и поддерживающей права человека и решительно защищающей достоинство индивида. В конце концов, такие элементы конфуцианского учения, как «ради самого себя», «тело и разум», «человеческая природа и небесный мандат», «стать совершенным человеком» и «подражать достойному и мудрому» не могут допустить подрыва ценностей, которые в современную эпоху стали основой человеческого процветания.

Иными словами, не существует никакого обоснования конфуцианской демократии, которое было бы по своим принципам недемократическим или антидемократическим. Более того, хотя мы можем усомниться в универсальном характере либерального мышления, берущего в качестве отправной точки индивида, мы должны признать, что такие либеральные цели, как распределительная справедливость, равенство возможностей и свобода слова, печати, собраний и вероисповедания сегодня составляют если не абстрактную универсальную этику, то, по крайней мере, общемировую этику. В действительности Сюй Фугуань определяет себя конфуцианским либералом, следуя великой конфуцианской традиции критического духа.

Я хотел бы завершить указанием на то, что общинное критическое самосознание среди “новых конфуцианцев” является полностью демократическим. Политические процессы, которые демонстрирует материковый Китай, очень далеки от демократии. Они по определению неконфуцианские и антиконфуцианские. Утверждение, что китайская полития представляет собой альтернативную форму «современной демократии» может быть опровергнуто простыми эмпирическими наблюдениями. Выступать в защиту “китайской модели” не только невежественно, но и самонадеянно. Конфуцианское возрождение — обоюдоострый меч. Опасность того, что он станет предлогом для авторитаризма и бездумной поддержки агрессивного национализма вполне реальна. Однако конфуцианская демократия — не плод воображения. Это концепция преобразования Китая в новую форму либеральной демократии, что является не только реалистичной возможностью, но и моральным императивом»[164].

Гении и аутсайдеры Малколма Гладуэлла и успехи Восточной Азии

В бестселлере «Гении и аутсайдеры» Малколм Гладуэлл постоянно рискует впасть в упрощенчество и выставить себя склонным к дешевым трюкам. По большей части он успешно избегает этих ловушек и в целом признает важность культурных ценностей, верований и установок. Однако в поиске объяснения успехов еврейских иммигрантов, по крайней мере тех, кто приехал в Нью-Йорк, он несправедливо пренебрегает культурой и приходит к поверхностному и вносящему путаницу объяснению, делая упор на навыки, связанные с производством одежды, которые принесли с собой в Америку восточноевропейские евреи.

Что же касается успехов выходцев из Восточной Азии, Гладуэлл в качестве ключевого объяснения указывает на тяготы и дисциплину, связанные с производством риса-сырца. Соответствующая глава его книги «Гении и аутсайдеры» ни словом не упоминает ни конфуцианство, ни вообще китайскую, японскую и корейскую культуру. Однако вспомните наблюдение, сделанное Вебером (см. выше): «Подчеркивая отсутствие капиталистического накопления и инвестирования, он отмечает, что в то время как в Западной Европе по мере развития капитализма сельское население сокращалось, а размеры отдельного хозяйство увеличивались посредством объединения, в Китае сельское население быстро росло, в то время как размеры крестьянского хозяйства уменьшались. Ставшее результатом этого преобладание мелких крестьянских хозяйств укрепляло и традиционное рисоводческое сельское хозяйство, и традиционное крестьянское мировоззрение».

Фундаментальная ошибка аргументации Гладуэлла также становится очевидной, если обратиться к данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН о производстве риса-сырца[165]. Второй по важности производитель риса-сырца в мире после Китая — это Индия, за которой следуют Индонезия, Бангладеш, Вьетнам, Таиланд, Мьянма и Филиппины. Из этих стран только Индия и, в меньшей степени, Вьетнам достигли высоких и стабильных темпов экономического роста. Однако индийское «чудо» никак не связано с сельским хозяйством, зато сильно связано с высокотехнологичными отраслями и с таким богатым лингвистическим ресурсом Индии, как владение английским языком, в то время как Вьетнам — страна, находящаяся под мощным влиянием конфуцианства.

Ни одна из остальных перечисленных стран не пережила «экономического чуда», а эмигранты их этих стран в США не достигли столь блестящих результатов, как выходцы из Восточной Азии.

Глава 5. Протестанты

Я полагаю, что можно привести убедительные аргументы в пользу того, что наиглавнейшим событием в истории человеческого прогресса была Реформация. Если такое суждение кажется вам поспешным, только представьте себе, каким выглядел бы мир сегодня, если бы католическая церковь сохранила свою монополию на Западе.

• Промышленная революция так никогда и не произошла бы.

• Демократическая форма правления скорее всего так и осталась бы по большей части неизвестной. Авторитарные, иерархические общества были бы нормой.

• Процесс порождения научных открытий двигался бы черепашьим шагом: возможно, мы все еще жили бы без автомобилей, самолетов, пенициллина и телефона, не говоря уж о телевидении, компьютерах и Интернете.

• США и Канада представляли бы собой бывшие испанские колонии, постоянно сталкивающиеся с проблемами политической нестабильности, социальной несправедливости и бедности.

• Япония продолжала бы следовать своему феодальному курсу, сложившемуся во времена правления династии Токугава, оставаясь по большей части изолированной от остального мира.

• Китай находился бы в лучшем состоянии по сравнению с Западом и остальным миром, оставаясь самодовольной Срединной империей, изолированной и отсталой по сравнению с тем состоянием, в котором Китай находится сегодня.

• Индия была бы по-прежнему авторитарной и бедной страной, в которой господствовала бы кастовая система.

• Продолжала бы существовать Османская империя.

Разумеется, все сказанное — лишь предположения. Но можно привести аргументы в поддержку каждого из этих утверждений. Лишь с публикацией папой Иоанном XXIII в 1963 г. энциклики Pacem in Terris католическая церковь безусловно поддержала демократическую форму правления, и эта перемена почти наверняка помогла бы произойти, по крайней мере в течение очень долгого времени после 1963 г., если бы католическая церковь продолжала сохранять монополию. (Следует помнить, что папа Пий XII поздравил диктатора Франсиско Франко с его победой в гражданской войне 1936—1939 гг. в Испании.)

Отношение католической церкви к капиталистической экономике остается амбивалентным вплоть до сегодняшнего дня — это касается и Конференции католических епископов США. Ведущему католическому писателю-мирянину Майклу Новаку, инициировавшему кампанию по либерализации католической экономической мысли — символом этой кампании может служить его книга «Католическая этика и дух капитализма» (1993 г.)[166], — не удалось переубедить многих католических лидеров.

Сравнение Шотландии и Ирландии

Соседние Шотландия и Ирландия предоставляют нам хороший лабораторный эксперимент для сравнения долгосрочного воздействия разделения между двумя религиями. Шотландские и ирландские корни восходят к одной и той же кельтской культуре, охватывающей также Уэльс, Корнуолл и французскую Бретань. С точки зрения обеспеченности природными ресурсами, в частности пригодной для обработки землей, условия в Ирландии намного более благоприятны, чем в Шотландии[167]. Католицизм установился в Шотландии в конце IV в., и большинство шотландцев оставались верными ему до тех пор, пока он не был запрещен после начала Шотландской реформации в 1560 г.

В Ирландии католицизм зарождается примерно в то же самое время. Святой Патрик родился в Шотландии примерно в 372 г. Он был продан в рабство в Ирландию, бежал и стал священником, а затем и епископом в Риме. В 432 г. он был снова направлен в Ирландию и положил начало процессу массового обращения из язычества в католицизм. Таким образом, обе страны, происходящие от одного и того же этнолингвистического кельтского корня, на протяжении более чем тысячелетия существовали как римско-католические общества.

В Шотландии на смену католицизму пришла кальвинистская ветвь протестантизма в форме пресвитерианской церкви, которую Джон Нокс основал в стране в 1560 г. Разумеется, именно кальвинизм прежде всего имел в виду Макс Вебер, когда писал «Протестантскую этику и дух капитализма». Вебер доказывал, что кальвинистское понятие предопределения в сочетании с понятием призвания создает «аскетическое» напряжение самоотречения и самодисциплины, которое и стало двигателем капиталистического развития. Бог решил, кто из людей находится в состоянии благодати, еще до их рождения, и единственный доступный для индивида способ узнать, относится ли он[168] к числу избранных, — это успешное осуществление своего призвания, причем успех зачастую измеряется в финансовых результатах.

Главных доктринальных различий между шотландским кальвинистским пресвитерианством и ирландским католицизмом три.


1. Пресвитериане подчеркивали важность всеобщей грамотности, поскольку необходимо, чтобы каждый член церкви мог читать Библию. Артур Херман в книге «Как шотландцы изобрели современный мир» отмечает: «В первоначальной “Книге дисциплины” Джона Нокса содержался призыв к созданию общенациональной системы образования. <...> К концу XVIII в. уровень грамотности в Шотландии был выше, чем в любой другой стране. <...> Несмотря на относительную бедность и малочисленность населения страны, шотландской культуре была неотъемлемо присуща склонность к чтению, обучению и вообще к образованию»[169].

2. Подобно другим протестантским сектам, пресвитериане покончили с властной надстройкой, которая в данном случае была не чем иным, как католической администрацией. Алексис де Токвиль в «Демократии в Америке» отмечает: «[Британские поселенцы] принесли в Новый Свет христианство, которое точнее всего можно определить как демократическое и республиканское. С самого начала и до нынешнего времени политика и религия жили в согласии»[170]. Далее он доказывает, что католицизм мог бы быть лучше приспособлен к демократической практике, если бы избавился от церковной надстройки — поскольку все верующие католики обладают в церкви равным достоинством.

3. В пресвитерианской церкви, как и во многих других протестантских сектах, возродилось «золотое правило». Демократия возникла первоначально и существует дольше всего в тех странах, где пустило корни признание ценности честной игры, которое есть не что иное, как «золотое правило» в действии и одновременно самая существенная характеристика англо-протестантской традиции. Оно было ключевым элементом ощущавшейся Токвилем конгениальности американской культуры и демократии. В связи с тем, что установление демократии в католических странах произошло намного позже, я еще раз приведу наблюдение Вебера: «Кальвинистский Бог требовал от своих избранных не отдельных “добрых дел”, а святости, возведенной в систему. Здесь не могло быть и речи... о характерном для католицизма, столь свойственном природе человека чередовании греха, раскаяния, покаяния, отпущения одних грехов и совершения новых»[171].


Французский протестант Наполеон Руссель в изданной в 1854 г. книге «Сравнение католических и протестантских стран»[172] приводит данные по Шотландии и Ирландии, подтверждающие веберовское противопоставление двух религий, как демонстрирует табл. 5.1.


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Источник: Napoléon Roussel, Catholic and Protestant Nations Compared (Lenox, MA.: Hard Press, 2007), pp. 90—91.


В XVI в. на сцену стали выходить мыслители Французского Просвещения, начиная с Мишеля Монтеня; в XVII в. дело продолжили Рене Декарт и Блез Паскаль, а завершили его в XVIII в. барон де Монтескьё, Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ) и Жан-Жак Руссо. «Они верили, что человеческий разум можно использовать для борьбы с невежеством, предрассудками, тиранией и для построения лучшего мира. Их главными мишенями были религия (которую во Франции воплощала католическая церковь) и господство в обществе наследственной аристократии»[173]. На всех на них оказала влияние Реформация. Их идеи, основанные на либеральной теории, внесли вклад в философский фундамент Французской революции.

Шотландское Просвещение было феноменом XVIII в. Самыми выдающимися среди мыслителей этого течения Просвещения были Дэвид Юм, Френсис Хатчесон и Адам Смит. «Усилия шотландской школы стали поводом для замечания Вольтера: “За всеми нашими идеями по поводу цивилизации мы обращаемся к Шотландии”»[174]. Шотландское Просвещение, основанное на разуме и прагматизме, внесло большой вклад в Американскую революцию.

Американцы шотландского происхождения играли ключевую роль в первые годы американской независимости, среди них — Томас Джефферсон, Александр Гамильтон, Генри Нокс и Джон Пол Джонс. Из 13 губернаторов штатов, первоначально составивших США, 9 были выходцами из Шотландии. Кроме Джефферсона список президентов США шотландского происхождения включает Джеймса Полка, Джеймса Монро, Джеймса Бьюкенена, Эндрю Джексона, Уильяма Мак-Кинли и Вудро Вильсона.

В середине XIX в. численность населения Шотландии составляла 3 млн чел.[175], а население Ирландии приближалось к 8 млн[176]. Шотландия оседлала волну Промышленной революции, в которую внесла столь большой вклад. Ставки заработной платы там были в пять-шесть раз выше, чем в Ирландии, где «картофельный голод» убил примерно миллион человек и вынудил еще миллион в 1845—1852 гг. эмигрировать, в основном в США. «Всего с 1820 по 1880 г. в США переехало 3,5 млн ирландцев»[177], {9}.

«Ирландское чудо» в последние полстолетия

В 1960 г. Ирландия была в числе самых бедных и малообразованных стран Европы. В 2010 г. она входила в число самых богатых и образованных. Как объяснить «ирландское чудо»?

Дик Спринг был заместителем премьер-министра Ирландии в 1982—1987, 1993—1994 и 1994—1997 гг. Он также занимал несколько министерских постов в ирландском правительстве. В своей статье, опубликованной в сборнике «Развивающиеся культуры: конкретные примеры»[178], он объясняет ирландское социально-экономическое «чудо» результатом воздействия следующих факторов.

• Либерализация экономической политики в конце 50-х гг. XX в. — примерно в то же время, ковда свою экономику открыла Испания.

• Создание управления промышленного развития (Industrial Development Authority), на которое была возложена задача привлечения иностранных инвестиций; последующее сокращение ставки корпоративного налога до 10%, повысившее привлекательность Ирландии для иностранных инвесторов.

• Присоединение Ирландии в Европейскому экономическому сообществу в 1973 г., придавшее новый импульс повышению популярности иностранных инвестиций в Ирландию и направившее в страну существенные потоки помощи развитию со стороны Европы.

• Англоговорящее работоспособное население.

• Бюджетная дисциплина.

• Высокий приоритет образования (Ирландия сегодня направляет на образование большую часть своего бюджета, чем любая другая европейская страна), что проявилось, помимо прочего, во введении бесплатного среднего школьного образования в 1968 г. До того момента католические школы обладали фактической монополией на полное среднее образование и взимали плату, которая вынуждала многих ирландских родителей отказываться от направления детей в среднюю школу.

Как и в случае Португалии, Испании и Квебека, ирландские преобразования сопровождались снижением роли католической церкви вплоть до того, что сегодня можно услышать, как Ирландию, Португалию, Испанию и Квебек называют «посткатолическими» странами.

Спринг, писавший свою работу в 2005 г., подчеркивал, что Ирландия — не Эдемский сад. Ее экономика сильно зависит от иностранных, в первую очередь американских, инвестиций, и она пострадала в ходе нынешней экономической рецессии. Если инвесторы решат переместить свои производства в страны с более низкими издержками, такие как Китай и Индия, последствия для Ирландии могут быть очень тяжелыми. Спринг также отмечает социальные проблемы, которые до того, как произошло «чудо», стояли гораздо менее остро: растущий уровень преступности, бездомность, распад семьи и насилие, связанное с алкоголем. Но при всем при том Ирландия, долго бывшая страной с высоким уровнем эмиграции, сегодня привлекает иммигрантов — или, по крайней мере, привлекала до начала нынешней затяжной рецессии.

PIIGS угрожают евро

Европейский финансовый кризис, оказывающий серьезное влияние на глобальную экономику и имеющий весьма ощутимые последствия для США и Канады, Австралии и Новой Зеландии, конфуцианской Восточной Азии и Индии и, по большому счету, для всех стран мира, перегружен культурными факторами. Достижение цели создания единой Европы, по крайней мере отчасти мотивируемой озабоченностью по поводу способности региона конкурировать с США, в конечном счете зависит от достаточной степени сходства между системами ценностей и установок разных европейских стран, которое должно обеспечить эффективность региональных институтов и политики. Если бы Алексис де Токвиль был сегодня жив, он почти наверняка отговаривал бы от создания единой валюты на ранней стадии интеграционного процесса, потому что она создает напряжение в культурном фундаменте, на котором покоится вся постройка, особенно в момент экономического кризиса.

Доминирующую роль культуры в европейском проекте легко увидеть на примере культурной общности пяти стран, которые, по крайней мере в момент написания этих строк (начало июня 2012 г.), больше всего угрожают жизнеспособности евро. Эти пять стран — Португалия, Ирландия, Италия, Греция и Испания — получили общее неблагозвучное наименование PIIGS{10}, представляющее собой аббревиатуру от слов Portugal, Ireland, Italy, Greece, Spain. Можно считать Португалию, Ирландию, Италию и Испанию «посткатолическими» в смысле уменьшившегося влияния церкви; но их экономические показатели в ходе продолжительной рецессии, начавшейся в 2008 г., выглядят скорее похожими на Латинскую Америку, чем на США и Канаду — или Германию.

Как я уже отмечал в главе 2, в целом результаты, достигнутые православными христианскими странами, одной из которых является Греция, очень похожи на те, которые демонстрируются католическими странами. Конечно, православие откололось от римского католичества в 1054 г. В статье, посвященной православному христианству, представленной в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение», Николай Гвоздев приходит к выводу, что в конечном счете православие выступает силой, направленной против прогресса, хотя в Греции влияние США в некоторой степени смягчает это неблагоприятное влияние. «Протестантизм был и остается гораздо более способствующим модернизации, чем католицизм, особенно в западном полушарии»[179].

Здесь я отсылаю читателя к первому абзацу того раздела главы 2, где сформулирован первый вывод нашего исследования 117 стран, сгруппированных по признаку господствующей религии. Я более детально проиллюстрирую этот вывод на примере одного представителя группы «чемпионов прогресса», т.е. скандинавских стран, а именно Швеции, и одного представителя группы «серебряных призеров» — Великобритании и ее отпрыска США. В число «серебряных призеров» входят другие развитые англо-протестантские общества: Канада, Австралия, Новая Зеландия, а теперь и «афросаксонский» Барбадос, который, занимая 42-е место по Индексу развития человеческого потенциала ООН, оказывается в высшей категории развитых стран, т.е. в «первом мире».

Швеция

В середине XIX в. Швеция была одной из беднейших европейских стран. Это было время, когда большое число шведов (а также норвежцев и финнов) эмигрировали в США, в особенности (это касается шведов и норвежцев) в Висконсин и Миннесоту, два наиболее прогрессивных штата[180]. Сегодня же скандинавские страны привлекают иммигрантов.

Экономический подъем, начавшийся в 60-х гг. XIX в., сопровождался развитием демократического правления, кульминацией чего стало введение в 1921 г. всеобщего и равного избирательного права. Однако корни развитой системы социального обеспечения в Швеции уходят глубже, по крайней мере в XVII в., когда производство железа осуществлялось в малых местных общинах, в которых собственники литейных заводов, проявляя патернализм в отношениях с наемными работниками, одновременно ощущали ответственность за их благосостояние. На протяжении веков эта социальная ответственность перешла к сильному государству и сильной независимой системе гражданской службы, корни которой уходят еще глубже, в XVI в.

Однако можно задаться вопросом: почему эта разновидность социально ответственного менеджмента, нетипичная для того времени, появилась именно в Швеции? И почему крестьяне получили право голоса в политических делах еще в XVI в.? Ученые из Уппсальского университета, историк Даг Бланк и политолог Торлейф Петтерссон, указывают в качестве причины установление лютеранства в Швеции в XVI в.[181]. Они приводят высказывание Нильса Экедаля: «Через истинную лютеранскую веру и через послушание теократической монархии люди Швеции были связаны друг с другом в одну общину, которая объединила подданных королевства в одну душу»[182]. Это приводит на ум наблюдение Дэвида Хекта Фишера (см. главу 1): «Пуритане [Массачусетса] верили, что связаны друг с другом узами благочестия. Один из их лидеров говорил им, что они должны “видеть себя связанными в единый узел любви и считать себя обязанными служить друг другу благодаря этим очень тесным и сильным узам”».

Бланк и Петтерссон также указывают на глубокое влияние, которое оказало лютеранство на образование. В 50-х годах XIX в. неграмотных среди шведов было менее 10% — вероятно, наряду с Шотландией, в то время это был самый низкий показатель в мире. Но они также отмечают, что большинство шведов больше не ходят в церковь.

Пер Альбин Ханссон, премьер-министр Швеции с 1932 по 1946 г., трансформировал идею социальной справедливости в метафору «дома». Я привожу здесь соответствующую цитату ввиду ее релевантности и красноречия: «Основа дома — единство душ и общие чувства. Хороший дом никого не наделяет привилегиями и не оставляет непризнанным, он не знает ни любимчиков, ни пасынков. В нем никто не смотрит на другого свысока, никто не пытается получить выгоду за чужой счет, а более сильный не грабит и не угнетает более слабого. В хорошем доме господствуют равенство, внимательность, сотрудничество и готовность прийти на помощь. Если применить сказанное к дому всех граждан, то это означает разрушение всех социальных и экономических барьеров, разделяющих сегодня граждан на привилегированных и обездоленных, на правителей и подданных, на богатых и бедных, на пресыщенных и нищих, на грабителей и ограбленных»[183].

В завершение Бланк и Петтерссон подчеркивают две ключевые гражданские добродетели шведов: готовность следовать правилам и нормам общества и готовность участвовать в их создании.

Англо-протестантская культура в Соединенных Штатах Америки

В своей последней книге «Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности» Сэмюэл Хантингтон посвятил отдельную главу англо-протестантской культуре, о которой он написал: «Почти четыре столетия эта культура первопоселенцев оставалась основным элементом американской идентичности»[184]. В чем суть англо-протестантской культуры? Каковы главные особенности этого продукта «нонконформистской, евангелической природы американского протестантизма»?[185] Хантингтон указывает на «американское кредо» — термин, ставший популярным благодаря Гуннару Мюрдалю (шведу, ставшему лауреатом Нобелевской премии по экономике); в опубликованной в 1944 г. книге «Американская дилемма» «Мюрдаль рассуждал о “достоинстве, присущем каждому человеку, о фундаментальном равенстве всех людей, о неотъемлемых правах человека на свободу, справедливость и равные возможности”»[186].

Трудовая этика и индивидуальная ответственность также занимают центральное место в англо-протестантской культуре в качестве противоположности иерархии. Хантингтон отмечает: «Трудовая этика — ключевое понятие протестантской культуры, и с самого начала американская религия была религией труда. В других обществах базовыми источниками статуса и легитимности служили традиции, классовое и социальное положение, этническая и семейная принадлежность; в Америке таким источником был труд. И аристократические, и социалистические общества принижают значение труда; общество буржуазное восхваляет труд. Америка, эта квинтэссенция буржуазного общества, превозносила и превозносит труд»[187].

Центральную роль играют также «унаследованные от Англии идеи естественного и общего права, представления об ограниченности власти правителей и о правах англичан, восходящих к английской Великой хартии вольностей»[188].

Англо-протестантская «нонконформистская, евангелическая» культура оказала глубокое влияние на ход американской истории, снова и снова выступая движущей силой реформаторских инициатив, к числу которых относится сама Американская революция; движение за отмену рабства; движение прогрессистов, начавшееся в 80-х гг. XIX в.; борьба за расовое равенство, начавшаяся в конце 50-х годах XX в.; и более общий протест против американских институтов в 60-е годы.

Англо-протестантская культура оказала влияние и на внешнюю политику. «В международных делах большинство стран отдает приоритет тому, что именуется “реалистическим подходом” к государственному могуществу, безопасности и материальному богатству. Когда дело доходит “до серьезного”, Соединенные Штаты ведут себя точно так же. Однако американцы вдобавок ощущают настоятельную потребность продвигать в отношениях с другими обществами и внутри самих этих обществ те самые этические идеалы, к которым они стремятся у себя дома»[189].

«Миссионерские корни либеральной демократии»

В тот самый момент, когда я завершал работу над окончательным вариантом этой книги, я получил статью Роберта Д. Вуцберри из Национального университета Сингапура, вышедшую в мае 2012 г. в журнале American Political Science Review. В ней утверждалось: «Исторически и статистически... протестанты, занятые обращением других (conversionary protestants), оказали серьезное влияние на возникновение и распространение стабильной демократии во всем мире. Можно доказать, что они служили важнейшим катализатором, инициировавшим развитие и распространение религиозной свободы, массового образования, массовой печати, газет, добровольных организаций и колониальных реформ, тем самым создавая условия, сделавшие более вероятной стабильную демократию. Историческое преобладание протестантских миссионеров статистически объясняет примерно половину вариации уровня демократии в Африке, Азии, Латинской Америке и Океании и устраняет воздействие большинства переменных, доминирующих в современных статистических исследованиях, посвященных демократии. Зависимость между протестантскими миссиями и демократией однонаправленна для разных континентов и подвыборок и робастна по отношению к более чем 50 видам проверок и оценок с помощью инструментальных переменных»[190].

В завершение двадцати шести напечатанных в две колонки страниц, включая шесть регрессионных таблиц, Вудберри формулирует вывод: «Столетие назад Макс Вебер... доказывал, что протестантизм подстегнул развитие капитализма. Некоторые из указанных им причинно-следственных механизмов могут быть ошибочными, но его основная интуиция, по-видимому, правильна: религиозные верования и институты имеют значение. То, что мы называем современностью, не было неизбежным результатом экономического развития, урбанизации, индустриализации, секуляризации или Просвещения, но представляло собой процесс, в гораздо большей степени зависевший от разных привходящих обстоятельств и формировавшийся под глубоким влиянием активистской религии».

Глава 6. Другие успешные культуры I. Баски и сикхи

Если мы рассмотрим те народы, на которые оказала сильное влияние китайская культура, сама находившаяся под мощным влиянием конфуцианства, то, возможно, насчитаем целых 1,5 млрд «конфуцианцев» — по крайней мере в том смысле, в каком их определяю я, — включая Китай, Японию, две Кореи, Вьетнам, Сингапур и все их диаспоры. Протестантов в мире примерно 600 млн. Но евреев на свете всего лишь около 13 млн — вспомним данные, приведенные в книге Стивена Пиза «Золотой век еврейских достижений»[191], и изумление автора по поводу достижений столь небольшой группы людей.

Есть и другие группы — некоторые из них превосходят по численности евреев, но тем не менее представляют собой меньшинства внутри одной или нескольких стран, — которые также демонстрируют высокий уровень культурного капитала и высокие достижения. Я выбрал четыре из них: баски, являющиеся католиками по вероисповеданию; сикхи Индии; мормоны; исмаилиты, которые относятся к числу мусульман и могут служить моделью для реформы ислама.

Баски

Баски — этнолингвистическая группа, проживающая в первую очередь на севере Испании, но вдобавок и в соседних пограничных регионах Франции. История басков, возможно, восходит к временам, удаленным от нас на 5000 лет, и не исключено, что они представляют собой старейшую из ныне живущих этнических групп Европы. Их язык по существу уникален: единственный из прочих языков, который хоть как-то напоминает его, — это тот, на котором говорят в Грузии. Баски обратились в католицизм в X в, и дали церкви нескольких выдающихся клириков, таких как св. Игнатий Лойола, основатель ордена иезуитов, и его ученик св. Франциск Ксаверий, принесший католицизм в Восточную Азию.

Баскские провинции Испании, расположенные около Бискайского залива рядом с французской границей, давно считаются, наряду с Каталонией, самыми прогрессивными, процветающими и демократическими регионами Испании. Во время Гражданской войны в Испании (1936—1939 гг.) большинство басков поддержало республиканскую, «левую» сторону. В Стране басков расположен городок Герника, ставший знаменитым благодаря картине Пабло Пикассо, изображающей его бомбардировку в 1937 г. германскими и итальянскими бомбардировщиками, воевавшими на стороне националистических сил Франсиско Франко.

Установив в 1939 г. свою власть, Франко развернул кампанию подавления баскского языка и культуры, которая продолжалась вплоть до его смерти в 1975 г. Корни баскского стремления к суверенитету, как и сепаратистской группировки Euskadi Та Askatasuna (ETA, «Страна басков и свобода»), следует искать в этой репрессивной кампании Франко.

Баскская традиция предпринимательства обусловила высокую степень индустриализации этого региона в XIX в., которая намного превосходила степень индустриализации остальной Испании. До этого в баскской модели землепользования доминировали мелкие фермы, в противоположность распространенным на большей части Испании моделям, основанным на крупной плантации (latifundio). Самые ранние в Испании успешные эксперименты с кооперативной формой организации частных предприятий имели место в Мондрагоне, расположенном неподалеку от Бильбао, столицы баскской провинции Бискайя. Баски использовали свое первоначальное преимущество в индустриализации для быстрого вхождения в сферу финансов, и в этом секторе они по сей день остаются очень влиятельными.

Здесь можно упомянуть, что Sovereign Bank — крупный банк, отделение которого есть в Виньярд Хейвен, штат Массачусетс, где я живу, — недавно приобретен Banco Santander, банком, который был создан басками в 1857 г. и которым до сих пор продолжают управлять баски.

Стимулы к индустриализации были созданы англичанами, которые в середине XIX в. обнаружили рядом с Бильбао богатые залежи красного железняка, необходимого для бессемеровского процесса выплавки стали. Но еще задолго до этого баски заслужили высокую репутацию своим трудолюбием и творческим подходом.

Француз Франсуа Депон, в начале XIX в. примерно 20 лет проживший в Каракасе, в своей книге «Путешествие в восточную часть Южной Америки», вышедшей в 1806 г.[192], описал экономическую жизнь испанской колонии в Венесуэле. Он писал: «Владельцы плантаций... обычно живут в городах... где их расходы отражают производительность плантаций, однако исчисляются на основе самого плодородного и изобильного года. Поэтому лишь в исключительных случаях доходы превышают расходы, и вместо того, чтобы экономить и за счет этого улучшать урожайность, они обременяют себя долгами и оправдывают эти долги плохой погодой или ущербными законами, хотя на самом деле они объясняются лишь отсутствием порядка у самих владельцев. <...> Если плантатор посетил свои имения один раз в год, то он чувствует себя вполне удовлетворенным тем, что позаботился о своих интересах. Зачастую он даже не пытается узнать, что делается на его плантации. <...> Страна, которая так пренебрежительно относится к сельскому хозяйству, не заслуживает милостей от природы»[193].

Затем Депон отмечает некоторые исключения из этой типичной модели поведения с ее излишествами и расточительством: «Чтобы убедиться в тех выгодах, которые можно было бы получать от сельского хозяйства, если бы собственники жили в своих имениях, достаточно посмотреть на фермы, которые преуспевают, на те, которые сами обеспечивают свое существование... Легко заметить, что этими хозяйствами управляют их собственники, которые всю свою целеустремленность направляют на повышение своего дохода и гордятся тем, что они фермеры; обычно те, кто ведет себя таким образом, — это баски»[194].

Депон обращает также внимание на аналогичную модель поведения в городе, в частности рассказывает об успехе большой компании, «достигнутом благодаря эффективным администраторам, которые неизменно оказываются родом из баскских провинций, похоже, являющих собой заповедник добрых обычаев»[195]. Описывая разные группы населения Каракаса, он замечает: «Второй класс европейцев, живущих в Каракасе, состоит из тех, кто приехал заниматься промышленностью или сделать себе состояние. Почти все они родом из баскских провинций или из Каталонии. И те и другие в равной степени предприимчивы, но баски ведут дела лучше, при этом не изнуряя себя столь сильно. Готовые принимать на себя экономические риски и настойчивые в сельскохозяйственной деятельности, они обычно более успешны, чем каталонцы. <...> Баска никогда не пугают масштабы и рискованность делового предложения. Он верит в свой шанс»[196].

Баски в Чили

Сегодня в мире примерно 12 млн людей баскского происхождения[197]. Интересно, что большинство басков находится не в баскских регионах Испании и Франции, а в Латинской Америке. По одной оценке, количество жителей Аргентины баскского происхождения составляет 3,1 млн (8% общей численности населения страны, равной 40 млн), что больше, чем общее число басков, проживающих в Испании и Франции, вместе взятых. Однако латиноамериканская страна, в которой баскское влияние наиболее глубоко, — это Чили, в которой проживает, вероятно, около 4,5 млн жителей с баскскими корнями (27% общего числа 16,8 млн чилийцев)[198].

В XIX в. Чили пережила значительную трансформацию. Ее эволюция в направлении политического плюрализма была более быстрой, чем эволюция любой другой латиноамериканской страны, включая Аргентину и Уругвай; Чили часто называли «образцовой республикой». Среди чилийских женщин грамотные составляли непропорционально большую, по латиноамериканским меркам, долю. И, кроме того, Чили демонстрировала необычайный экономический динамизм, который распространялся и на соседнюю Аргентину, где многие чилийские предприниматели достигали успеха.

Чем можно было бы объяснить эту раннюю трансформацию? Очевидно, что здесь сыграли свою роль различные факторы, в том числе богатые запасы природных ресурсов, благоприятный климат и географическое положение, удаленное и в то же время выгодное. Но я убежден, что главное объяснение чилийского прогресса — это баскская иммиграция: «Между 1701 и 1810 гг. из Испании в Чили прибыло примерно 24 тыс. иммигрантов (тем самым удвоив число жителей испанского происхождения), из них 45% приехали из баскских провинций и Наварры (провинции, расположенной к востоку от Страны басков, жители которой сохраняют многие общие с басками традиции). С тем, что эти... группы оказали колоссальное воздействие на страну, согласны все, в том числе [прославленный писатель-баск] Мигель де Унамуно, который назвал Чили и орден иезуитов двумя величайшими творениями баскского народа. Их путь к экономическому успеху и социальному признанию лежал от коммерции через сельскую местность к управленческим должностям... Луис Тайер Охеда, один из самых квалифицированных из многочисленных чилийских специалистов по генеалогии, считает, что “три четверти выдающихся деятелей в истории Чили XIX в. имели баскское происхождение”»[199].

Среди них Бернардо О’Хиггинс Рикельме, один из отцов-основателей Чили (его мать была басконкой), и президенты Федерико Эррасурис Саньярту (1871—1876), Анибал Пинто Гармендия (1876—1881), Хосе Мануэль Балмеседа (1886—1891), Хуан Луис Санфуэнтес Андонаэги (1915—1920), Педро Агирре Серда (1938—1941), Сальвадор Альенде (1970—1973) и нынешний президент Себастьян Пиньера Эченике (2010—){11}.

Сегодня Чили многими рассматривается как самая успешная страна в Латинской Америке, и это суждение подтверждается тем, как этой стране удалось в 2010 г. справиться с последствиями землетрясения, гораздо более сильного, чем проишедшее в том же году землетрясение в Гаити: менее 1000 погибших в Чили и 300 тыс. погибших в Гаити. После отклонения от демократического пути в период правления Альенде и Пиночета (1970— 1990 гг.) демократия была восстановлена. Однако пиночетовская «неолиберальная» экономическая политика, вызывавшая потоки клеветы со стороны латиноамериканских левых, была продолжена левоцентристскими правительствами Коалиции партий за демократию (СопсеПааоп), сменявшими друг друга до 2010 г., когда президентские выборы выиграл правоцентристский кандидат, бизнесмен Себастьян Пиньера Эченике (мать которого была баскского происхождения). На протяжении тридцатилетнего периода (1975—2005) экономический рост в Чили поддерживался на высоком уровне, составлявшем почти 4% в год, в результате чего экономика страны выросла почти в четыре раза.

Конечно, Чили — не рай. В 2003 г. на 10% людей с самыми высокими доходами приходилось 45% национального дохода. Для сравнения, среди жителей США — общества с наибольшим уровнем неравенства среди развитых демократий, — по данным переписи 2000 г., 10% с самыми высокими доходами получают примерно 29,9% национального дохода. Однако Чили далеко опережает большинство других латиноамериканских стран по следующим показателям.

• По Индексу восприятия коррупции Transparency International Чили в 2008 г. занимала 23-е место, на одном уровне с Францией и Уругваем и сразу после Барбадоса.

• В рейтинге конкурентоспособности Всемирного экономического форума за 2008 г. Чили оказалась на 28-м месте, впереди Испании и Китая.

• По прочности демократических институтов Freedom House помещает Чили на высшую ступень наряду с Коста- Рикой и Уругваем.

Немного личных наблюдений. Я в первый раз посетил Латинскую Америку в 1961 г. в качестве представителя аппарата Министерства обороны в составе рабочей группы Государственного департамента, Агентства по международному развитию (USAID) и Министерства обороны для изучения потенциального вклада латиноамериканских вооруженных сил в развитие того, что позже получило название «civic action» — использование войск для оказания помощи гражданским властям и местному населению[200]. Я помню планерку, на которой нам сообщили, что единственная некоррумпированная полицейская служба в Латинской Америке — это чилийская национальная полиция (карабинеры). Это суждение более чем сорок лет спустя подтвердил Давид Охман в своей статье о Чили, написанной для исследовательского проекта «Культура имеет значение»: «В Дакаре, столице Сенегала, если вы хотите дать взятку полицейскому автоинспектору — многие, если не все из них останавливают таксистов и требуют взяток, — стандартная ставка составляет 1 фунт стерлингов и 10 пенсов (примерно два доллара). Некоторые полицейские такие наглые, что делают это даже в присутствии пассажиров явно европейской внешности. Отказ заплатить означает, что вам придется забирать свои документы из местного полицейского участка на следующий день, что обойдется вам в несколько раз дороже по деньгам, не считая потери времени. В полную противоположность этому попытка дать взятку полицейскому на дороге в Сантьяго-де-Чили почти неизбежно закончится тем, что водитель окажется в тюрьме. Насколько мне известно, так было всегда. Чилийские карабинеры... неподкупны»[201].

