Book: Ш-ш-а...



Ш-ш-а...

Пол А. Тот

Ш-ш-а…

Благодарность следует…

1

Сижу в баре Рея накануне Нового года. Вижу в зеркале за винными бутылками лохматые волосы, каплевидную проволочную оправу очков, вязаный свитер – не слишком симпатичная картина. Решаю сменить стиль. Предупреждаю себя: сейчас главное – стиль. Даже думаю сменить фамилию на Рей Стиль. По-моему, неплохо звучит. Настоящий отпад.

Я впервые зашел в это самое заведение, потому что хозяина зовут Рей, как меня. Решил, сгодится для знакомства. Какая-нибудь горячая девчонка спросит: «Сладенький, как тебя звать?» Я скажу: «Рей, точно так, как хозяина бара, того самого, где мы сидим». Она шлепнет по стойке ладошками и покатится со смеху.

Начинаю быстрей выпивать. Вскоре бар засветился оранжевым, красным, розовым светом, все кругом замелькало, бутылки шипят. И мозги заработали на сверхскоростях. Я как бы закружился. Сижу усмехаюсь, с ухмылкой оглядываюсь на людей, наверное, немножечко говорю сам с собой, вновь смеюсь, усмехаюсь.

Вскоре бармен схватил меня за руку.

– Эй. Давай уходи, белый мальчик. Проваливай отсюда.

– Ладно, ладно, – сказал я, думая: «Ну, папаша, надо было б тебе глаз выдавить».

Вывалился из дверей, закостылял по улице, словно с бильярдными шарами в заднице, по городу, похожему на рисованный комикс. Мимо со свистом несутся машины. Ветер до костей продувает. Я в кожаных штанах, но, господи помилуй, замерз насмерть. Меня уже зовут Рей Лёд.

Дома представляется, будто со мной в постели три-четыре женщины. Слышен запах духов, слышно, как они бормочут: «Рей, ох, Рей…» Я провалился в сон с широченной улыбкой, а звезды подмигивали и распевали: «Ох, Рей… ох, Рей… ох, Рей!»


На другой день с важным видом шагаю мимо магазинов, в витринах подпрыгивает и кривится мое отражение. Кое-куда заскакиваю – буме, – вижу цены, уже думаю, что это невозможно, просто не может быть. Никогда. Солнце чиркнуло чертовой спичкой, подпалило мой сон, теперь он догорает.

Плачу шестьсот долларов в месяц за жилье в своем районе, не в таком уж хорошем, однако бывает и хуже. Может быть, с тараканами проживешь на двести пятьдесят. Тут я все понял. Одежда на теле – единственное укрытие, которое на самом деле имеет значение. Отныне она и послужит мне крышей. Если срезать квартирную плату, прикупить на сбереженные деньги шмоток, какая-нибудь горячая девчонка скажет: «Пошли к тебе», а я просто отвечу: «Давай лучше к тебе».

Позже в тот самый день еду к востоку в автобусе. Кругом главным образом чернокожие. Глядя на меня, кое-кто думает, будто я считаю себя лучше всех, но Рей Стиль не считает себя лучше любого другого.

Выйдя из автобуса, первым делом вижу черного мальчишку, который ткнул в меня пальцем и сказал приятелю:

– Погляди на огромную обезьянью башку распроклятого сукина сына!

Оба расхохотались.

Я оглянулся, миролюбиво махнул им рукой, и они покатились на роликах по тротуару, хохоча еще громче. Не поняв шутки, я пошел дальше.

Зная, что с легкостью найду жилье, не трудился просматривать объявления. Приблизительно через полтора часа нашел маленький домик, квадратный, двухэтажный, оранжевый с глазами – окнами, ртом – дверью. Интересно, всего в полумиле от бара Рея – удобно. Как бы в подтверждение некий тип запирает парадное, держа в руках полную связку ключей.

– Эй, вы домохозяин?

Он оглянулся, вытащил изо рта сигару и переспросил:

– А?

– Вы хозяин дома?

– Угу. А что?

– На табличке сказано, квартиры сдаются.

Он взглянул на табличку.

– Не знаю, старина. Ты работаешь?

– Конечно работаю. К тому же отец оставил кучу денег. Они в банк поступают. Ежемесячно получаю определенную сумму.

– Где работаешь? Я должен знать, что рента будет своевременно приходить каждый месяц.

– Ну, сейчас, допустим, нигде не работаю, но, как я говорил…

– Не знаю, – покачал он головой. – Есть доказательства насчет банковских денег?

– Конечно. – Я вытащил из заднего кармана чековую книжку, протянул ему. – Немножечко растрепалась, потому что я…

Он пролистал ее, посмотрел на меня, еще раз пролистал.

– Твой папаша богач или что?

– Никакой не богач. Заключил тонну страховок – я хочу сказать, почти тонну, – когда я был еще маленький, а потом ничего ему не осталось, как взять да умереть.

– Господи Иисусе. Ну, не знаю, старик. Как-то ты говоришь странновато. С тобой все в порядке?

– Что значит говорю странновато?

– Как в мультфильме, в комиксе, что-то вроде того.

– Такой уж у меня стиль.

Он со вздохом подбоченился.

– Ну ладно, покажу квартиру. Хоть не в самом лучшем виде.

Он открыл дверь. Мы стали подниматься по длинному лестничному пролету зеленовато-желтого цвета.

– Не потянешь на жилье получше?

– Я получаю деньги раз в месяц, и составил новый бюджет.

Он открыл дверь. Действительно, не лучший вариант. В стенах дыры с кулак и обои отваливаются. Я огляделся, в основном в поисках насекомых. Не люблю насекомых.

– Как насчет насекомых? – поинтересовался я.

– Нету никаких насекомых. Во всяком случае, никто еще не жаловался. Я все кругом опрыскиваю дважды в год. Если тебя это волнует, не будет никаких проблем.

Понятно, надо было поразмыслить, действовать умно, осторожно прояснить вопрос, но я просто сказал:

– Хорошо.

Он помолчал, как бы собираясь подумать, хотя на самом деле думал, судя по бровям. Наконец, сказал:

– Ладно. Приходи завтра в десять утра. Подпишем договор об аренде, заплатишь двести долларов за первый месяц и еще две сотни положишь на депозит. Тогда дам ключи.


Смеркается. Я расплатился с хозяином, задолжав двадцать долларов, – он согласился обождать до завтра. Не придумав, как привезти мебель из старой квартиры, решил ее просто там и оставить. Так или иначе, ничего особенного. Я еще не отличался хорошим вкусом, покупая те самые вещи.

Смотрю в окно в ожидании вечера, стараюсь почуять дух дома. Принес несколько ящиков и коробок, найденных на улице, сижу на одном таком ящике. Довольно удобно. Купил по дороге надувной матрас. Можно залить в него воду, получить водяную постель, хоть воздушная, на мой взгляд, не хуже.

Денег, сэкономленных на квартирной плате за следующий месяц, хватило на новую одежду. Она лежит на матрасе. Штаны, в которых смешались цвета светофора; скользкая, как рыба, зеленая рубашка; ремень, плотно обхватывающий талию и свисающий по ноге, плюс большие золотые часы, которые обошлись в целых полторы сотни долларов. Во всем этом я смахиваю на танцовщика из какого-то шоу. Вижу, как машу руками, взбрыкиваю ногами и прочее. Машу руками, будто меня вообще ничего не волнует.

Переодевшись в новую одежду, порву с привычным образом жизни. Воображаю, как иду по улицам к старику Рею. Сижу спокойно, хладнокровно, просто дожидаюсь, когда подгребут девочки, чуя мои вибрации. Слышу сбившихся в углах людей, которые друг с другом переглядываются и шепчут: «Что за черт!»

Смотрю на секундную стрелку на своих часах. Черточки, отмечающие секунды, расходятся все шире и шире, словно день хватает ночь за руку, дергает и говорит: «Ну-ка, тащи сюда свою задницу». Взглянул в окно, где солнце одерживает победу дюйм за дюймом, сонно заявляя: «Устало я вам светить, жалкие сукины дети. Включайте свет, будьте вы прокляты».

Наконец, стемнело, я оделся в новую одежду, как бы скользнул в нее, стараясь, чтобы пока швы и складки особо меня не касались. Вышел в дверь, пустился вниз по улице. Тут, скажу я вам правду, случилось очередное событие. Я увидел нечто такое же настоящее, как я сам, Рей. Действительно увидел.

Вижу, как улица стала вдруг разноцветной. Дома словно показывают по телевизору, все вокруг потеряло объем. То есть как бы стало плоским, хотя я по – прежнему иду через него.

Навстречу компания чернокожих парней. Я не испугался – вид у них вполне дружелюбный. Некоторых даже узнал, по крайней мере, кажется, точно таких раньше видел по телевизору. Под кличками Красноперый, Смехунчик и Бешеный Гарольд плюс какой-то радостный жирный сукин сын, не помню, из какого шоу.

Они как бы позволили мне прошмыгнуть мимо них, и тут я на секунду, как раз когда они проходили, взглянул на себя. Все тот же я, Рей, только окружающий мир кружится вокруг меня, сияя триллионами диких красок. Потом осмотрелся вокруг, и все сразу стало нормальным, как было. Парни повернулись, приняв совсем иной вид. Абсолютно другие люди. Стоявший посередине спросил:

– Тебе чего-нибудь надо?

А я, черт возьми, не ответил ни слова. Шел себе, думая: Рей, Рей, что ж это за хреновина, мать твою?

Минуточку постоял, оглядываясь по сторонам, не знаю, может быть, в ожидании, что подкатит какой-нибудь чертов автобус из комикса или мультфильма. Не дождался.

Снова направился к бару, хоть уже не балдел от собственной одежды. Сияние угасло. Вижу, люди на меня глазеют, только сейчас это мне не совсем нравится. Знаю, что улыбаются, не смеются, глядя на меня, и все-таки.

Вскоре чуточку лучше себя почувствовал. Решил, что вполне можно забыть о случившемся и немножечко промочить горло. Бар совсем рядом, но нельзя туда входить в дурном настроении после всех своих тяжких трудов.

Подходя, заметил вокруг торчавшей на крыше вывески рождественские огни, не имевшие ни малейшего смысла, и минуту смотрел на них. Они как бы отражали мою рубашку, возможно, с ней переговаривались. Такой уж особенный вечер. Национальный День Ярких Красок.

Я распахнул настежь дверь и неожиданно увидел всех, то есть каждого, кто хоть раз побывал в заведении. Набито битком, над стойкой висит транспарант с надписью: «Боже, боже, смотрите, кому стукнуло сорок!» – и с наклеенной большой фотографией другого Рея.

Надо признать, я слегка пописал кипятком. Как бы каждый старается украсть мой праздник. Многого не прошу, но, сменив стиль, естественно, ждешь, что на это обратят внимание, скажут, к примеру: «Да ведь это совсем новый Рей, совсем новый, с иголочки!» – или что-нибудь вроде того. Вдобавок кругом мои ближайшие друзья, и у каждого каждый год день рождения, а подобное обновление случается только раз, или, может быть, два раза в жизни. Я имею в виду, можно каждый год менять стиль, но со временем смена стиля становится стилем. Из этой колеи не выбраться.

С трудом протиснулся в толпе, заказал чай со льдом «Лонг-Айленд». Добравшись до стойки бара, увидел, что Рей нынче не смешивает напитки. Нашел себе на замену девчонку. А сам просто стоит позади, попивает. Бросил мне:

– Господи боже мой, снова ты.

Поэтому я заказал четыре «Лонг-Айленда», просто чтобы ему показать, что Рей Стиль навсегда останется в городе.

Дождавшись напитков, принял решение не трогаться с места. Плевать, что загораживаю кому-то дорогу. В любом случае как донести куда-то четыре стакана? Сделал добрый долгий глоток, проследил, как прошел. И он быстро подействовал. Второй стакан полностью изменил настроение, и я себя почувствовал лучше всех прочих присутствующих в заведении. Может, никто еще не заметил, видя меня в новом виде, куда я иду, ну и ладно. Я сам знаю, и все уяснят, как только перестанут уделять внимание очередному дурацкому дню рождения другого Рея. Поэтому просто сижу, глядя на ту самую девчонку, гадая, откуда она вообще знает, как смешивать напитки, то и дело листая справочник. Идиот. Не мог нанять кого – то другого, кто хотя бы умеет…

– Что ты сейчас сказал, дурак, сукин сын? – рявкнул Рей, прервав мои раздумья, что не очень мне понравилось.

– Ничего не сказал. Сижу пью, вот и все.

– Эта девчонка моя жена, – ткнул он в нее пальцем.

– Тебе лучше знать. Я ничего не говорю.

– Повезло тебе, что у нас полно народу, не протиснешься. В следующий раз я тебя вышибу, и тот раз будет последним. Держи при себе свои дурацкие мысли.

Как объяснить, что было, чего не было? Весь план идет насмарку. Никто меня тут даже не видит. Надо вернуться домой, завтра снова попробовать.

Только надо и выпивку выпить; раз заказана, можно и выпить. Два последних стакана шли дольше. Я подавился, выкашлял обратно. Выпил, глядя в потолок. Обождал, пока жидкость прокатится вниз, и легонько встряхнул головой. Показалось, будто я на сцене, а все остальные внизу, голова освещается рампой, мозг полон света. Возможно, и кожа теперь золотая. Разрежь меня – посыплются алмазы. Возьмите один на память домой, а потом проглотите, чтоб частичка меня сверкала внутри вас.

В конце последнего стакана высокий парень, вдвое выше меня, стоящего на плечах у других, наткнулся на мой локоть. Я взглянул на него снизу вверх. Я вовсе не дурак – хотел извиниться, а он расхохотался.

– Что же это у нас тут такое?

– Джимми, – сказал Рей из-за стойки, – парень немножечко чокнутый. Можешь делать с ним что хочешь.

– Кто ты, духовный брат? – спросил Джимми.

– Меня зовут Рей.

– Рок-звезда?

– Меня зовут Рей.

– Ты стоишь у меня на дороге, Рей.

– Ну, могу…

– Слушай, Рей… – Он схватил меня за локоть, склонился своими зубами к моим глазам и спросил: – Как же ты этот стиль называешь?

– Рей Стиль.

– Ну и ладушки. – Взял меня под мышки, высоко поднял в воздух, посадил на стойку бара. Встал передо мной в притихшем заведении, касаясь обратной стороной лодыжек носков моих туфель. Послышался хохот другого Рея, а его девчонка-жена постоянно шипела: «Ш-ш-ш, ш-ш-а», как будто за меня стыдилась.

– Эй, вы! – крикнул Джимми, обращаясь к присутствующим. – Все смотрите, вот что называется Рей Стиль!

Присутствующие зааплодировали.

– Смотрите, как портной поработал, как сливаются цвета, словно машина врезалась в хвост автобуса. Очень красиво, правда?

Люди начали пробиваться вперед, стараясь хорошенько взглянуть.

– Этого парня зовут Рей. Забавно, правда? Точно так же, как бармена. Раскланяйся, Рей.

Что делать? Я взобрался, встал на стойку, слыша, как другой Рей что-то сказал, а Джимми пробормотал в ответ:

– Все в порядке. Смотри.

Тут я сделал поклон. Как и было задумано.

– Наверняка рок-звезда, правда? – крикнул Джимми.

Толпа завопила, заухала: «Рок-звезда, рок-звезда». Все собрались перед стойкой бара, которая лентой убегала от меня. Я смотрю на них, вижу каждого. Рей толкнул меня в спину:

– Ну-ка, слезь с моей стойки, мать твою.

Я пошатнулся и упал подстреленной птицей. Вытянул руки, попал в тысячи рук, сложившихся в одну огромную, которая подхватила меня, удержала. Потом разжалась, я выпал из ладони. Последнее, что помню, как терзали и рвали мои рукава и штаны.

Выпивка доконала меня. Скольжу в тумане меж людьми. Стараюсь разглядеть лица. На них играют прекрасные улыбки. Я устроил им самый радостный вечер в году. Всех знаю: других рок-звезд и звезд рэпа, чернокожих девушек с алыми волосами, миро – вых знаменитостей – комиков, шейхов, – все меня окружают с билетами, рвут, терзают, стараются заполучить кусочек Рея. Давайте, говорю я, расхватывайте Рея. Вы это заслужили.

Почти голый нырнул к полу, люди расступились, освобождая чуточку места. Через секунду я плашмя лежал на полу, кинозвезда задрала юбку, уселась на меня, закричав во все горло:

– Никогда еще такого не делала с рок-звездой! Лежу и сам себе не верю. Слишком уж хорошо, так просто не бывает. Кто-то ее с меня сдернул, захлопали пробки шампанского, все захохотали, и я захохотал, крутя головой. Слышу звон бокалов и все хохочу, люди через меня перешагивают, а я думаю: вот это день! Самый лучший, какой может выпасть пар – ню на долю. Лежу и говорю:

– Всем спасибо. Спасибо, доброй ночи.



2

Адская ночь. Моя задница припаркована, как старый «шевроле», в переулке за баром Рея. Должно быть, поклонники взгромоздили меня на кучу коробок, что вполне разумно. Тем не менее я размыт, затуманен. Как только над головой проносятся птицы, в глаза солнце бьет. В ослепительном свете видятся картины, неотвязные лица. Ночь за пару секунд хлынула сквозь меня и исчезла. Голова превратилась в клубок сладкой сахарной ваты на деревянной палочке шеи, тело какой-то мальчишка гоняет по цирковой арене, размахивая руками, тыча пальцами, хохоча и покрикивая на клоунов и акробатов.

В утренней солнечной дымке является Джимми, сияя, как пенни с изображением Линкольна. Могу поклясться, что ростом он в девять футов, стоит надо мной, подбоченившись и посасывая зубочистку.

– Что теперь будешь делать, Рей Стиль? – спросил он.

– В каком смысле?

– Что дальше будет, черт побери, Рей Стиль?

– Нет, моя настоящая фамилия…

– Отныне и навеки ты Рей Стиль. Только на этом история не кончается, Рей.

– Просто хочу вернуться домой.

– В сортирную дыру? Представляю себе. За каким дьяволом ты туда так торопишься?

Я попытался подняться, коробки обрушились. Теперь он вырос до десяти футов.

– Знаю, о чем думаешь, – сказал Джимми. – Гадаешь: «Чем Джимми так дьявольски от меня отличается?» Правда? Гадаешь: «Почему я сижу на проклятых коробках, а старичок Джимми смахивает на вице-президента Соединенных Штатов?» Так?

– Мелькнула такая мысль.

– Разница между мной и тобой, Рей, – это разница между большим и маленьким «я». Понимаешь, о чем речь? Каким бы твое «я» ни было, в тебя его кто-то вложил. А все, что есть в «Я» Джимми, Джимми туда сам вложил. Поэтому я тут стою и смотрю сверху вниз на тебя.

– Да ведь ты же назвал меня Реем Стилем. Ты меня назвал рок-звездой.

– Угу, было дело вечером. А теперь посмотри на себя.

– Ну и что же мне делать?

Он постоял минуту, пылая как спичка. Голова запрокинулась. В пылу я увидел, что он смеется. Потом вытащил изо рта зубочистку, отшвырнул на сто миль в переулок. Перестал улыбаться. Взглянул на меня и сказал:

– Слышал когда-нибудь про Шарашку? Это такое секретное предприятие, где изготовляют жаргон для всей распроклятой страны. Звезды рэпа работают день и ночь, выдумывают всякое дерьмо. Что услышишь на улицах – все из Шарашки. Одно приживается, другое нет. То, что приживается, разносится по Соединенным Штатам, как холодный воздух из Канады.

– Ну а я тут при чем?

Над головой снова порхнули птицы. Я закрыл глаза, и на жарко – красном фоне по – прежнему видел силуэт Джонни с запрокинутой головой и отброшенную зубочистку, горевшую в воздухе, как шутиха из фейерверка.

– В Шарашке сроду не было белого парня вроде тебя. А если появится? Если ты будешь первым белым мальчиком, работающим в Шарашке? Старик, это уже кое-что. – Его очертания начали таять в красном свете. – Вот что я тебе скажу, Рей Стиль. Замолвлю за тебя словечко. Одна проблема: ты сам ее должен найти.

– Если ты знаешь, что она существует, то почему не знаешь, где именно?

– По-твоему, я похож на какого-нибудь долбаного поэта? Знаком кое с кем из ребят, которые там ишачат, только они не могут разгуливать и рассказывать каждому на планете, где находится эта чертова фабрика. Иначе туда начнет соваться каждый белый придурок в стране. Что тогда тебе останется? Поэтому просто ищи ее сам. Хотя она может быть где угодно. Ну, теперь мне надо убираться отсюда ко всем чертям. Тебе тоже советую. Иди домой, помойся, почистись и выходи на улицу.

Он протянул руку. Я дотянулся своей пятерней, но он со смехом отдернул ладонь.

– Скажи, что тебя прислал Джимми.

И я пошел домой, где хозяин стоял, как директор средней школы. Покачал головой, пробормотал:

– Не знаю, и знать не желаю.

Ну и на здоровье, подумал я. Почему тебе взбрело в голову, будто меня волнует, чего ты не желаешь знать, мать твою?


Вечер. Пора искать Шарашку. Я содрал с глаз веки, как шкурку с бананов, заметив тех самых болванов-мальчишек с автобусной остановки. Опустил глаза, подумал: исчезни, Рей Невидимка! – но они меня все-таки углядели.

– Эй, старик, помнишь жалкого сукина сына?

Я развернулся, направился в другую сторону.

– Эй, старик, чего когти рвешь? Сюда греби.

Я поскакал кроликом. Они со смехом затопали следом. Послышалось, как бег перешел на шаг.

Вскоре доносилось только хриплое дыхание.

– Чертовы сигареты, – просипел один мальчишка.

Другой сказал:

– Ладно, беги, обезьянья башка, мы с тобой все равно еще встретимся.

Голоса полетели по улице, растаяли в воздухе.

Проблема в том, что я забежал в один из кварталов, сплошь заколоченных досками, где даже никто не почешется зажигать фонари и распоследняя бродячая кошка представляет опасность.

Присел у первого попавшегося на глаза освещенного подъезда. Белый свет сияет в выбитых стеклах. Пока старался отдышаться, на меня вдруг наткнулся старик с магазинной тележкой с покупками, в натянутой на уши шляпе, из-под которой торчали туго скрученные проволочные волосы, готовые устроить короткое замыкание.

– Эй, Чарли? – сказал он.

– А?

– А? Чарли? Ахххххххххххх. Кто это тут? Чарли? Благослови тебя Бог, Чарли. Благослови Бог всех и каждого.

– Эй, старик, про Шарашку когда-нибудь слышал?

– Ха-ха. Про Шарашку? Чарли? Боже, ничего не вижу, так нагрузился.

– Слышал когда-нибудь про Шарашку?

Он закашлялся, кивнул на тележку:

– Я тут сам шарашусь. Что Бог подаст.

– Я имею в виду предприятие… фабрику… лабораторию, которую называют Шарашкой.

– А, ну да. Угу-угу. Знаю… Чарли? Ахххххххххххх. Угу. Сюда иди. Там есть все, что надо человеку. – И покатил тележку по улице.

Господи, думаю я, легче легкого.

– Угу-угу. Чарли? Да, черт побери. Мы были в парке в начале бейсбольного матча. Старушка Бетти. Проклятый холодильник сломался. Чарли? Ахххххххххххх. Сукин сын боксер. Ты веришь в Иисуса? С виду хороший мальчик. Лучше поверь. Ахххххххххххх. Шарашка вон там. Псалмы. Аминь. Я там долго жил. В Шарашке, угу. Божье заведение, точно.

Он шагал, бормотал, а я двигался следом, притворяясь, будто понимаю, о чем идет речь. Начинаю представлять, что будет, когда Рей Стиль станет первым белым парнем, работающим в Шарашке. Точно буду звездой, даже знаменитее, чем вчера вечером. Уже вижу, как мэр вручает мне ключ от города, большой золотой сверкающий ключ. Президент объявляет Национальный День Рея Стиля. Мне все должны отдавать честь. Если вам повезет, то я блесну жетоном, врученным шерифом. Вы подмигнете, протянете пять, а я отдерну руку в последний момент точно так же, как Джимми. Иду, иду не оглядываясь, ни разу не оглянувшись назад.

Только одна проблема. Мы стоим перед огромным зданием с бронзовой дверью. Оно кажется знакомым, да никак не могу припомнить, что это такое. Проблема же вот в чем. Я видел, как отсюда время от времени, главным образом по воскресеньям, хотя и в другие дни тоже, выходят в черных толпах белые люди. Значит, если Джимми говорил правду, это не Шарашка.

– Мне послышалось, вы сказали, это и есть чертова Шарашка?

– Самая настоящая, Чарли.

– Но туда белые люди заходят. В Шарашке не должно быть белых.

– Аминь всем, даже Черноглазой Бетти. Аххххххххххх. Мир исчезает!

Он покатил тележку, оставив меня перед зданием. Сумасшедший, и все.

Хуже того, я стою, неизвестно зачем, черт возьми, за пять миль от центра города, откуда теперь надо искать дорогу домой. При каждом повороте за угол кажется, будто кто-то в тот же самый момент полностью перерисовывает карту, а я как бы иду по предварительным наброскам. Поклянусь, через пару часов уже видел десять – двадцать раз каждое здание, включая так называемую Шарашку.

Когда, наконец, добрался до дома после долгих блужданий, догадайтесь, кто стоял на пороге, пристально на меня глядя. Распроклятый хозяин.

– Хочу словом с тобой перемолвиться, – объявил он. – Ты мне так и не заплатил оставшиеся двадцать баксов. Такова благодарность за мою доброту.

Я для вида пошарил в пустых карманах.

– Сейчас съезжу в банк. Просто забыл, вот и все.

Он покачал головой:

– Господи боже мой, просто не знаю.

– Правильно, – бросил я на ходу. – Ни ты, ни Господь Бог, оба ни хрена не знаете.

3

Еду в автобусе в банк за двадцатью долларами. В автобусах есть кое-что нехорошее. В автобусах видишь самое худшее: сумасшедших, преступников, еще хуже – старух, напрочь перегородивших проход толстыми задницами, которые тычутся тебе прямо в лицо… никакого понятия о приличиях.

Помню, некий толстяк, сидя прямо позади водителя, завопил:

– Сволочь! Хрен лысый! Задница!

Водитель автобуса едет и едет, прикидываясь, будто не замечает, или, возможно, действительно не замечая, поскольку не происходит ничего необычного. Хотя кое о чем говорит. Автобус и должен тебя мордой в грязь тыкать. Вполне можно было б повесить на дверцах табличку с надписью: «Добро пожаловать, мразь». Проклятая машина то срывается с места, то тормозит, то гудит, то рычит. Едешь полдня на другой конец города, еще полдня обратно. По пути, может быть, вообще никуда не приедешь. Автобус ужасная, чудовищная вещь.

Впрочем, сейчас я сижу позади девушки в мягкой шляпе с висячими собачьими ушами. Оранжевая, очень красивая шляпа. Серебристая кофта сверкает, как скафандр астронавта. Большие карие глаза широко открыты, наблюдают, блуждают, парят шоколадными «летающими тарелками».

Когда-то давно я гадал, не прилетают ли птицы на подоконник, чтоб мне досадить, покуковать в уши, что-то прочирикать, повозиться, подраться, прошептать ш-ш-ш-бу-бу-бу-чик-чирик-ку-ку-ку – фьють. Точно также и девушки сбивают мир с толку, рисуя в тетрадках сердечки.

В детстве мама рассказывала о девушках. «Рей, – говорила она, – если вдруг какая-то дурочка ласково с тобой заговорит и выпятит пухлые губки, запомни, любой такой девушке от тебя что-то нужно или они попросту над тобой потешаются».

Однако новая подружка смотрит на меня, только чуточку приоткрыв рот, словно хочет свистнуть или что-то сказать, а вышло лишь одно слово:

– Чао-какао.

– Что?

– Чао-какао. Салют.

– Не знаю… не могу…

Она сунула мне свой рюкзак. Из открытого клапана торчат книжки с картинками, карандаши. На правой руке девушки дико сверкает кольцо, постоянно меняя цвета.

– Что это у тебя за кольцо?

– Мунный камень.

– Лунный?

– Мунный, мунный.

– Что это еще за хренов камень – мунный? Ох, черт возьми, понятно, из тех, что меняются по настроению.

Она кивнула, шлепнула по рюкзаку:

– Попрешь.

– Попру? Да ведь мы с тобой едва знакомы.

Она снова ткнула кулаком в рюкзак:

– Ты попрешь.

– Попру?

– Попрешь.

Ладно, думаю я, понесу твой рюкзак. То есть она и наполовину не такая дурная, хотя плоховато выражается для своего возраста.

На следующей остановке пнула меня в ногу:

– Тащи.

Я пропустил ее в дверцу. По – моему, до банка отсюда всего час-другой ходьбы.

Мы прошли полквартала до серебристого трейлера. Она поднялась по лестничке, протянула открытые руки. Я вложил в них рюкзак, потянулся поцеловать на прощание. Она уронила книги. Видимо, поцелуй привел ее в жуткое настроение, потому что кольцо стало угольно-черным. Потом я увидел мелькнувший кулак, врезавшийся мне в лицо в полудюйме под глазом, черт побери.

– Очень мило, – охнул я, вытирая струйку крови. – Большое спасибо.

Она только расхохоталась. А я ни черта не видел, слыша: ш-ш-ш-бу-бу-бу-ху-ху-ху-куриные мозги-красота-липс-ку-ку-ку-криббле-краббле-бумс.

До удара казалось, до банка не так далеко, теперь – наоборот. В глазу боль пульсирует. Каждый прохожий на меня глазеет, видимо точно зная, что девчонка меня приголубила. Подружка, которую я подцепил.

Не говорю уже, что застрял в самом поганом городском районе. Кругом аптеки, по две на углу, словно здешние жители живут и питаются исключительно по рецептам. Кроме аптек, десятки и десятки винных магазинов. Черт возьми, кажется, будто этот квартал может выпить меня.

Решил зайти купить пинту шнапса с корицей. Тип, стоявший за прилавком, спросил:

– Что, дури обкурился? – и протянул бутылку. – Чего это на тебе надето? Слушай, кто это тебе врезал? Спорю, девчонка глаз подбила. Правда? Конечно. Только посмотрите. Ничего себе. Эй, Джек, иди сюда. Тут парню девчонка какая-то задницу надрала.

Вышел крупный тупой сукин сын, как бы проигравший подряд десять раундов, жуя жвачку, которая застревала на месте недостающих зубов.

– Какого черта ты меня дергаешь? – спросил он. – Я бутылки считаю. Теперь сбился.

– Ладно, ладно. Просто хочу показать тебе жуткий фингал под глазом этого придурка.

Деревенский болван наклонился поближе, вгляделся.

– Черт возьми, здорово кто-то его присмолил. Гляди, прям до крови.

– Я стараюсь выудить признание. Девчонка? Вот что мне хотелось бы знать. Потому что, клянусь твоей задницей, наверняка девчонка огрела. Правда? Ты молчишь потому, что я прав?

– Старик, – сказал Джек, – если он не хочет говорить об этом, оставь его в покое.

– Просто хочу узнать, вроде как бы послушать долбаные вечерние новости. Вот и все. Когда какой-то дурной сукин сын заходит ко мне, чтоб купить шнапс с корицей, господи помилуй, среди белого дня, хочу знать. Имею право знать, будь я проклят. Ты только посмотри, что на этом поганце надето. Эй, парень, где ты взял этот хренов ремень? А? Похоже, собрался повеситься на своем члене, понял, что я имею в виду? А рубашка? Что за хреновина? Шелковое дерьмо. Какой-то чертов чайный лист с дерьмом.

– Чайный лист? – переспросил Джек. – Что ты мелешь? На что похож чайный лист, черт возьми?

– На эту чертову рубашку, вот на что.

– Оставь его в покое.

– Хочешь оставить его в покое, оставь. Иди считай свои проклятые банки.

– Я просто говорю…

– Черт, ничем тебя не позабавишь. Иди считай проклятые банки.

Джек ушел.

– И ты тоже иди, обалдуй. Бери свой шнапс и проваливай в преисподнюю. Ищи свою девчонку. Пускай она тебе другой глаз подобьет. На пару лучше будут смотреться.

Он смеялся, когда я шел к двери, звякнувшей за спиной колокольчиками.

Будь я проклят, воздух холоднее мятной зубной пасты. Я открутил крышку, чуть-чуть хлебнул шнапса. Не столько, чтобы лучше себя почувствовать, просто руки замерзли, пальцы заледенели, вот-вот с хрустом отломятся. Сделал еще глоток, жидкость потекла по лицу, приморозила к подбородку верхнюю губу.

Наверное, поэтому за спиной вырос коп, схватил за руку, как отец или еще кто-нибудь. Я остановился, оглянулся, он выхватил бутылку.

– Гостей ждешь, вечеринку устраиваешь?

– Да нет, просто…

– Не пудри мне мозги. Шнапс с корицей. Кто это…

– Просто… чертовски холодно…

– Не нуждаюсь в прогнозе погоды.

– Я только хочу сказать…

– Видно, холод дает тебе право бросать посреди улицы высосанную бутылку? Она разобьется, ребенок упадет коленками на осколки… Хочешь, чтобы ребенок упал и ему на коленки наложили пятнадцать швов, исключительно потому, что не можешь донести бутылку до дому и там уже выпить? Да? Может быть, ты какой-то особенный? Важная шишка? Я о вас чего-то не знаю? Кто-то выдал вам специальное разрешение пить у всех на глазах? Это, пожалуй, позволено лишь бомжам и бродягам. Может быть, перестанешь и пойдешь домой?

– Я замерз, вот и все.

– Все замерзли. Продрогли до костей. Неси это дерьмо домой и там пей.

Он протянул бутылку, отдернул.

– Минуточку. Дай-ка рассмотреть твой глаз. – Он придвинулся ближе. – Это еще что такое? На что это ты напоролся?

– Ни на что.

– Не помнишь? Вляпался в неизвестное мне происшествие? Пришиб какую-то старушку? Она тебя бутылкой огрела? Что-нибудь вроде того? Она свалилась с лестницы вчера вечером? Налетела на холодильник? Именно так всем рассказываешь?

– Меня на улице ударила девушка. Девушка из автобуса.

– Шлюха? Ты уже трахаешься с проститутками?

– Сэр…

– Офицер. Сэром надо называть своего босса. А я офицер. Своего начальника называю сэром. Будь я таким дураком, чтоб выпивать на улице, и меня задержал бы офицер полиции, я называл бы его офицером.

– Офицер, я…

– Я хочу, чтоб ты убрался отсюда. Что бы ты тут ни делал, тебе тут делать нечего.

– Я в банк шел.

– Живешь поблизости?

– Нет, но…

– Так я и думал. У тебя вообще есть жилье?

– Да, но там…

– Ищи банк в своем квартале. Не ходи сюда, не пей на улице. У нас и без тебя хватает проблем. У меня без твоей помощи дел по горло.

– Хорошо, сэр.

– Что я тебе сказал?

– Хорошо, офицер.

4

Мой день рождения никогда не был поводом для праздничного торжества, и этот год не стал исключением. День на меня навалился, как тот самый коп. Итак, с днем рождения, Рей!

Ничего, кроме голубых небес. Обычно теперь для меня не имеет большого значения, светит ли солнце, или небо напоминает огромные клубы дыма. Я отлучен от мира. Взбираюсь на вершину, вылезаю сбоку, ухожу на дно, нахожусь где угодно, но только не в нем.

А в этот день хочется действовать. Хочется девушку. После бара ни одной даже близко не нюхал. Хорошо бы вспомнить, что тогда чувствовал. Кажется, взгромоздившейся на меня девушке хотелось не просто танца, но я был слишком пьян и не понял. Может быть, она тоже.



К счастью, неподалеку есть место, где девушки просто стоят в ожидании, когда кто-нибудь скажет: «Привет». Они носят особые наряды, иногда первыми заговаривают: «Эй, малыш» или что-нибудь вроде того. Я обычно улыбаюсь, иду себе дальше. Только не сегодня.

Надо уметь проходить среди женщин. Этот трюк я освоил. Отклоняешься чуть-чуть назад. Дело тонкое, требует практики. Слишком откинешься – откроешь затылок. Если держишься правильно, девочки понимают. Это сигнал. Потом слегка улыбаешься, приоткрыв зубы. Старайся не моргать. Чем реже моргаешь, тем лучше они понимают, чего тебе надо. Понимают, что ты хладнокровен и сдержан.