Приведу еще одно высказывание Охмана, поскольку оно имеет прямое отношение к уникальной чилийской культуре, сложившейся под баскским влиянием. (В этой связи мне приходит на ум успех баскских кооперативов, символом которых является Мондрагонская кооперативная корпорация.) Однако этот комментарий имеет прямое отношение еще к одной идее, к которой мы вернемся в этой книге позже. «В испанском языке слово compromiso по своему значению ближе к английским словам “commitment“ (“обязательство”, “серьезные намерения”) и “obligation” (“обязательство”, “обязанность”), чем к слову “compromise” (“компромисс”), подразумевающему взаимность и обмен уступками. <...> Нигде в Латинской Америке значение слова “компромисс” не оказывается так близко по смыслу к соответствующему английскому слову, как в Чили»[202].

Баски и католическая церковь

О традиционной приверженности басков католической церкви свидетельствует широкая известность двух упоминавшихся выше баскских святых — Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов, и Франциска Ксаверия, принесшего католицизм в Восточную Азию. Однако эти крепкие узы, связывающие басков с церковью, серьезно поистрепались, и в первую очередь из-за их симпатий к республиканской стороне во время Гражданской войны 1936— 1939 гг. Следствием этого стала политика подавления баскского языка и культуры, проводившаяся Франко, которого, разумеется, поддерживал Ватикан.

«[Американец баскского происхождения, Рамон Эчеверриа] указывает на историческое тяготение басков к антиклерикализму и к пламенной поддержке демократии. Они борются против любой формы институциональной иерархии. Католическая же церковь вся наполнена такими формами иерархии. Даже баскское духовенство исторически противостояло центральной власти Рима. К этому добавляются пережитки испанской Гражданской войны и ожесточение против Франко. Сегодня баски выступают не против католической церкви как таковой, но скорее против иерархических структур, которые она поддерживает...

Молодые люди в Стране басков массово покидают церковь, отвергая большую часть того, чему она учит. Священники в Стране басков бьют тревогу: за последние годы резко упало число поступающих в семинарии... Он дает некоторые прогнозы в отношении будущего католической церкви и священства, особенно в бедных, развивающихся странах. Внутри самой церкви имеется сильное давление в пользу того, чтобы избавиться от иерархии настолько, насколько это возможно, сделать церковь более открытой и демократизировать ее. Он полагает, что церковь в будущем произведет поворот на 180 градусов и священническая часть ее будет уменьшаться»[203].

Выдающиеся баски

Хотя баски не могут конкурировать с евреями по количеству Нобелевских премий, они тем не менее внесли непропорционально большой вклад в достижения цивилизации и в прогресс человечества. Я смог обнаружить лишь одного нобелевского лауреата баскского происхождения — чилийскую поэтессу Габриэлу Мистраль (это псевдоним; подлинное имя — Лусила де Мария дель Перпетуо Сокорро Годой Алькайяга), получившую Нобелевскую премию по литературе в 1945 г. — первой среди латиноамериканцев. Один из ее родителей был баском, как и у большинства людей, включенных в следующий список (звездочкой отмечены те, у которых басками были оба родителя):

Джерри Аподака, бывший губернатор штата Нью-Мексико;

Хосе Хоакин де Аррилага, бывший губернатор штата Калифорния;

Кристобаль Баленсиага*, модельер;

Симон Боливар*, герой борьбы за независимость Южной Америки;

Хуан Мария Бордаберри, бывший президент Уругвая;

Луис Эчеверриа, бывший президент Мексики;

Эмилиу Гаррастазу Медиси, бывший президент Бразилии;

Эрнесто «Че» Гевара, марксистский революционер;

Роберто Гисуэта, бывший генеральный директор компании Coca-Cola;

Долорес Ибаррури, «Пассионария», лидер испанских коммунистов;

Хосе Итурби, дирижер, композитор и пианист;

Октавиано Амбросио Ларрасоло, бывший губернатор штата Нью-Мексико;

Пол Лаксальт*, губернатор штата Невада с 1966 по 1970 г.;

Роберт Лаксальт*, американский писатель;

Хосе Карлос Мариатеги, выдающийся перуанский марксист;

Эва Перон, первая леди Аргентины;

Пако Рабан*, модельер;

Морис Равель, композитор;

Мигель Анхель Родригес Эчеверриа, бывший президент Коста-Рики;

Роберто Урданета, бывший президент Колумбии;

Альваро Урибе, бывший президент Колумбии.

Еще раз об издержках успеха: Уиннемакка, штат Невада

В начале июня 2009 г. я возвращался на машине в Массачусетс из Пало-Альто (Калифорния) вместе со своим зятем Франсиско «Кико» Тебо. В первую ночь мы остановились в мотеле, принимающем постояльцев с животными, в городе Уиннемакка на федеральной автостраде 80. (Я путешествовал с двумя своими собаками, тринадцатилетней мальтийской болонкой и шестилетней карликовой таксой.)

После того как мы заселились, я пошел в администрацию мотеля, чтобы спросить, какой тут есть хороший ресторан. Вопрос, прозвучавший в ответ, меня поразил: «Баскский или американский?» Оказалось, что в начале XX в. в Уиннемакке поселились баски и оставили в наследство городу, в котором живет всего 8000 человек, больше баскских ресторанов на душу населения, чем есть в каком бы то ни было другом городе США. Как и следовало ожидать, баски в Неваде процветали.

Мы поели в ресторане в отеле “Мартин”, который был основан в 1898 г. Обед проходил «в семейном стиле» — большие столы, за которыми часто сидят посторонние друг другу люди. Еда в ресторане была прекрасна и обильна, и мы мило побеседовали с недавней выпускницей Колледжа Смит, только что переехавшей сюда на работу в золотодобывающей компании, и с ее семьей. Когда мы собирались уходить, я заметил пару мужчин у стойки бара и спросил их о басках. Их ответ был очень похож на замечание, в свое время высказанное мне по поводу евреев мексиканцем и итальянцем, которые оба, в отличие от моих собеседников в отеле «Мартин», были высокообразованными и культурно утонченными людьми: «Они все разбогатели — ну вы же знаете, какие они скупердяи!»

Сикхи

Однажды в марте 2010 г. я имел удовольствие отобедать с Биллом Рэтлиффом, моим другом и коллегой из Гуверовского института Стэндфордского университета, в отличном ресторане «Пекинская утка» в Пало-Альто. Когда мы уходили, я заметил необычно выглядящего мужчину в тюрбане, сидевшего за столом вместе с более молодой женщиной. Я остановился, чтобы спросить его, не сикх ли он. Оказалось, что он не только сикх, но и один из самых знаменитых сикхов в мире — и, более того, один из наиболее выдающихся людей мира: Нариндер Сингх Капани, изобретатель волоконной оптики. Более молодая женщина оказалась его дочерью Кики, о ней я ниже расскажу чуть подробнее. По счастливому стечению обстоятельств я наткнулся на золотую жилу знаний о сикхах — на основателя Сикхского фонда в Пало-Альто, учреждения, занятого исследованиями и распространением среди публики знаний о сикхах.

Сикхи — индийская группа, проживающая по большей части в Пенджабе. Сикхизм был основан в XV в. Сегодня в мире живет примерно 30 млн сикхов, из которых около 20 млн — в Индии. В США проживает примерно 1 млн. В состав фамилии большинства сикхов-мужчин входит слово Сингх («лев»), а женщин — Каур («принцесса»). (Чемпион мира по гольфу Виджай Сингх — сикх.)

Нариндер Сингх Капани и Сикхский фонд являются главными источниками информации, которая приводится далее в этой главе.

Священные книги и ценности сикхов

Сикхи необычайно гордятся своим религиозным наследием. Их религиозные верования зафиксированы в книге Шри Гуру Грантх Сахиб (ШГГС; англ. Sri Guru Granth Sahib, SGGS), которую начал составлять Пророк Гуру Нанак (1469—1539). Первый вариант был закончен пятым пророком Гуру Арджаном (1562— 1606), а в канонический вид книгу привел десятый (и последний) пророк, Гуру Гобиндом Сингх (1666—1708). ШГГС — это документ объемом 1430 страниц, написанный сикхскими гуру, а также индуистскими и мусульманскими святыми. Он состоит из поэтических текстов, положенных на музыку и сосредоточенных на духовных темах и на необходимости для человека задуматься о всемогущем и не имеющем формы Боге. Среди наставлений, касающихся взаимоотношений между людьми и их Творцом, тут и там можно найти сокровища имеющих общую ценность знаний о личности и межличностных отношениях.

Разумеется, сикхи испытывали на себе различные исторические, культурные, экономические и светские влияния. Кумулятивное воздействие всех этих факторов привело сикхов к следующим ключевым доктринальным положениям и практикам.

• Абсолютное равенство между всеми людьми, в частности равенство между мужчинами и женщинами, благословленное в священных книгах более 500 лет назад.

• Терпимость: сикхизм выступает против принудительного обращения и признает величие всех религий.

• Усердный труд: следует быть прогрессивным, конкурентным и предприимчивым во всех своих делах.

• Обязательная благотворительность.

• Необходимость бороться за то, что правильно, и за исправление того, что неправильно.

• Вера в творчество и социальное продвижение в соответствии с личными достоинствами.

Учение сикхов и предложенная нами типология

Следующие стихи из ШГГС (БОСБ) соответствуют столбцу «Высокий уровень культурного капитала» нашей типологии, основанной на двадцати пяти факторах. Для каждого стиха указывается номер страницы, на которой он находится в ШГГС (если такие данные есть). Среди авторов, принявших участие в составлении этого списка, — д-р Капани, проф. Харбанс Лал, м-р Дж. С. Сетхи, д-р Нирвикар Сингх, проф. Гопал Сингх и Сония Дхарми. Сведение их материалов воедино осуществлено Сикхским фондом в Пало-Альто, Калифорния.


I. МИРОВОЗЗРЕНИЕ

1. Религия: сосредоточенность на посюстороннем мире

а) Смеясь и играя, украшая и пируя, находишь спасение в самой Жизни. SGGS М5 522

б) Истина превыше всего, но еще выше праведная жизнь. SGGS 62

2. Судьба: вера в способность человека изменить свою судьбу к лучшему

а) О люди, не обвиняйте других; как вы посеете, так и пожнете. SGGS 888

б) Я пожну плоды труда своего. (Guru I, Asa Rag)

в) Зарабатывай себе на жизнь Своими собственными усилиями, И так обретешь ты счастье. (Guru V, Suhi Rag)

г) Давайте своим руками устраивать все свои дела. SGGS 477

3. Ориентация во времени

а) Гляди в будущее и не бросай взгляда назад. SGGS 1096

б) Продолжай двигаться вперед, не поворачивай назад своего лица. SGGS 109

5. Знание

а) Невежество мешает движению вперед. (Kabirji, Asa Rag)

б) Невежественный человек расточает впустую драгоценную жизнь И подрезает свои собственные корни. (Guru V, Gauri Rag).


II ЦЕННОСТИ, ДОБРОДЕТЕЛИ

6. Этический кодекс: жесткий, но его нормы реалистичны; воспитывает доверие

а) Когда из-за своевольной личности утрачивается доверие, никто больше не будет полагаться на такого человека. 643

7. Житейские добродетели: важны хорошо сделанная работа, опрятность, учтивость, пунктуальность

а) Когда ты делаешь свое дело в соответствии с ограничениями, налагаемыми истиной и самодисциплиной, твое сознание до самой глубины заполнят удовлетворение, мир и счастье. SGGS 591

б) Забыть об альтруизме и об обычаях очищения — все равно что обречь себя на превращение в прах. SGGS 150

в) Внемли, о глупая и невежественная душа: резкие слова ведут к неудаче и печали, SGGS 15

г) Кротость и скромность, говорит Нанак, — вот сущность всех добродетелей. SGGS 470

д) Тот, кто все время живет, дисциплинируя себя добродетелями, не будет разочарован, не потерпит крах, не будет сбит с ног и избежит хождения по одному и тому же кругу, подобно животным. SGGS 76

е) Если ты живешь в согласии с законами природы и посвящаешь себя чистоте и самодисциплине, то пожнешь плоды своих жизненных стремлений. SGGS

8. Образование: неортодоксальность, инакомыслие

а) Чтобы просветить свой разум, необходимо учиться и приобретать знания. SGGS 340

б) Совершенствуй знание, беседуя с духовно возросшими людьми, ищущими его вместе с тобой. SGGS 180

в) Впитав в себя образование, ты сможешь стать полезным слугой общества и помочь гражданскому обществу. SGGS 356

г) Вечный Творец поставил пьесу Своего творения. Никого он не создал одинаковым с другими. Он сделал всех разными, и он созерцает нас с радостью; Он вложил в каждого весь потенциал. SGGS 105

д) Мы возвращаемся домой разными путями. SGGS 74


III ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

9. Труд/достижения

а) Руками и ногами делай всю свою работу, но пусть твое сознание остается с Непогрешимым Господом. SGGS 213

б) Чем носить одежды нищего, лучше быть хозяином дома и делиться с другими. SGGS 587

15. Продвижение в должности

а) Редки и немногочисленны те, кто достигает успеха; все остальное — лишь показная напыщенность и пустые споры этого мира. SGGS 1411


СОЦИАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

17. Радиус идентификации и доверия

а) Ищи Всемогущего в каждом. SGGS 274

б) У меня нет врагов и нет противников. Я иду рука об руку с другими, как если бы мы были родственниками. SGGS 887

19. Общественные связи

а) Сначала Бог сотворил Свой Свет; из чего и были сделаны все люди: да, из Божьего Света произошла вся Вселенная: итак, кого мы назовем хорошим и кого плохим? SGGS 1349—1350

22. Роль элит

а) О Нанак, лишь тот знает путь, кто честно зарабатывает на жизнь и затем делится заработанным с другими. SGGS 496

24. Взаимоотношения полов

а) От женщины мужчина рожден; в женщине мужчина зачат; с женщиной он обручается и на ней женится. Женщина становится его другом; через женщину приходят новые поколения. Когда женщина умирает, он ищет другую женщину; с женщиной он связан. Зачем же тогда называть ее злом? От женщины рождаются правители. От женщины рождается женщина; без женщины никого не было бы на свете. SGGS 473

Выдающиеся сикхи

Один лишь Нариндер Капани, будучи отцом-основателем волоконной оптики, выдающимся преподавателем и благотворителем мирового уровня, мог бы послужить достаточным свидетельством достижений сикхов. Однако есть и другие выдающиеся сикхи, в том числе следующие:

• Уджал Досандж, премьер-министр канадской провинции Британская Колумбия (2000—2001) и министр здравоохранения Канады (2004—2006);

• Гиани Заил Сингх, президент Индии (1982—2006);

• д-р Манмохан Сингх, премьер-министр Индии (2004—), единственный в истории, занимавший этот пост, не будучи индуистом;

• Харвинтер («Гарри») Ананд, нынешний мэр Лорел Холлоу, престижного муниципалитета в Норт-Шор на Лонг-Айленде, штат Нью-Йорк, и первый в штате избранный мэр южноазиатского происхождения;

• Сукхиндер («Сукхи») Тёрнер, первая женщина-мэр Данедина, второго по величине города Южного острова Новой Зеландии и самый молодой кандидат, избранный на пост мэра (занимала эту должность три срока подряд в 1995—2004 гг.);

• сэр Рабиндер Сингх, судья английского Высокого суда Коллегии королевской скамьи, прежде барристер, первый судья Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, заседающий в Высоком суде в тюрбане, а не в парике. В 2003 г. возрасте 31 года он был назначен заместителем судьи Высокого суда и стал самым молодым человеком, занимающим должность судьи в Высоком суде Великобритании;

• наконец, будучи игроком в гольф, не могу снова не упомянуть Виджая Сингха.

Кики Капами, Майкл Шварц и Kikim Media

В начале этого раздела, когда я рассказывал о своей неожиданной встрече с Нариндером Капани, я упомянул, что в тот момент он обедал со своей дочерью Кики. Как и следовало ожидать, Кики Капани — успешный человек в избранной ею сфере деятельности, а именно в области журналистики, занятой освещением вопросов, имеющих общественный интерес. Вместе со своим мужем Майклом Шварцем, кстати говоря евреем, они в 1996 г. создали медиакомпанию Kikim Media, название которой образовано как комбинация их имен.

«Компания Kikim Media... стала лауреатом ряда самых престижных наград в сфере радио- и телевещания. Среди них — три национальные премии “Эмми”, две премии Джорджа Фостера Пибоди, журналистская премия Университета Альфреда Дюпона — Колумбия за журналистские расследования, премия “Репортеры и редакторы журналистских расследований”, красная и синяя лента Фестиваля американского кино, гран-при за освещение проблем социально уязвимых групп населения в рамках журналистской премии им. Роберта Ф. Кеннеди, а также неоднократно премия CINE “Золотой орел” и местные “Эмми”»[204].

Глава 7. Другие успешные культуры II. Мормоны и исмаилиты

Мормоны

В начале своей книги «Моральный фундамент отсталого общества» (1958) Эдвард Бэнфилд знакомит читателей с мормонским муниципалитетом Сент-Джордж, штат Юта. Он провел исследование Сент-Джорджа незадолго до того, как вместе со своей женой Лаурой, американкой итальянского происхождения, отправился в коммуну Кьяромонте, расположенную в южноитальянском регионе Базиликата (в своей книге Бэнфилд именует Кьяромонте вымышленным названием «Монтеграно»). В разительном контрасте с Сент-Джорджем в Кьяромонте полностью отсутствуют какие-либо организации. О первом Бэнфилд пишет: «Например, в одном номере еженедельной газеты, издающейся в Сент-Джордже (штат Юта), население которого составляет 4562 человека, сообщается о множестве инициатив, движимых заботой об интересах общества. Красный Крест проводит кампанию по привлечению новых членов. Клуб деловых женщин и женщин-профессионалов организует сбор средств на строительство дополнительного общежития для местного двухгодичного колледжа, давая цирковое представление, в котором члены клуба выступают в роли и клоунов, и животных. Организация «Будущие фермеры Америки», цель которой — «развивать лидерство, сотрудничество и гражданственность в сфере сельского хозяйства через индивидуальное и групповое лидерство», проводит банкет с участием отцов и сыновей, владеющих фермами на правах компаньонов. Местная фирма принесла в дар школьному округу энциклопедию. Торговая палата обсуждает целесообразность строительства связывающей два ближайших города дороги, пригодной для эксплуатации в любую погоду. Добровольцы записываются в клуб астрономов. Местная церковь собрала 393 доллара и 11 центов мелочью для детской больницы, расположенной в 350 милях от города. Окружное сельскохозяйственное бюро направило одного из своих членов самолетом за 2000 миль в Вашингтон для участия в обсуждении сельскохозяйственной политики. В школах должны пройти собрания ассоциаций родителей и учителей (АРУ). “Как ответственный гражданин нашего муниципалитета, — гласит это уведомление, — вы являетесь участником АРУ”»[205].

Из всего этого можно заключить, что Кьяромонте в основном тяготеет к столбцу «Низкий уровень культурного капитала», а Сент-Джордж — к столбцу «Высокий уровень культурного капитала». И действительно, несмотря на прочие спорные аспекты мормонства (такие как авторитетность Книги Мормона[206]; имевшее место в прошлом одобрение этой религией полигамии; ее непреклонная позиция против гомосексуальных браков; крещение умерших евреев[207]), мормонов следует отнести к числу наиболее успешных меньшинств Америки в экономическом и социальном отношении.

Всплеск интереса к мормонам был вызван фигурой Митта Ромни, бывшего губернатора штата Массачусетс и кандидата на пост президента США от Республиканской партии на выборах 2012 г.; такое же повышенное внимание к ним вызвал в свое время и его отец Джордж Ромни, бывший губернатор штата Мичиган и кандидат в президенты на выборах 1964 г.

Я был поражен, обнаружив, сколь многочисленны — и разнообразны — выдающиеся мормоны, хотя и прежде хорошо знал о некоторых из них, например о Марриоттах, а также, будучи фанатом телевизионной викторины Jeopardy, о Кене Дженнингсе, выигравшем более миллиона долларов. Среди других — Джон Хантсмен, бывший республиканский губернатор штата Юта (2005—2009) и посол в Китае при президенте Бараке Обаме (2009—2011); сенатор-демократ от штата Невада Гарри Рейд, лидер сенатского большинства; Дэвид М. Кеннеди, министр финансов в первой администрации Ричарда Никсона; Моррис «Мо» Юдол, пользовавшийся всеобщим уважением конгрессмен-демократ от штата Аризона, занимавший этот пост на протяжении трех десятилетий, и его брат Сьюарт Юдол, министр внутренних дел в администрациях Джона Ф. Кеннеди и Линдона Б. Джонсона; Брент Скоукрофт, советник по национальной безопасности в период правления Джеральда Форда и Джорджа Буша; Клейтон Кристенсен, профессор делового администрирования в Гарвардской школе бизнеса; Донни Осмонд, певец, танцор, музыкант, актер и радиоведущий; Дэнни Эйндж, президент баскетбольной команды Boston Celtics; Джонни Миллер, гольфист, а теперь спортивный телекомментатор по гольфу; Джейкоби Эллсбери, игрок блестящей бейсбольной команды Boston Red Box. (Прошу извинить меня за явное пристрастие в отношение Бостона.)

Хотя в списках знаменитых мормонов обычно доминируют мужчины, некоторые женщины также достигли выдающихся результатов, например Пола Хокинз, сенатор-республиканец от штата Флорида; Мэри Осмонд, деятель шоу-бизнеса; а также Айви Бейкер Прист, казначей США при президенте Дуайте Эйзенхауэре (ее подпись наносилась на американские наличные деньги с 1953 по 1961 г.). Кроме того, несколько выдающихся латиноамериканцев были обращены в мормонство — например, в 2002 г. в эту веру перешел перуанский генерал Антонио Кетин Видаль, самый молодой генерал перуанской Национальной полиции, — что свидетельствует об успехе мормонских миссионеров в этом регионе[208].

Комментарии Джереми Брюера

В настоящее время Джереми Брюер занимает должность научного сотрудника с ученой степенью в Университете Бригама Янга, где руководит Образовательной инициативой по микробизнесу в Центре Балларда за экономическую независимость, входящем в Марриоттовскую школу менеджмента. Он также работает исполнительным директором Академии творческого предпринимательства — транснациональной межправительственной организации, действующей на Филиппинах, в Марокко, Бразилии и Зимбабве. Я попросил его обдумать вопрос о том, как соотносится наша типология с его религией. Ниже приведены его комментарии (он использует сокращение СПД — «святые последних дней», как предпочитают называть себя мормоны).

Религия

Вера СПД поощряет рациональность, объясняя, что верующие должны сделать все, что в их силах, все, что находится в пределах их возможностей, прежде чем заявлять о вмешательстве провидения.

• Хотя религия СПД занимает несколько двусмысленную позицию в отношении стремления к материальным целям, она не наделяет денежное богатство высшим уровнем приоритетности. Их взгляды на накопление богатства выражаются фразой «достаточно для удовлетворения наших нужд».

• Члены церкви СПД в значительной степени сосредоточены на земной жизни, поскольку она непосредственно коррелирует с жизнью после смерти; религия/доктрина СПД утверждает, что все люди, прежде чем родиться в этом мире, были духовными сущностями, жившими перед лицом Бога, и поэтому существует прямая взаимосвязь между земной и загробной жизнью. Они надеются вернуться в царство Божье после окончания земной жизни, а эта перспектива сильно зависит от того, как они живут во время своего смертного существования.

Судьба

Члены общины СПД верят, что они ответственны за то, что они делают в этой жизни, и что они будут держать за это отчет. Они убеждены, что они сами по себе суть агенты, т.е. те, кто действует, а не являются объектами действия, и что они всегда должны выступать на стороне добра. Они определенно верят в то, что могут повлиять на свою судьбу в этой жизни.

Ориентация во времени

Ключевой компонент религии СПД — время. Большое значение придается пунктуальности, ее ожидают от других и ее обычно придерживаются сами. Среди мормонов часто обсуждаются прошлое, настоящее и будущее, как в духовном, так и в мирском аспекте.

• В духовном аспекте: мормоны часто обсуждают прошлое — жизнь, предшествующую рождению в смертном теле, принятое ими решение следовать Христу и то, как это решение напрямую повлияло на их смертное существование. Что касается настоящего, мормоны обсуждают важность правильных решений и принципов, которые позволят им вернуться к жизни в присутствии Бога.

• В мирском аспекте: в возрасте девяти лет дети вступают в церковь через крещение — их имена официально записываются в церковные реестры. Но даже до крещения маленьких детей обучают выполнять роль детей Божьих: они должны вырасти, получить образование, быть добросердечными, помнить Бога, жениться или выйти замуж, создать семью и постоянно соблюдать Божьи заповеди.

• Молодым мужчинам предписывается по достижении ими 19 лет трудиться в церкви в течение двух лет на постоянной основе. Молодых женщин церкви также приглашают на такую службу на срок 18 месяцев по достижении ими 21-летнего возраста, но для них это не является обязательным.

Богатство

Первостепенное дело для СПД — удовлетворять потребности своих семей (в пище, крыше над головой, любви, образовании и т.д.). Они не считают богатство грехом и не утверждают, что его следует избегать. Они верят, что первым приоритетом должно быть построение царства Божьего, а уж потом — стремление к богатствам мира сего. Мормоны очень предприимчивы, склонны к творчеству; они убеждены, что богатство можно увеличить. Еще со времен пионеров, пересекавших североамериканские равнины, новаторство всегда было устоявшейся отличительной чертой людей мормонской веры.

Знание

Мормонам заповедано стремиться ко всякому благу, при этом понимая, что весь интеллект, мудрость и знания, приобретенные в этой жизни, они унаследуют в будущей жизни после смерти. Поэтому, несмотря на то что большое значение придается загробной жизни, они высоко ценят образование (знание) и призывают членов своей общины приобретать как можно больше образования и знаний. Мормоны основывают свои решения на фактах, прагматике и проверяемых данных, но они ожидают, что Господь будет с ними в их повседневных решениях.

Этический кодекс

Принципиальность, доверие и честность — ключевые факторы мормонской веры. Большое значение придается исполнению законов страны. Коррупция порицается. Мормоны ожидают от других лучшего; но они признают важность проверки и для того, чтобы обеспечить честность людей, используют контрактные отношения. Быть честным — личная ответственность человека.

Житейские добродетели

Существенные компоненты веры СПД — добросовестное выполнение своей работы, аккуратность и пунктуальность. СПД считают, что эти добродетели суть ключевые понятия, которым необходимо обучать детей. Нередко родители проводят еженедельные семейные собрания, на которых большое внимание уделяется времени, планированию будущего, бережливости, уважению ко всем, состраданию и честности по отношению ко всем людям.

Образование

Образование — одна из тех сфер, которым в религии СПД уделяется большое внимание. Мормоны начали свое пребывание в штате Юта с того, что построили образовательные учреждения — Университет Бригама Янга существует с 1875 г. Детям и молодежи постоянно советуют получать как можно больше знаний, поступать в самые лучшие университеты, в какие они смогут поступить, изучать другие культуры и стремиться к тому, чтобы учить других людей, учиться от них и по достоинству ценить их. И мужчинам, и женщинам рекомендуется стремиться к самому хорошему образованию, какое только возможно, однако в основании всего этого лежит понимание того, что именно от женщин ожидается выполнение первичной образовательной функции в семье.

Труд/достижения

Вера СПД высоко ценит труд, и его ожидают от верующих. Мормоны всегда считались усердными тружениками. Не редкость, когда крупные компании приглашают на работу выпускников учебных заведений СПД: считается, что они честные и работящие. Большое значение придается балансу между духовными и мирскими делами — должно быть равновесие между духовным трудом и мирским трудом. Мормоны, корни которых глубоко уходят в американскую историю XIX в., многое унаследовали от прилежных тружеников, ценящих жертвенность и честность.

Бережливость

Бережливость и мормонство — практически синонимы. Мормоны всегда ищут возможности для самых выгодных сделок. Бизнесмены ищут наиболее дешевые и эффективные способы обеспечить выполнение деловых операций. Часто можно услышать от мормонов пословицу «Use it up, wear it out, make it do, or do without« («Использовать все до конца, изнашивать до дыр, обходиться тем, что есть, и не приобретать лишнего«), которую они унаследовали от своих предков-пионеров. В вере СПД бережливости придается такое значение еще и потому, что она помогает сохранять правильную перспективу — для того, чтобы быть счастливыми, у нас нет нужды в том, чтобы владеть самыми дорогостоящими материальными предметами.

Предпринимательство

Поскольку пионеры, исповедовавшие веру СПД, часто подвергались дискриминации, они были вынуждены придумывать инновации и творческие решения. Предпринимательство в значительной степени является частью мормонского образа жизни. Люди тщательно просчитывают риски, а посредством молитвы и медитации ищут духовного подтверждения. Многие наиболее выдающиеся члены церкви СПД (такие как Митт Ромни и основатель JetBlue Airways Дэвид Нилмен) создали крупные компании. Кроме того, в Университете Бригама Янга можно получить степень по управлению бизнесом с акцентом на предпринимательстве.

Готовность к риску

Вера СПД продвигает идею, что мормоны способны просчитывать собственные риски, принимать решения и представлять эти решения Богу, чтобы Он осуществил то провиденциальное вмешательство, которое сочтет нужным.

Конкуренция

В духовной сфере мормоны обычно избегают конкуренции и сравнения одного человека с другим. Но в мирских делах конкуренция понимается и ценится. Есть место и время для конкуренции, но ценится и сотрудничество. В социальных вопросах конкуренция обычно подавляется в интересах сотрудничества и ради необходимости концентрации на благосостоянии каждого человека. В бизнесе же, когда человек оказывается лучшим, это ценится очень высоко.

Инновации

Мормоны верят, что могут влиять на свою собственную судьбу. Открытость к инновациям не только одобряема — ее ожидают от человека. В рамках мормонской культуры всегда есть возможности внести улучшения, увеличить выигрыш, сократить издержки и достичь большего.

Продвижение в должности

Подбор правильных людей на ту или иную должность имеет ключевое значение, и поскольку непотизм есть форма коррупции, мормоны избегают этой практики. Личные достоинства — один из главных аспектов, на которые делает акцент мормонство.

Верховенство права / коррупция

Мормоны крайне уважительно относятся к законам и нормативному регулированию. В ходе воспитания детям постоянно объясняют важность соблюдения Божьих заповедей, что категорически подразумевает, что они должны жить, соблюдая законы страны. Среди мормонов принято ожидать друг от друга хороших поступков в повседневной жизни, и такие поступки вызывают у них уважение.

Радиус идентификации и доверия

Главная единица доверия — это семья. Мормоны верят, что все люди — дети Божьи. Они также верят, что сами они, будучи мормонами, связаны друг с другом как духовные братья и сестры. Мормоны обычно очень открыты по отношению к другим людям вне своего дома, они принимают различия между людьми и доверяют им. Они активно вовлечены в дела своих муниципалитетов, школ, государственного и частного сектора. Они широко известны своей доброжелательностью и гостеприимством. Мормоны чувствуют себя обязанными защитить будущее своих детей и поэтому активно участвуют в политике.

Семья

Родители верят, что дети — это дар Божий, и принимают на себя ответственность воспитывать детей в соответствии с принципами праведности и благочестия. Церковные руководители предписывают семьям мормонской веры каждый понедельник поздно вечером проводить еженедельные собрания (называемые семейными домашними вечерами). Родители ответственны за то, чтобы на этих собраниях обучать своих детей заповедям Божьим, помогать им различать добро и зло, разъяснять опасность наркотиков, алкоголя, добрачного секса, порнографии и т.д., а также объяснять им важность образования, любви, сотрудничества и соответствия высоким критериям. Дети должны к этим собраниям самостоятельно выполнять задания и делиться результатами со своей семьей. Среди членов церкви СПД семья как единица общества пользуется уважением, считается драгоценностью, и ей придается наивысший приоритет.

Общественные связи

У мормонов существует широкая сеть по всему миру. Если человек, живущий в одной стране, собирается прибыть в другую, то все организационные вопросы могут быть решены в любом месте и в любое время, и у него нет оснований для беспокойства. Поскольку гуманитарная помощь обладает вполне определенным приоритетом, мормонов легко собрать в большие группы, объяснить, что от них требуется, и попросить выполнить соответствующую работу. Мормоны обладают здоровой и чрезвычайно сильной способностью работать вместе и в сотрудничестве с другими организациями. Поскольку мормоны привыкли трудиться в больших конгрегациях, включающих в себя семейные единицы, сгруппированные вместе на основе географической близости, для них естественно собираться вместе и быстрыми темпами аккумулировать значительный социальный капитал.

Индивид / группа

Мормоны обладают способностью быть одновременно индивидуалистичными и склонными к общинности. В этом смысле они могут служить символом американского общества в целом. В одни моменты времени они сосредоточены на своей роли как индивидов, как предпринимателей, а в другие моменты они проявляют готовность объединяться. Хотя они понимают, что отдельная семейная единица имеет приоритет перед всеми остальными группами, в рамках мормонства присутствует осознание и того, что община и мир в целом — тоже чрезвычайно важные составляющие вечной Божьей семьи. Баланс между индивидом и группой способствует прогрессу.

Власть

Мормоны приучены повиноваться местным, национальным и мировым лидерам своей церкви — а также законам страны, в которой они живут. Мормоны уважают и чтут своих предков, мормонов-пионеров, которые в XIX в. двигались на запад, потому что те жертвовали своими жизнями ради того, чтобы их потомки могли иметь то, что есть у них сегодня.

Роль элит

Мормонские элиты считают своим долгом делать пожертвования, помогать материально другим людям и вообще заниматься благотворительностью. Мормонам предписывается платить десятину в размере 10% своего дохода. Церковь использует доходы от десятины на финансирование строительства молитвенных домов и храмов, на миссионерскую работу и гуманитарную помощь. В основе десятины лежит идея, что мужчины и женщины должны делиться с человечеством в целом и помогать улучшать мир. Это напоминает еврейскую формулу тиккун олам, которой иудеям вменяется в обязанность исправлять или совершенствовать мир.

Отношения между государством и церковью

Большинство мормонов предпочли бы принять сформулированную Майклом Новаком поправку к критериям типологии, касающимся церковно-государственных отношений: в столбце, соответствующем культуре, тяготеющей к прогрессу, вместо «Светское государство: церковь полностью отделена от государства» Новак написал бы «Разделение полномочий между церковью и государством; защита свободы совести индивида»; а в столбце, соответствующем культуре, противящейся прогрессу, он предпочел бы формулировку: «Религиозные лидеры исполняют политические функции, а государство предписывает выполнение религиозных обязанностей»[209].

Взаимоотношения полов

«Семья предначертана Богом. Брак мужчины и женщины имеет фундаментальное значение в Его вечном плане. Дети имеют право быть рожденными в рамках супружества и воспитываться отцом и матерью, строго соблюдающими свои брачные обеты. Счастья в семейной жизни можно достичь, прежде всего следуя учениям Господа Иисуса Христа. Счастливые браки и семьи основаны и укрепляются верой, молитвой, покаянием, прощением, уважением, любовью, состраданием, трудолюбием, а также полноценным отдыхом. В соответствии с Божественным замыслом отцы должны председательствовать над своими семьями в любви и праведности. Долг отцов — обеспечивать семьям защиту и все жизненно необходимое. Основная обязанность матерей — воспитание детей. Выполняя эти священные обязанности, отцы и матери должны помогать друг другу как равные. В случае увечья, смерти или других чрезвычайных обстоятельств роли могут измениться. При необходимости должны оказать помощь ближайшие родственники»[210].

Рождаемость

Исторически мормонам наказывалось приводить в этот мир как можно больше детей Божьих, они не должны были избегать иметь детей или задерживать их приход в этот мир. Однако в последние годы действующие у мормонов принципы, касающиеся деторождения и рождаемости, претерпели изменения. Сегодня не существует официальных заявлений по поводу того, когда следует заводить детей, но по-прежнему существует устойчивая культура сопротивления тому, чтобы молодые пары откладывали рождение детей из-за каких-то других интересов. Тем не менее, согласно действующим в настоящее время принципам, ответственность в этих вопросах стала возлагаться на мужа и жену.

Эпилог

По удачному стечению обстоятельств в момент, когда я заканчивал редактирование этого раздела, посвященного мормонам, Стивен Пиз, автор книги «Золотой век еврейских достижений», прислал мне копию статьи из Bloomberg Businessweek от 9 июня 2011 г., озаглавленную «МБА Божьи: почему мормонские миссии воспитывают лидеров» («God’s MBAs: Why Mormon Missions Produce Leaders»). Здесь уместно привести комментарий Стива: «Мормоны, как и евреи, составляют примерно 2% американского населения. Однако они в большом числе встречаются среди руководителей крупных корпораций и успешных предпринимателей. <...> В статье “МБА Божьи” приводятся доводы в пользу того, что причина этого — культура, а именно опыт служения в качестве миссионеров и проживания мормонской жизни и мормонской культуры. <...> И да, сегодня перед нашими глазами — два успешных мормона [Митт Ромни и Джон Хантсмен], борющиеся за пост президента» (из личного разговора).

Исмаилиты

Последние несколько дней 2008 г. я провел в Оттаве, провинция Онтарио, в сопровождении дочери Бет и двух моих собак. До этого мы с женой Пэт (и собаками) жили в Оттаве осенью и зимой 1993—1994 гг., поскольку в это время она училась там в школе высокого кулинарного искусства. Несмотря на крайнюю суровость климата — однажды внешний термометр нашего автомобиля показал —26°F (примерно —32°С. — Ред.), — нам нравился сам город и наша жизнь в нем. Именно там мы подружились с Ларри Ледерманом (см. главу 3), карьерным дипломатом, сотрудником Министерства иностранных дел Канады, который в то время служил руководителем службы протокола, а впоследствии стал канадским послом в Чили.