Вот они, почти все толстушки, только одна высокая, стройная. Я всегда смотрю на нее дольше, чем на других. Кожа медного цвета. Мне нравится. Мысленно называю ее своим Счастливым Медяком.

Она уже меня разглядывает. Фактически подходит, дергает за рубашку.

– Слушай, старик, ну, у тебя и рубашка!

– Угу, знаю.

– Сейчас не семьдесят второй год, детка.

Другие девушки засмеялись, а я родился в семьдесят шестом, поэтому не понял.

– Обыкновенная рубашка.

– Ох, милый, все в порядке. Обожаю диско. Обожаю ночную жизнь. Обожаю буги-вуги.

Остальные опять засмеялись.

– Чего ищешь? – спросила она. – Хочешь принести домой что-нибудь сладенькое?

– Ну, я…

– При тебе деньги есть?

– А что? Хочешь… чего ты хочешь?

– Детка, того, чего ты сам захочешь.

– У меня сегодня день рождения.

– Ох, милый, поздравляю. – Она чмокнула меня в щеку. – Хочешь устроить праздничный обед?

– У меня есть особенно нечего…

– А как тебя зовут?

– Меня? Рей.

– Зови меня Шантиль. Ну, пошли к тебе. Наплевать на пустой холодильник. Меня можешь съесть.

И мы вместе пошли вниз по улице. То и дело кто-нибудь из местных парней говорил нечто вроде «Чистая работа, белый мальчик».

– Не слушай старого дурака, – отзывалась она. Подойдя к дверям дома, я предупредил:

– Там не прибрано.

– По-моему, проклятое место. – Войдя, она сказала: – Слушай, что за вонючая задница?!

– Спасибо.

– Где ты взял эту… мебель? – Видно, ее квартира обставлена гораздо лучше. – Да ладно, не бери в голову. – Она пнула надувной матрас. – Нам хватит.

– А? Надеюсь, ты не голодная. Я дома еду не держу.

– Черт побери, малыш, я не обедать сюда пришла. Давай. – И она улеглась на матрас. – Надеюсь, не продавим эту хреновину. У меня денег на костоправа не хватит.

Я сел рядом. Не успел опомниться, как она наполовину разделась. По-моему, слишком скоро. Так уж показалось.

– А ты не собираешься раздеваться? – спросила она.

– Я…

И она принялась стаскивать с меня одежду. Непривычное ощущение, когда кто-то тебя раздевает. Она обняла меня, и я начал ее целовать, пока не услышал:

– Слушай, милый, не люблю целоваться за делом. Ну хватит. Пусти меня. Давай ляжем. Давно этим не занимался? Я сама все сделаю. Ну, расслабься. Отлично. Так, так. Будет очень хорошо, черт возьми. Доставлю тебе удовольствие, детка. Вот. Сейчас. Да. Стой, стой, стой, что ты делаешь, черт побери? Не туда. Сюда… сюда… Вот так. Порядок. Давай, малыш. Хорошо, правда? Черт… черт!.. Черт побери, уже именинник? Ну, ничего. С днем рождения! Можешь не беспокоиться. Мне все едино.

Не знаю, что это сейчас было. Хочется только скорее одеться.

– Детка, ты что это, в дверь собираешься выскочить, черт побери?

Из кармана штанов выпал бумажник, упал ей на живот.

– Слишком легкий, чтоб мне провалиться, – сказала Шантиль, открыла бумажник, принялась пересчитывать содержимое, пока я одевался. – Обожди-ка минутку, – сказала она. – Надеюсь, у тебя найдется побольше десяти вшивых долларов. А я вижу тут всего десять долбаных долларов. Я не десятидолларовая шлюха. Лучше найди еще девяносто.

– Еще девяносто? За что?

– Как за что? Думаешь, я тут тебе, мать твою, завтрак сготовила? Ты должен мне сотню долларов.

– У меня нет сотни долларов.

Она вскочила, начала одеваться. Никогда не видел, чтоб кто-нибудь одевался так быстро. Можно подумать, полжизни тренировалась. Потом наставила на меня палец.

– В последний раз предупреждаю: лучше сейчас же отдавай сто долларов.

– Да за что, леди?

Она вдруг взмахнула руками, посмотрела на мой левый глаз, прошипела:

– Вот с-с-сволочь… – взглянула на правый глаз, размахнулась еще шире, ударила даже сильнее, чем девушка из автобуса. И направилась к двери, а я упал на матрас, закрыв лицо руками.

– Зачем ты это сделала?

– Советую к вечеру принести сотню долларов, иначе я пришлю сюда Билли, и тогда тебе станет ясно, что бывает с трахнутыми неплательщиками.

– Я старался добраться до банка, а чертов коп…

– Мне глубоко плевать на тебя и на копов. Просто неси деньги.


Бандероль принесли к моей двери почти в конце, дня. Я расписался в квитанции, стал распаковывать, усиленно гадая, кто, черт возьми, мог прислать подарок в день рождения? Обратного адреса нет, на марке виден штемпель Денвера – значит, тетя Мисси. В посылке лежит обувная коробка с приклеенной запиской, где сказано: «Рей, твоя мать умерла. Позвони». И никакого номера телефона.

Дичь какая-то. Ни единого слова о том, где и как умерла. Я снял с коробки крышку, заглянул внутрь. Целая пачка писем, перетянутая резинкой.

И я начал читать мамины письма к тете Мисси. Кажется, мама рассказывала ей обо всем, в том числе и о том, о чем мне никогда не трудилась рассказывать. Пока я читал, по подоконнику прогуливался молящийся богомол, поглядывая на меня.

– Какого черта тебе надо? Не видишь, я занят?

Распроклятая тварь таращила глаза.

5

16 августа

Сегодня в больнице Святого Луки родился наш сын Реймонд Эмеральд Пуласки. Реймонд в честь отца, а Эмеральд – изумруд – в честь цвета воды в ту ночь, когда мы с Реем-старшим занимались любовью в Пуэрто-Валларте в Мексике девять месяцев назад.

Надо признать, Реймонд с виду не совсем обычный младенец. Головка миндалевидная, как бы припухшая от удара. Врач сказал, иногда так бывает, и это нормально. Но, по-моему, то, что в большинстве случаев нормально, время от времени оказывается ненормальным.

23 августа

Мы дома, привыкаем к новым обстоятельствам, к ребенку с его криками, к постоянным, непрекращающимся заботам. Впрочем, жизнь продолжается. Как дождешься того, что, наконец, случается, чувствуешь, что ничего не изменилось. Трудно объяснить. Я уже почти не помню своих снов, будто вижу их целый день, и поэтому ночные сны не имеют значения. Или будто нахожусь в полусне днем и ночью. Может быть, надо больше радоваться дню.

Никогда не слышала, чтобы ребенок производил столько шума. Кажется, мир создан лишь для того, чтобы он кричал. По-моему, это называется боязнью отлучения, хотя Реймонд боится отлучения, ни от чего пока не отлучившись.

Я хочу сказать, что сама здесь целый день, и Рей-старший отсутствует всего восемь часов, а потом возвращается. Надо видеть, как малыш цепляется за вернувшегося папочку, Рея-старшего. А до того орет, и орет, и орет, успокаивает его лишь запущенная стиральная машина. Гипнотизирует или что-нибудь вроде того.

Он страшно любознательный. Ко всему тянется, все хватает. В жизни наверняка обожжется о множество горячих печек. Вступит в Общество анонимных любителей горячих печек. Утром забежала соседка, у которой трое детей, и сказала, что никогда не видела такого живого и любопытного ребенка, как Рей. Полный бред.

17 октября

Сегодня Рей сказал, что хочет оформить какие – то страховки, но подробно не стал объяснять. Больше всего нам нужна страховка, которая обеспечила бы, чтобы Рей – старший держался подальше от бутылки и ходил каждый день на работу, да только я сижу и знаю, что он вскоре опять пойдет домой кружным путем через пивную. Знаю каждую кочку на этом пути. Знаю, этот день скоро настанет. Всякий раз, когда отец приходит, Рей – младший хватает его, тискает, тянет. А Рей – старший из тех, кто способен любить только на расстоянии. Если подпустит тебя чуть поближе, то потом отодвинется гораздо дальше.

В довершение ко всему я сама смахиваю на перезревший помидор, усохший и дряблый крупный овощ, валяющийся на диване, слушая стиральную машину. Помолилась бы, но взглянем правде в глаза – Бог никогда не прольет свет Свой на нашу семью. Тем не менее Рей-старший хороший человек по стандартам Гилбертсонов. Если воздержится от пива «Будвайзер» и виски «Джек Дэниеле», мы когда-нибудь сможем жить в собственном доме.

Только страшно боюсь, как бы не произошел какой-нибудь несчастный случай. Боюсь, что когда-нибудь он поедет домой в слишком самоуверенном настроении, которое на него накатывает после чрезмерной выпивки, когда в голове возникает какая-то мысль, захватывает и перетряхивает мозги, как тот самый стеклянный шар, где внутри сыплется снег. Оторвет глаза от дороги, уставится на прекрасную иллюзию и врежется прямо в дерево. Уже вижу газетные заголовки. И что я тогда буду делать?

28 октября

Как я предсказывала, настроение Рея-старшего с каждым днем ухудшается. Можно подумать, фабрика его доконала. «Что Бог против меня имеет?» – спрашивает он. А я говорю, скажи спасибо, что у тебя есть работа.

Вижу, он снова пьет в обеденный перерыв. Слышу запах пива. Знаю его привычки. Ходит куда-то с приятелями пиво пить. После чего они возвращаются на работу, к станкам. Взрослые люди. Кажется, будто ХОТЯТ, чтоб им пальцы отрезало. Он приходит домой совсем мрачный, потому что пиво уже выветрилось. Тайком ищет спиртное, выпивает украдкой. Знает, что я слежу, глаз не спускаю. Поэтому еще сильней бесится. Когда он в таком виде, я готова порой схватить нож и воткнуть ему в сердце. Чувствую даже, как лезвие входит. Слышу: «Пффф». А потом вижу кровь кругом, слышу плач Рея-младшего, вцепившегося в отцовскую ногу.

По крайней мере, Рей-старший в прошлые выходные сходил в страховую компанию. Это я его погнала, вытащила из постели субботним утром, хоть он жутко ругался, но мне самой со всеми делами не справиться.

23 февраля

Прости, что так часто пишу о проблемах, но уже говорила, что так и знала. Сегодня он пришел домой с налитыми кровью глазами, ругаясь как сапожник. Даже не взглянул на ребенка, который полз следом, хватаясь за башмаки. Прошел в ванную, закрыл за собой дверь, пустил воду и отключился, пока вода не потекла в коридор из-под двери. Мне пришлось выбить створку плечом, ворваться, закрыть кран, оплеухами привести его в чувство. Идиот даже не разделся. Очнулся и говорит:

– Что ты делаешь, черт побери? Зачем бросила меня в чертову ванну в одежде?

Ну, тогда я ушла. И он тоже приплелся, плюхнулся в мокрой одежде в постель. Наверное, проснется весь мокрый и скажет, что глупо было укладывать его в постель одетым.

5 марта

Рей-старший протрезвел, но это ненадолго. Думает, что с Реем-младшим не все в порядке, и винит себя. Гадает, не из-за выпитого ли им спиртного у младенца такая странная головка. Прилагаю несколько фотографий, снятых в разных ракурсах. Ты ведь медсестра, поэтому, может, посмотришь и выскажешь свое мнение. Пройдет ли это с возрастом? Врач говорит, что психически Рей вполне нормален. Сомневаюсь.

27 марта

Ну, Рей совсем недолго продержался. Не пил два дня, а теперь взмыл ракетой в небеса, хлещет виски, будто претендует на звание рекордсмена-алкоголика в Книге Гиннесса.

апреля

Некролог в черной рамке. Не могу поверить, что его больше нет. Если б Рей-младший не обхватил отца по привычке за шею, а вцепился в рубашку, дернул бы и порвал, возможно, Рей-старший не упал бы с подвальной лестницы, не разбил голову. Падая, он крепко держал Рея, и это его погубило. Что теперь будет? ЧТО ТЕПЕРЬ БУДЕТ? И хотя Рей-старший крепко его держал, по-моему, Рей-младший все-таки ударился головой. Еще громче плачет и безобразничает хуже прежнего.

1 мая

Прости, что не писала и не звонила. Обдумала твое предложение, но, пожалуй, лучше здесь останусь. Пишу, потому что по-прежнему не люблю разговаривать по телефону. Боюсь, больше ничего не осталось, как уйти от мира. Стараюсь заботиться о Рее, но не могу заставить его замолчать, не хочу целыми днями слушать стиральную машину.

В определенном смысле это его вина. Не хочется говорить, но ребенок в его возрасте должен все-таки чуточку соображать.

Как привыкнуть, как приспособиться? Как смотреть теперь на Рея-младшего? Я по-прежнему вижу то самое изумрудное море, но теперь сама в него падаю, погружаюсь на дно. Море было последним счастьем, которое выпало перед началом сплошных бед, оставшись в рассеянном взгляде Рея-младшего. Он как бы уплывает в него навсегда, увлекая меня за собой.

6

Чтобы расплатиться с Шантиль, надо заложить часы. Я решил пойти в «Американский ломбард». Заведение с таким названием заслуживает доверия.

По пути думаю о письмах. Прочитал всего несколько. Их еще много, только вряд ли хочется узнать больше того, что уже узнал.

Практически о прочитанном и без того догадывался. Мама постоянно твердила родственникам, соседям, даже почтальону: «Рей слегка не в себе после того, как ударился головой. Это не наследственное, я во время беременности не пила и не принимала наркотики. Он просто головой ударился, вот и все».

Однажды она пришла в школу после телефонного звонка учителя. Я подслушивал их разговор в коридоре.

Учитель сказал:

– По-моему, Рей особенный.

Мама сказала:

– Знаю. Неужели вы думаете, будто не знаю? Вызвали меня сюда, чтобы это сказать? Неужели считаете, будто мне неизвестно, что он отсталый?

– Совсем не в том дело, – сказал учитель. – Я говорю «особенный», имея в виду «одаренный». По-моему, у Рея довольно богатое воображение. Проводившиеся в штате и в общенациональном масштабе тесты показывают, что он…

– Шутите?

– Шучу? Миссис Пуласки, зачем мне шутить подобными вещами?

– Все знают, что Рей чокнутый. Вы когда-нибудь хорошенько на него смотрели?

– Миссис Пуласки!

– Слушайте, Рей действительно особенный, и если это подарок, не присылайте мне его на Рождество. Что касается воображения, то, по-моему, у шизофреников оно тоже очень богатое. Могу поклясться, им приходит в голову такое, что даже никогда не приснится человеку в здравом рассудке. Переведите его в класс для отсталых, как делают в других школах, если не считаете, будто знаете больше всех прочих школьных учителей в целом городе.

С тех пор учитель проявлял ко мне особый интерес, ограждал от мальчишек. Но после того, что говорила мама, я никогда не верил похвалам учителя. Думал, он надо мной издевается.

Мама мне часто рассказывала об отце. Когда я спрашивал, что с ним случилось, она говорила: «Он погиб, спасая тебя. Ты в него вцепился, как птица когтями, и он потерял равновесие. Крепко держал тебя, падая с лестницы. Ты все равно ударился головой, хотя, если бы не отец, разбился бы насмерть».

До этих самых писем она никогда ни словом не упоминала о пьянстве. Для меня это новость. Мама постоянно твердила, как усердно трудился отец ради нас, а я вместо благодарности только лип и цеплялся к нему. Говорила, при жизни он так и не получил заслуженной награды, в отличие от меня.

Помню, тетя Мисси всегда относилась ко мне по-особенному. Рассказывала про ракеты, планеты и звезды, про инопланетян и летающие тарелки с вертящимися огнями, про духов и дома с привидениями. Иногда выдумывала истории, в которых я был прославленной кинозвездой. Рассказывала, как я прихожу на великосветский прием и все просят у меня автограф. Я ложился спать, и рассказы мелькали в голове, как кино.

Иногда кое-что объясняла. «Твоя мама очень старается, но ей выпала трудная жизнь. Если порой выходит из себя, ты должен понимать. А если слишком много пьет, просто помни, что это вроде лекарства, которое ей помогает забыться». Или: «Когда люди плохо с тобой обращаются, просто взгляни на них и скажи: «Ладно, а в вас-то самих чего хорошего?» или: «Если кто-нибудь нападет на тебя, двинь ногой в яйца и удирай». И самое замечательное: «Гордо держи голову, Рей. Помни, ты кинозвезда. Просто помни, что я тебе рассказывала, и еще крепче помни – ты такой, какой есть, что бы ни говорили другие».

Мы с Мисси делали почти все, что другие дети делают с матерями. Ходили в кино, в магазины и в парки, а когда возвращались домой, мама почти всегда лежала на диване с мокрой тряпкой на лбу. Бросала на нас взгляд и стонала; после того как дверь закрывалась, стонала еще громче, переворачивалась лицом вниз. Мисси хватала меня за руку и говорила: «Пошли, Рей. Я обед приготовлю».

Но Мисси бывала у нас только летом. В зимние месяцы дело шло плохо – у меня ничего не было, кроме мамы на диване и пары старых игрушек в спальне. А еще телевизор, по которому я просмотрел все мультфильмы. Наверное, видел больше мультфильмов, чем любой другой американский ребенок. Когда бы ни проснулся, первым делом слышал от мамы: «Заткнись, смотри мультфильмы».

В отличие от Мисси, которая уверяла, что есть кое-что получше телевизора, мама считала его самым лучшим на свете. Когда мне хотелось зимой повозиться в снегу, она говорила: «Нет, Рей, мне хватает забот без того, чтоб ты бегал по улице, потерялся или, хуже того, снова головой ударился. Просто сиди смотри телевизор».

Но из-за Мисси мне всегда отчасти хотелось бродить, глядя на происходящее. Очень жаль, что она переехала в Денвер. Дело в каком-то ее приятеле, который не желал оставить ее в покое. Она говорила, что это древнее проклятие Гилбертсонов. Наверняка не приложила к письмам ни адреса, ни номера телефона потому, что если тот самый приятель узнает, где она живет, то сделает какую-то пакость. Черт возьми, даже мама была вынуждена ей писать «до востребования». Иначе, говорила она, отправила бы меня в Денвер посылкой.


Я уже замечал, что «Американский ломбард» закрывается на ночь воротами. Проходил мимо, разглядывая сквозь затуманенное стекло ювелирные и прочие изделия. Иногда заходил, рассматривал гитары, хотя комиссионер никогда не разрешал брать их в руки и даже трогать струны.

Сегодня комиссионер был в облегающей черной рубашке. Разминался при моем появлении.

– Я тебя тут уже видел, – сказал он. – Принес что-нибудь?

– Часы, – сказал я.

– Дай посмотреть.

Я выложил часы на прилавок. Он посмотрел, перевернул, прислушался, повертел в руках. И взглянул на меня.

– Слышишь, друг, – сказал он, спросил или что-то среднее между тем и другим.

– Да?

– Слышишь, друг, – повторил он, – я не могу их взять.

– Да ведь они золотые. Я за них заплатил…

– Представляю себе. Покупал в магазинчике на этой улице? Они и половины заплаченного не стоят. Не возьму. Даже ради тебя. Кажется, ты славный малый. Хоть и немножко…

– Да ведь это…

– Нет. Не то. Их, наверное, собирал шестилетний кореец. Мне их не продать. Знаешь, сколько они стоят? По-моему, знать не захочешь. Лучше оставь себе. Похоже, еще ходят. Будешь доволен. Почти все такие часы работают не больше недели, если повезет. Положи в карман. На руке не носи. Сыпь на запястье уже появилась?

– Сыпь? – Я взглянул на руку. – Нет.

– Жди, появится сыпь и лишай. Начисто ко всем чертям руку отчешешь.

– Мне нужны деньги.

– С радостью бы помог, да не могу дать за эти часы больше двадцатки. Сколько ты за них заплатил? Пятьдесят? Сотню?

– Сто пятьдесят.

– Господи Иисусе, парень, тебя надули. Никто еще не научил? Бедненький дурачок.

– У меня серьезные…

– Неприятности? Слушай, у тебя есть водительские права?

– Нет.

– Хоть что-нибудь существенное?

Я вытащил чековую книжку, положил на прилавок. Он взял, пролистал.

– Сколько ж тебе надо? Пару сотен?

– Сотню. Да, и еще двадцатку для домохозяина.

– Оставь книжку и часы. Я дам деньги. Только вернешь мне их через неделю плюс еще десять баксов, идет? Выгодная сделка. А если не расплатишься, я сожгу эту книжку. Понял? Или просто дождусь тебя у банка. Видишь? – Он кивнул на бицепс на правой руке. – Через неделю.


– Идет, хрен лысый, – сказала Шантиль.

– Шутишь? – переспросил кто-то. – Этот? Надеюсь, ты накинула цену.

– Конечно, странноватенький, – согласилась Шантиль.

– Похож на чертова клоуна, – сказал кто-то другой. – Только нос бы приделать.

Шантиль протянула открытую ладонь. Я по ней хлопнул.

– Давай не пять, – сказала она, – а сотню.

Я вытащил деньги из нагрудного кармана, развернул, вложил в руку.

– Тебе чертовски повезло, – сказала она. – У мамочки одолжил?

– Мама умерла.

– Жуть какая. Когда?

– Не знаю.

– Как же можно не знать, что за бред?

– Моя жизнь сплошной бред.

– Вижу. Как она умерла?

– И этого тоже не знаю. Только сейчас узнал.

Она полезла за чем-то в карман.

– Вот, возьми. Все забудешь.

Я уставился на большую зеленую таблетку.

– Что это?

– Откуда мне знать. Разве я похожа на аптекаршу? Хотя подействует лучше аспирина. Только дома прими. А потом никуда не ходи. Да и не захочешь.

7

Я принял таблетку в девять часов. Никогда особенно не связывался с таблетками, только однажды врач прописал кодеин после удаления зуба мудрости. В тот день я смотрел лучшие в жизни мультфильмы. Хохотал, хохотал, пока мама не сунула голову в дверь гостиной. Даже она рассмеялась. Взглянула на меня со смехом, шлепнула себя по бедрам. «Ох, Рей, – сказала она, – ты гогочешь как сумасшедший». Судя по ее поведению, я решил, что она сейчас пустится в пляс. «Тебе вырвали зуб мудрости! – воскликнула она. – Последний, черт возьми, какой оставался?» Не в силах удержаться, я смеялся все громче, и она лопалась со смеху. Смотрела на меня и смеялась, я смотрел на нее и смеялся, вместе мы хохотали, хохотали, хохотали. Никогда раньше не были так близки друг с другом. Наконец, я сказал: «Я люблю тебя», и она перестала смеяться. Я вышел в коридор, посмотреть, что случилось, и увидел ее в постели с мокрым полотенцем на лбу.

А теперь сам лежу на спине и хочу, чтобы на лбу лежало мокрое полотенце. Над телом клубится потный непривычный туман, потный воздух. В этом воздухе грезятся реактивные самолеты и вертолеты, с воем несутся над кожей, словно я попал на войну.

Грудь давит, теснит, в глазах бьется боль. Чувствуются вены на горле, слышен каждый вдох и выдох, как будто я погребен под землей. И одновременно парю в космическом пространстве. Совсем маленький и совсем большой, слишком одинокий и недостаточно одинокий.

Часы тикают неровно, одна секунда дольше другой, а другая короче, и наоборот. Я в раздробленном времени. Это не время для путешествий. Взглянул на запястье, заметил пробивавшуюся под ремешком сыпь.

На улице дождь идет. Ветер выдавливает окна и стены, капли пробивают крышу. Я потащился к окну, опустил жалюзи. Меня окружил болезненный Желтый свет. Я заключен в кубе со слишком крепкими тюремными стенами, которые не треснут, под которые не подкопаешься, моя камера подвешена в буре, кружится дикими кругами на проволочке, прицепленной к луне.

Пробую считать прямо, обратно, в стороны, куда угодно, лишь бы отвлечься. Пробую умножать, делить, складывать и вычитать. Вспоминаю шутки и рассказы. Вижу себя летящим в летающей тарелке. Стараюсь выбросить из головы эту мысль, и она улетучивается, оставляя за собой сполохи красного Марса, зеленых марсиан. Может быть, в доме живут привидения. Может, поскрипывает какой-то дух.

Может быть, вырыть в постели лисью нору, забросать тело грязными тряпками? Или выбежать на свежий воздух, выдохнуть все, что во мне накопилось? Есть какой-нибудь врач, лечащий на расстоянии? Есть какое-то открытое место, где можно от всех спрятаться за тысячу миль? Но как туда добраться, не пройдя мимо людей на улицах, мимо тех двух мальчишек, старика с тележкой, мимо копа и девушки из автобуса, мимо парней у винного магазина и прочих?

– Неси это дерьмо домой и там пей. А? Эй, Чарли. Ахххххххххххх. Сейчас же отдавай сотню долларов. Цвета сливаются, словно машина врезалась в хвост автобуса. Пффф. Эй, привет! А ты не собираешься раздеваться? Спорю, девчонка глаз подбила.

Лучше выйти, прочистить мозги. Вдруг сейчас кто-нибудь вломится? Тогда мне не уйти.

Я обулся. Пришлось полностью сосредоточиться, чтоб завязать шнурки. Я закрыл один глаз. С раскалывающейся от боли головой стараюсь припомнить, как продеть шнурок в дырочку, потом в другую крест-накрест.

Наконец, сдался. Надел незашнурованные ботинки, болтавшиеся на ногах, пошел короткими шагами, чтоб они не свалились. Направляясь на улицу, понял, что, если не держаться за стены, даже прямо идти не удастся.

В таком состоянии далеко не уйдешь. Поэтому я сел на бровку тротуара, уже задохнувшись от такой короткой прогулки, со стиснутым в тугой кулак горлом.

И увидел стоявшего надо мной домохозяина двадцати футов ростом.

– Какого черта ты тут делаешь? Заболел?

Я покачал головой. Не могу, не хочу говорить.

– Отдавай двадцать баксов, – сказал он, – или сейчас же собирай вещички.

Как-то удалось залезть в карман, нащупать деньги, протянуть ему.

– На наркоте сидишь? – спросил он. – В каком-то смысле, черт возьми, я даже на это надеюсь. Это все объяснило бы.

Он исчез. Я позволил себе уронить голову на руки. Не хочу, чтобы кто-нибудь меня снова заметил. Хочу ослепнуть, только сначала ослепить всех прочих, чтобы никто наверняка не воспользовался моей незрячестью с выгодой для себя.

В глазах кружатся разноцветные круги. Я понял, безопасности не существует, ни в данный момент, ни вообще. Можно, наверное, и в дом зайти. Он в нескольких шагах, только ни там, ни тут нисколько не безопаснее, чем в любом другом месте. Фактически даже здесь, может быть, безопасней – вдруг кто-нибудь увидит напавшего, будет знать, что меня ограбили и убили. А в доме я выдохну конец своей истории, и она исчезнет, никто больше ее не услышит. Даже тетя Мисси не узнает о случившемся. Пффф – и нет Рея.

Сирены направляются прямо ко мне. Беги, думаю, Рей, беги, только ноги приказа не слушают. Ушли в самовольную отлучку, решив сидеть на месте, даже если к ним едет проклятая патрульная машина. Последняя соломинка, а собственное тело не повинуется.

Насколько известно, едет сукин сын коп из другого квартала. Может, ему известно про девушку на углу. Похоже, ему обо мне много чего известно без всяких вопросов. Наверное, поволочет в тюрьму, и я сяду туда навсегда, потому что залог за меня внести некому. Возможно, бросят в одиночную камеру.

Тут я сообразил, что, обдумывая все это, валюсь на бок. Даже не заметил, как упал с закрытыми глазами. Теперь ни сесть, ни встать не могу. Приклеился к месту, а сирена уже совсем рядом.

Хлопают дверцы. Люди подходят. Бормочут шифрованные команды. Должно быть, полицейские. Я предупредил свои ноги о такой вероятности, но они слушать не пожелали.

Я на носилках. В глаза нацелен фонарик. Слышу слово «широкие», вижу, как мои ноги поплыли к Большой Медведице. Потом исчезаю в синей розе, которая раскрывается и поглощает меня.


Первым делом замечаю желтые зубы, черные тени вдоль десен. Так она выглядела, когда я в последний раз ее видел: волосы-солома, скрюченное тело, охромевшая кукла, бегущая по дороге, вопя на меня, когда пикап, который я вел, нацелился в дерево.

– Помнишь, почему ты должен был уйти, Рей? – спрашивает мама. – Помнишь, почему я тебя выгнала?

Сидит на краешке больничной койки, улыбаясь широкой пятнистой улыбкой.

– Ты сгубил мои зубы. Из – за тебя я съела столько сахара. – Она задрала кофту, показывая похожий на дыню живот. – И пила. Тоже много. Все ты виноват. Гадкий мальчишка.

– Да ведь ты умерла, – говорю я.

– Конечно умерла, Бог свидетель. На этот раз ты действительно убил меня, Рей. Наконец-то добился.

Апрель. Я держу в руках узкую полоску бумаги с допуском на курсы водителей. Показываю ей. Она выхватила, порвала.

– Пойди посмотри на себя в зеркало, Рей. Хорошенько взгляни. Посмотри на патластые волосы. На шишковатую картошку, которую ты называешь носом. На обвисшие веки. На кривую голову. Разве с такой рожей можно сидеть за рулем?

Ушла в спальню, легла. Я пошел в гараж, открыл дверцу ее желто – зеленого пикапа, влез, вытащил серебряный ключик, вставил, повернул. Мотор заработал.

Как только я включил заднюю передачу, пикап Ракетой рванулся назад прямо сквозь гаражную дверь. И, даже протаранив ее, не сбавил скорости. В конце концов, удалось переключить передачу. Грузовичок дернулся назад, вперед, понесся через газон перед домом.

Тут выскочила мама, побежала за мной с криками, воплями, обзывая меня слабоумным и всеми другими словами, какие записаны в книге. В голову пришло только одно – ехать к ней, круша газон, разбрызгивая грязь во все стороны. Я развернулся, пикап наткнулся на бровку, скрипнув колесами, пустив кругом дым, потом чертова машина полетела на скорости восемьдесят пять миль в час, могу поклясться, к большому дереву в конце улицы, в которое врезалась и испустила дух.

– Вот так, Рей. Будешь меня упрекать? После этого я отступилась. Была просто обязана тебя вышвырнуть. Черт возьми, всего два года оставалось до окончания школы.

– А ты куда поехала?

– Ох, не знаю. Может быть, к Мисси. Может, еще куда-нибудь. На Аляску. Чтобы выморозить тебя из своих распроклятых мозгов.

– Значит, ты привидение?

– Вот именно. Привидение. И еще одно, Рей.

– Что?

– Никакая ты не кинозвезда, черт возьми.


Я в больничной палате, белой, светящейся; по периметру потолка льется фальшивый солнечный свет. Смотрю на часы – два ночи. По сторонам от меня стоят два кудрявых парня, один блондин, другой рыжий. Лиц не видно, только волосы.

Б:

– А, очнулся. Чего наглотался?

Р:

– Старик, ты бы сам себя послушал! Видно, у тебя какие – то дикие отношения с…

Б:

– Мы думаем, что с тобой все в порядке. Выглядишь нормально.

Р:

– Мы просто интерны.

Б:

– Скотт…

Р:

– Я имею в виду…

Б:

– С тобой все отлично. Порядок. Хотя вид странноватый. Как бы наэлектризованный, как бы…

Р:

– Как бы у тебя бессонница.

Б:

– И припадки.

Р:

– Говорить можешь?

Б:

– Ты когда-нибудь раньше обследовался? Сильно помог бы нам, если бы рассказал.

Р:

– Шизофрения? Депрессивно-маниакальный психоз?

Б:

– Или просто дури перебрал?

Р:

– Давай, парень, помогай. Мы только хотим узнать, были ли у тебя раньше какие-нибудь…

Б:

– Что вообще с тобой было до этого случая.

Р:

– Ты ведь можешь говорить?

Б:

– Черт побери, не может.

Р:

– Вот дерьмо! Хренов Эйбрахам тащится.

Б:

– Проклятье.

Р:

– Мать его. Трахнутый жмурик.

Дверь открылась, они принялись заикаться и мямлить.

Эйбрахам:

– Что у нас тут?

Б:

– Передозировка чего-то. Отвечать не хочет. Р:

– Отключился. Мы старались его расспросить, но вполне ясно, что у него раньше были…

Б:

– Без конца бормотал.

Р:

– Полный бред.

Блондин наклонился поближе ко мне, подмигнул.

Р:

– Мы предлагаем понаблюдать.

Б:

– До утра. Может, утром увидим, как он себя чувствует. Может быть, в голове прояснится. Поймет положение дел. Если да, выпишем. Если нет, ну, тогда…

– Не знаю, ребята, – сказал Эйбрахам. – Похоже, он в полном сознании. Сынок, ты в сознании? Знаешь, кто президент?

– Президент чего?

– Соединенных Штатов, господи помилуй.

– Не интересуюсь историей.

Р:

– Видите?

Эйбрахам:

– Минутку. Знаешь, где живешь?

– В квартире неподалеку от церкви. В окно крест виден.

Эйбрахам:

– А как улица называется, знаешь?

– Хикс-стрит.

– Что было прошлым вечером? Ты принимал наркотики?

– Одна девушка что-то дала. Что – не знаю. Зеленая таблетка.

Эйбрахам взглянул на блондина, а потом на рыжего.

– Ну, ребята, как думаете?

Р:

– Не знаю.

Б:

– Торазин?

Эйбрахам:

– Сынок, тебе когда-нибудь лекарства прописывали? Психиатрические препараты?

– Нет.

Эйбрахам:

– А родителям?

– Родители просто пили, и все.

Эйбрахам:

– Лучше ночь тут полежи. Утром выпишем. В любом случае отсюда сейчас добираться небезопасно. У тебя семья есть?

– Нет.

Эйбрахам:

– А друзья? Ну, не важно. После девяти что идет?

– Десять.

– Ну, ребята, уже кое-что. До десяти он умеет считать. Тебе надо газеты читать, Рей. Надо знать, кто президент.

– Зачем?

– Ты психотерапию когда-нибудь проходил?

– Нет.

– А по – моему, надо бы. Мы здесь по средам проводим бесплатные групповые сеансы. Завтра среда. Мне бы хотелось, чтоб ты поприсутствовал завтра утром. Я всегда настоятельно рекомендую ребятам вроде тебя. Не повредит в любом случае. Стоит попробовать. Если захочешь и дальше ходить, то ходи, если нет – твое дело. Но что бы ты ни принял, чего б ни нанюхался, ни накурился, ни проглотил, ни вколол, я, глядя на тебя, сразу скажу, что это неудачная мысль. Не пойми меня превратно. Садиться на наркотики всегда плохо. Все равно что совать в огонь руку. А если у тебя на ладони и без того ожог первой степени… Понимаешь, к чему я клоню? Кстати, Рей, президент у нас Кувер. Джером Кувер. Либеральный говнюк.

8

Вошедшая в палату медсестра пробудила меня от странного сна, в котором я слышал, как радио играет регтайм, а диктор рассказывает о какой-то войне, которая где-то идет, тогда как ни в палате, ни поблизости нет никакого радио. Такое впечатление, будто я всю ночь не спал, слушал. Причем сон продолжался и утром: я готовлюсь отправиться на небеса, а убитый передо мной солдат оглянулся и спрашивает:

– Хочешь сказать, тебя пустят?

– Как там, черт побери?

– Хрен с ними, с небесами, если ты туда явишься.

Отвернулся и снова пошел на войну.

– Пойдемте, мистер Пуласки.

Чувствую себя трясущейся гремучей змеей, полной яда. Все еще ощущается действие зеленой таблетки. Кожа слиплась от пота, словно тело очищалось сгорая, но не расслабилось в чистоте, по крайней мере, на другой день. За каким дьяволом проклятая сестра меня будит?

– Одиннадцать часов, мистер Пуласки. Пора на психотерапию.

Я почему-то понял, что должен идти. Если не пойти, то меня тут запрут, проведут шоковую терапию, убьют электрическим током и выбросят в мусорный бак, куда выбрасывают ампутированные части тела.

– Фамилия президента Кувер.

– Да, мистер Пуласки, очень хорошо. Сознание проясняется. Но если не поторопитесь, опоздаете.

– Терапия по средам. Сегодня среда.

– Опять верно. Ну, давайте вставайте.