В ноябре 2005 г. я приехал в Оттаву в первый раз после смерти Пэт. Это была первая часть моего маршрута в Пало-Альто, Калифорния, где я собирался провести следующие пять месяцев (и по четыре месяца в последующие две зимы) в Гуверовском институте Стэндфордского университета в качестве приглашенного научного сотрудника, занимаясь, помимо прочего, работой над этой книгой. Поселившись в Capital Hill Hotel, где мы с Пэт жили той холодной и прекрасной зимой пятнадцать лет назад, я навестил Ларри Ледермана и познакомился с жившим у него в гостях Азимом Фанси.

Азим — высокий, хорошо одетый человек с изысканной внешностью. Кроме того, он мусульманин-исмаилит. Как я выяснил в разговоре с Азимом, исмаилиты — это шиитская секта, отличие которой от обычных шиитов состоит в том, кого они считают законным наследником пророка Мухаммеда. Они верят, что линия преемственности должна была проходить через сыновей Мухаммеда, преемники которых носят титул Ага-хана. Шииты же убеждены, что законным наследником был Али, зять Мухаммеда, а сунниты, в свою очередь, — что таковым был избранный халиф Абу Бакр, тесть и близкий друг пророка. Исмаилитов насчитывается 13 млн — примерно столько же, сколько евреев, — и они рассредоточены по всему верхнему поясу Южной Азии: Пакистану, Афганистану, Ирану. Кроме того, они мигрировали в Европу, Канаду и США.

Из замечаний Азима мне стало очевидно, что исмаилиты представляют собой совершенно особую разновидность мусульман, о чем говорит хотя бы то, какое положение занимают исмаилитские женщины. Они не должны носить ни паранджу, ни чадру, ни какую-либо другую предписываемую религией одежду. Но, кроме того, Азим сообщил мне, что недавно Ага-хан дал совет своим последователям, что если они окажутся вынуждены выбирать, кому дать образование — сыновьям или дочерям, то они должны отдавать преимущество детям женского пола. Это просвещенное руководящее указание встретило очень сильный отклик с моей стороны, поскольку соответствовало одному из результатов исследовательского проекта «Культура имеет значение».

Годом ранее я прочитал статью, написанную пакистанским физиком Первезом Худбхоем, в которой автор призывал к исламской Реформации. Худбхой получил степень доктора философии в Массачусетском технологическом институте, где до этого был студентом. Я связался с ним и пригласил его выступить с докладом на конференции в октябре 2008 г., результатом которой стал сборник «Культура имеет значение, культура меняется». Доклад был прекрасен, и когда мы с Евгением Ясиным решили организовать в мае 2010 г. симпозиум в Москве, я пригласил Первеза сделать доклад и там.

Именно на московском симпозиуме я выяснил, что Первез — исмаилит. Я попросил его рассмотреть двадцатипятифакторную типологию культурного капитала с точки зрения исмаилита. Вот его результаты.


МИРОВОЗЗРЕНИЕ

1. Религия. Исмаилиты верят в Хазир Имама (живого наследника пророка Мухаммеда, назначаемого божественным предписанием), известного также как Ага-хан. Он уполномочен толковать Коран в соответствии с текущим периодом времени. В соответствии с его выбором религия в большей степени сосредоточена на посюстороннем, а не на потустороннем мире.

2. Судьба. Отношение к судьбе не фаталистично; большое значение придается личной инициативе и предприимчивости.

3. Ориентация во времени. Различные исмаилитские организации участвуют в планировании жизни общины. Разного рода встречи обычно начинаются вовремя, в школах и офисах пунктуальность считается важным делом, а сбережение на будущее — необходимой добродетелью. Все это делает исмаилитов отличными менеджерами и бизнесменами.

4. Богатство. Ага-ханы всегда были богатыми людьми, усердно занимались приумножением собственного богатства и убеждали своих сторонников следовать этому примеру. Исмаилиты не склонны принимать на себя большие риски и обычно вкладывают свой капитал и усилия в гостиничную индустрию, розничную и оптовую торговлю, а также в обрабатывающую промышленность среднего технологического уровня.

5. Знание. Исмаилиты склонны придерживаться функциональных, утилитарных взглядов на знание. Очень популярны программы делового администрирования, а также приобретение профессиональных и технических навыков.


ЦЕННОСТИ, ДОБРОДЕТЕЛИ

6. Этический кодекс. Исмаилиты быстро адаптируются к этическим нормам разнообразных обществ, в которые они включены. Порой это приводит к теневым практикам ведения бизнеса, однако исмаилиты сравнительно более честно ведут дела с другими исмаилитами.

7. Житейские добродетели. Исмаилиты заметно менее агрессивны, менее склонны вставать в позу и в целом более вежливы, чем другие люди в их локальном окружении.

8. Образование. Новые поколения исмаилитов демонстрируют самые высокие показатели грамотности среди мусульман и самое большое число университетских степеней на душу населения. Однако примечательно отсутствие художников и ученых: большое значение, придаваемое исмаилитами богатству, побуждает их пренебрегать академическими науками и изящными искусствами, а вместо этого выбирать высокодоходные профессии.


ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

9. Труд/достижения. Исмаилиты — прилежные труженики, посвящающие дополнительную работу увеличению богатства.

10. Бережливость. Общепринята показная демонстрация богатства, используемая для рекламирования успешности. Один из способов такой демонстрации заключается в том, чтобы отдавать большие суммы денег Ага-хану, поскольку это повышает статус.

11. Предпринимательство. Исмаилиты демонстрируют довольно большую оригинальность, но лишь в ограниченном числе сфер — возможно, потому что их опыт в высокотехнологичных областях по- прежнему не слишком велик.

12. Готовность к риску. Умеренная.

13. Конкуренция: Исмаилиты показывают готовность конкурировать в рамках правил игры. Силовая тактика, как правило, не используется.

14. Инновации. Значительная склонность к инновациям, которая, однако, ограничена определенными областями, где имеются соответствующие технические знания и опыт.

15. Продвижение в должности. Семейный бизнес — скорее правило, чем исключение. Однако серьезные случаи раздела бизнеса делают исмаилитов более осторожными, и наблюдается тенденция к диверсификации. Неисмаилиты в исмаилитских фирмах назначаются на должности исключительно на основе личных достоинств.


СОЦИАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

16. Верховенство права / коррупция. В той мере, в какой исмаилиты воздерживаются от обмана других исмаилитов, теневые практики ведения бизнеса, вероятно, разрешены — подобно тому как это имеет место и в других общинах.

17. Радиус идентификации и доверия. Этот радиус охватывает местную исмаилитскую общину и, кроме того, возможно, диаспору, но не все общество в целом.

18. Семья. В расширенных семьях обычно сохраняется собственная идентификация.

19. Общественные связи (социальный капитал). Сильная склонность к использованию коллективных схем социальной поддержки в образовании, здравоохранении и обеспечении жильем.

20. Индивид/группа. Допускается сохранение индивидом его или ее идентичности и, кроме того, весьма широкое поле для личного развития, однако существует сильное групповое давление в пользу конформизма в религиозных и социальных вопросах.

21. Власть. Хотя в качестве высшего сосредоточения власти выступает Ага-хан, за развитие и деятельность общины несут ответственность местные исмаилитские советы. Приветствуется участие в принятии решений.

22. Роль элит. Имеет место иерархическая структура, и местные элиты обладают существенной властью. Элиты вполне осознают ответственность перед общественным мнением.

23. Отношения между государством и церковью. Исмаилиты как община лезут из кожи вон, чтобы продемонстрировать поддержку любого правительства, находящегося у власти. Однако, как показывают действия Иди Амина в Уганде, это может и не предотвратить изгнания.

24. Взаимоотношения полов. Исмаилитские женщины не покрывают лиц. На нынешнем этапе все менее распространенным становится покрытие головы, кроме как во время дуа (просительной молитвы). Это идет вразрез с общей мусульманской тенденцией.

25. Рождаемость. В последние нескольких десятилетий уровень рождаемости заметно снизился. Мощным определяющим фактором этого процесса является способность обеспечивать детей питанием, жильем и образованием.

Исмаилиты в Канаде

В мае 2010 г. в Торонто канадский премьер-министр Стивен Харпер и Ага-хан торжественно открыли первый музей исламского искусства в Северной Америке. Это событие сделало центром внимания исмаилитское присутствие в Канаде: «В число самых богатых жителей Канады входят исмаилиты, самые знаменитые из которых — член парламента от Консервативной партии Рахим Джаффер и нынешний генеральный директор компании Rogers (одной из крупнейших канадских телекоммуникационных компаний. — Ред.) Надир Мухаммед. Любопытно, что список направлений деловой активности исмаилитской общины Британской Колумбии в 2006 г. можно было бы охарактеризовать словами “слишком хорошо, чтобы быть правдой”: в число богатейших исмаилитских семей Британской Колумбии входили владельцы гостиниц высшей категории, хозяева фирм, разрабатывающих залежи полезных ископаемых, крупные владельцы недвижимости и т.д.; состояние многих оценивалось в сотни миллионов долларов. Исмаилиты должны отдавать от 5 до 12% годового дохода Ага-хану, который затем, по сообщениям, направляет эти средства на различные некоммерческие инициативы»[211].

Ларри Ледерман сообщил мне, что должность мэра Калгари, провинция Альберта, исполняет исмаилит Нахид Ненши — и он же стал первым мусульманином, занявшим пост мэра канадского города; Ларри также отметил, что знаменитый канадский писатель Мойез Вассанджи — исмаилит.

Исмаилиты, конечно, не скандинавы. Но они и не мусульмане-джихадисты. При этом очевидно, что в континууме, на одном конце которого располагается Дания, а на другом Сомали, исмаилиты ближе к первому полюсу, чем ко второму.

Требуется исламская Реформация

Ислам — главный источник ценностей, верований и установок большинства верующих мусульман. В этом отношении он уникален: сегодня ни одна другая религия не оказывает столь мощного влияния на культуру своих последователей. На Западе, за исключением США, влияние религии уступило место секуляризму — разумеется, секуляризму, испытавшему глубокое воздействие прежней религиозности, подобно тому как это имеет место в скандинавских странах. Однако культурная власть, которой религия обладала в Скандинавии в давние времена, сегодня в исламском мире совершенно реальна. В то время как лютеранство в скандинавских странах было силой прогресса (в частности, в том, что касается образования и строгого этического кодекса), ислам сегодня таковой не является, за редкими исключениями. В отличие от средневекового эллинизированного ислама и даже ислама XIX в., современный салафитско-ваххабитский и исламистский ислам отказывается учиться у других.

Хотя медленный прогресс мусульманских стран объясняется многими факторами, значительную роль играют клерикальные интерпретации Корана, которые транслируют догму фатализма; допуская заимствование научных и технических достижений извне, закрывают двери перед культурными силами либерализации, сделавшими эти достижения возможными, и увековечивают подчиненное положение и неграмотность женщин. Как демонстрируют Турция и Индонезия, эта ситуация не проявляется одинаково во всем мусульманском мире, но тем не менее она представляет собой доминирующее состояние.

После того как ислам постепенно утратил свое первоначальное лидерство в ремеслах и науках, а некогда могучая Османская империя рухнула, большинству сегодняшних мусульман всё вокруг постоянно напоминает о том, как сильно они отстали от Запада и от Восточной Азии. Эти непрерывные удары по самоуважению — и чувство унижения — играли центральную роль в мотивации Усамы бен Ладена и его последователей. Ричард Ламм обратил мое внимание на следующий отрывок из недавно вышедшей книги Стивена Линкера «Лучшие ангелы нашей природы: почему насилие идет на убыль»: «В исламском мире насилие санкционируется не только религиозными предрассудками, но и гипертрофированно развитой культурой чести. Политологи Халед Фаттах и К. М. Фирке описывают то, как “дискурс унижения” пронизывает всю идеологию исламистских организаций. Длинный перечень обид — крестовые походы, история западной колонизации, существование государства Израиль, присутствие американских войск на арабской земле, низкие социально- экономические результаты мусульманских стран — воспринимается как перечень оскорблений, нанесенных исламу, и используется для оправдания неизбирательных актов возмездия против представителей цивилизации, на которую они возлагают ответственность за все это, а также против мусульманских лидеров, не демонстрирующих достаточной идеологической чистоты. Радикальные маргинальные группы ислама берут на вооружение идеологию, которая является классическим примером идеологии геноцида: история рассматривается как насильственная борьба, кульминацией которой становится славное покорение класса людей, безвозвратно предавшихся злу. Те, кто выступает от имени Аль-Каиды, Хамас, Хезболлы и иранского режима, демонизируют враждебные группы (сионистов, неверных, крестоносцев, многобожников), говорят о хилиастическом катаклизме, который возвестит начало утопии, и оправдывают уничтожение целых категорий людей, таких как евреи, американцы и вообще те, кто воспринимается как оскорбители ислама»[212].

В Докладах ООН о развитии человеческого потенциала в арабских странах четко и недвусмысленно говорится о том, что для ускорения прогресса с целью достижения демократического правления, социальной справедливости и процветания необходима реформа ислама. К ключевым составляющим реформы относятся открытость к ценностям, идеям и институтам неисламского мира, терпимость к другим религиям и в целом приверженность к высоким стандартам деятельности, образованию и гендерному равенству.

«Арабская весна» в свете латиноамериканского опыта

Когда я рассматривал фотографии людей в Каире и других частях арабского мира, по большей части молодых и исполненных энтузиазма, зачастую с руками, поднятыми в знаке «V», означающем победу, мне это напомнило три аналогичных эпизода в недавней истории Латинской Америки, которые я наблюдал лично: революцию 1965 г. в Доминиканской Республике, сандинистскую революцию 1979 г. и инаугурацию Жана-Бертрана Аристида в качестве президента Гаити в 1991 г.

Десятилетия спустя то, что в свое время выглядело многообещающим отходом от авторитарного, несправедливого и нищего прошлого, сегодня представляется по существу продолжением того же самого, что и раньше. Получится ли у арабских стран добиться чего-то большего?

Случай Доминиканской Республики

Доминиканская революция привела к свержению правительства, установленного военными после отстранения ими от власти Хуана Боша, первого демократически избранного президента после трех десятилетий тирании Рафаэля Леонидаса Трухильо. Президент Линдон Джонсон, опасаясь повторения событий кубинской революции, решительно вмешался. Президентский представитель Эллсуорт Банкер договорился о создании временного правительства под председательством центристского доминиканского демократа Гектора Гарсиа Годоя — правительства, приведшего страну к выборам 1966 г., на которых Хоакин Балагер победил Боша. С тех пор, несмотря на некоторые зигзаги, демократические нормы в стране соблюдаются.

Когда 24 апреля 1965 г. разразилась революция, я благополучно находился в своей первой зарубежной командировке в качестве сотрудника USAID, выполняя обязанности координатора программ в Коста-Рике. Через несколько дней я получил инструкции из Вашингтона как можно быстрее прибыть на базу американских ВВС в Пуэрто-Рико с трехнедельным назначением в Доминиканскую Республику. Эти три недели обернулись тремя с половиной годами, в течение которых я стал заместителем директора миссии USAID.

Меня привлекали молодые доминиканские профессионалы, которые почти все поддерживали революцию с таким же энтузиазмом, какой почти полвека спустя проявляли молодые арабы. К этому кругу принадлежал и Бернардо Вега, выпускник Уортонской школы бизнеса при Пенсильванском университете, который впоследствии переместился со своей должности экономического советника Центрального банка на пост руководителя Центрального банка, а затем стал послом своей страны в Вашингтоне. Сегодня он пишет статьи и колонки. В одной из недавних статей, озаглавленной «Мы получили плохие отметки в Давосе», он, ссылаясь на Глобальный индекс конкурентоспособности за 2010—2011 гг., отмечает следующее[213].

• Доминиканская Республика занимает 101-е место из 139 стран, включенных в Глобальный индекс.

• В государственном секторе пышным цветом цветет коррупция.

• Общество не доверяет политикам.

• Организованная преступность, в основном связанная с наркотиками, проникает в государственные силы безопасности.

Я побывал в Доминиканской Республике два года назад, и меня поразили два резко контрастирующих друг с другом впечатления: (1) произошли грандиозные материальные изменения — в том, что касается зданий, дорог, курортов; но (2) культура — такие ее черты, как несправедливость, повсеместные злоупотребления властью, нежелание считаться с другими людьми, неэффективность, — по-видимому, осталась в основном той же, какой она была в 60-х годах прошлого века.

Сандинистское Никарагуа

Кульминация сандинистской революции пришлась на 19 июля 1970 г., когда армия сандинистов вошла в Манагуа. Через два дня каудильо Анастасио Сомоса Дебайле бежал из страны, что ознаменовало конец сорокадвухлетнего периода монополии семейства Сомоса на власть. В тот день 19 июля столица страны Манагуа выглядела почти так же, как Каир в феврале 2011 г., когда молодые люди ликовали и поднимали руки в победном жесте «V».

Решением президента Джимми Картера я был назначен директором миссии USAID в Никарагуа. Покинув директорский пост в миссии USAID в Гаити, я направился в Манагуа и прибыл туда через неделю после празднества 19 июля. Показательной характеристикой стремления президента Картера продемонстрировать готовность США смириться с революционными режимами в Латинской Америке может служить тот факт, что я летел в Манагуа на транспортном самолете грузовой компании Flying Tigers, загруженном первой партией продовольствия, которую первоначально планировалось распределять через Красный Крест. Однако впоследствии я и посол Лоуренс Пецулло, предприимчивый карьерный дипломат и, как и я, демократ по партийной принадлежности, порекомендовали передать ее сандинистскому правительству, что и было сделано.

Я должен отметить, что на протяжении первых 18 месяцев сандинистского режима главным источником финансовой, продовольственной и технической помощи ему были США. Однако здесь не место для развернутого обзора отношений между двумя правительствами. Достаточно упомянуть о моих отношениях с Хайме Уилоком Романом, хефе (предводителем) «пролетариос» — крайне левой фракции из трех, сформировавших Сандинистский фронт национального освобождения. Уилок был назначен министром сельского хозяйства и аграрной реформы, и мы много помогали ему, в частности направили советников из Центра землепользования Университета Висконсина.

Уилок инициировал широкомасштабную земельную реформу, в ходе которой были конфискованы самые большие поместья, многие из которых, хотя и не все, принадлежали сторонникам семьи Сомоса. Собственников этих хозяйств называли terratenientes{12}, что в революционной обстановке было бранным словом.

Сегодня, через 33 года после сандинистской революции, Хайме Уилок — один из крупнейших никарагуанских terratenientes. А Даниель Ортега, первый сандинистский президент, опять занимает пост президента, но действует при этом вовсе не демократически. Он ближайший союзник Уго Чавеса, не считая Фиделя Кастро. Согласно сообщению газеты «Washington Post» от 22 февраля 2012 г., «Ортега позвонил Муаммару Каддафи, чтобы выразить ему свою солидарность».

Гаити при Жане-Бертране Аристиде

Франсуа Дювалье («Папа Док») правил афроамериканской страной Гаити железной рукой, как и большинство его предшественников с момента обретения страной независимости от Франции в 1804 г. Его правление продолжалось с 1957 г. до момента его смерти в 1971 г., после чего пожизненным президентом стал его сын Жан-Клод по прозвищу «Бэби Док». Через 15 лет он бежал из страны из-за голодных бунтов. За этим последовал период кровавых беспорядков, сменившийся чередой военных правительств, пока ООН, Организация американских государств и правительства Канады и США не объединили усилия и не организовали выборы 16 декабря 1990 г., на которых к власти пришел Аристид.

Эти выборы были названы первыми честными выборами в истории Гаити. Они также послужили красноречивым свидетельством того, насколько легко организовать выборы даже в странах, наименее склонных к демократии. Но преобразование таких стран в стабильные демократии — совсем другая история.

Аристид в прошлом был католическим священником, которого Ватикан исключил из Салезианского ордена. Он сформировал свою политическую базу на основе теологии освобождения — левой католической доктрины, выступающей за социализм и перераспределение богатства, а также считающей империализм, в первую очередь американский империализм, главной причиной бедности в «третьем мире». Во внешнеполитическом истеблишменте США наблюдалась определенная озабоченность фигурой Аристида, но после выборов США полностью его поддерживали.

Во время инаугурации Аристида 7 февраля 1991 г. я находился в Гаити, работая над проектом укрепления демократических институтов в стране, и это само по себе может служить свидетельством этой американской поддержки. Могу добавить, что несколько лет спустя мне довелось выполнять аналогичную миссию USAID в Египте — и, как легко видеть, с аналогичными результатами.

В своей статье в июньском выпуске журнала Atlantic Monthly за 1993 г., озаглавленной «Политика вуду», я описывал инаугурацию так: «В связи с инаугурацией Аристида Порт-о-Пренс... переживал возрождение. Жители каждого квартала наводили порядок на территории и даже красили дома, объединившись в бригады уборщиков, составленные из соседей. Улицы были подметены, а бордюры, телефонные столбы и деревья — покрашены. Общее настроение в городе было приподнятым, почти ликующим, что для него вовсе не характерно».

Всего каких-то восемь месяцев спустя Аристид был свергнут в результате военного переворота, получившего широкую поддержку населения. Его отношения с двухпалатным парламентом, избранным на тех же выборах, которые привели его к власти, постоянно ухудшались, и не в последнюю очередь потому, что его головорезы угрожали некоторым оппозиционным парламентариям и даже избивали их. За свержением Аристида последовали новые порции «политики вуду», а затем случилось чудовищно разрушительное землетрясение 12 января 2010 г. Год спустя в Гаити объявился Бэби Док Дювалье, а вскоре за ним и Жан-Бертран Аристид.

Актуальность Алексиса де Токвиля

В своей бессмертной книге «Демократия в Америке», вышедшей в 1835 г., Алексис де Токвиль доказывает, что не бывает демократии без демократов. Он объясняет успех американского эксперимента в значительной степени влиянием разновидности христианства, которую «точнее всего можно определить как демократическое и республиканское [христианство]. С самого начала и до нынешнего времени политика и религия жили в согласии».

Далее, объясняя, почему Латинская Америка пошла недемократическим путем, он определяет это как культурный по своей сущности феномен и приходит к выводу: «Я убежден, что самое удачное географическое положение и самые лучшие законы не могут обеспечить существование конституции вопреки господствующим нравам, в то время как благодаря нравам можно извлечь пользу даже из самых неблагоприятных географических условий и самых скверных законов. Важнейшее значение нравов — это универсальная истина, и к ней неизменно приводят исследования и опыт. Этот вывод представляется мне наиболее важным результатом моих наблюдений, и все мои размышления приводят к нему»[214].

Выводы для арабских стран

Между арабским миром и Латинской Америкой существуют очевидные культурные различия. В частности, по мере того как евангелический и пятидесятнический протестантизм начинает размывать прежнюю римско-католическую монополию в Латинской Америке, вероятно, будет возрастать и восприимчивость к западной демократическо-капиталистической модели.

Следует отметить, что ни одна из арабских стран не пришла к стабильной демократии; согласно рейтингу Freedom House, за 2013 г. только две из 37 стран, в которых мусульмане составляют большинство, — а именно Индонезия и Мали — достигли уровня «свободных». В Мали недавно произошел военный переворот, а Индонезия едва дотягивает до категории «свободных» — у нее суммарно пять баллов по политическим правам и гражданским свободам. Турция, самая развитая мусульманская страна, относится к категории «частично свободных» с суммарным показателем шесть баллов. (Большинство стран «первого мира» имеют суммарно два балла.)

Более того, Турция в будущих рейтингах Freedom House может сползти к еще худшим показателям. В своей колонке в «New York Times» за 10 июня 2012 г. Томас Фридман отмечает, что, хотя Турция под руководством премьера-исламиста Реджепа Тайипа Эрдогана достигла хороших экономических результатов, Эрдоган «ликвидировал всякую независимость судебной власти в Турции и... запугивает турецкую прессу, так что в стране больше нет никаких сдержек и противовесов... [Более того,] Эрдоган на прошлой неделе неожиданно провозгласил, что он намерен провести закон, жестко ограничивающий аборты»[215].

Поэтому неизбежное влияние Турции на «арабскую весну» может быть в высшей степени негативным; говоря словами Фридмана, «дайте вашему народу [экономический] рост, и вы сможете постепенно ограничить демократические институты и в большей степени навязывать ту религию, которая вам нравится».

Египет в рейтинге Freedom House за 2012 г. попал в категорию «несвободных» стран с общим баллом 11. Неарабский Афганистан получил 12 баллов. Самый низкий показатель из возможных в рейтинге Freedom House составляет 14 баллов.

То, что культура имеет значение, еще раз красноречиво сформулировано в знаменитом исследовании Программы развития ООН «Доклад о развитии человеческого потенциала в арабских странах» (2002), написанном арабскими профессионалами и перекликающемся с книгой Токвиля:

«Культура и ценности — душа развития. Они придают ему импульс, предоставляют необходимые для него средства и в основном определяют то, как люди видят его цели и направления. Культура и ценности инструментальны в том смысле, что они способствуют формированию надежд людей, их страхов, амбиций и действий, но они также играют созидающую роль, поскольку формируют идеалы людей и вдохновляют их мечты о полноте жизни для них самих и будущих поколений. <...> Ценности — не слуги развития, они — его источник...

Государство... не может установить ценности людей своим декретом; более того, государства и их действия отчасти сформированы национальными культурами и ценностями. Однако государства могут влиять на культуру через лидерство и подачу примера, а также путем формирования системы образования и воспитания, через создание структуры стимулов в обществе и использование средств массовой информации. <...> Воздействуя на ценности, они могут влиять и на путь развития»[216].

Мотивацией многих, если не большинства молодых демонстрантов на площади Тахрир были неудовлетворенные притязания на получение рабочих мест. Однако тот факт, что душевой ВВП Египта составляет менее 3000 долл. (табл. 7.1) — и это после многих десятилетий реализации больших программ помощи, в первую очередь со стороны США, — позволяет предположить наличие неких фундаментальных проблем, коренящихся в египетской исламской культуре, которые вряд ли можно будет разрешить даже в течение многих лет.


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Источник: Human Development Foundation (HDF), исследовательская организация, созданная пакистанскими иммигрантами в США.


Одна из наиболее красноречивых особенностей исламских обществ, препятствующих прогрессу, — приниженное положение женщин, ярким выражением которого может служить разрыв в уровне грамотности. Необразованные женщины транслируют ортодоксию своим детям. По данным Фонда развития человеческого потенциала (Human Development Foundation, HDF), исследовательской организации, созданной пакистанскими иммигрантами в США, этот разрыв в арабских странах весьма значителен.

В табл. 7.1 приводятся главным образом количественные данные, предоставленные HDF и относящиеся к 2007 г.; я добавил столбец, представляющий место этих стран согласно Индексу восприятия коррупции (ИВК) Transparency International за 2010 г. — в этом рейтинге Дания, Новая Зеландия и Сингапур были наименее коррумпированными (значение 1), а Сомали оказалось наиболее коррумпированным (значение 178). (Любопытно, что Афганистан оказался на одном уровне с Бирмой — 176, а Ирак получил значение 175.)

Можно спросить: какая доля людей на площади Тахрир давала выход неудовлетворенности своей судьбой — как это по большей части было в Санто-Доминго в 1965 г., в Манагуа в 1979 г. и в Порт-о-Пренсе в 1991 г., — а какая часть действительно выступала за демократизацию своего общества? И что произойдет даже в случае возникновения подлинно демократических политических институтов, если арабские страны будут продолжать расти медленно? При отсутствии фундаментальных культурных изменений доминиканско-никарагуанско-гаитянский вариант развития событий наверняка будет оставаться вполне вероятным сценарием.

Для того чтобы ввести эти страны в современный мир, недостаточно только лишь надежды и энтузиазма.

Глава 8. Католическая Латинская Америка

История Латинской Америки свидетельствует о провале католицизма в сравнении с протестантизмом или, по крайней мере, о поражении, нанесенном католической этике протестантской этикой, определившей развитие США. <...> Североамериканское протестантское общество представляется более христианским — или, возможно, менее антихристианским, — чем латиноамериканское католическое общество. Оно требует от своих последователей такой модели социального поведения, которая диктует достаточно высокую степень добросовестности в повседневных делах и межличностных отношениях и в то же времени вынуждает даже тех, кто находится в оппозиции, действовать социально конструктивным образом.

Карлос Ранхель, «Латиноамериканцы» (1987)[217]


Когда люди в англосаксонских обществах, и в первую очередь в США, обнаруживают общую потребность в некоей инфраструктуре, они смотрят друг на друга; они встречаются и дорабатывают свои идеи; они достигают согласия по поводу направления деятельности; и затем они добровольно затрачивают время и ресурсы, чтобы довести до ума свой проект.

Хуан Баутиста Альберди, аргентинский государственный деятель (1880)[218]


Будущее процветание и счастье [Мексики] сегодня зависят от развития протестантизма. <...> Протестантизм мог бы стать мексиканским, завоевав приверженность индейцев; они нуждаются в такой религии, которая заставила бы их читать и не тратить свои сбережения на свечи для своих святых.

Бенито Хуарес, чистокровный коренной мексиканец, пять раз занимавший пост президента Мексики (1858—1872)[219]


Разительный контраст в развитии между протестантской Шотландией после Реформации и католической Ирландией, о котором мы говорили в главе 5, повторился в Западном полушарии, только в гораздо больших масштабах. Прежде всего это относится к различиям между иберо-католической Латинской Америкой и англо-протестантскими США (и, можно добавить, англоговорящей Канадой). Тоже самое расхождение повторилось в меньших масштабах внутри самой Канады: между англопротестантскими провинциями и католическим Квебеком.

Бывшие испанские и португальские колонии, у которых было целое столетие форы и население которых было в полтора раза больше, чем население будущих США и Канады вместе взятых, сегодня примерно на полвека отстают от этих стран в том, что касается зрелости и стабильности их политических институтов, экономического благополучия и социальной справедливости. Лишь в последние годы в Латинской Америке стали преобладать демократически избранные правительства, причем некоторые демократические эксперименты были прерваны. Уровень жизни составляет примерно одну десятую достигнутого в США и Канаде. По критериям развитых демократий распределение земли, доходов, богатства и возможностей в высшей степени несправедливо.

Венесуэльский писатель Карлос Ранхель свое время навлек на себя гнев латиноамериканских интеллектуалов и политического истеблишмента за свою книгу, опубликованную в середине 70-х гг. XX в., в которой утверждал, что ответственность за тяжелое положение Латинской Америки лежит на латиноамериканцах и их иберо-католическом культурном наследстве. Он отмечал: «Еще в 1700 г. испанская империя в Америке продолжала производить впечатление несравненно более богатой (что было правдой!), гораздо более могущественной и потенциально более успешной, чем британские колонии в Северной Америке»[220].

Чем можно объяснить эту поразительную историческую перемену?

Возможно, сравнивать Латинскую Америку с таким исключительно динамичным и успешным обществом, как США, не вполне честно. Однако столь же поразительный контраст был обнаружен в исследовании, посвященном сравнению экономического развития Латинской Америки и Скандинавии на протяжении ста лет. Это исследование было проведено Межамериканским банком развития и озаглавлено «Расходящиеся пути»[221]. В нем почти не упоминается культура, а расхождение путей развития рассматривается как политический и институциональный по своей сущности феномен. Но если выбрать любой набор политических или институциональных аспектов и в связи с ним задаться вопросом, почему скандинавы избрали правильную дорогу, в то время как латиноамериканцы избрали ошибочную, ответ неизбежно будет тяготеть к указанию на фундаментальные культурные различия. Не будем забывать, что, как уже отмечалось в главе 2, три скандинавские страны — Дания, Норвегия и Швеция — наряду с Финляндией и Исландией являются мировыми чемпионами прогресса.

Природные ресурсы? Климат? Зависимость?

Итак, корни разнонаправленной эволюции США и Канады, с одной стороны, и Латинской Америки — с другой, уходят в глубину веков. Могут ли они быть объяснены тем, что страны в разной степени наделены природными ресурсами? По счастливому стечению обстоятельств США и Канаде достались большие площади пригодной для обработки земли, но то же самое можно сказать об Аргентине и Бразилии, которые, кстати, сегодня входят в число крупнейших мировых экспортеров соевых бобов. Нет и никакого явного преимущества в минеральных ресурсах. Канада и США выигрывают в обеспеченности судоходными водными путями, особенно благодаря системе Великих озер, а территория Мексики, центральноамериканских и андских стран более сильно изрезана горными хребтами.

В целом Канада и США, возможно, и наделены природными ресурсами несколько более щедро, но и Латинская Америка весьма богата ими. Даже если бы богатые природные ресурсы были необходимым условием быстрого развития — предположение, которое опровергается наличием успешных стран, бедных природными ресурсами, таких как Япония, Тайвань, Южная Корея, Швейцария и Израиль, — различия между Севером и Югом Западного полушария по этому параметру недостаточны, чтобы объяснить существующий разрыв. И этот разрыв, в конце концов, проявляется не только в экономическом развитии. Он примерно столь же велик и в том, что касается демократических институтов и социальной справедливости. Но, как демонстрирует пример Коста-Рики, стране не обязательно быть богатой, чтобы быть демократической[222]. Алексис де Токвиль приходит к справедливому выводу: «Природные условия не так сильно влияют на судьбы народов, как полагают некоторые»[223].

Надо также рассмотреть и климат. В начале XX в. Эллсуорт Хантингтон, подобно Монтескье за два столетия до него[224], утверждал, что различия в человеческом прогрессе в основном объясняются разницей между умеренными и тропическими климатическими зонами[225]. Прежние обитатели умеренных зон были вынуждены более напряженно работать в течение более короткого вегетационного периода, чтобы сделать запасы на зиму. Они пользовались преимуществами климата, побуждающего к активности и к энергичным действиям. У них должно было быть крепкое жилье, а для защиты от холода нужно было находить и запасать топливо. Все это приводило к тому, что труд и сбережения дополнительно вознаграждались; кроме того, эти условия поощряли сотрудничество между людьми.

Те же, кто жил в тропиках, пользовались комфортной возможностью круглый год получать урожай либо собирать пищу, выросшую в естественных условиях. Жилище должно было защищать только от дождя. Однако эта легкость, с которой можно было обеспечивать себе питание и кров, и расслабляющий климат воспитывали в людях леность и инертность. И вдобавок природная среда, способствующая плодородию, предоставляла благоприятные условия и для болезней.

Я не сомневаюсь, что климат сыграл определенную роль в том, что эволюция пошла разными путям на Севере и на Юге Западного полушария — точно так же, как он сыграл аналогичную роль в Восточном полушарии. Во всем мире подавляющее большинство бедных стран находятся в тропической зоне, а почти все богатые страны — в умеренных зонах. Однако есть и исключения: все страны бывшего Советского Союза находятся в зоне умеренного климата, но ни одна не достигла статуса страны «первого мира». А Гонконг и Сингапур находятся в тропиках. Более того, весь Уругвай, почти вся Аргентина, большая часть Чили, а также значительные части Мексики и Парагвая находятся в умеренных климатических зонах. И многие латиноамериканцы, живущие в «тропических» странах, находятся в условиях умеренного климата, поскольку в регионе имеются многочисленные плато, на которых, к примеру, расположены столицы Мексики, Гватемалы, Гондураса, Сальвадора, Коста-Рики, Колумбии, Венесуэлы, Эквадора, Боливии и Бразилии.

В 70—80-х годах XX в. доминирующей интерпретацией причин слаборазвитости Латинской Америки в университетах всего мира, включая США, была «теория зависимости», и сегодня она по-прежнему цветет пышным цветом в латиноамериканских университетах. Эта теория обвиняет страны «первого мира», и в первую очередь США, в том, что они «манипулируют» мировым рынком так, чтобы увековечить зависимость Латинской Америки от экспорта дешевого сырья, одновременно обеспечивая себе возможность экспорта дорогих продуктов обрабатывающей промышленности. Экономика сливается с политикой, поскольку США, как утверждают сторонники этой теории, состояли в сговоре с авторитарными латиноамериканскими лидерами и олигархами ради сохранения статус-кво, обеспечивавшего увековечивание зависимости — имеется в виду, что это было до того, как в 80—90-х годах XX в. волна демократизации (поддержанная США) затопила регион.

Политолог Лусиан Пай назвал «теорию зависимости» «оскорбительной и лишающей надежды»[226], что, на мой взгляд, является абсолютно точной характеристикой.

Разрыв между Северной Америкой и Латинской Америкой еще более подчеркивают резко различающиеся структуры политической власти: В США и Канаде — федерализм, при котором за штатами и провинциями остаются существенные властные полномочия; в Латинской Америке — централизованные системы власти. Вот что отмечает Кит Роузенн, профессор сравнительного правоведения в Университете штата Майами:

«Канада и США были колониями Великобритании, которая предоставляла своим колониям значительную свободу самоуправления. В обеих странах федерализм был воспринят как полезный метод интеграции колоний, обладавших значительной степенью автономии, в единую страну. Латинская же Америка была колонизирована Испанией и Португалией, высокоцентрализованные режимы которых оставляли своим колониям мало свободы во всем, что касается управления своими собственными делами...

И США, и Канада, за исключением Квебека, были продуктами колонизации, синтезировавшей в себе протестантизм, локковскую теорию общественного договора и естественные права англичан. Это североамериканское наследие в области теологии и политической теории гораздо больше способствовало структурированному рассредоточению власти между многими региональными центрами, чем латиноамериканское наследие централизованной иерархической организации римского католицизма и абсолютизма Бурбонов. Поэтому не должно удивлять, что власть во всех латиноамериканских странах гораздо более централизована, чем в Канаде и США»[227].

Хронически неэффективная политика и слабые институты в Латинской Америке — а также то, что выглядит как хроническая недальновидность, — представляют собой по существу культурные феномены, проистекающие из традиционной иберо-католической системы ценностей и установок. Традиционная иберо-католическая культура сосредоточена на настоящем и прошлом в ущерб будущему; она делает акцент на индивиде и семье в ущерб обществу в целом; она питает авторитаризм; она передает от поколения к поколению эластичный этический кодекс; она укрепляет ортодоксию; и она относится с презрением к труду, творчеству и сбережениям.

Именно этой культурой главным образом объясняется то, что на пороге второго десятилетия XXI в. Латинская Америка столь сильно отстает от США и Канады. И именно англопротестантская система ценностей, установок и институтов, столь отличная от латиноамериканской, по большей части объясняет успех этих двух стран.

Токвиль о культуре

Книга «Демократия в Америке» Токвиля исполнена мудрых мыслей, выходящих далеко за рамки его проницательного анализа американской демократии, который, к примеру, предвосхищает некоторые идеи Гуннара Мюрдаля по поводу расовой дилеммы США, опубликованные столетием позже[228]. Рассуждая о взаимосвязи между религией и прогрессом, Токвиль предвосхищает анализ протестантизма Максом Вебером, сделанный спустя семьдесят лет: «Основная часть английской Америки была заселена людьми, которые, выйдя из-под власти папы... принесли в Новый Свет христианство, которое точнее всего можно определить как демократическое и республиканское. Это внесло мощный вклад в установление республики и демократии в общественных делах»[229].

Однако очень немногие осознают, что предельно общая идея, которую Токвиль хотел сообщить своим читателям, заключается в том, что культура играет преобладающую роль в формировании обществ. Он выражается вполне ясно: «Итак, прежде всего благодаря нравам американцы, живущие в Соединенных Штатах, единственные из всех американцев способны поддерживать демократическую форму правления. <...> Европейцы преувеличивают влияние географического положения страны на долговечность демократических учреждений. Они придают слишком большое значение законам и недооценивают нравы. Безусловно, эти три основные причины [география, законы и нравы] способствуют установлению и развитию американской демократии, но, если бы нужно было указать роль каждой из них, я бы сказал, что географическое положение менее важно, чем законы, а законы бесконечно менее существенны, чем нравы. Я убежден, что самое удачное географическое положение и самые хорошие законы не могут обеспечить существование конституции вопреки господствующим нравам, в то время как благодаря нравам можно извлечь пользу даже из самых неблагоприятных географических условий и самых скверных законов. Нравы имеют особое значение — вот тот неизменный вывод, к которому постоянно приводят исследования и опыт. Этот вывод представляется мне наиболее важным результатом моих наблюдений, все мои размышления приводят к нему. <...> Если в этой книге мне не удалось передать читателю мою убежденность в важности практического опыта американцев, их привычек и мировоззрения, одним словом — их нравов, для существования американских законов, значит, я не достиг главной цели, которую ставил себе в процессе работы»[230].

Токвиль также вполне ясно дает понять, что он понимает под нравами, и это по существу то же самое, что я понимаю под культурой. Он говорит: «Под словом “нравы” я понимаю то, что древние называли словом mores. Я употребляю это слово не только для обозначения нравов в узком смысле, которые можно было бы назвать привычками души, но и для обозначения различных понятий, имеющихся в распоряжении человека, различных убеждений, распространенных среди людей, совокупности идей, которые определяют привычки ума. Я подразумеваю под этим словом моральное и интеллектуальное состояние народа»[231].

Хотя Токвиль сосредоточен на США, он не обходит вниманием и ситуацию в Латинской Америке (в 30-х гг. XIX в.): «Если бы для счастья народам достаточно было жить в каком-нибудь уголке земли и иметь возможность беспрепятственно расселяться на незанятых землях, южноамериканские испанцы не могли бы пожаловаться на свою судьбу. И даже если бы они не достигли такого же благоденствия, как жители Соединенных Штатов, то уж европейские народы должны были бы им завидовать. Но ведь на земле нет более несчастных народов, чем народы Южной Америки... Создается впечатление, что жители этой значительной по величине части Западного полушария упорно стремятся к тому, чтобы привести ее в состояние внутренней разрухи»[232].

Католицизм и типология Грондоны

Когда Мариано Грондона, аргентинец итальянского происхождения, разрабатывал ту часть своей типологии, которая анализирует культуры, противящиеся прогрессу (т.е. с низким уровнем культурного капитала), он держал в уме Аргентину и, более широко, Латинскую Америку в целом. Здесь для наших целей особенно важны три из двадцати пяти факторов типологии.


Труд

В прогрессивных обществах труд имеет ключевое значение для хорошей жизни, он — источник удовлетворения и самоуважения, фундамент структуры повседневной жизни и обязанность индивида по отношению к обществу в целом. В протестантской, иудейской и конфуцианской этике труд считается достойным и необходимым; во многих же культурах «третьего мира», включая иберо-католическую, работа рассматривается как необходимое зло, а подлинное удовлетворение и удовольствие может быть получено только вне рабочего места. Установки по отношению к труду тесно связаны с факторами, от которых в значительной степени зависит экономическое развитие, — с предпринимательством и с отношением к достижениям.


Образование

Образование — ключ к прогрессу в динамичных обществах. В противоположность традиционному католицизму, который помещает священника на роль толкователя Священного Писания для верующих, и протестантизм, и иудаизм подчеркивают важность грамотности, чтобы каждый верующий мог читать Библию. Образование также занимает центральное место в конфуцианстве; достаточно посмотреть на высокий уровень грамотности в Японии в XIX в. по сравнению с Западной Европой. В традиционных обществах образование считается ненужным для масс, и право на него остается лишь у элит. В Латинской Америке все еще имеет место существенный уровень неграмотности, и в ряде стран этого региона половина и более детей школьного возраста не посещают среднюю школу.


Этика

Строгость этического кодекса влияет на политические и экономические результаты. Вебер полагал, что римско-католическое акцентирование посмертной жизни и, в частности, то, что он воспринимал как более гибкую и эластичную этическую систему, ставило католиков в земной жизни в неблагоприятное положение по сравнению с протестантами. «Кальвинистский Бог требовал от своих избранных не отдельных “добрых дел”, а святости, возведенной в систему. Здесь не могло быть и речи... о характерном для католицизма, столь свойственном природе человека чередовании греха, раскаяния, покаяния, отпущения одних грехов и совершения новых»[233].

Одна история из жизни поможет лучше понять эту мысль. Пределы, которые культура налагает на институты — в данном случае правовые институты, — очень хорошо видны на примере разговора, который состоялся у Кита Роузенна с одним аргентинским юристом. Еще в XIX в. аргентинская конституция санкционировала суд присяжных и использование устных показаний свидетелей. Однако ни одного суда с участием присяжных так ни разу и не состоялось. Вместо этого в стране (как и по всей Латинской Америке) стала господствовать громоздкая система снятия письменных показаний под присягой, а за вынесение вердиктов стали отвечать судьи. Роузенн спросил аргентинского юриста, почему так произошло. Тот ответил: «У нас католическая страна, и все знают, что в противном случае свидетелю было бы легко солгать, через несколько дней исповедаться священнику и получить отпущение греха»[234].

Вызов евангелического и пятидесятнического протестантизма

Социолог и богослов Дэвид Мартин в последние годы выбрал объектом своего внимания феномен роста евангелического и пятидесятнического протестантизма, в частности в Африке и Латинской Америке. Сам он — рукоположенный англиканский священник. Евангеличество и пятидесятничество связаны друг с другом — это «две стадии веры, основанной на перемене сердца и полном пересмотре своей жизни»[235]. Главное различие, зачастую размытое, состоит в большей эмоциональности пятидесятничества, которая может выражаться в произнесении непонятных высказываний («дар говорения на языках», или глоссолалия) и в чудесном исцелении верой.

По оценке Мартина, последователи этих двух направлений христианства во всем мире насчитывают около 500 млн чел., из которых 200 млн живут в Африке, 100 млн — в Азии, 100 млн — в Северной Америке и 50 млн — в Латинской Америке. Однако их количество в латиноамериканских странах растет. Возможно, сегодня уже половина гватемальцев — евангелики или пятидесятники, а обратившиеся в эти церкви бразильцы (см. ниже) уже представляют собой политическую силу в своей стране.

Евангелический и пятидесятнический протестантизм, по крайней мере в Латинской Америке, рассматривается бедными людьми, в том числе многими представителями коренных народов, как путь к устойчивости семьи и вертикальной социальной мобильности, основанный на веберовских добродетелях, символом которых служит Бенджамин Франклин. Мартин отмечает: «При обсуждении того, как эти добродетели действуют на практике, следует помнить, что эти люди Божьи — по большей части женщины. Пятидесятничество — это движение женщин, полных решимости защитить с Божьей помощью свои дома и семьи от мужского шовинизма и соблазнов, связанных с улицей и досугом в выходные дни. Они олицетворяют собой женское воспитание и порядок в противовес мужской “природе” и “беспорядку”»[236].

Кроме того, эти протестантские церкви предоставляют людям социальную структуру, облегчающую переход от жизни в маленьких деревнях к пугающему хаосу больших городов. Мартин убежден, что ценности, порождаемые евангеличеством и пятидесятничеством, приведут новообращенных к лучшей жизни и что демонстрационный эффект будет поддерживать темпы процесса обращения. В том же направлении указывают многочисленные свидетельства из жизни и практики, например сложившиеся у других латиноамериканцев представления о честности и надежности протестантов.

Важный индикатор дает нам перепись населения 2010 г. в Бразилии (согласно переписи 2000 г. в стране было 26 млн протестантов, то есть примерно 15% общего числа жителей 170 млн). В своей пока не опубликованной заметке Мартин рассказывает о поразительных изменениях.


СТАНЕТ ЛИ БРАЗИЛИЯ ПРОТЕСТАНТСКОЙ СТРАНОЙ К 2020 г.?

Сенсационная новость о том, что перепись 2010 г. показала удвоение доли протестантского населения в Бразилии за десятилетие — с 15 до 30%, наводит на предположение, что к следующей переписи 2020 г. Бразилия может стать преимущественно протестантской страной. В середине XX в. протестанты составляли примерно 1% бразильского населения.

Эта поразительная новость — часть более широкого глобального тренда. Две трети протестантов в Бразилии — пятидесятники, и очень большая доля растущего числа новых протестантов во всем мире приходится на бесчисленные пятидесятнические церкви.

Бразилия, страна с почти двухсотмиллионным населением, на протяжении веков была почти исключительно католической. Сегодня она открыта для религиозного плюрализма и конкуренции. Есть основания полагать, что экономическое развитие страны только выиграет от привнесения протестантской трудовой этики. Кроме того, в той мере, в какой протестантизм отвергает алкоголь, табак и пьянки по выходным, а также ослабляет влияние установок мужского шовинизма, он способствует укреплению семейных уз.

В политической сфере протестанты перешли от традиционного принятия статус-кво к активному участию; в результате этого многочисленные евангелические/пятидесятнические кандидаты добились успеха на общенациональных выборах.

Нужна вторая Реформация

Продолжающиеся посягательства евангелического/пятидесятнического протестантизма на существовавшую до недавнего времени фактическую монополию католической церкви — красноречивое свидетельство серьезных проблем этой церкви в Латинской Америке. Но для нее эти обращения в протестантизм — не единственный предмет для беспокойства. Экономическое развитие Латинской Америки в терминах темпов роста, но особенно в том, что касается равенства, в целом разочаровывает. Наконец, Латинская Америка не избежала и пандемии сексуальных злоупотреблений со стороны священников и монахинь.

Экономическое развитие

В статье, вошедшей в сборник «Развивающиеся культуры: Эссе о культурных изменениях», известный и плодовитый католический ученый Майкл Новак отмечает, что в мире сегодня живет более миллиарда католиков, причем самое большое католическое население приходится на Латинскую Америку. Более того, католическая церковь растет, особенно в Африке, и он ожидает, что к 2025 г. количество католиков увеличится примерно до полутора миллиардов.

Новак отмечает, что католическая церковь поздно перешла к поддержке и продвижению демократии, отчасти потому, что политическая либерализация в Европе в XIX и XX вв. зачастую сопровождалась секуляризацией и антиклерикализмом. Однако во второй половине XX в. церковь лишила авторитарные правительства своей поддержки и заняла более продемократические позиции, что внесло свой вклад в процессы демократизации Латинской Америки в последние десятилетия XX в.

В этой тенденции к демократизации можно услышать отголосок слов Токвиля, который писал: «По моему мнению, те, кто считает, что католичество по своей природе враждебно демократии, ошибаются. Напротив, среди различных христианских учений католичество в большей степени, чем другие, благоприятно для возникновения равенства между людьми. У католиков религиозное общество состоит из двух элементов: священник и народ. Священник возвышается над всеми верующими; все, кто стоит ниже его, равны между собой. <...> Как только священников отстраняют от управления или они сами от него отстраняются, как, например, в Соединенных Штатах, католики оказываются наиболее подготовленными своей верой к тому, чтобы перенести идею равенства в политическую жизнь»[237].

Изменение позиции католической церкви в отношении демократии особенно хорошо видно на примере Испании. По случаю победы Франсиско Франко над республиканцами в 1939 г. Ватикан направил ему поздравительное послание. А четверть века спустя, после смерти Франко, кардинал Висенте Энрике-и-Таранкон сыграл ключевую роль в переходе Испании к демократии.

В своей книге «Католическая этика и дух капитализма»[238] Новак ссылается на одно из направлений католицизма, представляющее меньшинство в церкви, которое поддерживает экономику свободного рынка. Он решительно выступает за пересмотр двусмысленной позиции церкви по отношению к капитализму.


По большинству показателей прогресса протестантские страны показывают лучшие результаты, чем католические.

• Демократия: католические страны в целом медленнее, чем протестантские, создавали у себя прочные демократические институты, и демократия в Латинской Америке остается хрупкой.

• Экономическое процветание: католические страны, особенно латиноамериканские, отстают в развитии экономики. Первое место среди католических стран, согласно Индексу конкурентоспособности Всемирного экономического форума за 2010—2011 гг., занимает в высшей степени секуляризированная Франция, стоящая в рейтинге на 15-м месте; выше нее находятся десять протестантских и четыре конфуцианские страны. Быстрое экономическое развитие Италии, Испании, Ирландии и Квебека сопровождалось процессом секуляризации, и это привело к тому, что эти страны получили наименование «посткатолических». В статье, опубликованной несколько лет назад в журнале «The Economist», заявлялось: «Раньше было принято говорить о католической Испании. Но сегодня это уже не так»[239]. Позднее в «New York Times» Марлиз Саймонс отметила, что «из 43 млн жителей Испании лишь один из пяти считает себя практикующим католиком»[240].

• Распределение доходов: Некоторые примеры самого несправедливого в мире распределения доходов дает нам Латинская Америка. В 2004 г. богатейшие 10% населения Бразилии получали 45% всех доходов, а беднейшие 10% — лишь 0,9% доходов. Аналогичные показатели для Чили, самой быстроразвивающейся латиноамериканской экономики, составляют 45 и 1,2%. Для сравнения, согласно переписи 2000 г., самые богатые 10% жителей США — самой несправедливой среди развитых демократий — получают лишь 29,9% всех доходов, в то время как беднейшие 10% — 1,9% доходов. Мировым чемпионом справедливости в распределении доходов является Дания: беднейшие 10% населения получают 2,6%, а богатейшие 10% — 22,4% доходов[241]. В том, что в Латинской Америке распределение доходов крайне несправедливо, есть большая доля иронии: католическая церковь на протяжении долгого времени выступала на стороне бедных — вспомните утверждение из Евангелия от Матфея о том, что «легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в Царствие небесное». Эта ирония еще больше усиливается тем, что кальвинистский протестантизм отдает предпочтение богатым: в протестантских странах доля бедных людей меньше и они менее бедны, чем в католических.

• Доверие: В католических обществах уровень доверия существенно ниже, чем в протестантских.

• Коррупция: В католических обществах коррупция значительно выше, чем в протестантских.

Майкл Новак указывает, что ключевой целью реформы католицизма должна стать безусловная приверженность рыночной экономике, разумеется, в сочетании с демократической политической системой. Католическая доктринальная амбивалентность в отношении экономики может отчасти служить объяснением заигрывания Латинской Америки с социализмом/этатизмом, родственной ему химеричной теорией зависимости и «теологией освобождения», вдохновляемой марксизмом-ленинизмом. Некоторые церковные лидеры поддерживают решение проблем бедности и социальной несправедливости, основанное на идее «третьего пути», предположительно держа при этом в уме пример скандинавских стран. Однако развитые программы социальной помощи в этих странах стали возможными благодаря экономике, капиталистической в своей основе, которая породила высокий уровень благосостояния. Так что идея «третьего пути» — это еще одна химера.

Другая ключевая цель реформ касается этических стандартов в католических странах. Я убежден в справедливости веберовского противопоставления протестантской «святости, возведенной в систему» и «столь свойственного природе человека» католического цикла греха — покаяния — отпущения — нового греха. Большая гибкость католического этического кодекса служит одной из причин более короткого радиуса идентификации, более низкого уровня доверия и более высокого уровня коррупции в католических странах. (Особенно вопиющий пример дает нам недавний случай с никарагуанским кардиналом Мигелем Обандо-и-Браво, который оказался вовлеченным в дело о коррупции бывшего президента Мигеля Алемана Вальдеса, причем именно на стороне Алемана.)

Вероятно, мягкий этический кодекс вносит вклад и в высокий уровень преступности, ярким свидетельством которого служат исключительно частые случаи похищения людей в Латинской Америке. Данные по убийствам, собираемые в рамках Программы развития ООН, показывают, что в 2000—2004 гг. в число 20 стран мира с самым высоким уровнем убийств входили 10 латиноамериканских. Колумбия занимает по этому показателю самое низшее место в рейтинге 121 страны[242].

Разумеется, влияние церкви, по крайней мере в Европе и Латинской Америке, уже не таково, каким оно когда-то было. Доля практикующих католиков резко сократилась (аналогичная тенденция наблюдается и в традиционных протестантских деноминациях), и многие десятки миллионов латиноамериканских католиков уже обратились в протестантизм. Однако церковь сохраняет существенное влияние и, осуществив реформу7 своей экономической доктрины и заняв более агрессивную позицию по вопросам морали и этики, она могла бы внести решающий вклад в трансформацию традиционных ценностей, которая увеличила бы шансы на ускорение прогресса в католических странах. Реформа могла бы также остановить, а возможно, даже и повернуть вспять процесс отхода от католицизма в Латинской Америке.

Подходящий случай из жизни

Мой ирландско-католический друг, родившийся и выросший в Новой Англии и весьма успешный бизнесмен в своей сфере, прочитав рукопись этой книги, задал мне следующий вопрос: «Удивительно, как мое развитие не пострадало, несмотря на то что я получил очень традиционное католическое воспитание, которое теперь должно быть для меня проклятием: авторитарное, ориентированное на загробную жизнь, враждебное к вертикальной мобильности, невосприимчивое к новым идеям и т.д.».

На это я ответил: «Таким же образом, как не пострадало и развитие двух моих зятьев, Джеффа Грейди и Джона Доннелли, — все вы выросли в рамках англо-протестантской культуры».

Его ответ: «И то правда. Англо-протестантская жена ни для кого не стала проблемой».

Нужно срочно отменить целибат

Сексуальные скандалы в католической церкви приобрели характер пандемии, и это было неизбежно. Почему? Потому что церковная политика целибата противоречит человеческой природе и человеческим потребностям. Более того, нет никаких серьезных оснований для целибата, которые вытекали бы из Писания, — эта политика держится на протяжении многих лет главным образом из-за проблем наследования, возникающих в связи с детьми пап, епископов и священников более низкого ранга.

Еще в середине XV в. у папы Феликса V был сын, которого он признал своим ребенком. В период с IV по XI в. одиннадцать пап были сыновьями пап и других священников. В XV и XVI вв. у шестерых пап были незаконнорожденные дети. Но эта внутрицерковная проблема продолжала существовать и позже.

Недавно я разговаривал с женщиной, проработавшей несколько лет в католическом образовательном учреждении. По ее оценке, треть священников — гомосексуалисты и состоят в однополых отношениях по взаимному согласию; треть — гетеросексуалисты и состоят в сексуальных отношениях с женщинами; и лишь оставшаяся треть соблюдает целибат, по крайней мере внешне. Я сказал, что предполагаю, что священники из третьей категории занимаются мастурбацией, на что та ответила: «Да, конечно».

Я должен признать очевидное: это слишком маленькая выборка, чтобы делать далеко идущие выводы. Но независимо от того, составляют ли эти доли ровно одну треть, или же соответствующая пропорция равна 20-40-40, или 40-40-20, или 40- 20-40 — или любому другому сочетанию чисел, в сумме дающему 100%, и такому, чтобы в каждую из этих трех групп входило достаточно большое количество людей, — общий вывод остается истинным: политика целибата противоречит человеческой природе и человеческим потребностям.

Безусловно, профессия священника привлекает непропорционально большое количество гомосексуалистов в значительной степени именно потому, что она является мужской. И, очевидно, сексуальные домогательства по отношению к мальчикам — в большей степени результат гомосексуальности, чем педофилии. В противном случае мальчики и девочки становились бы жертвами по меньшей мере в равной степени. Более того, огромное большинство жертв были подростками, а не детьми препубертатного возраста.

Впервые эта пандемия привлекла общественное внимание в 2002 г. в США, в архиепархии Бостона. Кардинал Бернард Лоу стал мишенью яростной критики, что в конце концов привело к его новому назначению в Ватикан. Я помню, что думал в то время о том, насколько же священническая культура должна симпатизировать виновным. В конце концов, практически все должны были как-то справляться с давлением сексуальности и находить для нее ту или иную форму выхода.

Следует отметить, что эта пандемия вышла на поверхность только в развитых демократиях и лишь в последние годы. Но тем из нас, кто жил в «третьем мире», было хорошо известно, что это явление широко распространено, например, в Латинской Америке, где ни для кого не секрет, что многие священники сожительствуют с женщинами. В этом регионе реже слышно о гомосексуальной активности священников, возможно потому, что сравнительно широко распространено их сожительство с женщинами. В последнее время многочисленные подобные случаи получили широкую огласку, в частности в Аргентине, Бразилии и Чили[243].

5 июня 2012 г. газета «New York Times» в разделе «World Briefing» [«Коротко о событиях в мире»] напечатала следующую заметку:

ПАРАГВАЙ: ПРЕЗИДЕНТ ПРИЗНАЛ, ЧТО СТАЛ ОТЦОМ ВТОРОГО РЕБЕНКА, БУДУЧИ ЕПИСКОПОМ

REUTERS

Президент Фернандо Луго, представитель левых... во вторник признал, что стал отцом второго ребенка в бытность свою римско-католическим епископом, по-видимому, стремясь этим признанием ограничить ущерб от последнего скандала по поводу отцовства. В 2008 г. 61-летний господин Луго признал, что он стал отцом ребенка до того, как оставил церковь ради занятий политикой. Второй случай получил огласку, когда 42-летняя медсестра сообщила газете, что господин Луго — отец ее младшего ребенка, 10-летнего мальчика. В следующем году господин Луго не будет повторно выдвигать свою кандидатуру на пост президента из-за ограничения на срок полномочий[244].

Монахини: жертвы и агрессоры

Католическому женскому священству — монахиням — уделяется очень мало внимания. Однако очевидно, что и раньше, и теперь они часто используются священниками — и подвергаются эксплуатации с их стороны — в сексуальных целях. Кроме того, сами монахини участвовали и участвуют в злоупотреблениях: «Согласно опубликованному сегодня [20 мая 2009 г.] докладу, сексуальное насилие и домогательства “повсеместны” в ирландских ремесленных училищах и приютах для беспризорных детей, управляемых католической церковью. Девятилетнее расследование показало, что в Ирландской республике католические священники и монахини на протяжении десятилетий терроризировали тысячи мальчиков и девочек, в то время как государственные инспекторы ничего не делали, чтобы прекратить постоянные избиения, изнасилования и унижения»[245].

«В индийском штате Керала католическая церковь, едва оправившаяся после дела об убийстве сестры Абхайя, когда в этом преступлении были обвинены два священника и монахиня, сегодня оказалась в эпицентре нового конфликта. Пятидесятидвухлетняя сестра Джесме, бывшая монахиня из Кералы, забила тревогу по поводу предполагаемых сексуальных злоупотреблений, с которыми сталкиваются монахини в обителях. Сестра Джесме написала книгу, в которой рассказывает о сексуальных домогательствах со стороны как священников, так и монахинь, которым она подверглась в монастыре»[246].

Но монахини же, в конце концов, тоже люди с соответствующими желаниями и потребностями, как и все мы. Истинность этого суждения становится лишь более очевидной благодаря нападкам Ватикана на сестру Маргарет А. Фарли, бывшего президента Католического богословского общества Америки и отмеченного премиями исследователя, преподававшего в Йельской богословской школе. Сестра Фарли написала книгу «Справедливая любовь: основные принципы христианской сексуальной этики», «в которой предпринята попытка представить богословское обоснование однополых сексуальных отношений, мастурбации и повторного брака после развода»[247].

Аура власти и респектабельности, окружающая священников и монахинь во многих бедных странах, делает их в значительной степени неуязвимыми для критики, не говоря уже о возбуждении судебных дел. Маловероятно, чтобы бедный, не имеющий связей католик стал бы искать правовой защиты от сексуальных злоупотреблений со стороны духовенства. А если бы кто-нибудь все-таки набрался смелости и сообщил о таком преступлении властям, то во многих или даже, вероятно, в большинстве стран «третьего мира», в которых доминирует католицизм, судебные системы столь слабы, а влияние церкви столь сильно, что истец столкнулся бы с риском быть осмеянным в суде.

К числу жертв политики целибата, проводимой Ватиканом, следует причислить также покинувших свои ордена священников и монахинь, многие из которых впоследствии вступили в брак. Во время своей работы в Латинской Америке в составе USAID я неоднократно встречал священников, отказавшихся от священства для того, чтобы жениться, и продолжавших свою работу в качестве светских профессионалов по вопросам развития.

Наконец, после этой пандемии католицизм теперь страдает от того, что многие молодые мужчины, которые могли бы в противном случае стать священниками, теряют к нему интерес. В газете «New York Times» за 13 июня 2012 г. была опубликована статья, озаглавленная «Единственный диплом с отличием для одного нового священника», в которой говорится о том, что очередной курс подготовки священников в архиепархии Нью-Йорка состоял всего лишь из одного человека — преподобного Патрика Д’Арси[248].

Я вынужден заключить, что политика целибата — и исключительно мужского священства — стала дорогостоящим, хотя и предсказуемым провалом. Она должна быть отменена.

Глава 9. Латиноамериканская иммиграция в США

Основная проблема нынешней иммиграции — это, по существу, проблема ее численности, потому что если она начинает способствовать не только поддержанию и воспроизводству исходной культуры иммигрантов, но и ее росту — и при этом росту столь значительному, что численность эта не только не будет препятствовать ассимиляции, но станет представлять угрозу традиционной культуре американского народа, — то здесь есть серьезные основания для озабоченности.

Ричард Эстрада,

ныне покойный обозреватель газеты «Dallas Morning News», из письма к Л. Харрисону, 13 января 1991 г.


Президент Барак Обама призывает американцев приступить к построению нового фундамента для страны, причем по многим направлениям. Он подчеркивает, что нам понадобится смелость, чтобы в некоторых случаях сделать трудный выбор. Одно из этих трудных решений касается того, что делать с иммиграцией. Соединенным Штатам Америки нужно серьезно отнестись к наплыву легальных и нелегальных иммигрантов, в первую очередь из Латинской Америки.

Я не думаю, что будет преувеличением утверждать, что отсутствие аккультурации латиноамериканских иммигрантов сегодня представляет собой главную социальную проблему нашей страны и что пройдет совсем немного лет, прежде чем она превратится в главную общенациональную проблему. Самюэль Хантингтон в своей последней книге «Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности» снова попал в точку, когда прямо указал на иммиграцию из Латинской Америки как на основную угрозу нашему единству как нации, поскольку латиноамериканская иберо-католическая система ценностей несовместима с нашей англо-протестантской системой, которая является нашим краеугольным камнем.

Более того, Хантингтон был серьезно озабочен свидетельствами того, что латиноамериканцы не «расплавляются» в «плавильном тигле», а также другим связанным с этим феноменом — тем, что по мере того, как мы волей-неволей становимся двуязычной страной, испанский язык начинает соперничать с английским, со всеми разделениями и конфликтами, которые это порождает.

Таким образом, речь не идет о краткосрочной проблеме, связанной с тем, что иммигранты конкурируют с гражданами за рабочие места при нынешней безработице на уровне 8%, или с количеством людей без медицинской страховки, создающих напряжение в системе здравоохранения. Массовая иммиграция из Латинской Америки угрожает нашей сплоченности как нации.

В новой книге «Распад: состояние белой Америки»[249] Чарльз Мюррей приводит подкрепленные обильным фактическим материалом доводы, доказывающие, что Америка расползается по швам — и речь идет о швах между классами, а не этническими группами. Моя же озабоченность сосредоточена на этничности, а именно на латиноамериканской этничности. Политические реалии быстро растущего латиноамериканского населения таковы, что президент Обама может оказаться последним президентом, способным предотвратить возникновение постоянного и многочисленного андеркласса{13}, — последнее вытекает из проектировок Бюро переписей, предсказывающих, что жители латиноамериканского происхождения к 2050 г. будут составлять почти треть нашего населения[250], что практически гарантированно означает, что США станут двуязычной страной.

Все это звучит как опасения, характерные для «ксенофоба» и «шовиниста»? Разумеется, я не отношусь к их числу. Я всю жизнь поддерживаю Демократическую партию; я был одним из самых первых и ярых сторонников президента Обамы; я внук еврейских иммигрантов из Восточной Европы — и в то же время, наряду с другими демократами, я член консультативных советов Федерации за реформу американской иммиграции (Federation for American Immigration Reform, FAIR{14}) и организации «За английский язык» (Pro English{15}).

Более того, хотя я серьезно озабочен наплывом иммигрантов из Мексики и в целом Латинской Америки, а также со вниманием отношусь к требованию периодической оценки потребностей в такой иммиграции, тем не менее я приветствую иммигрантов из Китая, Кореи, Японии, Вьетнама и Индии, чья быстрая аккультурация и непропорционально большой вклад в наш прогресс разительно контрастируют с тем, что мы наблюдаем в случае латиноамериканских иммигрантов. О быстрой вертикальной мобильности выходцев из Азии свидетельствует их количество среди студентов самых престижных университетов. При доле в численности населения США, равной около 5%, в числе студентов Калифорнийского университета в Беркли азиаты составляют 41%, в Массачусетском технологическом институте — 27%, в Стэнфорде — 24% и в Гарварде — 18%.

Соответствующие данные по латиноамериканцам удручают: насчитывая 16% в общей численности населения и втрое превосходя численность азиатского населения, латиноамериканцы составляют лишь малую долю от числа азиатов в этих университетах (например, 7% студентов МТИ).

Латиноамериканские иммигранты: данные Международной программы ОЭСР по оценке образовательных достижений учащихся

В Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) входят 34 страны: члены Европейского союза, США, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Япония, Южная Корея, Чили, Мексика, Словения и Турция. Эта организация стала инициатором Международной программы по оценке образовательных достижений учащихся (Program for International Students Assessment, PISA), в рамках которой каждые три года, начиная с 2000 г., оцениваются показатели математической грамотности, естественнонаучной грамотности, грамотности чтения и умения решать задачи для учащихся стран-членов.

По результатам PISA за 2009 г., США заняли 25-е место по математике и 21-е по естественным наукам, что вызвало большую панику в СМИ, среди государственных чиновников и сотрудников системы образования. Однако анализ данных PISA за 2006 г. по естественнонаучной грамотности дезагрегированных по расово-этническому составу учащихся — белые, азиаты, испаноязычные и чернокожие, — дал совершенно другую картину[251].

Американские школьники белого и азиатского происхождения заняли седьмое место, набрав 523 балла (средний показатель по ОЭСР — 500 баллов), уступив Финляндии, Канаде, Японии, Новой Зеландии, Австралии и Нидерландам. В то же время данная группа американских учащихся опережала Южную Корею, Германию, Великобританию и многие другие страны с высоким уровнем доходов, включая Швейцарию, Австрию, Бельгию и четыре другие скандинавские страны (за исключением Финляндии).

Однако американские чернокожие школьники оказались в самом низу списка, после Греции, Турции и Мексики, а все более многочисленные испаноязычные американские школьники заняли четвертое место с конца, уступая Греции. При объединении этих трех американских групп суммарный показатель для страны в целом уменьшался до 489 баллов — 21-е место из 30.

Традиционные предметы озабоченности Демократической партии

Когда в 90-х годах прошлого века выдающийся деятель Демократической партии Барбара Джордан возглавила созданную Конгрессом Комиссию США по реформе иммиграции (U.S. Commission on Immigration Reform), основным предметом ее внимания было влияние иммиграции на американцев, получающих низкие доходы. Главными бенефициарами нашей сегодняшней иммиграционной политики оказываются зажиточные американцы, которые нанимают иммигрантов на малопрестижные рабочие места за заработную плату ниже нормы.

По оценке гарвардского экономиста Джорджа Борхаса, из- за постоянного притока работников в низкозарплатный сектор рынка труда и, вследствие этого, более низких ставок заработной платы американские рабочие теряют 190 млрд долл, в год. Я могу добавить, что в 2010 г. перевод денег в Мексику составил примерно 21 млрд долл., а в Латинскую Америку в целом — 59 млрд долл.

Особенно обременительны затраты на медицинское обслуживание нелегальной рабочей силы, которые субсидируются за счет налогоплательщиков. Да, чтобы претендовать на помощь в рамках программы Medicaid, надо иметь легальный статус, но, как выяснил генеральный инспектор Министерства здравоохранения и социальных служб, в сорока семи штатах при допуске к Medicaid разрешена простая устная декларация человеком своего статуса. Многие больницы и клиники разорились, обслуживая постоянный поток незастрахованных пациентов, многие из которых — нелегальные иммигранты. Последних, по оценкам, насчитывается от 12 до 15 млн человек, и большинство среди них — выходцы из Латинской Америки, из которых, в свою очередь, большинство — мексиканцы. Все это приводит к сокращению обслуживания, что в наибольшей степени затрагивает граждан с низким уровнем доходов.

Быстрорастущее латиноамериканское население — и его система ценностей

Центр латиноамериканских исследований Пью (Pew Hispanic Center) сообщает: «Согласно переписи 2010 г., в США насчитывается 50,5 млн жителей латиноамериканского происхождения, что соответствует 16,3% общей численности населения. Испаноязычное население страны, составлявшее 35,3 млн в 2000 г., за десятилетие выросло на 46,3%, а во многих юго-восточных штатах — еще больше. В целом увеличением испаноязычного населения объясняется большая часть (56%) прироста населения страны за период с 2000 по 2010 г. Среди детей в возрасте до 17 лет 17 млн — латиноамериканцы; это соответствует 23% численности этой группы, в то время как в 2000 г. эта доля была равна 17%»[252]. Здесь я должен заметить, что латиноамериканское население, вероятно, еще больше, а возможно, и намного больше, поскольку нелегальные иммигранты наверняка не склонны участвовать в официальных переписях.

Рост населения — главная угроза состоянию окружающей среды, поскольку ведет к увеличению использования ресурсов, расширению занятых территорий и росту загрязнения. А рост населения подпитывается главным образом иммиграцией. Зададимся вопросом: что все это — в сочетании с внушающими тревогу свидетельствами того, что латиноамериканцы не встраиваются в наш культурный мейнстрим, — означает для Соединенных Штатов Америки? Да, латиноамериканцы привнесли некоторые позитивные культурные атрибуты в американское общество, такие как внутрисемейные связи, объединяющие несколько поколений. Однако те самые традиционные ценности, которые лежат в основе трудностей, испытываемых Латинской Америкой в достижении стабильной демократии, социальной справедливости и экономического процветания, в значительной степени консервируются среди испаноязычных американцев.

Ряд выдающихся латиноамериканцев пришли к выводу, что корни проблем с развитием этого региона лежат в традиционных ценностях. Среди этих авторов — перуанский писатель Марио Варгас Льоса, нобелевский лауреат 2010 г. по литературе; мексиканский писатель и нобелевский лауреат Октавио Пас; Теодоро Москосо, архитектор успешной пуэрториканской программы «Operation Bootstrap» [«Операция Самозагрузка»]; бывший президент Эквадора Освальдо Уртадо; и бывший президент Коста-Рики, лауреат Нобелевской премии мира 1987 г. Оскар Ариас. Вот мнение Варгаса Льосы: «Культура, в рамках которой мы сегодня живем и действуем в Латинской Америке, — не либеральная и не вполне демократическая. У нас демократические правительства, но наши институты, наши рефлексы и наш mentalidad{16} весьма далеки от демократических. Они остаются популистскими и олигархическими, или абсолютистскими, коллективистскими, или догматическими, искаженными социальными и расовыми предрассудками, очень нетерпимыми по отношению к политическим противникам и целиком приверженными худшей монополии из всех — монополии на истину»[253].