Она помогла мне подняться, повела по коридору. Выйдя из коридора, я краем глаза заметил койки и аппараты, каких, пожалуй, никогда еще не видел. Кто знает, что делают с людьми в этих кабинетах? Почти все пациенты лежат в одиночестве. Никаких свидетелей. Почти все двери закрыты. Не дом, а какой-то фильм ужасов.

Сестра привела меня в кабинет с мягкими кушетками, оранжевыми стульями. Цвета тошнотворные, но не настолько, как сидевшие на стульях люди. Сначала я увидел толстую коротышку с выбритой головой. Потом косматого парня с руками и ногами, растопыренными, как при игре в веревочку. Потом еще одну женщину, склонившуюся вперед, присасываясь к сигарете с таким видом, будто туда насыпан волшебный порошок.

Все на меня посмотрели и отвернулись. Явно нежеланный гость. Хмурятся, ворчат, ерзают. Смотрят на стены, в окна, в пол, в потолок, только не на меня. Наконец, я сел сам по себе на кушетку, оставив место еще для двоих с одной и с другой стороны, потому что, думаю, если сесть посередине, то всем станет ясно, что мне не хотелось бы иметь соседей. Настенные часы вроде школьных идут беззвучно, не тикают, то ли чтобы не раздражать никого, то ли чтобы мы позабыли о тикающих секундах, и время тихонько текло в никуда. Я уставился на свои ступни, притоптывающие под действием слабого электрического заряда в лодыжках, несмотря на мои увещания: «Успокойтесь. Не привлекайте внимания».

Дверь закрылась. Я поднял глаза. Прямо ко мне шагают блондин и рыжий. Блондин сел слева от меня, рыжий справа.

– Привет, – сказал рыжий. – У нас новый пациент. Поприветствуйте Рея Пуласки.

– Уф, – сказала бритая женщина.

– Рей, я Скотт, – сказал рыжий. – Ты, наверное, плоховато помнишь прошлый вечер.

– А я Карл, – сказал блондин.

– Мы еще не врачи, но скоро будем. Называть нас докторами не обязательно, хоть практически мы и есть доктора.

Косматый парень захихикал, грызя ногти. Курильщица загасила сигарету с такой силой, будто хо – тела протолкнуть окурок сквозь пепельницу и столешницу.

– Как ты сегодня себя чувствуешь, Рей? – спросил Скотт. – Тебя к нам вчера вечером скорая привезла, да?

Я кивнул. Совсем другие люди, чем ночью. Говорят звучно и мелодично, заботливо на меня смотрят, Щебечут, как птички.

– Почему? – спросил Карл.

– Не знаю. Приехала скорая, подобрала. Я бы сам справился, а меня положили, привезли сюда, не знаю зачем.

– Не хочешь здесь оставаться, да, Рей? – спросил Карл.

– Можешь идти, – сказал Скотт.

– Дело твое. В заложниках тебя никто не держит.

– Только ты сам можешь себе помочь.

– Бриджет, как прошла неделя?

Курильщица закурила другую сигарету.

– Прошедшая неделя огрела меня молотком по затылку.

– Ммм, – промычал Скотт, – очень живописный образ.

– Не хочу разговаривать.

– Как угодно.

– Кстати, кто он такой? – спросила она.

– Я ведь уже сказал, его зовут Рей, – ответил Карл.

– Я хочу встречаться с психотерапевтом наедине, – сказала она.

– Слушай, Бриджет, я тебе уже объяснял, что при групповой терапии пациенты помогают друг другу, делясь своим опытом.

– Чем он мне может помочь? Посмотри на него. Поганое обезьянье дерьмо.

– Мне здесь нравится нисколько не больше, чем вам, – сказал я, не глядя на нее, боясь, как бы она не увидела внутри меня дверцы ловушек, потайные туннели, ведущие в такие места, о которых я даже не знаю. Кажется, она знает обо мне что-то плохое, о чем сам я знать не желаю, что-то такое, на что все всегда намекают. – Я не виноват, что мир такой, какой есть. Не надо меня в этом винить. Делаю одно, выходит другое. Вы полностью на мой счет ошибаетесь.

– Ненормальный ты, Рей Блевотина, – сказала Бриджет.

– Рей, – сказал Карл, – ты слышал когда-нибудь от врача выражение «шизоаффективный психоз»?

– Вижу, к чему ты клонишь, – сказал Скотт Карлу.

– Откуда? Я у врачей пятнадцать лет не был.

– Проходил какое-нибудь обследование, какое-нибудь…

– Мне можно идти?

– Конечно можно, Рей, – сказал Карл, похлопывая меня по спине. – Если хочешь. Только сначала доктор Эйбрахам хотел бы с тобой встретиться. Пойдем, я тебя провожу. Скотт, один справишься?

– Разумеется.

– Тогда пошли, Рей.

Когда мы выходили, Бриджет сказала:

– Разве мне поможет, если я буду выслушивать сумасшедших?

Мы поднялись в лифте на один этаж. По пути Карл чиркал что-то на желтом листочке. Двери разъехались. Мы оказались в приемной.

– Дай мне всего пару минут, – сказал он.

Я сел, уставившись в журналы. Наконец, дверь открылась.

– Желаю удачи, Рей, – сказал Карл.

– Она мне понадобится, – улыбнулся я, глядя на ситуацию с положительной стороны, просто чтоб он почувствовал, что завершил какое-то дело.

– Я имею в виду не везение, Рей, а то, что надо делать то, что надо делать. В жизни делаешь не то, чго хочется. Запомни это, и засыплешь пропасть между собой и реальностью. Мир не зеркало, Рей. Старайся всегда помнить, что мир важнее, чем ты.

– Заходи, Рей, – сказал доктор Эйбрахам.

Подвел меня к другому оранжевому стулу, сам уселся за письменный стол. Какое-то время пристально смотрел на меня.

– Ну? – сказал он, наконец.

– Я должен догадаться? Не знаю ответа.

– Ответа нет.

– Я тоже начинаю так думать.

– Ты сердишься, Рей?

– Нет, не сержусь.

– Чувствую, ты на меня обижен. Не обязательно здесь оставаться. Мы ведь только старались помочь. Иногда помощь не кажется помощью.

– Правда. Когда приезжает полиция, это не помощь. Когда приходят врачи, жди неприятностей. Когда домовладелец сдает тебе жилье, то сам там поселяется. Даже когда люди радостно смеются и аплодируют, никогда точно не знаешь… никогда не знаешь…

– Рей, тебя огорчает, что люди говорят одно, а подразумевают другое?

– Похоже, подразумевают сразу тысячу всяких вещей.

– Вот теперь мы куда-то пришли.

– Куда?

– А куда тебе хочется?

– Вы хотите сказать, где-то есть такое место?

– Ты просто надо мной потешаешься. Любишь гонять людей по кругу, да, Рей? Говоришь, что имеешь в виду лишь одно, а в действительности даже сам не уверен, что именно имеешь в виду. По-моему, тебе это нравится. Строишь мир для себя одного.

– Почему вы президента говнюком назвали?

– Не уходи от темы. Это было побочное замечание.

– С какого боку?

– Ладно, Рей, – сказал он. – Вижу, мы ни к чему не придем. Сейчас один совет тебе дам. Сны, которые ты повсюду носишь у себя в голове, – половина проблемы, а вторая – старания разгадать всех и все. Нет никакого секретного шифра, Рей. Если не хочешь пройти терапию, лучше найди хорошую простую работу, которая займет время; такую, чтобы к вечеру уставать до смерти. Это тебе поможет ценить мелочи жизни вроде заката по пути домой после честного трудового дня. Поможет обуздать воображение, загнать его в обычные житейские рамки. Знаешь, что значит обыкновенная жизнь, Рей? Это то, что мы все разделяем. Это должно быть твоей главной целью. Перестань быть особенным. Ты перекомпенсирован. Знаешь, что это значит? Значит, ты себе настолько не нравишься, что строишь на свой счет фантазии. Могу поспорить, если крепко подумаешь, то увидишь, что это правда. Потому что это правда, Рей.

– Хорошо.

– Вот визитка. Прошу тебя сходить по этому адресу. Объясни, что ищешь легкую работу. Тебя возьмут, будешь честно зарабатывать доллары. Скоро почувствуешь себя лучше. Увидишь.

– Это я уже слышал.

– Желаю удачи, Рей, – сказал он, пожимая мне руку. – Она тебе понадобится.

9

Может быть, не стоило выкидывать перед доктором Эйбрахамом старые штучки-дрючки, да ведь он не отличит дырку в собственной голове от задницы в стенке. Я всегда вижу, когда кто-то хочет меня одурачить, заставить думать одно, а делать другое, вытаскивает зеркала и волшебные палочки, произносит громкие слова, бросает косые взгляды, таинственно хмурится, присаливает и приперчивает шуточками, подает ложь на тарелочке с пылу с жару, а на гарнир «ку-ку» и «пока».

А может быть, он прав, и мысль о работе хорошая. На лишние деньги можно будет купить телевизор, одежду про запас. Плюс к тому, кажется, неплохо выйти в мир, повидаться с людьми, отдохнуть от себя. Если подумать, со временем почти каждый человек на свете надоедает до тошноты, и приходится от него уносить ноги ко всем чертям. Но поскольку ты вынужден – ничего не поделаешь – постоянно вертеться вокруг себя, то именно мы сами особенно себе противны, а от себя не убежишь, будь я проклят. Даже напиваясь в веселой компании, все равно слипся с самим собой, только при этом валяешь совсем уже полного дурака, не думая, что о себе подумаешь завтра.

Такова ситуация. По правде сказать, я и сам давно чувствую, до чего мне обрыдли старания все разгадать, надоело предполагать, размышлять и предсказывать. А особенно осточертели собственные деяния. Действительно, хочу того, что доктор прописал: радости и усталости. Хочу глядеть на солнце и небо, не имея сил о них думать, а тем более вкладывать слова в уста солнца и неба. Оставить все в покое. Смотреть на то, что есть, не переставляя с места на место, не соединяя друг с другом и не разделяя. Пусть все идет естественным ходом.

Я и раньше рассуждал в таком духе, хотя не дольше пары-тройки минут. Будто выключишь телевизор, и вдруг слышишь, как птицы щебечут, как ветер шумит. Но ведь эти звуки раздавались и прежде, а ты не замечал под ракетные выхлопы в своих мозгах. Правда, в мозгах у меня гудит, воет, грохочет, звенит – динь-динь-динь, – словно я тот же младенец, падающий день и ночь с лестницы.

Порой, когда напиваюсь, мир складывается воедино, а потом расплывается, развинчивается, детали разлетаются в стороны, пока я снова не окажусь там, откуда начинал.

Поэтому я направился прямо по адресу, указанному на полученной от доктора визитке. Называется «Индастриал солушнс», находится недалеко от моего дома. Стараюсь припомнить историю своей трудовой жизни. Конечно, надо было бы больше работать, да на что годен парень вроде меня? В любом случае важна не работа сама по себе, а конечный результат – душевный покой, отдохновение от шума и суеты.

– Садитесь, мистер Пуласки, – сказал мужчина в «Индастриал солушнс» и просмотрел мое заявление. – Трудовой стаж у вас невелик. Стрижка газонов. Помните, в каком году вы косили газоны? тут в анкете пропущено.

– По-моему, это было…

– Ладно, знаете, косили так косили. Когда, большой разницы не составляет. Если только точно косили. Не выношу лжи.

Я рассмеялся.

– Нет, косил, точно помню.

– А еще что умеете делать? Знакомы с какой-нибудь техникой?

– С газонокосилками.

– Это я уже понял. А еще?

– Нет, простите.

– Не извиняйтесь, мистер Пуласки. У нас найдется работа для каждого, кто в ней нуждается. Начнем с минимальной оплаты. Работать будете не каждый день, скорее, три-четыре в неделю. Но рабочий день порой длится часов по двенадцать. Если отработаете больше сорока часов в неделю, это составит полторы нормы. Получасовой перерыв на обед за свой счет, и два перерыва по пятнадцать минут. Через полгода получите право на заключение медицинской страховки. Страховая премия рассчитывается непосредственно по зарплате. Впрочем, это обсудим в свое время. Вам придется сдать анализ на наркотики. При положительном результате повторите через три месяца. Если мы вас примем, анализы надо будет сдавать регулярно. Работа тяжелая, мистер Пуласки. Вы человек выносливый?

– Выкашивал по три газона в день.

– Ну, газоны разные бывают, правда? Скажем, выкашивал по три домашних газона. Три чертовых автостоянки перед домом. Стало быть, ты, парень, ленивый сукин сын. И еще одно. Работа временная, так что даже не вспоминай слово «профсоюзы». Понятно? Сию же минуту выбрось из головы. Хочешь получать деньги, посиживая сложа руки?

– Вы хотите сказать, чтобы кто-то платил мне зато…

– Вот именно. Никто в здравом рассудке такого не сделает. А я в полном рассудке. Поэтому забудь о профсоюзах. Если тебе так уж нужен союз, то женись. Кстати, ты женат?

– Нет.

– Тем лучше. Лучшие мои работники холостые. Женатые дома яйца напрягают. А ты будешь оба вкладывать в работу?

Я улыбнулся.

– Хорошо. Одно мне не требуется, нужны два. Дальше. Придешь на работу пьяный – и все. Многие нанимаются, думают, что работа простая, вполне можно перед началом рабочего дня пропустить пару рюмок, а потом еще за обедом. Правильно, пока кто-то не свалится с лестницы, переломав ноги. А кто будет за это платить? Я. Да, вспомнил. Что касается компенсации, у нас этого слова не любят. У нас адвокаты хорошие. Лучше дай себе яйца отрезать, чем пытаться поджаривать нас на углях ради компенсации. Мы все решаем в суде. Если один хренов лодырь начнет из нас вытягивать крупную сумму, сразу вылупится еще десяток. Если хочешь обедать бесплатно, иди домой к маме.

– Мама умерла.

Он поднял глаза, опустил, покачал головой.

– Как я понимаю, Пуласки польская фамилия?

– Думаю, да.

– Думаешь? Поверь мне, польская. Как относишься к черным? Есть проблемы? А насчет мексиканцев?

– Для меня никакого значения не имеет.

– Хорошо. Мы всех берем. Есть тут такие парни, даже не знают, кто они такие, будь я проклят. У нас любой цвет имеется, как в карандашной коробке. Если хоть сколько-нибудь сомневаешься в том, что хочешь сказать, то и не говори.

– За меня можете не беспокоиться.

– Могу не беспокоиться? Пока точно не знаю, что с тобой делать, да что-нибудь придумаю. Иди сейчас в клинику «Мейплвуд», помочись в баночку, жди от меня сообщения. После этого будешь являться сюда к шести утра каждый день с понедельника по субботу. Если найдешь другую работу, дай знать. Ребята каждый день собираются на участке, сам увидишь. Если есть работа, отправим тебя. Если нет, иди спать. Отдохни хорошенько. Завтра, может быть, пригодится.

– Спасибо, сэр.

Он встал, пожал мне руку.

– Не надо называть меня сэр. Мистер Гувер вполне годится.

– Можете называть меня Рей.

– Я буду называть тебя Пуласки. Хорошее, звучное рабочее имя.


Я пришел в следующий понедельник. Действительно, ребята на месте, как и говорил мистер Гувер. Почти все крупные, в закатанных по колено штанах. С сильным запахом. Должно быть, работают, идут домой, спать ложатся, встают, не приняв душ. Похоже, нелегкая жизнь. Когда я подошел, все оглянулись, уставились на меня.

– Доброго утречка, кореши, – сказал я, считая, что именно так, запросто, надо приветствовать этих парней.

– Да уж, доброго, поцелуй меня в задницу, – сказал тощий малый с соломенными волосами. Казалось, он может положить мяч в баскетбольную корзину не подпрыгнув.

– Я не говорю, что оно доброе. Просто здороваюсь.

– Не обращай внимания на Верзилу, – сказал какой-то мексиканец. – У него в заднице палка длиной восемь футов. Ты, как я понял, работать пришел. Я – Алекс. Полгода жилы тут надрываю. Загнала сюда проклятая безработица. Получаю меньше пособия, да еще кишки рву. Какой смысл? Лучше сразу предупрежу. Если тебя заставят горб ломать до самой задницы, слушайся своих инстинктов. Говори «нет». Отсюда никого никогда еще не уволили. Даже если ты такой дурак, что уйдешь и снова вернешься.

– А что за работа?

– Чистить, скрести, ворочать тяжести, перетаскивать, волочить, сваливать, толкать.

– Дерьмовая работа, – сказал Верзила. – Раньше такую рабов заставляли делать.

Ширококостный чернокожий парень с добродушной физиономией, в шляпе с надписью «ешь дерьмо и умирай», неожиданно вставил с улыбкой:

– Конечно, об этом тебе все известно.

– Угу, – буркнул Верзила, – можно подумать, ты когда-нибудь был рабом.

Дверь «Индастриал солушнс» открылась, вышел мистер Гувер.

– Привет, ребята, – сказал он.

Никто не ответил, словно он не произнес ни слова.

– Пожалуй, пошлю всех на ту же работу, которую вы вчера делали. Всех, кроме Дерьмоеда и нашего новичка Пуласки. С Пуласки все познакомились? В любом случае, Дерьмоед, я хочу, чтобы ты отвез его к «Коул бразерс». Знаешь, где это, правда?

– Наполовину выкрасил эту хреновину, – сказал парень в шляпе с надписью «ешь дерьмо». – Но почему вы меня посылаете с этим… как его там?

– Пуласки. И не надо мне пудрить мозги, Дерьмоед, у меня времени нет. И все прочие пошевеливайтесь. Тащите свои задницы на работу. Где стоят грузовики, знаете.

Через несколько минут мимо промелькнуло три пикапа с людьми в кузове.

– Фабрику сносят, друзья мои, – сказал Гувер, – значит, вас ждет постоянная работа, именно вас двоих.

– Куда компания переселяется, в Таиланд? – спросил Дерьмоед.

– Не твоя забота. Теперь твоя забота – Пуласки. Присматривай, чтоб не навлек неприятностей на свою голову. В твоем анализе, Пуласки, что-то подозрительное. Нас предупредили, но точно не могут сказать. Буду держать тебя в поле зрения. Чем бы ты там ни баловался, с нынешней минуты лучше держи в чистоте свою задницу. Зять предупредил меня на твой счет, да он знает, что мне нужны работники. В психушке работает, поэтому ему все известно про чокнутых и извращенцев. Дерьмоед, если он начнет нести бред, дай мне знать. А ты, Пуласки, радуйся, что получил еще один шанс. Далеко не каждому дается, особенно придуркам. Ну давайте, садитесь в машину.

Я пошел за Дерьмоедом вокруг здания, мы влезли в кузов пикапа. Водитель рванул со стоянки с такой дьявольской скоростью, что я чуть не вылетел.

– В кабине место есть, – проорал я. – Почему там нельзя сесть?

– Шутишь? За эту линию не заступай, Поляк.

– Эй, не надо меня так называть. Зови меня Рей. Или Пуласки.

– А если «дерьмовые мозги»?

– Что? Так за какую линию нельзя заступать?

– Считай себя на работе распоследним куском отбросов. И помни, что все тебя таким считают.

– Но что я должен делать?

– Слушай, мне осточертело с тобой разговаривать. Ты мне на нервы действуешь.

Остаток пути проехали молча, просто дыша выхлопными газами, катя по промышленному городскому району. Я здесь почти никогда не бывал, а бывая, обычно чего-то немного пугался. Казалось, ты здесь находиться не должен, будто входишь в заколоченное здание, увешанное табличками «Частное владение!», «Вход воспрещен!». Фактически многие постройки действительно заколочены, увешаны табличками именно с такими надписями. А почти во всех незаколоченных выбиты стекла. Интересно, что там. Есть внутри люди? Или ими завладели крысы? Интересно, как себя чувствуешь, бродя внутри в одиночестве? Переходишь из здания в здание, думая об одном, потому что работает приблизительно лишь одно предприятие из каждых двадцати. Домов не видно. Все проезжают быстро, как бы летя по городу. Как я уже сказал, возникает мысль убраться отсюда к чертям, пока есть возможность.

Может быть, придет день, когда все это свалят, взорвут, разнесут в прах железным ядром. Может быть, за миллион лет люди вновь соберут битое стекло, искореженные трубы, сложат из кусков целое в прежнем, по их представлению, виде, только, как бы ни старались, ничего не выйдет, потому что они будут складывать взорванные обломки.

Тут я понял, что это чертовски удобное место, чтобы спрятать Шарашку.

– Мужик, – сказал я Дерьмоеду, считая, что такое обращение должно ему нравиться, – ты про Шарашку когда-нибудь слышал? Это такая фабрика, где выдумывают слова. Знаешь, как разговаривают чернокожие.

– Чернокожие?

– Ну да. Называется Шарашка.

– Не говори со мной, мать твою.

Пикап неожиданно с визгом затормозил, шофер, должно быть, хорошо посмеялся, ткнувшись в ворота.

– Когда-нибудь, – сказал Дерьмоед, – убью сукина сына.

Он отодвинул щеколду на дверце, мы вылезли.

– Знаете, куда идти? – крикнул шофер в окошко.

Дерьмоед молча направился к фабрике. Я пошел следом, думая, что если и быть с кем-то рядом, то лучше уж с Дерьмоедом. Вскоре мы оказались на пыльной немощеной стоянке, по-прежнему шагая через нее к зданию. Возникло впечатление, что, сколько б ни шел, к фабрике не приближаешься. Подошли к будке с охранником внутри. Он кивнул Дерьмоеду, бросил на меня хорошо знакомый подозрительный взгляд.

– Со мной, – кивнул Дерьмоед.

– Шутишь? – сказал охранник.

Мы с Дерьмоедом прошли мимо. Отчасти я себя чувствовал маленькой шавкой рядом с бульдогом. И непонятно, какого черта Дерьмоед постоянно трясет головой. Хотя я уже, как всегда, чувствую себя не на своем месте, на этот раз в фабричном мире, где все кажется отрезанным от неба. Просто очередной день, когда я про себя думаю, что ничего нельзя знать в этом проклятом мире. Пробую складывать. Итог всегда одновременно равняется нулю и миллиону.

Я хочу просто знать одну твердую, настоящую вещь, но она никогда не дается мне в руки. Подхожу ближе, начинает фокусироваться, а в последний момент ускользает, именно когда кажется почти реальной. Все перепробовал, ничего не вышло.

Иду теперь к фабрике-башне, которая глядит на меня сверху вниз, самая что ни на есть реальная чертовщина, какую когда-нибудь в жизни видел, и все-таки ускользает, как прочее. Нисколько не прочней облака или дымки над дорогой в жаркий летний день. Обман. Все трещит по швам, расползается. Таков мир – взорванный, похожий на чертежи, разлагающие машину на части. Мир – разваливающаяся машина, включая деревья, траву, остальное. Даже здоровенный Дерьмоед постоянно распадается. Это слышится в его проклятиях. Распад его угнетает, он знает, что не сильнее меня… в долгосрочной перспективе.

Все это приходит на ум из-за возникающего впечатления, будто фабрика кусками на меня рушится, пока я подхожу. Кривая, искореженная, как скомканный листок из школьной тетрадки с домашним заданием по геометрии. И жарче, чем в аду. Шея Дерьмоеда раздулась, вспотела. Слышно, как он чертыхается, сыплет проклятиями. Думает то же самое, что и я?

– Посмотри на чертову постройку, Дерьмоед.

– Чего в ней такого?

– Проклятье, она валится от жары.

– Дурак, мать твою, заткнись к черту.

Подошел какой-то тип, ткнул пальцем в кучу мусора и древесной коры:

– Начинайте разгребать вот это дерьмо.

Чертовски удачный способ заинтересовать работников. Не лучше ли сказать: «Джентльмены, куча дерьма огромная и тяжелая, за уборку следует платить гораздо больше, да такие уж мы долбаные скупердяи. Позвольте хотя бы, я вам помогу». По-моему, было бы гораздо лучше.

– Ладно, – сказал я, чувствуя себя немножко крупнее, увереннее обычного. Возможно, рядом с Дерьмоедом соскреб с себя что-то. – Не поцелуешь ли мою белую задницу?

Он прищурился, скривил губы:

– Что это ты тут сейчас сказал, черт возьми?


Дерьмоед оглянулся:

– Пуласки! Что за…

– За каким дьяволом мне тратить время, перетаскивая кучу дерьма? У меня деньги есть в банке. На хрен такую работу.

Дерьмоед схватил меня за руку.

– Слушай, старик, ты чего? Иди домой. Лучше просто…

– Я в отключке, – сказал я. – Ничего не знаю, и ты тоже.

Охранник повертел дубинкой, как бы рисуя мишень на моей голове.

– Я должен верить себе! – заорал я. – Себе в первую очередь, прежде всего себе!

– Ну ладно, – сказал Дерьмоед. – Пошли. – Схватил меня за руку, потащил прочь.

– В задницу дерьмо про геометрию, башня валится, слишком жарко, расквасится, в кисель размажет все вокруг.

– Только заткнись, – сказал Дерьмоед. – Заткнись ко всем чертям.

– Я тебе сейчас задницу отобью, будь я проклят. Рей Стиль…

Он уже зажал мне рот ладонью. Чувствуется вкус пота, лосьона, которым он, видно, пользовался.

Я сказал:

– Лукамалукадалукапалукамууууууу!

Перед тем как собраться с силами и вышибить меня со стоянки, Дерьмоед сунул мне в карман двадцатидолларовую бумажку.

Пока я отряхивался от паутины, все трое так и стояли тараща глаза. Я вытащил двадцатку, взглянул, крикнул:

– Это еще за что?

– Уходи, старик, – сказал Дерьмоед. – Проваливай отсюда к чертям.

10

Время от времени я прихожу в себя. И сейчас сообразил – будь я проклят, – что за всеми фабричными делами позабыл про чековую книжку.

Рванул в ломбард, не столько ради денег, сколько из-за того, что фактически только что изображал из себя крупную шишку с кучей денег. Если на самом деле у меня их нет, то соврал еще хуже, чем мир мне врет. В чем, черт возьми, упрекать мир, когда я в ответ ему вру? Пожалуй, не скажешь, чем моя ложь отличается от мирской.

И вот я в ломбарде. Смотрю на комиссионера, а кажется, будто по-прежнему вижу фабрику, только на этот раз у нее есть рот.

– Мне чековая книжка нужна, – говорю я ему.

– Чековая книжка? – Мышцы расползлись, словно руки изобразили улыбку. – Что ж, я тебя предупреждал насчет денег и чековой книжки, причем с тех пор прошло уже несколько дней, правда?

– Перестаньте. Прошу вас. Она мне нужна.

– У меня здесь коммерческое предприятие, а не Армия спасения.

– Что? Я вовсе не говорю, что служу в армии. Просто хочу получить обратно чековую книжку.

– Знаешь что? Ты ее не получишь.

– Что? Почему?

– Потому что я говорю: не получишь.

– Господи боже, но мне нужны деньги.

– Работу не нашел?

– Старался.

– Еще постарайся. Как все делают. Считаешь себя особенным?

– Слушайте, я только хочу вернуть свою книжку, и все.

– Тогда где мои деньги?

– В банке, черт побери!

– Господи Иисусе, – сказал он и вытащил из заднего кармана чековую книжку. – Она на месте. Вот твоя чертова книжка. Ведь тебе книжка нужна?

Я попытался выхватить, он в последнюю долю секунды отдернул руку.

– Слушайте, отдайте.

– Становишься чересчур требовательным, – сказал он. – Жутко требовательным.

– Просто хочу получить назад свою книжку.

– И все? Тогда где мои деньги?

– Я вам говорю, чтоб взять деньги, нужна чековая книжка.

– Видишь? – спросил он, кивая на бицепсы. – Могу запросто тебе башку расколоть надвое.

– Нельзя ли просто…

– Чего? Чего ты хочешь? Знаешь ведь условия заклада.

– Условия? Черт побери, вы сказали… если я…

– Если что? Что я говорил? Плоховато ты слушал. Я тебе услугу оказал. Помнишь? Похоже, позабыл. Позабыл, что я оказал тебе услугу и обходного пути нет. Помнишь?

– Вы меня сбили с толку.

– Насколько я вижу, ты давно сбился с толку.

– Что же мне делать? Просто скажите.

– Во-первых, заплатить проценты по ссуде. Таковы условия.

– Тогда… вот. – Я выхватил из кармана двадцатку. – Возьмите.

– Не нужны мне твои чертовы деньги.

– Вы же сами сказали…

– Купи что-нибудь. Возьми эту двадцатку, что-нибудь купи. Тогда отдам книжку. Но сначала хочу знать твой адрес. Если не отдашь мои деньги, у меня есть приятель по имени Билли, который…

– Билли? Какой Билли? Тот, что с девушками?

– Не важно, какой Билли. Просто отдай мне деньги.

Я оглядел магазин:

– У вас гитары есть?

– Гитары? За двадцать баксов? Сомневаюсь.

Он направился к гитарам. Выбрал одну, которой, наверное, какой-то ковбой ковырял в зубах, с тремя лопнувшими лет сто назад струнами.

– Как насчет этой? Эту могу отдать за двадцать баксов.

– С виду тянет на пять.

– Будешь торговаться? Вступаешь со мной в перебранку? Знаешь, сколько стоит дерьмо? Детка, я держу ломбард. Если она стоит пять, я продаю за двадцать. Если ты мне ее продаешь, совсем другое дело. Так идут дела в Америке.

– Ладно, беру. Нельзя ли еще несколько струн?

– Черт побери, малыш, ты умеешь струны на гитару натягивать?

– Фактически нет.

– Джоуи! – завопил он. – Джоуи, покажи этому малому, как натягивать гитарные струны. Слушай, – тихо и доверительно обратился он ко мне, – если в ломбарде можно что-нибудь продать, так только гитары. Каждый маленький болван в Америке рано или поздно приходит в ломбард, покупает гитару. И рано или поздно девяносто девять процентов приходят, пытаясь продать.

– Я смогу научиться играть?

– Черт с тобой, добавлю еще книжку.

И вручил книжечку страниц в тридцать. Под названием «Мэл Бэй учит играть на гитаре».

– Выучишь до конца, в один прекрасный день станешь рок-звездой. Конечно, почти никто вообще не учится. Берут хреновину в руки, начинают бренчать. Правда, в дурном настроении звучит дерьмово. Конец гитаре. А у тебя, похоже, есть время для практики.

– В своем роде я занят.

– В своем роде? Ну, ты теперь Фрэнк Синатра. Проклятье, малыш, только верни мне ссуду, чтоб ничего плохого с тобой не случилось. Мне жутко этого не хочется. Хотя ты и тупой сукин сын.

– Прямо сейчас пойду в банк.

– Иди, – сказал он, протягивая чековую книжку, а в последний момент снова отдергивая. – Шучу, малыш. – Наконец вложил ее в мою протянутую руку. – Возвращайся, когда станешь Джими Хендриксом.

Джими Хендрикс хорош. Я поклялся, закончив учиться по книжке, играть, как Джими Хендрикс.


День оказался удачным не в одном, а в нескольких отношениях – я добрался до банка на другом конце города, и ничего такого не случилось. Ни копов, ни мальчишек, которые тыкали бы в меня пальцами, хохотали, гнались за мной по улице; ни парящих над головой атакующих птиц, ни гигантских котов, ни астероидов, ни падающих звезд, ни кусков разбившейся ракеты, раскалывающих мне череп… Вполне реальные возможности, когда вы – это я. Отдал типу из ломбарда деньги и пошел домой.

Так устал, что сидеть и глазеть в окно представляется самой чертовски отъявленной глупостью, какую я когда-нибудь в этом мире делал. Смотрю на дым – ку облаков на небе, на дымные полосы от реактивных самолетов, на белую луну, которую вижу, хотя еще светит солнце. Бывает иногда странность: луна словно выглядывает время от времени, бросает на мир преждевременный взгляд и снова заваливается спать.

Взял гитару, сыграл несколько нот. Провел пальцами по струнам сверху вниз, брякнул, снова, сильнее, потом еще сильнее. На мой слух звучит хорошо, может, даже как Джими Хендрикс. Вскоре встал с инструментом в руках и забегал по комнате. ТРЕНННЬ… БРЕНННЬ! Я уже стал к ней привязываться, пока какой-то гад не испортил дело, заорав с улицы:

– Только возьми еще одну ноту, и я поднимусь, расколочу это дерьмо о твою распроклятую голову!

Я приоткрыл окно пошире, глянул вниз. Легко догадаться.

– Как домохозяин, – сказал он, – я тут запрещаю играть на гитаре.

– Никакой ты тут не хозяин! – крикнул я.

– Что ты сказал?

Я плотно захлопнул окно и положил гитару, думая, что пора в постель. И услышал стук.

11

Надо было, наверное, подумать как следует, прежде чем открывать дверь. Кто еще мог стоять за ней, кроме Шантиль. А рядом здоровенная девка, сплошь проколотая колечками, с полностью перекошенной физиономией. Точно трудно сказать, но глаза, нос и рот не совпадают. Когда она проговорила: «Я Стефани», стало ясно, что колечки расщепили язык в шести разных направлениях, куда смотрят косые глаза. Произношение как у Кота Сильвестра, жующего мраморные шарики. Вдобавок уши заколоты назад, будто под ураганом. В довершение от левого уха к носу тянется цепочка, как бы из опасения, что лицо убежит от самого себя. Трудно было б его упрекнуть за такую попытку.

– Заткнись, – сказала ей Шантиль. – Слушай, Рей, давай вдвоем с тобой зайдем.

И втолкнула меня в комнату, Стефани прошипела:

– Шаши!..

– Я сказала, заткнись.

Дверь закрылась. Шантиль повернулась ко мне – лучше сказать, ринулась на меня. Приветствие прозвучало лающим приказом:

– Привет, Рей. Как делишечки? – Впрочем, нет, она просто сказала: – Рей, у меня для тебя есть план, потрясающая идея, которая мне пришла в голову вчера вечером. Я подумала, что в округе полным-полно девчонок в пиковом положении, которые все бы отдали, чтобы чуть-чуть попробовать, да ни один нормальный парень пальцем до них не дотронется. Должно быть, тут в воде что-нибудь. При такой куче фабрик. Поэтому им глубоко наплевать, если ты не знаешь, чего надо делать, потому что они сами не знают. Могу сразу штук двадцать по именам назвать. Как я уже говорила, ни один парень в здравом уме не прикоснется к ним палкой длиной в десять футов. Вот тут ты и выходишь на сцену. Потому что за пятьдесят баксов только и надо потратить на каждую, скажем, минут пять, сколько сумеешь выкроить. Вот так вот. Срубишь побочно хорошие деньги.

– Не знаю. По-моему, нехорошо.

– Нехорошо? Сам увидишь, что хорошо, когда начнем дело.

– Не знаю, смогу ли брать плату.

– Чего? – Она расхохоталась старым знакомым смехом, который означает «смешно, и ты должен знать почему, а ни черта не знаешь, поэтому еще смешнее». – По-прежнему думаешь, будто я это делаю даром? Черт побери, до чего ж ты потешный придурок.

– Может, это тебя забавляет.

– Меня забавляет твоя дьявольская порядочность. Слушай, Рей, одни платят, другие получают. Вот как идут дела в мире. Просто радуйся, что существуют уродины, готовые платить тебе. Вот что забавно.

– Все мне без конца объясняют, как идут дела в мире. И у тебя странная манера просить об услуге.

– Это я тебе оказываю услугу.

– Не знаю. Я должен где-то провести черту.

– Черту? Детка, ты ходишь по кругу. Слушай, у тебя есть время до завтрашнего утра на раздумья. Утром я заскочу вместе со Стефани, и либо ты начнешь заколачивать бабки, либо будешь просиживать задницу на картонной коробке. У тебя даже телика нету, Рей, черт побери. Просто думай.

Она распахнула дверь, схватила Стефани за руку:

– Пошли.

– Ша-ша-шу…

– Заткнись, девочка. Столько ждала, еще день обождешь.

Шантиль права, телевизор мне нужен. Начинаю скучать по мультфильмам. Хочу подольше посидеть Дома, держась тише воды ниже травы, избегая неприятностей. Только не знаю. Девица Стефани кажется странноватой, как бы незрячей, словно мир для нее другой, чем для прочих. Не знаю, предчувствую опасность. Вдруг она в меня влюбится? Вдруг захочет выйти за меня замуж? «Стефани Пуласки… Мистер и миссис Рей Пуласки». С детьми я себя просто не представляю.