Октавио Пас на вопрос «Что лежит в основе резко различающегося опыта Мексики и США (а также Канады, третьего из партнеров по NAFTA) в области широко понимаемого демократического развития?» дает следующий ответ: «Одно [общество], англоговорящее, — дитя традиции, основавшей современный мир, а именно Реформации вместе с ее социальными и политическими последствиями — капитализмом и демократией. Другое, испано- и португалоговорящее, — наследник универсальной католической монархии и Контрреформации»[254].

В 1966 г. Теодор Москосо, архитектор пуэрториканской программы «Operation Bootstrap» и первый координатор «Альянса за прогресс» от США — поначалу испытывавший большой оптимизм по поводу перспектив «Альянса», — писал: «Случай Латинской Америки столь сложен, столь труден для разрешения и столь чреват гуманитарными и глобальными угрозами и бедствиями, что не будет преувеличением назвать его тяжелыми мучениями. Чем дольше я живу, тем больше прихожу к убеждению, что подобно тому, как ни один человек не может спасти другого, если у того нет воли спастись самому, точно так же ни одна страна не может спасти другую, какими благими ни были бы ее намерения и как бы сильно она ни старалась»[255].

У Москосо, который был начальником моего начальника в то время, когда я начинал свою работу в Латиноамериканском бюро USAID, на стене в кабинете на шестом этаже здания Государственного департамента висело объявление: «Пожалуйста, говорите короче. Мы опоздали уже на двадцать лет!»

Статья Освальдо Уртадо «Познай самого себя: Латинская Америка в зеркале культуры» появилась в январско-февральском выпуске журнала The American Interest. В ней он приводит слова венесуэльского писателя Карлоса Ранхеля: «Сегодня латиноамериканцы по большей части согласны с идеей, что наше ущербное положение по сравнению с США объясняется... тем, что эта страна эксплуатирует наш субконтинент посредством механизмов империализма и зависимости. Таким образом мы стали жертвой самого пагубного и обессиливающего из всего набора разнообразных мифов, которыми мы все время пытаемся объяснить нашу участь. Этот миф лишает нас сил, потому что все, что есть неправильного в Латинской Америке, он приписывает внешним факторам... Добросовестное, рациональное, научное исследование североамериканского влияния на судьбу Латинской Америки должно было бы... допускать возможность того, что в целом вклад США мог быть позитивным»[256].

Уртадо продолжает: «Ранхель приходит к выводу, что корни проблем Латинской Америки лежат не в зависимости и не в эксплуатации, а в том наборе культурных ценностей, который препятствует укреплению демократических институтов, увеличению социальной справедливости и достижению экономического развития. Я убежден, что он был прав, что его мнение по-прежнему правильно и что для устойчивого долгосрочного прогресса региона совершенно необходимы культурные изменения».

В январско-февральском выпуске журнала «Foreign Affairs» за 2011 г. в качестве открывающей статьи номера было опубликовано эссе бывшего президента Коста-Рики Оскара Ариаса, озаглавленное «Культура имеет значение: реальные препятствия на пути развития Латинской Америки». Ариас, ставший лауреатом Нобелевской премии 1987 г. за его усилия по укреплению мира в Центральной Америке, писал: «Вместо культуры, направленной на улучшение, [латиноамериканцы] по-прежнему поддерживают культуру, направленную на консервацию статус-кво. Их не удовлетворяют постоянные и терпеливые реформы, т.е. единственный вид реформ, совместимый со стабильной демократией; регион смиряется с тем, что уже и так существует, хотя порой начинает жаждать радикальной революции, сулящей невиданные богатства и изобилие, которых можно достичь сразу всего лишь одним восстанием».

Эрнесто Каравантес, родители которого переехали в США из Мексики, в предисловии к своей вышедшей в 2010 г. книге «От плавильного тигля к ведьминому котлу: как мультикультурализм подкосил Америку» высказывает такую точку зрения:

«Как-то раз на презентации одной из моих книг некая женщина подняла руку и попросила слова. Она была иммигрантом из Мексики и сообщила мне, что у нее есть 13-летний сын, которого она растит здесь же, в Южной Калифорнии. Иными словами, ее сын — американский гражданин по праву рождения. Эта женщина сказала, что она ставит своей целью рассказать своему мальчику обо всех достоинствах и прекрасных сторонах Мексики. Она хотела бы, чтобы ее сын гордился своим мексиканским происхождением.

Ее слова привели меня в недоумение. Эта женщина и ее муж, как можно предположить, переехали в США в поисках лучшей жизни для своей семьи. Мексика во многих отношениях не смогла дать им того, чего они хотели. США рассматривались ими как страна, способная предложить наибольшие возможности в сфере образования и занятости. Почему же они, покинув свою несостоятельную страну и приехав в США, чтобы растить здесь своих детей, затем начинают превозносить Мексику, которую они с такой готовностью оставили? <...>

В этом состоит их разительное отличие от европейских иммигрантов, которые съезжались в США в XX в. Сойдя с корабля на восточном побережье, они обрывали все связи со своей родиной и сразу приступали к формированию у себя американской идентичности. Они не пичкали насильно своих детей языком своей прежней страны, будь то датский, норвежский или голландский. Да, возможно, они теряли часть своей культурной идентичности, но эта потеря вскоре возмещалась новой. Быстрое усвоение ими американской идентичности в сочетании с предприимчивостью и упорным трудом, к которым их побуждал их протестантизм, позволило им быстро достичь процветания и построить крупные города, которые стали столь традиционным элементом американского ландшафта»[257].

Сэмюэл Хантингтон точно ухватил культурные следствия этого факта для иммиграции из Латинской Америки в США, когда в своей книге «Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности» написал: «Была бы Америка Америкой, если бы в XVII—XVIII вв. ее заселили не английские протестанты, а французские, испанские или португальские католики? Ответ простой — нет. Это была бы не Америка, это был бы Квебек, Мексика или Бразилия»[258].

Низкий приоритет образования у латиноамериканских иммигрантов

Культурные проблемы Латинской Америки очевидным образом проявляются в высокой доле учеников, бросивших школу, — согласно недавнему исследованию, в Калифорнии она составила 30 %[259] — и в частых случаях подростковой беременности, большом количестве одиноких матерей и высоком уровне преступности. Увековечиванию латиноамериканской культуры способствует то, что испанский язык все больше оспаривает роль английского как нашего национального языка. Это позволяет латиноамериканским иммигрантам с большей легкостью избегать плавильного тигля и закрепляет низкий приоритет образования подобно тому, как это имеет место в Латинской Америке, — проблема, которую в своих недавних книгах подчеркивает бывший вице-мэр Нью-Йорка пуэрториканец Эрман Бадильо и американцы мексиканского происхождения Лайонел Соса и Эрнесто Каравантес.

Бадильо в своей книге «Одна страна, один стандарт: взгляд бывшего либерала на то, как испаноязычные американцы могли бы достичь успеха точно так же, как другие группы иммигрантов» подчеркивает «удручающе низкий уровень образовательных достижений латиноамериканцев в их собственных странах»[260]. См. табл. 9.1, где приводятся соответствующие данные.


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

* Я подозреваю, что здесь ошибка: Доклад о развитии человеческого потенциала ПРООН за 2010 г. сообщает, что 30% колумбийских детей в возрастной группе, соответствующей старшим классам школы, не заканчивают школу.

Источник: Herman Badillo, One Nation, One Standard: An Ex-Liberal on How Hispanics Can Succeed Just Like Other Immigrant Groups (New York: Sentinel, Penguin Group, 2006), p. 40—41.


Центр латиноамериканских исследований Пью, опираясь на большой опрос, приводит данные за 2007 г., согласно которым 50,6% латиноамериканских иммигрантов в возрасте от 25 лет и выше, родившихся за границей, оставили школу до завершения полного среднего образования; среди латиноамериканцев, родившихся в США, таких 23,5%. Соответствующий показатель для афроамериканцев составляет 19,8%, а для белых американцев — 10,5%[261]. Газета «Washington Post» сообщает: «Латиноамериканские иммигранты во втором поколении демонстрируют самую высокую долю бросивших школу — каждый седьмой человек — среди всех родившихся в США представителей различных расовых и этнических групп и самый высокий показатель подростковой беременности. Кроме того, эти латиноамериканцы получают гораздо меньше дипломов колледжей и зарабатывают значительно меньше, чем неиспаноязычные белые и чем другие иммигранты во втором поколении»[262].

Исследование, проведенное в 2002 г. Калифорнийским университетом в Сан-Франциско, приходит к выводу что улучшения, происходящие со сменой поколений, носят неравномерный характер:

«Чуть более половины (56%) родившихся за границей латиноамериканцев в возрасте от 16 до 24 лет учатся в школе или закончили полную среднюю школу; эта цифра резко возрастает до 80% для молодых иммигрантов во втором поколении и до 84% — в третьем поколении. Однако межпоколенческий паттерн распределения численности взрослых, окончивших колледж, нелинеен. Диплом колледжа имеет примерно десятая часть (9%) взрослых латиноамериканцев, родившихся за границей, этот показатель возрастает до 18% во втором поколении. Но для третьего поколения взрослых латиноамериканцев он снова снижается до 11%...

Вероятность того, что выпускник школы латиноамериканского происхождения поступит в колледж, ниже, чем аналогичная вероятность для афроамериканца и для белого, не являющегося латиноамериканцем. Почти половина белых (46%) нелатиноамериканцев и две пятых (39%) афроамериканцев, закончивших полную среднюю школу, поступают в колледж. Среди выпускников-латиноамериканцев таких всего одна треть (33%). Пятая часть (19%) молодых совершеннолетних латиноамериканцев в возрасте от 18 до 24 лет учится в колледже; соответствующая доля для афроамериканцев составляет 30%, а для белых нелатиноамериканцев — 39%»[263].

Тревожно низкий уровень образовательных достижений латиноамериканцев влечет за собой множество других проблем:

Высокий уровень подростковой рождаемости: «У латиноамериканцев самый высокий уровень подростковой рождаемости среди всех крупнейших расовых и этнических групп в США, что приводит к увеличению числа молодых матерей и детей латиноамериканского происхождения, чрезвычайно уязвимых в том, что касается бедности, зависимости от социальных пособий и отсутствия медицинского обслуживания... Из всех расовых и этнических групп в США у латиноамериканцев самый высокий уровень подростковой рождаемости — 83 рождения на 1000 подростков женского пола в возрасте от 15 до 19 лет в 2002 г., что примерно в два раза выше, чем средний по стране показатель, равный 43. Самый высокий уровень — у латиноамериканцев мексиканского происхождения (94,5), за ними следуют пуэрториканцы (61,4)»[264].

Высокая доля лиц, находящихся в заключении: «Исследование, проведенное Центром Пью по изучению штатов (Pew Center on the States), показало, что среди латиноамериканцев один из 36 находится в заключении. Для сравнения: среди чернокожих в местах лишения свободы находится один из 15, а среди белых — один из 106»[265].

Зависимость от социальных пособий: По данным Министерства здравоохранения и социального обеспечения за 2005 г., тот или иной вид социальной помощи получают 6,4% белых, 24,9% афроамериканцев и 14,6% латиноамериканцев[266].

Контраст между латиноамериканцами и афроамериканцами следует рассматривать в контексте, делающем проблему первых еще более серьезной: по данным переписи 2000 г., в стране насчитывалось 35,3 млн латиноамериканцев, или 12,5% общей численности населения, составлявшей 281,4 млн; афроамериканцев тогда было 34,7 млн, или 12,3%. Поданным же переписи 2010 г., латиноамериканцев было уже 50,5 млн, прирост составил 16,3 млн, что увеличило их долю до 16,3%, в то время как число афроамериканцев выросло всего лишь на 4,3 млн, а их доля составила 12,6%. Более того, последние прогнозы Бюро переписей на 2050 г. указывают, что латиноамериканский сегмент населения к тому времени будет составлять 132,8 млн, т.е. 30%, в то время как афроамериканский сегмент будет насчитывать 65,7 млн, т.е. будет соответствовать половине величины латиноамериканского сегмента, которому он был равен по численности во время переписи 2000 г.[267]

Двуязычные Соединенные Штаты Америки

Независимо от нашего желания мы становимся двуязычной страной; об этом свидетельствует повседневный опыт, когда мы звоним в какую-нибудь фирму и слышим: «Если вы хотите говорить по-английски, нажмите 1; Si quiere hablar an espanol, optima el botôn numéro dos». Никогда в нашей истории язык иммигрантов не набирал такой силы, чтобы конкурировать с английским внутри страны. Сэмюэл Хантингтон в книге «Кто мы?» указывает: «Продолжающийся рост численности испаноязычного населения в США и усиление его влияния на американскую политику привели к тому, что сторонники латиноамериканцев открыто объявили о двух целях. Первая цель — предотвратить ассимиляцию испаноязычных иммигрантов и их интеграцию в англо-протестантское общество; вместо этого предполагается создать автономное испаноязычное социально-культурное сообщество на территории Соединенных Штатов. Поборники этого, наподобие Уильяма Флореса и Рины Бенмейер, отвергают идею “единого национального общества”, нападают на “культурную гомогенизацию” и трактуют призывы к признанию английского общенациональным языком как проявления “ксенофобии и культурного шовинизма”...

Вторая цель этих защитников испаноязычного населения вытекает из первой и заключается в трансформации Америки из единого общества в общество двух языков и двух культур. Трехвековая история Америки как общества со стержневой англопротестантской культурой и множеством этнических субкультур завершена; в Америке должны равноправно существовать две культуры — “испанская” и “английская”, а также (это принципиально) два языка — английский и испанский. Латиноамериканский иммигрант, профессор университета Дьюка Ариэль Дорфман утверждает, что сегодня необходимо принять решение “о будущем Америки. Будет ли эта страна говорить на двух языках или всего на одном?”. Разумеется, он выступает за первый вариант, то есть за двуязычие»[268].

Далее Хантингтон отмечает, что в больших городских агломерациях, таких как Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Майами и Чикаго, латиноамериканцы имеют возможность проводить большую часть своей жизни в испаноговорящей среде. До сих пор все группы иммигрантов стремились обеспечить, чтобы у их потомков, родившихся в США, родным языком был английский. Обычно это приводило к тому, что первоначальный родной язык исчезал из употребления в третьем поколении.

Сегодня испаноязычная телевизионная сеть Univision конкурирует с крупнейшими американскими сетями. Мой друг и коллега со студенческих лет Рис Шонфелд, первый президент CNN и публичное лицо исполнительного комитета Института культурных изменений, периодически обращает мое внимание на информационные сообщения вроде следующего.


ВЗРОСЛЫЕ ВАЛОМ ВАЛЯТ СМОТРЕТЬ UNIVISIÓN, И МЫ ВЫИГРЫВАЕМ У ДРУГИХ ТЕЛЕВИЗИОННЫХ СЕТЕЙ

Мы превзошли NBC по числу взрослых зрителей в возрасте от 18 до 49 лет в прайм-тайм в течение 64 вечеров из 112...

Мы собрали больше двуязычных латиноамериканских зрителей в возрасте от 18 до 49 лет, чем такие популярные шоу, как American Idol («Американский кумир»), Dancing with the Stars («Танцы со звездами») и Modern Family («Современная семья»).

18 из 25 шоу с участием двуязычных латиноамериканцев проходят на Univision.

Правила игры изменились. Если вы хотите достичь успеха, ориентируясь на испаноязычных потребителей, жмите сюда[269].


Полагаю, что сам я могу служить очень хорошим примером той модели языковой аккультурации иммигрантских групп в США, которая действовала до недавнего времени. Мои дедушки и бабушки, говорившие на идиш, выучили английский, будучи взрослыми; оба моих родителя говорили на идиш, но родным у них был английский. Они часто говорили между собой на идиш, если хотели, чтобы ни я, ни мой брат не могли понять, о чем они разговаривают. В результате я знаю некоторые слова и выражения на идиш, но, к сожалению, не понимаю его и не могу на нем говорить. (Я говорю «к сожалению», потому что идиш — умирающий язык, несмотря на то что он привнес в современный американский английский язык множество слов, например bagel («бублик», «баранка», «бейгл»), lох («копченый лосось»), nosh («еда», «перекус»), schlep («бездельник», «дармоед»), schmooze («трёп», «переливание из пустого в порожнее»), tush («ягодицы», «зад»).)

Хантингтон приводит слова сенатора от Гавайских островов С. И. Хаякавы об уникальности позиции защитников испаноязычных иммигрантов: «Почему ни филиппинцы, ни корейцы не возражают против признания английского официальным языком страны? Почему не возражают японцы и уж тем более — вьетнамцы, которые чертовски счастливы оказаться здесь? Они учат английский так быстро, как только могут, и нередко выигрывают призы во всевозможных языковых соревнованиях. Зато Hispanics представляют собой серьезнейшую проблему. Они активно участвуют в борьбе за предоставление испанскому статуса второго официального языка Соединенных Штатов»[270].

Достаточно посмотреть на другие двуязычные страны (такие как Канада и Бельгия), чтобы почувствовать, какие внутренние разделения и конфликты могут ожидать США, особенно по мере того, как латиноамериканская составляющая будет приближаться к одной трети. Однако в приведенных двух случаях соперничающие языки — английский и французский в случае Канады, фламандский (голландский) и французский в случае Бельгии[271] — принадлежат к культурам с высоким культурным капиталом. В рамках же нового американского двуязычия одна культура тяготеет к прогрессу, а другая ему противится.

Язык и культура

Язык — проводник культуры. Взять хотя бы то, что в испанском языке отсутствует как слово, означающее «компромисс» (compromiso означает «обязательство»), так и слово со значением «ответственность», и эта проблема усугубляется употреблением пассивных конструкций с возвратными глаголами, в результате чего, например, «я прекратил (нарушил, забыл) то-то и то-то» превращается в «то-то и то-то прекратилось (было нарушено, было забыто)».

Работая директором миссии USAID в первые два года сандинистского режима в Никарагуа, однажды в кульминационный момент наших усилий, направленных на то, чтобы убедить Конгресс США одобрить специальные ассигнования на Никарагуа, когда я попытался объяснить министру правительства смысл понятия «dissent» («инакомыслие», «расхождения во мнениях»), то столкнулся с большими трудностями. Этот министр был выходцем из никарагуанской семьи, принадлежащей к высшему классу общества, и получил образование в американском университете. Тем не менее он был озадачен тем, что «dissent» воспринимается как легитимное и даже необходимое демократическое понятие. После моих продолжительных попыток объяснить ему это в какой-то момент его лицо прояснилось, и он воскликнул: «Вот теперь я понял, о чем вы говорите — о гражданском неповиновении!»

Позднее один двуязычный и принадлежащий сразу к двум культурам никарагуанский деятель образования объяснил мне, что, когда я употребляю слово «dissent», мой никарагуанский коллега понимает его как «ересь». Он добавил: «В конечном счете, мы — дети инквизиции».

Американский обозреватель мексиканского происхождения Ричард Эстрада рассматривает последствия двуязычия в письме, отправленном мне в 1991 г.: он уверен, что в долгосрочной перспективе языковая проблема на американском Юго-Западе может оказаться более серьезной, чем в случае Квебека: «Дело в том, что Квебек... не граничит с Францией. <...> С другой стороны, Юго-Запад имеет общую границу протяженностью 2000 миль с испаноязычной страной, насчитывающей по меньшей мере 85 млн жителей (в 1990 г.; в 2010 г. — 112 млн. — Л.X.), из которых сотни тысяч ежегодно переезжают в США или живут на две страны. Эти два фактора — географическое соседство и темпы иммиграции — должны заставить задуматься. Никто из тех, кто наблюдает рост испаноязычных СМИ в нашей стране, не может не видеть, что дело идет к возникновению параллельной культуры. В этом-то все и дело: двуязычие в целом препятствует ассимиляции. Оно способствует распространению параллельной, а не подчиненной культуры»[272].

Хантингтон формулирует эту проблему в еще более сильных выражениях (и я с этим согласен): «Несмотря на сопротивление большинства американцев, испанский язык постепенно уравнивается в правах с языком Вашингтона, Джефферсона, Линкольна, Рузвельтов и Кеннеди в качестве языка Америки. Если тенденция сохранится, культурное разделение между испаноязычной и англоговорящей Америкой придет на смену расовому разделению между белыми и чернокожими в качестве наиболее серьезного раскола в американском обществе. “Раздвоенная” Америка с двумя языками и двумя культурами будет коренным образом отличаться от Америки с единым языком и стержневой англо-протестантской культурой — Америки, просуществовавшей на Земле более трех столетий»[273].

Миссия Хайме «Джима» Рувалькабы

Когда Хайме «Джим» Рувалькаба в 2004 г. впервые принял участие в моем семинаре «Культурный капитал и развитие», он, будучи майором морской пехоты США, проходил магистерскую программу в Флетчеровской школе Университета Тафтса. Я организовал его встречу с Сэмюэлом Хантингтоном. После его возвращения на службу в Корпус морской пехоты мы поддерживали с ним связь, а выйдя в отставку в звании подполковника и будучи студентом Гарвардского института государственного управления им. Джона Ф. Кеннеди, он снова принял участие в моем семинаре осенью 2011 г.

Джим оставил воинскую службу, потому что хотел посвятить свою жизнь тому, чтобы мотивировать латиноамериканских иммигрантов к аккультурации в американскую систему ценностей, делая упор в первую очередь на образование. Он также думает о том, чтобы в дальнейшем побороться за место в Конгрессе от своего родного штата Калифорния. Далее я излагаю материал, взятый из его курсовой работы «Экономическое и социальное воздействие латиноамериканской иммиграции».

Рувалькаба вырос в семье бедных сельскохозяйственных рабочих-мигрантов и жил среди легальных и нелегальных иммигрантов. Этот его личный опыт подтверждает, что латиноамериканские семьи (особенно мексиканского происхождения) в гораздо большей степени сосредоточены на семейных делах, чем на общине и обществе в целом. Более того, доминирующий фокус на настоящем и прошлом, а также отсутствие образцов для подражания не дают многим латиноамериканцам представить себе и осознать выгоды инвестирования в образование.

Одним из самых пагубных результатов этих культурных препятствий прогрессу стало возникновение латиноамериканских преступных группировок. По оценкам Национального центра изучения организованной преступности (National Gang Center) при Министерстве юстиции США, в 2009 г. в преступных группировках всех типов, действующих в США, насчитывалось 731 тыс. членов, из них 367 тыс. — то есть более 52% — были латиноамериканцами. Хотя за 13 лет общее количество участников банд снизилось более чем на 115 тыс., доля латиноамериканцев выросла на 5%, в то время как доля афроамериканцев и белых снизилась.

Кроме всего прочего, преступные группировки делают членов семей своих участников потенциальными жертвами эмоциональных и психологических травм, увечий и смерти. Рувалькаба может лично засвидетельствовать эмоциональные страдания и травмы для семьи, когда кто-то из ее членов начинает вести разрушительный образ жизни в одной из преступных группировок. Его родной брат с шестнадцати лет участвовал в бандах. В течение шести лет, пока он был членом преступных группировок, брат бросил школу, привлекался к суду по делам несовершеннолетних и побывал в тюрьме, к восемнадцати годам стал отцом двоих детей, участвовал в насильственных действиях группировок (перестрелки и поножовщина) и в больших количествах употреблял наркотики. Из-за того что брат Рувалькабы вел столь опасный образ жизни, он так и не дожил до своего двадцать второго дня рождения.

Свой доклад Рувалькаба заканчивает призывом к замене мультикультурализма американским национальным культурным мейнстримом:

«Сэмюэл Хантингтон совершенно прав, уделяя большое внимание важным вопросам, связанным с медленной ассимиляцией, а то и полным отсутствием ассимиляции масштабного притока латиноамериканцев в мейнстрим американского общества. Хотя в США живет много производительных латиноамериканцев, которые полностью ассимилировались в американскую культуру, мы не можем не обратить внимание на текущие тревожные индикаторы и тенденции в среде испаноамериканцев, что подтверждает предостережение Хантингтона.

Проанализировав потоки легальной и нелегальной иммиграции из Латинской Америки, уровень образования, охваченность социальными пособиями, уровень участия в преступных группировках и порождающую большие издержки паразитическую... субкультуру, не дающую латиноамериканской молодежи ассимилироваться в ядро общества, я прихожу к заключению, что мощное ускорение ассимиляции латиноамериканцев имеет высочайший национальный приоритет. Если продолжать реагировать на этот вызов медленными и постепенными действиями, то социальные и экономические издержки будут слишком высоки. Соответственно, государство, религиозные организации, средства массовой информации, корпоративный сектор, а также в первую очередь семьи латиноамериканцев должны объединить усилия для того, чтобы противодействовать этой угрозе, нависшей над латиноамериканской молодежью — и над американской идентичностью.

Девиз на государственном гербе нашей страны гласит: «Е Pluribus Unum» («Из многих — единое»). Этот девиз — а не мультикультурализм, лишенный основополагающих ценностей, — должен стать основным содержанием нашей иммиграционной политики и особенно нашей философии ассимиляции. Хотя я признаю ценность этнического разнообразия, мы должны проявлять большую осторожность, принимая мультикультуралистскую точку зрения, утверждающую, что все культуры равны между собой, несмотря на все доказательства обратного и на издержки, которые такая позиция налагает на все общество.

Мультикультуралистская позиция не только дорого обходится нашему обществу сейчас и не менее дорого обойдется в будущем; она принимает статус-кво (низкую степень ассимиляции или полное ее отсутствие) как допустимую практику. Наша национальная идентичность и политическое единство зависят от единого взгляда на мир — национального символа веры. Мы можем и должны добиться большего: «Е Pluribus Unum!»

Такие организации, как Национальный совет Ла Раса (National Council of La Raza), Лига объединенных латиноамериканцев — граждан США (League of United Latin American Citizens, LULAC) и Мексикано-американский фонд правовой защиты (Mexican-American Legal Defense Fund), придерживаются мультикультуралистской точки зрения — и получают финансирование от фондов Форда и Рокфеллера. Важным действующим лицом могла бы стать новая организация, выступающая за аккультурацию. Вряд ли можно найти для нее лучшего лидера, чем Джим Рувалькаба. Один из вариантов названия: LATUSA — Latinos for the USA («Латиноамериканцы за США»).

Что нужно делать

• Мы должны положить конец нелегальной иммиграции путем принуждения к выполнению законов о найме на работу и усиления контроля над нашей южной границей.

• Нам следует каждый год определять величину иммиграции с учетом (1) потребностей экономики и (2) результатов, достигнутых в прошлом разными группами иммигрантов в том, что касается аккультурации и вклада в наше общество.

• Мы должны объявить английский официальным языком нашей страны и не поощрять распространение испаноязычных средств массовой информации.

• Мы должны отменить предоставление гражданства по праву рождения на территории США и ограничить предоставление гражданства детям случаями, когда один из родителей является гражданином США

• Мы должны обеспечить иммигрантов легкодоступными образовательными услугами, которые способствовали бы аккультурации, включая обучение английскому языку, основам гражданских знаний и культуре.

Глава 10. Афроамериканцы

Избрание Барака Обамы президентом радикально изменило характер расового вопроса в США, да и во всем мире. Оно стало окончательным утверждением расового равенства. Как я это себе представляю, воздействие этого события на большинство, а возможно, и на всех афроамериканцев стало двояким — каждый из них может теперь сказать себе: «Во-первых, я американец, а во-вторых, я могу сделать все что угодно и быть кем угодно». Последнее должно относиться и ко всем темнокожим, где бы они ни жили.

Нет никаких сомнений, что избрание Обамы укрепило эту позицию во всем мире:

«Опросы в странах Латинской Америки показывают, что избрание господина Обамы... улучшило восприятие США общественным мнением этих стран. По данным специализирующейся на опросах компании Latinobarometro со штаб-квартирой в чилийском городе Сантьяго, доля бразильцев, симпатизирующих США, выросла на 16 процентных пунктов — с 57% в 2008 г. до 73% в 2009 г.»[274].

«Вероятно, эмоциональное возбуждение, вызванное новостью о том, что Обама избран 44-м президентом Соединенных Штатов Америки, в Африке и особенно в Кении, на родине его отца... было даже большим, чем в самих США. Люди с радостными лицами выходили на улицы, восторженно крича и танцуя; газеты и веб-сайты были переполнены похвальными статьями; главы африканских государств спешили поздравить нового президента; а правительство Кении пошло еще дальше, объявив 4 ноября общенациональным праздником»[275].

Премьер-министр Индии Манмохан Сингх: «Необыкновенное восхождение [Обамы] в Белый дом будет вдохновлять людей не только в его собственной стране, но и во всем мире»[276].

Можно ожидать, что избрание президента Обамы значительно ослабит представление чернокожих американцев о себе как о «жертвах» расизма и дискриминации, а возможно, и вовсе покончит с этим представлением, тем самым переместив центр внимания на культурные факторы в качестве объяснения невысоких результатов, показываемых афроамериканцами. Это объяснение медленного прогресса афроамериканцев по сравнению с большинством других групп населения страны (за исключением латиноамериканцев и коренных американцев) хорошо передано губернатором Ричардом Ламмом в его книге «Две волшебные палочки — одна страна»: «Представьте себе в качестве метафоры две волшебные палочки, каждая из которых обладает огромным могуществом, позволяющим изменить общество. Одной палочкой вы можете изгнать весь расизм и всю дискриминацию из умов и сердец белых жителей Америки. Другой вы можете взмахнуть над всеми черными гетто и латиноамериканскими кварталами Америки и наделить их жителей японскими или еврейскими ценностями, уважением к учебе и целеустремленностью. Но, увы, вы не можете взмахнуть обеими волшебными палочками — только одной»[277].

Губернатор Ламм выбирает вторую из них.

«Скип» Гейтс: жертва виктимологии

Я уверен, что движущим мотивом поведения гарвардского профессора Генри Луиса Гейтса (которого многие знают по его прозвищу «Скип» — «Прыжок»), приведшим к его аресту у себя дома в Кембридже, штат Массачусетс, 16 июля 2009 г. вскоре после полуночи, было то, что он отчетливо ощущал себя жертвой белой Америки{17}.

Я участвовал вместе с Гейтсом в двух конференциях, посвященных межрасовым отношениям в США и проходивших на острове Мартас-Виньярд, где я живу; первая из них состоялась в начале 90-х, вторая — в сентябре 2008 г., за два месяца до избрания Обамы президентом. В обоих случаях мне было ясно, что Гейтс рассматривает себя как жертву американского расизма, и в этом он был подобен выдающемуся чернокожему кинопродюсеру Спайку Ли, хотя у него это проявлялось не в столь резкой и кричащей форме.

Ли настолько убежден в том, что его дискриминируют в США, что отказывается вставать, когда звучит гимн страны «Знамя, усыпанное звездами» (по крайней мере, так было до избрания Обамы). Он владеет летним домом на восемнадцатой лунке гольф-клуба Фарм-Нек, где он вывешивает флаг бейсбольного клуба New York Yankees, чем еще больше располагает к себе жителей Мартас-Виньярда.

Афроамериканец Джон Макуортер, старший научный сотрудник Манхэттенского института политических исследований и преподаватель лингвистики в Колумбийском университете, в своей превосходной книге «Проигрывая расу» утверждает, что главным препятствием к тому, чтобы чернокожие включались в американский культурный мейнстрим и пользовались его плодами, является «виктимология». Гейтс добился профессионального успеха, выступая в качестве утонченного гуру виктимологии, хотя в его положении профессора Гарварда, к тому же заведующего кафедрой, трудно усмотреть что-либо свидетельствующее о том, что он является жертвой.

Конференция, состоявшаяся в сентябре 2008 г., накануне избрания первого чернокожего президента в истории Америки, превратилась в настоящую оргию виктимологии. Гейтс был там. Я был единственным белым участником дискуссии, приглашенным модератором Шарлейн Хантер-Голт, поскольку известный афроамериканский противник виктомологии Стэнли Кроуч не смог принять участие. Шарлейн знала меня и была осведомлена, что я (1) ярый сторонник Обамы и (2) убежден, что не расизм и не дискриминация, а субкультура черных была и остается главной причиной их низких результатов.

На той конференции я мгновенно оказался изгоем. Вам сразу станет понятно почему, если я скажу, что одним из докладчиков была Мелисса Харрис-Лейсуэлл из Принстонского университета, которая охарактеризовала США как общество, «основанное на доминировании белых», — и это, напомню, накануне избрания Барака Обамы президентом. Профессор Харрис-Лейсуэлл — коллега Корнела Уэста, с которым вместе я участвовал в конференции в Виньярде в начале 90-х. Уэст, поддержавший кандидатуру Обамы, затем подверг резкой критике и его самого, и первую леди Мишель Обаму, поскольку, как сообщил обозреватель газеты «Boston Globe» Деррик 3. Джексон, «он поддержал кампанию Обамы в надежде на приход прогрессивной администрации в Белый дом, но впоследствии почувствовал себя политически преданным и лично оскорбленным». Далее Джексон сообщает: «Хотя политика Обамы — вполне законный объект критики, печально видеть, как профессор университета, входящего в Лигу плюща, сам занимающий исключительно привилегированное положение, поддается ревности и пытается унизить тех, кто, подобно ему, достиг успеха»[278].

А Дебора Грей Уайт из Ратгерского университета настаивала, что она и другие афроамериканцы имеют право на получение официальных извинений за рабство, расизм и дискриминацию в форме «репарационных» платежей. (Я подозреваю, что чистый собственный капитал, которым владеет профессор Уайт, в несколько раз больше моего.)

Комментарии Харрис-Лейсуэлл и Уайт были встречены громкими аплодисментами аудитории, в том числе, вероятно, и Скипа Гейтса.

Другая точка зрения: Кит Ричбург

Нынешний руководитель вашингтонского бюро газеты «Washington Post», чернокожий журналист Кит Ричбург с 1991 по 1994 г. возглавлял бюро этой газеты в Кении. Он путешествовал по всей Африке, публикуя репортажи о войнах, голоде, массовых убийствах и о коррупции в африканской политике. В отличие от многих афроамериканцев, романтизирующих Африку, Ричбург пришел к выводу, что он просто американец, а никакой не афроамериканец.

Вот что пишет штатный обозреватель журнала «New Yorker» Уильям Финнеган в рецензии на книгу Ричбурга «Вне Америки», опубликованной в «New York Times Book Review»: «К его чести, мистер Ричбург не скрывает собственного смущения и чувства вины в связи с тем, что он сам когда-то говорил некоторые из этих вещей... Он выражает искреннюю благодарность за то, что его предки оказались в Америке. Мистер Ричбург резко критикует белых Запада за то, что они, боясь показаться расистами, опасаются возложить ответственность за беды Африки на самих африканцев, и он распространяет эту критику и на тех белых американцев, которые, как он предполагает, опасаются говорить об ответственности черных американцев за их несчастья»[279].

Другой сценарий ситуации в Кембридже

Представьте себе, как повел бы себя Джон Макуортер в ситуации, в которой оказался Скип Гейтс в Кембридже:

Сержант кембриджской полиции Джеймс Кроули: «Будьте добры, сэр, ваше удостоверение личности».

Макуортер, улыбаясь и доставая соответствующий документ: «Господин полицейский, мне известно, что более половины всех ограблений в США совершаются афроамериканцами...»

Сержант Кроули: «Может, оно так, сэр, а может, и не так, но это не имеет никакого отношения к тому, что я попросил ваши документы. Сосед сообщил нам о подозрительных действиях у входа в этот дом...»

Макуортер, снова с улыбкой: «Все понятно, господин полицейский».

На этом инцидент был бы исчерпан.

Томас Сауэлл: не сваливать всех черных в одну кучу

В своей пионерской работе «Этническая Америка»[280], вышедшей в 1981 г., чернокожий экономист и обозреватель Томас Сауэлл приводит убедительные аргументы в пользу аккультурации чернокожих в американский мейнстрим. Он подразделяет афроамериканцев на три группы: (1) «свободные цветные»; (2) рабы, освобожденные Прокламацией об освобождении, изданной Линкольном, и (3) иммигранты из Вест-Индии.

Первые чернокожие прибыли в Виргинию в 1619 г. Они были не рабами, а подобно многим белым законтрактованными работниками (indentured servants), которые в установленное время получали свободу. Рабство в колониях было введено лишь во второй половине XVII в., и к тому времени там жило достаточно большое количество «свободных цветных». Их численность росла в результате: освобождения рабов их хозяевами, нередко вследствие сексуальных связей; покупки себе свободы рабами, получавшими зарплату или имевшими иные источники доходов; а также побегов и ухода нелегальными каналами на Север.

К началу Гражданской войны численность «свободных цветных» достигала 500 тыс. человек, что в то время составляло более 10% всего чернокожего населения. Многие жили на Севере, но большие и динамичные черные общины (состоявшие преимущественно из мулатов) возникли также в Новом Орлеане, где треть «свободных цветных» семей владела рабами, и в Чарльстоне, штат Южная Каролина. К моменту начала Гражданской войны большинство свободных чернокожих были грамотными и сами зарабатывали себе на жизнь. Почти все черные рабы были неграмотными, так как большинство рабовладельцев были убеждены, что образование в конце концов приведет к восстаниям рабов.

Свободные чернокожие все больше интегрировались в белый культурный мейнстрим. Мулатам во многих случаях помогали получить доступ к нему их белые отцы. Представление этих людей о себе, а также ожидания по поводу своей вертикальной мобильности не могли не быть гораздо более позитивными, чем у рабов. Сауэлл добавляет: «В условиях рабства черные в роли работников лишь в малой степени обладали чувством личной ответственности. При рабстве были повсеместно распространены отсутствие инициативы, уклонение от работы, недоделанная работа, непредсказуемые прогулы, порча инструментов и оборудования, и эти модели поведения не исчезли мгновенно после освобождения »[281].