Две другие вещи толкают в противоположную сторону. Во-первых, можно купить телевизор. Во-вторых, девочки наверняка знают, где прячется Шарашка, поскольку слоняются по округе, не имея другого занятия, кроме приставаний ко мне и к Шантиль.

Поэтому я решил переспать это дело. У меня был долгий тяжелый рабочий день. Я выключил свет, лег и начал гадать, где мама. Как только заснул, увидел ее голову, такую огромную, что закрыла луну. Она грозила мне пальцем и вопила:

– Посмотри на патластые волосы. На шишковатую картошку, которую ты называешь носом. На обвисшие веки. На кривую голову…


Теперь я всегда первым делом просматриваю почту. С тех пор как пришел пакет с письмами, у меня возникло ощущение, что однажды почта все изменит, как-то наладит жизнь, даст ключ к загадкам, которые я так и не смог решить. Может, какой-нибудь список того, что надо делать, а чего не надо; пространное объяснение; микроскоп, телескоп, какое-нибудь измерительное устройство с инструкцией, что и для чего измерять, как сложить результаты и вывести правильное заключение, пока я, наконец, не увижу мир точно так, как другие.

В почтовом ящике лежит конверт. Я вскрыл его ногтем и вытащил чек от «Индастриал солушнс». На сумму три доллара девяносто восемь центов. На приклеенном к нему желтом листке написано: «Не возвращайся». Я смял чек, бросил на пол.

И принял решение. Договор скреплен печатью.

'Поэтому впустил явившихся Шантиль и Стефани. Осталась одна Стефани. Шантиль только сказала:

– Хорошо подумал, Рей. Ты умнее, чем кажешься с виду.

Потом дверь закрылась. Я остался наедине со Стефани. Она как бы захихикала, принялась раздеваться. На теле какие-то крупные блямбы, которых я почему-то раньше не замечал. Через десять секунд мы барахтались голышом. Через тридцать секунд она сидела на краешке постели.

– Это всё?

Так, по крайней мере, я понял, услышав: «Шё-шё-шё?»

– Просто ты слишком хорошенькая, – сказал я.

– Шё авно шиш быш.

– Ну что я могу сказать. – Я начал одеваться, она все сидела надувшись, а потом сказала:

– Ишё.

– Ну, не думаю…

– Ишё, – настаивала она, взваливая меня на себя.

На этот раз ушло больше времени – не только чтоб кончить, но и чтобы начать. В конце концов, она радостно улыбнулась:

– Ушше.

– Слушай, – сказал я, глядя ей прямо в глаза, – ты когда-нибудь слышала про Шарашку, где придумывают всякие слова?

– Шашку? Шшуку?

– Ну ладно, не имеет значения.

Она стала одеваться.

– Шко шмо шло.

– Конечно, – сказал я, – очень скоро увидимся, Стефани.

– Шко шмо шло, – повторила она и исчезла.

Через пару часов появилась Шантиль.

– Ну как?

– По-моему, все в порядке.

– Деньги получил?

– Какие деньги?

– Только не говори…

– Я думал, деньги у тебя! Ты обещала мне заплатить пятьдесят баксов!

– Это твое дело. Ты должен получить деньги, взять себе полтинник, отдать мне остальное. Кретин долбаный, что у тебя в башке? Теперь мне придется выколачивать их из чертовой девки.

– Вот этого не надо.

– Идиот, сукин сын.

– Я сам все улажу.

– Да уж постарайся, черт побери. В следующий раз поработаешь даром, только сначала деньги возьми. Тогда будем в расчете. Вечером зайду. – И хлопнула дверью.

Я забеспокоился. Кого или что она приведет в следующий раз?

Около пяти Шантиль пришла с такой маленькой девушкой, что можно было попасть ей пятками по голове. Ну, не так плохо. Никто ничего не может поделать с тем, каким родился, никто, кроме Бога, если есть какой-нибудь Бог, а Ему, судя по положению дел, абсолютно плевать, что валится с небес на землю, корчась в муках. Одни появляются в золоте, в бронзе, другие некрасивыми, скучными, как серый облачный день. Эта девушка не из тех и не из других. Острые акульи зубы, лицо наполовину крысиное, наполовину собачье, словно Бог ущипнул ее за голову, потом для ровного счета отточил симпатичные острые зубы. Должно быть, выкатил на землю, и с тех пор она катится, огибая каждую кеглю, настоящим резиновым мячиком.

– Привет, Рей, – сказала Шантиль. Между прочим, с улыбкой. Мне уже известно, что она таким способом старается сквитаться. – Не забудь, что я тебе сказала, – шепнула она, так сильно толкнув девушку, что та закувыркалась по полу, словно начиная цирковое представление.

– Бетти, – представилась она хриплым голосом, как бы обдирая слова о гортань.

Как и первая, сорвала с себя одежду, когда Шантиль еще не успела закрыть за собой дверь. Чтобы уберечь вашу память и воображение, я не стану вдаваться в детали, скажу только, что у некоторых девушек имеется три вместо положенных двух и одно, чего вообще не должно быть. Хуже того, я делал то, что, по вашему мнению, делал, как бы вы это ни называли, бесплатно, только чтобы загладить ошибку, которая даже и не ошибка.

– Ты когда-нибудь слышала про Шарашку, где…

– Заткнись, давай дальше, – сказала она. – Я не разговаривать сюда пришла.


Наконец, она удалилась. Я уставился в стену, стараясь не думать, надеясь, что мозг сам очистится от воспоминаний, точно зная, что не очистится, пусть даже лишь потому, что мне этого так страстно хочется.

Наконец, схватил гитару, рванул уцелевшие струны. Все шесть колков дали дуба. Намотал струны на кулак, хрястнул гитару об пол, расколотил вдребезги.

– Не зови меня, сука! – сказал я громко и отчетливо.


Уже две недели сплю с людьми, которые ни с кем спать не могут. Впрочем, у меня завелись деньги. Я даже подключился к телефонной линии, так что Шантиль получила возможность хотя бы заранее предупреждать, что мне придется делать то, что приходится делать. Только так и не знаю, где Шарашка. Начинаю приходить к мысли, что никогда не узнаю.

Глядя в последнее время в зеркало, вижу исковерканное перекошенное лицо, перевернутое вверх ногами и в стороны, с двумя носами, ртом сбоку на шее и ухом вместо носа. Не спешите звать доктора Эйбрахама, потому что, говоря об увиденном, я совсем не то имею в виду. Я имею в виду, вполне мог бы увидеть. Хотя оно столь же реально, как загрязняющие воздух квартиры запахи. Выхода нет. Их не отмоешь. Принимай душ сколько хочешь, запах некоторых воспоминаний не станет смываться. Вот в чем проблема с запахом. Никогда не известно, в какой прекрасный в других отношениях день он просочится, проникнет коварным путем, погубив этот день воспоминаниями, которые следовало бы забыть.

Теперь у меня есть телевизор, поэтому, когда на мне сидит девушка, просто смотрю шоу. На экране мелькают быстрые взрывы белого статического электричества, я даже забываю, что девушка здесь. Иногда видно одно статическое электричество, но если пристально всмотреться, проглядывают неразвернувшиеся события. Так я и делаю. Пробиваю туннель в другую историю, пролетаю сквозь экран, пока скачки и тычки не утрачивают значения. Даже после ухода девушки долго еще не возвращаюсь.

В данный момент смотрю рекламу экстрасенса – какой-то русской по имени Валентина. Она говорит, что за два доллара в минуту может сказать все, что вам хочется знать. У меня только один вопрос, не займет полминуты. Набираю номер.

– Меня зовут Лайза. Чем могу помочь?

– Лайза? А Валентина где, черт побери?

– Вы позвонили в экстрасенсорную сеть «Валентина». Мы все не Валентины. Очевидно. Чем могу помочь?

– Это вы мне скажите.

– Простите, сэр?…

– Вы же экстрасенс.

– Ну… у меня сложилось сильное впечатление, что у вас личная проблема.

– Конечно. У меня очень крупная личная проблема.

– Она как-то связана с тем, чем вы зарабатываете на жизнь. Чем занимаетесь в дневное время.

– В любое. Утром, днем, вечером, на закате, на рассвете.

– Вы дошли до критической точки, поэтому звоните.

– Проклятье, вы очень удачно рассказываете то, что я уже знаю.

– Сэр, по инструкции я должна вешать трубку, когда…

– Я просто пошутил. Ничего плохого в виду не имел.

– Вы не собирались всю жизнь заниматься подобной работой?

– Нет. Черт возьми, никогда и не думал, что, в конце концов, таким образом стану на жизнь зарабатывать.

– Чем же вы занимаетесь?

– Поверьте, вам знать не захочется.

– Это как-то связано с торговлей?

– Правильно поняли.

– Устали изображать радостную улыбку?

– О господи, да. Если б вы видели, что мне приходится видеть, точно не улыбнулись бы.

– Вам хотелось бы, чтобы работа позволила дать что-то миру?

– Ну, не знаю. Не знаю, что я еще могу дать.

– Хотели бы получить возможность для самовыражения?

– Пожалуй. Гитару купил и разбил ее вдребезги. Впрочем, это и собирался с ней сделать.

– Значит, вы в полной фрустрации?

– Думаю, да.

– Ну вот что я посоветую, сэр, слушайтесь своих инстинктов. Вам действительно больше не хочется заниматься тем, чем сейчас занимаетесь, правда?

– Правда.

– Ни дня больше не выдержите?

– Ни минуты.

– Тогда предлагаю следовать велению сердца.

– Значит, прекратить обслуживать мутанток?

– Что? Сэр?…

– По вашим словам, чем бы я ни занимался – как уже было сказано, вам знать не захочется, – надо просто бросить?

– Этого я сказать не могу. Только вы сами можете себе сказать.

– Если б я мог себе это сказать, неужели, по-вашему, до сих пор не сказал бы?

– Сэр, я вынуждена разъединиться.

Вот так. Она права: хотя я никогда не знаю, что делать, это, может быть, объясняется тем, что сам себя не слушаю. Теперь так и сделаю, глубоко и внимательно прислушаюсь к себе. Тогда больше не собьюсь с пути.

Я позвонил Шантиль и сказал:

– Слушай, Шантиль, все это дерьмо собачье. Я больше не вынесу. Спасибо за все, потому что теперь у меня есть телевизор, которого раньше не было. Но больше не смогу взглянуть ни на одну девушку и сделать то, что делаю. Про некоторых даже сказать не могу, что они такое.

– Ну, если ты так к этому относишься, – сказала она.

– Всё? Кончено? Можно забыть? Никакие девушки больше не будут являться сюда в любой час дня и ночи?

– Да, Рей. Только я не могу за ними проследить, помешать сделать то, что они сами сделают. Это их дело. Это дела между тобой и ими. Что касается нас с тобой, если хочешь завязать, тебе хуже. Мы начали бы крупное дело… чертовски крупный бизнес.

– Наверняка найдешь кого-нибудь другого.

– Только не для этих девчонок.

– Ну, спасибо.

– Не благодари. Это не комплимент.

Через полчаса она пришла, бросила мне на ладонь пять круглых упаковок из четвертаков.

– Извини, – сказала она, – последняя девушка работает в обменнике.

– Позволь спросить тебя кое о чем, – сказал я, кладя в карман обменные монеты, такие тяжелые, что штаны чуть не свалились. – Ты когда-нибудь слышала о Шарашке, где придумывают всякие слова и выражения?

– Старик, ты свихнулся. Впрочем, одно скажу. Если б я тебя не видела собственными глазами, то подумала бы, что тебя кто-то выдумал.

В полночь раздался стук в дверь. Лучше сказать, сотня стуков, потому что казалось, будто половина проклятого города старается вышибить створку. Я слез с матраса, открыл дверь – чертов домохозяин до того прижимистый, что в ней глазка даже нет. И на меня вдруг взглянули полдюжины уродок, причем все эти девушки, или кто они там такие, смотрели так, словно я украл у них кукол Барби.

– Рей, скажи, что это неправда, – сказала Стефани (в переводе).

– Угу, – сказала лилипутка. – Дал распробовать и отвалил. Так нельзя, у-у-у. Раздразнил, у-у-у.

– Ох, черт возьми, девочки, – сказал я. – Я вынужден выйти в отставку. Это нехорошее дело.

– Да ведь ты всей округе помог. Нам теперь гораздо лучше.

– Мы теперь прямо как леди, – вставил кто-то.

– Ну-ка, слушайте. Я ухожу на покой, а вы, девочки, просто живите собственной жизнью. Вот так.

– Нет, черт возьми, – сказала карлица, но я захлопнул дверь, запер и лег в постель.

Все еще слышен запах духов, общие вопли: «Рей, Рей, РЕЙ!» Не могу заснуть, звезды смеются, луна усмехается. Пришлось натянуть на голову одеяла и покрывала. Все равно слышно, как они выкрикивают мое имя.


Проснулся с тошнотой, как будто перепил, хотя совсем не пил. Ничего нет хуже незаслуженного похмелья. Выходя из дому, пришлось перешагивать через девушек, отключившихся прямо у меня под дверью, спавших вповалку одна на другой, как три бездельника.[1]

Я направился к винному магазину Фархада с четвертаками в кармане. Надо как-нибудь – как угодно – выбросить из головы всякие вещи. Может, купить журнал, содовую, даже какой-нибудь солодовый напиток, если на то пошло. Несколько дней я легко относился к спиртному, но дела принимают такой оборот, что не хочется до тридцати доживать. Готов прямо сейчас уйти в отставку, от всего, от самого себя. Хочу уволить свое тело, послать себя укладывать вещички. Мозги возьму с собой во Флориду.

У Фархада думаю: за каким чертом спешить возвращаться домой? Девушки, может быть, еще спят на ступеньках или колотят в дверь, как шайка идиоток. Там я наверняка попаду в ловушку. Посидят в одиночестве пару часов и одумаются. Увидят, где Рей Стиль проводит черту.

Вижу давно знакомый автомат для игры в пинбол. В школьные годы я постоянно играл на углу Седьмой и Одиннадцатой, особенно в совсем дурные дни, когда мама бегала по дому с воплями, с криками, стараясь растоптать паука или выгнать в прихожую. В такие дни я спускал карманную мелочь, четвертак за четвертаком, выуженные из маминой сумочки, пока она лежала, закрыв полотенцем глаза.

Теперь я старше, у меня собственных четвертаков на пятьдесят баксов, заработанных тяжким трудом. Начал бросать, играя игру за игрой. Позвольте доложить, сноровка не пропала. Меняю шарики, кручу циферблаты, осветил автомат, как Четвертого июля.[2] С каждой игрой подбираюсь ближе к высшему результату. Выигрываю одну бесплатную партию за другой. Усы старика Фархада зашевелились. Вскоре уже не я плачу автомату – автомат со мной расплачивается бесплатными играми.

Перевалил за миллион, совсем близко к рекорду. Осталось десять четвертаков, но я просто не в силах бороться с собой. Когда дошел до предпоследнего, кто-то толкнул меня прямо на автомат, который чуть не опрокинулся.

Фархад оглянулся:

– Не свали машину.

– Вот именно, обезьянья башка.

Проклятое невезенье – те самые мальчишки вновь меня отыскали. Клянусь, преследуют повсюду, как мухи.

Первый сказал:

– Чуть рекорд не побил.

– Знаю. В этом дело?

Второй сказал:

– Рекорд мой. Вот в чем дело.

– Ну ведь я его еще не побил, можешь не волноваться. У меня остался всего один четвертак.

– Дай сюда, – сказал второй.

– Но…

– Давай, если не хочешь, чтоб было бо-бо, – сказал он, потирая кулак.

Я вытащил из кармана монету и бросил ему на ладонь. Охотно и яйца бы отдал. Они ушли, я остался стоять, глядя на Фархада.

– Можно мне пинту шнапса с корицей?

– На машине больше не играй, – сказал Фархад. – Только для ребятишек. Иди теперь.


Поднимаюсь по лестнице с единственным желанием лечь, погрузиться глубоко в себя, натянуть кожу, плотно застегнуть «молнию» до самого верха. Ноги тяжело топают по ступенькам, я отяжелел под грузом унижений. Топ-топ-топ, раз, два, три, четыре, наверх, открываем…

– Ши шишёл! – взвизгнула Стефани.

Я чуть не упал с лестницы. Начал пятиться, а они потянулись ко мне, сползая-хромая со ступеньки на ступеньку, как вампиры. И запели:

Поднимай свой лом,

И вставляй в разъем,

Пошевеливай кругом.

На нижней площадке я повернулся, выскочил в дверь и пошел быстрым шагом. Потом перешел на спринт, но они держатся у меня за спиной. Проворные девушки. Вряд ли удастся от них оторваться. К счастью, когда я на бегу задохнулся, они тоже. Ярдах в двадцати позади. Я снова пошел шагом.

Мы хорошие, как феи,

И плохие, словно дети.

Лучше старикашки Рея

Нет на белом свете.

Дошел до автобусной остановки, и, как по мановению волшебной палочки, подкатил автобус, тот самый, в котором я пытался доехать до банка. Влез в битком набитый салон, куда, однако, просочились и чертовы девки, каким-то манером стиснув его, как губку. И уставились на меня. Вскоре на меня смотрели все прочие пассажиры. Видно, как водитель всматривается в зеркало заднего обзора. Хмуро. Я забеспокоился. Девушки петь перестали, но время от времени то одна, то другая выкрикивала: «Где ты, Рей?», вновь привлекая ко мне всеобщее внимание, включая шофера.

Едем какое-то время. Я стараюсь всех игнорировать, но меня никто не игнорирует. Стою, как в открытом кинотеатре-заезжаловке. Потею, как муха в Национальный Лягушачий День. И чем больше стараюсь, тем неуместнее выгляжу. Наконец, девушки решили меня доконать, снова завели дурацкую песню, пассажиры начали вздыхать и стонать.

Одна завопила:

– Водитель! Водитель!

Тот резко остановил автобус и рявкнул:

– Ну-ка, все вы там, у задней двери, сейчас же выметайтесь! Я сказал, сейчас же.

Девушки вывалились, а я, стоя в самом хвосте, затаился, надеясь, что шофер имел в виду только их.

– И ты тоже, хохмач. Я тебя вижу. Вылезай, а то полицию позову.

Я попытался выйти, да проклятые девки загородили дорогу.

– Прочь, – сказал я, отталкивая всю ораву.

Автобус поехал, девушки рассыпались, как кегли в боулинге. За ними виднеется школа, где меня ударила другая девушка из другого автобуса.

– Я тебе что говорил? – прозвучал низкий голос, суля неприятности.

Я оглянулся. Следовало догадаться.

– Поедешь со мной в участок, – сказал коп. – Вместе с этими… девушками.

12

Сколько уродов можно впихнуть в машину?

Четверо сзади, двое спереди, я посередине между четырьмя задними, обнимавшими мои ноги своими. Стефани непрерывно бубнит распроклятую песню. Хуже того, придурочный коп включил сирену, просто для устрашения. Не сказал ни слова, но при каждой остановке оглядывался и прожигал меня взглядом.

Подъехав к участку, бросил:

– Пошли.

Мы вывалились, как сардины. Поднялись по лестнице в участок, больше напоминавший трейлер. Там был только один другой коп, черный парень, сидевший за своим письменным столом, расчесывая карандашом усы. Смотрел на вошедших девушек так, словно мимо него дефилирует Национальный зоопарк.

– Что это за чертовщина, Марти? – спросил черный коп.

– Прекрасные экземпляры, правда? А вот этот парнишка, – сказал первый коп, схватив меня за шиворот, – считает себя слишком умным. Мы с ним уже как-то встречались. Я старался вложить в него немножко ума. Бесполезно. – Он залез ко мне в карман, вытащил шнапс с корицей. – Гляди-ка, фоли. Кто это пьет такие напитки?

– Девушки.

– Ну, возможно, у нас тут и парочка смешанных. Я с ним разберусь, а ты с этими… девушками.

Почему я?

– Поверь, тебе досталось самое легкое.

– Возьмите стулья, – сказал Фоли, – и садитесь… девушки.

– Сюда, папаша Мак, – сказал мне офицер Марти.

Сели. По сравнению со мной, кажется, будто он по-прежнему стоит.

– Ну что я тебе говорил? Держись подальше от этого квартала. А ты что сделал? Вернулся. Что тебя так восхищает в этой части города? Тут что-нибудь особенное? Или тебе просто нравится мне досаждать? Думаешь, город меня нанял с тобой нянчиться? Как тебя зовут?

– Рей Пуласки, офицер.

– Что за история с этими девушками? Или кто они там такие.

– Нет никакой истории.

– Должна быть. Я имею в виду, посмотри на них.

– Знаю. Я от них убегал.

– Убегал? Почему ж я тогда видел, как ты перед собой их толкал?

– Они мне не давали выйти из автобуса, офицер.

– Ладно, – сказал он, – не обязательно за каждым словом величать меня офицером.

– Да ведь вы говорили…

– Помню, что говорил. Только не строй из себя лошадиную задницу, повторяя каждые две секунды. Вставь сначала, потом посередине, потом еще разок, когда мы кончим дело. Вот как делается. Тогда будет уважительно.

– Как узнать, где середина?

Он схватил себя за челку, резко дернул.

– Почему эти – кто они там такие – за тобой бегают? Должен сказать, трудновато поверить.

– Действительно трудно. Дело в том… слушайте, я, пожалуй, не хочу рассказывать.

– Ты под арестом. Меня не волнует, чего ты хочешь, а чего не хочешь, если, конечно, не хочешь загреметь в тюрьму. Хочешь? Потому что это, так или иначе, может случиться. Желаешь поспорить на деньги, случится или не случится, тогда давай играй со мной в игры.

– Эти… девушки мне платили за то… ну, вы знаете.

– Нет. Не знаю. За что?

– За то… что я с ними спал.

– За что?…

Из его рта начали вырываться вулканические взрывы смеха, подняли в воздухе клубы пыли, и не прекращались, а становились все громче, пока не показалось, что постройка сейчас содрогнется, развалится на части. Не совсем прекратившись, возобновились и продолжались еще добрых две минуты.

Наконец, Фоли сказал:

– Марти, черт побери, что там тебе сказал этот парень?

– Он… сказал… Господи, я сейчас даже и повторить не могу. Потом… объясню.

– Нельзя, чтобы это осталось между нами? – шепнул я.

– Между нами… – Он снова захохотал, потом совладал с собой. – Парень, это мой партнер. То, что знаю я, должен знать и он. В любом случае не беспокойся. Кроме нас с ним, никто не поверит, а может быть, и мы тоже. Это надо видеть собственными глазами.

– Рад, что это вас позабавило.

– Значит, – сказал он, – девушки гнались за то – бой. Почему?

– Я сказал, что больше не хочу иметь с ними дело.

– А они не сдаются?

– Нет. Бегают за мной по всему городу как ненормальные.

Он хрустнул костяшками пальцев.

– Господи, голова идет кругом. Никогда не слышал ничего подобного.

– Это чистая правда.

Он почесал в затылке.

– И сколько… Господи помилуй… сколько они тебе платили?

– Я получал пятьдесят.

– А остальное кто?

– Этого я вам никак сказать не могу.

– Тогда поехали в окружную тюрьму.

По-прежнему натыкаюсь на ту же кирпичную стену.

– Знаю только имя – Шантиль.

– Шантиль?

– Так она назвалась.

– Значит, у тебя и сутенер имеется? Причем женщина?

– Наверно.

– Глядя на этих девушек, интересно, как тебе вообще удавалось… Ну ладно. Думать даже не хочется.

– Насчет одной я даже не уверен, что она такое.

– Меня сейчас стошнит.

– А я, по-вашему, как себя чувствовал?

Марти подался вперед, глядя в стол.

– У тебя есть… За тобой кто-то присматривает?

– Фактически нет.

– У тебя есть опекун? Или живешь в каком-нибудь специальном доме?

– В квартире. Не совсем похоже на дом.

– Родители поблизости?

– Мама только что умерла, а жила далеко. По крайней мере, я так думаю.

– Не знаешь, где жила твоя мать?

– Всегда знал, а потом она переехала, так и не сообщила куда.

– Значит, мама… от тебя сбежала?

– Ну, не совсем. После того, как выгнала меня из дома.

– А родные есть?

– Тетя Мисси. Она мне и сообщила про маму. Но живет в Денвере.

– Думаешь, что и мама твоя там жила?

– Сомневаюсь. Тетя Мисси написала бы. Наверно, сама от кого-то другого узнала.

– Даже не поедешь на похороны матери?

– Как же я поеду, не зная куда?

– Ясно.

Марти встал и направился к столу Фоли.

– Этим девушкам нечего предъявить, – сказал Фоли.

– Это его подружки, – сказал Марти.

– Кто?

– Не важно. Ну, девочки, слушайте, повторять не стану. Оставьте мистера Пуласки в покое. Я хочу, чтоб вы к нему не подходили ближе, чем на пятьдесят ярдов. Не приставайте. Даже не заговаривайте. Если узнаю, что ослушались, притащу к судье, получу ордер на задержание. Следующая остановка – тюрьма. Поняли?

Они кивнули.

– Тогда идите, – сказал Марти. – Проваливайте к чертям.

Они медленно встали, направились к двери. Прежде чем выйти, все на меня оглянулись и подмигнули. Потом исчезли из моей жизни. Одна мысль о том, что больше я никогда не услышу их песню, пролилась на меня благодатным дождем.

Фоли сказал:

– Что за чертовщина тут происходит?

– Потом, – ответил Марти. – История долгая-долгая. Иди сюда, Рей.

Теперь он себя считает моим отцом. Надо по-прежнему называть его офицер или папа?

– Назови свой адрес.

Я назвал, гадая, зачем ему адрес.

– Дай мне обещание, что будешь держаться подальше от неприятностей. В первый раз я на тебя круто наехал, теперь лучше понял твои проблемы.

– Все почти прояснилось, офицер?

– Пока не говори «офицер». Я скажу, когда можно.

– Дело улажено?

– Сомневаюсь, Рей.

– Но…

– Пойми, это не телешоу. Часто смотришь телевизор, правда?

– Иногда.

– Смотришь, смотришь. Тебе никогда не казалось, что в жизни только и приходится увертываться от ударов, потом посмотришь телик, и все снова обретает смысл?

– Именно так мне и кажется.

– Научись отделять одно от другого. Иначе люди этим воспользуются в своих интересах.

– Хорошо.

– Запомнишь мои слова?

– Обязательно.

– Ладно, Рей. Можешь идти. Только отныне держись ближе к дому. Не рыскай по всему городу.

– Постараюсь.

Я пошел к двери.

– Рей, – окликнул он. – Теперь самый подходящий момент… Ну, сам знаешь.

– Ох да. Спасибо, офицер.

– Пожалуйста.

Когда я выходил, Фоли сказал:

– Что за чертовщина тут происходит?

Последним, что я услышал, были слова Марти:

– У меня был двоюродный брат вроде него, который трахался с…


Водителем следующего автобуса случайно оказался тот самый, который высадил меня из первого, поэтому я его пропустил. Мне просто повезло, что тупые девицы отправились по домам другим путем. Иначе я наверняка услышал бы громкую песню, до сих пор звучавшую у меня в голове. Дорога домой заняла три часа.

Вернувшись, наконец, в квартиру, я подумал, что последую совету копа, посижу дома, хотя бы сегодня. Хочется прочесть еще несколько писем, может быть, нижних в пачке, посмотреть, не удастся ли выяснить, что стряслось с мамой. Пусть даже это и не мое дело.

13

23 августа

Наверное, по штемпелю ты догадаешься, что я сейчас в Лос-Анджелесе, где и собираюсь остаться. Вчера мы с Джо ездили смотреть, где жил Джим Моррисон. Потом поехали к дому, где произошло одно из убийств Мэнсона.[3] Кругом сплошная история. Здесь легко забыть прошлое, а я именно это намерена сделать, особенно теперь, когда мне больше не надо работать, обо мне заботится хороший мужчина. Знаю, ты никогда не понимала меня, того, что я делаю, чего не делаю, но порой, Мисси, сворачиваешь на дорожку и не можешь повернуть обратно. Для тебя и для того другого лучше, что вы не пытаетесь повернуть назад, даже если весь мир думает иначе. Не забывай, ты не дольше меня оставалась в забытом Богом городе, где мы родились.

14 сентября

Получила твое последнее письмо. Признаю, тебе хватает пороху говорить со мной в таком тоне. Ты тоже не осталась дома. Сбежала точно так же, как я. Могла бы позаботиться о Рее, если считаешь себя сильно лучше, чем я. То есть если бы кто-нибудь знал, где ты обитаешь. Знаю, звучит жестоко, но я ничего больше не могла сделать, только набрасываться и орать на него. Будешь меня упрекать после того, как он чуть не переехал меня в пикапе? Все прошедшие годы без конца напоминаешь. У меня много чего на совести. Теперь он уже вырос, по крайней мере, насколько возможно. Если так уж беспокоишься, почему не вернешься, не заберешь его? Думаешь, будто весь мир тебе чем-то обязан за заботу о нем, по крайней мере, за видимость заботы, а я твердо знаю, ты точно такая же эгоистка, как все остальные. Что ты когда-нибудь для Рея сделала, кроме тех лет, когда он был ребенком, проводил с тобой пару часов? Это мне приходилось с ним жить. Ты себе даже представить не можешь. Пара часов вовсе не означает, что ты продержалась бы целый день, тем более неделю. Потом я осталась без мужа, вообще без всего. Деньги тем временем полностью достались Рею. Ну, если у него есть хоть какой-нибудь здравый смысл, которого нет, он должен жить прекрасно. А если не прекрасно, думаешь, рядом со мной ему было бы хоть немножечко лучше? Ты видела, какой он был при мне. Без меня ему не хуже, не лучше. Дело в его мозгах. Ты не можешь поехать и все наладить. Никто не может. Наверное, ты и в этом меня обвиняешь? Считаешь, я его заставила свалить Рея-старшего с лестницы? Так думаешь? Хотела попросить тебя больше мне не писать, но я не такая уж злая. Прошу только немножечко обождать, прежде чем снова писать в таком духе. Надеюсь, ты просто сунула письмо в ящик не думая, а потом уж подумала и пожалела. Потому что я больно обижена, и не скоро смогу снова слышать твои оскорбления и сносить тычки пальцем.

31 октября

Давно не было от тебя известий, поэтому решила написать первой, как бы принося извинения.

Сегодня ездили в пустыню. Красивая, белая, чистая. Наверное, такой вид открывается на Луне. Стоя под солнцем, сразу забываешь обо всем, обо всех, кроме самой себя. Будто весь мир создан лишь для тебя.

На другой неделе ездили в Голливуд. Бывали там и раньше, но на этот раз впервые долго пробыли. Ходили вверх-вниз по дорожкам, рассматривали имена звезд. Про многих я даже никогда не слышала, а Джо про всех подробно рассказывал. Он столько знает про кино, не поверишь. Скажет, кто снимался почти в любом фильме, какой только придет тебе в голову, даже в старых черно-белых. Ну, кажется, он действительно на пятнадцать лет старше меня, но совсем еще не старый. Кстати, в Голливуде полно ненормальных. Ничего не могу с собой поделать, все думаю, что любой из них мог бы оказаться Реем.

4 января

Ну вот и Новый год, а от тебя по-прежнему ничего. Знаешь, я даже подумывала пригласить тебя в гости. А теперь, кажется, чувствую, что ты твердо признала меня жуткой личностью, недостойной даже нескольких счастливых лет, прежде чем Господь призовет меня к Себе. Я, наконец, встретила человека, который обеспечил себе приличную жизнь, хочет разделить ее со мной, а ты только считаешь меня самой эгоистичной особой на всем белом свете. Ну, позволь сказать тебе кое-что. Я провела большую часть своей жизни в заботах о других людях, пусть теперь кто-нибудь чуточку обо мне позаботится. Знаю, ты меня считаешь ужасной, виноватой во всех семейных бедах. Это не так, поэтому прекрати мне внушать эту мысль. Я десять лет ходила к психотерапевту, чтоб забыть все несчастья. Терапевт говорит, что я слишком казню себя из-за низкой самооценки. Теперь я отказалась от низкой самооценки. Теперь я люблю себя, даже если никто меня больше не любит. Можешь сколько угодно меня ненавидеть, этого ты у меня не отнимешь. Я для этого слишком старалась. Я это заслужила. Не я сделала Рея таким, какой он есть. Это сделал Бог, и терапевт мой так говорит, я ничего не могла поделать. Надеюсь, ты весело встретила Новый год, и спасибо, что постаралась испортить мне праздник.

2 февраля

Слушай, сука проклятая, НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ СЛЫШАТЬ от тебя ни единого слова. Твое обвинение – ЛОЖЬ, хуже которой я в жизни не слышала. Я тебе уже раньше РАССКАЗЫВАЛА, что именно произошло. А теперь не хочу НИКОГДА о тебе слышать.

14

Иду вокруг квартала, стараюсь прояснить тяжелую голову. Не могу удержаться от мысли, что чтение этих чертовых писем – наихудшее дело, которое я в своей жизни сделал. Для того, кто знает почти каждую неправильную дорожку; улыбается, когда надо хмуриться; плачет, когда надо смеяться; идет, когда надо бежать, это, пожалуй, вершина невежества. Король Рей, лорд Идиотов. Тетушка Мисси все не так поняла. Я сам себя должен двинуть ногой в яйца. Пошло бы на пользу. И поверьте, если есть на свете парень, способный вывернуть коленки в обратную сторону и отвесить себе пинок, – это я.

Кстати, что за чертовщину Мисси написала маме? Я никогда не считал ее интриганкой или скандалист – кои, хотя она действительно тратила время, совершая со мной визиты. Маме никогда ни о чем особенно не рассказывала. Я объяснял это вечными мамиными проблемами: расстройство желудка, головная боль, еще какая-нибудь хреновина. А теперь призадумался.

Думаю, может быть, надо бы написать письмо Мисси или разузнать номер ее телефона, а тут появляется очередной чертов коп. Едет за мной в патрульной машине, погоняет в задницу, движется очень медленно. Когда я оглянулся, обжег его бешеным взглядом, он сразу быстренько убрался. Да, офицер Марти исполнил в участке великолепный номер, изображая моего отца, а ему требовался только мой адрес для организации слежки с помощью кореша-копа, чтобы поймать на том, за что меня можно бросить в окружную тюрьму. Я для этого слишком умен. Насмотрелся полицейских спектаклей. У моего дома наверняка стоит фургон, битком набитый спутниками и радарами.

Черт возьми, самое подходящее время для выпивки, просто чтобы убраться с улиц и подумать. Все, что мне нужно, – бар, любой, кроме Рея, о котором хочется сохранить наилучшее воспоминание. А вот заведение за углом под названием «Сардж» отлично подойдет.

Снова смотрюсь в зеркало в туалете, только оно совсем дешевое, все перекашивает. Вид в зеркале суммирует происходящее. С каждым днем сильней путаюсь, словно все на планете сговорились обязательно помешать мне до конца понять, кто я такой и как здесь очутился. Невозможно узнать что-то одно в этом мире. Оно без конца вертится, шмыгает, дергается. Думаешь, что, наконец, уловил, и тут же появляются еще три неразгаданные загадки.

Вроде проклятых писем. Говоря, что мама постоянно врала, я знал, что прав, но не знал почему. Везде всегда какая-то тайна, словно кто-то шутки со мной шутит, некий тип в плаще спортивного покроя дергает за резинки длиной в три мили, привязанные ко всему, к чему я приближаюсь. Может быть, все и все в мире ненастоящее, кроме меня. Может быть, небо держится на подпорках и, если дотронешься до звезд или до облаков, опрокинется назад. Подойдешь и увидишь простую картонку с нарисованными планетами и звездами. Одна сторона картонки светлая, другая темная. Может быть, каждый вечер около семи небо кто-то переворачивает. Потом кто-то другой подсвечивает фонариком, чтобы было похоже… Ох, черт возьми, не знаю, как оно работает.

Подошел бармен, крупный жирный тип с рыжей бородой.

– Где Сардж? – спрашиваю.

– Что?

– Ничего.

– Будешь пить, или что?

В последнее время каждому нравится изображать передо мной крутого парня. Куда подевались славные времена Рея Стиля?

– Чай со льдом «Лонг-Айленд».

Можно подумать, я его оскорбил, зайдя к нему в бар, тогда как, кроме меня, там и нет никого. Он принес стакан и встал рядом, скрестив на груди Руки. На этот раз я обязательно выясню, что такого он, черт возьми, знает, чего я не знаю.

Поэтому сказал:

– Ну, что я такого сделал?

– Ничего не сделал, – сказал он. – Мне что, в собственном баре нельзя постоять?

– Просто интересно. Похоже, ты не слишком-то рад моему приходу.

– Рад. Ты вложил мне в голову кое-какие мысли.

– Как я понимаю, ты Сардж?

– Сардж мой отец. Я назвал заведение в его честь.

– А тебя как зовут?

– Стэнли. Еще есть вопросы?

– Просто разговор поддерживаю.

– На самом деле это неразговорчивый бар.

– А какой?

– Молчаливый и тихий. Куда приходят люди, которые не любят, чтоб приходили люди.

– Если люди не любят людей, то зачем ходят в людное заведение?

– Ты здесь еще кого-нибудь видишь?

– Тебя. Хочешь сказать, что люди, которые не любят людей, приходят туда, где всегда есть как минимум один другой человек?

– Угу, только я молчу. С тобой сейчас разговариваю лишь потому, что ты вопросы без конца задаешь.

– Значит, если зайдет еще кто-нибудь, я не должен ничего говорить?

– Просто кивни в знак приветствия. И хватит. Я сделал долгий глоток.

– Никогда не знаю правил.

– Чего?

– Всегда существует какое-то правило, которого я не знаю. Если есть единственное правило, известное всему миру, окажется, что я его не знаю.

– Не пойму, приятель, о чем речь, черт возьми.

– Можно еще стакан?

– Что угодно.

Он смешал новую порцию.

– Другим, кто сюда заходит, ты объясняешь, что это неразговорчивый бар?

– Они сами знают.

– Теперь понял, что я имею в виду?

– Нет. Не сказал бы, что понял. Он протянул стакан. Я хлебнул.

– Откуда они знают, что нельзя разговаривать?

– Во-первых, оттуда, что никто не разговаривает. Допустим, в баре один я и один посетитель. Я не разговариваю. Если хочешь поговорить, иди в бар, куда ходят мальчишки с девчонками. Девиз моего бара «Я не хочу ни с кем разговаривать». А ихнего – «Привет, я ни хрена не знаю, и сейчас докажу это, протрепав языком два часа».

Хороший напиток, лучше, чем в большинстве разговорчивых баров.

– Пожалуй, сейчас я просто замолчу, раз уже знаю правила.

– Нет, теперь ты меня разговорил. Давай дальше. Сегодня в виде исключения это разговорчивый бар.

– Спасибо.

Вошел тип, словно только что соскочивший с экрана черно-белого телевизора. Семидесятилетний, костлявый до невозможности, с носом, который словно кто-то на три часа прищемил, а потом расплющил молотком для отбивки мяса.

– Рассказывай, Шорти, что нового, – сказал Стэнли.

– Ничего. Ничего нового.

– Ну, лучше я тебя предупрежу, как сегодня у нас дела идут. Идут бурные разговоры.

– Ох, проклятье, не буду я разговаривать. В задницу разговоры.

– А мы с клиентом разговариваем, так что, если тебе не нравится…

– Разговаривайте сколько хотите. Мне-то какое дело, черт побери?

Стэнли налил Шорти выпить. Мне всегда кажется сверхъестественным чудом, как бармены наливают посетителям, даже не спрашивая, чего они хотят.

– Держи, Шорти.

– Спасибо, мать твою.

– Хорошая у нас погода, Шорти, – сказал я ему. Может, будет теплее ко мне относиться. Может быть, одинокий, с похмелья, или то и другое.

– В задницу погоду.

– Видишь, о чем я говорил? – сказал Стэнли. – Люди, которые сюда ходят, знают, чего хотят. Еще один «Лонг-Айленд»?

Обдумываю ситуацию. На секунду превращаюсь в муравья на высоком табурете, глядя на все снизу вверх, удивленно, растерянно, перебирая ножками, поводя усиками-антеннами. Не имело бы никакого значения, если б не приняло такого размаха. Что эти громадины делают, думает муравей. Что это за безобразное существо с огромной жуткой штукой на лице? Что они пьют? Почему одно наливает, а другое пьет? Почему всё больше меня?

Недалеко от моих собственных мыслей в последнее время.

Стэнли толкнул ко мне очередной стакан.

– Взгляд у тебя становится странноватый, – сказал он. – Давай теперь лучше полегче.

– Это бар, где советуют посетителям, что им надо делать, – сказал я, – или бар, где посетители, может быть, сами знают, чего хотят, черт возьми?

– У-ху-ху. Да ты хамишь. Несешь…

– Что – несу?

– Дерьмо собачье.

– Это не дерьмо собачье. Клиент всегда прав, как я слышал. Одно из немногих известных мне правил.

– Дружище, в этом заведении клиент не всегда прав… Здесь я всегда прав.

Тут я понял, что меня тошнит от правил. То есть не существует ведь никаких распроклятых десяти заповедей, которые говорили бы кошкам: «Не вылизывай целый день свою задницу». А я натыкаюсь на сплошные правила. И если попадается правило, которое действует в мою пользу, его сразу кто-то изменяет, отменяет, обусловливает другим правилом, о котором мне даже никто не рассказывал.

– Что он делает, сам с собой разговаривает? – спросил Шорти. – Хочешь, я заткну его к чертовой матери?

– Все в порядке. Я справлюсь.

– Нет, давай я.

Следующее, что я помню, – Шорти бросился на меня, мельтеша кулаками, как хренов кенгуру-легковес. Думаю, я не кулачный боец, но вполне мог бы пнуть его в задницу, если бы только мог. Если бы только мог вооружиться…

И тут – КАПЛАММО – Шорти двинул меня прямо в челюсть. Секунду я был почти благодарен: меня пробила ледяная дрожь, паника отступила назад, вперед двинулось облегчение, тело опустошилось, сердце онемело, печаль охладела. Я вдруг стал рыбкой, плавая и плескаясь в воде, в холодной подводной голубизне, в перевернутом небе. Мне хорошо, несмотря на нанесенный Шорти удар. Может быть, хорошо благодаря удару. Его кулаки по-прежнему мелькают, как у хорового дирижера, возбуждающего толпу.

– Давай, Шорти! – завопил я прямо перед вторым ударом.

И вот что произошло. Она (кто-то, какая-то девушка) шлепнула по стойке ладонями и покатилась со смеху. «Пошли, Рей. Я обед приготовлю». На улице дождь идет. Меня окружил болезненный желтый свет. Я не виноват, что мир такой, какой есть. «У меня был двоюродный брат вроде него, который трахался с…» Некролог в рамке. Теперь найди часы и посмотри на них. «Тебе вырвали зуб мудрости!» Передо мной сверкает белое разбитое стекло. «А я тут при чем?» Водитель автобуса едет и едет, прикидываясь, будто не замечает, или, возможно, действительно не замечая, поскольку не происходит ничего необычного. Хочется девушку. «Слышу запах пива». Невозможно знать что-то одно в этом мире. «Ну, не знаю, что ты имеешь в виду».

– Какого черта? – сказал Шорти. – Не надо… – сказал Стэнли.

– Я не могу его бить по его просьбе. Не могу.

– Давай, мать твою, бей, – сказал я. – Двинь ногой по яйцам.

– Вызывай скорую, – сказал Шорти. – Звони, черт возьми, в скорую.

– Пни в мошонку, – заорал я. – Вот чего мне хочется.

– Не надо, – сказал Стэнли. – Сейчас позвоню.

– Не стану я пинать этого чокнутого в мошонку.

– Все вы вместе с Богом ни хрена не знаете. Ясно? Бог ни черта не знает. Домохозяин тоже.

– Стэн, что мы с ним будем делать?

– У меня прямая линия с копами.

– Что несешь? Несешь дерьмо собачье.

– Ты о чем это? – спросил Шорти.

– Это неразговорчивый бар! – ору я. – Таковы правила. Такова история. Конец всему, и все.

– Ничего, – сказал Стэн. – У тебя все будет хорошо.

– У меня разрывается сердце, – ору я. – Разрывается чертово сердце.

И выбежал с такой скоростью, что вы приняли бы меня за какого-нибудь распроклятого олимпийского чемпиона. Вообразил себя снова в кабинете психотерапии в больнице. В разговорчивом кабинете. Где ты обязан разговаривать. Не хватало только, чтоб какой-нибудь карауливший коп уволок меня прочь. Разумеется, выскочив из дерьмового бара, я первым делом увидел того самого копа, который меня преследовал. Припарковался прямо перед входом, поджидая, как рыболовецкая сеть.

– Ну-ка, притормози, – сказал он.

– Пошел на хрен! – завизжал я. – И папа пошел в задницу!

– Какой папа? Просто Марти велел присмотреть за тобой.

– Марти, папа, кто б ни был.

И я побежал по улице, побежал в завтра, к автобусу, к самолету, к поезду. Бежал и бежал. Я… уезжаю отсюда, тетя Мисси. Тетя Мисси? Ногой надо двинуть?… Надо, тетушка Мисси? Я бегу… я… я…


Знаю, внутри меня что-то сломалось и тем самым старается снова собраться в единое целое. Я хладнокровен, спокоен, голубой, пустой, нет ни акул, ни птиц, ничто не плавает внизу и не парит вверху. Я вода без прилива, воздух без ветра, песок без сыпучести. В данном случае – в одном из немногочисленных случаев в жизни – знаю, что делать, зачем и как.

Все расставилось по местам между баром и поездом. Возник невидимый, но логичный перечень, где отмечена одна вещь за другой. Очень просто. Думаю, может быть, он сохранится, продолжится, в глубине мозгов что-то поправилось само собой. Вижу за это короткое время, как действуют цифры: дважды два равняется четырем, точно как меня учили в школе, в отличие от того, чему я сам себя научил, а именно: что дважды два равняется чему угодно, кроме четырех.

Я забрал все деньги, сколько было. Сообразил, как сесть в поезд. Купил билет. Уложил одежду, чековую книжку, мамины письма. Знаю только, что еду в Денвер. Поезд идет туда приблизительно двадцать четыре часа. Впервые покидаю дом.

В Денвере можно пробыть неделю. Больше нельзя. Потом придется вернуться, пойти в банк, снять дальнейшее поступление. С более крупной суммой было бы легче, да что есть, то есть, и я с этим смирился.

На вокзале никто не командует: «По вагонам!» Отсутствует человек со свистком. Поднявшись в вагон, я увидел, что там все не так, как я думал. Думал, будет золотистый свет, канделябры, официанты в смокингах. Думал, мир между домом и Денвером покажется чужим, как Китай, каким бы он ни был, а кругом всю дорогу тянется плоская равнина. На протяжении всех этих миль думаю, что качусь к ответу, который не хочу знать, но должен узнать.

Чтобы туда добраться, надо проехать через бесконечный Средний Запад. Тем временем тип, сидевший со мной рядом, с усами в виде ручек двуручной пилы, читает книгу под названием «Никогда не кончающаяся история». То и дело сообщая, что это величайшая в его жизни книга.

– Что значит «никогда не кончающаяся»? – спросил я.

– Надо прочесть ее, чтобы понять, – сказал он.

– Я не читаю.

– Хочешь знать, что никогда не кончается? Канзас. Обожди, пока мы до него доедем.

Сиденья неудобные, невозможно заснуть. К моменту прибытия в Колорадо захотелось принять зеленую таблетку. Я весь дребезжу внутри, как ударенный камертон. Наутро акулы и птицы вернулись. Ничто само собой не наладилось. Наполовину поправилось и опять разлетелось. Что-то должно измениться, должно измениться во мне. Я – открытая рана.

Среди ночи тип с усами в виде ручек двуручной пилы задрал штанину и показал торчавшую из носка рукоятку ножа.

– Зачем это?

– Никому нельзя доверять, – сказал он.

Перед глазами сверкнуло лезвие, на нем как бы промелькнуло мое имя, поэтому я потянулся к нему.

– Вет-нет, – сказал он.

– Что?

– Стой. Не трогай. Это все равно что дернуть меня за усы. Понял?

– Не очень. Что значит «вет-нет»?

Он объяснил. Потребовалось два часа, чтоб я понял. Потом мы заснули. Когда поезд остановился на станции, пожали друг другу руки.

Я сказал ему:

– Лый-друг, мся-вдруг.

– Сный-день, шла-тень, знь-хороша, брая-душа.

15

Шагнув с вокзала Юнион на денверский свет, я сказал себе, что дела должны перемениться. Отныне буду складывать и вычитать, как положено. Должен быть какой-то способ узнать всякие вещи. В конце концов, почти все что-то знают, а кое-кто, кажется, знает все. Когда десять тысяч человек говорят одно, а парень сам по себе говорит что-то другое, должны быть правы десять тысяч.

Поэтому отныне, не зная, что сказать, буду держать рот на замке. Лучше не открывать людям каждую мысль, угнездившуюся в голове. Пускай лучше гадают, что это за мысль. Пусть сочтут, что ты думаешь точно так, как они. Начнешь задавать вопросы – начнутся проблемы.

Возьмем бар «Сардж». Там от тебя ожидают молчания. Может быть, ты об этом не знаешь, не задав вопроса, а подойти и объяснить никто не желает. Но если посидеть подольше, то сам догадаешься. Вот в чем моя проблема: всегда хочу сразу все знать. Однако есть правильный способ делать дела, который включает в себя самостоятельное представление о всяких вещах.

Итак, теперь меня зовут Рей Правильный вместо Рея Стиля с его неправильными рассуждениями. Отныне мой девиз тиххххонъко и легоннннько. «Никаких проблем» и «согласен» – новые излюбленные выражения. Перестану ругаться и богохульствовать. Больше никаких проституток, никаких баров, никаких побоищ. Это не для приличного джентльмена.

Взглянул на свое отражение в стекле автомобиля. Решил сменить стиль, только на этот раз своего стиля не будет. Оденусь, как подавляющее большинство людей. Теперь главное – другие люди. «Здравствуйте, мадам. Сэр, позвольте пожать вашу руку. Меня зовут Рей Правильный». По-моему, неплохо звучит. Респектабельно.

Еду к центру Денвера. Кругом симпатичные приветливые лица. Никогда еще не видел столько улыбающихся прохожих. Пожалуй, настал подходящий момент познакомиться с Денвером. Потом отыщу номер тети Мисси и позвоню. Она, разумеется, сразу меня пригласит и предложит остаться, так к чему спешить?

Дальше движение транспорта запрещено, кругом только люди, расхаживают и делают покупки. Я никогда даже не представлял себе такого места, сияющего и блистающего чистотой. Оглядываясь, не увидишь мальчишек, которые тычут в тебя пальцами и гогочут. Напротив, увидишь спокойные авторитетные горы, умеющие вести себя прилично.

Я нашел на земле карандаш. Возникла мысль. Спасибо тебе, карандаш. Сел на скамейку, начал составлять таблицу. Первый шанс проверить свою математику и составить представление о приличной одежде.

Через два часа вышло следующее:

Мужчин в футболках и джинсах: 35

Мужчин в костюмах: 45

Мужчин в трико и спортивных костюмах: 39

Мужчин в брюках хаки и простых рубашках: 42

Мужчин, одетых как я: 0

Результаты, как видите, близкие, но побеждают костюмы. Дальше я решил определиться с прической. Полгода не стригся.

Мужчин с длинными волосами: 33

Мужчин с вытравленными или смазанными гелем, торчащими в разные стороны волосами: 41

Мужчин с аккуратной короткой стрижкой или ежиком: 62

Мужчин с прической как у меня: 0

ИТОГО: ВСЕХ ПРОЧИХ 297; ТАКИХ, КАК РЕЙ: 0

Есть только одно решение – поправить дело в этот самый момент. Тогда не останется вероятности, что тетя Мисси спутает Рея Стиля с Реем Правильным. Рей Стиль мертв.

Я прошелся вокруг, отыскав магазин под названием «Джимми Джуно. Лучшее готовое платье и пошив». Похоже, Джимми респектабельный человек.

Подошел продавец.

– Привет, Джимми. – Я протянул ему руку. – Рад познакомиться.

– Гм, – сказал он, пожимая мне руку. – Джимми владелец магазина. Я Кевин.

– Ну, Кевин, как видите, мне нужен новый костюм.

Он окинул меня взглядом с головы до ног.

– В вашем… стиле?

– Сколько стоит костюм? Вот такой. – Я подошел к превосходному черному костюму, потрогал рукав.

– Четыреста пятьдесят долларов.

– Четыреста чего?

– Сколько вы предполагаете потратить?

– Ну, может быть, сотню.

– Сотню? За такие деньги ничего… Хотя есть одна вещь. Но…

– Что?

– Пойдемте со мной.

Я пошел за ним к вешалкам у задней стены.

– Это черный костюм?

– Это черный костюм.

Он снял один с вешалки, приложил ко мне, отложил, снял с меня мерку.

– Подойдет. Только кое-что надо поправить.

– Можно примерить?

– Конечно. Примерочная вон там.

Я переоделся как можно скорее. Старую одежду бросил кучей на пол, натянул новые брюки, сунул ноги в старые туфли.

Открыл дверь и сказал:

– Найдется белая рубашка, не слишком дорогая? И черный галстук?

Через минуту он протянул мне рубашку со словами:

– Как раз будет. Сорок долларов. Галстук – двадцать.

Я надел рубашку, галстук, пиджак. Вышел из примерочной, направился к прилавку.

– Спасибо, сэр, – сказал я.

– Надо кое-что поправить. Левый рукав на два дюйма длиннее правого, нельзя так ходить.

– Подсчитайте, будьте любезны.

Я пошел в парикмахерский суперсалон. Вскоре уже согнулся в кресле, погрузив в воду голову. Взглянул вверх на девушку, которая минут десять распутывала и расчесывала мои волосы. Все это время я проявлял максимальное терпение. Не двигался, не дергался, даже не упоминал, что ей не мешало бы вычистить нос. Потом она посадила меня прямо и указала в зеркало:

– Действительно хотите, чтобы я все состригла?

– Ну, только чуть-чуть оставьте.

– Значит, ежик?

– Вот именно! Да-да, именно так, пожалуйста, мэм.

Дело заняло полчаса, хотя она работала просто машинкой. Тем не менее то и дело меня жалила.

– Ох!

– Извините. У вас голова шишковатая.

– Не очень-то похоже на изви… – Я взял себя в руки, чего никогда не мог сделать Рей Стиль. – Ничего, мэм. Понимаю.

Наконец, через сто шестьдесят долларов – на пенни больше, на доллар меньше, как сказал бы джентльмен, – я прилично одет и подстрижен. На выходе коп верхом на лошади посмотрел на меня сверху вниз, улыбнулся.

– Спасибо, офицер, – сказал я, изображая, будто приподнимаю несуществующую шляпу. Еще одно дело. Отныне никаких проблем с копами – я имею в виду, с полицейскими.

Пора звонить тете Мисси, готовиться к встрече. Нашел телефон-автомат, позвонил в справочное.

– Номер телефона на эту фамилию не зарегистрирован, сэр.

– Как не зарегистрирован, мать твою?

– Послушайте…

– Прошу прощения. Я обещал себе впредь не ругаться.

– По крайней мере, не осыпайте ругательствами незнакомых людей. Я не виновата…

– До свидания, мадам.

Ну, то все хорошо, то хреново – конечно, успех приходит время от времени. Или вообще один раз – точка. Только одна проклятая мать – только раз.

Вдобавок подъезжает тот самый коп на лошади, гордо и угрожающе надвигается, будто хренов Джон Уэйн.[4]

– Слушаю, офицер. Чем могу служить?

– Ты сам с собой разговариваешь.

– Неужели? Прошу прощения. Не заметил.

– Тогда проходи, – сказал он, и лошадь зашагала по улице, словно по своим законным владениям, черт побери.

Извини, жокей. Я правда не хотел. Это не я разговаривал, а Рей Стиль. Он не знает, что уже умер, да, Стиль? Так вот, ты точно умер, поэтому отправляйся туда, куда отправляются мертвые. Встретишь там маму, привет передай.


Благодари свою счастливую звезду? Кого же мне благодарить? Половина денег потрачена, а я едва приехал в Денвер. Проделал восемнадцать тысяч миль для того только, чтоб устроиться в номере мотеля, как ворона на мертвой белке. Картинки на стенах похожи на обложки журналов 1823 года. На ковер как бы вывалили мусорную корзину и прошлись поверху паровым катком. Занавески напоминают пораженные раком легкие.

Сейчас лучше всего поспать, а уж утром подумать. Поэтому я лег на кровать, закрыл глаза. Уже почти провалился в себя, как кто-то похлопал меня по плечу:

– Эй! Проснись.

Рей Стиль стоит в той одежде, которую я бросил в магазине, наставив на меня палец.

– Какого черта тебе надо?

– Маму сегодня видел.

– Что?

– Ты же сам сказал: «Отправляйся туда, куда отправляются мертвые».

– Я вовсе не имел в виду… К чему клонишь? Никого ты не видел.

– Ладно, никого не видел.

– Не начинай снова все переворачивать.

– Кто переворачивает?

– Ты. Перевернул все вокруг, так что я…

– Ты перекомпенсирован.

– Даже не понимаешь, что это слово значит.

– Ну, Рей Правильный, – сказал он, – вижу, мы ни к чему не придем. Сейчас один совет тебе дам. Сны, которые ты повсюду носишь у себя в голове…

– Знаю, чего ты добиваешься. Тебя здесь даже нет. Посмотри на себя. Я рукой могу тебя насквозь проткнуть.

– Знаешь, что значит обыкновенная жизнь, Рей Правильный? Это то, что мы все разделяем. Это должно быть твоей главной целью.

– Ты умер. Оставь меня в покое.

– Ты себе настолько не нравишься, что строишь на свой счет фантазии. Ты Рей Стиль, а не Рей Правильный. Никогда не будешь правильным, но у тебя всегда будет стиль. Это и есть Рей Стиль.

– Не нужен мне стиль. Мне нужно уважение.

– Уважение? Черт побери, в жизни ничего смешнее не слышал. Нечего в тебе уважать.

– Да? А в тебе чего такого хорошего?

– Вот, смотри.

Он вдруг метнулся вбок, пробежался по всем четырем стенам, прошелся по потолку вниз головой, сделал кульбит и приземлился на ноги.

– Попробуй переплюнь.

– Не собираюсь переплевывать такое дерьмо.

– Ха! Ты не можешь измениться, Рей Стиль. Просто признай, что ты – это я, а не Рей Правильный.

– Я изменился.

– Хорошо. Что думаешь про своего домохозяина?

– Говнюк.

– А про копа Марти?

– Сукин сын вообразил себя моим отцом.

– Лилипутка тебя разыскивает. Хочешь, я подскажу ей, где тебя искать?

– Говорю тебе, никогда больше пальцем… ничего не выйдет.

– Не прикидывайся. Ха! Усек? Рея Стиля не обнаружат мертвым в таком прикиде.

– Проваливай.

– Ладно. Мама велела тебе передать, что не может дождаться встречи. Хочет угостить тебя куском памяти, большим ломтем торта, сбереженного с самого дня твоего рождения. Она все о тебе знает и стыдится пуще прежнего. Только представь, смотрит с неба и видит, как ее единственный сын трахается с девками, которым самое место в отделении для уродов в больнице Святого Луки.

– Убирайся сейчас же.

Он прошел сквозь стену, потом снова высунул голову и сказал:

– Еще увидимся, Пукаласки.

– Рей, – сказала какая-то женщина.

Это еще кто? Я оглянулся на маму.

– Знаешь, он прав, – сказала она. – А ты нет. Ты всегда не прав. То, во что ты веришь, не может быть правдой. Если начнет становиться правдой и ты начнешь верить, то оно превратится в неправду. И последнее. Не верь рассказам тети Мисси. Сплошная ложь. Все, что она говорит.


Проснувшись на следующий день, я думаю: угу. Смотри-ка, Рей Стиль с моей мамой согласны. Получается два к одному. Но ведь они уже нереальные, по моим представлениям. А с другой стороны, если мама права, значит, я ошибаюсь.

Пожалуй, здесь и проводится итоговая черта. Что бы ни сказала мне Мисси, все решает ее взгляд на вещи, на меня, на мир. Если скажет, что я прав, значит, прав, и смогу начать жизнь сначала Реем Правильным. Если скажет, что правы мама с Реем Стилем, значит, правы они, и, наверное, мне просто навсегда придется остаться Реем Стилем. Кажется, вполне справедливый, правильный, джентльменский способ подвести конечный итог.

Конечно, сначала ее надо найти.

16

Утром меня в первую очередь осенила идея. Дам в газету объявление с просьбой, чтоб Мисси связалась со мной. Довольно хорошая мысль, по крайней мере для меня.

Позвонил в газету из конторки администратора в мотеле. Спросил, сколько будет стоить объявление. Оказалось, газетные объявления стоят недешево, но денег хватит да еще немного останется. Объявление выйдет в рубричной рекламе[5] на следующий день. Вот такое:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ!

Тетя Мисси!

Меня зовут Рей Пуласки.

Ты была сестрой моей мамы. Мама только что умерла.

Ты прислала мне все ее письма к тебе.

И вот я здесь, в Денвере.

Ищу тебя.

У меня есть вопросы.

Хотел позвонить, а твой номер не зарегистрирован.

Я надеялся, ты мне расскажешь, где жила мама и кое-что другое.

Пожалуйста, прошу мне позвонить!

Я остановился в мотеле «Колфакс».

В «Колфаксе», рядом с центром города.

В любом случае, пожалуйста, позвони мне как можно скорее.

Подпись

Рей Пуласки.

Записывавшая объявление леди почему-то постоянно спрашивала: «Вы это в самом деле серьезно?» и «Хотите, я поправлю грамматику?» – предупреждая, чтобы я особых надежд не питал, так как некоторые вообще не заглядывают в рубричную рекламу.

– Знаю, – сказал я. – Сам заглядывал в газету единственный раз ради комиксов, хотя даже шуток не понял.

Она спросила, не хочу ли я заказать особое оформление, например цветочный рисунок. И у меня возникла идея улыбающегося лица. Пусть Мисси знает, что я хороший.

Пока я висел на телефоне, администратор, хозяйка мотеля – здоровенная жирная старая сука с тремя зубами, чертовски вонючими, как у кобылы, – заткнись, Стиль, – спросила:

– Сэр, долго ли вы планируете у нас пробыть?

– Ну, не знаю. Я ведь заплатил за неделю, правда? Может, дольше.

Она вздохнула, как бы говоря: «Боже праведный, что же мне делать?», хотя, казалось бы, должна радоваться платежеспособному постояльцу.

– Ночью из вашего номера доносились какие-то жуткие непонятные звуки, – сказала она. – К нам поступили жалобы. Если еще будут жаловаться, мне придется…

– Понимаю, мэм, – объяснил я. – Видимо, я во сне разговаривал. У меня вчера был очень долгий день, но сегодня я лягу в постель рано, тихо. Если услышите шум, просто стукните в дверь и скажите: «Рей Правильный, заткнись ко всем чертям». То есть я имею в виду: «Потише, Рей Правильный».

– Рей Правильный? Я думала, вы Рей Пуласки.

– Да. Таково мое прозвище – Правильный, – потому что я все всегда стараюсь делать правильно.

– Ну, правильно было бы не шуметь.

– Если это правильно, так я и сделаю.

– Хорошо, – сказала она.


Одевшись, я направился на другую сторону улицы к букинистическому магазину. Толкнул дверь – как всегда, прозвенел колокольчик. Таким способом дверь высказывает приветствие.

– Привет и тебе, – с улыбкой сказал я двери.

Мужчина, вытаскивавший из коробки книги, поднял на меня глаза.

– Привет, – сказал он. – Пардон за беспорядок.

– Пардон, – повторил я. – Прекрасное слово.

– Ну, слово как слово. Я чем-нибудь могу вам помочь?

– Конечно. Я ищу работу. Не какую-нибудь там особенную, а любую. Ну, почти любую. И подумал, может, у вас есть журналы или еще что-нибудь с подсказками, где искать.

– К сожалению, вы не по адресу обращаетесь, молодой человек. Это букинистический магазин. Здесь только старые издания.

– Ах, тогда пардон.

– Ничего, хорошо, что спросили. Я здесь именно для того, чтоб отвечать на вопросы, кроме упаковки и распаковки книг. Ну-ка, дайте подумать. Посмотрим, кто бы мог вам помочь. Вы недавно в городе?

– Да. Всего день. Ну, полтора.

– Понятно. Единственное, что приходит на ум, – агентство по трудоустройству в центре города. Стойте-ка, загляну в телефонный справочник.

Он положил книги, прошел к маленькому письменному столу со старомодным кассовым аппаратом. Надел очки для чтения, выдвинул ящик стола, вытащил справочник, пролистал с начала до конца раз десять. Можно подумать, старый сукин…

– Слушай, Стиль…

– Что? – спросил мужчина, глядя поверх очков.

– Ничего, – сказал я. – Просто чихнул. Пардон. Он записал адрес на обороте визитки.

– Вот. В самом центре. Идите туда, а там каждый покажет. Но как вы себя чувствуете? Вид у вас несколько…

– Да все хренов костюм, – сказал я, чувствуя, что моим голосом распоряжается Стиль. – Извините, дурная привычка. Просто хочу сказать, что в проклятом костюме в помещении слишком жарко. Кстати, если это неразговорчивый магазин, позвольте извиниться за болтовню. Мне бы следовало сообразить, но иногда я становлюсь рабом вещей.

– Кто из нас не становится, – сказал он.

– Если не возражаете, мне хотелось бы оглядеться. Особых дел у меня нет.

– Разве вы не ищете работу?

– О, конечно. Только у меня уже был трудный день, я должен отдохнуть. Надо поддерживать определенный темп, иначе все начнет как бы разваливаться, а потом…

– Ну, тогда оглядитесь, конечно, – сказал он, сукин сын, перебив меня, будто какой-нибудь хренов король.

Я едва удержался. Повернулся и пошел в другой конец магазина.

– Ну, доложу я вам, – шепнул он про себя.

Кому и что доложишь?

Раз-два-три-четыре, глубокие вдохи, как храп. Легче, тише, веселее, веселыми, веселыми, веселыми шагами. Тихонечко вниз, тихонечко вниз, тихонечко вниз по течению.

Я никогда особенно не обращаюсь к книгам. Глаза стремглав пробегают страницу так быстро, что невозможно различить слова, тем более связать воедино. Снова вопрос терпения. В книжке столько страниц, что мне кажется, я ее никогда не закончу. Поэтому начинаю читать все быстрей и быстрей, пока слова не ссыпаются со страницы, разбегаясь муравьями на пикнике. Только этот пикник еще даже не начался, так куда же, по их разумению, бегут муравьи?

Тут стало ясно, что книжный магазин – то самое место, где можно найти книгу о принятых в мире правилах, как надо действовать, что и когда говорить.

– Сэр, у вас есть какие-нибудь книги о том, как быть вежливым?

– А, – сказал он. – Осознание – ключ к исправлению.

– Что?

– Как исправить дурную привычку, если вы даже не осознаете, что это дурная привычка?

– Согласен!

– То, что вы ищете, молодой человек, называется руководством по этикету.

– По штату?

– Не по Коннектикуту, а по этикету. Этикет – правила приличного поведения в обществе.

– Ну, теперь мы к чему-то пришли.

– Идите за мной, – сказал он.

Мы прошли в дальнюю секцию.

– Здесь стоят такие книги, если у нас что-то есть. Ммм, дайте-ка посмотреть. Нет, эта не годится. Была тут одна… да я ее не вижу. – Он вертел голо – вой, разглядывая корешки, словно следил за игрой в теннис. – Ну ладно, плевать, – сказал он. – Вот единственное, что попадается на глаза.

Вытащил книгу, протянул мне. Называется «Курс обучения Школы Вашингтона: приличное поведение в обществе и искусство беседы».

– Главы о беседе интересны, как курьез. Книга, конечно, несовременная. Может сбить вас с толку.

– Почему?

– Она написана не так, как мы нынче пишем и говорим, а так, как писали при жизни Джорджа Вашингтона.

Я открыл книгу с пожелтевшими пересохшими страницами. Главным образом, перечень правил. Выбрал одно, прочел вслух:

– «Ежели иные толкуют за трапезой, проявляйте внимание, однако ж не говорите, держа во рту хлеб насущный». По-моему, хорошо сказано. Видимо, с мясом, с морковкой во рту разговаривать можно.

– Дергаете меня за бороду? – спросил он, хоть я близко даже к нему не прикасался. – Впрочем, хорошая иллюстрация к моему замечанию. Разумеется, нельзя разговаривать с полным ртом, что бы в нем ни находилось.

– А с наполовину полным?

– Дайте я поставлю книгу обратно на полку. Если желаете, могу составить список современных изданий, которые вы найдете в других магазинах.

Он попытался забрать у меня книгу, а я не пожелал отдавать.

– Пардон, мне нужна именно эта.

– Но я уже сказал…

– Я Джорджа Вашингтона со школы помню. С белыми волосами. Похоже, такому мужчине можно доверять. Учитель говорил, что он никогда не врал. Поэтому я хочу эту книгу. Любой другой может со – врать. Может попробовать одурачить меня и внушить, просто ради потехи, что самый неправильный способ действий и есть самый правильный. А я не хочу больше вляпываться.

Снова слишком много болтаю. Стиль заставляет меня проговариваться.

Букинист открыл рот в виде большой буквы «О», что я очень часто в своей жизни видел. Понес книгу к кассе, со звоном повернул ручку.

– Тридцать долларов одиннадцать центов, – сказал он.

– Тридцать долларов, мать твою?

Будь ты проклят, Стиль.

– Сэр, я отдаю ее вам по очень разумной цене.

– Я думал, «отдаю» – значит «даром».

Протянул деньги, он отсчитал сдачу, сунул книгу в пакет.

– Честно сказать, не знаю, какую работу вы сможете получить, – сказал он.

– Значит, нас двое. Но я не собираюсь выносить дерьмо с фабрики, писать в баночку или…

Я вышел, продолжая говорить, не понимая, что продолжаю говорить, потому что на самом деле говорил Стиль, а он находился в дурном настроении.

– Советую дважды перечитать эту книгу, – крикнул мне вслед букинист.

Пройдя всего несколько ярдов по улице, я услышал, как он запер дверь на замок. Оглянувшись, увидел опущенные жалюзи и вывешенную табличку ЗАКРЫТО.


Уже ночь, я изучаю книгу. Решил отныне постоянно носить ее с собой. Столкнувшись с незнакомой или затруднительной ситуацией, найду тихое укромное место и там почитаю, что делать. Просто скажу: «Пардон, мне надо в туалет».

Книга преподносит множество важных и ценных уроков. Теперь буду гораздо лучше знать, что надо делать. Если запомнить как можно больше правил, даже не придется останавливаться и думать. Со временем автоматически стану правильно действовать и реагировать так же, как остальные.


На следующее утро я в костюме готов искать работу. Понес карточку к леди за конторским столом в вестибюле и показал.

– Знаете, где это может быть?

– Знаю, где это есть, – сказала она, закатив глаза и постукивая по столу кончиками пальцев.

Я вытащил из пиджачного кармана книгу и прочел:

– «В чьем-либо присутствии не подобает напевать про себя, издавая шумливое мычание, барабанить пальцами, притоптывать туфлей».

– Что?

– Такое правило.

– У меня свои правила, черт побери. Какого черта вам нужно?

– Просто хочу узнать, как пройти по адресу, указанному на карточке.

– Вы даже тут не живете. За каким чертом тащиться в агентство по трудоустройству?

– Может быть, скоро я буду здесь жить.

– Ох, какая прекрасная новость.

– Спасибо.

– Мне придется тогда поскорей переехать отсюда.

Я уже держал палец на правиле.

– «Не изрекайте злонамеренных речений, не насмешничайте, не высказывайте презрения в чей-либо адрес, даже ежели оно заслужено».

– Слушай. Скажешь еще одно слово, я засуну проклятую книжку тебе в задницу.

Поэтому я просто ушел, хотя Стиль практически выдавливал из меня нехорошие слова, заставляя губы произносить звуки «х» и «г» по дороге в агентство по трудоустройству.

17

Не хочется признаваться, но этот кусок белого… я хочу сказать, леди из мотеля оказалась права насчет агентства по трудоустройству. Мне ничем не сумели помочь, потому что я не постоянный житель. Отправили к доске объявлений, но и там не нашлось ничего подходящего.

Поэтому я поплелся обратно в мотель. Хозяйка при виде меня головой покачала. Неужели каждый должен постоянно высказывать неодобрение: ц-ц-ц, о-о-ох, бу-бу-бу, ш-ш-а?

– Вам три раза звонили, – сказала она.

– Три раза? Леди по имени Мисси?

– Сказали, что Мисси, только, если желаете знать мое мнение, голос больше похож на мужской.