Вследствие всего этого в XIX в. и первых десятилетиях XX в. лидеры чернокожих по большей части были потомками «свободных цветных», рано начавших процесс аккультурации в американский мейнстрим, и этот же источник имело большинство достижений чернокожих того времени. Первый выдающийся черный лидер Фредерик Дугласс{18} бежал из рабства, в котором пребывал в одном из городов Юга, прожил много лет на Севере свободным человеком и женился на белой женщине. В 1870 г. «свободные цветные» учредили первую полную среднюю школу для темнокожих — Данбар-Хай в Вашингтоне. В 1899 г. по результатам общегородского тестирования ее ученики набрали больше баллов, чем ученики любой белой школы, и школа удерживала это первенство на протяжении многих лет. Три четверти ее выпускников поступали в колледж.

У. Э. Б. Дюбуа был потомком свободных чернокожих. То же самое относится к Ральфу Банчу, Тергуду Маршаллу, Эндрю Янгу, Клиффорду Александеру и Джулиану Бонду{19}. Сауэлл отмечает, что на протяжении первой половины XX в. потомки свободных цветных составляли большинство чернокожих людей умственного труда, были гораздо более образованными и имели меньшие по численности семьи, чем потомки освобожденных рабов. Сауэлл заключает: «Здесь, как и в случае других групп по всему миру, последствия исторических обстоятельств, более благоприятных для аккультурации, дают о себе знать на протяжении не одного поколения»[282].

Дополнительные свидетельства того, как много значит культура для достижения успеха чернокожими, дает нам пример иммигрантов, приехавших в Америку из Вест-Индии. Значительная по масштабам иммиграция из стран Вест-Индии, в первую очередь с Ямайки, Барбадоса, Тринидада и Багамских островов, началась в первые годы XX в. Сауэлл отмечает, что к 1920 г. четверть населения Гарлема составляли выходцы из Вест-Индии, хотя в общей численности черного населения страны их доля была всего лишь около 1%[283]. Этот один процент дал исключительно большое число лидеров и успешных людей: Маркс Гарви, Стокли Кармайкл, Малкольм Икс, Джеймс Фармер, Рой Иннис, депутат Палаты представителей Конгресса Ширли Чизхолм, Кеннет Б. Кларк, сэр У. Артур Льюис, Сидни Пуатье, Гарри Белафонте, Годфри Кембридж{20}, бывший президент Фонда Форда Франклин Томас и генерал Колин Пауэлл.

Сауэлл делает вывод: «Контраст между выходцами из Вест-Индии и американскими неграми состоит не столько в их профессиональной подготовке, сколько в моделях поведения. Темнокожие вест-индского происхождения более бережливы, больше склонны к упорному труду и предпринимательству. Их дети учатся более старательно и превосходят по своим школьным достижениям детей местных темнокожих родителей»[284].

Подход Орландо Паттерсона к анализу культуры

По моему мнению, вряд ли существует инструментарий, более подходящий для анализа культурных препятствий, сдерживающих прогресс афроамериканцев, чем схема, предложенная гарвардским профессором социологии Орландо Паттерсоном, выходцем с Ямайки. Он представил своей анализ на симпозиуме «Культура имеет значение», прошедшем в Гарварде в 1999 г. Впоследствии я использовал этот материал в книге «Главная истина либерализма». Прошу прощения за повторение у читателей этой и той книги.

Модель Паттерсона

Чтобы проиллюстрировать, как работает его модель, Паттерсон использует историю афроамериканцев. Поведенческим эффектом, который он анализирует, являются высокие показатели отказа афроамериканских отцов от воспитания собственных детей (рис. 10.1).


Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Точка А, «унаследованная культурная модель» — это взаимоотношения между мужчиной и женщиной, находящимися в рабстве. Такие отношения убивают чувство отцовской ответственности, потому что «большинство мужчин не живут постоянно со своими партнершами». Во многих случаях это отношения между партнерами, живущими на разных плантациях, «и у трети [мужчин-рабов] не было стабильных союзов»[285]. Ослаблению отцовской ответственности способствовала и сохранившаяся в условиях рабства африканская традиция «материнской семьи», в которой отношения между матерью и детьми имеют гораздо большую ценность, чем отношения детей с отцом. То же самое можно сказать о связанной с этим и также сохранившейся в условиях рабства традиции независимости женщин. Наконец, по словам Паттерсона, «у мужчин-рабов не было того, на что опирались все другие мужчины для подчинения женщин, — контроля над собственностью»[286].

Модель безответственности мужчин в отношении собственных детей дополнительно усилилась (точка В) после освобождения, в период расовой дискриминации, когда огромное число бывших рабов мужского пола стали издольщиками. Теперь их доход напрямую зависел от количества доступных рабочих рук, способных обрабатывать землю, так что практически единственным источником труда для них стали дети, которых они производят на свет. Но восприятие детей как рабочей силы не способствовало укреплению отцовского инстинкта. Более того, Паттерсон полагает, что оскорбительное обращение с черными мужчинами (в предельных ситуациях — кастрация и линчевание) создали психологическую атмосферу, в которой мужчины-афроамериканцы могли «доказать свою ценность» только одним способом — через сексуальные победы. Одним из результатов этого стало усиление взаимной сплоченности афроамериканских женщин и укрепление связи между ними и их детьми.

Точка С на диаграмме обозначает структурное окружение: «Безработица, низкий доход, сегрегация в местах проживания, расовая и гендерная дискриминация при найме на работу»[287]. Паттерсон причисляет к числу существенных структурных факторов также воздействие программ социальной помощи, глубокое влияние черных атлетов на систему ценностей афроамериканских мужчин и приток малоквалифицированных иммигрантов.

Паттерсон заключает: «Таким образом, А и С ведут... к тем или иным разновидностям В, что ведет затем к... моделям сексуального и отцовского поведения молодых черных мужчин, выраженным в В, что в свой черед поощряет соответствующее отношение к обществу и труду (DB) и образ жизни, характерный для гетто. Это усиливает... сексуальное хищничество и ослабляет надежду на отцовское покровительство. В этом контексте противостояния господствующим в обществе нормам еще больше увеличивается вероятность того, что в точке Б будут актуализироваться модифицированные модели сексуального и отцовского поведения... Есть основания сделать следующий вывод: для большого числа живущих в городах молодых черных мужчин из низшего класса эти модели стали нормативными, так что они при всякой возможности действуют в соответствии с ними»[288].

В связи с анализом Паттерсона уместно вспомнить эссе Джона Макуортера «Сцена в ресторане быстрого питания: знамения времени для черной Америки и пути выхода», написанное в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение»[289].

В своей полемической книге «Проигрывая расу»[290] Макуортер утверждает, что афроамериканцы, изображая из себя «жертву», подогревая расовый сепаратизм и придерживаясь мнения, что образование не имеет значения, следуют пагубной для самих себя стратегии. Статья, о которой идет речь, начинается со сцены в нью-йоркском «Макдоналдсе». На глазах Макуортера группа четырнадцатилетних черных подростков, явно прогуливавших школу, своим разнузданным поведением вселила ужас в менеджера ресторана, молодую черную женщину. «Казалось, они убедили себя в том, что для них не существует обязанности соблюдать обычные нормы поведения. Возникло чувство, что они уже выходят за рамки нормального общества».

Автор продолжает: «Начиная с 60-х гг. XX в. черная Америка заражена идеей, иногда проговариваемой, но чаще подразумеваемой, что сущностью черной культуры являются мятеж и недовольство... Плохое поведение и преступность — не единственные способы выражения этой идеи. Даже самые образованные черные с наиболее ассимилированными манерами воспринимают свою “черную аутентичность” как приверженность идее, что они обязаны сражаться даже через сорок лет после принятия закона о гражданских правах.

...У подростков осознание своей принадлежности к черным зачастую подразумевает восприятие обычной Америки как чуждого пространства, заслуживающего презрения, а не участия в нем»[291].

Макуортер в заключение говорит: «Парни в “Макдоналдсе” и в самом деле были жертвами — но не расизма, а идеологических блужданий, обусловленных социальной историей черной Америки. Эти блуждания поставили бы в тупик тех черных американцев, которые до 60-х гг. XX в. с огромными усилиями прокладывали путь к тому, чтобы в максимальной степени реализовать себя в этом несовершенном мире. Понимание того, что главной проблемой сегодня является не расизм и не социальное неравенство, а культура, обязывает нас помочь американским черным уйти от этих заблуждений, освободить самих себя от самосбывающихся пророчеств, порожденных бессмысленным протестом, и снова выдвинуть трезвомыслящих, дальновидных расовых лидеров, которые дадут нам возможность окончательно и плодотворно “оставить расовую проблему в прошлом”»[292].

Я убежден, что Барак Обама, как в силу самого факта своего избрания, так и благодаря безупречному выполнению своих должностных обязанностей, покажет себя подлинным Моисеем, который выведет свой народ из бесплодной пустыни виктимо- логии и направит в фарватер американской жизни. Это не произойдет в одночасье: изменение культуры всегда требует времени. Возможно, это еще не станет очевидным к концу его первого срока. Но рано или поздно Барак Обама заменит рэперов и спортсменов в умах чернокожих, и особенно их детей, в качестве образца для подражания.

Глава 11. Что делать

16 мая 2006 г. в штаб-квартире издательства Oxford University Press на Манхэттене проходил прием по поводу выхода в свет книги «Главная истина либерализма». Среди гостей был Марин Стрмеки, первый вице-президент и директор Фонта Смита-Ричардсона, оказавшего определенную помощь исследовательскому проекту «Культура имеет значение», на результатах которого основывалась книга.

Марин высказал идею, чтобы я подумал насчет разработки предложения о создании института в составе Флетчеровской школы, который занимался бы продвижением культурных изменений. Год спустя, 24 апреля 2007 г., при поддержке Фонда Смита-Ричардсона, Фонда Джона Темплтона и Фонда Сидни Свенсруда был открыт Институт культурных изменений, или ИКИ (Cultural Change Institute, CCI). Направления его деятельности в общем и целом задавались «Рекомендациями по прогрессивным изменениям культуры» — последней главой «Главной истины либерализма».

До этого мы сформировали правление, объединявшее экспертов по каждому из магистральных направлений нашего подхода к изменению культуры.

Воспитание детей: Джером Каган, специалист по психологии развития, Гарвардский университет.

Образование: Фернандо Реймерс, Высшая школа образования, Гарвардский университет.

Религия: Питер Бергер, социолог, Бостонский университет.

СМИ: Рис Шонфелд, первый президент CNN.

Политическое лидерство: Ричард Ламм, бывший губернатор штата Колорадо.

Помощь развитию: Эндрю Натсиос, бывший руководящий работник USAID.

Экономика: Джеймс Фокс, бывший главный экономический советник латиноамериканского бюро USAID.

Правовая реформа: Октавио Санчес, руководитель аппарата тогдашнего правительства Гондураса.

Частный сектор: Роб Клейнбаум, бывший глава отдела внутренней отчетности компании General Motors.

Сбор и интерпретация данных: Маттео Марини, Калабрийский университет, Италия.

Заключение: рекомендации по прогрессивным изменениям культуры

Хочу подчеркнуть — и четырехлетний опыт работы ИКИ подтверждает это суждение, — что нижеследующее не должно восприниматься как рецепт гарантированного достижения успеха. Все участники исследовательского проекта «Культура имеет значение» согласны в том, что правительственные чиновники и организации помощи развитию, на которых лежит основная ответственность за руководство политикой и программами, нацеленными на увеличение свободы и благосостояния человечества, пренебрегают культурным измерением человеческого прогресса. То же самое относится и к другим организациям — в особенности религиозным, образовательным и средствам массовой информации, — которые оказывают влияние на массовые ценности, верования и установки. Ни один из участников проекта «Культура имеет значение» не считает, что учет культурных факторов в политических программах и действиях мгновенно скажется на ходе развития. Но большинство из нас убеждены, что включение культуры в набор факторов, формирующих развитие, придаст ускорение темпу прогресса.

Я хочу еще раз сформулировать основную посылку исследовательского проекта «Культура имеет значение»: изменение культуры, так же как демократию и рыночную экономику, нельзя навязать извне, кроме как в самых исключительных ситуациях вроде той, которая сложилась после безоговорочной капитуляции Японии в 1945 г. Прогресс оказывается устойчивым, только когда его движущие силы действуют в первую очередь изнутри. Эту мысль очень точно выразил Томас Фридман в своей колонке в номере «New York Times» за 26 ноября 2011 г., озаглавленной «Начать должны они сами»: «Когда президент Обама объявил о своем решении увеличить в 2009 г. численность войск в Афганистане, я сказал, что это может привести к успеху при наличии трех обстоятельств: Пакистан становится другой страной, президент Афганистана Хамид Карзай становится другим человеком, и нам удается сделать именно то, чем мы, по нашим утверждениям, не занимаемся, а именно построить государство в Афганистане. Ничего из перечисленного не произошло, и поэтому я по-прежнему убежден, что варианты исхода дела в Афганистане, которые у нас есть, таковы: потерпеть поражение раньше либо позже, проиграть мало либо проиграть много. Я голосую за то, чтобы проиграть как можно раньше и как можно меньше»[293].

Еще одним условием является открытость к восприятию идеологических, политических, технологических и институциональных уроков, приобретенных более развитыми обществами. Но пока эта осведомленность не достигнет критической отметки, внешнее давление скорее всего будет сталкиваться с сопротивлением. Даниэль Латуш в своей статье о Квебеке, подготовленной в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение», подчеркивает: «Нельзя достичь преобразования культуры, пока нет массовой уверенности, что с культурой что-то “не в порядке”, и пока не проведено систематическое обсуждение того, как можно исправить ситуацию. Чтобы культура имела значение, для начала нужно осознать, что она нуждается в изменениях»[294].

Я также хочу подчеркнуть, что изменение культуры и «развитие», как его стали понимать в последние полвека, тесно связаны между собой. Инициативы по изменению культуры обычно влекут за собой политическое, экономическое и социальное развитие, и наоборот, инициативы, разработанные с целью поддержки развития в традиционном смысле слова, могут также приводить к прогрессивным культурным изменениям. Например, принятое Франсиско Франко решение к концу 50-х годов XX в. сделать экономику Испании открытой, как впоследствии выяснилось, привело к глубоким культурным изменениям.

Наконец, имеющиеся данные убедительно показывают, что отдельно взятый инструмент культурных изменений (такой как кампания по борьбе за пунктуальность в Эквадоре, закончившаяся ничем[295]) едва ли может изменить мощную инерцию культуры.

Необходима всесторонняя, скоординированная программа, которая охватывала бы воспитание детей, религию и религиозную реформу, образование и реформу образования, средства массовой информации, реформирование деловой культуры и политическое лидерство, приверженное демократической и капиталистической модели.

Единственным возможным исключением в этом отношении является религиозная реформа. Практически во всех культурах религия выступает главным источником ценностей, верований и установок. Подобно тому как Реформация стала двигателем прогресса в протестантских странах, всеобъемлющей реформы религии может оказаться достаточно для того, чтобы вызвать значительные культурные изменения в отдельной стране. В этом отношении пристального изучения заслуживает движение Бразилии от практически полной монополии католицизма к тому, чтобы стать преимущественно протестантской страной.

Ниже перечисляются основные направления изменений в культуре, которые вытекают из результатов наших исследований и опыта.

I. Воспитание детей и образование

А. Покончить с неграмотностью

Неграмотность — это главное препятствие на пути прогрессивного изменения культуры. Неграмотность сковывает способность учиться и изменяться, способствует увековечению традиционной культуры. В наибольшей степени прогресс отстает в большинстве обществ, в которых уровень неграмотности особенно высок, в первую очередь в мусульманских странах и в Африке. В подавляющем большинстве таких стран грамотность среди женщин распространена гораздо меньше, чем среди мужчин. При этом с точки зрения изменения культуры можно утверждать, что в силу ключевой роли женщин в воспитании детей женская грамотность имеет намного большее значение, нежели мужская (как это подчеркивает, помимо прочих, и Ага-хан). Весьма показательно, что в Ботсване, лидирующей демократии в Африке южнее Сахары, женщины имеют более высокий уровень грамотности, чем мужчины.

Тот аргумент, что низкий уровень грамотности является неизбежным следствием общей бедности, неубедителен. При всей своей относительной бедности Шотландия к концу XVIII в. была самой грамотной страной в мире. Скандинавские страны также достигли высокого уровня грамотности в период, когда были еще сравнительно бедны. Япония сумела в значительной мере ликвидировать неграмотность к началу XX в., задолго до того, как ее стали по праву называть богатой страной. В Чили и мужчины, и женщины уже в XIX в. были грамотнее, чем в других странах Латинской Америки.

Я убежден: если задача искоренения неграмотности получит высокий приоритет в деятельности правительств бедных стран и международных институтов развития, то она может быть в основном решена за одно, максимум за два поколения. На пути к ликвидации неграмотности прежде всего необходимо осуществить планы обеспечения всеобщего начального образования. Поскольку в бедных семьях детей нередко не пускают в школы, так как они зарабатывают деньги или помогают по дому, могут потребоваться государственные безвозмездные выплаты родителям, чтобы те не мешали детям учиться. Такую программу запустило правительство президента Луиса Инасиу Лула да Силвы в Бразилии, и она приносит очевидный успех[296].

После этого целью должно стать полное всеобщее среднее образование и, наконец, всеобщая доступность последующего образования.


Б. Изменить методы воспитания детей

Традиционные модели воспитания передаются из поколения в поколение, и в значительной степени это происходит потому, что единственная подготовка, которую получает большинство молодых родителей, — это воспоминания о том, как воспитывали их самих. Однако, как отмечает коста-риканский детский психолог Луис Диего Эррера в своей статье, подготовленной в рамках Исследовательского проекта «Культура имеет значение»[297], традиционные приемы воспитания детей порой являются каналом передачи ценностей, верований и установок, препятствующих прогрессу индивида и общества, и значение здесь имеет не только то, чему родители учат ребенка, но и то, как они строят с ним отношения.

В своей статье, написанной в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение», Джером Каган говорит о том, что могут сделать родители для укрепления ценностей, ведущих к демократии, социальной справедливости и благосостоянию:

«Для продвижения демократической этики требуется, чтобы семья поощряла в детях ощущение себя как личности, обладающей контролем над обстоятельствами своей жизни, а для этого нужно дать почувствовать сыновьям и дочерям, что у них есть возможность оказывать влияние на семью. Попросту говоря, чтобы укрепить в ребенке чувство контроля над обстоятельствами, нужно с ним советоваться, спрашивать его мнение, а при возможности и учитывать его предпочтения. Психологи называют родителей, действующих подобным образом, авторитетно-демократическими.

А вот представление о том, что все члены сообщества должны обладать равными полномочиями влиять на его будущее, прививать труднее, нежели ощущение контроля над обстоятельствами, так как оно требует от ребенка понимания разницы между экономической выгодой и символами статуса, с одной стороны, и политической привилегией — с другой... В отличие от чувства контроля над обстоятельствами, которое может возникнуть до семи лет, эта более абстрактная идея должна дожидаться полового созревания, когда развивающиеся познавательные способности позволяют молодым людям понять, что жизненные интересы сообщества порой должны иметь приоритет над желаниями индивида. Для продвижения этой цели недостаточно системы поощрений и наказаний, она требует, чтобы родители вели диалог с детьми.

Природа наделяет всех — кроме очень небольшого числа детей с врожденными особенностями — способностью сочувствовать тем, кто испытывает физические или психические страдания. В каждом ребенке легко пробуждаются сочувствие и желание помочь скулящему щенку или плачущему малышу. Это чувство, в котором Юм видел основу человеческой нравственности, дает твердый фундамент, на котором основывается обучение социальной справедливости.

Если регулярно напоминать детям о лишениях, испытываемых выпавшими из общества гражданами, в них к подростковому возрасту возникнет желание заботиться о посторонних людях, нуждающихся в помощи. Разумеется, очень полезно, если родители при объяснении этой этики не ограничиваются одними разговорами, но и сами реализуют ее в своем поведении.

Достижение экономического процветания основывается на этике, которая подчеркивает внутреннюю ценность личных достижений, то есть на трудовой этике, в которой добродетель порождается достижениями индивида. <...> Эта норма, общая для Северной Америки и части Европы, требует подавления тревоги, возникающей от осознания себя человеком, который “лучше других”»[298].


Опыт ИКИ в сфере реформирования методов воспитания детей

Институт культурных изменений оказал поддержку трем пилотным проектам, целью которых было изменение методов воспитания детей: один из них реализовывался в Коста-Рике; второй — в Восточном Бостоне, штат Массачусетс; третий — в Бразилии. Каждый из них предусматривал интенсивные тренинги для матерей детей в возрасте от двух до трех лет. Результаты в Коста-Рике оказались неутешительными — мало кто из матерей откликнулся на предоставленную возможность. Результаты в Восточном Бостоне оказались более обнадеживающими — 40% матерей дали положительный отклик. В этом проекте приняла активное участие Марта Джулия Селлерс, специалист по психологии развития, в свое время работавшая над докторской диссертацией в Гарварде вместе с Джеромом Каганом. Тем не менее у нас вызывает озабоченность эффективность этого проекта с точки зрения соотношения затрат и результатов.

Все три вышеупомянутых пилотных проекта имели своей целевой группой матерей-латиноамериканок. Колледж Чарльстона, расположенный в штате Южная Каролина, выразил сильную заинтересованность в реализации аналогичного подхода для афроамериканцев. Но, прежде чем мы займемся поиском финансирования для проекта в Чарльстоне, мы должны дождаться результатов из Бразилии и провести окончательную оценку результатов осуществления проекта в Восточном Бостоне.


В. Реформировать образование

В своей статье «Школьное образование — путь к открытым обществам в Латинской Америке», подготовленной в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение», Фернандо Реймерс из Высшей школы образования Гарвардского университета и Элеонора Виллегас-Реймерс из Колледжа Уилок предлагают шесть направлений реформы образования в Латинской Америке, направленной на укрепление ценностей, которые делают демократию работающей. Их статья вполне релевантна и для Африки, и для исламского мира, и для других отстающих регионов. Шесть предложенных ими целей касаются главным образом начального и среднего образования.

1. Общая линия на обеспечение всем детям высокого уровня обучения.

2. Преобразование школ в открытые сообщества.

3. Более тесные взаимоотношения между школами и местными сообществами.

4. Высокий уровень подготовки учителей; учитель, могущий служить образцом демократической личности, ценящий свободу и разнообразие.

5. Введение учебного курса воспитания гражданственности (см. также статью Ричарда Ниеми и Стивена Финкеля, подготовленную в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение»[299]).

6. Ориентация на личный опыт на микроуровне — чтобы дети познали на практике, что значит хорошо учиться и самостоятельно принимать решения[300].

Седьмой целью является интеграция воспитания личности в учебную программу — инициатива, выдвинутая Томасом Ликоной в статье «Воспитание личности: возвращение добродетели в миссию школы» — эта статья также подготовлена в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение»[301].

Наконец, я считаю необходимым провести независимую экспертизу, чтобы оценить то, как университеты справляются со своей обязанностью готовить руководителей, профессионалов и технических экспертов, в которых нуждаются современные демократические капиталистические общества. Подозреваю, что в Латинской Америке, где университеты очень ревностно охраняют свою автономию, сделать это будет нелегко. Однако многие из этих университетов плохо служат своим обществам — в большом числе из них все еще живет и процветает марксизм-ленинизм, — а ведь качественные университеты представляют собой ключевой фактор прогресса.

В 2007—2008 гг. Фернандо Реймерс руководил пилотным проектом преподавания гражданственности в Мексике, целью которого было изменение антидемократической в своей основе системы ценностей восьмиклассников в Акапулько и Оахаке. Проект делал акцент на практической внеклассной работе по решению общих проблем, как правило организованной в группах. Для каждого участника составлялся профиль ценностей до и после реализации пилотного проекта. По результатам проекта демократические ценности оказались выражены намного более сильно, чем до него.


Г. Учить английский язык

Экономические «чудеса» Сингапура, Ирландии, а в последние годы и Индии стали возможными благодаря массовому владению английским языком. В масштабном притоке капитала в Ирландию в последние десятилетия доминировал американский капитал — отчасти это объясняется тем, что для ирландцев английский является родным языком. Динамичное развитие сектора аутсорсинга в Индии стало возможным потому, что многие индийцы хорошо владеют английским. В подготовленной для исследовательского проекта «Культура имеет значение» статье «Индия: как богатая страна обеднела и как она опять станет богатой» Гурчаран Дас подчеркивает парадоксальность ситуации: «После ухода британцев индусы постоянно протестовали против английского языка. Но в 90-х годах XX в. эти протесты сами собой сошли на нет, и английский тихо, безо всяких церемоний стал одним из языков Индии... Молодые индийцы из нового среднего класса относятся к владению английским примерно так же, как к умению работать в системе Windows»[302].

Примерно то же самое происходит в Квебеке. Стремясь защитить французский язык, лидеры квебекских сепаратистов учинили кампанию по борьбе с английским. Но для многих квебекцев этот язык — ценный экономический ресурс, необходимый для того, чтобы торговать и принимать туристов из соседних Соединенных Штатов Америки, не говоря уже обо всей остальной англоязычной Канаде.

То, что большинство жителей скандинавских стран бегло говорят по-английски, помогло этим странам укрепиться на мировом рынке товаров и идей.

Недавно находившееся у власти левоцентристское чилийское правительство под руководством Мишель Бачелет анонсировало программу превращения Чили в двуязычную страну — говорящую на испанском и английском. «New York Times» приводит слова Серхио Битара, министра образования в правительстве Бачелет: «У нас одна из наиболее развитых систем международных торговых отношений в мире, но этого недостаточно. Мы знаем, что более чем когда-либо зависим от международной экономики, а если вы не можете говорить по-английски, то не сможете продавать и зарабатывать на жизнь»[303].

Английский язык — это ресурс развития экономики и культурных изменений. Если исходить из того, что освоение опыта более развитых стран имеет решающее значение, то владение английским приобрело в наши дни исключительно большую ценность.

II. Религиозная реформа

Состояние трех основных религий — римского католицизма, православного христианства и ислама — обсуждалось нами достаточно детально в главе 2. Здесь приводятся некоторые дополнительные соображения, касающиеся индуизма, буддизма и африканских анимистических религий.


Индуизм

Как подчеркивает Пратап Бхану Мехта в своей статье об индуизме, подготовленной в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение»[304], эта религия отличается гораздо большей гибкостью и разнообразием, чем полагают многие ее критики, и она уже продемонстрировала существенную способность меняться. Более того, демократическая политическая система Индии оказала сильное влияние на индуистскую религиозную практику, что проявилось, например, в распаде кастовой системы.

Тем не менее индуистским лидерам стоит поразмыслить над типологией, разработанной в рамках проекта «Культура имеет значение», имея в виду, что модификация доктрины могла бы поддержать стремление Индии к модернизации.


Буддизм

«Буддистская теория — это по большей части теория индивидуальной жизни и практики. В строго формальном смысле буддизм и демократия взаимно независимы. Буддизм никак не препятствует, но и не способствует либеральной демократии, а либеральная демократия не мешает буддизму, но и никак не благоприятствует ему», — замечает профессор философии Джей Гарфилд из Колледжа Софии Смит[305]. При этом в буддистской доктрине и практике есть элементы, явно совместимые с демократией, прежде всего эгалитарная природа сангхи — идеальной буддистской общины, в которой имеет значение старшинство по возрасту, а класс, каста, богатство или престиж не учитываются.

Кристал Уилан в своей статье о буддизме, написанной для исследовательского проекта «Культура имеет значение»[306], подчеркивает огромное многообразие буддистских толкований и практик — одни из них поддерживают модернизацию, а другие противятся ей. Это многообразие находит отражение в достижениях буддистских стран: по оценке Freedom House, Мьянма (Бирма) попала в группу самых «несвободных» стран, подобных Северной Корее и Кубе, а вот Монголия и Таиланд оказались среди «свободных». Из семи буддистских стран, рассмотренных в исследовании Уилан, только Таиланд пережил период быстрого экономического развития, причем это объясняется непропорционально большим влиянием китайского меньшинства.

Трудно сказать, в какой степени буддизм влияет на политику и экономику, поскольку одновременно действуют и многие другие силы, в том числе и глобализация. Есть основания заключить, что «реформа» буддизма маловероятна, так же как маловероятно его значительное влияние на путь развития стран, в которых преобладает эта религия.


Африканские анимистические религии

Даниэль Этунга-Мангуэль в написанной им главе книги «Культура имеет значение» говорит: «Общество, в котором в наши дни процветают магия и колдовство, — больное общество, в нем царят напряжение, страх и моральный хаос. Колдовство — это дорогостоящий механизм улаживания конфликтов и сохранения статус-кво, а ведь именно к нему, что важно, и сводится вся африканская культура»[307]. Анимистические религии, в которых все происходящее в жизни определяется целым пантеоном капризных духов, представляют собой предельный случай культуры, противящейся прогрессу, как мы могли убедиться на примере гаитянской религии вуду, корни которой восходят к Африке. Анимистические религии особенно распространены в Африке, но они присутствуют и в Западном полушарии, как, например, гаитянский культ вуду и бразильский культ сантерия[308].

Рекомендация в отношении анимизма состоит в том, чтобы поощрять обращение людей, практикующих анимистические культы, в более благоприятные для прогресса религии» Учитывая нынешнее состояние ислама и католицизма, предпочтительной религией в этом отношении является протестантизм.

III. Государство

А. Осознать ключевую роль культуры

Политические лидеры должны думать о том, как их политика, программы и публичные выступления повлияют на укрепление прогрессивных ценностей. Хорошим примером в этом отношении может служить кампания Гарольда Кабальероса во время выборов президента Гватемалы в 2011 г. — его партия называется ViVa, это сокращение от Vision con Valores («Видение и ценности»). (Кабальерос проиграл выборы, но впоследствии победитель, Отто Перес Молина, выдвинул его на должность министра иностранных дел.) Лидеры должны также просвещать публику в том, что касается ключевого значения этих ценностей в достижении целей общества, и при этом поддерживать постоянный диалог со средствами массовой информации по поводу роли последних в распространении прогрессивных ценностей.


Б. Искать исторические/мифические прецеденты изменений культуры

Как демонстрируют примеры Ботсваны, Грузии, Новгорода и Квебека, рассмотренные в книге «Главная истина либерализма», добиться укрепления прогрессивных ценностей легче, если в соответствующей политической инициативе присутствует хотя бы видимость преемственности — «создание новой мифологии, основанной на избирательных воспоминаниях о прошлом», как выразился Даниэль Латуш[309].


В. Следить за тем, что происходит в других странах и может принести пользу дома

Нужно развивать структуры, позволяющие следить за тем, что происходит в мире в области науки, технологии, в политике, сфере институциональных и культурных изменений.


Г. Отдавать высший приоритет образованию и реформе образования (см. выше, п. I)


Д. Проводить экономическую политику открытости и поощрять иностранные инвестиции

В нескольких случаях, например в Испании и Ирландии, двигателем или важным фактором преобразования страны выступала экономическая политика открытости. Такого рода политика обеспечивает более быстрое экономическое развитие. Более высокие и устойчивые темпы роста материального благосостояния не только приводят к повышению уровня жизни и эффективности действий правительства (например, в реформировании образования), но и помогают создать в стране атмосферу оптимизма, которая позволяет людям избавиться от фатализма и укрепляет предприимчивость, играющую в развитии центральную роль. Иностранные инвестиции не только приносят экономические выгоды (в подавляющем большинстве случаев), но также служат способом передачи новых технологий, идей и ценностей.


Е. Создавать компетентный, честный и пользующийся уважением государственный аппарат

Кроме выгод, связанных с улучшением работы государственного аппарата за счет его честности и компетентности, эффективный и профессиональный государственный аппарат играет важную роль в увеличении радиуса идентификации и доверия в обществе — это касается и государства, и в общества в целом. Эффективная бюрократия во многом способствовала, например, успеху Швеции, Ботсваны, Чили и Сингапура.


Ж. Поощрять владение собственным жилищем

Собственность на жилье сыграла ключевую роль в трансформации Испании и Сингапура. В обоих случаях жилищная политика была нацелена на то, чтобы обеспечить людям долю выгоды от растущей экономики, создать средний класс и укрепить семью.


З. Упорядочить права собственности

Как подчеркивает Эрнандо де Сото в книге «Загадка капитала»[310], защищенность частной собственности на недвижимость, которую обеспечивает реализация программ легализации и регистрации собственности, облегчает совершение рыночных сделок, и в этом состоит большое преимущество таких программ. Но при этом возникает и выигрыш нерыночного характера — защищенность частной собственности и возможность использовать ее в рыночном обмене способствуют укреплению атмосферы оптимизма, ослабляют мертвую хватку фатализма и усиливают склонность к предпринимательству.


И. Институционализировать периодические обследования ценностей, верований и установок

В ИКИ создан опросный инструментарий, основанный на приведенной в главе 1 типологии из 25 пунктов, который позволяет определять национальный профиль ценностей. Периодические замеры дадут возможность оценивать состояние и изменение культуры, что будет полезно для принятия очередных политических решений.


К. Реформировать правовые институты

Где-то в 1987 или 1988 г. я получил письмо от гондурасца Октавио Санчеса Барриентоса, которому тогда было 13 лет. Он прочитал мою первую книгу «Отсталость — это состояние ума: случай Латинской Америки», и она ему понравилась. (Я полагаю, что он прочел испанское издание, так как письмо было на испанском.) Насколько я помню, мы время от времени переписывались до середины 90-х, когда я приехал для публичного выступления в Тегусигальпу, где мы и встретились в первый раз. Припоминаю, что Октавио в то время изучал право в Национальном университете Гондураса.

Должно быть, он закончил курс с наивысшими результатами в своем выпуске (или близко к этому), поскольку несколько лет спустя он уже занимался научно-исследовательской работой в Гарвардской школе права. В течение года, пока Октавио находился в Гарварде, он несколько раз посещал меня и мою жену Пэт в нашем доме в Мартас-Виньярд.

Затем Октавио заключил контракт со Школой права университета Аризоны, где он работал в тесном контакте с моим старым другом и товарищем по второй командировке в Коста-Рику (1969—1971) Борисом Козолчиком, директором Национального центра права. После избрания Рикардо Мадуро президентом Гондураса Октавио сначала был назначен на должность президентского советника, а затем выдвинут на пост министра культуры.

Учитывая его опыт и подготовку, довольно естественно, что Октавио склоняется к широкому взгляду на роль правовых институтов, служащих выражением культуры и одновременно оказывающих влияние на нее. На конференции «Культура имеет значение, культура меняется» («Culture matters, Culture Changes»), проходившей в 2008 г. в Университете Тафтса, он выступил с докладом, который начинался такими словами: «Провал Латинской Америки в сфере экономического развития во многом объясняется тем фактом, что мы остаемся пленниками средневековой ментальности, которая воспринимает право как набор догм, а не как гибкий инструмент справедливости, социальных изменений и коммерции... В развитых странах право гибкое, потому что оно поддерживает инновации и создание богатства не только тем, что вводит современное регулирование, но и тем, что воздерживается от регулирования определенных сфер, которые лучше развивать через рыночные практики»[311].

Следствием доклада Санчеса стали две инициативы. Во-первых, бывший заместитель директора ИКИ Мигель Басаньес, юрист и политолог, разработал и осуществил в качестве руководителя программу, в рамках которой было организовано посещение США, Чили и Колумбии 120 мексиканскими судьями с тем, чтобы помочь реализовать программу широкомасштабной правовой реформы в мексиканском государстве.

Во-вторых, Октавио Санчес в возрасте 35 лет по представлению президента Порфирио Лобо Сосы был назначен руководителем аппарата правительства Гондураса. В этом качестве Октавио руководит разработкой программы, в соответствии с которой в Гондурасе будут учреждены территории, на которых вместо гондурасских законов будут действовать законы, благоприятные для инвестирования. Эту инициативу положительно оценила Мэри ОТрэди, эксперт редакционного совета Wall Street Journal и обозреватель по Латинской Америке[312], а Майк Гибсон, обозреватель интернет-издания Let а Thousand Nations Bloom, сравнил Октавио с Джоном Джеймсом Каупертуэйтом, британским дипломатом, которого считают «отцом» экономического бума в Гонконге[313].

IV. Институты содействия развитию

А. Учитывать культурные факторы

Институты содействия развитию, как двусторонние, так и многосторонние, до сих пор не занимались вопросами изменения культуры — главным образом потому, что в выработке политики доминировали антропологи и представители других общественных наук, стоящие на позициях культурного релятивизма. Несмотря на все имеющиеся доказательства, в кругу специалистов по развитию с большим трудом воспринимается идея, что одни культуры более предрасположены к прогрессу, чем другие. Эта трудность еще больше усиливается политическими процессами внутри международных организаций, в которых на принятие решений влияют как доноры, так и получатели помощи, а потому в личном общении гораздо комфортнее и безопаснее для чувства самоуважения делать вид, будто отстающие страны либо стали жертвами более успешных, либо просто еще не нашли подходящий набор политических мер, стимулов и институтов. О наличии этого эмоционально-интеллектуального препятствия свидетельствует реакция на два доклада ПРООН о развитии человеческого потенциала в арабских странах: в обоих подчеркивается необходимость изменения культуры, и оба были встречены резкой критикой со стороны многих представителей арабских стран.