– Номер записали?

– Вот, – сказала она, вытаскивая из кармана бумажку. – Только не берите в голову, черт побери, будто я вам какая-нибудь секретарша.

Я пошел с бумажкой к телефону, набрал номер. Ответил какой-то тип.

– Мисси дома?

– Мисси? – переспросил он. – Я и есть Мисси.

– Ну конечно.

– Могу сказать, где твоя мама. Я с ней был прошлой ночью. Сейчас у меня на голове ее трусики.

На фоне слышался хохот его приятелей.

– Вот как? Послушайте: «Не потешайтесь и не подтрунивайте над серьезными предметами. Воздерживайтесь от язвительных колких насмешек, а высказав остроумное и любезное окружающим замечание, сами над ним не смейтесь».

– Мне понравилась ухмыляющаяся мордашка в объявлении. Симпатичнее твоей мамаши.

– Очень умно отвечать на чужие объявления. Вы что, целый день докучаете людям?

– Дурацкое твое объявление. Поэтому я и звоню. Просто чтобы назвать тебя дураком.

– «Не укоряйте мужчину, совершающего посильное, – прочел я, – даже если он не вполне преуспел».

– Ты будешь меня учить, что делать?

– Может быть, я; может быть, Рей Стиль; может быть, Джордж Вашингтон. Если это Рей Стиль, лучше побереги свою задницу.

– Что еще за чертовщина?

– Может, заглянешь за разъяснением в мотель «Колфакс»?

– Пожалуй, так и сделаю.

– Годится. Сам притащишь сюда свою задницу, Рей Стиль будет отплясывать на ней кругами. Живо тебя целиком запихает в нее.

– Этот самый Рей Стиль тебе родственник? Мне все семейство придется лупить?

– Ну конечно, мы родственники. В своем роде братья. Близнецы-братья. Я хороший, он плохой.

– Скоро буду, – сказал парень. – Жди на месте, чокнутая задница. Дай полчаса, и я стукну в дверь.

Возвращаясь в номер, думаю: надо было, наверное, держать язык за зубами, просто-напросто повесить трубку, вместе того чтобы впутываться в дальнейшие неприятности. Но уже слишком поздно. Делать нечего, кроме как попытаться привлечь Рея Стиля. А как вызвать мертвого человека?

Я вошел, запер дверь.

– Ну, Рей Стиль, судя по твоим рассуждениям, ты все знаешь, поэтому, может, придешь сюда прямо сейчас? Парень вроде тебя, который думает, будто все знает, ругает и проклинает всех и каждого, должен уметь драться. Я точно не умею. Поэтому иди сюда сейчас же. Кончай трепаться с мамой, духами, чертями и кого ты там еще встретил. Дело важное. Остальное может подождать. Мама в ближайшее время никуда не денется, правда? Мне чертовски хорошо известно, что она останется там, где находится, и ей абсолютно нечего сказать Рею Стилю. Рей Стиль никакому дерьму не верит. И скажу тебе еще кое-что. Я хочу применить к тому парню карате, и дзюдо, и любую другую хреновину. Собираюсь сломать ему руки напополам, а ноги завязать вокруг шеи. Собираюсь скатать его в шар и прокатить по «Колфаксу». Собираюсь выдавить глаза…

Стиль неожиданно нарисовался в углу. С ухмылкой изобразил, будто снимает шляпу, и исчез во мне.

Спасибо тебе, Рей Стиль.

Раздался стук в дверь. Всего лишь хозяйка мотеля.

– С кем это ты разговариваешь, черт побери? – спросила она. – Слышно по всему коридору до самого вестибюля.

– Не сказал ни слова, будь я проклят.

– Мне твой тон не нравится.

– Самый обычный тон.

– Я знаю, что говорю. Мне не нравится твое поведение, умная задница.

– Ну, поведение хитрая штука. Сегодня ты одно, завтра – что-то другое. Боюсь, вы неправильно меня поняли. Видите ли, если я стараюсь почти постоянно быть вежливым, это не означает, что я вежливый двадцать четыре часа в сутки.

– Некогда мне стоять тут, с тобой разговаривать.

– Зачем тогда стоите? Это ведь вы постучали в мою дверь.

– Это не ваша дверь, мистер. Это моя дверь.

– Ну так заберите свою распроклятую дверь.

Если хотите, сам сниму ее с петель.

– Предлагаю вам найти другое жилье.

– Спасибо за предложение, мне здесь нравится.

– Наплевать, нравится или не нравится. Мне не нравится.

– Тут я ничем помочь не могу. Я мало кого из людей понимаю, а вас совсем не понимаю. Даже не знаю, о чем вы толкуете, хоть стараюсь понять. Вам не нравится? Мне очень жаль.

В уголках ее губ выступила белая пена.

– Я хочу, чтоб ты убрался отсюда.

– Нынешний день оплачен.

– Черт побери, я сейчас в самом деле…

В коридоре появился парень, ростом и объемом втрое больше меня, надвигаясь, как робот, дымящимися квадратными плечами.

– Хочешь кусочек? – спросил он.

Я сдвинул женщину с дороги.

– Кусочек чего?

– Сам знаешь.

– Ребята, если собираетесь драться, идите на улицу.

– Пошли, – сказал парень. – Не хочу устраивать беспорядок в симпатичном доме.

Я пошел за ним следом на улицу. Не зная зачем. Не зная, что делаю. Представление разворачивалось автоматически, без моего утверждения.

– Сейчас отшибу тебе задницу, – сказал парень.

– Взгрей его хорошенько, – крикнула женщина. – Как следует надери задницу.

– Спасибо, – сказал я, соображая, что снова стал Реем Правильным.

– Я не с тобой разговариваю, – прокричала она.

– Обожди, – сказал я парню. – Я еще не приготовился.

– Не приготовился? Сам виноват. Ну, давай покончим с делом.

– Ты же мне позвонил. Ты все это начал.

– Правильно. Но ведь ты дал в газету дурацкое объявление, а не я.

– Ну и что? Какое тебе дело? Я просто пытаюсь найти свою тетю.

Мы вышли на автомобильную стоянку. За десять секунд собралась вопившая, хлопавшая толпа, включая хозяйку мотеля, которая свистела, бранилась, приказывала парню хорошенько надрать мне задницу.

Тут я вспомнил, что всегда говорила Мисси.

Занес ногу, нацелился прямо в мошонку, но он ее поймал и дернул. Я очутился в ловушке на гравии и стекле.

– Правильно! – орала женщина. – Если он так собирается драться, дай ему по яйцам!

Так он и сделал. Я получил два удара по яйцам и еще два в желудок. Потом он схватил меня за рубашку и вздернул, порвав воротник. Стукнул по разу в оба глаза. Я полетел на тротуар, вспоминая при падении, что глаза приобрели нормальный вид всего пару дней назад.

– От этого типа одни неприятности, – сказала женщина. – Хочешь прикончить его, так прикончи. Если явятся копы, я ничего не видела.

– Ты кто, слабоумный брокер? – спросил меня парень. – Почему так одет?

– Меня зовут Рей. Рей…

– Крупная шишка?

– Рей – это мое имя.

– Ты стоишь у меня на пути, Рей.

Я перекатился, освобождая место.

– Проходите, пожалуйста. Я хочу сказать…

– Слушай, Рей, – сказал он, опустился на колени, схватил меня за руку. – Тебе нужен новый костюм. Может, Рей Стиль купит.

– Нет, Рей Правильный. Рей Стиль…

– Никогда со мной больше не заговаривай, – сказал он. – Если увидишь, сверни в другую сторону. И душ прими, черт побери. Воняешь, как мокрая собака.

И пошел по улице, приветствуя растопыренной пятерней разнообразных зевак.

– Утром съедешь, – сказала мне хозяйка мотеля. – Или я вызову копов. И, – прокричала она вслед избившему меня парню, – спасибо тебе. Чертовски замечательный молодой человек.

– Всегда пожалуйста.

Тогда она сказала:

– Стой, стой, стой. Прошу тебя вернуться.

Я по-прежнему лежал среди чужих людей, глазевших и усмехавшихся надо мной, как над излюбленным телешоу.

– Видишь, книжка торчит у него из кармана? – сказала она. – Вытащи и уничтожь.

– Вот так вот? – спросил он, разрывая книгу в клочья.

Обрывки страниц посыпались бумажным водопадом вдобавок ко всем прочим дождям, вечно льющимся на меня.

18

Я снова пошел вниз. Мир поистине бездонный для Рея Стиля, Рея Правильного, Рея Пуласки и других, может быть, существующих Реев. Будь я рыбой в океане, шел бы вниз, вниз, плыл бы в никуда, хоть и не попадался бы на крючки.

Не помню, когда в последний раз смеялся, и предчувствую, что пройдет много времени, прежде чем опять засмеюсь. Осматриваю жуткий номер, напоминаю себе, как вчера еще радовался удаче, найдя пристанище. Теперь идти некуда, деньги вряд ли остались. Даже книга, на которую я полагался, возлагал надежды, пропала, исчезла, просыпалась с неба клочок за клочком.

Говорю вам, если я сегодня умру, то хочу попасть не на небо, а в такое место, где люди вроде меня, наконец, получают возможность смеяться, смеяться, смеяться. Мы смеемся не по конкретному поводу, просто от радости, что страдания кончились. Кто-то объяснит все хитрости и шутки на свете, расскажет, в чем они заключаются, и мы в конце концов поймем, над чем всегда смеялись остальные.

Теперь Мисси не сможет меня найти. Увидит объявление, позвонит в мотель, а я не получу сообщения. Даже если встретит меня на улице, не узнает через столько лет.

– Потребуется хорошая уборка, – сказала хозяйка мотеля.

– Надеюсь, на стенах и на потолке остались гряз – ные следы, – сказал я.

– Я двух кусков дерьма не дам за то, что ты имеешь в виду, болван.

Я покинул мотель. Остается одно. Зашел в магазин, купил баночку белой краски. Потом забрел в тихий переулок. Снял пиджак и начал рисовать. На левом рукаве вывел РЕЙ. На правом рукаве – ПУЛАСКИ. На спине написал Я РЕЙ ПУЛАСКИ.

Надел пиджак, направился к центру города. Не знаю, куда еще идти. В центре хоть есть скамейки, где можно посидеть и подумать. Вдобавок, если Мисси живет где-то в Денвере, то рано или поздно появится в центре. Буду ходить вокруг, патрулировать, пока она не обратит внимание на пиджак.

Поэтому я отыскал скамейку, чуть-чуть отдохнул. Многое надо обдумать, и в то же время не хочется думать ни о какой чертовщине. Люди мимо текут, налетают, спешат, не торопятся, толкаются, скользят, бегут – дети даже вприпрыжку, – кругом вперед-назад движутся яркие краски, расплываются, вспыхивают, кружатся, сияют. Беги, иди, иди, беги, забавляйся беседой, беседуй ради забавы. Все забавляются, кроме меня.

Кто это говорит, черт возьми, Рей Стиль или Рей Правильный? Уже даже понять невозможно. Я укоренился в Правильном, но знаком и со Стилем. Фактически он сейчас здесь, сидит рядом со мной, обнимает за плечи. Судя по ухмыляющейся физиономии, хорошо провел время.

– Куда же делся Правильный? – спросил он.

– Не знаю. По-моему, в данный момент я Пуласки.

– Что за хреновина? Ты же им быть не хочешь. Это еще хуже Правильного. Рей Пуласки куска дерьма не стоит. Он никто. Люди через него просто пере – ступают.

– Да? Люди побили Правильного и, по-моему, над тобой потешаются.

– Ох, Пуласки, плевал я на это ко всем чертям. Просто устраиваю для людей представления. Конечно, иногда до костей задевает, но знаешь что? Даже самая знаменитая в мире кинозвезда иногда люто себя ненавидит. Люди потешаются над кинозвездами, президентами и королями. Нечего из-за этого переживать. Если бы это меня волновало, я лишился бы грандиознейших в жизни моментов.

– Ну а мне не нравится. Не хочу быть осмеянным или побитым.

– У тебя нет особого выбора, пока не исчезнешь из этого мира. Разве не хочешь оставить след?

– Ты следа не оставил. Я, по крайней мере, не вижу.

– Никто не забывает Рея Стиля. Я единственный в своем роде.

– Я бы предпочел приспособиться.

– Приспособиться? Этого не будет. Видишь, что вышло из попытки Рея Правильного? Надо просто решить, кем ты хочешь быть – Реем Стилем, Реем Правильным или бедным старичком Реем Пуласки, который вообще никто.

– Не знаю.

– Ну, я ни к чему не пришел. – Он вдруг оглянулся. – Проклятье, сюда едет тот самый чертов коп.

И точно, приближался верховой полисмен, поэтому Стиль исчез во мне, бросив «счастливо» и хлопнув по спине.

– Так-так, – сказал коп, – снова с большим увлечением беседуем с самим собой, да?

– Нет.

– Ну, если ты сумасшедший, то лучше поглядывай за собой. Я не могу запретить тебе шляться здесь, только, если людям начнешь досаждать, буду вынужден арестовать.

– Понимаю.

– Действительно?

– Да, сэр.

– Тогда ладно. Постарайся сдержать слово.

– Но ведь я… ничего не сказал.

– Окажи себе услугу. Просто скажи «хорошо».

– Хорошо.

– Будь мне другом, и я тебе стану другом.

Судя по выражению его лица, он думал о чем-то чертовски забавном, ноя, как всегда, не понял о чем. Коп натянул поводья, и лошадь посеменила дальше, потряхивая передо мной задом. Даже проклятые лошади считают себя лучше меня.


Солнце на небе, в самой вышине. Большое дело, мать твою. Сверкающий небоскреб. Никто куска дерьма не даст. Красивая девушка, и еще одна, и еще. Они для других, только не для меня. Вполне могли бы вовсе не существовать.

Что, черт возьми, делать со временем, когда у тебя нет денег и нечего делать? Я вам скажу, что сделал. Пошел в книжный магазин, принялся рассматривать девушек в журналах. Провел там приблизитель – но полчаса, а потом подходит кассир и спрашивает:

– Сэр, вы собираетесь что-нибудь покупать?

– Это предписано каким-нибудь законом?

– Здесь не библиотека.

– Точно, черт побери. А ты не библиотекарь.

Он просто отошел. Неплохо, Стиль.

В час улицы пустеют, народ откатывается назад в небоскребы. Потом все принялись выглядывать в окна, смотреть, ждать, стараясь убить время. Какого меня они видят, глядя вниз? Я им помахал, но не могу сказать, помахали ли они в ответ.

Потом пошел вниз по Уинкуп-стрит, прямо туда, где сошел с поезда. Правильный слышит бейсбольных болельщиков на расположенном поблизости стадионе. Фанаты приветствуют Рея Стиля. По крайней мере, так он считает. Пуласки комментирует игру, вопя в неподключенный микрофон:

«Мир разворачивается в подаче и начисто расшибает голову Рею Стилю. Что-то выпорхнуло – стайка летающих светлячков. Десять тысяч светлячков осветили стадион, словно крошечные фонарики. Арбитр помог Рею Стилю встать на ноги, и вдруг – бейсбольные болельщики, вы не поверите, – Рей Стиль стал Реем Правильным. «Спасибо, сэр», – говорит Правильный. Арбитр… что же это он делает, леди и джентльмены? О боже, он пинает Рея Стиля в мошонку. Выскочивший из Стиля Правильный делает вместо него пробежку. Ох, ребята, бедняга Рей Стиль очутился в ловушке. Силы небесные, обе команды на него набросились, колотят, бьют ногами, выколачивают душу ко всем чертям. Извините за выражение, но я никогда в жизни не видел ничего подобного. Болельщики вылезают на поле, гоняются за Реем Стилем. Минуточку, кажется, его загнали в угол. На него наваливаются, леди и джентльмены. Жаркое будет дело. Отправьте детей спать! Его хватают за ноги, за руки, за рубашку, рвут, дергают, а он не может вырваться и улететь. Здесь нет дверей, откуда можно выйти. Нет спасения, разве что ухватиться за тысячи светлячков, чтоб они унесли его вверх, прочь отсюда, но они уже поднялись в небеса без него».

Бейсбольные фанаты покинули стадион час назад. Я прислонился к вокзалу Юнион, своему официальному денверскому дому, по крайней мере в настоящий момент. Взглянул вверх на небо. Вижу тоненький ломтик луны, не белый, как иней, а желтый, как кекс.

– Я бы на твоем месте поспал прямо здесь, – сказал Рей Стиль.

– Думаю, на этот раз ты прав, Стиль.

– Просто немного поспи, Правильный. Завтра будет такой же долгий день, как сегодня, если не дольше. Посмотри какой-нибудь хороший сон. В последнее время это единственная хорошая вещь.


Кто-то пнул меня в ногу:

– Эй! Проснись, старик. Здесь нельзя спать.

– А?

Я открыл глаза. Парень с выбритой головой смотрел на меня сверху вниз.

– Я сплю, – сказал я ему. – Не могу проснуться, даже если захочу.

– Слушай, старик, нельзя спать в Нижнем городе.

– А в Верхнем можно?

– Без шуток. Тут Нижний город. Недавно двух бездомных дуроломов пришили, старик, когда все остальные разошлись по домам. Черепушки начисто кирпичом раскроили. Застрянешь после полуночи, сам напросишься. Забьют насмерть, старик. Какие-то больные долбаные задницы. – Он протянул руку и сказал: – Пошли. Сваливаем отсюда ко всем чертям.

Я схватился за руку, он меня поднял. Руки у него большие, на предплечье какой-то символ. На спине объемистый рюкзак.

– Что означает эта татуировка, если можно спросить?

Он потер рисунок:

– Свастика, старик.

– Что?

– Как-нибудь в другой раз объясню. Давай просто найдем безопасный ночлег.

– Ты хочешь мне помочь?

– Пока будем вместе держаться. Пока не кончится это дерьмо с убийствами. Надо признать, ты не похож на тех, с кем я нормально дело имею. Что это за хреновина с Реем Пуласки на всем пиджаке?

– Я ищу свою тетю.

– А где она?

– В том-то и дело. Не знаю. Она должна меня найти, даже не зная, что ищет меня. Поэтому я ношу на себе свое имя.

– Почти то же самое, как если бы кто-нибудь начал меня искать. Наверно, можно сказать, ты носишь на рукаве свое сердце.

– А?

Он разговаривал через плечо, потому что я плелся следом. Мы направлялись к регулярному городу, дневные толпы с каждой секундой редели, оставляя за собой мусорный хвост тинейджеров на скейтбордах.

– Я костюм твой имею в виду. Кто-то оторвал от одного рукава три дюйма?

– Нет, так и было. А остальное случилось, когда один тип побил меня прошлым вечером.

– Если кто-нибудь к тебе привяжется, посылай ко мне. Люблю драться. Для меня единственный способ расслабиться.

– Я не умею драться. Вообще ничего не умею. Только навлекать неприятности на свою задницу.

– Уже понял. Значит, в бега пустился?

– Не совсем. Просто не всегда точно знаю, кто… – Тут я вспомнил: если не знаешь, что сказать, держи рот на замке.

– Меня зовут Триггер. Триггер Скотт.

– Триггер?[6] Никогда такого не слышал.

– Это не настоящее имя. Настоящее – Гарольд Скотт. Да мне Гарольд не нравится. Вдобавок я не волосатый. – Он провел рукой по голове.

Я улыбнулся.

– Почему ты выбрал прозвище Триггер?

– Родители вечно талдычили, что у меня темперамент на волосок от взрыва. Поэтому я побрил голову и назвался Триггером, просто назло. Сработало отлично. Они меня на другой день выперли.

– Мама меня тоже выгнала.

– Ну? За что?

– Я ее грузовиком чуть не переехал. Хотя это было случайно.

– Кругом куча чокнутых родителей. Некоторые вполне заслуживают, чтобы их переехали грузовиком, а то и хуже.

– Я и стараюсь найти тетю, потому что мама умерла. Понимаешь, не знаю, где она жила, а тетя, по-моему, знает.

– Как это вышло, что ты не знаешь, где жила твоя мать?

– Она уехала из дома после того, как меня выгнала.

– Никогда не слыхал, чтобы мать от детей убегала. Надо было в полицию на нее заявить. Быстро очухалась бы.

– Трудно объяснить. Я хочу сказать, объяснить невозможно… для меня, по крайней мере.

– Ну, не хочешь, не рассказывай. Такая у меня политика.

– Кстати, что все – таки значит знак у тебя на руке?

– Он значит, что я не люблю черных, евреев, арабов, мексиканцев. Не то чтоб у меня не было среди них знакомых, которые мне нравятся, а в целом. Вдобавок он у людей страх вызывает. Приятно наго – нять страх на людей.

– Я только злобу и смех у людей вызываю. Не знаю почему.

– Ты и правда какой-то особенный.

Мы отдохнули от разговоров. Наверное, оба устали рассказывать свои истории. Только успеешь влезть в чужую шкуру, как уже пора возвращаться домой. Особенно когда думаешь за трех человек.

Наконец, остановились у магазина, где я покупал костюм.

– Место не хуже любого другого, – сказал Триггер. – Света как раз хватит, чтоб никто к нам не вязался, и не столько, чтоб спать не давал.

Он развязал рюкзак, вытащил огромное одеяло:

– Мои жизненные накопления. Теперь вот что я тебе скажу. Вместе можно на нем поместиться, но если ты до меня хоть как-нибудь дотронешься, даже случайно, я тебя зашибу, мать твою. Не терплю голубого дерьма.

– Смотри, сколько светлячков.

– Где? – спросил он. – Не вижу никаких светлячков.

– Высоко вверху.

19

Мы в ночном клубе – я, мама и тип на сцене, отпускающий шутки.

– Что у нас за жизнь, а? – говорит комик. – Что за жизнь! Говорю вам, у меня такое похмелье, что убило бы человека послабже. Клянусь! У кого-нибудь из вас бывает такое похмелье?

– У меня точно, – крикнула мама.

– Знаете, как в Норвегии называют похмелье? – спросил комик. – Плотники в голове.

Мы с мамой шлепнули по столу ладошками и по – катились со смеху.

– У него миллион названий, потому что в каждой стране, каждый раз, в каждом месте, при каждых обстоятельствах этому бедствию дают свое особое название. Боже, мы приняли нашу долю страданий и бед, правда? Только Богу иск не предъявишь. Знаете, как я умер? Не поверите. Ну давайте, спросите.

– Как умер? – крикнули мы с мамой.

– Какая-то задница столкнула меня на рельсы перед поездом подземки. Представляете? Потратить столько времени в поездах подземки, а потом упасть под один из них. Столько секунд, минут и часов протолкаться среди вонючих неудачников, чтобы кто-то из них столкнул меня с платформы. Причем без всякой уважительной причины. Я никогда не знаю правил. Всегда существует какое-то правило, которого я не знаю. Если есть единственное правило известное всему миру, окажется, что я его не знаю.

– Правильно, – сказал я ему.

– Кому понять, как не тебе, – сказал он.

И захлопал в ладоши, запел:

Знаешь, что это за бар и почему идет потеха?

Потому что это бар для смеха.

Мы с мамой подхватили:

Да-да-да, да-да-да,

Это бар для смеха.

Потом все вместе спели:

Смеемся и смеемся, упрятав слезы в шкаф,

Смеемся и смеемся, как низенький жираф.

Мы втроем закружились по залу, смеясь до потери сознания, комик бьет в бубен, высоко вскидывая и опуская его, мы с мамой размахиваем руками, пол сплошь из звезд, с потолка льется разноцветный свет, в наших телах гудит ощущение, что мы здесь, но уже и не здесь.


– Кончай! – рявкнул Триггер, тряся меня, как маракас.[7]

Я пронесся сквозь пространство, открыл глаза, и все, что танцевало, смеялось, пело и кружилось, каким-то манером превратилось в лицо Триггера.

– В чем дело? – спросил я его.

– В чем дело? Ты гоготал как сумасшедший, трясся, размахивал руками. Я уж думал, у тебя припадок. На наркоте сидишь?

– Нет, не сижу.

– Тогда что это было? Кошмар?

– Не знаю. Это был не сон.

– Врачу покажись. Каждую ночь так спишь?

– Не знаю. Я и не знал, что делаю что-то особенное.

– Довольно дико, старик. Даже страшно.

– Я вполне хорошо себя чувствую. Может быть, все-таки просто сон. Наверно.

– Ладно. Давай свернем одеяло.

Довольно скоро мы упаковались.

– Ты голодный? – спросил он. – Я – точно.

– Можно и поесть.

– Пошли.

И мы пошли по улице. В одном месте проезжал тот самый коп на лошади, несколько секунд смотрел на меня сверху вниз. Проехал, и я, оглянувшись, увидел, что он по вечной полицейской привычке продолжает за мной наблюдать.

– Давай я тебе объясню, как идет жизнь на улице, – говорил Триггер. – Выклянчиваешь как можно больше денег, потом тратишь их на еду, на одежду, на все, что потребуется. Когда день выдался совсем плохой или на улице холод, снег, дождь, последнее пристанище – миссия. Хотя постарайся до этого не доходить, там придется выслушивать всякое дерьмо про Бога. Иногда в особо плохую погоду приходится ночевать в миссии несколько раз подряд. Хуже не бывает. Время от времени, если действовать умно, можно подцепить девчонку, хитростью пробраться к ней в спальню. Я пару раз так делал. Ну, это все равно что проникнуть в домашнюю телефонную сеть – почти никогда не выходит, всегда очень быстро кончается. Надо искать девчонку с жильем, которая слоняется по городу, одинокая и никуда не годная. На это реально не стоит рассчитывать. Вдобавок в таком виде…

– Все в порядке, Триггер. Одно время у меня было полным-полно девушек.

– Да ну? – ухмыльнулся он. – У тебя?

– Если расскажу, не поверишь.

– Очень даже возможно.

Мало кто еще встал и вышел, кроме нескольких других уличных мальчишек и обычных бродяг постарше, которые тряслись, похлопывали себя руками, почти все в каких-то бредовых шляпах, словно взятых из старого кино. Могу поклясться, все старые пьяницы вышли из одного места и времени, чем, несомненно, однажды закончу и я. Надо на всякий случай запастись такой шляпой.

– Вот чем ты кончишь, Стиль.

– Никогда, Правильный, потому что я сильный, а ты слабый.

– Ну-ка, заткнитесь оба. Не хочу, чтобы Триггер подумал…

– Поэтому я делаю так, – говорил Триггер, и я понял, что он давно уже говорит, пока я выслушивал двух других отморозков. – Слушаешь? Вот как я делаю: подхожу к незнакомцам, сплетаю историю. Только она должна быть конкретной и со специфическими подробностями. Если просто просить денег, они перед собой видят очередного нищего подонка. А если влезть к ним в мозги, пусть даже на секунду, на тебя смотрят как на реальную личность. Некоторые очень быстро клюют, только надо застать их врасплох. Стоишь в дозоре и огорошиваешь прохожего чем-нибудь вроде «Я из Айдахо. Отец меня выгнал. Для армии не хватает полгода по возрасту, и я в полном отчаянии». Обязательно выбирай жителей Среднего Запада, никогда не соглашайся с ответом «нет». Сначала не сильно понравится, а со временем оборачивается очередной дерьмовой работой. Улыбайся, говори «пожалуйста», «спасибо». Дави на людей, пока не подумают, что легче дать пятьдесят Центов, чем слушать твою хреновину. Если больше ничего не выходит, изображай сумасшедшего. Думаешь, справишься?

– Думаю, да.

Встает солнце, центр города окрашивается оранжевым, красным, розовым светом, тысячи солнц зеркально отражаются в небоскребах.

– Можно косить и на религиозные темы, будто ты новорожденный Хари Кришна или еще кто-нибудь, кого можно стерпеть. Я обычно таких поколачиваю. Поэтому если решишься, то держись от меня подальше.

– Ты лучше знаешь.

– Я ничего не знаю, – сказал он, похлопывая по голой макушке, – но знаю достаточно.


Мы целый день сплетали истории, он на одной стороне улицы, я на другой. Время от времени поглядывали друг на друга через дорогу и показывали большой палец, либо поднятый, либо опущенный.

Я пока заработал три доллара. Как правило, произносил приблизительно четыре слова, после чего люди удирали так быстро, что догнать их было невозможно. Или бросали в протянутую руку мелочь, прежде чем я успевал сообщить, откуда родом. И все время надеялся, что Мисси заметит пиджак. Видел ее в каждой девушке, со смехом тыкавшей в меня пальцем, первым делом думая, что она обращает внимание на пиджак.

Целый день солнце над головой, лучи льются вниз, обжигают, напоминая о моей беззащитности, об отсутствии дверей и окон, через которые можно выйти из мира, где остались такие места, куда мне никогда не попасть. Никогда себя не чувствовал столь одиноким, хотя, глядя на Триггера, испытывал некоторое облегчение. Знаю, он прошел через все это тысячу раз, и все-таки остается на месте, прекрасно справляется, если хорошенько подумать. Надо следовать его примеру, и все будет хорошо. Буду хранить спокойствие, в упор не видя Стиля. Правильный вполне годится, пока сидит тихо, но Триггер не из тех, кто мирится с Реем Стилем. Я в последнее время тоже.


Когда солнце пошло на посадку, Триггер призывно махнул рукой.

– Ну, я здорово позабавился, черт побери, – сказал Стиль.

– Мы тут не для забавы, – сказал Триггер. – И больше никогда со мной так не разговаривай.

– Прошу прощения, – сказал Правильный. – Виноват, нечаянно вырвалось.

Триггер пристально смотрел на меня секунд десять.

– Я устал, жрать хочу, – сказал Рей Стиль.

Триггер все смотрел и смотрел. А потом пошел прочь.

– Постой, – крикнул я ему вслед.


Нашли «Макдоналдс», заказали еду, сели за симпатичный пластиковый столик у окна.

– Как это получается, – сказал он, жуя бигмак, – что ты так ненормально себя ведешь? То такой, а то сразу же этакий.

– Ох, будь я проклят, – ответил я, – иногда сам не знаю.

– Если твоя мать умерла, чего ты тогда ищешь?

– Ответа.

– Ответа на что?

– Не могу сказать.

– Почему?

– Потому что ответ часть вопроса.

– Совсем сбил меня с толку.

– Знаю. Миллион раз слышал.

– Собираешься чипсы есть?

– Не люблю картошку.

– Лучше полюби. Картошка дешевая, особенно французские чипсы. Бывают дни, когда ничего больше не можешь себе позволить. Хорошенько проголодаешься, волей-неволей полюбишь всякое такое, что тебе прежде не нравилось.

Мы какое-то время молчали. Он смотрел в окно, – насколько я могу судить, просто так, не конкретно.

– Если захочешь, сможешь вернуться домой? – спросил я.

– Никогда не вернусь.

– Почему?

– Устал от разговоров, – сказал он. – Если не возражаешь, пойду прогуляюсь. Встретимся там же, где ночевали.

– А я думал…


Жду у магазина час, два, три. Зря не попросил у него одеяло. Сижу на холодном бетоне. Тем временем с одной стороны от меня сидит Стиль, с другой – Правильный. Никто ничего не говорит. Все просто смотрят друг на друга. Наконец, я встал и пошел.

– Чего это с ним? – спросил Стиль.

– Чего с ним только нет, – ответил Правильный.

Я обошел вокруг квартала, присел у дверей.

– Плевать мне на то, о чем вы говорите. Спать буду, – сказал я Стилю и Правильному.

– Тут небезопасно, – сказал Правильный.

– Не ворчи, как старуха, – сказал ему Стиль. – Оставь его в покое.


Я проспал всю ночь. Стиль и Правильный болтали без умолку. Все равно что спать с включенным радио. А я, черт возьми, не мог слова вставить – вдруг Триггер появится?

– Знаешь, – говорил Стиль, – ты давно уже просто на нервы мне действуешь. Я дошел до грани нервного срыва. Подумываю об уходе. Хотя мне этого не хочется. Пуласки во мне нуждается, а ты только мешаешь. Как только он начинает все себе представлять, отыскивать путь в этом мире, ты его толкаешь не в ту сторону. Поэтому не знаю. Только предупреждаю, может прийти тот день, когда я уйду.

– Это твоя прерогатива.

– Прерогатива? Он таких слов не знает.

– А как же учитель, признавший его особенным?

– Слово каждый может повторить. Не зная, что оно означает. Кроме того, по мнению мамы, его называют особенным, имея в виду совсем другое. Поэтому я ему нужен.

– Это ты вечно втягиваешь его в неприятности, Стиль. У тебя возникают безумные мысли, ты его подстрекаешь. Фактически ты присутствуешь здесь в первую очередь для того, чтобы уговорить его быть тобой. Понимаешь, что это за бред?

Стиль потянулся, зевнул, но, кажется, притворно. Скорее, похоже, нервничал, не зная, что делать.

– Если устал, – сказал Правильный Стилю, – давай спи. Я смогу уделить себе пять минут.

– Правильно, соберись с драгоценными мыслями.

– Ничего нет плохого в минуте покоя.

– И ничего плохого, если я попою, попляшу и попрыгаю на твоих ребрах.

– Твоя профессия – разыгрывать распроклятого дурака.

– Миру нужны дураки, а обманщики вроде тебя не нужны. Их и без того полным-полно.

– Ты невыносим. Никогда не изменишься, и собираешься утопить Рея Пуласки вместе с собой. В последнюю минуту я почти взял его на поруки, и тут ты вернулся, испортил все дело. Надеюсь, доволен. Бедненький старичок Рей изменился бы к лучшему, если бы ты не явился.

– Угу, только он первый ко мне пришел, так что догадайся, кто главный.

20

И утром Триггера нет. Прежние его рассказы внушают дурное предчувствие. И я почти не знаю дорогу по улицам, а Стиль с Правильным связали меня узлами, как два паука, борющиеся за насекомое, завязшее в паутине.

Необычный свет отражается на городских углах. Льется косо, будто мир потерял равновесие. Повернешь голову в одну сторону, видишь яркое сияние. Повернешь в другую, все меркнет. Сегодня можно выбирать себе мир. Можно выбрать солнечный, звездный, молено простой, без молока и сахара, будьте добры.

Воздух холоднее обычного. Я имею в виду холодне-е-е-е. Он не думает ни о тебе, ни о прочих. Носит темные очки и разгуливает по улице сам по себе, отдельно от остальных, равнодушно, безучастно. Тебе нужен воздух, а ты ему не нужен. Воздух может сидеть, спорить с тучами и с дождем, точно так, как я спорю со Стилем и Правильным. Тучи достают головой до неба, как Стиль, дождь вечно падает на землю, как Правильный, а где-то посередине находится воздух.

Можно написать о воздухе книгу в миллион страниц, можно разобрать Рея Пуласки по косточкам, по мышцам, изучить в телескоп, в микроскоп, укрупнить и уменьшить изображение, издать доклад на тысячу страниц, ни разу даже не упомянув ни Рея Стиля, ни Рея Правильного.

– Интересно, – сказал Стиль.

– Пошел к черту.

Кто-то топает по направлению ко мне. Слышится мужской голос:

– Нашел. Присылай патрульную машину.

Снова тот самый коп. Я пошел. И упал за чертой воздуха. Вне пределов видимости, вылетев из памяти.

– Быстро иди, – сказал Стиль. – Иди вдвое быстрее. Запевай песню морских пехотинцев. У тебя есть полное право здесь находиться. Ты американский гражданин. Никто не смеет тебя тронуть…

– Ну-ка, стой на месте, – сказал коп.

– Называй его офицером, – сказал Правильный, – только не слишком часто. Не разыгрывай из себя умника.

– Приятеля ищешь? – спросил коп, сидя на лошади, как король на шерстистом троне.

– Твой замок дерьмом воняет, – сказал Стиль.

– Я не король, – сказал коп. – А ты шут?

– Как скажешь, король, – ответил Стиль.

– Не возражаешь ответить на несколько вопросов в центре города?

– Если не возражаю, можно подержаться за жир? – спросил Стиль, хватаясь за мошонку.

– Я предлагаю поддерживать мир, ослиная задница.

– Где Триггер?

– Так ты его называешь?

– Смотри, – выдохнул Стиль моим дыханием. – Гостей ждешь? Вечеринку устраиваешь? – обратился он к копу. – Не нуждаюсь в прогнозе погоды.

– Хорошо. Теперь сиди тихо, пока подъедет патрульная машина.

– Пришиб какую-то старушку? Она тебя бутылкой огрела? Что-нибудь вроде того? Она свалилась с лестницы вчера вечером, налетела на холодильник?

– Что это ты несешь, черт возьми?

– У меня память фотографическая. Не беспокойтесь, офицер. Это не вы первый сказали. Живешь поблизости?

– Господи Иисусе, – сказал коп, отворачиваясь и притворяясь, что смотрит на солнце.

– Ничего там нет, кроме туч и дождя. То и другое плохо. То и другое боль в заднице.

– Тебе лучше знать.

Подъехала патрульная машина, вскоре вылез другой коп. В каждом городе мира ко мне приставлены копы. Каждое утро лейтенант или сержант говорит: «Хорошенько присматривайте за Пуласки, да не забывайте про Стиля и Правильного. Если начнет мошонку чесать, давайте сигнал всем постам. Если высморкается, составьте описание соплей. Если пойдет со скоростью выше двух миль в час, оштрафуйте за превышение. Обо всем докладывайте в центральную диспетчерскую. Рапорты отправляйте в ЦРУ».

– Доброе утро, офицер.

– На нижнем белье тоже имя написано? – спросил коп. – Или ты его не меняешь? Садись в машину.

– Что я такого сделал, черт возьми?

– Расскажешь нам историю. Можно прямо сейчас или прочтешь мне в тюрьме на сон грядущий.

– Где Триггер?

– Ты знать не захочешь.

Меня вдруг пробила дрожь, словно по шее прокатился ледяной кубик.

– Холодно, – сказал я.

– Зимний день. Это Денвер.

По дороге в участок кругом камеры наблюдения. На экранах подпрыгивает и кривится мое отражение. Вскоре сижу в очередном полицейском участке, на сей раз в ярко освещенной комнате, в коробке полной света. Меня усадили на стул за письменным столом в ожидании чего-то или кого-то. Я здесь уже час – только я, Стиль и Правильный. Все смотрим в стену, один Стиль смотрит на Правильного.

– Я буду говорить, – сказал Стиль.

– Ты и так хорошо поработал, – сказал я ему. – Просто замечательно. Меня с минуты на минуту бросят в тюрьму.

– Может, позволишь Правильному уладить дело? Конечно, дай другому проклятому копу потоптать тебя ногами. Черт побери, если Правильный возьмет верх, вернешься к лилипутке, будешь заниматься сам знаешь чем.

– Заткнись ко всем чертям!..

Дверь открылась. Вошел лысый тип в костюме с жирными складками на шее, похожими на кольца болонской колбасы, с необычно большими костяшками пальцев и носом, никогда не видевшим бумажного носового платка.

– С кем это ты разговариваешь? – спросил он.

– Ни с кем.

– Меня насчет тебя предупредили.

– Хорошо, офицер.

– Детектив. Детектив Джером Хилл. Задам несколько вопросов. Ты еще не под арестом. Понятно? Еще.

– Это значит «пока»?

– Плохо начинаешь, дружище.

– Как обычно. Никогда не удается хорошо начать.

Он взглянул на меня, перелистывая желтые страницы блокнота.

– Тебе знакомо имя Гарольд Скотт?

– Это Триггер.

– Пускай будет Триггер. Называй как хочешь.

– С ним все в порядке?

– Смотря что ты считаешь порядком.

– Я имею в виду, ничего плохого не случилось?

– Что значит «плохого»?

– Например, он не умер?

– Нет, не умер. А должен умереть?

– Не знаю. Разве кто-нибудь должен умереть?

– Иногда лучше оставить мир.

– Что значит «мир»?

– Нормальные люди делают свое дело. Почти все, в отличие от тебя. Ты не мир. Я вижу. Ты не мир, не народ. – Он покачал головой, снова глядя в блокнот. – Довольно забавное дело. Ну, как тебя зовут?

– Рей Пуласки.

– Как ты познакомился с Триггером?

– Заснул однажды в городе. Он меня разбудил, предупредил, что там нельзя спать. Велел не спать на дне города.

– На дне? Хочешь сказать, в Нижнем городе?

– Точно. У меня денег не было, поэтому я заснул в Нижнем городе. Потом пришел Триггер, меня разбудил. Говорит: «Не спи». Я спросил почему, а он объяснил, что нельзя спать в Нижнем городе.

– Слушай, друг, дело серьезное.

– Знаю. Чувствую, вы мне скажете, что кто-то убил Триггера, да? Ну так это не я.

– Никто тебя ни в чем не обвиняет пока.

– Это значит «еще»?

Он швырнул карандаш, встал и сказал:

– Если ты это считаешь забавным, в тюрьме тебе будет весело.

Вышел и хлопнул дверью.

– Очень умно, – сказал Правильный. – Разве нельзя хоть раз вести себя прилично?

Стиль просто смотрел на него.

– Главное – вести себя прилично.

– Вести себя прилично? – Стиль встал, подошел к Правильному, закинул мои руки ему на шею и сказал: – Я тебе покажу, как прилично себя вести.

И мы оба – даже не могу сказать, кто именно, – начали душить Правильного.

– Прекрати! – крикнул я, но ничего не мог поделать, тем более удержать Стиля.

– Заткнись! – заорал Стиль. – Не хочу больше слушать такое дерьмо!

Мои пальцы все глубже впивались в горло Правильного. Чувствовалось, как он пытается вдохнуть, как трепещут мышцы под ногтями. Потом голова запрокинулась.

– Сдох к чертовой матери, – сказал я Стилю.

– Ты его убил.

– Пошел в задницу. Ты его убил.

Снова вошел Хилл.

– Кто кого убил? – спросил он, а Рей Правильный выскользнул у меня из рук, упал на пол. Я стою, наклонившись над трупом, стискивая руками чью-то шею.

– Что ты делаешь?

– Просто обронил… просто…

– Сядь на стул, черт возьми, – сказал Хилл. – Сядь, или я тебя немедленно арестую. У тебя остается последний шанс.

– Но мой друг…

– Какой друг? Ты хорошо знаешь Триггера?

– Почти совсем не знаю, – сказал я, усаживаясь, пока Стиль мне подмигивал, просачиваясь в щелку неприкрытой двери. И теперь снаружи корчит рожи в окно.

Я спросил детектива:

– Это особое стекло, сквозь которое с одной стороны видно, а с другой нет?

– Возможно. А что?

Я выставил Стилю средний палец. Хилл заметил и перехватил.

– Хочешь, чтоб тебе в задницу вставили этот палец? Стиль заскакал хохоча как сумасшедший.

– Видите, как он там рожи корчит?

Полисмен выпустил мой палец и оглянулся.

– Никого не вижу.

– Да вон же он.

– Ты ненормальный, да?

– Нет.

– Ну, в мире не найдется такого суда, который увидел бы смысл в твоих показаниях.

– Суда? Что я такого сделал?

– Не ты. Твой друг Триггер гонялся за бездомными и разбивал им головы. Вчера мы его задержали. Четыре убийства, включая последнее. Чертов парень. Доведись мне угадывать, я б на тебя подумал, да нынешней ночью мы его застали, когда он добивал кирпичом какого-то чокнутого бедолагу. Можешь сказать, зачем он это делал?

– Это был мексиканец? Черный?

– Белый.

– Тогда смысла нет.

– Такие парни иногда просто летят с катушек. В один момент нормальные, в другой срабатывает какой-то спусковой крючок… Триггер… Раньше я такой связи не видел. Кто дал ему это прозвище?

– Он сам выбрал.

– Теперь ты знаешь почему.

Я проваландался там еще час, отвечал на вопросы. Все это время Рей маячил снаружи, подавал сигналы руками, но я понимал, что сигналы и символы ни черта не значат. Он просто не может спокойно сидеть.

Наконец, детектив сказал:

– Ну, хватит. Где тебя можно найти?

– Нигде. Ищите в центре города. Это и есть мой адрес.

– Да, в общем, ты нам и не нужен.

Он повел меня к двери, проводил по коридору, придерживая рукой за спину. Навстречу шел Триггер между двумя полицейскими, держа руки за спиной.

– Триггер!..

– Дерьмо, – сказал он. – Прости, старик, я не должен был оставлять тебя одного.

– Получается, кто-то другой убивал и все прочее?… А зачем…

Он усмехнулся. Копы протащили его мимо меня.

Следующее, что запомнилось – мы с детективом стоим на парковке.

– Жутко не хочется отпускать тебя, – сказал он, – зная, что идти тебе некуда.

– Не беспокойтесь. Я привык.

– Я бы на твоем месте снял этот пиджак. Дело получило громкую огласку. Кто-нибудь может подумать, что ты к нему причастен. Могут…

На подъездную дорожку свернула машина. Опустилось стекло.

– Рей?

21

Я чуть было не спросил: «Вы уверены, что ты Мисси?» Лицо худей прежнего. Вся как-то вытянулась, стала выше, словно я всегда видел ее сидящей, а теперь она встала. Не помню, чтобы когда-нибудь была хорошенькой, а теперь выглядит симпатично с выгоревшими на солнце волосами, звездно горящими глазами. Слышен запах духов.

– Рей, ох, Рей, конечно, это ты! – Она смотрела на меня, как тоскливая кошка, растянувшаяся на подоконнике.

В открытом окне машины виден ортопедический аппарат на лодыжке.

– Что?

– Ты ведь тут ни при чем… Я по телевизору видела…

– Это не я. Это Триггер. Мой друг.

– Зачем тебе такие друзья?

– Я его знал с другой стороны.

Она окинула меня взглядом.

– Что у тебя стряслось?

– Я приехал к тебе. И все пошло наперекосяк. Как всегда.

Звезды в ее глазах моргнули, будто она спела шепотом: «Ох, Рей, ох, Рей, ох, Рей…»

Я уже слышал эту песню.

– Поехали домой, – сказала она.


Ветер дует в листве во дворе, шепчет слова, начинающиеся на «ш-ш-ш», сквозь которые едва слышно людей, разговаривающих в другой комнате. Дом – призрак особняка – белеет на фоне гор, с широкими квадратными плечами, глазами-окнами, ртом-дверью, вдыхает и выдыхает сквозь белые занавески. Небо розовое, облака громоздятся на фоне гор огромными клубами, словно где-то в горах некий гигант выпускает в воздух белый дым. Мертвая тишина, все кругом настоящее, прочное, старик шагает против ветра, покуривая трубку, ветер зачесывает назад его волосы, он про себя что-то шепчет.

– Ну, пошли, – сказала она. – Ты же не собираешься целый день сидеть на подъездной дорожке?

Мы пошли по длинной дорожке, медленно, потому что она сильно хромала, аппарат на левой ноге поскрипывал на каждом шагу.

Дверь больше любой другой двери, какую я в своей жизни видел. Человеку любого роста не приходится наклоняться при входе. Дом приветливо его примет. «Привет, верзила», – скажет он горному великану.

Я прошел следом за ней из прихожей по коридору на кухню с чистым свежим запахом. Кругом цветы в вазах, горшках и чашах свисают с потолка, стоят на полках, в углах, на полу, на столах. Сад, растущий снизу вверх и сверху вниз.

Я сел за стол, и она спросила:

– Налить тебе чего-нибудь выпить?

– Чего-нибудь.

Она подала лимонад с кусочками лимонов.

– Рей, что с тобой? Почему ты так одет?

– Мне жить негде. Не мог тебя найти.

– Значит, твой пиджак – сигнал? Нечто вроде доски объявлений? – Она взяла меня за руку. – Как ты жил это время?

– Тысячу лет пришлось бы рассказывать. Значит, ты так и не видела объявление в газете?

– Какое объявление?

– Я тебя разыскивал. Можно сказать, потерял и нашел.

– Я газет не читаю. С тобой все в порядке? Я имею в виду, не нужна ли тебе медицинская помощь?

– Со мной все в порядке, насколько возможно. На самом деле я приехал разузнать о маме. И о себе. Есть несколько вопросов. Думаю, ты должна знать ответы.

– Не знаю, понравятся ли тебе мои ответы, Рей. Не знаю, помогут ли они тебе. Даже не знаю, признаешь ли ты их ответами.

– Ты же прислала мне письма. Зачем?

– Ох, Рей, я должна была за тобой приехать после отъезда твоей матери. Но если бы приехала, возникли бы проблемы с мужчиной, который говорил, что любит меня, и врал.

– Пожалуй, я прав. В этом мире нельзя знать одну истину.

Она пошла на кухню, снова наполнила стакан.

– Мне это очень неприятно слышать. Истины существуют.

– Например?

Она вернулась, поставила стакан на стол.

– Например, вот эта. – Взяла мою руку, приложила к своему животу. – У тебя под рукой младенец. Это истина. И с каждым днем становится все истиннее.

– У тебя будет ребенок? От кого?

– От любящего меня мужчины.

– Откуда ты знаешь, что этот мужчина действительно тебя любит? И где он?

– У нас совсем другие отношения. Он живет далеко. Мы видимся несколько раз в году. Я могу любить только на расстоянии. И это тоже истина. Я открыла свою истину, а остальное пусть летит мимо, как листья. Никогда не пытаюсь поймать листья, никогда за ними не гоняюсь.

– Ты очень на меня похожа, – сказал я, отдергивая от живота руку.

– Наверно, раз мы столько времени пробыли вместе. Как ни удивительно, у меня от тех лет сохранились только хорошие воспоминания.

– Люди странно реагируют на мое присутствие.

– Ничего. Мир странный, даже когда он настоящий.

Кажется, будто я возвышаюсь над креслом. Давно себя так удобно не чувствовал. Все тихо, гладко. Кости распрямляются. Кровь в жилах бурлит водопадами. Дыхание испускается крупными кольцами. Сердце укрывается покрывалом из роз. Сейчас я впервые чувствую себя в безопасности.

– Хочешь увидеть себя по телевизору? Уже почти пять. Новости через минуту начнутся.

Мы прошли в гостиную. На улице шел дождь, тяжелые крупные капли плюхались в огромное окно, по небу гладко катились пухлые серые жирные дождевые тучи.

Телевизор брызгал быстрым белым статическим электричеством, размывавшим женское лицо. За ним мелькало изображение Триггера, препровождаемого в тюрьму.

– Сегодня выдан ордер на арест Гарольда Скотта, обвиняемого в убийствах в центре города, которые держали население в страхе с начала лета. Задержанный вчера вечером полицией на месте преступления Скотт, именующий себя Триггером, впоследствии признался в совершении других убийств. Согласно источникам, подозреваемый считает себя белым сверхчеловеком, однако выбирал жертв подобных себе. Допрошенный раньше полицией Реймонд Пуласки, которого вы видите, был замечен в компании Триггера перед последним убийством. Сегодня полиция освободила его.

Экран вдруг заполнили другие говорящие головы.

– Ему даровали жизнь без всяких условий насчет одежды.

Две другие головы рассмеялись, а Мисси выключила телевизор. Видно, как дождь замерзает на улице, постукивая в окно тысячью ледяных птичьих клювиков.

– Переходи к делу, – шепнул Стиль так громко, что она услышала.

– Что?

Я очутился в ловушке. Он может сказать что угодно, в любой момент. Я не защищен не только от него, но и даже от мыслей о Рее. Теперь он загнал меня в угол. Такова его игра. Он снова вышел на поле.

– Можно мне в ванную?

– Разумеется, Рей. Она за углом.

Я поспешно вошел, закрыл дверь. За круглым окном идет снег.

– Вет-нет, – сказал я ему. – Есь-кров ез-слов.

– Я становлюсь муравьишкой. Пора валить отсюда.

– Кий-кров ит-дров, си-дров, чишь-кров.

– О-брат, вай-назад, о-брат, вай-назад!

– Ш-ш-а. Вет-нет. Ут-дом, чью-днем, я-в-нем.

– Усть-дом, уйдем, дет-лихо, ди-тихо.

Мисси громко постучала:

– Рей?

Я притворно закашлялся и выдавил среди кашля:

– Прошу прощения. Хоккей-о'кей.

– Что? Ну-ка, выходи оттуда. Я сейчас тебя уложу.

Она открыла дверь, и я сообразил, что сижу на унитазе, обхватив руками голову. Пот течет по лицу крупными каплями вроде капель дождя на улице. Большие пальцы глубоко впились в щеки.

Мисси помогла мне встать, отвела в спальню. Сняла с меня пиджак.

– Больше он тебе не нужен.

Ласково уложила меня, накрыла мягким белым покрывалом. Я смотрел на нее снизу вверх. Она улыбалась, лампочка искрилась, рассыпала искорки света белым фейерверком. Дверь за ней закрылась, и Стиль шепнул:

– От-так, ир-дурак, нул-день, шла-тень.

Я на минуту закрыл глаза, но во мне по-прежнему стоял шум, шли сразу три фильма, разговаривали люди в полном ресторане, попугайничала сотня попугаев, вопили триста парикмахеров, все, кого я когда-либо видел, сидели за столом, обсуждая каждый мой поступок, постанывая, жалуясь, угрожая, бросая в воздух бумаги, распевая декларации против меня, провозглашая новые законы, советуясь со священниками, посылая извинения королям и президентам.

Когда я открыл глаза, у постели стоял на коленях Стиль.

– Что будет? – спросил он.

– Ты о чем это? Откуда я знаю? Некогда было подумать. Уходи, уходи.

– После всего, что я для тебя сделал?

– Что именно?

– Не помнишь, как люди орали: «Рок-звезда, рок-звезда»? Тот вечер для них стал в году самым памятным.

– Начинаю думать, что они надо мной насмехались.

– Да пошли они в задницу. Я достиг своей цели.

– Своей. Не моей.

– Играешь словами, Пуласки.

– Не хочу тебе хамить, Стиль, только ты слишком долго висишь у меня на хвосте. Становишься таким же тяжелым, как мои ноги, когда я иду по улице. Я устал таскать тебя за собой.

– Не такой уж ты сильный, чтобы в одиночку пройти конец пути. Кто будет тебя развлекать? Кто пойдет рядом, когда ты устал и соскучился? Кто вы – ступит против гонящих тебя людей? Кто пустит им пыль в глаза искусными речами?

– Ты навлекаешь на мою голову больше неприятностей, чем я сам.

– Если ты так считаешь…

– Конечно.

Он взглянул на меня, лицо его дрожало в рисованном лунном свете.

– А если… – начал он, сделал стойку, завертелся, удерживаясь на одном пальце, как перевернутый вверх ногами кругосветный путешественник из Гарлема.

– Извини, нет.

Он отбросил избитые приемы.

– Не соблазню?

– Нет.

– Не завлеку обманом?

– Нет.

– Хочешь с мамой поговорить?

– Потом. Когда буду один. Извини, Стиль.

Он опустил глаза, попятился, вытащил из темной дыры шляпу, надел, поправил.

– Прости за Правильного, – сказал он.

– Ничего. Он со своей стороны вовлекал меня в неприятности. Дурацкая книжка Джорджа Вашингтона оказалась пустой тратой денег.

– Ну, пожалуй, пойду, – сказал он, направляясь к стене.

– Постой секундочку. У меня есть последний вопрос. Что происходит с тобой и с Правильным, когда вы уходите?

– Мы просто воздух, молекулы и все такое. Обычно невидимые. Позовешь, мы приходим, как воображаемые собаки.

– А еще кто-нибудь может позвать?

– О да. Мы всегда рядом. Думаешь, будто ты первый?

– До меня был кто-нибудь знаменитый?

– Нет. Только куча чокнутых придурков.

– Ну, счастливо тебе.

Я приветственно махнул ему рукой. Он перепрыгнул через меня, сделав сальто. Замечательно. Вытащил из заднего кармана ракету, влез, включил зажигание, умчался куда-то и никуда.

– Прощай, Рей Стиль.


На следующее утро надеваю пижаму, висевшую на спинке кровати. Вдоль стены спальни стоят сумки с одеждой, видимо купленной Мисси, пока я спал. Тут и она стучит, спрашивает, хочу ли я позавтракать яичницей с беконом.

Утреннее небо напоминает голубую алюминиевую фольгу, яркую, металлическую. Свет пронзает меня насквозь, солнце выжигает во мне дыры, сквозь которые до сих пор утекает кровь Рея Стиля. Я устал, но это не сонливая усталость. Я – текучая тень, расплываюсь по полу, двигаюсь вместе с солнцем, стараясь под него не подставиться. Если солнце меня настигнет, я обречен на гибель. Кем бы я сейчас ни был, что б от меня ни осталось, лучше держаться в тени.

Стою высоко над собой. Ничего нет, кроме меня, только я где-то выше, смотрю свысока, жду, когда провалюсь в себя, ввинчусь по спирали. Мисси молча звякает ложкой в тарелке с кашей, по-моему, зная, что прошлой ночью что-то случилось, зная, что этим я с ней не могу поделиться. Кажется, Мисси знает все мои секреты, не зная подробностей. Вижу свой старый пиджак с именем Рея Пуласки в мусорном ведре, наполовину заваленный кофейными фильтрами и пустой картонкой из-под апельсинового сока. Известно ли ей об исчезновении определенной части Рея, о том, что в этой залитой светом комнате я стою голый, тающий, стараясь совсем не исчезнуть?

– Все в порядке, – сказал я, наконец, предложив эту мысль не ей, а себе.

– Знаю, – сказала она, не глядя на меня, помешивая зерновые хлопья. Направила в мою сторону глубокий выдох, как ветер, поправляющий курс заблудившегося парусника. Не такой сильный ветер, но лучшее, на что она способна. Парусник чувствует попытку, и…

– Спасибо, – сказал я ей. – Я имею в виду, за одежду.

– Главное в мужчине, который меня любит, заключается в том, что он постоянно дает и дает. Ты хочешь отыскать свою маму? Могу помочь.

– Да.

– Хочешь, с тобой поеду?

– Я лучше поеду один. Потому что…

Она кивнула, хлюпнув кашей.

– Расскажу все, что знаю. Помогу, чем могу. Только все, что я знаю, в тени. Тебе придется войти в эту тень.

– Откуда ты все обо мне знаешь после стольких лет?

– Если знаешь кого-то в критические моменты, пускай всего пару минут, то уже все о нем знаешь до самого конца жизни. Знаешь, почему он совершает ошибки, почему оказывается в том или ином месте, почему говорит то или иное, даже если сказанное не имеет никакого смысла.

– Но ведь я говорю, не понимая, что это значит.

– Но ведь это тебя сюда привело, правда?

– Привело и ввергло в кучу неприятностей. В такие неприятности, что ты не поверишь.

– Знаю, – погладила она меня по щеке.

Я заметил фотографию на другой стене кухни. На ней кто-то кружится. Я подошел ближе. Она шагнула за мной.

– Что это?

– Просто я, – ответила она.

Это Мисси кружится под дождем. Взгляд рассеянный, словно душа уплывает обратно в какое-то изумрудное море, которое будет последним счастьем, выпавшим перед началом сплошных бед. На фотографии нет ортопедического аппарата.

– Кто тот мужчина, который тебя любит?

– Он сейчас далеко. Фотография сделана накануне несчастного случая.

– Отсюда аппарат на ноге?

– Да.

– Чем занимается мужчина, который тебя любит?

– Он адвокат. Мужчина, который меня любит, – адвокат. На самом деле эта фотография мне не нравится. – Она сняла ее со стены.

– Можно мне ее взять?

Она протянула снимок.

– Он о тебе заботится?

– Да. Может, поговорим теперь о твоей маме?

– Я ждал, когда ты спросишь.

Она взяла меня за руку. Остановилась по пути к столу, включила радио. Какой-то парень пел: «Теперь ясно вижу: дождь прошел».

Знакомая песня.

– Позволь только спросить, Рей. Что ты хочешь услышать?

– Ту самую одну истину, которую все время надеюсь услышать, увидеть, пощупать, попробовать на вкус, проглотить, переварить…

– Хорошо, хорошо. Успокойся. Сядем за стол.

Мы уселись, я на сей раз наверху гигантского вопросительного знака, на который все эти годы взбирался, как божья коровка, зная, что лезу вверх, вверх, вверх, но никогда не понимая, где именно нахожусь. Теперь я на вершине, видя пройденный снизу путь.

– Вот что я хочу знать. Все твердят, что я особенный, а я всегда знал, что особенные бывают в хорошем и в плохом смысле. Какой я?

– Все уходит корнями в тот день.

– В какой?

Тип по радио поет: «Тучи черные не ослепляют меня».

– В тот самый. Дело в том, Рей, что точно никто никогда уже не узнает. Точно знала одна твоя мать, а она умерла. Даже когда была жива, невозможно было понять, правду она говорит или врет.

– Ты же ее сестра.

– Да, а ты ее сын. Она считала свои отношения с другими людьми такими, какими сама их видела, какими хотела видеть, независимо от реальности. Заявляла, что твой отец из-за тебя упал с лестницы. Крепко держал тебя, не схватился за перила, сам по – гиб, тебя спас. Так она говорила, а я не верю. Видишь, в чем проблема, Рей. Это могло случиться по разным причинам, не знаю, какая из них настоящая. Действительно произошел несчастный случай? Или она столкнула тебя вместе с отцом с лестницы? Или хотела столкнуть отца, а ты полетел вместе с ним? Ты отлучен от мира, Рей, потому что сильно ударился головой? Или во всех твоих бедах виновна мать, обвинявшая тебя во всех своих бедах, возлагая на тебя ответственность, хотя сама во всем виновата? Поэтому тебе кажется, что в мире нет ничего истинного?

– Я вовсе не за этим приехал. Уже знаю, что ничего не знаю.

– Знаю, Рей, знаю.

– Не знаешь.

– Знаю все, что можно знать. А ты можешь бегать с этими вопросами по всему миру, но никогда не найдешь ответов.

– Почему ты так говоришь?

– Ты пытаешься отыскать один настоящий ответ. Нет такого ответа. Это единственное, что ты можешь узнать.

– Но ведь нельзя узнать то, чего не знаешь.

– Можно понять и смириться.

– Ты лжешь.

– Рей, я тебе никогда не лгала. – Она коснулась моей щеки, но я оттолкнул ее руку. – Так или иначе, какая разница?

– Какая разница? Хочешь сказать, не важно, кто я – ненормальный, дурак или просто у меня мозги не в порядке?

– Мозги у тебя в порядке, и ты не дурак. У тебя просто была дурная мать, вот и все. Ты не виноват в случившемся.

– Нет-нет-нет! – взвизгнул я. Не сумев удержаться, начал изо всех сил биться головой об стол.

– Рей Эмеральд…

– Не смей меня так называть!

– Остановись.

– Осталось побывать еще в одном месте. Вполне можно и с этим покончить.

Она вдруг обхватила мою голову, крепко-крепко прижала к груди. Я попробовал высвободиться и не смог.

– Ох, малыш, что я для тебя могу сделать? Тебе станет лучше от выпивки? Поможет?

– Не знаю, – всхлипнул я, сотрясаемый такой дрожью, что чуть не рассыпался на куски.

– Сейчас принесу что-нибудь. Только пообещай успокоиться. Ты просто должен успокоиться. Слишком много всего сразу. – Она выпустила мою голову, посмотрела в глаза. – Обещаешь?

Я кивнул, но какая в том разница? Чувствую себя мертвым, беспомощным, застрявшим во времени между четырьмя дорогами, и на каждой табличка «Тупик». Целый день можно кружить кругами без всякого толку.

Она откупорила бутылку красного вина и протянула мне. Я принялся пить большими глотками.

– Потише, потише, – сказала она.

Не могу остановиться, вино по подбородку льется на рубашку. Думаю, даже надеюсь, что это моя кровь, что я выпью свою кровь до капли, исчезну из времени и пространства. Отправлюсь туда, куда ушел Рей Стиль, где бы это ни было. Скользну сквозь занавес, оставив за собой пустую сцену. До свидания, еще увидимся. Спасибо ни за что, сукины дети. Ты мой должник, Бог.

Алкоголя близко даже не хватает, чтоб меня успокоить, тем более остановить стремительный круговорот «ничего» и «никогда», закрыть тошнотворно черную дыру, где кручусь я, как бы ввинчиваясь в адский электрический патрон.

– Мне очень жаль, Рей. Этого я и боялась.

– Еще. Пожалуйста. Мало. Еще надо выпить. Иначе не вынесу.

Она пошла, заглянула в буфет.

– Есть только бутылка белого вина.

– Все равно.

– Пей хотя бы из стакана.

– Таблетки есть?

– Таблетки не помогут, да у меня их и нет. Вот вино.

Она поставила бутылку, стакан, я умудрился налить вино не расплескав. Ладно, говорю себе, я здесь вообще ни за чем. Напрасно проделал долгий путь, и имею не больше причин оставаться, чем ехать домой, в любое другое место или вообще никуда.

– Знаешь, что у нее день рождения десятого октября? – спросила Мисси. – Почти в тот день, когда ты приедешь. Возможно, на том твои поиски кончатся.

Могила? К ней я направляюсь? Собираюсь сказать себе, что теперь надо сделать именно это, потому что больше нечего делать? Отправляюсь к этой цели, чтоб обмануть себя и заставить поверить, что она со мной, может быть, поговорит иначе? Может, откроет истинную причину всего? Как-нибудь исповедуется с глубины в шесть футов? Созовет всех Реев? На это я надеюсь?

С одной стороны звучит ответ «да». Понимаете, я начинаю понимать, как дурачил себя, уговаривал себя на это, даже не зная зачем. Начинаю видеть себя насквозь. Черт возьми, знаю, это бесполезно, но все равно надо ехать. Есть какая-то причина, какой-то конечный ответ, который вообще не ответ. Ложь, дерьмо собачье, полный ноль, и все-таки я должен услышать, увидеть.

Как будто вышел на прогулку и через милю понял, что вообще лучше было бы не выходить. Либо идешь дальше, либо поворачиваешь назад, но в любом случае остается пройти еще как минимум милю. А вернешься домой, ну и что? Сядешь в кресло, встанешь, поешь, снова сядешь, походишь кругами в одну сторону или в другую, значения не имеет. Включишь телевизор, выключишь. Смотришь в пол, на стены, на свои ноги. Сходишь пописать, обождешь, когда снова захочется. Все заключается в том, что ты вынужден делать одно и то же снова, снова и снова.

Мисси смотрит в стол, потом на свою крутящуюся фотографию, куда угодно, только не на меня. Я хотел ей сказать, все в порядке. Не имеет значения. В любом случае какая разница, так узнать или иначе? Она вполне может сказать то, что я хочу услышать, или то, что сама хочет сказать. В один день мир кажется куском дерьма, в другой радугой, выигрышем в лотерею. Хочешь сказать, что правдивее следующего? Стол, в который смотрит Мисси, даже не стол. Все правильное в данный момент – не-Рей. Всё не-Рей, кроме меня, поэтому она смотрит на все, видя одно и то же. Не важно что. В данный момент ее рука, черт возьми, вообще не рука. Она просто не-я. Ох, все проясняется. Могу спеть тебе песню, которую однажды слышал, причем спеть даже лучше, на собственный лад.

Ни черта не вижу

Под дождем.

Ничего не вижу

На пути.

Тучи черные

Ослепили меня.

Жду я темного, темного

Зимнего дня.

Ничего не смогу,

Нет надежды.

Из души ушла

Всякая радость.

Гром гремит,

Я боюсь за себя.

Жду я темного, темного

Зимнего дня.

Погляжу я вокруг —

Ничего,

Только черное небо.

Погляжу я вперед,

Ничего, кроме черного неба.

Ни черта не вижу

Под дождем.

Ничего не вижу

На пути.

Тучи черные

Ослепляют меня.

Жду я темного, темного

Зимнего дня.

– Рей, – сказала она. – Что ты будешь делать, Рей?


Мисси забросила меня на железнодорожный вокзал с сумками набитыми одеждой, которой хватит на сто лет. Купила билет, дала наличными две тысячи долларов. Заплатила бы даже за перелет, да поезд кажется лучше – нечто среднее между проклятым богом автобусом и неиспробованным самолетом. Уезжать, честно сказать, нетрудно, потому что она лишь заставила меня подумать обо всем, что я старался понять с детских лет, а теперь оно так же рассеялось, как ее взгляд на снимке. Быть с ней – значит уплывать назад, в ничто, словно я еще не родился.

Она стиснула мою руку. Я смотрел в пыль, на камешки, на сверкавшие осколки стекла на автомобильной стоянке. Почему из них не делают драгоценности? Потому что все могут себе их позволить?

Не тискала бы она мою руку. Кажется, будто пытается втащить меня в себя, погрузить в бесполезные воспоминания, повсюду плавающие вокруг нас. Теперь один поезд способен меня унести.

И он подошел. Я смог взглянуть лишь на ее талию, как в детстве, когда таскался за ней.

– Пусть эта поездка будет для тебя концом истории, Рей. Обещай, что когда ты, наконец, вернешься домой, то все мне расскажешь, дашь знать, что все кончено, ты с волнением и надеждой ждешь дальнейшего. В дальнейшем всякое может случиться, Рей, но, что б ни случилось, не оставляй надежды. Пойди в другую сторону, с новыми вопросами и ответами. Назовем это двадцать пятым часом, новым днем. Что-то вроде последней главы книги.

– Хорошо, – сказал я, не веря ни на грош. Насколько вижу, что бы она себе ни рассказывала, просто внушает ложную уверенность, будто ни о чем не горюет. Спорю на миллион долларов, нет никакого адвоката, просто какой-нибудь старый бойфренд навсегда искалечил ей ногу, после чего она сбежала, спряталась от мира. Может быть, с кем-то судилась, вышла замуж за адвоката, отсудившего для нее кучу денег, а потом он ее тоже бросил. Поэтому отдала мне фотографию. Дурные воспоминания.

– Обещай, Рей.

– Обещаю.

Она поцеловала меня в лоб. Я пошел к поезду, думая: тучи черные ослепляют меня.

22

Наверное, было бы слишком смело надеяться, что в поезде я останусь в покое, смогу обдумать, переварить, понять, что было и чему суждено еще быть. Мне не дозволена такая роскошь. Я имею в виду, не прошел еще полкоридора, как увидел парнишку, ерзавшего, словно белка на Пляске желудей.[8] Шапочка в красную клетку и пиджак Элмера Фадда.[9] Хотелось посидеть в одиночестве, спокойно думать под гипнозом колесного стука. В самую последнюю очередь предпочел бы сидеть рядом с этим балбесом. И как вы догадываетесь, когда я проходил мимо, он дернул меня за рукав и подвинулся на сиденье, освобождая место.

– Тут для франтов купе, – хлопнул он по пустому месту. – Давай устраивайся. Клади сумки наверх. Нагрузился, как верблюд. Последняя соломинка спину сломает. Клянусь, такой холод на улице, что у медной обезьяны яйца отмерзнут. Я Том.

Господи помилуй, я поспешно послушался. Почему? Он мне будет указывать, когда и как писать, а я, олух, буду выполнять распоряжения? Не успел сесть, как он снова придвинулся, вопя как сумасшедший.

– Клянусь святым Петром, этот поезд навсегда захвачен. Знаешь, откуда я? Из Арканзаса. Я из Арканзаса. Не знаешь, будем мы проезжать Нью-Мексико? Вот что я хочу увидеть – Нью-Мексико. Вид у тебя не лыком шит. Только из церкви вышел? Я в церкви люблю бывать, каждый день захожу. Там отвечают на все вопросы. Поэтому предложил тебе сесть.

Я закрыл глаза, прикинулся спящим.

– Надеюсь увидеть в Нью-Мексико ковбоев и индейцев. Еду к деду с бабкой на зиму в Калифорнию, вот куда. Мама говорит, присматривать за мной все равно что сражаться с ветряными мельницами. Говорит: «Если Бог пожелает, вода не поднимется. Отдохну, – говорит, – после твоего отъезда». Ну а я поживу на природе, в хорошей по – годе, как кум королю. Эй, спишь? Ну, спи спокойно. Чтоб клопы тебя не кусали. Раньше ляжешь, раньше встанешь. Кто рано встает, тому Бог дает.

Поезд загромыхал по рельсам. Я сосредоточился на стуке вращающихся колес, но все равно слышал, как он разговаривает сам с собой:

– Сомнительный комплимент. Правило большого пальца. Ясно, как божий день. В стену горох.

Мисси объяснила, что по пути в Лос-Анджелес я проеду через Юту и Неваду, поэтому Томми не увидит в Нью-Мексико никаких ковбоев и индейцев. По крайней мере, в этой поездке. Может быть, надо его предупредить, да какого черта? Если болван надеется увидеть ковбоев и индейцев, то кто я такой, черт возьми, чтобы ему перечить? Насколько я вижу, граница между ожидаемым и желаемым перемещается с такой дьявольской скоростью, что вообще веришь в существование этой границы единственно потому, что тебе кто-нибудь постоянно показывает, где она находится.

– Поезд называется «Калифорнийский зефир». Спорю, ты не знал. Поедем с ветерком, парень.