Я могу надеяться только на то, что накопившееся разочарование и недовольство, вызванное отсутствием значимых изменений в самых бедных странах, заставит наконец специалистов по развитию задуматься над идеей, что культура имеет значение. Несмотря на высокий интеллект, творческие способности и преданность делу, проявленные за последние полвека специалистами по развитию, им так не удалось добиться трансформации подавляющего большинства бедных и авторитарных обществ. Атам, где преобразования все же состоялись, либо они подпитывались благоприятными для прогресса элементами культуры (как, например, в конфуцианских обществах Восточной Азии), либо изменения культуры оказались центральным фактором этих преобразований (как в Испании, Ирландии и Квебеке).


Б. Интегрировать анализ культурных изменений в исследовательские программы, стратегии и процесс разработки проектов

Институтам содействия развитию следует взять на вооружение такую доктрину и привлечь такой персонал, которые дадут им возможность помогать странам включать изменение культуры в свои программы и проводимую политику. Им надо быть готовыми к оказанию технической помощи в организации опросов и замеров базовых ценностей, верований и установок, с тем чтобы такие опросы можно было повторять и использовать для оценки происшедших изменений. Эти организации должны также включить вопрос культурных изменений в свои исследовательские программы. Кроме того, институтам содействия развитию следует подвергать анализу воздействие поддерживаемых ими проектов на ценности, верования и установки, а также учитывать неизбежность такого воздействия при разработке проектов. При оценке результатов реализации проектов воздействие на культуру должно учитываться наряду со всеми прочими целями проектов.


В. Рассмотреть вопрос о создании сети первоклассных университетов под эгидой международных организаций

Положительное воздействие американских и других зарубежных университетов с точки зрения как качественного образования, так и культурных изменений наводит на мысль о желательности создания сети первоклассных университетов в отстающих странах. Подобная сеть особенно полезна для исламского мира и Африки; ее можно было бы развернуть под эгидой ООН или Всемирного банка совместно с МВФ.

V. Университеты

А. Повернуться лицом к культуре

Поскольку в социальных науках восторжествовал культурный релятивизм, университеты, подобно институтам содействия развитию, нигде в мире не интересовались культурой. Подход, излагаемый в книге «Культура имеет значение», неполиткорректен и часто ассоциируется — совершенно ошибочно — с правой политической программой. Мне известны только четыре университетских курса, в которых рассматриваются взаимосвязи между культурой и развитием: первый из них преподавал Сэмюел Хантингтон в Гарварде; другой — Харви Нельсен в Университете Южной Флориды; третий — Роберт Клитгор в Клермонтском университете последипломного образования; и еще один — я сам в Флетчеровской школе права и дипломатии в Университете Тафтса (Медфорд, штат Массачусетс). С другой стороны, книги «Культура имеет значение» и «Главная истина либерализма» используются в учебном процессе во многих университетах США, и могут существовать еще и другие подобные курсы, рассматривающие этот вопрос.

Из книги «Главная истина либерализма» должно было стать предельно ясно, что исследовательский проект «Культура имеет значение» не консервативный. Среди людей, в нем участвовавших, я не знаю никого, кто верил бы в культурный детерминизм — иными словами, в то, что культура неизменна или даже имеет генетические корни. Все мы убеждены, что культура имеет приобретенный характер, что она изменяется и что ее изменение может способствовать ускоренному прогрессу в направлении избавления от тирании, несправедливости и бедности. Если мы правы, то университетам, так же как институтам содействия развитию, следовало бы относиться к культуре и культурным изменениям со всей возможной серьезностью. Это означает, что нужны курсы и исследовательские программы, посвященные роли культуры и изменений культуры в человеческом прогрессе. Одно из направлений исследовательского проекта «Культура имеет значение», в котором университетам следовало бы взять на себя ведущую роль, — это приемы и методы воспитания детей.

VI. Средства массовой информации

Средства массовой информации, и прежде всего телевидение, располагают огромными возможностями влияния не только на взгляды и мнения людей, но и на их ценности. Центральным является вопрос о степени объективности подачи новостей. Поскольку репортеры и редакторы — всего лишь люди, полная объективность здесь недостижима, а потому неизбежна тенденциозность в содержании новостей и в расставляемых акцентах. Эта проблема делается особенно острой, когда тенденциозность превращается в политику и газета или телеканал проводят идеологическую «линию», вовсе не заботясь об объективности, укрепляя заблуждения и предрассудки. На мой взгляд, именно это имеет место в случае телекомпании Fox Networks в целом, а также газеты «New York Times» в том, что касается ее подхода к проблеме иммиграции, где она выступает за политику «открытых границ».

Риз Шонфелд в своей статье о развлекательных СМИ, написанной для исследовательского проекта «Культура имеет значение», характеризует телеканал «Аль-Джазира» как «респектабельный, но тенденциозный»[314]. Репортажи «Аль-Джазиры» — не говоря уже о яростно антиамериканских, антисемитских и антиизраильских передачах станции «Манар», принадлежащей движению Хезболла и запрещенной недавно во Франции и в США, — укрепляют доминирующее среди арабов представление о себе как о «жертвах», а это серьезно препятствует прогрессу в арабском мире и тем самым идет вразрез с основным посылом докладов ПРООН о развитии человеческого потенциала в арабских странах. Полную противоположность этому, как указывает Шонфелд, являют собой популярные шоу талантов, организуемые и транслируемые ливанскими телеканалами Future TV и Lebanon Broadcast Company, в которых участвуют и телезрители, своим голосованием определяющие победителей. Основная идея, транслируемая этими телешоу, — современность, вертикальная мобильность и гражданское участие.

Аналогичная конкуренция ценностей наблюдается сегодня и в Китае. Господству правительственных средств массовой информации угрожают иностранные спутниковые каналы и еще больше — связанная с культом «Фалун Гонг» сеть New Tang Dynasty Television (NTDT). Эта сеть, замечает Шонфелд, «транслирует голливудские фильмы 30—50-х гг. XX в. — отчасти потому, что они дешевы, а отчасти, что более важно, потому, что они соответствуют объявленному намерению канала продвигать демократические изменения культуры, чтобы “больше людей получили возможность наслаждаться миром и свободой и жить в условиях гармонии между разными расами и культурами”»[315].

А как насчет развитых демократий? В Великобритании, Германии, Швеции и Японии в телевизионном вещании до сих пор доминируют общественные, то есть государственные каналы. В других западных странах они все больше отходят на периферию. Доминирует тенденция к приватизации и конкуренции, что полностью соответствует священному принципу свободы печати. Однако существует опасность того, что либо общественное, либо частное телевидение начнет транслировать идеи, подрывающие ценности, которые питают демократию, благосостояние и справедливость. Возможное инновационное решение — институционализация постоянного диалога о роли средств массовой информации и их воздействии на ценности; его участниками становились бы люди, озабоченные благополучием страны и сохранением прогресса, представляющие частные и государственные средства массовой информации, а также университеты и исследовательские организации.

VII.Частный сектор

В конце января 2009 г. я получил по электронной почте письмо от Роба Клейнбаума, которое привлекло мое внимание — отчасти потому, что в нем он связал кризис компании General Motors (GM) с ее корпоративной культурой, а отчасти потому, что сокращенное название его собственной компании RAK было созвучно девичьей фамилии моей любимой жены Пэт. Впоследствии я узнал, что в этом сокращении соединены имена самого Роба и его жены Авивы.

Роб написал заметку, которая прямо связывает культуру и частный сектор. Она начинается так: «В настоящее время GM благодаря Конгрессу США осуществляет программу развития, которая демонстрирует свою жизнеспособность в долгосрочном плане. Компания оценивает свои продукты, бренды, производственные мощности и их размещение, расходы на здравоохранение и административные расходы, ведя одновременно переговоры с Объединенным профсоюзом рабочих автомобильной промышленности, чтобы еще больше снизить затраты на оплату труда. Все это замечательно, однако почти наверняка GM не занимается вопросом, который в долгосрочном плане может оказаться более важным, чем все перечисленное, а именно культурой компании».

Это напомнило мне о новаторской работе Герта Хофстеде «Последствия культуры»[316], посвященной деловой культуре, в которой автор исследовал различающиеся ценности и установки в подразделениях IBM в разных частях света и пришел к выводу, что культура имеет значение — и что некоторые культуры действительно в большей степени способствуют успеху, чем другие.

Записка Клейнбаума получила широкое хождение, ее упомянул Дэвид Брукс в своей колонке в «New York Times». Конечным результатом стало то, что ИКИ включил деловую культуру в число сфер своей деятельности, а Роб Клейнбаум стал представлять бизнес в правлении института.

У частного сектора есть две возможности играть роль в укреплении прогрессивных ценностей: благотворительность и участие работников в управлении (participatory management).


А. Благотворительность

Благотворительность внесла огромный вклад в прогресс США, например через оказание финансовой помощи университетам, библиотекам, больницам и музеям. Но культурное влияние благотворительности состоит также в укреплении общественной ткани страны. Традиции благотворительности побуждают богатых думать и действовать в духе ответственности перед обществом в целом и его ценностями, в частности предоставляя возможности получения университетского образования и вертикальной мобильности людям, которые в противном случае не могли бы этого себе позволить. С другой стороны, бенефициары благотворительности видят, как перед ними открываются новые горизонты, и это укрепляет в них ощущение идентификации с обществом и его ценностями.

В феврале 1999 г. при поддержке Гарвардского университета состоялся практический семинар, посвященный благотворительности в Латинской Америке. В отчете о семинаре отмечается: «Благотворительность в том смысле, как она понимается в Северной Америке, практически не имеет устойчивых традиций в Латинской Америке. Благотворительность в Латинской Америке, как правило... имеет “пассивный” характер... и ограничивается делами милосердия, клиентелистскими и патерналистскими практиками. Благотворительность редко ассоциируется с какими бы то ни было структурированными и планомерными усилиями по преодолению бедности или с институционализированными формами социальной ответственности корпораций... Латиноамериканская историческая традиция создала слабое, хрупкое и плохо организованное гражданское общество, хотя сегодня в результате демократизации возникло неизмеримо больше возможностей для гражданского участия»[317].

Семинар сформулировал ряд выводов и рекомендаций, в число которых вошли следующие.

• Расширять осведомленность публики о благотворительной деятельности путем привлечения средств массовой информации.

• Работать над совершенствованием законодательства, создающего стимулы для благотворительной деятельности.

• Укреплять сотрудничество между правительственными, деловыми и неправительственными организациями. «Многие страны испытывают трудности из-за чрезвычайно низкого уровня доверия к государственным институтам и их деятельности по предоставлению услуг... [а также] из-за уклонения от налогов»[318]. (Это напоминание о важности честного и эффективного государственного аппарата.)

• Содействовать расширению гражданской активности посредством «политики, поощряющей культуру щедрости и гражданского участия. Существует единодушное мнение, что создание более благоприятных условий для благотворительности требует значительных культурных и психологических изменений... Все в целом согласны, что начинать это надо с юного возраста» »[319].


Б. Участие работников в управлении

В большинстве бедных стран государственный авторитаризм воспроизводится во всех видах человеческих взаимоотношений, и прежде всего в отношениях на рабочем месте. Слово начальника — закон, и только слепое повиновение может избавить человека от крупных неприятностей.

Изменение культуры может ускорить современная модель участия работников в управлении, сегодня ассоциирующаяся с японской промышленностью, например с компанией Toyota. Менеджер, который объясняет, а не командует, который поощряет коммуникацию в организации, поддерживает и вознаграждает инициативу, способен создать атмосферу, в которой «рабочие чувствуют, что вышестоящие ценят их; все уровни управления... делегируют вниз ответственность и определенную степень самостоятельности; персонал всех уровней идентифицирует себя со своей работой, предприятием в целом и его целями; рабочие охотно сотрудничают друг с другом и с руководством всех уровней ради достижения личных, но при этом и общих выгод; люди вольны обсуждать возникающие на их рабочих местах проблемы с равными и вышестоящими, и они охотно используют преимущества, создаваемые такого рода возможностями»[320].

Здесь сразу вспоминается поставленный Робом Клейнбаумом диагноз в отношении культурных проблем General Motors.

Срочно требуется «лаборатория» для практического подтверждения

С тех пор как в 2007 г. был учрежден ИКИ, им было предпринято пять попыток создать «лабораторию», в которой можно было бы запланировать и осуществить программу всесторонних культурных изменений, а затем оценить ее результаты. В силу разных причин ни одна из этих инициатив не был осуществлена.

Калифорнийская ассоциация учителей

В июле 2007 г. я получил электронное письмо от Йеля Вишни- ка, сотрудника аппарата Калифорнийской ассоциации учителей (КАУ), представляющей в своем качестве калифорнийского отделения Национальной ассоциации образования 350 тыс. учителей. Вот текст этого письма:

«Мы используем результаты Ваших исследований в качестве основы для изменений в старших классах средней школы; если более конкретно — для создания “культуры успеха в старших классах школы”.

За счет части гранта, полученного от Фонда Гейтса, мы провели серию интервью с достигшими наилучших результатов в учебе школьниками: афроамериканцами, латиноамериканцами и коренными американцами из калифорнийских школ с самой низкой успеваемостью в старших классах, — а также с их родителями. Выбрав в качестве подхода и методологии метод позитивной оценки ситуации (Appreciative Inquiry, AI), мы разработали семь общих категорий для создания культуры успеха в старших классах школы. На основе этих категорий мы сформулировали 33 руководящих принципа.

До тех пор пока мы не решим заняться тем, что составляет культуру успеха (ценностями, верованиями и установками), мы не ликвидируем разрыв в уровне успеваемости для огромного числа наших учеников.

Поскольку наши усилия основываются на Вашей замечательной работе, я хотел поинтересоваться, будут ли Вам интересны наши результаты и рекомендации».

Разумеется, я сразу же ответил положительно. Несколько месяцев спустя несколько членов правления ИКИ, включая меня, а также некоторые приглашенные лекторы (такие как Рональд Фергюсон, гарвардский эксперт по преодолению разрыва в уровне успеваемости для меньшинств, и Питер Кук, учитель независимой школы в Лос-Анджелесе, которому удалось добиться того, что почти все его латиноамериканские старшеклассники закончили школу) запустили программу примерно для ста учителей и методистов из КАУ. Программа в целом была воспринята хорошо.

Руководство КАУ направило нам запрос о реализации еще одной аналогичной программы, но на этот раз в ней приняли участие несколько членов ее правления, включая афроамериканцев и латиноамериканцев. Их реакция оказалась далека от позитивной: после этого мне в довольно резкой форме было сказано, что КАУ больше не заинтересована в нашем подходе. А Йель Вишник был уволен.

Гаити

Вторая возможность представилась в Гаити, где своего рода счастливая случайность — в лице Джанет Баллантайн, моего старого друга и коллеги по USAID, работавшей помощником администратора USAID, отвечавшего за Латинскую Америку и страны Карибского бассейна, — привела меня к Черил Миллз, руководителю аппарата госсекретаря Хилари Родэм Клинтон. Кроме счастливой случайности сыграла роль и моя давняя дружба с директором Корпуса Мира Аароном Уильямсом и руководителем его аппарата Стейси Родсом, начало которой было положено еще в конце 70-х, когда мы вместе работали в Гаити.

Но, поскольку речь шла о Гаити, счастливая случайность вскоре была с избытком перекрыта несчастливой случайностью, каковой стало чудовищно разрушительное землетрясение 12 января 2010 г, вероятно, унесшее ни много, ни мало 300 тыс. жизней. В обозримом будущем государственные ресурсы США, выделяемые Гаити, будут направляться только на восстановление.

Восточный Тимор

Директор отделения USAID в Восточном Тиморе обратился в ИКИ после того, как прочитал «Главную истину либерализма». Восточный Тимор (по-португальски Timor Leste) — это бывшая португальская колония, занимающая примерно половину острова Тимор, ближайшего к Австралии острова Индонезийского архипелага. После того как португальцы ушли оттуда, страна была оккупирована Индонезией, но после кровопролитной борьбы вновь получила независимость, в том числе благодаря помощи Австралии.

Мигель Басаньес провел исследование с помощью вопросника, основанного на нашей двадцатипятифакторной типологии. Результаты получились интересными: жители Восточного Тимора предсказуемо показали низкие результаты по экономическим факторам, но неожиданно высокие по политическим факторам.

В июле 2010 г. мне представилась возможность провести четыре дня в Дили, столице Восточного Тимора, после завершения конференции Международной ассоциации кросс-культурной психологии в Мельбурне, на которой я выступал с докладом. У меня были два превосходных гида — молодые тиморцы Иву Рангель и Эдуарду Суариш, участвовавшие в проведении опроса под руководством Мигеля.

Я получил возможность встретиться с несколькими Тиморскими руководителями и главой отделения USAID Марком Энтони Уайтом. Все они поддерживали идею широкомасштабной программы культурных изменений, в центре который были бы экономические факторы. На этапе разработки в ней должны были участвовать все члены правления ИКИ, с единственным исключением — ввиду преобладания в стране католической религии вместо Питера Бергера планировалось привлечь Майкла Новака. Кроме того, предлагалось включить в рабочую группу Джудит Тендлер, экономиста из Массачусетского технологического института и специалиста по развитию, поскольку она была давно и хорошо знакома с Бразилией — другой бывшей португальской колонией, хотя и большей по размеру.

Но, несмотря на заинтересованность восточнотиморских лидеров и сотрудников USAID в Дили, в Вашингтоне я не обнаружил никакого интереса к этой инициативе.

Пермь, Россия

В мае 2010 г. я побывал в Москве в качестве соведущего (вместе с Евгением Ясиным) симпозиума, посвященного памяти Сэмюэла Хантингтона. Темой этого форума были культурные ценности, изменения культуры и их связь с экономическим развитием. Ясин, научный руководитель Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», во времена президента Бориса Ельцина занимал должность министра экономики.

В числе многочисленных знаменитостей, принимавших участие в симпозиуме, был лауреат Нобелевской премии мира Оскар Ариас, доклад которого впоследствии был переработан в центральную статью январско-февральского номера журнала «Foreign Affairs» за 2011 г. В мероприятии также участвовали нобелевские лауреаты по экономике Дуглас Норт и Эрик Маскин; русский кинорежиссер Андрей Кончаловский; редактор и издатель немецкой еженедельной газеты «Die Zeit» Йозеф Йоффе; а также съехавшиеся со всего мира известные ученые, журналисты и практики в сфере содействия экономическому развитию. Впоследствии я узнал, что мою вторую книгу «Кто процветает?» прочитал губернатор Пермского края и она произвела на него сильное впечатление. Пермь расположена примерно в тысяче миль к востоку от Москвы и имеет уникальную историю в качестве промежуточного пункта остановки для людей, отправляемых в ГУЛАГ. Чиркунов решил провести в сентябре 2010 г. конференцию, посвященную культуре, тематика которой охватывала бы как высокую, так и поп-культуру, а также культурные изменения. Я был приглашен для представления основного доклада; выступили и некоторые мои коллеги по ИКИ.

Вечером после закрытия конференции я встретился с губернатором Чиркуновым, который с воодушевлением воспринял идею программы всесторонних культурных изменений по образцу тех программ, которые ИКИ написал для Гаити и Восточного Тимора. Поэтому мы разработали соответствующие предложения, заменив Питера Бергера и Майкла Новака Кристофером Маршем, специалистом по России и директором Института изучения церковногосударственных отношений в Бэйлорском университете.

В начале октября программа была направлена в Пермь, и мы вскоре получили сообщение, что губернатор назначил высокопоставленного чиновника, чтобы тот занимался этим делом. Однако к январю 2011 г. первоначальный импульс был утерян, как и контакт с правительством Пермского края.

Тринидад и Тобаго

В январе 2011 г. я получил по электронной почте письмо следующего содержания:

«Ваши работы, посвященные культуре и ее влиянию на развитие, неоценимы; более того, вы обнаружили ключ к прогрессу любой страны. Учитывая Ваш бесценный труд, мы просим Вас приехать в Тринидад и Тобаго для того, чтобы в максимально полном виде представить Вашу концепцию правительству нашей страны, а также других стран Карибского бассейна».

Сообщение было подписано Бернардом Маршаллом, который, что интересно, занимает в правительстве Тринидада и Тобаго должность руководителя полиции. Но конференция три раза переносилась, и я сейчас ожидаю сообщения о новой дате ее проведения.

Эти четыре с половиной неудачи (я считаю, хотя и с определенными оговорками, что вариант с Тринидадом и Тобаго еще может реализоваться) и одновременно возникшие серьезные проблемы с финансированием поубавили пыл ИКИ. Но общий интерес к культуре как к фактору, объясняющему различия в человеческом прогрессе, и к изменению культуры как к способу ускорения прогресса — интерес, получивший новый сильный стимул благодаря высказываниям республиканского кандидата в президенты Митта Ромни по поводу Израиля, — продолжает расти. Кроме того, я недавно получил приглашения из Аргентины, Латвии и Сербии.

В заключение

Культура имеет значение, особенно в долгосрочном плане. Но прав был Дэниел Патрик Мойнихан: политика (т.е. политические меры и программы) может изменять культуру, создавая условия для более быстрого прогресса. Общества могут быть существенно преобразованы за время жизни одного поколения. Нам напоминают, что имеют значение и многие другие факторы, в частности география и природная среда, и что влияние культуры могут перевесить, например, действующие в противоположном направлении идеологии, как это имеет место в случае Северной Кореи. Но мы также знаем, насколько мощной может быть культура в качестве как благоприятного условия для прогресса, так и препятствия на его пути.

Вряд ли можно найти лучший способ закончить эту книгу, чем привести высказывание, завершающее книгу «Культура имеет значение», повторенную затем в «Главной истине либерализма»: «Важное и многообещающее интеллектуальное течение, предметом которого является культура и культурные изменения, а областью применения — бедные страны и бедные меньшинства в богатых странах, распространяется сегодня по всему миру. <...> Оно в значительной степени позволяет понять, почему одни страны и этнические группы добиваются лучших результатов, чем другие, причем не только в экономическом отношении, но и в том, что касается укрепления демократических институтов и социальной справедливости. Все эти уроки, извлекаемые из опыта и находящие все больше практических приложений, могут указать путь к процветанию все большему числу людей мира, для которых благосостояние, демократия и социальная справедливость все еще остаются недоступными».

Благодарности

Я хочу выразить свою благодарность декану Флетчеровской школы Стивену Босуорту за его дружбу и поддержку на протяжении тридцати лет. Я также хотел бы сказать спасибо сотрудникам этой школы Силии Кэмпбелл, Лупите Эрвин и Кейт Тейлор за их заинтересованность и помощь.

Особую благодарность хочу выразить Фонду Смита—Ричардсона, Джон\7 Темплтону и Фонду Сиднея Свенсруда за финансовую поддержку.

Я также хочу выразить свою признательность Дэвиду Брейди и Уильяму Ратлиффу из Гуверовского института Стэнфордского университета за проявленный ими интерес к моей работе и Селесте Сито за ее готовность оказать помощь.

Параграф о сикхах в главе 6 по большей части представляет собой плод труда Нариндера Капани и его коллег из Сикхского фонда в Пало- Альто, штат Калифорния. Параграфом главы 7, посвященным мормонам, я в основном обязан Джереми Брюеру, но в нем нашли отражение и замечания Пола Комстока. Параграф об исмаилитах создан главным образом Первезом Хуцбхоем. Я очень благодарен им всем за их вклад.

Несколько человек дали полезные замечания к рукописи: Майкл Гленнон, Иэн Айзекс, Нил Айзекс, Лоуренс Ледерман, Джон Роэ и Томас Сауэлл. Я особенно благодарен Стивену Пизу, автору книги «Золотой век еврейских успехов» («The Golden Age of Jewish Achievement»), за неизменный интерес, развернутые комментарии и ободрение.

Я хочу особенно отметить заинтересованность, проявленную Эрином Грэмом и Робом Темпио, а также их полезный совет выбрать в качестве издателя Rowman and Littlefield. Кроме того, хочу поблагодарить Джона Сиска, вице-президента этого издательства, за его интерес и поддержку7; а также Дарси Эванс, Эл айн Макгаррот и Мэри Бёрден.

То, что Rowman and Littlefield публикует книгу «Евреи, конфуцианцы и протестанты», отвечает моему чувству симметрии и пробуждает ностальгию. Моя первая книга «Отсталость — это состояние ума: пример Латинской Америки» («Underdevelopment Is a State of Mind: The Latin American Case») была опубликована в 1985 г. совместно Центром изучения международных отношений Гарвардского университета и издательством University Press of America/Madison Books, президентом которого был Джед Лайонс, которого я с тех пор успел хорошо узнать. Двадцать семь лет спустя, в 2012 г., Джед Лайонс — президент компании Rowman and Littlefield Group.

Хотя книга «Евреи, конфуцианцы и протестанты» посвящается моему другу и коллеге Сэмюэлу Хантингтону, я также хотел бы упомянуть и мою семью: дочь Джулию, ее мужа Джеффри Грейди и их детей Дилана и Джорджию; дочь Веет, ее мужа Франсиско Тебо и их сыновей Макса и Гарри; и дочь Эмми, ее мужа Джона Доннелли и их детей Меган, Джека и Нору.


Об авторе



Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Лоуренс Э. Харрисон в 1965—1981 гг. возглавлял представительства Агентства США по международному развитию (United States Agency for International Development, USAID) в Доминиканской Республике, Коста-Рике, Гватемале, Гаити и Никарагуа. Убедившись, что культура представляет собой ключевой, но по большей части игнорируемый фактор, затрудняющий развитие Латинской Америки, он уволился из USAID и проработал восемь лет в Центре международных исследований им. Уэзерхеда (Weatherhead Center for International Affairs) при Гарвардском университете. При участии этого центра была опубликована первая книга Л. Харрисона «Отсталость — это состояние ума: случай Латинской Америки».

Книга «Евреи, конфуцианцы и протестанты» — пятая из написанных им книг; предыдущая называлась «Главная истина либерализма: Как политика может изменить культуру и спасти ее от самой себя» (2006, рус. изд. — 2008).

Харрисон также был соредактором трех сборников статей: «Культура имеет значение» совместно с Сэмюэлом Хантингтоном; «Развивающиеся культуры: Эссе о культурных изменениях» совместно с Джеромом Каганом; «Развивающиеся культуры: конкретные примеры» совместно с Питером Бергером.

В 2002 г. Харрисон начал преподавать во Флетчеровской школе права и дипломатии Университета Тафтса. В 2007 г. он учредил Институт культурных изменений при Флетчеровской школе, которым руководил до конца 2011 г.

Комментарии

1

Харрисон Л. Главная истина либерализма. M.: Новое издательство, 2008. — Прим. ред.

2

Бенедикт P. Хризантема и меч. Модели японской культуры. М.: РОССПЭН, 2004. — Прим. ред.

3

Американская телеведущая, автор книг по кулинарии и предприниматель. В начале 2000-х была осуждена за использование инсайдерской информации при торговле акциями. — Прим. ред.

4

В русской транскрипции имени этого ученого имеются разночтения. В цитируемой ниже книге «Культура имеет значение» дается написание «Ту Вэймин». В русской китаистике обычно употребляется вариант «Ду Вэймин», который и используется в настоящем переводе. См.: Духовная культура Китая. Энциклопедия. T. 1. Философия. М.: Воет, лит., 2006. С. 249— 250. — Прим. ред.

5

Автор употребляет термины «либерализм» и «консерватизм» в смысле, характерном для американской политической традиции, которая в этом отношении радикально отличается от европейской. В континентальной Европе, в том числе и в России, либералами обычно считают приверженцев личной свободы, частной собственности и свободного рынка. В силу ряда исторических причин в США (а также отчасти в других англосаксонских странах) либералами стали называть сторонников активного вмешательства государства в экономику, государственной социальной инженерии и масштабного перераспределения доходов и богатства от богатых к бедным и социально слабым группам; поэтому американское понятие «либерализм» примерно соответствует европейскому понятию «социал-демократия». Американский же термин «консерватизм» в значительной степени соответствует европейскому термину «либерализм». Подробнее см.: Ronald D. Rotunda, The Politics of Language: Liberalism As Word and Symbol (Iowa City: University of Iowa Press, 1986; русский перевод выйдет в издательстве «Социум» в 2014 г. под названием «Либерализм как слово и символ».). — Прим. ред.

6

Noah Feldman, “The Triumphant Decline of the WASP”, New York Times, June 27, 2010. (WASP — аббревиатура, означающая «белый англосакс-протестант» [White Anglo-Saxon Protestant]. — Ред.)

7

John Kenneth Galbraith, The Nature of Mass Poverty (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1979). — Прим. ред.

8

Непотизм, кумовство, блат (исп.). — Прим. ред.

9

О причинах низкого уровня жизни в Ирландии в середине XIX в. см.: Бетелл Т. Собственность и процветание. М.: ИРИСЭН, 2008. С. 329— 350. — Прим. ред.

10

Созвучно английскому pigs — «свиньи». — Прим. ред.

11

Этот президент завершил свой срок пребывания в должности 11 марта 2014 г., уже после выхода в свет этой книги. — Прим. ред.

12

Землевладельцы, помещики (исп). — Прим. ред.

13

Андеркласс (underclass) — совокупность социальных групп, для членов которых характерен не только низкий имущественный уровень, но и в целом антисоциальное поведение и установки. Точные определения андеркласса в разных исследованиях могут различаться, но обычно в него включаются такие группы, как люди, постоянно живущие на государственное пособие; люди, постоянно занятые в теневой экономике; участники уличных группировок и сети наркоторговли; бросившие школу малолетние правонарушители; бродяги, наркоманы, алкоголики и т.п. — Прим. ред.

14

Некоммерческая организация, выступающая за внесение изменений в американское иммиграционное законодательство, которые должны привести к существенному сокращению как легальной, так и нелегальной иммиграции. — Прим. ред.

15

Некоммерческая организация, выступающая за то, чтобы английский был единственным официальным языком в США. — Прим. ред.

16

Образ мыслей, менталитет (исп.). — Прим. ред.

17

Вернувшись из поездки в Китай, профессор Гейтс обнаружил, что дверь его дома заклинило. Его водитель попытался помочь ему попасть домой. Проходящий мимо человек позвонил в полицию и сообщил о попытке силой проникнуть в дом. Гейтс вступил в конфликт с прибывшим полицейским, в результате чего был арестован и обвинен в нарушении общественного порядка. Впоследствии обвинения с него были сняты. Инцидент получил широкую огласку в США и вызвал очередной всплеск публичной дискуссии о расовых отношениях и о поведении полиции. Президент Обама заявил, что полиция в этой ситуации «повела себя глупо», задержав профессора Гейтса. Впоследствии Обама пригласил Гейтса и арестовавшего его сотрудника полиции выпить вместе по кружке пива в Белом доме. — Прим. ред.

18

Фредерик Дугласс (Frederick Douglass) (1817—1895) — один из самых известных черных аболиционистов, оратор, публицист, редактор, администратор; в 1889—1891 гг. занимал должность генерального консула США на Гаити. — Прим. ред.

19

Уильям Эдуард Бергхардт Дюбуа (William Edward Berghardt) (1868— 1963) — выдающийся деятель движения за гражданские права; первый афроамериканец, получивший степень доктора философии в Гарвардском университете.

Ральф Джонсон Банч (Ralph Johnson Bunche) (1903—1971) — американский дипломат, лауреат Нобелевской премии мира за 1950 г., борец за гражданские права афроамериканцев.

Тергуд Маршалл (Thurgood Marshall) (1908—1993) — адвокат, борец за гражданские права, впоследствии — судья и заместитель министра юстиции. Стал первым чернокожим членом Верховного суда США

Эндрю Янг (Andrew Young) (род. в 1932 г.) — американский политик, дипломат и пастор, сподвижник и друг Мартина Лютера Кинга. Был сенатором от Джорджии, мэром Атланты и послом США в ООН.

Клиффорд Александер (Clifford Alexander) (род. в 1933 г.) — адвокат, бизнесмен и государственный администратор; первый афроамериканец, занявший пост министра армии США

Хорас Джулиан Бонд (Horace Julian Bond) (род. в 1940 г.) — активист движения за гражданские права, политик, писатель и преподаватель. — Прим, ред.

20

Маркус Гарви (Marcus Garvey) (1887—1940) — выдающийся деятель движения за права чернокожих, основатель Всемирной ассоциации по улучшению положения негров (Universal Negro Improvement Association, UNIA).

Стокли Кармайкл (Stokely Carmichael) (1941—1998) — активный деятель американского движения за гражданские права в 60-е гг. XX. в.

Малкольм Икс (Malcolm X) (1925—1965) — крупный деятель движения за права чернокожих в США в 50—60-х гг. XX в.

Джеймс Леонард Фармер-мл. (James Leonard Farmer, Jr.) (1920— 1999) — один из лидеров движения за гражданские права в США, основатель организации «Конгресс расового равенства».

Рой Эмиль Альфредо Иннис (Roy Emile Alfredo Innis) (род. в 1934 г.) — активист движения за гражданские права, на протяжении многих лет занимал пост председателя «Конгресса расового равенства».

Ширли Анита Сент-Хилл Чизхолм (Shirley Anita St. Hill Chisholm) (1924— 2005) — первая темнокожая женщина, избранная членом Палаты представителей (в 1968 г.).

Кеннет Бэнкрофт Кларк (Kenneth Bancroft Clark) (1914—2005) — психолог-исследователь и активист движения за гражданские права. Вместе с женой Мэйми основал в Гарлеме Центр детского развития в Нортсайде. Стал первым чернокожим президентом Американской психологической ассоциации.

Сэр Уильям Артур Льюис (Sir William Arthur Lewis) (1915—1991) — нобелевский лауреат по экономике 1979 г.

Сидни Пуатье (Sidney Poitier) (род. в 1925 г.) — американский киноактер, ставший первым чернокожим, получившим премию «Оскар» за лучшую мужскую роль. Впоследствии стал послом Багамских островов в Японии и представителем этой страны в ЮНЕСКО.

Гарольд Джордж Белафонте-мл. (Harold George Belafonte, Jr.) (род. в 1927 г.) — популярный американский певец, актер и общественный активист.

Годфри Макартур Кембридж (Godfrey MacArthur Cambridge) (1933— 1976) — американский комедийный актер. — Прим. ред.

Примечания

1

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (London: David Campbell Publishers/Everyman’s Library, 1994), pp. 322—323.

2

Пол Джонсон в своей «Истории евреев» (Paul Johnson, A History of Jews (Ney York: Harper & Row, 1988) [Джонсон П. История евреев. M.: Вече, 2007]) датирует возникновение иудаизма временем Авраама, т.е. около 2000 г. до Рождества Христова). В начале 2009 г., когда пишутся эти строки, идет 5769 год по еврейскому календарю — отсчет времени идет с момента сотворения мира; это значит, что до Авраама прошло что-то около 1750 лет.

3

Ronald Inglehart, Miguel Basanez et al., eds., Human Beliefs and Values: A Cross-Cultural Sourcebook Based on the 1999-2002 Values Surveys (Mexico City: Singlo Veintiuno, 2004). На включенный в анкету 1990 г. вопрос «Можно ли доверять большинству людей?» ответ «да» дали 52% американцев. В 2000 г. положительный ответ дали 26% американцев и 39% канадцев. Обществами с наибольшим уровнем доверия в 2000 г. были Дания и Швеция, где ответили «да» соответственно 67 и 66% респондентов. Наименьший уровень доверия продемонстрировала Бразилия, где положительный ответ дали 3% респондентов.

4

Harvard Kennedy School, Robert Putnam on Immigration and Social Cohesion, March 20, 2008, www.hks.harvard.edu/news-events/publications/insight/democratic/robert-putnam.

5

Ландес употребил это слово [toxic] на конференции «Принимать в расчет культуру» [«Culture Counts»], проходившей во Флоренции летом 2000 г. при финансовой поддержке Всемирного банка. Это замечание, а также книга «Culture Matters» (New York: Basic Books, 2000) [Культура имеет значение. M.: Московская школа политических исследований, 2002], содержащая главу, написанную Ландесом, и ставшая бестселлером в книжном магазине Всемирного банка, могли стать одной из существенных причин решения Всемирного банка выпустить книгу Culture and Public Action (Palo Alto, Calif.: Stanford Social Sciences, 2004).

6

National Security Strategy of the United States of America. The President’s Report to Congress on a New National Security Strategic Doctrine for the U.S.A. by President George W. Bush, September 20, 2002.

7

Цит. по: Renato Rosaldo, “Of Headhunters and Soldiers,” Issues in Ethics 11,1 (Winter 2000). [Цитата взята из книги Ruth Benedict, Patterns of Culture. Boston etc.: Houghton Mifflin Harcourt, 1934. — Ред.]

8

Placide David, L’Heritage Colonial en Haiti (Madrid: publisher unknown, 1959).

9

William Easterly, The White Man s Burden: Why the West’s Efforts to Aid the Rest Have Done So Much III and So Little Good (New York: Penguin, 2006); the World Bank and the International Monetary Fund, Finance and Development, March 1994, p. 51.

10

Из письма, полученного мной по электронной почте 28 января 2009 г.

11

Washington D.C., The Federal Reserve Board: Remarks by Chairman Alan Greenspan at the Woodrow Wilson Award Dinner of the Woodrow Wilson International Center for Scholars, New York, June 10, 1997.

12

United Nations International Children’s Emergency Fund, “Afghanistan: Statistics,” www.unicef.org/infobycountry/afghanistan_statistics.html.

13

Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Harper Perennial, 1993). [Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: ACT, 2004.]

14

Oscar Arias, “Culture Matters,” Foreign Affairs (January—February 2011).

15

Lionel Sosa, The Americano Dream (New York: Dutton Adult, 1998).

16

Herman Badillo, One Nation, One Standard (New York: Sentinel (Penguin) 2006).

17

Ernesto Caravantes, From Melting Pot to Witch's Cauldron: How Multiculturalism Failed America (Lanham, MD: Hamilton Books, 2010).

18

Ernesto Caravantes, Clipping Their Own Wings: The Incompatibility between Latino Culture and American Education (Lanham, MD: Hamilton Books, 2006).

19

Ernesto Caravantes, The Mexican-American Mind (Lanham, MD: Hamilton Books, 2008).

20

Osvaldo Hurtado, “Know Thyself: Latin America in the Mirror of Culture,” American Interest (January—February 2010): Vol. 5.

21

Census Bureau, National Population Projections 2008: Projections of the Population by Sex, Race and Hispanic Origin for the United States: 2010 to 2050; www.census.gov/population/www/projections/summarytables.html

22

Samuel Huntington, Who Are We? The Challenges to America s National Identity (New York: Simon & Shuster, 2004), p. 59. [Хантингтон С. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. М.: ACT, 2008. С. 104—105.]

23

В тексте этой книги я использую термин «конфуцианство» в качестве условного обозначения нескольких течений внутри китайской культуры, из которых собственно конфуцианство является лишь одним, хотя и самым влиятельным.

24

Mariano Grondona, with Irakli Chkonia, Ronald Inglehart, Matteo Marini, and Lawrence Harrison, “Typology of Progress-Prone and Progress-Resistant Cultures,” in Lawrence Harrison, The Central Liberal Truth: How Politics Can Change a Culture and Save It from Itself (New York: Oxford University Press, 2006), Table 2.1, 37—38. [Харрисон Л. Главная истина либерализма: Как политика может изменить культуру и спасти ее от самой себя. М.: Новое издательство, 2008. С. 50-52.]

25

Geert Hofstede, Gert Jan Hofstede, and Michael Minkov, Culture’s Consequences: International Cooperation and Its Importance for Survival (New York: McGrow- Hill, 2010), p. 6.

26

Pierre Bourdieu and Jean-Claud Passeron, “Cultural Reproduction and Social Reproduction,” in Richard K. Brown (Ed.), Knowledge, Education and Cultural Change (London: Tavistock, 1973).

27

http://en.wikipedia.org/wiki/Cultural_capital.

28

P. Bourdieu, “The Forms of Capital,” in J. Richardson, ed., Handbook of Theory and Research for the Sociology of Education (New York: Greenwood, 1986), pp. 241—258. [Бурдье П. Формы капитала // Западная экономическая социология. М.: РОССПЭН, 2004. С. 519-536.]

29

Mariano Grondona, Las Condiciones Culturales del Desarrollo Econόmico (Buenos Aires: Grupo Editorial Planeta, 1999).

30

Mariano Grondona, “A Cultural Typology of Economic Development,” in Lawrence E. Harrison and Samuel P. Huntington, eds., Culture Matters: How Values Shape Human Progress (New York: Basic Books, 2000), pp. 44—55. [В русское издание книги эта глава не вошла. — Ред.]

31

Записка, полученная автором от Роберта Хефнера (Robert Hefner) 28 апреля 2004 г.

32

Ronald Inglehart, “Testing the Progress Typology,” presented at the final Culture Matters Research Project conference at the Fletcher School, Tufts University, March 27—28, 2004, p. 10.

33

Ibid., p. 6.

34

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (London: David Campbell Publishers, 1994), p. 300. [Токвиль А. де. Демократия в Америке. M.: Прогресс, 1992. С. 220—221.] Далее Токвиль утверждает, что католичество тоже взращивает демократию, пока оно отделено от государства.

35

Bassam Tibi, “Political Innovation in the Gulf: Society and State in a Changing World,” presented at the ninth annual conference of the Emirate Center for Strategic Studies, Abu Dhabi, January 10—13 2004.

36

Inglehart, “Testing the Progress Typology,” Table 5.

37

Цит. no: Max Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism (London and New York: HarperCollins Academic, 1992), p. 175. [Вебер M. Избранные произведения. M.: Прогресс, 1990. С. 200.]

38

Tibi, “Political Innovation in the Gulf,” p. 13.

39

The Economist у November 22, 2003, р. 38.

40

James Surowiecki, “The Financial Page: Punctuality Pays,” New Yorker, April 5, 2004.

41

George М. Foster, “Peasant Society and the Image of the Limited Good,” in Jack M. Potter, May N. Diaz, and George M. Foster, eds., Peasant Society: A Reader (Boston: Little Brown, 1967), p. 304. (Курсив в оригинале. — Л. X.)

42

Bernard Lewis, “The West and the Middle East,” Foreign Affairs (January— February 1997), p. 121.

43

David Landes, “Culture Makes Almost All the Difference,” in Culture Matters, p. 7. [Культура имеет значение. С. 44.]

44

Weber, The Protestant Ethics, 48—50. [Вебер M. Указ. соч. С. 73—76.]

45

Ibid., р. 117. [Там же. С. 152.]

46

Нага Hiroko and Managawa Mieko, “Japanese Childhood Since 1600.” Рукописный перевод на английский язык статьи из: Zur Sozialgeschichte der Kindhet, eds. Tochen Martin and August Nitschke (Freiburg/München: Verlag Karl Albert, 1985), p. 176.

47

Gary Becker, Library of Economics and Liberty, “The Concise Encyclopedia of Economics: Human Capital,” www.econlib.org/library/Enc/HumanCapital.html.

48

Inglehart, “Testing the Progress Typology,” Table 5.

49

The World Bank, World Development Indicators 2003, Table 3.15.

50

Joseph A. Shumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy (New York: Harper, 1950), p. 132. [Шумпетер Й.А. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. М.: Эксмо, 2007. С. 512.]

51

Ibid. [Там же.]

52

Hernando De Soto, The Mystery of Capital: Why Capitalism Triumphs in the West and Fails Everywhere Else (New York: Basic Books, 2000). [Сото Э. де. Загадка капитала: Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: Олимп-Бизнес, 2001.]

53

John L. Stephens, Incidents of Travel in Central America, Chiapas and Yucatan (New York: Dover Publications, 1969), Vol. II, p. 13.

54

Grondona, “A Cultural Typology of Economic Development,’ in Culture Matters, p. 49.

55

Сегодня католическое население Нидерландов и Швейцарии, возможно, превосходит по численности протестантское, но система ценностей в обеих странах была по большей части сформирована именно протестантизмом. Как отмечает Рональд Инглхарт в написанной им главе книги Culture Matters (р. 91 [Культура имеет значение. С. 121]), имеет значение «историческое влияние соответствующих церквей на общество в целом».

56

Inglegart, Testing the Progress Typology,” p. 4.

57

Ibid., p. 2.

58

“Putting the Good in Good Government," Washington Post, November 1, 1998, p. C5. В число авторов доклада вошли Рафаэль Ла Порта, Флоренсио Лопес де Силанес, Андрей Шлейфер из Гарварда и Роберт Вишни из Чикагского университета.

59

David Hackett Fisher, Albion's Seed: Four British Folkways in America (New York and Oxford: Oxford University Press, 1989), p. 24.

60

Edward Banfield, The Moral Basis of a Backward Society (New York: Free Press, 1958).

61

Roberto DaMatta, A Casa e a Rua (Sao Paolo: Editore Brasiliense, 1985), p. 40.

62

Robert Putnam, Making Democracy Work (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994). [Патнэм P. Чтобы демократия сработала: Гражданские традиции в современной Италии. М.: Ad Marginem, 1996.]

63

Robert Putnam, Bowling Alone (New York: Touchstone Books by Simon & Schuster, 2001). (Эта книга выйдет в издательстве «Мысль» в 2015 г. — Ред.)

64

Цит. по: Francis Fukuyama, Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity (New York: Free Press, 1995), p. 10 [Фукуяма Ф. Доверие: Социальные добродетели и путь к процветанию. М.: ACT; Ермак, 2004. С. 26.]

65

Robert Putnam, Making Democracy Work, p. 170. [Патнэм P. Указ. соч. С. 211.]

66

José Ortega у Gasset, Invertebrate Spain (New York: Norton, 1937), pp, 152-153.

67

Daniel Etounga-Manguelle, “Does Africa Need a Cultural Adjustment Program?,” in Culture Matters, p. 71. [В русское издание книги эта глава не вошла. — Ред.]

68

Tu Weiming, “Multiple Modernities: A Preliminary Inquiry into the Implications of East Asian Modernity,” in Culture Matters, p. 264. [Культура имеет значение. С. 247.]

69

Magnus Blomström and Patricio Meller, Diverging Paths (Washington, D.C.: Inter-American Development Bank, 1991).

70

Dag Blanck and Thorleif Pettersson, “Strong Governance and Civic Participation: Some Notes on the Cultural Dimension of the Swedish Model,” in Lawrence Harrison and Peter Berger, Developing Cultures: Case Studies (New York: Routledge, 2006), p. 486.

71

Из электронного письма Р. Хефнера автору, 28 апреля 2004 г.

72

Alfred Stepan, Arguing Comparative Politics (Oxford and New York: Oxford University Press, 2001), p. 227.

73

Yilmaz Esmer, «Turkey Torn Between Two Civilizations,” in Developing Cultures: Case Studies, p. 227.

74

World Bank, World Development Indicators 2003, Table 2.14.

75

Alicia Hammond, “Heterosexism and Cultural Development in Jamaica,” term paper prepared for the Cultural Capital and Development Seminar, The Fletcher School, Tufts University, Fall 2010.

76

Daniel Etounga-Manguelle, “Does Africa Need a Cultural Adjustment Program?,” in Lawrence Harrison and Samuel Huntington, Culture Matters: How Values Shape Human Progress (New York: Basic Books, 2000), pp. 65—77.

77

Daron Acemoglu and James A. Robinson, Why Nations Fail (New York: Crown Business, 2012).

78

Ibid., р. 57.

79

Ibid., р. 73.

80

Douglass North, Institutional Change and Economic Performance (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990), pp. 36—37. [Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 56—57.] (Курсив мой. —Л.Х.)

81

Inglehart, ‘'Culture and Democracy,” in Culture Matters, p. 91. [Культура имеет значение. С. 121.]

82

Angus Maddison, The World Economy in the 20th Century (Paris: OECD, 1989), Table 1.3.

83

По расчетам Бюро переписей США, медианный доход белой семьи в 2009 г. был равен 60,088 долл, (согласно переписи 2010 г. белые составляли 63,7% американского населения); медианный семейный доход для жителей США азиатского происхождения — 75,027 долл, (азиаты в 2010 г. составляли 4,8% всего населения страны); медианный доход семей чернокожих американцев (они составляли 12,6% всего населения в 2010 г.) — 38 409 долл.; для семей испаноамериканцев (в эту категорию в 2010 г. попадало 16,3% общей численности населения) — 29,730. www.census.gov/compendia/statab/2012/tables/12s0695.pdf.

84

“France’s Protestants — Prim but Punchy,” The Economist, April 18, 1998, p. 48.

85

Washington Post, November 1, 1998, р. С5.

86

Опубликовано Всемирным экономическим форумом (World Economie Forum) 13 октября 2004 г.

87

www.haaretz.com/print-edition/news/israel-ranks-fourth-in-the-world-in-scientific-activity-study-finds-1.4034.

88

Centre for Global Development and Foreign Policy Magazine, интернет-сайт Foreign Policy Magazine, публикация за октябрь 2004 г.

89

Roger Doyle, “Civic Culture,” Scientific American (June 2004), p. 34.

90

Цит. по: Lawrence Harrison, The Central Liberal Truth: How Politics Can Change a Culture and Save It From Itself (New York: Oxford University Press, 2006), pp. 107—108. [Харрисон Л. Главная истина либерализма. М.: Новое издательство, 2008. С. 127.]

91

Irakli Chkonia, “Timeless Identity versus Final Modernity: Identity Master Myth and Social Change in Georgia,” in Lawrence E. Harrison and Peter Berger eds., Developing Cultures: Case Studies (New York: Routledge, 2006), p. 354.

92

Nicolas Gvozdev, “Reimagining the Orthodox Tradition,” in Lawrence Harrison and Jerom Kagan, eds., Developing Cultures: Essays on Cultural Change (New York: Routledge, 2006), p. 206.

93

Данные о рождаемости в табл. 2.2 взяты из опубликованного ООН Human Development Report 2002; в Human Development Report 2003 содержатся оценки на 2000—2005 г.

94

Данные World Values Survey (WVS) за 2000 г. о доверии в мусульманских странах содержат две очевидные аномалии, которые приводят к существенно более высоким средним показателям: 65% иранцев (такой же показатель, как у норвежцев) и 38% египтян (т.е. на 2% больше, чем американцев) убеждены, что большинству людей можно доверять. Это еще раз напоминает нам о том, что данные WVS подвержены ошибкам — в частности, в случае авторитарных обществ люди могут давать на вопросы не те ответы, которые отражают их настоящие убеждения, а те, которые, по их мнению, правительство хочет, чтобы они дали. Однако данные WVS за 2006 г. существенно скорректировали картину: показатель для Ирана упал на 55 пунктов до значения 11% — абсолютно рекордное снижение; а для Египта — на 22 пункта до 18%, второе по величине снижение.

95

Ирак имеет рейтинг 175, Афганистан и Бирма (Мьянма) — 176. На последнем месте находится Сомали.

96

http://en.wikipedia.org/wiki/Jewish_population.

97

Steven L. Pease, The Golden Age of Jewish Achievement: The Compendium of a Culture, a People and Their Stunning Performance (Sonoma, Calif.: Deucalion, 2009), p. 15.

98

Malkolm Gladwell, The Outliers (New York: Little, Brown. 2008), pp. 142—143. [Гладуэлл M. Гении и аутсайдеры. M.: Альпина Бизнес Букс, 2009. С. 131.]

99

Список выдающихся канадских евреев см. в: http://en.wikipedia.org/wiki/List_of_Canadian_Jews. Среди них — один премьер-министр, несколько министров кабинета, многочисленные члены парламента, а также мэры Торонто, Ванкувера, Квебек-Сити, Галифакса и Эдмонтона.

100

Farrukh Saleem, “Why Are Jews So Powerful?,” Ibnmahadi’s Blog, January 12, 2009, http://ibnmahadi.wordpress.com/2009/01/12/why-are-the-jews-so-powerful-by-dr-farrukh-saleem-the-writer-is-a-pakistani-an-islamabad-based-freelance-columnist/.

101

Steven Silbiger, The Jewish Phenomenon: Seven Keys to the Enduring Wealth of a People (Atlanta: Longstreet, 2000), back cover.

102

Plinio Apuleyo Mendoza, Carlos Alberto Montaner and Alvaro Vargas Llosa, Guide to the Perfect Latin American Idiot (Lanham, MD: Madison Books, 2001).

103

Plinio Apuleyo Mendoza, Carlos Alberto Montaner and Alvaro Vargas Llosa, El Regreso del Idiota (Mexico City: Grijalbo Publisher, 2007).

104

Электронное письмо от Монтанера Харрисону, 7 июля 2008 г.

105

Max Weber, The Protestant Ethics and the Spirit of Capitalism (London and New York: Routledge, 2000), chap. 1, n. 5, pp. 188—189. [Вебер M. Избранные произведения. M.: Прогресс, 1990. С. 108.]

106

Silbiger, The Jewish Phenomenon, p. 121.

107

Jewish Virtual Library, “Jewish Population of the World, 2010,” www.jewish-virtuallibrary.org/jsource/Judaism/jewpop.html.

108

Любопытно, что в процентном выражении на первом месте по доле еврейского населения в общей численности населения страны стоит Уругвай с 0,53%.

109

www.liveincostarica.com.

110

Samuel Stone, La Dinastia de los Conquistadores (San José, Costa Rica: Editorial Universitaria Centroamérica, 1975), p. 71.

111

О Земюррэе см. также Lawrence Harrison, The Pan-American Dream (New York: Basic Books, 1997).

112

См. Gonzalo Trejos Chacon, Costa Rica Es Distinto en Hispano América (San José: Imprenta Trejos Hermanos, 1060).

113

http://en.wikipedia.org/wiki/Luis_Carvajal_y_de_la_Cueva.

114

Jewish Virtual Library, “Virtual Jewish History Tour/’ www.jewishvirtuallibrary.org/jsource/vjw/Mexico.html.

115

Everett Hagen, “The Entrepreneur as a Rebel Against Traditional Society,” Human Organization 19, 4 (Winter 1960), pp. 185—187.

116

Музей «Дом инквизиции» в Картахене, Колумбия, www.learnnc.org/lp/multimedia/2780. В статье “The Dawn of the Sephardic Revival,” www.ifmj.org, ребе Хаим Леви сообщает следующее: «История сефардских еврейских корней моей семьи начинается в Колумбии, в Медельине, где в конце XVI в. была основана колония евреев-сефардов из Испании, Голландии и Португалии».

117

Preston Е. James, “Expanding Frontiers of Settlement in Latin America,” Hispanic American Historical Review 21, 2 (May 1941), pp. 183—185.

118

Paul Johnson, A History of the Jews (New York: Harper &: Row, 1988), p. 24. [Джонсон П. История евреев. M.: Вече, 2007. С. 25.]

119

Ibid., р. 170. [Указ. соч. С. 141.]

120

Ibid., р. 177. [Указ. соч. С. 147.]

121

Ibid., р. 178. [Указ. соч. С. 147.]

122

Ibid., р. 283. [Указ. соч. С. 232-233.]

123

http://en.wikipesia.org/wiki/Heinrich_Heine.

124

В 2002 г. евреи составляли около 35% населения Бруклайна (http://en/ wikipedia.org/wiki/Brookline,_Massachusetts). По моим ощущениям, в 40-х и 50-х гг. прошлого века этот процент был еще выше.

125

Jewish Virtual Library, www.jewishvirtuallibrary.org.

126

Samuel Huntington, Who Are We? The Challenges to America’s National Identity (New York: Simon & Shuster, 2004), p. xvi. [Хантингтон С. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. М.: ACT, Транзиткнига, 2008. С. 16.]

127

Richard Hernstein and Charles Murray, Bell Curve: Intelligence and Class Structure in American Life (New York: Free Press, 1994).

128

См., например: William Saletan, “Jewgenics,” Slate, November 1,2007, www. slate.com/id/2177228/.

129

Paul Johnson, A History of Jews. [Джонсон П. Указ. соч. С. 472—474.]

130

Цит. по: J. Н. Hertz, ed., The Pentateuch and Haftorahs (London: Soncino Press, 1961), p. 196.

131

Joan Moore, Mexican Americans (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1971), цит. по: Lawrence Harrison, Who Prospers? (New York: Basic Books, 1992), p. 149. [Харрисон Л. Кто процветает? Как культурные ценности способствуют успеху в экономике и политике. М.: Новое издательство, 2008. С. 169.]

132

Silbiger, The Jewish Phenomenon, рр. 193—194.

133

Цит. по: Silbiger, The Jewish Phenomenon, p. 186. [Сорос Дж. Сорос о Соросе. Опережая перемены. М.: ИНФРА-М, 1996. С. 262—263.]

134

Тут на ум приходит кальвинистская доктрина «призвания», согласно которой люди помещаются на землю для того, чтобы они совершили что-нибудь к вящей славе Божьей. Можно вспомнить и мотивацию Эрика Лидделла на Олимпийских играх 1924 г.

135

Jim Lederman, “The Development of the Jews,” in Lawrence E. Harrison and Jerome Kagan (eds.), Developing Cultures: Essays on Cultural Change (New York: Routledge, 2006), pp. 157—175 passim.

136

Silbiger, The Jewish Phenomenon, p. 186.

137

www.google.com/search?client=safari&rls=en&q=Korea+is+more+Confucian+than+China&ie=UTF-8&oe=UTF-#q=Korea+is+more+Confucian+than+China &^l=en&client=safari&rls~en&prmd=imvns&ei=9WUdUOClJoXfOQHl7oCYC Q&start=10&sa=N&bav=on.2,or.r_gc.r_pw.r_qf.&fp!e74d00b0500d£2a74&biw=9 98&bih=1007 ILHYUNG LEE, UNIVERSITY OF MISSOURI-COLUMBIA

138

Ruth Benedict, The Chrysanthemum and the Sword (North Clarendon, VT: Charles E. Tuttle, 1954). [Бенедикт Р. Хризантема и меч. Модели японской культуры. М.: РОССПЭН, 2004.]

139

Всесторонний анализ роли конфуцианства во Вьетнаме см. в докладе Уильяма Рэтлиффа, подготовленном для конференции «Culture matters, Culture Changes», прошедшей во Флетчеровской школе права и дипломатии Университета Тафтса 24—26 октября 2008 г.: William Ratliff, “Confucianism and Development in Vietnam”.

140

The Navy Department Library, “The Religions of Vietnam,” April 1968, www. history.navy.mil/library/online/religions.htm#viet. Эмброуз Кинг и Майкл Бонд отмечают: «Хотя мы полностью отдаем себе отчет, что китайская культура отнюдь не является однородной системой, нам представляется, что конфуцианские ценности играли доминирующую роль в формировании характера и поведения китайцев». (Ambrose Y. С. King and Michael Н. Bond, “The Confucian Paradigm of Man: A Sociological View,” in Wen-Shing Tseng and David Y. H. Wu, eds., Chinese Culture and Mental Health (Orlando, Fla.: Academic Press, 1985), p. 29.)

141

Culture Matters, Culture Changes, сборник эссе, представленных на конференцию, прошедшую в 2008 г. в Университете Тафтса и посвященную Сэмюэлу Хантингтону. В настоящее время готовится к печати под моей редакцией.

142

Pham Duy Nghia, “Confucianism and the Conceprion of Law in Vietnam,” in John Gillespie and Pip Nicholson, eds., Asian Socialism & Legal Change: The Dynamics of Vietnamese and Chinese Reform (Canberra: Asian Pacific Press at the Australian National University, 2005), p. 86.

143

Конфуций был ключевым, однако далеко не единственным архитектором системы. Самым выдающимся среди его многочисленных последователей на протяжении веков был Мэн-цзы (латинизированная форма имени — Mencius), живший примерно на 200 лет позже.

144

Edwin О. Reischauer and John К. Fairbank, East Asia: The Great Tradition (Boston: Houghton Mifflin, 1960), p. 70.

145

Ibid., p. 30.

146

Ibid.,р. 28.

147

Roy Hofheinz, Jr., and Kent Calder, The Eastasia Edge (New York: Basic Books, 1982), p. 121.

148

Reischauer and Fairbank, East Asia, p. 74

149

Ibid., р. 72.

150

Lucian Pye, “Tiananmen and Chinese Political Culture — The Escalation of Confrontation from Moralizing to Revenge,” Current Asian Survey 30, 4 (April 1990), pp. 331-347.

151

Ibid.

152

Government Information Office, Republic of China (Taiwan), Tncome Distribution in Taiwan,” www.gio.gov.tw/info/taiwan-story/society/edown/table/ table-l.htm.

153

Экономические успехи Италии, Испании и Ирландии после Второй мировой войны также приводятся в качестве доказательства наличия фундаментальной ошибки в представлении Вебера о том, что католицизм предлагает систему ценностей, неблагоприятную для экономического динамизма. Читателям стоит припомнить, что во всех трех случаях — а также в случае провинции Квебек — «чудо» включало в себя настолько сильную секуляризацию, что в применении ко всем этим странам можно услышать термин «посткатолицизм».

154

Мах Weber, The Religion of China, pp. 33, 79, 76.

155

На это обращает внимание Малколм Гладуэлл — см. комментарий в конце этой главы.

156

Weber, The Religion of China, pp. 33, 79, 76. (Курсив мой. — Л. X.)

157

Ibid., р. 81. (Курсив мой. — Л. X.)

158

Edwin О. Reischauer and John К Fairbank, East Asia: The Modern Transformation (Boston: Houghton Mifflin, 1965), p. 80.

159

Weber, The Religion of China, p. 80.

160

Lucian Pye, Asian Power and Politics (Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 1985), p. 60.

161

Руе, Asian Power and Politics, p.160.

162

Edward S. Mason, Mahn Je Kim, Dwight H. Perkins, Kwang Suk Kim, and David C. Cole, The Economic and Social Modernization of the Republic of Korea (Cambridge, Mass., and London: Harvard University Press, 1980), pp. 284—285.

163

Из неопубликованной статьи 1987 г., представленной на конференции 2008 г. во Флетчеровской школе права и дипломатии: Ambrose Y. С. King, “The Transformation of Confucianism in the Post Confucian Era”.

164

Tu Weiming, “A Perspective on Confucian Democracy in Cultural China,” in Culture Matters, Culture Changes.

165

UN Food and Agriculture Organization, “Rice Paddy: Production,” www.fao.org/docrep/004/ad452e/ad452e0f.htm.

166

Michael Novak, The Catholic Ethics and the Spirit of Capitalism (New York: Free Press, 1993).

167

По оценкам Джона Николаса Мёрфи, 76,5% земли в Ирландии — т.е. 15,5 млн акров — пригодно для обработки, в то время как в Шотландии всего лишь 22,3% — 4,4 млн акров. См. John Nicolas Murphy, Ireland Industrial, Political and Social (New York: Longman, Green, 1870).

168

Сомнительно, чтобы в XVI в. кто-либо из служителей церкви мог считать, что женщины обладают равным достоинством с мужчинами. С другой стороны, подчеркивание важности образования распространялось не только на мужчин, но и на женщин.

169

Arthur Herman, How the Scots Invented the Modem World (New York: Three Puver Press, 2001), pp. 23, 25.

170

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (New York, Harper Perennial, 1969), p. 288. [Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 220-221.]

171

Max Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. (London and New York: HarperCollins Academic, 1992), p. 117. [Вебер M. Избранные произведения. M.: Прогресс, 1990. С. 152.]

172

Napoléon Roussel, Catholic and Protestant Nations Compared (Lenox, Mass.: Hard Press, 2007 [1854]), pp. 90-91.

173

Washington State University, Paul Brians, “The Enlightenment,” March 11, 1999, www.wsu.edu/~brians/hum_303/enlightenment.html.

174

http://www.newschool.edu/het/schools/scottish.htm.

175

General Register Office for Scotland, “Registrar General’s Review of Scotland’s Population 2004,” July 29, 2005, www.gro-scotland.gov.uk/press/news2005/registrar-generals-review-of-scotlands-population.html.

176

Wesley Johnston, “Settlement in Ireland,” www.wesleyjohnston.com/users/ireland/geography/settlement.html.

177

Oracle Education Foundation: ThinkQuest, “Immigration: The Journey to America,” http://library.thinkquest.org/20619/Irish.html.

178

Dick Spring, “Ireland as the Celtic Tiger: Howr Did It Happen?” in LawTence Harrison and Peter Berger, eds., Developing Cultures: Case Studies (New York and London: Routledge, 2006), pp. 419—424.

179

Nikolas Gvosdev, “Reimagining the Orthodox Tradition: Nurturing Democratic Values in Orthodox Christian Civilization,” in Lawrence Harrison and Jerome Kagan, eds., The Developing Cultures: Essays on Cultural Change (New York: Routledge, 2006), pp. 195—208.

180

В статье «Гражданская культура» («Civic Culture») в журнале Scientific American (June 2004) Роджер Дойл пишет: «Политологи Том У. Райс из Университета штата Айова и Ян Л. Фельдман из Университета штата Вермонт измерили уровень гражданской культуры среди групп потомков иммигрантов в США различного происхождения. Они обнаружили, что американцы скандинавского и британского происхождения обладают самым высоким уровнем гражданской культуры».

181

Dag Blanck and Thorleiff Pettersson, “Strong Governance and Civic Participation,” in Lawrence Harrison and Peter Berger, eds., Developing Cultures: Case Studies, pp. 483—498.

182

Ibid., p. 489.

183

Цит. по: ibid., р. 9.

184

Samuel Huntington, Who Are We? The Challenges to America's National Identity (New York: Simon and Schuster, 2004), p. 59. [Хантингтон С. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. М.: ACT, 2008. С. 104.]

185

Ibid., р. 75.

186

Gunnar Myrdal, An American Dilemma (New York: Harper, 1944), Vol. 1, p. 495. [Цит. по: Хантингтон С. Указ соч. С. 116.]

187

Huntington, Who Are We?, p. 71. [Хантингтон С. Указ. соч. С. 122.]

188

Ibid., pp. 68—69. [Там же. С. 118.]

189

Ibid., р. 79. [Там же. С. 132-133.]

190

Robert Woodberry, National University of Singapore, “The Missionary Roots of Liberal Democracy,” American Political Science Review, May 2012, pp. 244—274, passim.

191

Steven L. Pease, The Golden Age of Jewish Achievement (Sonoma, Calif.: Deucalion, 2009).

192

François Depons, Viaje a la Parte Oriental de la Tierra Firme en la America Meridional (Caracas: Central Bank of Venezuela, 1960).

193

Ibid., p. 84.

194

Ibid., p. 85.

195

Ibid., p. 105.

196

http://en.wikipedia.org/wiki/Basque_people.

197

Ibid.

198

Arnold J. Bauer, Chilean Rural Society (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1975), pp. 6, 24.

199

Ibid.

200

Создание этой рабочей группы было крупным шагом в реализации Меморандума о действиях в сфере национальной безопасности (National Security Action Memorandum), принятого в начале правления администрации Дж. Ф. Кеннеди, который утверждал помощь военных гражданским властям и населению в качестве одного из направлений американской политики. Для меня одним из последствий участия в группе стал переход в мае 1962 г. из аппарата Министерства обороны в Агентство по международному развитию.

201

David Hojman, “Economie Development and the Evolution of National Culture: The Case of Chile,” in Lawrence Harrison and Peter Berger, eds., Developing Cultures: Case Studies (New York and London: Routledge, 2006), p. 281.

202

Ibid., p. 271.

203

The Basque Museum and Cultural Center, http://www.basquemuseum.com/content/Echevarria_Ramon.

204

Kikim Media, “Company History”, www.kikim.com/xml/aboutUsCompanyHistory.php.

205

Edward Banfield, The Moral Basis of a Backward Society (New7 York: Free Press, 1958), p. 17.

206

См., например, Park Romney, The Apostasy of a High Priest (West Conshohocken, Pa.: Infinity Publishing); Парк Ромни — троюродный брат Митта Ромни.

207

Тема о крещении умерших евреев очень забавно обыграна Стивеном Кольбером в одном из разделов выпуска сатирической передачи «Отчет Кольбера» (The Colbert Report) за 23 февраля 2013 г., озаглавленном «Посмертное мормонское крещение» (“Posthumous Mormon Baptism”): www.colbert-nation.com/the-colbert-report-videos/409086/february-23-2012/posthumous-mormon-baptism

208

All About Mormons, “Famous Mormons,” www.allaboutmormons.com/fa- mous._mormons.php.

209

The Central Liberal Truth, p. 53. [Харрисон Л. Главная истина либерализма С. 69.]

210

The Church of Jesus Christ of the Latter-Days Saints, “The Family: A Proclamation to the World,” September 23, 1995, www.lds.org/ensign/1995/ll/the- family-a-proclamation-to-the-world. [Церковь Иисуса Христа Святых последних дней, «Семья. Воззвание к миру». 23 сентября 1995 г. https://www.lds.org/topics/family-proclamation?lang=rus.]

211

Islamic Insights, Sumayya Kassamali, “Why Canada Doesn’t Need an Islamic Art Museum,” June 8, 2010, www.Islamicinsights.com/news/opinion/why-canada-doesn-t-need-an-islamic-art-museum.html.

212

Stephen Pinker, The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined (New York: Viking Adult, 2011), pp. 363-364.

213

Bernardo Vega, “We Got Bad Marks in Davos,” in the 2010—2011 Global Index of Competitiveness. Unpublished, n.d.

214

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (London: David Campbell Publishers/Everyman’s Library, 1994), pp. 322—323. [Токвиль А. de. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 233.]

215

Thomas Friedman, “Facebook Meets Brick-and-Mortar Politics,” New York Times, June 10, 2012. www.nytimes.com/2012/06/10/opinion/sunday/fried-man-facebook-meets-brick-and-mortar-politics.html?_r=0.

216

UN Development Program and Arab Fund for Economic and Social Development, Arab Human Development Report 2002 (New York: UNDP, 2002), p. 8.

217

Carlos Rangel, The Latin Americans: Their Love-Hate Relationship with the United States (New Brunswick, N.J.: Transaction, 1987), p. 182.

218

Выдержка из речи, произнесенной в Буэнос-Айресе на факультете права и социальных наук.

219

Цит. по: Daniel Miller, “Protestantism and Radicalism in Mexico from the 1860s to the 1930s,” www.calvin.edu/henry/research/symposiumpapers/Symp08Dmiller.pdf.

220

Rangel, The Latin Americans, p. 67.

221

Magnus Blomström and Patricio Meller, eds., Diverging Paths (Washington, D.C.: Inter-American Development Bank, 1991).

222

Объяснение демократической эволюции Коста-Рики см. в Lawrence Е. Harrison, Underdevelopment Is a State of Mind — The Latin American Case (Lanham, Md., and London: Center for International Affairs, Harvard University, and University Press of America, 1985), chap. 3.

223

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (London: David Campbell Publishers/Everyman’s Library, 1994), pp. 320. [Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 232.]

224

Charles de Secondat, Baron de Montesquieu, The Spirit of the Laws (Cambridge, UK, and New York: Cambridge University Press, 1989). [Монтескье Ш.Л. О духе законов. M.: Мысль, 1999.]

225

Ellsworth Huntington, Civilization and Climate (New Heaven, Comm.: Yale University Press, 1915). Более современную аргументацию по поводу влияния климата на культуру см. в Thomas Sowell, Race and Culture: A World View (New York: Basic Books, 1994).

226

Lucian Pye with Mary Pye, Asian Power and Politics: The Cultural Dimensions of Authority (Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 1985), p. 4.

227

Keith Rosenn, “Federalism in the Americas in Comparative Perspective,” Inter-American Law Review 26, 1 (Fall 1994).

228

Gunnar Myrdal, An American Dilemma (New York: Harper, 1944), chap. 18.

229

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (London: David Campbell Publishers/Everyman’s Library, 1994), pp. 300. [Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 220—221.] Токвиль также прозорливо приходит к заключению, что секуляризация католических обществ сделает их более восприимчивыми к демократии (р. 301 [С. 221]).

230

Ibid., рр. 322-323. [Там же. С. 233.]

231

Ibid., р. 299. [Там же. С. 220.]

232

Ibid., рр. 320, 231-232. [Там же. С. 231-232, 180.]

233

Max Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. (London and New York: Routledge, 2000), p. 117. [Вебер M. Избранные произведения. M.: Прогресс, 1990. С. 152.]

234

Роузенн рассказал мне об этом случае в личной беседе в его офисе в октябре 1995 г.

235

David Martin, “Evangelical Expansion and ‘Progressive Values’ in the Developing World,” in Harrison and Kagan, eds., Developing Cultures: Essays on Cultural Change, Vol. I collection of essays, pp. 117—136.

236

Ibid., р. 11

237

Tocqueville, Democracy in America, pp. 300—301. [Токвиль. Демократия в Америке. С. 221.]

238

Michael Novak, The Catholic Ethics and the Spirit of Capitalism (New York: Free Press, 1993).

239

“Contradictions,” The Economist (April 12, 2003), p. 48.

240

Marlise Simons, “Spain Is Seeking to integrate Growing Muslim Population,” New York Times, October, 24, 2004.

241

World Bank Organization, “2007 World Development Indicators: Distribution of Income or Consumption,” http://siteresources.worldbank.org/DATASTATISTICS/Resources/table2_7.pdf.

242

United Nations Development Programme, “International Homicides per 100,000 People, 2000—2004: Ranked Lowest to Highest,” wmv.photius.com/ rankings/murder_rate_of_countries_2000-2004.html.

243

http://en.wikipedia.org/wiki/Catholic_sexual_abuse_scandal_in_Latin_America.

244

www.nytimes.con/2012/06/06/world/americas/paraguay-president-acknowledges-fathering-second-child-as-bishop.html.

245

Henry McDonald, “‘Endemic’ Rape and Abuse of Irish Children in Catholic Care,” The Guardian, May 20, 2009, http://www.theguardian.com/world/2009/may/20/irish-catholic-schools-child-abuse-claims.

246

Dance with Shadows, “Amen — Autobiography of a Nun, by Sister Jesme, Alleges Sexual Abuse and Corruption in Kerala’s Catholic Church,” February 20, 2009, www.dancewithshadows.com/politics/amen-autobiography-od-a-nun-sister-jesme/.

247

Margaret A. Farley, Just Love: A Framework for Christian Sexual Ethics (New York and London: Continuum Books, 2006). По состоянию на 10 июня 2012 г. книга занимала 67-е место в рейтинге Amazon Books.

248

Sharon Otterman, “For New York Archdiocese’s One New Priest, a Lonely Distinction,” New York Times, June 12, 2012, http://www.nytimes.com/2012/06/13/nyregion/patric-darcy-is-ny-archdioceses-only-new-priest.html?pagewanted=all.

249

Charles Murray, Coming Apart: The State of White America (New York: Crown Publishing, 2012).

250

Steven Ceasar, “Hispanic Population Tops 50 Million in US.,” Los Angeles Times, March 24, 2011, http://articles.latimes.com/2011/mar/24/nation/la-na-census-hispanic-20110325. Я использовал в своей работе другую проектировку Бюро переписей, согласно которой в 2050 г. доля выходцев из испаноязычных стран в нашем населении составит 24,4%. Поэтому 16 июня 2011 г. я позвонил в Бюро переписей, и мне сообщили, что «текущая» проектировка — именно та, о которой сообщает «Los Angeles Times».

251

The Daily Howler; “The Three Americas,” October 4, 2010, www.dailyhowler.com/dhl00410.shtml.