Том снял шапку и – я своим глазам не поверил – оказался лысым. Этому «парнишке» лет тридцать. Прямо посередине лба красная вмятина, будто он на лопату наткнулся. Почесал шрам и сказал:

– Ух, болит зверски.

– Что стряслось, черт побери? – сказал я и сразу смутился. Почему-то казалось, нельзя выражаться в присутствии Тома.

– Ну, как мой папа рассказывает, я удирал, не закончив сгребать палые листья. Воткнул в кучу грабли, потом повернулся и прямо на них наступил. Проклятая ручка ударила в лоб. Но это как папа рассказывает. Из первых уст. Он думает, будто я нос задираю.

– По крайней мере, у тебя есть папа.

– А с твоим что случилось?

– Ты знать не захочешь.

– Значит, рот на замок, да? Держишь карты за пазухой? Не возражаю. Распустишь язык, тут тебе и катык. Слушай, как думаешь, где мы сейчас?

– По-моему, в Нью-Мексико.

– В Нью-Мексико? Не шутишь? – Он прилип носом к окну.

– Просто предполагаю.

– Думаешь, тут есть индейцы?

– Возможно. Только, если и есть, ты их вряд ли увидишь. Они прячутся высоко в горах. Не скачут вдоль железнодорожных путей.

– Наверно, ты прав. Иначе стали бы легкой добычей. Пошла бы настоящая утиная охота. А как насчет ковбоев?

– Высоко в горах гоняются за индейцами.

– Никогда об этом не думал. Ковбоям надо счет сравнять. Или индейцам? Так или иначе, дьявольски много придется платить.

– До утра еще стрельбу услышишь.

– Думаешь? Ты, случайно, не южный свистун?

– Не умею свистеть.

Он уставился в окно, словно менял каналы, отыскивая «Золотое дно».[10]

– Нью-Мексико, – сказал он. – Будь я проклят. Эй, хочешь чего-нибудь выпить?

– Выпить? По-твоему, это удачная мысль?

– Я вполне могу выпить. Маме это не нравится, а папа ей всегда говорит: «Перестань ныть и писать кипятком. Разве это ему повредит?»

– Может, тебе лучше не надевать шапку, чтоб все видели, что ты уже взрослый?

– Меня и так знают. Я давно в этом поезде еду.

– Пожалуйста, только чтоб не было никаких неприятностей. У меня в последнее время столько неприятностей, что я мог бы их в колледже преподавать. Кроме того, я должен доехать туда, куда еду. Если не доеду, то, кто бы мне в этом ни помешал, я его…

– Придержи штаны, дружище. Если меня выкинут с поезда, то мне некуда будет пописать.

– Ну, тогда давай.

Мы встали, хотя я думал, господи боже мой, Рей, долгая будет дорога с чокнутым сукиным сыном, который выражается так, будто родился в тысяча восемьсот семьдесят девятом году. И одновременно гадал, что сейчас делает Мисси, чувствуя себя при этом таким одиноким, что мысль выпить с Томом показалась вдруг очень удачной.

Вскоре мы оказались в вагоне-ресторане. Я взял себе «Лонг-Айленд», а он пиво и рюмку виски. У бармена был хорошо мне знакомый странноватый взгляд, только на сей раз, наконец, блуждающий по сторонам.

Сидим, глядя в окно, в бесконечное черное пустое небо, которое меня затягивает в свой водоворот. Том болтает без умолку, бросая поговорку за поговоркой, как будто проглотил какой-нибудь старый словарь и теперь выкашливает кусками, выплевывает в воздух бессмысленные слова, без конца говорит, говорит, рассказывает истории, имеющие некий смысл для него, и ни для кого больше. То и дело касается шрама между глазами, как бы растирая разбитое сердце.

– Ну, до донышка, – сказал он.

– Могу поспорить, ты знаешь тысячу способов это сказать.

– Еще бы. Поехали!

– Мы и так уже едем, черт побери!

– Да нет, это значит «выпьем». Если что непонятно, ты спрашивай. Говори, сыпь бобы.

– Почему ты все время так выражаешься?

– Ничего не могу поделать. Тут моя рука не владыка. Нахожусь между молотом и наковальней.

– Это надоедает.

– Думаешь, меня волнует, что тебе это надоедает? Что было, быльем поросло.

– Слушай, – сказал я, глядя ему в глаза, – это действительно действует на нервы.

– То одно, а это другое. Не лезь в бутылку. Принимай удар на себя.

– Этот поезд не для пословиц!

– Твоя правда. Я сколько в этом поезде еду, все время так разговариваю. Некоторые от меня пересаживаются – их воля, но, в отличие от тебя, не выносят мне обвинение третьей степени.

– Что ж, мне многие объясняли, как идут дела в этом мире, теперь я тебе объясняю.

– Штаны подтяни.

– Разве не хочешь следовать правилам? Ты их все нарушаешь.

Он вытащил из кармана шапку, надел. Видно, это предвещает какое-то важное заявление.

– Со мной в школе учился один парень, который больше ничего не умел, кроме как запоминать дни рождения. Тупой был, и сам это знал, сообщать не приходилось. Но если спрашивал, когда у тебя день рождения, а потом двадцать лет не встречал, то мог точно сказать при свидании. Вот и я такой, только по пословицам. Помню каждую, какую слышал. Раньше это меня беспокоило, теперь нет. Если спросишь, были ли у меня из-за этого неприятности – а то как же. Однако со временем, получив несколько раз по морде, я кое-чему научился. Не переступаю черту. Все равно надоедаю людям? Да. Но клянусь святым Петром, попадаю в яблочко. Беспокоиться нечего. Что будет в худшем случае? На ковер меня вызовут?

– Обожди минутку. Ты говоришь, что установил свои правила? Это ты мне говоришь? Точно?

– Точно, как дважды два четыре.

Я минуту сидел, осмысливая услышанное.

– Хочешь сказать, ты себе доверяешь?

– Доверяю себе? А кому же еще? Насколько я могу судить, каждый может сказать о любом другом чего-нибудь дурное, если его подольше послушать. Сомнительные комплименты и прочее. Хочу только увидеть ковбоев и индейцев. Называй вещи своими именами, у каждого свой скелет в шкафу. Ну и что? Есть только один способ выжить в этом мире – плюй на все, не обращай внимания.

– Я уже пробовал.

– Ничего ты не пробовал. В глубине души еще не наплевал. Например, сейчас думаешь, будто вывел меня из себя, а на самом деле просто побаиваешься. Это я вывел тебя из себя. Почему? Потому что ты почти первый, кого я в жизни встретил и сумел вывести из себя. С одной стороны, мы птицы одного полета, а с другой – нет. Бей врага его же оружием. Бьюсь об заклад, твое оружие всегда обращается против тебя.

– Почему?

– Потому что игра жульническая. Мошенническая игра. Два парня идут по узкому коридору, не могут разойтись. Один старается обогнать другого и ухудшает дело. Другой спрашивает: «Хочешь потанцевать?» И выигрывает. Ты первый, я второй.

– Но у тебя не больше оснований для уверенности, чем у меня.

– Дело говоришь. Такова игра. Либо выигрываешь, либо нет. Все равно что забег. Либо ты быстро бегаешь, либо нет. Если нет, ничего не поделаешь, остается мошенничать.

– Клянусь, каждый в мире знает что-то, чего я не знаю.

И вдруг я от него слышу:

– Понимаешь, это не телешоу. Часто смотришь телевизор, правда?

– Что? Что ты сейчас сказал?

– Я сказал, можно только смошенничать. Но, по-моему, говоря с тобой, хожу по кругу. Давай выпьем.

И мы стали заказывать выпивку, одну за другой. Все это время он смотрел в окно, как на телеэкран, видно мысленно видя какой-то дурацкий ковбойский фильм, только кто я такой, чтоб считать его дураком, когда он мне рассказывает, что есть что?

Смотрю, как он прихлебывает спиртное, без конца бормоча про себя: «Становись на сторону победителя. Вооружись до зубов. Все в ажуре. Молоко на губах не обсохло». Вскоре начал произносить слова неразборчиво и расплывчато вроде неразборчиво расплывавшихся в темноте за окнами огней. Потом пошел дождь, мир брызгал в стекла. Он смотрел в него, вращая глазами, я маячил за ним пьяной тенью, пустой от самого себя, всасывая в себя поезд, становясь частью диванных подушек, стенок, пластика и стекла.

Бармен забрал наши стаканы, сказал:

– Все. Больше никакой выпивки, – и ушел.

– Вон индеец, – сказал Том, указывая в окно. – Видишь? Индеец скачет прямо вдоль пути. У-ху-ху! По коням! У-ху-ху!

Быстро вернулся бармен:

– В чем дело?

– Не знаю. Он видит индейцев.

– Индейцев?

– У-ху-ху! Смотрите!

Том вскочил, сдернул шляпу, задергался, словно скакал на быке.

– Чироки! Где мой револьвер? Бросай сосунка-олененка и дай револьвер!

– Поможешь? – спросил бармен.

– Чем я могу помочь? Как? Он в полном порядке. Просто возбудился при виде индейцев.

– Нет там никаких чертовых индейцев. Вдруг у него действительно есть револьвер?

Том перебрался через мои колени, оттолкнул бармена, побежал по проходам крича:

– Проклятые чироки сейчас прыгнут в поезд! – Потом выхватил револьвер из кармана и начал размахивать в воздухе. – Выходите, дадим отпор чироки!

Бармен взглянул на меня. Я взглянул на него. Особого выбора не было. Я побежал отбирать револьвер. Бармен схватил Тома. Том даже не понял, что схвачен, крича: «У-ху-ху!», пока бармен не огрел его кулаком, прервав счастливый вечер глупого парня.

Держу в руках револьвер. Переворачиваю, и вода брызжет на руку.

На следующей остановке копы вытащили Тома из поезда. Когда его волокли мимо меня, он подмигнул и сказал так, чтоб я слышал:

– Обезьяна видит и обезьянничает.

Я призадумался, что обо мне подумает Мисси, когда я, в конце концов, вернусь домой. Всему этому должен быть какой-то конец, после чего все начнется сначала. Засыпая, услышал ее шепот: «Знаю, Рей, знаю», а потом свой собственный ответ: «Теперь я совсем одинокий Рей».

23

Как я уже говорил, Мисси иногда выдумывала истории, в которых я был прославленной кинозвездой. Рассказывала, как прихожу на великосветский прием и все просят у меня автограф. Я ложился спать, и рассказы мелькали в голове, как кино.

Теперь я в Лос-Анджелесе, и кино, наконец, начинается. Не самое лучшее, черт побери. Герой упорно идет не по той улице. Ему кричат: «Эй, ослиная задница, сверни на другую!», а он никак не одумается. Причем он это я.

Сейчас я просто Рей. Обглоданный до костей. Если воткнуть в песок кость ноги, а остальной скелет выпрямить, он скоро упадет. Поэтому мне долго не выстоять.

Первым делом беру такси до самого конца бульвара Сансет, как объясняла Мисси. Еду в отель в Санта-Монике, где Мисси забронировала на три дня номер.

Вскоре лечу в водовороте огней. Обрамлявшие улицу пальмы вполне могли бы быть моими ногами. Господи боже, я стоял бы высоко над городом.

Шофер мало чего говорил. Наверное, тысячу раз видел, как крутится эта самая улица старой кинопленкой.

Люди в других машинах существуют только для меня, чтоб я видел, как по бульвару Сансет едут машины. Иначе водители сидели бы дома, смотрели телевизор, дымили бы пистолетами вместе со стариком Томом, придурком из поезда. Том ехал в поезде, чтобы я понял, что это целиком и полностью моя история, точно такая, как я ее вижу, изнутри и снаружи. Остолоп научил меня многому. Обезьяна видит и обезьянничает.

Завтра большой день – день рождения мамы. Вертолеты летают над городом, освещают улицы прожекторами. То и дело проезжают полицейские машины, сопровождают меня. Темнеет, звезды выстраиваются в салюте, луна мне светит прожектором.

– Нельзя ли опустить стекла? – спрашиваю я.

– Сейчас ты хозяин.

Тяжести и унижения, которые я ношу с собой, начинают развеиваться, испаряться.

– Будешь меня упрекать после того, как он чуть не переехал меня в пикапе? Все прошедшие годы без конца напоминаешь. Изумруд цвета воды. Последнее счастье, которое выпало перед началом сплошных бед. Ты не можешь поехать и все наладить, никто не может. Знаю, ты меня считаешь ужасной, виноватой во всех семейных бедах. Это не так, поэтому прекрати мне внушать эту мысль. Не я сделала Рея таким, какой он есть. Это сделал Бог.

– Что ты там бормочешь? – спрашивает таксист. – Сам знаю, куда ехать. Другой дороги нет.

– Наверняка есть тысяча. Сто тысяч.

– Думаешь? – Он почесал подбородок. – Ну, если есть, то покажи кратчайшую.

– Спешить некуда.

– Впервые слышу.

– Пожалуй, мне надо о многом подумать.

Шофер закурил.

– Если хочешь к подружке приклеиться, не тот город выбрал.

– Я не здешний.

– Не мели чушь собачью. Сейчас в воздухе тысячи хреновых самолетов везут людей отсюда туда, откуда они прибыли.

– Скоро и я полечу.

– Ну, счастливо. Вот твой отель. Надеюсь, найдешь свою девушку. Только если хочешь ее удержать, забирай с собой. Таков мой совет.


Внутри отель залит золотым светом. Мужчины в униформе готовы исполнить любое мое желание. Приветствуют:

– Слушаю, сэр! Спасибо, сэр. Сюда, сэр, – несут багаж в номер.

Лежу в постели, которая погрузила меня в себя. Ночь готовит меня к утру. В бумажнике лежат указания, как пройти на кладбище, как найти могилу, ждут, чтобы их развернули. Мне сообщили, что солнце встает в семь. Заказано такси, которое за мной заедет, высадит у кладбища, и я пойду к могиле на восходе солнца.

По прогнозу на завтрашний день температура должна составлять где-то около 55 градусов,[11] небо безоблачное, целиком голубое. Я заснул во время одиннадцатичасовых новостей. Никаких сообщений о моем прибытии. Иначе на кладбище хлынут зеваки. Мысленно пометил завтра вечером позвонить на телевидение, сказать спасибо.


Проснулся, повернулся, увидел на электронных часах 3:13. По обеим сторонам от меня сидят Стиль и Правильный. Правильный прикладывает мне ко лбу полотенце.

– Догадываешься, чье это полотенце? – спросил он.

– Призрака, – сказал Стиль. – Пот и слезы мертвеца. Забавно, что они остаются после покойника, вроде перечня так и несделанных дел.

– Я думал, вы оба навсегда исчезли.

Стиль забрал полотенце у Правильного и сказал:

– Ну, слушай. Мы с Правильным решили, что тебе надо с нами, так сказать, воссоединиться. Только на один этот раз.

– На этот раз у нас обоих один совет.

– Какой?

– Если не можешь слушать самого себя, – сказал Стиль, – и никого другого, чего тогда надо слушать?

– Помнишь, что говорил? – спросил Правильный. – Тучи достают головой до неба, дождь вечно падает на землю, а где-то посередине находится воздух.

– Ну и что?

– Воздух, – прошептали оба. – Вввввоззззздуххххххх.


Даже в предрассветных сумерках вижу кладбищенскую траву, подстриженную идеальными шахматными квадратиками, зелеными и еще зеленее, влажную от росы, башмаки намокли, воздух чистый, прохладный, самолеты над головой уже везут домой тех, кто здесь чужой, как я в данный момент.

Иду прямо к розовой полоске света на небе. Идти далеко, она похоронена в самом конце огромного кладбища, где хоронят умерших, не успевших добраться до дома из этого города, место их жительства постоянно ширится, пока не наступит день, когда тела придется класть штабелями, как они жили при жизни в многоквартирных домах, друг над другом, друг под другом и рядом дверь в дверь, ничего друг о друге не зная, только кто когда въехал и – на этот раз – что никто уже не выедет… если чего-нибудь не случится со всем кладбищем. «Тогда мы все переедем, – думают они. – Интересно куда?»

Кто-то идет теперь рядом со мной.

– Как дела, малыш? – Это Стэн, сын Сарджа из неразговорчивого бара. Идет со мной шаг в шаг, руки-ноги движутся точно, словно мы оба – большие дедовские часы.

– Хочешь, чтоб я поговорил или чтоб помолчал?

Я пожал плечами, заметил с другой стороны от себя копа Марти, того самого, что забрал меня с девушками в участок. Все трое шагаем в ногу.

– Если кто-нибудь к тебе привяжется, я позабочусь. У меня был двоюродный брат вроде…

Нас догнал Дерьмоед, пристроился в шеренгу.

– Двадцатка, которую ты мне задолжал, при тебе? – спросил он и рассмеялся. – Шутка. Этот коп и на меня намекает.

– Пожалуйста, – сказал я, – не ввязывайся.

Неизвестно откуда явился парнишка из поезда, сверкая глазами, будто, наконец, наскакался с ковбоями и индейцами.

– Что я тебе говорил? – подмигнул он.

А вот и мой старый школьный учитель.

– Я говорю «особенный», имея в виду «одаренный». Одаренный, Рей.

Наконец, подошел комиссионер из ломбарда с гитарой на шее.

– Ты меня вдохновил научиться, – сказал он. – А то проклятые гитары без дела висели. – И заиграл песню, тихо, потом погромче.

Все меня окружили, когда я опустился на колени у могилы матери. Провел пальцем по буквам, составляющим ее имя, по цифрам, отмечающим даты рождения и смерти. И мои друзья запели:

Теперь ясно вижу,

Дождь прошел.

Вижу все препятствия

На своем пути.

Тучи черные

Больше не ослепляют меня.

Я жду ясного, ясного

Солнечного дня.

– Это ты? – шепнул я. – Это ты сделала? Или я? Какая история истинна?

Я теперь все смогу.

Боль прошла.

В душе больше нет

Черных мыслей.

Радугу

Вымолил я для себя

И жду ясного, ясного

Солнечного дня.

– Или это сделал Бог?

Погляжу я вокруг —

Ничего,

Только синее небо.

Погляжу я вперед —

Ничего, кроме синего неба.

Я ударил кулаком по земле.

– Что же начисто отлучило меня от мира?

Музыка и пение смолкли. Рядом со своими пальцами вижу пару сверкающих черных туфель.

– О чем это ты спрашиваешь? – сказал мужчина, ставя на камень вазу с розами.

Я поднял на него глаза. Стоит в черном костюме, высокий, сильный, а я скорчился на четвереньках, как тоскующий больной пес. Тонкие карандашные усики, загорелое лицо, испещренное розоватыми пятнами, белыми шрамами, волосы зачесаны назад так гладко, что видны следы зубьев расчески. Все в нем говорит: «Встань, парень. Будь мужчиной». Хотя он этого не говорит. Просто смотрит на меня сверху вниз. Потом распахнул пиджак, вынул конверт, скомкал, бросил на могильный камень. На конверте датская марка.

– Если гадаешь, хотела ли мать убить тебя, – сказал он, – позволь мне вместо нее ответить. Это ты ее убил. Столько лет беспокойства, тревог от сознания, что тебе никто и ничем не сумеет помочь. Да, именно таким я тебя представлял, поешь в пустоту, разговариваешь, ни к кому не обращаясь, идиот распроклятый. Мы с твоей матерью были счастливы, по крайней мере до того, как ей пришлось расхлебывать историю со своей проклятой сестрой. Почему бы тебе не найти эту суку, чтоб вы с ней враньем обменялись. Только сюда не возвращайся.

Он толкнул меня ногой в туфле. Я упал, свалив вазу. Свернулся калачиком, обхватил себя за колени, лицо мокрое от воды из-под роз. Вижу возле своей руки молящегося богомола, кланяющегося солнцу.

– Надеюсь, ты доволен, – сказал мужчина.

– Сейчас в воздухе тысячи хреновых самолетов везут людей отсюда туда, откуда они прибыли.

Мир ненадолго складывается воедино, а потом расплывается, развинчивается, детали разлетаются в стороны.

– Все в порядке, ему дали успокоительное, – сказала стюардесса. – Не обращайте внимания, мэм, пусть бормочет. Или мы вас пересадим.

– У меня был двоюродный брат вроде него, который трахался с…

– Если можно, я останусь, – шепнула пассажирка рядом со мной. – Немножко нервничаю в полете, но если с ним все в порядке, то…

– Он спокоен, как любой другой пассажир самолета.

В маленьком овальном окошке молится богомол. Что он делает на борту?

– Нету никаких насекомых. Во всяком случае, никто еще не жаловался. Я все кругом опрыскиваю дважды в год. Если тебя это волнует, не будет никаких проблем.

Мир ненадолго складывается воедино, а потом расплывается, развинчивается, детали разлетаются в стороны.

– Старик, чего когти рвешь? Сюда греби.

Пассажирка заворочалась, заерзала, устраиваясь поудобнее, прижалась лбом к стеклу, потея, затуманивая иллюминатор.

– Принести вам чего-нибудь?

– Выпить? Я бы выпила. Джин с…

– …Давай выпьем.

Мир растаял, опустел от меня, превратился в диванные подушки, в стенные панели, в пластик и стекло.

– Пожалуйста, ваш джин.

– Он шевелится. Разговаривает во сне.

– Ничего, мэм. Пилот не взлетел бы, если б возникла какая-то опасность.

– Я ничего и не говорю. Сижу выпиваю, и все.

Я свернулся калачиком, обхватил себя за колени, лицо мокрое от воды из-под роз. Мир ненадолго складывается воедино, а потом расплывается, развинчивается, детали разлетаются в стороны.

– Пожалуйста.

– Боже, какая крошечная бутылочка.

– Говорят, нам вообще не следует подавать спиртное.

Соседка толкнула меня локтем, стараясь, чтоб вышло не грубо, только все равно вышло грубо. Граница между ожидаемым и желаемым перемещается с такой дьявольской скоростью, что вообще веришь в существование этой границы единственно потому, что тебе кто-нибудь постоянно показывает, где она находится.

Я толкнул ее в ответ.

– Извините, пожалуйста!

Сумасшедшие, преступники, еще хуже – старухи, напрочь перегораживающие проход толстыми задницами, которые тычутся тебе прямо в лицо… никакого понятия о приличиях.

– Мэм… мэм!..

– Можно забрать ваш бокал?

– Можете заодно и меня забрать. Он так и не успокоился.

Она оставила гореть лампочку для чтения, направленную мне прямо в глаза, белую, флуоресцентную, как фальшивое солнце.

– Извините за беспокойство, но…

– Я пересажу вас на другое место. Это наша вина. Врачи сказали…

– Понимаю. Просто очень нервничаю.

Пассажирка протиснулась мимо меня.

– Не принесете еще выпить?

– Ну… пожалуй.

– Я о вас чего-то не знаю? Кто-то вам дал специальное разрешение пить у всех на глазах?

– Сейчас принесу.

Я остался один. Она направила на меня маленький вентилятор, крошечный бриз. Скоро ветер начнет выдавливать стекла и стены. Будто выключишь телевизор, и вдруг слышишь, как птицы щебечут, как ветер шумит. Но ведь эти звуки раздавались и прежде, а ты не замечал под ракетные выхлопы в своих мозгах. Ветер дует в листве во дворе, шепчет слова, начинающиеся на «ш-ш-ш», сквозь которые едва слышно людей, разговаривающих в другой комнате.

– Спасибо. – Я едва расслышал пассажирку. – Обычно я не пью.

Слушай, Шорти, я твои мысли читаю. Чистый скотч. Выпью свою кровь до капли, исчезну из времени и пространства.

Не время сейчас путешествовать. Синкопированный регтайм. Время мимо течет в никуда. Возможно, мы не приземлимся. Возможно, плывем прямо к смерти, абсолютно ничего не зная.

24

Наверное, полиция нашла скомканное письмо и обратилась к Мисси. Все как-то устроилось, я прилетел домой в самолете, как и обещал таксисту. Опять бреду себе по тем же самым улицам, ни черта не делая, только думая, плыву под холщово-серым небом или под солнцем, кислым как грейпфрут, и всем на меня глубоко наплевать, черт возьми. Мир даже хуже, чем раньше, перемалывает и перемешивает все, что я вижу, думаю, слышу, вкушаю, нюхаю, пока в памяти иногда не всплывают, как солнце, светящее сквозь октябрьские листья, Лос-Анджелес, Денвер, другие места, где мне довелось побывать.

Лежу на матрасе в номере мотеля, стараясь сосчитать дырки в навесном потолке. Дошел до двадцать четвертой, когда дыры стали сливаться, словно слишком близко разглядываешь фотографию, потом отодвигаешь подальше, и из чернильных точек вновь рождается образ. Теперь это образ Иисуса.

– Вот к чему я веду, Рей. Ты везде бывал в этом проклятом городе, за исключением одного места – церкви. Только туда никогда не пробовал заглянуть, черт возьми.

Ну, я знаю, Иисус не стал бы так говорить, хотя, может быть, с каждым Он разговаривает чуть-чуть иначе. Может, будь я учителем, говорил бы искусно и гладко. А с тупым болваном на палочке – как неотесанная деревенщина.

– Да ведь я ни хрена не знаю про религию.

– И не надо, Рей. В любом случае знать там особо нечего. Все эти годы Я отравлял тебе жизнь исключительно для твоего возвращенья домой, ко Мне. А теперь догадайся. Вот он ты, у Меня перед глазами, отлеживаешь задницу, пересчитывая дырки в потолке, несешься в пространстве, кружишься, словно пьяный. Разве ты мог бы прийти ко Мне другим путем, если ведешь себя как полный идиот? Тебе терять нечего, Рей. Заглядывая в сортирную дыру, которую ты зовешь домом, Я ничего не вижу. Черт возьми, Рей, Я просто стараюсь вбить тебе в башку хоть немножко рассудка. Прошу только сходить в церковь и поговорить с проповедником. Просто спроси его обо Мне, расскажи о нашем разговоре, и Я обещаю, что все, наконец, обретет смысл. Ты ведь этого хочешь, правда?

– Именно, черт побери. Это было бы чудо.

– Правильно, черт побери. Я и обещаю чудо.

– Хорошо, Иисус.

Через полчаса стучу в большие бронзовые двери первой попавшейся церкви. Сначала никто не ответил, поэтому я опять постучал, посильнее.

И услышал знакомые звуки:

– Ахххххххххххх, – разносилось эхо. – Ахххххххххххх. Иду, иду. Ахххххххххххх.

Дверь открылась, и в разноцветном витражном свете стоит тот старик, что катил тележку с покупками и объяснял, где Шарашка или, лучше сказать, где ее нет. Большие бронзовые двери… будь я проклят, ведь он же хотел мне сказать, что это и есть Шарашка. Старик опирался на швабру, будто был хозяином церкви.

– Чем могу помочь? – спросил он.

– Я Рей.

– Рей? С виду как бы знакомый. Вместе выпивали… до того, как?…

Ему не пришлось ничего вспоминать. Я просто сказал:

– Хочу поговорить с проповедником.

– А, ну, пожалуй, сумею кое-что сделать. Проповедника нет. Ушел по делам. Хотя, знаешь, я был проповедником, пока пить не начал.

– Но я должен поговорить с…

– Ахххххххххххх, – сказал он. – У тебя есть вопросы? Поверь, нет ни одной кривой дороги из дома, которую я бы не знал. Теперь прочно стою на ногах.

Я чертовски надеялся, что Бог поймет мое затруднительное положение.

– Ладно. У меня есть вопросы. Вопросы насчет Иисуса.

– Ахххххххххххх, понятно. Ты заблудился и ищешь. Разве это не ко всем относится?

– Да. Верно.

– Ахххххххххххх, ну, пойдем в кабинет проповедника. Он возражать не будет, зная, что это был мой кабинет.

И вот я сижу за письменным столом, рассказываю свою историю, как велел Иисус. Не поручусь, что каждое слово правда, но близко. Все время, пока я говорил, он на меня пристально щурился, склонив набок голову, изображая губами знакомое «О». А я говорил, говорил, объяснял. Зная, где он был, прежде чем поднялся на ноги, думал, что понимает. Побывав на дне мира, знает, что каждый слышит голос Иисуса соответственно своему пониманию и разумению.

Ближе к концу он опустил глаза, наверное, для того, чтобы сосредоточиться. Долго молча сидел. И я тоже сижу в ожидании, что он обо всем этом скажет. Наконец, он сжал кулаки и подпрыгнул, как будто какой-нибудь Томов индеец только что пустил стрелу ему в задницу.

– В чем дело?

– Господь никогда так не разговаривает!

– Но ведь разговаривал. Прямо так и сказал. Как я говорю, так и Он говорил, чтоб я понял.

– Я пока в своем уме, и если бы не был Божьим человеком, схватил бы тебя за глотку и удушил. Удушу тебя, дьявол.

– Дьявол?

– Заходишь ко мне в церковь с такими речами? Рассказываешь, будто Иисус бранится и сыплет проклятиями, как простой… Убирайся отсюда. Не хочу тебя видеть. Плюну тебе в лицо.

Я встал, попятился. Он затряс кулаками. Я замер, застрял во времени, наблюдая, ожидая, зная, что теперь в любую минуту, в любую секунду…

И точно, он пошел на меня. Я сразу выскочил из времени. Уже чувствовал руку на спине рубашки, толчки и рывки, но вывернулся и вылетел оттуда, скользя на навощенном полу. Помчался изо всех сил, широко распахнув двери церкви.

Выскочил на воздух, побежал к мотелю. Перебежал дорогу, по которой ехала машина. Отскочил и почти уж упал на траву в целости и сохранности, да споткнулся о бровку, растянувшись на тротуаре.

И прежде чем удариться головой о бетон, понял, что даже Господь издевается над бедным старичком Реем.


Знаю, что я в больнице, помня запах после той самой зеленой таблетки. Открыл глаза, почувствовал себя так спокойно, как еще никогда в жизни не чувствовал. За окном видно солнце, небо, ничего ни о чем не надо говорить. Полная тишина, кроме дыхания мужчины на соседней койке, полная чистая тишина, словно марширующий оркестр моей жизни остался позади со всем своим звоном и грохотом. Должен, в конце концов, прекратиться его долгий и шумный марш.

Позже утром пришел врач с графиком. Сделал несколько пометок и говорит:

– Что ж, Рей, твои анализы не дали определенного результата. У тебя раньше было повреждение головного мозга?

– Может быть. Кажется, никто точно не знает.

– Ну, нет никаких оснований держать тебя здесь. Возможна кратковременная потеря памяти, но будем надеяться, ничего перманентного. Возможно, несколько замедлятся реакции. В данный момент трудно сказать. Советую следовать предписаниям домашнего врача. Есть у тебя такой?

– Я не знаю. Не думаю.

– Попрошу сестру назвать тебе нескольких.

Выйдя через несколько часов из больничных дверей, я сразу заметил, что время идет чужестранным вальсирующим шагом, как в бальном зале.

Бреду по улицам, как потерявшийся пес. Шел, шел и в конце концов понял, как дойти туда, где, по какому-то непонятному ощущению, находится мой дом. Слабо припоминается старое многоквартирное здание. Зачем я там поселился?

У дверей какой-то мужчина вдруг спросил:

– Рей? Ты?

Он мог быть кем угодно.

– Разве я не предупреждал, что ты здесь больше не живешь?

– Нет, я… а вы кто такой?

– Кто такой? Тебе чертовски отлично известно, кто я такой. Твой домохозяин.

– Простите. Со мной произошел несчастный случай.

– Ох, старик, – сказал он. – Я не знал. Будь я проклят. Автомобильная авария?

– Поскользнулся, ударился головой.

– А… почему ты говоришь теперь гораздо лучше, чем раньше?

– Раньше чего?

– Почти нормально разговариваешь.

– Так кто же вы такой?

– Твой домохозяин. Ну, фактически бывший домохозяин. Слушай, я тебе очень сочувствую насчет несчастного случая, но не могу держать в доме жильцов, которые не платят за квартиру. Не злись.

Я почти искренне улыбнулся.

– Я не злюсь, а просто не совсем понимаю.

– С виду совсем нормальный, – сказал он.


Иногда вспоминаю некоторые вещи и некоторых людей. Однажды иду домой и вижу тех самых мальчишек, которые надо мной насмехались, по-всякому обзывали, думая, что ничего нет забавней на свете, чем прицепиться к какому-нибудь бедолаге, идущему по улице по каким-то своим распроклятым делам.

– Эй, да это та самая обезьянья башка, – сказал один. – Где ты, черт возьми, пропадал, обезьянья башка? Давненько мы тебя не видели.

– В самых разных местах. И теперь перестань меня так называть, молодой человек.

– Обезьяньей башкой? Черт, да ведь это ничего не значит.

– Точно, – подтвердил другой. – Мы каждого как-нибудь называем.

– А меня не надо. Я вас предупреждаю.

– Ладно, ладно, – сказал первый. – Старик, ты изменился.

– Угу, – сказал другой. – Совсем не тот. Что стряслось?

– Все меняется в этом мире.

– Ну, это никуда не годится, – сказал первый.

– Угу, старик, нам как бы нравилось, каким ты был раньше.

Потом через пару недель я столкнулся не с кем иным, как с Джимми. Вечер в баре плоховато помню, а утро в переулке запомнил отлично. Увидев меня, он постарался отвести глаза, как будто не узнал, но я понял, что точно узнал.

– Не убегай от меня, – сказал я.

– Я и не убегаю, старик. Чего тебе надо?

– Просто от тебя хочу услышать. Нет никакой Шарашки, да? Потому что это безумная, дикая мысль. Спорю, тебе казалось очень забавным послать меня на поиски по всему распроклятому городу.

– Оставь меня в покое.

Именно так я и сделал, оставил его в покое. Если бы только мир был ко мне так же добр.

25

Как я устал и каким стал медлительным. Много месяцев ушло на реабилитацию, на старания вновь познакомиться с миром. Сначала я пытался прогнать возвращавшиеся клочья воспоминаний. Проводивший реабилитацию врач посоветовал не ожидать от себя слишком много. После сотни тестов сказал, что память вернется, но реакции останутся замедленными. Ну и ладно.

Когда прошлое стало в конце концов проясняться, мне хватило ума не особенно долго смотреть ему в глаза, по крайней мере в настоящий момент. Но со временем захотелось напомнить себе, что старый Рей и тот мир, что он видел, действительно существуют. Может быть, их не видно, не слышно, они не имеют ни вкуса, ни запаха, к ним нельзя прикоснуться, только все так и было, причем прямо здесь, в реальном прочном мире.

Тогда я начал еще старательнее припоминать былое. И ко мне начала возвращаться другая жизнь, целиком и полностью, с каждым безумным воспоминанием. Может быть, я не точно помню, как все происходило, хотя точно помню.

Вот и конец истории. Возможно, вы скажете, что эту историю по ее окончании просила рассказать Мисси при нашем расставании на том самом вокзале. И наверное, уже догадались, что я так и не нашел ответов. Всю дорогу искал и забывал вопросы. Должно быть, так бывает со всеми, кто летит домой из Лос-Анджелеса.

Теперь я думаю о Мисси, уплывая от изумрудного моря, глядя, как она кружится на фотографии на стене. Следующая глава, о которой она говорила, начнется в двадцать пятом часу в новый день? Сейчас эта глава сама себя пишет без моего участия. Высоко в воздухе. И когда бы я ни задумался о том, что было на самом деле, какая часть моей прежней жизни истинна, постоянно напоминаю себе, что все это, все это, все это правда.

Примечания

1

«Три бездельника» – американский телесериал из 200 короткометражных серий, шедших в 1934–1958 гг. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Четвертого июля в США отмечается День независимости.

3

Мэнсон Чарльз – гуру общины хиппи, убивший вместе с сообщниками киноактрису Шарон Тейт и шесть ее друзей.

4

Уэйн Джон (1907–1979) – киноактер, игравший ковбоев, военных, героев приключенческих фильмов и вестернов, символ стопроцентного американца.

5

Среди рекламных рубрик торговая, медицинская, о сдаче внаем квартир, продаже недвижимости и т. п.

6

Триггер – спусковой крючок (англ.).

7

Маракас – латиноамериканский шумовой музыкальный инструмент.

8

Пляска желудей – осеннее празднество калифорнийских индейцев.

9

Элмер Фадд – незадачливый охотник, один из героев мультсериала про кролика Багса Багги.

10

«Золотое дно» – один из самых популярных американских телесериалов 1950 – 1970-х гг.

11

55 градусов по Фаренгейту составляет около +13 по Цельсию.


home | my bookshelf | | Ш-ш-а... |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу