Book: Сиротка. Расплата за прошлое



Сиротка. Расплата за прошлое

Мари-Бернадетт Дюпюи

Сиротка. Расплата за прошлое

Купить книгу "Сиротка. Расплата за прошлое" Дюпюи Мари-Бернадетт

Когда заканчиваешь читать хорошую книгу, становится немного грустно. Так не хочется расставаться с полюбившимися героями и автором, подарившим столько прекрасных минут и ярких эмоций! Мари-Бернадетт Дюпюи, известная французская писательница, прекрасно понимает эти чувства. Ведь она сама страстно любит книги и в течение многих лет чтение было для нее лучшим отдыхом и источником вдохновения. Теперь Дюпюи сама создает романтичные, трогательные сюжеты и старается не разочаровывать своих поклонников.

Ее многотомные саги — не просто рассказ о людях и событиях. Это настоящая жизнь, которую она дарит своим героям и вам, дорогие читатели. Ведь не зря говорят, что тот, кто читает книги, проживает тысячу жизней, а тот, кто никогда не читает, — только одну.

Новый роман Дюпюи подарит вам очередную встречу со Снежным соловьем Мари-Эрмин, страстным Тошаном, взбалмошной Лорой, загадочной Кионой, невозмутимым Жослином, влюбленным Овидом… Их и вас ждут новые испытания, ссоры, примирения, открытия и успехи.

Пламя Второй мировой обожгло сердца героев. Боль утраты, ревность, предательство, чувство вины — все это пришлось пережить Эрмин и Тошану. Сколько терпения, любви, самоотверженности понадобилось им, чтобы простить друг друга, чтобы в их уютном доме вновь воцарился мир!

Прошло совсем немного времени, и пришла новая беда. Роскошный особняк, где они были так счастливы с родителями и детьми, глухой ночью внезапно охватил огонь. Обитателям дома чудом удалось спасти свои жизни. Теперь у них нет ничего. Все деньги, драгоценности, книги, ноты поглотило пламя.

Обезумевшая от горя Лора, мать Эрмин, обвинила в поджоге Киону. Ведь в жилах девочки течет индейская кровь и духи предков помогают видеть ей прошлое и будущее. Почему эта «маленькая ведьма» не предупредила о грозящей беде?

Вновь счастье Мари-Эрмин разбилось на куски, как нежный хрусталь. Отношения с Тошаном складываются не лучшим образом — он безумно ревнует ее и требует полного повиновения… Киона сбежала из дому, и в видении Эрмин девочка явилась ей в крови… Мать была вне себя от горя, потеряв все, что давало ей радость жизни… Отец с ожогами попал в больницу, и неизвестно, поправится ли…

Теперь благосостояние семьи зависит только от Эрмин. А еще нужно найти того, кто поджег ее дом. Среди руин было обнаружено тело неизвестной женщины. Кто она?

Молодая женщина должна собрать осколки прошлого и сложить из них картину будущего. Но какие еще испытания приготовила судьба?

Эта удивительная история покорила тысячи читателей Старого и Нового Света. Роман признан одним из лучших произведений Мари-Бернадетт Дюпюи. Ураган эмоций захватывает с первых строк! Откройте книгу и убедитесь в этом сами!

Моей любимой семье

Всем моим читателям в благодарность за их интерес к моим историям

Моей красавице Алисии из Дебьена


Благодарность

Я хотела бы выразить здесь огромную благодарность всем моим друзьям из Квебека, которые преданно продолжают помогать мне в поисках документов, достоверных историй, фотографий.

Спасибо за ценную информацию Жоанне и Мартену Клутье: я очень тронута их дружеским, приветливым отношением.

Разве могла бы я открыть эти «двери в прошлое» без поддержки всех этих людей?

Огромное спасибо моему издателю Жан-Клоду Ларушу, который уже много лет сопровождает и направляет меня на творческом пути.

Лак-Сен-Жан в некотором смысле стал моей второй родиной, родиной моей души. Я счастлива, что могу прославить его своим творчеством.

От автора

Итак, приключения продолжаются… Я никогда не забуду тот зимний вечер, когда написала первые строки романа Сиротка», намереваясь рассказать о заброшенном рабочем поселке Валь-Жальбер у озера Сен-Жан. Это случилось спустя некоторое время после моей первой поездки в Квебек.

Находясь в постоянном поиске исторических мест, способных меня вдохновить, я посетила этот замечательный уголок, насыщенный историей и эмоциями, в сопровождении своего издателя Жан-Клода Ларуша, который родился в этих краях и которому я решила посвятить эту сагу.

Бродя мимо домов по безмолвным улицам и особенно стоя у подножия изумительного водопада Уиатшуан, я чувствовала, что очарована, покорена.

Но именно возле монастырской школы, хорошо сохранившегося величественного здания, меня посетило нечто вроде видения. Перед глазами возник образ младенца-подкидыша, оставленного на крыльце, маленькой девочки, которая станет моей героиней…

Вернувшись домой во Францию с хорошим урожаем документов и воспоминаний, я постоянно думала о потрясающем водопаде, первозданная песнь которого не давала мне покоя, но главное — о судьбе Мари-Эрмин. Да, так я назвала «дитя снегов». Тогда у меня еще не было помощи Клемана Мартеля и Дани Коте, очень милых квебекцев, предоставивших мне позднее множество сведений и старых фотографий. Наконец я принялась за работу, и, как отмечено выше, приключения продолжились. К моему великому удовольствию, они продолжаются и по сей день.

Я снова взялась за перо, чтобы написать этот пятый по счету роман из саги, радуясь новой встрече со своей героиней, нежной красавицей Эрмин с огромными голубыми глазами, талантливой певицей по прозвищу Соловей из Валь-Жальбера, влюбленной в своего мужа Тошана, индейская кровь которого передалась их детям.

Мне достаточно закрыть глаза, чтобы увидеть в декорациях бывшего рабочего поселка всех тех, кто сопровождает мою героиню. Экономка Мирей, вспыльчивый сосед Жозеф Маруа, родители Эрмин Лора и Жослин и, конечно, загадочная Киона, которая воплощает в себе дух народа монтанье, а также олицетворяет всех людей с экстраординарными способностями.

После романов «Сиротка», «Нежная душа», «Дыхание ветра» и «В ладонях судьбы» я предлагаю вам, дорогие мои читатели, этот новый том в надежде, что он понравится вам так же, как и предыдущие.

Я хочу, чтобы вы знали, что именно ваши многочисленные письма, за которые я вам глубоко признательна, побуждают меня писать снова и снова, позволяя вновь очутиться в Квебеке и Лак-Сен-Жане, окунуться в мир оперных арий и пережить не одну захватывающую интригу.

Каково мое самое заветное желание? Знать, что вы не можете оторваться от этих страниц, где я делюсь с вами волнением, скорбью, тревогами и радостями своих героев.

Глава 1

Летняя ночь

Валь-Жальбер, суббота, 20 июля 1946 года

— Скорее, бабушка, просыпайся! Наш дом горит, слышишь? Пожар! Вставай, бабушка, прошу тебя! Мы горим!

Лора Шарден заворочалась, не в силах проснуться. Она слышала крики, но думала, что ей это снится. Внезапная боль в плече заставила ее открыть глаза. Кто-то сильно ущипнул ее.

— Бабушка! — В голосе явно сквозила паника. — Прошу тебя, вставай!

Она села на кровати и по привычке потянулась к светильнику, стоявшему у изголовья. Но включать его не было необходимости: комнату освещал золотистый, почти оранжевый свет. Он шел из коридора, поскольку дверь была приоткрыта. В этих жарких отблесках, напоминающих о конце света, она узнала лицо своего внука Мукки. Он был очень высоким для своих неполных четырнадцати лет, его смуглое лицо обрамляли черные волосы. Мальчик смотрел на нее широко раскрытыми темными глазами, вид у него был испуганный.

— Что случилось? — вскричала она. — Боже мой, где Жосс?

Место на кровати рядом с ней было пусто.

— Дедушка спасает сестер. Вставай скорее! Он попросил меня помочь тебе. Надо торопиться!

— Но сейчас лето, — простонала Лора. — Откуда взялся огонь? Откуда, Мукки?

Она никак не могла вынырнуть из сна в реальность, признать очевидное. Между тем бешеный гул огня, пожирающего первый этаж, и адский жар, царивший в спальне, лишили ее последних сомнений.

— Боже правый! Мукки, объясни мне! — воскликнула она, наконец вскакивая с постели.

— Некогда, бабушка! Скорее, давай руку, мы вылезем через окно! Я буду тебя держать. Мы проберемся по крыше галереи. Затем, если понадобится, спрыгнем в сад. Идем же!

Члены семейства Шарденов — Дельбо называли галереей крытую террасу, тянувшуюся вдоль фасада дома. Жители поселка Валь-Жальбер, расположенного в самом сердце Лак-Сен-Жана, считали этот дом, построенный для бывшего управляющего целлюлозно-бумажной фабрики[1], самым роскошным. Лора купила его несколько лет назад и с тех пор благодаря своему богатству постоянно обустраивала, украшала, делала комфортнее.

— Мой дом! — закричала она, схватившись за сердце. — Мукки, нужно вызвать пожарных. Мой дом не должен сгореть. И зачем нам вылезать через окно? О Господи, какое несчастье! Я не хочу, нет, не хочу!

Одетая в ночную рубашку из голубого атласа, очаровательная Лора Шарден вглядывалась в лицо своего внука. В ее прозрачно-голубых глазах плескались гнев и отчаяние. Она выглядела гораздо моложе своих лет, поскольку была стройной, хорошо сложенной, с облаком платиновых кудряшек на голове. Ей было под пятьдесят, но, будучи очень кокетливой, она избегала упоминания об этом.

— А Луи? Где Луи? — всполошилась она. — Мой малыш, мой сыночек!

— Дедушка послал его к Жо Маруа за помощью. Наш телефон не работает Наверное, провода сгорели.

Луи Шаркну в мае исполнилось двенадцать лет. Обычно Мукки не мог сдержать улыбки, когда бабушка называла Луи малышом, игнорируя тот факт, что товарищи по коллежу дразнили ее сына хиляком или белобрысым. Худенький и невысокий Луи страдал от чрезмерной опеки матери.

— А как же мои деньги? — воскликнула Лора, засовывая ноги в шлепанцы. — Мукки, мне нужно забрать деньги! Из-за войны я храню всю наличность дома. В такие времена банкам доверять нельзя. Погоди, я достану их из шкатулки в шкафу.

Паренек собрался было возразить, как вдруг загорелась дверь. Створка лопнула, и краска на ней начала трескаться. Совсем рядом раздался пугающий гул. Жаркое, удушающее дыхание огня становилось все ближе.

— Боже мой! Нет, нет! — завопила Лора изо всех сил. — Уходи отсюда, Мукки, ради всего святого! Беги, я тебя догоню. Мне нужно взять свои деньги, понимаешь, я не могу их здесь оставить!

— Да плевать на деньги, бабушка! Я не уйду без тебя! — в слезах воскликнул подросток. — Хочешь, чтобы мы вместе погибли? Подумай о маме!

Летом Лора с мужем спали с открытым окном. Натянутая на раму сетка защищала их от насекомых. Мукки удалось снять ее в рекордно короткое время. Он схватил Лору за руку и перешагнул через подоконник из крашеного дерева. Она растерянно последовала за ним, по ее щекам текли слезы.

— Это катастрофа! Настоящая катастрофа… — повторяла она. — Я посмотрела в шкафу, похоже, шкатулки там нет. Может, ее взял Жосс?

— Может быть. Идем скорее!

Не успели они выбраться на скат крыши, как позади послышался грохот, похожий на раскат грома. Огонь заполнял комнату, которую они только что покинули.

— Сюда! Идите сюда! — тут же закричал, размахивая руками, мужчина, стоявший посреди сада. — Я поставил здесь лестницу! Давайте, мадам Лора, не бойтесь!

Она узнала своего соседа, Жозефа Маруа, бывшего рабочего фабрики, построенной в начале века Дамассом Жальбером рядом с водопадом Уиатшуан.

— Иди вперед, бабушка! — велел Мукки, который уже успел взять себя в руки. — Осторожнее, не поскользнись. Я тебя держу.

— Ничего не бойтесь! — добавил Жозеф.

Лора не относилась к разряду слабых женщин. Тяжелая юность закалила ее характер, сделав его сильным, властным, решительным. Впервые в жизни она испытывала панический страх. Стуча зубами, женщина издавала душераздирающие стоны. Подростка, который никогда не видел ее в таком состоянии, захлестнула волна жалости. Он обнял ее, полный сострадания.

— Смелее, бабушка! Я рядом с тобой.

Она бросила на него испуганный взгляд, затем удивленно ответила:

— Спасибо, Мукки! Я и не заметила, как ты стал мужчиной. Храбрым маленьким мужчиной.

Он повел ее к лестнице, оглядываясь по сторонам. Онезим Лапуант, еще один сосед, бежал к дому в пижаме в сопровождении своей жены Иветты, растрепанной, запахивающей на ходу полы халата.

— Я не вижу Жосса! — всхлипнула Лора, обшаривая взглядом сад. — Мукки, где он?

— Не знаю! Зато я вижу Лоранс с Нуттой, вон они, возле розовых кустов.

Голос мальчика дрожал. Ему очень хотелось, чтобы его родители каким-то чудом оказались сейчас здесь. «Но их нет, они в Квебеке», — с горечью подумал он. Стиснув зубы, Мукки подумал о своей матери. Для него она была самой красивой женщиной на свете, и он мог мгновенно вызвать в памяти ее образ: длинные светлые волосы, огромные голубые глаза — настоящие сапфиры в окружении золотистых ресниц. «Эрмин Дельбо, знаменитая певица сопрано, Снежный соловей, Соловей из Валь-Жальбера! — пронеслось у него в голове. — Моя мамочка, моя любимая мамочка».

— Мукки, я не смогу спуститься по этой лестнице! — закричала Лора. — У меня голова кружится! И мой дом горит! Господи, за что? Все горит — мои платья, драгоценности, моя мебель! О нет, нет…

— Бабушка, прошу тебя, быстрее! — поторопил ее внук. — Ты должна спуститься вниз! Стань на колени вот здесь, на краю крыши, я тебе помогу. А теперь ставь ногу на вторую ступеньку, я тебя держу.

Снизу раздался голос Онезима Лапуанта, рыжеволосого здоровяка с красным лицом, часто работавшего на семью Шарденов:

— Поторопитесь, мадам Лора!

Он крепко держал лестницу. Жозеф Маруа куда-то исчез. Мукки поддерживал за руку бабушку, которая наконец набралась смелости и начала спускаться вниз. Он бросил испуганный взгляд на окна, возвышавшиеся над крышей галереи. Огонь распространялся дальше — ненасытный, яростный, разрушительный. Битумная черепица трещала, загорелись балки каркаса.

Лора теперь думала лишь о спасении внука. Она ступила на землю, поддерживаемая Онезимом. Он попросил ее отойти подальше.

— Здесь оставаться опасно, мадам. Настоящая преисподняя.

Близняшки Лоранс и Мари-Нутта, рыдая, бросились к бабушке. Они унаследовали прелестные черты своей матери Эрмин, ее светлые волосы, бело-розовую кожу и голубые глаза. Внешне они были очень похожи, но их характеры настолько разнились, что их сложно было перепутать. Одна была мягкой и сдержанной, другая — строптивой и взбалмошной. Робкая Лоранс часами сидела за рисованием, в то время как Мари-Нутта носилась по пустынным улицам поселка верхом на пони по имени Базиль.

Но сейчас это были просто напуганные дети, отчаянно нуждающиеся в утешении.

— Не бойтесь, мои девочки! — сказала Лора, прижимая их к себе.

— Мама, мама! — в свою очередь закричал Луи и подбежал к ней.

Он вклинился между Лоранс и Мари-Нуттой и добавил:

— Я ходил к месье мэру. Он сейчас будет здесь. Но мэр сказал, что пожарные не приедут.

Лора обвела взглядом свой красивый дом, пожираемый гигантскими языками пламени.

— Это уже не важно: от нашего дома почти ничего не осталось, — с горечью заметила она. — Господи, где Жосс? И Мирей?

К ним подошли Мукки и Онезим. За ними семенила испуганная женщина. Это была Андреа Маруа, вторая супруга Жозефа. Во время войны Лора наняла ее в качестве учительницы для своих внуков. Тогда эту старую деву с пышными формами звали мадемуазель Дамасс. Она согласилась выйти замуж за бывшего рабочего, безутешного вдовца старше ее на двадцать лет. Теперь они жили в согласии и заботились о Мари, младшей дочери Маруа, хрупкой тринадцатилетней девочке.

— О! Мадам Лора, как мне вас жаль! — дрожащим голосом воскликнула женщина. — Что здесь произошло?

— Не знаю, Андреа. Но это настоящая катастрофа! И я очень тревожусь за своего мужа, он куда-то исчез. Кстати, ваш тоже.

— Кто? Жозеф?

— Ну да, Жозеф, у вас вроде бы один муж! — раздраженно ответила Лора.

— Бабушка, мне кажется, дедуля в доме. Наверное, он решил помочь Мирей! — тихо произнес Мукки.

— А где Жозеф? — забеспокоилась Андреа, дрожа всем телом.

— Становится все жарче! — вмешался в разговор Онезим Лапуант. — Отойдите подальше, дамы, здесь опасно. Я обойду дом, посмотрю, что там происходит.

— Спасибо, Онезим! — воскликнула Лора. — Только не подвергайте себя риску. Вы отец семейства.

Она говорила без искреннего участия, поскольку готовилась к самому худшему. Ее муж, возможно, был уже мертв, равно как и Мирей, экономка, живущая с ней уже два десятилетия.

— Давайте помолимся, дети. Лоранс, Луи, ты тоже, Мари-Нутта. Молись великому Маниту, если хочешь, главное — молись!

Среди детей Мари-Нутта больше всех гордилась своим происхождением, акцентируя внимание на том, что в ее жилах течет индейская кровь. Она преклонялась перед своей бабушкой по отцу, Талой, погибшей в результате несчастного случая четыре года назад, и боготворила Тошана, радуясь тому, что ее отец — метис.

— Папа принадлежит к народу монтанье! — часто повторяла она. — Да, в нем есть немного ирландской крови его отца Анри Дельбо, но это ерунда. Мы все индейцы: и ты, Мукки, и ты, Лоранс.



Родители лишь улыбались, когда слышали подобные речи. На самом деле за настоящего индейца мог сойти только Мукки, а у Мари-Нутты для этого были слишком светлые глаза и белая кожа. Однажды в детстве она даже вымазала себе лицо и волосы коричневой краской, чтобы исправить ошибку природы.

— Я помолюсь вместе с вами, мадам Шарден, — произнесла Иветта, жена Онезима.

— Я тоже, — добавила Андреа. — Я уверена, что Жозеф помчался на помощь месье Жослину. Они оба погибнут! О Господи, умоляю, спаси их!

— Не пугайте детей! — возмутилась Лора. — Боже мой… А Киона? Мукки, где Киона?

— Дедушка видел ее в саду. Поэтому не тревожился за нее.

— Да, он видел ее из нашего окна! — всхлипывая, уточнила Лоранс. — Дедушка такой храбрый! Он не переставал успокаивать нас, пока мы спускались по лестнице. А вокруг все горело, это было ужасно!

С этими словами она снова разрыдалась под сочувствующими взглядами Мари-Нутты и Мукки. Они понимали, что терзает их сестру.

— Мои рисунки, картины — все сгорело, — простонала она.

— Ты нарисуешь другие, Лоранс, — ответила ее бабушка. — Тебе не стыдно так убиваться из-за каких-то бумажек, когда твой дед и бедняжка Мирей остались в этом аду?

Лоре хотелось выглядеть достойно, быть примером, но внутри у нее все похолодело, ноги подгибались от ужаса. Она жила в Валь-Жальбере около четырнадцати лет, и большой дом, пожираемый огнем, был ее любимым домашним очагом, ее крепостью. «Под этой крышей я родила малыша Луи, после того как вновь обрела Жослина, моего Жосса».

Она безотчетно вцепилась пальцами в плечо сына. Мальчик тихонько захныкал. До сих пор ему удавалось держаться, но под воздействием этой легкой физической боли он не выдержал и заплакал.

— Я хочу к папе, — пробормотал он. — Мама, скажи, где папа?

— Нельзя терять надежды, солнышко, — ответила она, не зная, чем его утешить.

Будущее рисовалось ей в самых мрачных красках. Лора видела себя разоренной вдовой с разбитым навеки сердцем. Она пережевывала эти грустные мысли, как вдруг с жутким грохотом внутрь дома обрушилась крыша. Облако дыма взметнулось к ночному небу, в то время как по саду разливалась волна удушающего жара.

— Здесь нельзя стоять! — закричала Андреа Маруа, хватая за руку Мари-Нутту.

Перепуганная учительница не осмеливалась думать о своем муже. Она отказывалась принимать его смерть — теперь не оставалось сомнений, что тело ее супруга лежит под грудой горящих обломков.

— Смотрите! — воскликнул в эту секунду Мукки.

Вытянутой рукой подросток указывал на странную процессию, состоящую из Онезима, Жослина Шардена, Мирей и Жозефа Маруа.

— Слава тебе, Господи! — закричала Лора и бросилась к ним. — Жосс, Жосс, ты жив!

Выглядела группа довольно жалко. Лора успела обратить внимание на то, что двое мужчин скорее несут экономку, чем просто поддерживают. У несчастной женщины все лицо было в крови, волосы на голове обгорели.

— О мадам! — с трудом произнесла та. — Боже милосердный! Я думала, настал мой смертный час, клянусь вам.

— Я отвезу вас в больницу, мадам Мирей, — заверил ее Онезим. — И месье Жослина тоже.

Лора не нуждалась в этом уточнении. Ее муж едва держался на ногах. На руках и груди виднелись сильные ожоги, пижама в некоторых местах почернела от огня. В свои шестьдесят три года Жослин Шарден совсем не походил на старика: он был высоким и крепким, несмотря на худощавость. Хотя его волосы, бороду и усы припорошила седина, от этого мужчины исходило ощущение спокойной силы.

— Жосс, мой Жосс, я так испугалась! — выдохнула Лора, не решаясь к нему приблизиться. — Тебе очень больно?

— Я жив, Мирей тоже, поэтому плевать на боль, — ответил он. — Без Жо мы бы остались там, да, моя славная Мирей?

Экономка кивнула и потеряла сознание.

— Силы небесные! — запричитала Андреа. — Бедняжка! Отнесите ее подальше, на траву, там прохладнее. Слышите? Это сирена! Сюда едут пожарные.

— И что они теперь сделают? — скептически заметила Лора. — Нам сейчас нужнее доктор.

Жозеф Маруа опустился на землю возле кустарника. Он не переставал кашлять. Лицо его побагровело, а волосы слегка опалились. Его жена бросилась к нему.

— Слава Богу, ты живой, — с нежностью произнесла она.

— Да, я выбрался, но горло дерет от дыма, — прохрипел он. — Жаль, воды нет. Мукки, сбегай к нам домой, принеси ведро воды, кружки какие-нибудь — разберешься на месте.

— Хорошо! Я быстро!

Лоранс и Мари-Нутта опустились на колени возле Мирей. Для них экономка представляла собой неотъемлемую часть семьи. Она в некотором роде была их запасной бабушкой, как иногда в шутку говорила Эрмин.

Луи в это время оглядывался по сторонам. За ухоженным садом с цветниками и кустами роз, за белым дощатым забором, который подкрашивали каждый год, виднелись клены и березы ближайшего леса.

«А как же Киона? Почему никто ее не ищет? — подумал он. — Киона, вернись!»

На улицу Сен-Жорж выехал грузовик. Это была «скорая помощь». За ней следовала машина мэра поселка. Увидев санитаров, Лора замахала руками. Обычно всегда тщательно следящая за своим внешним видом, она ни на секунду не вспомнила о том, что на ней сейчас ночная рубашка без рукавов и с довольно глубоким декольте.

— Скорее, здесь двое раненых! — крикнула она. — А где же пожарные?

— Их вызвали в Шамбор, мадам, — ответил один из мужчин. — К тому же, полагаю, они мало чем могли бы помочь.

Лора Шарден ничего не ответила. Жослин был жив, Мирей тоже, и теперь она могла наконец осознать реальный масштаб свалившегося на нее несчастья. Ее прекрасный дом был полностью разрушен. «Вся моя жизнь превратилась в пепел! — подумала она. — Наши памятные вещи, фотографии, одежда, посуда, безделушки, книги… Господи, все эти книги, которые мы с таким удовольствием покупали с Жоссом в Шикутими для долгих зимних вечеров… А рояль! Партитуры, мебель! И где же шкатулка? Господи, почему ее не было на месте?»

Она сжала ладони, стоя рядом с мужем, которого осматривал фельдшер. Как только тот закончил, Лора сочувствующе коснулась плеча Жослина и тихо спросила:

— Жосс, дорогой, это ты взял мою шкатулку с деньгами? В шкафу ее не оказалось.

— Моя бедная Лора, ты же решила перепрятать ее два дня назад… В комод с двойным дном.

— И правда!

Она устало прикрыла глаза. Теперь они полностью разорены. К ним подошел мэр Валь-Жальбера в сопровождении своего старшего сына — вид у него был совершенно потрясенный.

— Боже мой, что здесь произошло, мадам Шарден? — спросил он, недоуменно качая головой. — И как назло, дождей давно не было, все вокруг высохло! Какое ужасное испытание выпало на вашу долю. Вам не удастся отстроиться заново, бедняжка.

— Спасибо, это я уже поняла! — с горечью заметила Лора.

— Пожар не мог возникнуть сам собой, — проворчал Жозеф Маруа. — Нужно провести расследование!

Для своего появления Киона выбрала именно этот момент. Она держала на длинной веревке пони Базиля и коня, которого в феврале, на двенадцатилетие, подарил ей отец. Озаряемая пламенем пожара, в красной рубашке и бежевых холщовых брюках, девочка сама казалась олицетворением огня со своей светло-рыжей копной волос, медовой кожей и янтарными глазами. Она с грустью смотрела на удручающее зрелище в саду Шарденов.

Киона окинула взглядом машину «скорой помощи», Мирей, лежащую на носилках, Жослина со склонившимся над ним врачом, плачущих женщин и Луи, что-то шепчущего на ухо Лоранс.

— А вот и Киона! — крикнула Мари-Нутта.

Киона не двинулась с места. Она ни за что на свете не отпустила бы лошадей, зная, что они убегут, напуганные едким запахом дыма.

— Мне очень жаль! — крикнула она издалека.

— Что значит «очень жаль»? — как ужаленная, взвилась Лора. — Это еще почему?

Не дожидаясь ответа, она направилась прямиком к девочке.

— Отпусти ты этих животных, они не уйдут далеко. И будь добра, объяснись.

— Не могу, Лора, они очень напуганы! Я пообещала им защиту. Видишь, они успокоились, потому что я их держу.

Рассерженная, Лора чуть не влепила ей пощечину. Но ценой невероятных усилий ей удалось сдержаться. Киона вскинула голову, готовая защищаться.

— Не трогай меня! — предупредила она. — Я знаю, что ты хочешь меня ударить, Лора. Я сказала тебе, мне очень жаль. Я не могла этому помешать.

— Если я правильно поняла, ты виновница этой трагедии? Это ты подожгла дом, ты отняла у меня все? Признавайся! Ты отомстила мне, потому что я наказала тебя вечером?

Киона немного помолчала, уязвленная этим обвинением, которое казалось ей в высшей степени несправедливым.

— Да нет же, дело не в этом! Я бы никогда такого не совершила! — наконец сказала она. — Ты преувеличиваешь, я вовсе не подлая и не сумасшедшая. Я просто хотела сказать, что ничего не знала о пожаре. Мне не было послано предупреждения. А тебе лучше поехать с моим отцом в больницу. Ему совсем плохо. Смотри, его положили на носилки!

— А кто виноват? — истерично взвизгнула Лора. — С тех пор как ты появилась в его жизни, ему никогда не бывает хорошо, никогда! Лучше бы ты осталась жить в своей глуши, вместо того чтобы отравлять нам жизнь.

Эти полные ненависти слова поразили Киону в самое сердце. Незаконнорожденная дочь Жослина Шардена и Талы, прекрасной индианки, давшей жизнь Тошану, занимала особое место в семье.

«Я сводная сестра Эрмин, но также и Тошана, к тому же они женаты. Я сводная тетя Мукки, Лоранс и Нутты, а мой отец приходится им дедушкой, — часто размышляла она, лежа в своей постели перед сном. — А Луи — мой сводный брат… надеюсь».

Все было непросто для Кионы, обладавшей загадочным даром билокации и ясновидения, а также способностью утешать людей своей необыкновенно лучезарной улыбкой. К этому добавлялись исключительный ум и развитость не по годам. Лоре Шарден стоило огромных трудов смириться с неверностью своего супруга, хотя во время его короткой связи с Талой она считала его погибшим. Первое время, пребывая вне себя от счастья оттого, что Жослин жив, что они снова вместе, она терпела Киону. Это давалось ей без особого труда, поскольку девочка тогда жила со своей матерью. Но все изменилось после трагической смерти Талы, четыре года назад.

Жослин поклялся заботиться о своей дочери и взял ее к себе в Валь-Жальбер. Между ними со временем установилась крепкая связь. Во время войны Лора подпала под очарование необычной девочки, но сейчас, балансируя на грани нервного срыва, она вновь вспомнила свои былые обиды.

— Я просто сказала, что мне жаль, — возразила Киона, — но я не виновата в пожаре! И я бы очень хотела остаться жить в лесу со своей настоящей матерью, Талой-волчицей. Она-то была доброй, благородной и любила меня!

— Ах ты… ты… — задохнулась Лора.

Мукки, который только что принес свежей воды, стал свидетелем этой сцены. Схватив за руку Луи, он бросился к своей бабушке.

— Луи, расскажи, что произошло, — приказал он ему.

— Да, говори, если что-то знаешь! — рявкнула его разгневанная мать. — И поскорее, мне нужно ехать в больницу. «Скорая только что уехала, и из-за вас всех я не смогла сопровождать Жосса! Ну? Кто виновник пожара? Ты или Киона?

— Я хотел приготовить себе поесть, яичницу с салом, — признался мальчик, понурив голову. — Мне захотелось есть! Как только все, и Мирей тоже, улеглись, я спустился на кухню. Оттуда я увидел в коридоре огонь, он был везде. Я закричал, и тут же появилась Киона…

— Да, это так, — подтвердила девочка. — Я велела Луи спасаться и побежала будить отца. Он мне не поверил. Однако, когда мы спустились вниз вдвоем, огонь был уже в гостиной. Папа сказал, чтобы я шла на улицу, что он сам разбудит Мукки, Лоранс и Нутту. Мне было очень страшно! Я выпустила лошадей из конюшни и открыла загон собакам Тошана.

— Какая удивительная прозорливость! — ухмыльнулась Лора. — Ты ведь знала, что мой дом сгорит дотла, не так ли? Ты поняла, что огонь может перекинуться на сарай с лошадьми и загон с собаками! Главное — спасти животных, а Шардены пусть сгорят заживо!

Лора упивалась собственной жестокостью, вызванной горьким разочарованием от внезапной потери всего своего богатства. Ей нужен был виновный, тот, на кого она могла бы излить свою ярость, и Киона как нельзя лучше подходила на эту роль.

— Бог мой! Какая катастрофа! — разрыдалась она после вспышки гнева. — У меня же ничего не осталось… А я в одной ночной рубашке! Как я поеду в Роберваль?

Согнувшись пополам, она в отчаянии заламывала руки. К ней подошла Иветта.

— Мадам Шарден, я могу одолжить вам свое выходное платье. У нас ведь почти один размер.

Иветта Лапуант была дочерью местного тележника, ныне ушедшего на покой. В юности у нее была скверная репутация: в поселке ее считали гулящей. Но, став замужней женщиной, она остепенилась и сейчас растила двух сыновей. Однако ее вкусы в одежде не изменились. Молодая женщина обожала яркие цвета и кружева. Она не боялась показывать ноги, которые, впрочем, были довольно красивыми.

— Дайте мне что угодно, только не выходное платье, — ответила Лора. — Спасибо, Иветта, вы очень любезны. Хотя я бы предпочла траурную одежду…

— К сожалению, я не смогу вам помочь, — сказала приблизившаяся в свою очередь Андреа Маруа. — Мы с вами разной комплекции.

— Разумеется! На кого я буду похожа? На клоуна!

После этих слов у Лоры началась настоящая истерика с бурными рыданиями, прерываемыми пронзительным смехом, — казалось, она потеряла рассудок. Задыхаясь, с блуждающим взглядом, она протягивала руки вперед. Встревоженный Мукки пытался ее успокоить.

С гримасой отчаяния на лице Лора Шарден указала дрожащим пальцем на Киону.

— Я уверена, что Луи хотел приготовить еду для нее, а не для себя. Он бы все ради нее сделал. И не вздумай отрицать, Луи! Ты помешан на своей Кионе! Мой муж, Эрмин, Тошан, ты, Мукки, и Луи, мой малыш Луи тоже — вы все над ней трясетесь! Господи, я этого не вынесу! Я была слишком добра, взяв тебя в свой дом, дочь Талы, но теперь я понимаю, как ошибалась! Ты думала только о том, как забрать у меня все, оставить меня ни с чем!

— Бабушка, перестань! — воскликнул Мукки. — Ты говоришь ерунду! Тебе надо успокоиться. Пойдем, я отведу тебя к Лат антам. Иветта поможет тебе одеться, а Онезим отвезет в больницу. Нужно еще предупредить маму и отца.

Близняшки испуганно наблюдали за происходящим. Лоранс схватила старшего брата за руку.

— Мукки, мы можем поселиться в Маленьком раю? В доме Шарлотты… У Онезима наверняка есть запасные ключи.

— Конечно! — откликнулся рыжеволосый здоровяк. — Отличная идея! А ты молодчина, Лоранс!

В их сторону направлялся Жозеф Маруа. Судя по всему, он чувствовал себя лучше. Киона окликнула его:

— Месье Жозеф, я могу запереть пони и свою лошадь в вашем хлеву? Их пугает запах пожара. Я тоже хочу помочь, но мне приходится их держать!

— Ты что себе вообразила? — возмутилась Лора. — Я больше не хочу тебя видеть! Ты отправишься в пансион, подальше отсюда, и Луи тоже. А пока, Киона, можешь спать под открытым небом, как твоя мать Тала, как все твои хваленые предки монтанье!

Девочка смерила свою мачеху холодным взглядом. В чертах ее лица, искаженного негодованием, не осталось ничего детского.

— Хорошо! Если ты меня гонишь, я уйду, — ответила она.

Никто не успел ее удержать. Она запрыгнула на спину лошади, отпустила веревку, удерживающую пони, и животное тут же рвануло галопом по аллее, огибающей дом Шарденов.

— Киона, вернись! — крикнул Мукки.

Но все было напрасно. Она исчезла в теплой июльской ночи.

Квебек, театр Капитолий, следующий день

Эрмин теребила в руках телеграмму, которую ей только что вручил почтальон. Она стояла за кулисами, дожидаясь своего выхода на сцену, и этот сероватый листок бумаги не сулил ей ничего хорошего. Взгляд ее красивых голубых глаз то и дело настороженно обращался к нему, нежно-розовые губы подрагивали. Это была прелестная молодая женщина с лицом мадонны и роскошными светлыми волосами.

«Что это может быть? — спрашивала она себя. — Для слов поддержки несколько поздновато, первый акт уже начался».

Эрмин слышала музыку, сопровождающую реплики певцов. В Капитолии «Богему» Джакомо Пуччини включили в дневной репертуар, что было непривычно. Но война закончилась, и квебекцы нуждались в развлечениях.

«Скоро мой выход. Похоже, телеграмма отправлена из Роберваля. Неужели что-то случилось?» — терялась она в догадках.

Испытывая досаду, поскольку сейчас ей очень не хотелось отвлекаться, молодая женщина вскрыла телеграмму. Она бы предпочла сконцентрироваться на персонаже нежной Мими, в которую ей предстояло перевоплотиться. К тому же за тяжелым занавесом из красного бархата было темно.

«Если это мама, она могла бы позвонить мне в обед. Господи, она никогда не изменится!»

Перед взором Эрмин на секунду возник образ матери, красивой и своенравной Лоры Шарден, с платиновыми кудряшками, светлыми глазами, всегда изысканно одетой. Затем она попыталась прочесть в полумраке текст телеграммы.



«Дом в Валь-Жальбере сгорел. Жослин и Мирей в больнице. Киона сбежала. Дозвониться до тебя не смогла. Возвращайся скорее. Мама».

Из груди молодой певицы вырвался крик ужаса и недоверия, ноги задрожали. Ее бросило в холод, затем обдало жаркой волной. К счастью, Лиззи, помощница режиссера, всегда находилась неподалеку.

— Что с тобой, Эрмин? О Господи! Плохие новости? Кто-то умер?

Энергичная приземистая Лиззи схватила Эрмин за руку. Ее зеленые глаза с тревогой всматривались из-под шапки кудрявых волос с проседью в прекрасное лицо Соловья из Валь-Жальбера — так прозвала пресса Эрмин Дельбо, одну из самых талантливых обладательниц сопрано своего времени.

— Нет, никто не умер, по крайней мере я на это надеюсь, — пробормотала та вместо ответа. — На, почитай! Боже, я не смогу петь, у меня во рту пересохло, я в шоковом состоянии!

— Ты что! Через три минуты Рудольф останется один и тебе придется идти на сцену, моя дорогая. Поэтому соберись! Я прочла — все это, конечно, неутешительно.

— Да это просто ужасно, Лиззи! Дом сгорел, мой отец и наша славная Мирей в больнице, а младшая сестренка сбежала… Как я могу петь, зная об этом? Конечно же, дублерши вы не предусмотрели.

— Именно, и в этом нет моей вины. Люди пришли послушать тебя, а не другую певицу, и заплатили деньги. Да, ситуация непростая, но тебе придется взять себя в руки и выступить. Мы же не на киносъемочной площадке, здесь нет дублеров! Постой, я принесу тебе воды.

Эрмин оперлась одной рукой о металлическую стойку, поддерживающую механизм занавеса. Ее сердце колотилось как бешеное, а в голове проносились картины конца света. Она видела, как пламя пожирает красивый дом Шарденов, стоящий в конце улицы Сен-Жорж, в опустевшем Валь-Жальбере, дорогом ее сердцу поселке, где она выросла.

«Больше нет нашего дома, все уничтожено: красивая лестница из лакированного дерева, зеленая крыша, люстры, зеркала, восточные ковры, атласные обои и мебель, — думала она с горечью, от которой перехватывало горло. — А что с детьми? Где они? Мукки, Лоранс, Мари-Нутта, мой брат Луи? И Киона! Почему она убежала? Что это значит? Неужели она в чем-то виновата? Нет, это невозможно! Господи, куда она направилась?»

Лиззи уже вернулась, держа в руках графин и стакан. В свои сорок лет она была очень живой, подвижной и, кроме того, прекрасно разбиралась в оперном искусстве. Протягивая стакан с водой Эрмин, она встревоженно прислушивалась к репликам тенора, баритонов и двух басов, находившихся на сцене.

— Ну вот, сцена близится к завершению. Они выставили за дверь хозяйку квартиры. Скоро твой выход.

Сюжет этой оперы всегда нравился Эрмин. Всего во второй раз она исполняла главную женскую роль. Действие разворачивалось в Париже девятнадцатого века, в Латинском квартале, излюбленном месте творческих личностей и студентов, ведущих беспорядочный образ жизни. Путь Мими, очаровательной бедной портнихи с хрупким здоровьем, безответно любившей Рудольфа, нищего поэта, окруженного друзьями — художниками и философами, закончился трагически.

— Лиззи, умоляю, предупреди моего мужа, — прошептала Эрмин. — Он уже должен быть в своей ложе. Скажи, чтобы он позвонил моей матери и ждал меня здесь, за кулисами.

— Бедная моя, куда же он будет звонить твоей матери, если ваш дом сгорел дотла?

— Не знаю, Тошан что-нибудь придумает. Покажи ему телеграмму.

— Боже милосердный, тебе пора! Иди на сцену! Скорее!

Эрмин выпила еще немного воды и поправила шерстяную шаль, накинутую на ее скромное платье. Лишь длинные светлые волосы служили ей украшением, а здоровый цвет лица был скрыт под слоем почти белого грима. Она должна была выглядеть бледной и хрупкой. Гримерше пришлось немало потрудиться, чтобы замаскировать ее пышущий здоровьем вид. Эрмин провела несколько недель в лесу, на берегу Перибонки, на открытом воздухе, под солнцем. Ее муж, метис Тошан Дельбо, владел обширными землями там, где раньше стояла скромная дощатая хижина, сколоченная его отцом, ирландским золотоискателем.

С годами Тошан расширил хижину, превратив ее в прочное строение из еловых досок, просторное и уютное. Зимой там жила довольно необычная пара — Шарлотта Лапуант, бывшая протеже Эрмин и Лоры, и ее горячо любимый спутник Людвиг, по происхождению немец. В начале войны он сбежал из лагеря для военнопленных, одного из тех, что негласно существовали на канадской территории под эгидой британского правительства.

— Эрмин, прошу, возьми себя в руки! — настаивала Лиззи. — У тебя нет выбора, сейчас твой выход. Не забудь, ты потеряла ключ от своего жилья, и Рудольф будет помогать тебе его искать.

— Я знаю.

Молодая певица глубоко вздохнула, не в силах унять дрожь во всем теле. Она невольно перенеслась мыслями на несколько лет назад, и перед ней возникло лицо мужчины. Это был молодой учитель по имени Овид Лафлер, тихо говоривший ей:

— Даже когда у артистов тяжело на душе, они должны, несмотря ни на что, петь или играть на сцене, чтобы хоть на время отвлечься от своих переживаний.

Она вздрогнула от нахлынувших воспоминаний, не замечая отчаянно жестикулирующей Лиззи.

«Овид сказал мне это, потому что мне не хотелось петь. Это было в 1939 году, в самом начале войны, когда Тошан ушел добровольцем на фронт. Господи, я должна быть сильной! Дом моей мамы сгорел… Нет, нет! А как себя чувствует папа? Он стал таким впечатлительным в последнее время! С детьми ничего не случилось, иначе мама сообщила бы об этом. Но почему она не позвонила?»

Эрмин никак не удавалось справиться с потрясением. Время словно ускользало сквозь пальцы. Ей хотелось удержать секунды, и она закрыла глаза, по очереди представляя своих детей, старших, как выражался Тошан. Сначала Мукки, которому в сентябре исполнится четырнадцать, ее восхитительный Мукки с золотистой кожей и черными волосами. В его жилах явно преобладала индейская кровь.

«Он уже на полголовы выше меня! А взгляд его темных глаз такой взрослый, опекающий, внимательный. Он так похож на своего отца! А мои близняшки? Нежная Лоранс, бойкая Мари-Нутта, в декабре им исполнилось двенадцать лет. Лоранс, будущая художница, не расстается со своими карандашами и кисточками, а Нутта, вечная бунтовщица, не может усидеть на одном месте!»

— Эрмин, — раздался умоляющий голос Лиззи, которая теребила ее за руку, — иди же скорее, Боже мой, это катастрофа! Оркестр играет твою арию. Беги!

— Дай мне еще одну минутку, Лиззи! Я никак не могу успокоиться.

«Скорее, скорее! — повторяла себе молодая женщина. — Если и есть кто-то, о ком стоит беспокоиться, так это мой малыш Констан. Он родился на берегу Перибонки на следующий день после высадки десанта союзников в Нормандии, 7 июня 1944 года. Сейчас он с Мадлен здесь, в Квебеке, на улице Сент-Анн. Мой малыш, мой Констан! Плод нашей с Тошаном обновленной любви… Символ возрождения, новой жизни… Светловолосый, как и я, такой розовощекий, пухленький!»

Она глубоко вздохнула под требовательным взглядом Лиззи.


Сидя в своей ложе, обитой красным бархатом и меблированной креслами из позолоченного дерева, Тошан Клеман Дельбо, красивый мужчина тридцати семи лет с медным цветом кожи и черными волосами, уже начал беспокоиться. На нем был черный вечерний костюм, белая рубашка и серый галстук. Нетерпеливым взглядом он следил за передвижениями тенора, исполнявшего роль поэта Рудольфа. Мужчина вызывал у него ироничную улыбку, поскольку был очень дородным, с седой шевелюрой под черным париком.

«Эрмин не раз говорила мне, что в опере не хватает молодых исполнителей, — вспомнил он. — Она права, нужно очень постараться, чтобы, глядя на него, представить себе привлекательного молодого человека. Та же ситуация и с сопрано, поэтому моя стройная и грациозная жена пользуется таким успехом!»

В первые годы их брака Тошан противился страсти, которую его супруга питала к оперному пению. Она всей душой мечтала стать певицей, но он отвергал такую возможность. Еще до их встречи на долю этого метиса, охотника на пушных зверей, выпало немало испытаний, которые сделали его подозрительным и враждебным к миру театра и обществу в целом. Их брак тогда чуть не распался. «Теперь это в прошлом, — сказал себе Тошан, вспомнив то время. — У Эрмин исключительный, необыкновенный талант. И сейчас мне нравится слушать ее и смотреть, как она исполняет свои роли».

Однако что-то явно шло не так. На сцене Рудольф сел за маленький столик, заставленный бутылками, и сделал вид, что о чем-то задумался. Оркестр начал заново играть арию, возвещающую появление хорошенькой портнихи Мими.

«Что происходит? — недоумевал Тошан. — Вчера вечером я присутствовал на репетиции: Эрмин должна была бы уже выйти. Может, ей нездоровится? Нет, для этого нет никаких причин. Мы вместе обедали в полдень, у нее было прекрасное настроение и самочувствие».

Зрители в партере заволновались, послышался неясный, пока еще сдержанный гул недовольства. Публика с возрастающим нетерпением ожидала выхода на сцену восхитительной Эрмин Дельбо.

В соседней с Тошаном ложе молодая женщина склонилась вперед, тоже удивленная этой задержкой. Заметив его, она смущенно улыбнулась. Он вежливо кивнул, не пытаясь завязать разговор. Его необычная внешность привлекала женщин. Тошан осознавал это, но всегда принимал высокомерный, равнодушный вид. Ему была нужна только Эрмин, о чем он не уставал ей повторять. Он поклялся никогда больше ей не изменять, и они смогли выстроить новые отношения после войны, разрушительным вихрем пронесшейся над ними.

Во Франции у Тошана случился короткий роман с еврейкой Симоной, медсестрой, красивой и очень сексуальной брюнеткой. Но она и ее шестилетний сын были убиты гестаповцами на берегу Дордони. Тошан всем сердцем надеялся ее спасти, вывезти в Англию. Этот удар настолько его подкосил, что он счел нужным все рассказать Эрмин. До сих пор он не мог понять ее бурной реакции. На него выплеснулись дикий гнев, возмущение, почти ненависть! Он не знал, что его молодая жена, со своей стороны, поддалась обаянию Овида Лафлера, страстно влюбленного в нее учителя. Они ограничились лишь поцелуями и ласками, но, узнав об измене мужа, Эрмин сожалела, что не позволила себе переступить эту грань. Однако рождение Констана разогнало последние тучи, нависавшие над счастьем супругов.

Размышления Тошана прервал стук в дверь. Он бросил взгляд на сцену и успокоился. Это Мими стучала в дверь Рудольфа. Декорации, искусно погруженные в полумрак, представляли неубранную комнату. Дверь открылась, и наконец появилась Эрмин. В голубоватом свете одного из прожекторов, изображающего лунный свет, блестели ее длинные светлые волосы.

Певцы обменялись короткими репликами, после чего Мими, измученная подъемом на шестой этаж, начала кашлять и почти лишилась чувств. Рудольф подхватил ее и дал воды. Наконец, обеспокоенный, он взял в ладони ее руки. Тут же зазвучала ария, прославившая эту оперу на весь мир.

Как холодны ваши руки,

Позвольте мне их согреть.

Здесь так темно!

Пока луна не разорвет

Ночную тьму,

Позвольте мне, мадемуазель,

Немного рассказать вам о себе.

Согласны?

Так вот: я поэт!

Какова моя работа? Я пишу!

Какова моя жизнь? Я живу!

С веселостью не расставаясь,

Я днем и ночью воспеваю

В своих стихах Бога любви!

Тошан с удовольствием смотрел на ту, кого после их первой брачной ночи прозвал своей «женушкой-ракушкой», воздавая должное ее перламутровой коже.

«Эрмин очень хорошая актриса, — подумал он. — Такое ощущение, что она действительно сейчас упадет в обморок. Как ей удается так правдоподобно дрожать, выглядеть такой хрупкой?»

Он скрестил пальцы, внимательно слушая слова тенора. Скоро начнет петь Эрмин, и внезапно Тошан ощутил то же нетерпение, что и вся публика. Ария Мими была очень сложной и требовала сильного вокала и виртуозности. Наконец послышался голос Снежного соловья.

Меня прозвали Мими,

Но мое имя — Люси,

И жизнь моя проста.

С самого утра

Я шью одежду

Из шелка и атласа.

Я вышиваю лилии и розы.

Ах, как они красивы!

Они поют о юности, любви, весне,

Они химера, и мечта, и греза,

Все то, что вы поэзией зовете!

Тошан нахмурился. Казалось, Эрмин колеблется, не решаясь перевоплощаться в Мими. Ее всегда чистый голос звучал слабо, сдержанно, и она запиналась на некоторых словах. И тогда он понял, что ее задержка была не случайной и, скорее всего, перед выходом на сцену случилось что-то непредвиденное. Но в следующую секунду молодая женщина взяла себя в руки, подарив публике задумчивую улыбку. На этот раз ее голос звучал чарующе.

Меня прозвали Мими.

Почему? Я не знаю!

Дома я в одиночестве ужинаю…

Я редко хожу в церковь,

Но искренне верю в Бога!

Я всегда одна

В стенах своей комнатки,

Совсем рядом с небесами,

К которым я стремлюсь.

Но когда встает солнце,

Оно дарит мне свою первую улыбку!

Я первой ощущаю поцелуй звонкого апреля

И дыхание теплого ветра.

Эрмин блестяще взяла самые сложные и высокие ноты на словах «апреля» и «ветра», наделяя свою героиню потрясающей нежностью. Весь зал восторженно замер.

«О, какой же у нее удивительный голос!» — подумал Тошан, затаив дыхание и чувствуя, как по спине пробежала дрожь. На его глазах выступили слезы, и он лишний раз порадовался, что поехал с ней в Квебек. «Я так мало слушал ее пение, — упрекнул он себя. — Отныне я буду чаще сопровождать ее. В следующем году ее ждет контракт в Париже. Мы обязательно поедем туда вместе».

Тошан тешил себя мечтами о совместном счастье, когда в его ложу вошла Лиззи. Она присела на соседнее кресло и протянула ему листок бумаги, тихо сказав:

— Эрмин хочет, чтобы вы прямо сейчас позвонили своей теше. Ваша жена не знает, где ее найти, но заверила меня, что вы что-нибудь придумаете. Пойдемте в мой кабинет, там вам будет спокойнее.

Красавец метис прочел телеграмму и тихо выругался. Эта привычка осталась у него с войны, со времен его подпольной деятельности в движении Сопротивления.

— Лучше и не скажешь, — усмехнулась Лиззи. — Я думала, ваша жена рухнет замертво, настолько сильным было потрясение. Мне стоило больших трудов ее вразумить. Еще немного, и она бы покинула театр. Месье директор был бы в ярости! Пришлось бы возвращать деньги за билеты.

— Понимаю, — встревоженно отозвался Тошан. — Получить такие новости прямо перед выходом на сцену — что может быть хуже?

Он беззвучно поднялся и направился к выходу своей кошачьей походкой. Лиззи вышла за ним в широкий сверкающий коридор. Тошан шел быстро, слегка покачивая плечами, что всегда завораживало женщин. Сорокалетняя холостячка Лиззи в данном случае не была исключением.

«Я уже не помню, кто прозвал этого красивого парня “повелителем лесов”, но он неплохо себя чувствует и в вечернем костюме на сияющем паркете, — подумала она. — Жаль, что он остриг свои длинные волосы. Бог мой! Если бы я встретила такого мужчину, то не отпускала бы его от себя ни на шаг!»

Тошан был далек от мыслей о своей притягательной внешности. Он еще раз прочел тревожную телеграмму. Как и Эрмин, он сделал вывод, что их дети вне опасности, но его очень беспокоила судьба Кионы.

«До Валь-Жальбера несколько часов езды на поезде, — размышлял он. — Но мы можем выехать прямо сегодня… То есть я могу выехать. Завтра вечером у Мин очередное выступление».

Он с сочувствием подумал о своей теще. Лора все потеряла. И хотя ему не раз доводилось противостоять этой женщине, чересчур сумасбродной, по его мнению, он уважал ее и относился к ней с симпатией. «Бедняга, она так любила собирать красивые вещи и разные безделушки!» — подумал он.

Лиззи ускорила шаг, чтобы догнать его. Она проводила его в свой кабинет, расположенный за кулисами. Это была маленькая, загроможденная комнатка. На столе, заваленном бумагами, стоял телефонный аппарат из черного бакелита.

— Я оставлю вас, месье. У вас будет возможность успокоить вашу супругу в антракте.

Тошан кивнул и поблагодарил ее. Не зная, что предпринять, он закурил сигарету, чтобы как следует все обдумать. Лора отправила телеграмму из почтового отделения Роберваля. Значит, она была в городе и наверняка в одном из лучших отелей, в «Шато Роберваль».

«В любом случае, она разорена не полностью, ведь ее деньги лежат в банке», — рассудил он.

Впрочем, не будучи ни в чем уверенным, он снял трубку и попросил телефонистку соединить его с отелем. Ждать пришлось довольно долго — ради ничтожного результата. Имя Лоры Шарден не фигурировало в списке клиентов. Тогда Тошан решил позвонить в больницу Роберваля, Отель-Дьё. «По крайней мере, справлюсь о состоянии здоровья Жослина и Мирей», — подумал он.

Через несколько минут в трубке раздался голос его тещи.

— Тошан, слава Богу! — воскликнула она. — Я как раз спускалась вниз, чтобы позвонить в Капитолий, и меня позвали к телефону.

— Эрмин получила вашу телеграмму за несколько секунд до выхода на сцену, — ответил он. — Почему вы не позвонили сегодня утром в квартиру на улице Сент-Анн? Или во время обеда!

— Я не смогла, мой дорогой зять. Невозможно было оставить Жосса. Ожоги не причиняют ему сильной боли, но сердечный ритм оставляет желать лучшего, и врач говорит, что его организм ослаблен. Если бы вы только знали! Мой Жосс повел себя как герой! Без него наша Мирей погибла бы, сгорела дотла, как мой дом, вся моя мебель, книги, рояль… Эта бестолочь спит с затычками в ушах, к тому же она заперлась в своей комнате. Мужу пришлось вышибать дверь, чтобы вызволить ее из пекла. А без нашего соседа Жозефа Маруа он бы ее просто не дотащил. Она наглоталась дыма и отказывалась идти с ними. Слава Богу, они смогли выбраться через дверь подвала и оказались на улице, не веря своему счастью.

— А дети где? — спросил Тошан.

— В Маленьком раю, под присмотром Мукки, а также мадемуазель Да масс, то есть Андреа Маруа. И зачем ей нужно было выходить замуж за Жозефа? Не понимаю!

— А Киона? Почему она сбежала? Лора, вам известно, насколько впечатлительна эта девочка. Расскажите, что случилось.

На другом конце провода повисло молчание. Тошан различал лишь прерывистое дыхание своей тещи. Встревожившись, он повторил:

— Лора, расскажите, как все было.

— О! Я почти обезумела от ужаса и горя, потеряла контроль над собой, что вполне объяснимо. Я могла бы накричать на кого угодно! Не волнуйтесь, Тошан, я уверена, что сейчас Киона уже вернулась в Валь-Жальбер и присоединилась к детям в Маленьком раю. Вы же ее знаете… Обидевшись на мои замечания, она вскочила на коня и умчалась прочь.

— Что? — возмутился он. — Видимо, ваши замечания были очень неприятными! Лора, постарайтесь поскорее узнать, где она. Я позвоню вам позже. У Эрмин будет несколько минут между двумя действиями. Я должен с ней поговорить. До свидания! Я перезвоню.

— Тошан, подождите! — возразила Лора.

Но Тошан, вне себя от гнева, уже повесил трубку, проклиная медлительность транспорта. Во время войны ему не раз доводилось летать, и теперь он мечтал сам управлять самолетом.

«Что ж, мне остается только предупредить Эрмин», — сказал он себе, выходя из комнаты.

Квебек, квартира на улице Сент-Анн, тот же день

Эрмин сидела у окна с маленьким Констаном на коленях. Ребенок с чувством глубокого удовлетворения сосал палец. По всеобщему мнению, он унаследовал черты своей матери — большие голубые глаза и светлые волосы, что приводило в восторг Лору.

— На этот раз возобладала нордическая кровь наших предков! — не уставала повторять она после рождения малыша.

Тошан, наоборот, чувствовал себя обделенным перед этим вылитым портретом своей супруги и, странным образом, не ощущал должной близости со своим младшим ребенком.

— Значит, мы все должны вернуться в Валь-Жальбер? — обеспокоенно спросила Мадлен.

Это была индианка двадцати девяти лет, довольно полная, с медным цветом лица и двумя длинными черными косами. Одетая в свой излюбленный наряд — серое платье с белым воротником, она выглядела расстроенной. Несчастье, постигшее семейство Шарденов — Дельбо, тронуло ее до глубины души. Эта кроткая представительница народа монтанье, кузина Тошана, в свое время была кормилицей близняшек Лоранс и Мари-Нутты. Она стала для них кем-то вроде второй матери, следящей за их воспитанием. Эрмин любила ее, как сестру, утверждая, что это лучшая и самая верная подруга. Теперь Мадлен заботилась о Констанс, ее младшем сыне.

— Я еду один, Мадлен, — ответил Тошан. — Если Эрмин разорвет контракт, она потеряет много денег. Никак не могу ее образумить.

— Мне плевать на деньги! — возразила молодая певица. — Я смогу хорошо заработать, если соглашусь сниматься в Голливуде.

Эрмин была поражена, получив предложение, о котором мечтает любой артист. Ей, с учетом ее внешних и вокальных данных, прислали контракт на роль второго плана в музыкальной комедии. Предполагаемый гонорар ее ошеломил, в сравнении с тем, что она зарабатывала своими выступлениями на сцене. Но она до сих пор колебалась, поскольку это означало бы оставить дом по меньшей мере на три месяца, с начала ноября по конец января. Вся семья была в курсе, но Лора выражала наибольшее воодушевление.

— Несомненно, но только ты еще ничего не подписывала, — заметил ее муж.

— Вот и займусь этим! — воскликнула Эрмин. — Тошан, я хочу поехать с тобой. Дети наверняка перепуганы. Они сейчас одни в Маленьком раю. А мама? Я нужна ей! Папа с Мирей в больнице, а ты советуешь мне подождать, словно ничего не произошло! У меня еще четыре представления «Богемы», одно из которых в Монреале. Это означает, что я должна провести целых две недели вдали от родных!

— Мин, успокойся! — со вздохом произнес он. — Обещаю, что буду сообщать тебе новости каждый день. У меня поезд через полтора часа. Летом добираться легко: я буду в Валь-Жальбере уже завтра, ранним утром. Зачем ты так изводишь себя? И потом, Мукки уже почти четырнадцать, близняшки тоже взрослые девочки. Ты прекрасно знаешь, что супруги Маруа с удовольствием им помогут. А твой отец и Мирей сейчас вне опасности.

— А Киона? — воскликнула молодая женщина.

От ее крика Констан вздрогнул и заплакал.

— Не бойся, мой маленький! — ласково произнесла Эрмин. — Просто мама расстроена, понимаешь?

Но ребенок принялся вырываться, и ей пришлось опустить его на пол. Он тут же засеменил к Мадлен, которая решила увести его в свою комнату.

— Пойдем, няня поиграет с тобой. Папе и маме нужно поговорить, — сказала она.

— Констан настоящий трусишка, — заметил Тошан. — Тебе не стоит его так баловать. Он всегда с тобой, ты осыпаешь его поцелуями — ничего хорошего в этом нет. И Мадлен ведет себя так же.

— Тошан, ему всего два года! — отрезала его жена. — Он еще успеет очерстветь.

Она встала и потянулась. Ткань ее голубого платья обтянула круглую грудь и слегка выпуклый живот. Это немедленно подействовало на мужа. Он обнял ее и прошептал на ухо:

— У нас еще есть двадцать минут, чтобы попрощаться. Ты такая красивая! Я видел тебя в объятиях другого на сцене, и теперь мне не терпится заявить на тебя свои права…

Эрмин была шокирована. Она не чувствовала себя способной ответить на желание Тошана, поскольку была измучена выступлением в Капитолии. Но главное, ее терзали тревога и отчаяние. Красивый дом в Валь-Жальбере был ей очень дорог. С годами она научилась ценить его роскошную и уютную обстановку, с удовольствием играла на рояле или нежилась на крытой террасе в одном из шезлонгов, приобретенных Лорой.

— Не сейчас! — тихо произнесла она, чтобы ее не услышала Мадлен. — Все мои мысли заняты другим. Как ты можешь предлагать мне такое?

— Но мне-то нужно твое тело, — возразил он с улыбкой вожделения. — Ну же, не отвергай меня!

Он схватил ее за талию и увлек в их спальню, соседствующую с комнатой Мадлен и Констана.

— Нет, нет и нет! — прошептала она. — Киона, возможно, исчезла навсегда, а ты, ее брат, осмеливаешься…

Тошан заставил ее замолчать страстным поцелуем, одновременно задирая ей юбку. Его руки скользнули между ее ног, обтянутых нейлоновыми чулками, затем пробрались под атласную ткань трусиков.

— Мин… — задыхаясь, жарко шептал он ей на ухо. — Моя маленькая любимая красавица…

Ей удалось вырваться и отодвинуться на другую сторону кровати. Она показалась ему еще более притягательной с раскрасневшимися щеками и приоткрытыми губами.

— Я сделаю все, что захочешь, если ты возьмешь нас с собой, — заявила она. — Да, меня, Мадлен и малыша! Не волнуйся, мы быстро соберемся! И возьмем такси.

Эти слова немного отрезвили Тошана. Он ненавидел, когда она называла Констана малышом.

— Не говори ерунды, — тихо сказал он. — Мы и так не купаемся в золоте с тех пор, как война закончилась. У меня нет работы, и мне не нравится сидеть на твоей шее. К тому же твоя мать наверняка изменит образ жизни после пожара. Возможно, нам больше не придется рассчитывать на ее щедроты.

— Что ты! — удивилась Эрмин. — Ее деньги лежат в банке, и, думаю, дом застрахован.

Он бросил на нее разъяренный взгляд. После рождения Констана, которого она кормила грудью больше восьми месяцев, Тошан питал к Эрмин особенно пылкую страсть. Никогда еще он не был таким ревнивым, авторитарным и требовательным в близости. Несмотря на то что Эрмин льстило подобное доказательство его любви, порой ей было сложно поддерживать столь пылкие отношения. Она разрывалась между репетициями, выступлениями по всей Канаде и ролью матери.

— Значит, тебе плевать, что я уеду вот так? — бушевал Тошан.

— Возьми меня с собой, и мы будем вместе ночью и днем!

— Сейчас же иди сюда, — велел он. — Я уже не могу от тебя отказаться. Я хочу тебя, и без всякого шантажа с твоей стороны. Жена обязана подчиняться своему мужу!

Он произнес это шутливым тоном, но Эрмин, обидевшись, не двинулась с места. Он обошел кровать, схватил ее в охапку и втолкнул в прилегающую к спальне туалетную комнату, дверь которой тут же запер.

— Помнишь? — прошептал он. — Накануне моего отъезда в Европу, в казарме гарнизона? Ты была более покладистой, потому что мне предстояло пересечь океан. Мин, я не могу без тебя, без твоего тела, твоего аромата…

Не переставая говорить, он встал сзади и быстрым движением расстегнул лиф ее платья. Его ладони легли на ее полуобнаженную грудь, после чего пальцы принялись ласкать соски через ткань бюстгальтера.

— Ты моя, моя! — бормотал он, покусывая ее шею.

Эрмин сдалась. Сопротивляться было бесполезно, да она и не собиралась этого делать. Эти неожиданные объятия в непривычном месте возбуждали ее чувственность. Покорная, томная, она оперлась на бортик раковины, догадавшись, каким образом Тошан хочет заняться любовью. Они не раз поступали так в лесу, когда жили на берегу Перибонки. В этом было нечто животное, древнее, и это не вызывало у нее отторжения. Когда он вошел в нее, ей пришлось прикусить губу, чтобы не закричать от удовольствия.

Тошан тем временем наслаждался их отражением в зеркале. Ему нравилось наблюдать за собой, смотреть, как ритмично колышутся грудь и бедра его жены в такт его исступленным движениям. Она быстро достигла оргазма. Ощутив прилив нежности, Тошан обнял ее. Эрмин обернулась, чтобы поцеловать его.

Приведя себя в порядок, он вернулся в спальню и взял свою кожаную сумку.

— Мне нужно поторапливаться! Не хватало еще опоздать на поезд! Мне не терпится узнать самое главное: почему сбежала Киона. Твоя мать показалась мне смущенной, словно совесть у нее нечиста.

— Да-да, я помню. Ты только об этом и говоришь с тех пор, как мы покинули Капитолий. Ну что ж… Ты сможешь все выяснить. Я в тебя верю. Давай скорее, не то опоздаешь.

Подобная перемена в поведении жены удивила Тошана. Он еще раз поцеловал ее.

— Моя благоразумная и очаровательная женушка-ракушка, я уезжаю с восхитительными воспоминаниями. Так ведь?

— Да, согласна.

Эрмин проводила его до двери. Тошан окинул ее удовлетворенным взглядом.

— Продолжай покорять квебекцев своим талантом и красотой, дорогая моя, — сказал он. — Я позвоню тебе, как только прибуду в Роберваль.

Она кивнула и закрыла дверь. Несколько секунд спустя молодая женщина ворвалась в комнату своего сына.

— Мадлен, скорее, возьми только самое необходимое для себя и Констана. Я тоже соберу небольшой чемодан. Вызови такси, номер указан на карточке, возле телефона. Мы возвращаемся в Валь-Жальбер!

— Мой кузен согласен? Он передумал? — удивленно спросила индианка.

— Нет, но мне надоело ему подчиняться. Если нам повезет, мы даже с ним не встретимся.

— Эрмин, нам не собраться так быстро! А ужин для Констана?

Молодая певица бросила взгляд на часы, стоящие в углу на камине.

— Мадлен, у нас еще целый час, этого вполне достаточно. Ничто и никто не удержит меня здесь!

Глава 2

Гнев и пепел

Поезд до Роберваля, тот же день

Поезд ехал уже больше часа. Маленький Констан уснул на коленях Мадлен, вдоволь наплакавшись, так как Эрмин забыла его плюшевого мишку. Расстроенная истерикой сына, молодая женщина некоторое время сидела молча.

— Нам повезло, — наконец произнесла она, обращаясь к своей спутнице. — Мы не встретили Тошана ни в вестибюле вокзала, ни на перроне.

— Напрасно радуешься, — ответила индианка. — Мой кузен будет вне себя от ярости, когда увидит, что ты его ослушалась.

— Я не обязана ему повиноваться, Мадлен. Жена — не рабыня! Во Франции он делал, что хотел, меня не было рядом, чтобы указывать. И я считаю, что имею право поехать и поддержать своих родителей, помочь им пережить это ужасное испытание.

Эрмин бросила решительный взгляд в окно, на проплывающие мимо зеленые поля, деревья, озаренные лучами заходящего солнца.

— Директор Капитолия был более снисходителен, чем мой собственный муж, — добавила она. — Он отменит представление в середине недели, и люди, уже купившие билеты, смогут прийти на мое выступление в следующее воскресенье. Я пообещала вернуться вовремя.

— В таком случае, Мин, я вполне могла бы остаться с Констаном в Квебеке, — осторожно заметила Мадлен. — У твоего сына там налаженный ритм жизни, свои привычки После дневного сна мы с ним гуляем, затем я его купаю, а утром он спокойно играет.

— Нет, я не смогла бы спокойно жить, зная, что он так далеко от меня. Мне хочется собрать всех своих близких вместе. В любом случае, сейчас уже поздно об этом говорить, мы в дороге. И я умираю с голоду.

Мадлен протянула подруге корзину, лукаво улыбнувшись.

— Хорошо, что я взяла с собой еду. Мы не можем поужинать в вагоне-ресторане, так как туда наверняка пойдет Тошан. О, Мин, ты так изменилась с тех пор, как я тебя знаю! Раньше ты не была такой дерзкой и не осмеливалась перечить мужу.

Они растроганно улыбнулись друг другу, внезапно осознав, какой долгий путь проделали вместе.

— Ты тоже изменилась, — заметила Эрмин. — Где та юная индианка с испуганным взглядом, которая много лет назад робко вошла в большой дом Лоры Шарден? Я только что родила Лоранс и Мари-Нутту, они все время плакали, и я была на грани отчаяния. Тала представила мне тебя как возможную кормилицу моих вечно голодных близняшек, которых я не могла накормить грудью. Ты едва осмеливалась произнести слово, стоя в своем черном платье. С того дня мы не расставались, кроме того утра, когда ты села в сани и помчалась на помощь своему брату Шогану.

— Да, все так и было, — подтвердила Мадлен. — Для меня ты тогда была Канти, «та, которая поет» на нашем языке. Затем я стала называть тебя, как Тошан, — Мин. Так гораздо нежнее, ласковее. Как же все это было давно! Я тогда только овдовела, а моя маленькая дочка умерла, не дожив до трех лет.

— Ты тогда мечтала лишь об одном — постричься в монахини. Я до сих пор иногда упрекаю себя за то, что нарушила твои планы.

— Не нужно, Мин! Я счастлива с тобой и твоими детьми. И у меня есть моя Акали, позволившая мне стать матерью во второй раз. Подумать только, ей уже пятнадцать!

Женщины умиленно замолчали, вспомнив нежную и кроткую девочку, приемную дочь Мадлен. В свое время Эрмин спасла ее от горькой участи. Акали содержалась в государственном пансионе для индейских детей, где с ними очень плохо обращались.

— Как странно! — заметила Мадлен. — Если бы Киона не попала в этот пансион, я никогда бы не узнала и не полюбила Акали. И все это благодаря тебе, Эрмин, и месье Лафлеру.

Услышав это имя, певица невольно вздрогнула. Она бросила встревоженный взгляд в коридор вагона.

— Прошу тебя, Мадлен, не упоминай о нем. Особенно при Тошане. Мама себя не ограничивала, и всякий раз я начинала нервничать. После войны я постоянно переживаю за отношения с Тошаном.

— Но вы ведь любите друг друга, это очевидно!

— Да, это так, но я все время опасаюсь какой-нибудь трагедии, — призналась Эрмин. — Мы так счастливы, неразлучны! Я даже не понимаю, как я могла испытывать влечение к Овиду Лафлеру. Господи, вдруг Тошан об этом узнает!

— Но ты не сделала ничего плохого, Мин! — воскликнула ее подруга. — Тебе было одиноко. Этот мужчина помог тебе и поддержал.

Эрмин кивнула и на несколько секунд прикрыла глаза: этого было достаточно для того, чтобы перед ней возникли образы, которые она хотела бы забыть.

«Ничего плохого! — повторила она про себя. — Я вела себя как женщина легкого поведения, как распутница. Я лежала обнаженной в его объятиях, там, в Сент-Эдвиже. Мы не занимались любовью в истинном смысле этого слова, но наши игры были довольно дерзкими!»

Она вновь увидела себя опьяненной от удовольствия под умелыми ласками молодого учителя с удивительными глазами цвета молодой листвы. Придя в отчаяние от бесконечного отсутствия Тошана, она готова была изменить ему, предать свою единственную любовь.

Несмотря на вновь вспыхнувшую между ними страсть и рождение Констана, Эрмин опасалась, что их счастье может в любую секунду разрушиться.

— Я не смогу жить, если потеряю уважение и любовь Тошана, — призналась она. — Мне самой стоило больших усилий смириться с его неверностью.

«Овид мне очень нравился, — подумала она. — К счастью, мы не пересекались с ним в последние два года. Должно быть, он покинул наши места. Тошану лучше никогда не знать о моей мимолетной страсти к этому мужчине».

— Ты вроде проголодалась, а сама ничего не ешь, — заметила Мадлен. — Успокойся, я больше не буду упоминать имени месье Лафлера. Хотя мне это будет непросто, поскольку этот человек всегда защищал наш народ и очень много сделал для детей монтанье, живущих вокруг озера Сен-Жан.

Эрмин взяла ломтик хлеба и кусочек шоколада, на ее красивых губах играла рассеянная улыбка.

— Он был бы тебе хорошим супругом, — ласково сказала та. — Ты решила хранить целомудрие, но ты всегда можешь отказаться от обета безбрачия!

— Мин, перестань! Овид Лафлер никогда мною не интересовался, видел только тебя, и ты об этом прекрасно знаешь. И если бы я решила снова выйти замуж, то уж точно не за мужчину, влюбленного в другую женщину.

— Я пошутила!

— Я так и поняла. Думаю, ты бы сильно расстроилась, если бы я ушла от тебя к мужу.

Они обменялись понимающими улыбками и принялись за печенье. Это могла бы быть обычная поездка с радостным предвкушением встречи с детьми, Лорой, Жослином и Мирей. Но Эрмин, как и Мадлен, знала, что по прибытии в Роберваль ее ждут печать и уныние.

— Ты можешь себе представить? — вздохнула молодая певица. — Мамин дом сгорел! Все уничтожено. Я стараюсь меньше об этом думать, но в том роскошном доме хранились наши воспоминания, многие дорогие мне вещи, альбомы с фотографиями, рисунки Лоранс, игрушки, которые я берегла для Констана… Не говоря уже об одежде и книгах. Мукки с близняшками нечего надеть. Придется все покупать заново. Хорошо, что у меня есть кое-какие сбережения в Робервале, в Национальном Банке Канады.

— Наверняка осталось много одежды в вашем доме на берегу Перибонки, — заверила ее Мадлен.

— Надеюсь, мы сможем провести там все лето, как планировали. Шарлотта с Людвигом, наверное, уже на месте, ведь ей скоро рожать. Я обещала присутствовать при родах. И мне не терпится обнять их малышку Адель. Я так люблю наш дом в глубине леса, вдали от всех!

— А мне хочется поскорее увидеть Акали. Она молодец, что согласилась провести там лето, чтобы понянчиться с Аделью.

— Твоя дочка так же прекрасно ладит с малышами, как и ты. Но больше всего ее интересуют уроки английского, которые даст ей Шарлотта. Акали так любит учиться! Ей интересно все новое.

— Ты права, — с гордостью ответила Мадлен. — Она у меня умница.

Они немного помолчали. Эрмин думала о своей матери. Лора, наверное, была в полном отчаянии.

— Бедная мама! — тихо вздохнула она. — Я сделаю все возможное, чтобы ее утешить. Где же они с папой теперь будут жить? Мукки с близняшками поселились в Маленьком раю, но это временно.

«А мы с Тошаном, Мадлен, Констан — где мы остановимся, когда приедем? — молча спрашивала она себя. — В Маленьком раю всего четыре комнаты! Допустим, в одной разместятся родители, Луи может занять вторую вместе с Мукки, а Лоранс и Мари-Нутта с Кионой — третью. Последняя остается нам с Тошаном. А как же Мирей? Господи, не могу в это поверить. Какой страшный удар судьбы! Но не стоит убиваться. Слава Богу, никто не погиб при пожаре».

Эрмин бросила полный обожания взгляд на своего малыша, который крепко спал. Мадлен укрыла его шерстяным пледом. «Ребенок, олицетворяющий мир на всей земле и в моем сердце! Я была так счастлива, когда поняла, что беременна, когда носила его в себе, чувствуя, какой он крепкий, здоровенький».

Она никогда не забывала о смерти своего трехмесячного младенца Виктора осенью 1939 года. Эта потеря глубоко ранила ее.

«Без Кионы я бы не смогла это пережить, — взволнованно подумала она. — Мой ангел-хранитель сумел утешить меня своими улыбками, своей нежностью и силой. Где же сейчас моя Киона? Только бы она вернулась в Валь-Жальбер!»


Через пять вагонов от них, в хвосте поезда, Тошан задавал себе тот же вопрос. Напротив него сидел мужчина, погруженный в изучение французского журнала. После короткого приветствия при посадке они время от времени бросали друг на друга взгляды. Тошан намеревался вечером поужинать в вагоне-ресторане. Его попутчик ждал, пока останется один, чтобы перекусить тем, что взял в дорогу.

— Хотите полистать мой журнал? — внезапно спросил мужчина приветливым тоном. — Он из самого Парижа.

— Благодарю вас, я не расположен к чтению, — ответил Тошан.

— Жаль! — продолжил его сосед. — Послевоенные волнения в Канаде и Франции заслуживают внимания.

— Мои мысли сейчас заняты другим. К тому же у меня остались не очень приятные воспоминания о Франции.

С этими словами Тошан раздраженно закурил, даже не спросив у своего спутника, не помешает ли ему дым сигареты. Терзаемый проблемами, ожидавшими его в Робервале, он не был расположен к беседе.

— Вы ведь Тошан Дельбо? — поинтересовался мужчина.

— Да. Откуда вы меня знаете?

— Я тоже родом из этих мест. Овид Лафлер, учитель. Мы не раз пересекались на перроне в Перибонке, вы просто не обращали на меня внимания. Я возвращаюсь из Франции, где провел целый год недалеко от Лиона, и очень рад встретить своего земляка.

Тошан рассеянно улыбнулся и окинул Овида Лафлера взглядом. Судя по всему, они были ровесниками: на вид его спутнику было лет тридцать шесть или тридцать семь. Худое лицо с ярко-зелеными глазами обрамляли волнистые темно-русые волосы. Узкая короткая бородка подчеркивала волевой подбородок.

— Рад за вас, месье! — бросил Тошан из чистой вежливости, поскольку лицо учителя было ему незнакомо.

— Я имел удовольствие поддерживать вашу супругу во время войны, — добавил Овид. — Но она наверняка вам об этом рассказывала. Мы сумели вызволить малышку Киону из государственного пансиона, этой позорной школы, по выражению мадам Дельбо.

Услышав это «мы», Тошан внутренне передернулся, но виду не подал.

— Да, припоминаю. Месье Лафлер, разумеется… Мы вам стольким обязаны! — воскликнул он. — Простите, во время войны много всего было. Но я помню, что моя жена рассказывала мне в одном из писем, как она нашла Киону благодаря вашей энергичной помощи. Если я правильно понял, вы также даете уроки индейским детям в резервациях?

Овид Лафлер с облегчением вздохнул. Они пожали друг другу руки.

— Это так, судьба маленьких монтанье всегда меня волновала. Поэтому я уже опубликовал две статьи о недопустимом обращении с детьми в так называемых пансионах. Вы ведь метис, думаю, вас это тоже не оставляет равнодушным.

Учитель говорил с воодушевлением, глаза его горели азартом. Это почему-то вызвало у Тошана раздражение.

— Согласен, в юности меня это сильно беспокоило, — заметил он. — Я получил свою порцию издевательств, но, возможно, я сам их искал, поскольку носил длинные волосы и кожаные куртки с бахромой. Я бросал всем вызов своим индейским происхождением. Я мог бы вести себя по-другому и избежать многих неприятностей. Ведь мой отец был ирландцем, с белой кожей и светло-рыжими волосами. Война уничтожила многие мои принципы. Миллионы евреев погибли в концлагерях из-за нацистской идеологии и Гитлера, этого монстра, жаждущего крови. В сущности, по всему миру живут народы, истребляемые из-за цвета кожи, религии, чего-то еще. Сейчас меня волнует только моя семья. Я и так дорого заплатил за свое желание сражаться во имя справедливости.

Овид Лафлер пребывал в замешательстве. Если поначалу его радовала перспектива беседы с Тошаном Дельбо, то теперь он смотрел на него другими глазами. Этот красивый мужчина с медным цветом кожи и черными глазами был мужем Эрмин. И она каждую ночь спала рядом с ним, обнимала, ласкала… отдавалась ему, сладострастная, чувственная, такая, какой он сам видел ее в полумраке собственной конюшни в Сент-Эдвиже. Оставив надежду завоевать сердце Соловья из Валь-Жальбера, он тем не менее не переставал ее любить.

— Да, я знаю, что вы вернулись в 1942 году с тяжелым ранением, — бросил он. — Вам еще повезло…

— Не знаю, можно ли назвать это везением, — сухо ответил Тошан.

Вне себя от досады, он потушил сигарету. Первый порыв симпатии прошел, и теперь Лафлер внушал ему неприязнь. Это происходило на интуитивном уровне. Что-то настораживало Тошана в словах учителя и его выразительной манере изъясняться.

— Я хорошо знаю ваших детей, — тем временем продолжил тот. — Я был чистым гостем в Маленьком раю, мы даже вместе пекли блины. Незабываемые моменты, проведенные с Мукки, близняшками, Кионой и Акали, не считая Мадлен и вашей супруги!

Жизнь обострила интуицию Тошана и сделала его крайне подозрительным. В последних словах он уловил намек на выпад в свою сторону, хотя произнесены они были мягким тоном.

— Для вас они, несомненно, более незабываемы, чем для перечисленных вами лиц, поскольку никто не счел нужным рассказать мне о ваших визитах, — язвительно бросил он. — Мне очень жаль.

Овид загадочно улыбнулся и ответил:

— Ветер войны унес эти скромные радости. Ведь мадам Дельбо отправилась к вам во Францию, презрев все опасности… Раз уж мы заговорили о вашей очаровательной супруге, скажу, что я имел удовольствие слышать ее сегодня днем в Капитолии. Я давно мечтал побывать на оперном спектакле с ее участием. Могу сказать, что в роли Мими она неподражаема. В меру патетична и очень профессиональна.

Тошан, поджав губы, кивнул. Нескрываемый восторг в голосе учителя был ему невыносим.

— Вижу, что вы один из ее многочисленных поклонников, месье Лафлер. Я не могу вас за это упрекать, но, сделайте одолжение, не восхваляйте мою жену с таким возбуждением!

Сделав это недвусмысленное предостережение, Тошан встал и взял свою куртку. Он не мог больше здесь оставаться.

— Мне пора ужинать, — отрезал он. — А вы можете вернуться к своему чтению.

— Как скажете, — понимающе кивнул Овид. — Значит, я правильно сделал, что не поздоровался с мадам Дельбо на вокзале. Полагаю, она вас провожала…

Тошан замер, держась за ручку застекленной двери. Он бросил недоверчивый взгляд на сидевшего с хитрым видом Лафлера.

— Не знаю, на что вы намекаете, — протянул он. — Эрмин меня не провожала, она осталась в городе с нашим двухлетним сыном.

— Спутать с кем-либо вашу жену невозможно! — заверил его Овид, видимо, не опасаясь спровоцировать этого, без сомнения, ревнивого мужчину.

— Вы специально это делаете? — холодно поинтересовался Тошан. — В самом деле, Лафлер, мне неизвестно ваше семейное положение, но разве вас не покоробили бы подобные высказывания в адрес вашей супруги?

— Ничуть. К тому же у меня нет такой проблемы: я уже восемь лет как вдовец. Моя любимая жена умерла при родах, а близнецы, которых она произвела на свет, пережили ее ненадолго.

— Мне очень жаль, дружище! — смягчившись, извинился метис. — Вам не мешало бы снова жениться. Одиночество до добра не доведет.

Тошан вышел в коридор, чтобы положить разговору конец. Овид, словно очнувшись от наваждения, тут же почувствовал раскаяние.

«Что на меня нашло? — недоумевал он. — Я же обещал Эрмин не трогать ее семью, уважать ее беззаветную любовь к Тошану. О, Тошан Дельбо… Разве я могу с ним сравниться! С возрастом он стал еще красивее, увереннее в себе, в своих поступках и словах. Я чувствовал себя рядом с ним полным идиотом!»

Учитель прикрыл глаза, чтобы перебрать в памяти дорогие ему воспоминания. Все они были связаны с белокурой Эрмин, ее красотой, нежным хрустальным смехом…

«У нее нет недостатков, если не считать того, что она боготворит своего мужа. Я так любил на нее смотреть! Порой она становилась серьезной и задумчивой. В такие моменты взгляд ее необыкновенных глаз затуманивался. Но чаще всего она бывала веселой, сияющей, наполненной поистине детской энергией».

Он мысленно нарисовал себе образ молодой женщины: пухлые розовые губы, прямой изящный нос, округлые щеки и все ее медовое тело с шелковистой кожей и прекрасными формами…

«Каким потрясением было для меня увидеть ее на сцене, в ее стихии, в опере! Я сидел далеко, едва различал ее лицо, но голос, о, этот голос — он задевал каждую струнку моей души. Я бы дорого отдал, чтобы встретиться с ней после выступления, пройти в ее гримерную. Но с тех пор, как она вновь обрела свою великую любовь, своего Тошана, я перестал для нее существовать Ни одного письма, ни единой почтовой открытки. Ну и что, по крайней мере, я познал сладость ее поцелуев, имел счастье ласкать ее, заставлял кричать от удовольствия, хотя сам его не получил. Какой же я был дурак!»

Овид открыл глаза и принялся рыться в сумке. Он достал из нее свой ужин: бутерброд с ветчиной, вареное яйцо и маленькую бутылку пива. Но аппетит у него уже пропал.

«Я вел себя как последний болван, — снова упрекнул он себя. — Я сам все испортил. После моей глупой выходки Тошан не подпустит меня к Эрмин, теперь он будет начеку. Лучше бы я поздоровался с ней на перроне, так как она действительно там была, я не мог ошибиться. Наверное, они поссорились перед его отъездом, и она пришла на вокзал в надежде помириться с ним».

Учитель даже не догадывался, что женщина, занимавшая все его мысли, ехала сейчас в одном из вагонов этого же поезда, сев в него вопреки желанию Тошана. Отложив свой ужин на потом, Овид погрузился в чтение романа, который купил во Франции. Это был «Ночной полет», получивший премию «Фемина» в 1931 году. Его автор, Антуан де Сент-Экзюпери, профессиональный летчик, пропал без вести два года назад, в июле 1944 года. Учитель также приобрел французское издание книги Маленький принц», которая произвела на него неизгладимое впечатление. На самом деле он лелеял надежду подарить этот роман Эрмин, для ее детей, разумеется, отправив его по почте. Он предполагал, что текст и иллюстрации вызовут восторг у Лоранс, которая, по его воспоминаниям, была творческой натурой.

«Лучше мне не контактировать больше с семейством Шарденов — Дельбо. Лора и раньше меня не привечала, а теперь я еще и Тошана настроил против себя», — удрученно подумал он.

После этих грустных раздумий Овид успокоился, захваченный сюжетом книги. На проплывающий за окнами пейзаж опустились сумерки. Поезд будет ехать всю ночь, а на рассвете перед взорами пассажиров предстанут синие воды озера Сен-Жан как символ их родных мест.


У Тошана тоже не было аппетита: он заказал только картофельный салат с ветчиной. Несмотря на все усилия, в его душе бушевала ревность. Он повторял про себя каждое слово учителя, вспоминая интонации, казавшиеся ему неоднозначными.

«Этот тип решил, что ему все позволено, — размышлял он. — Невозможно спутать Эрмин с другой женщиной! И это он бросил мне в лицо! А еще незабываемые моменты, проведенные в Маленьком раю! Жаль, что я не захватил свою сумку. Мне не хочется продолжать путь в его обществе».

Чтобы успокоиться, он закурил и решил пройтись по вагонам поезда. Иногда он останавливался и смотрел на сиреневое небо, нависающее над сумрачным лесом по ту сторону окна. При виде этих бескрайних диких лесов у Тошана замирало сердце. Его настоящая жизнь была там, среди природы, вдали от городов и светского общества. И если в последнее время он часто бывал в театрах и сидел в ложах для важных гостей, то только потому, что сопровождал Эрмин в большинстве ее поездок.

«Я пообещал ей, что мы больше никогда не будем разлучаться, — вспомнил он. — Война чуть не сломала нас, чуть не разрушила наш брак».

Погруженный в раздумья, Тошан вдруг заметил в глубине коридора женский силуэт в ореоле пшеничных волос. Ему было знакомо это легкое синее платье с белым ремешком на талии.

— Но… это же Эрмин! — рявкнул он.

Молодая женщина уже исчезла из виду. Он бросился к тому месту, где она только что стояла, и через застекленную дверь купе его взгляду открылась следующая картина: его супруга заняла место рядом с Мадлен, на коленях у которой сидел Констан. Мальчуган громко хохотал. Озадаченный, но еще больше — разъяренный, метис рванул дверь купе.

— Кто-нибудь объяснит мне, что все это значит? — возмущенно воскликнул он. — Эрмин, выйди со мной!

Констан, который был очень впечатлительным ребенком и легко пугался, тут же заплакал. Его отец часто вызывал в нем тревогу своим недовольным взглядом и громким низким голосом.

— О! Ты опять его напугал! — с сожалением произнесла Эрмин вместо ответа.

Тем не менее она поспешно встала и вышла за своим мужем. Он схватил ее за запястье с такой силой, что она едва не вскрикнула от боли.

— Ты решила меня с ума свести? — закричал он. — Ты должна была остаться в Квебеке! Ты что, издеваешься надо мной?

— Тише, не так громко, мы не одни в этом поезде, Тошан! Давай отойдем, — сказала она, направляясь в конец вагона.

— Нет, мы не сможем разговаривать, там слишком шумно.

— Ты производишь не меньше шума, — пошутила она. — Предупреждаю тебя, Тошан, не устраивай мне сцен. Я считаю, что поступила правильно. Мои родители нуждаются в поддержке, это мой дочерний долг, так же, как мой материнский долг — утешить наших детей. Хочу отметить, что директор Капитолия понял меня лучше, чем ты. Он предоставил мне неделю отпуска. И я не потеряю ни одного доллара. Поэтому, прошу тебя, постарайся меня понять. Ты ведь сам так страдал из-за того, что был в Европе, когда твоя мать умерла! Разве ты не отдал бы все за возможность держать ее за руку в ее последний час?

Она совершила ошибку, упомянув о Тале, прекрасной индианке, скончавшейся в результате травмы: лошадь королевской жандармерии ударила ее копытом в грудь.

— Не говори так! — с грозным видом взвился метис. — У тебя нет ни жалости, ни уважения к той боли, которую я до сих пор ношу в себе. Как ты смеешь сравнивать мою жестокую утрату с тем, что произошло с твоими родителями? У них достаточно денег, чтобы купить себе новый дом, и оба они вне опасности!

— Ты в этом так уверен? — возразила Эрмин. — Папа в больнице, у него могут возникнуть проблемы с сердцем вследствие шока, вызванного пожаром. Такое с ним уже случалось, Тошан. А Киона? А наши дети? Как я могла остаться в Квебеке, когда их повседневный мир, дом, где они выросли, превратился в груду пепла?

Тошан смотрел на нее, пока она говорила, стоя вплотную к нему, и словно видел ее другими глазами, глазами незнакомцев, посторонних людей, всех тех, кто пересекался с ней в ее творческой жизни. «Какая же она красивая! — думал он. — И с каждым годом только хорошеет! Ее губы, такие розовые, пухлые, волнующие, словно взывают к поцелуям; нежная молочно-перламутровая кожа излучает сияние. А глаза! Они похожи на озера, переливающиеся на солнце, или на чистое небо. Но это по-прежнему моя женушка-ракушка, моя любимая супруга. Только с гораздо более твердым характером!»

— Тошан, не сердись, — добавила она, заметив, что его взгляд потеплел.

— Я рассержен, но не могу заставить тебя сойти с этого проклятого поезда. Раз уж ты здесь, придется с этим смириться. Прошу тебя лишь об одном: не проводи параллели между смертью Талы и тем, что случилось с твоими родителями.

— Хорошо, любимый, — нежно ответила она, обнимая его. — По правде говоря, я очень рада, что ты меня нашел. Остаток пути мы проведем вместе. Где твоя сумка?

Тошан тут же вспомнил о соседе-учителе и снова ощутил прилив ярости.

— Сейчас схожу за ней. Мне не повезло, со мной в купе едет некий Лафлер, который, судя по всему, очень тепло к тебе относится. И это еще мягко сказано. Может, я чего-то не знаю?

Эрмин побледнела. Ее замешательство и мелькнувшая в глазах паника не укрылись от мужа. Вид у нее был виноватый. Тошан схватил ее за плечи и встряхнул.

— Ты знаешь, кто это? — требовательно спросил он. — Овид Лафлер! Похоже, он тебя обожает, прямо-таки боготворит! Почему ты мне не рассказала о вашей большой дружбе? Этот наглец хвастался, что провел незабываемые моменты с тобой в Маленьком раю.

Эрмин взяла себя в руки. Голос ее звучал твердо.

— Со мной, Мадлен и детьми! Господи, Тошан, у тебя манеры инквизитора. Отпусти меня, ты делаешь мне больно! Да, я не рассказывала тебе в деталях, как жила во время войны, пока ты играл в секретного агента. Но главное ты знаешь: Киону и Акали я спасла только благодаря Овиду Лафлеру. Без него я бы ничего не добилась. Прости меня за откровенность, но этот мужчина сумел нас защитить, меня и детей, тогда как ты даже не удостаивал нас письмами. Он был рядом, когда я отчаянно нуждалась в помощи. Что здесь плохого? Ты оставил меня одну, Тошан, осенью 1939 года, и тебя не волновало, как я буду жить без тебя.

— Ты же знаешь, что это не так! Воевать для меня было делом чести. Но не переводи разговор на другую тему! Почему ты так разволновалась, когда я произнес его имя?

— Я не разволновалась, а просто удивилась! Из-за твоей манеры изложения я не сразу поняла, о ком идет речь. Поначалу я подумала, что об очередном поклоннике. В них у меня недостатка нет. Еще в Париже мне приходилось прятаться от ухаживаний немецкого полковника. Он посылал мне цветы и буквально осаждал мою гримерную. В конце концов, с твоей ревностью тебе следовало жениться на дурнушке!

Пытаясь унять внутреннюю дрожь, Эрмин отстранилась от мужа и сделала несколько шагов по коридору. «Боже, я должна убедить Тошана, что Овид мне безразличен, — подумала она. — Угораздило же их оказаться в одном купе в полупустом поезде…»

Она не без сожаления отметила, что с момента их примирения они старательно избегали рискованных тем, опасаясь нарушить прекрасную гармонию, которую им с таким трудом удалось восстановить. Так, они воздерживались от разговоров о войне, о выпавших на их долю болезненных испытаниях. «Мы были так счастливы вновь обрести друг друга тем августовским вечером 1943 года на берегу Перибонки! После этого нашей единственной заботой было любить друг друга. Я даже рада была зиме, благодаря которой мы оказались отрезанными от всего мира в нашем доме в глубине лесов, вместе с детьми и Мадлен».

Она вздохнула, ощутив легкую ностальгию. «Шарлотта родила свою дочку в конце сентября, почти без проблем, благодаря бабушке Одине и ее волшебным травам. Моя Шарлотта тоже стала мамой, я была так за нее рада! Помнится, я даже прослезилась. Все с удовольствием ухаживали за новорожденной девочкой, а близняшки спорили, чья очередь держать на руках малышку Адель, такую розовую, такую красивую!»

— Эрмин! — позвал Тошан. — Ты просто так от меня не отделаешься. Будь честной до конца: Овид Лафлер питает к тебе не только дружеские чувства.

Он схватил ее за руку, удерживая на месте. Она опустила голову с удрученным видом.

— Нет, Тошан, он просто друг, замечательный друг! — ответила она. — И я не виделась с ним уже четыре года. Не понимаю, что тебя так взбесило. Твоя ревность просто нелепа! Только подумай, из-за чего ты так изводишься? Мы с тобой оба живы и здоровы, а ведь эта страшная война унесла миллионы жизней! Так зачем терзать друг друга? Каждое утро, просыпаясь, я думаю обо всех несчастных, ставших жертвами атомных бомбардировок в Хиросиме и Нагасаки. А если мне удается на время забыть об ужасной судьбе японцев, на смену им приходят евреи, сожженные в концлагерях, миллионы детей, женщин, ни в чем не повинных людей! А ты закипаешь от ярости из-за обычного учителя, который отважился сделать комплимент твоей жене! Тебе должно быть стыдно, Тошан.

Она бросила на него полный отчаяния взгляд, в котором были и грусть, и материнское сострадание. Тошану нестерпимо захотелось ее поцеловать.

— Никакие войны и безумства людей не помешают мне тревожиться о твоей верности, Мин, — достаточно нежно произнес он.

— Но я люблю только тебя, Тошан, тебя одного, — пылко заверила она его. — Пойдем, Констан поспал, когда мы выехали из Квебека, и сейчас он в прекрасной форме. Можешь немного поиграть с ним. Свою сумку заберешь позже. Побудем в семейном кругу!

Тошан сдался, покоренный ее лучезарной улыбкой. Вряд ли он был бы столь снисходителен, если бы мог прочесть мысли супруги. Эрмин испытывала тягостное чувство, будто ей только что удалось избежать чудовищной опасности, будто, падая в пропасть, она чудом уцепилась за ненадежный выступ. Ей казалось, что она до сих пор висит на краю пропасти, и все это из-за мужчины, сумевшего вскружить ей голову пять лет назад.

«Ничего бы не случилось, если бы Тошан не ушел воевать, оставив меня в отчаянии, — пыталась она оправдать себя. — Я только что потеряла своего малыша Виктора, а он просто взял и уехал! Нет ничего удивительного в том, что мне понравилось общество Овида, наши литературные беседы и его любовь ко мне. Да… женщины слабы. Если мужчина предлагает им свое сильное плечо, они не могут отказаться!»

В эту секунду она почувствовала на своем затылке теплую руку Тошана. Он просунул пальцы под тяжелую копну ее светлых волос, удерживая жену на месте. Это неосознанное движение давало ему уверенность в том, что она здесь, рядом с ним, и находится в его власти.

— Мы еще поговорим об этом, — тихо сказал он, прежде чем войти в купе, где Мадлен показывала Констану альбом с картинками.

При виде своего кузена кормилица вздрогнула, но тут же ее лицо озарила улыбка.

— Вот мы все и в сборе! — весело заявила она. — Тошан, только послушай: твой сын умеет говорить «жираф». Я показала ему рисунок животного, и он воскликнул: «Жираф!» Констан, милый мой, где жираф? Покажи папе и маме, какой ты молодец!

Мальчик бросил испуганный взгляд на отца и спрятал лицо на груди молодой индианки. Удрученная, Эрмин погладила его по щеке.

— Констан, солнышко, будь умницей, — ласково сказала она. — Папа вовсе на тебя не сердится! Ну, иди скорее ко мне, поцелуй мамочку!

— Эрмин, перестань обращаться с ним как с младенцем, — вздохнул Тошан. — Сколько раз тебе повторять: он уже большой мальчик!

Все время, пока они жили в Квебеке, характер и поведение их младшего ребенка были постоянным поводом для разногласий.

— Знаешь, в чем проблема? — ответила его жена. — Тебя не было дома, когда трое наших детей были в возрасте Констана. В основном их воспитывала Мадлен. Ты виделся с детьми лишь в хорошие моменты, когда можно было поиграть с ними четверть часа или послушать рассказы об их успехах. А сейчас тебе приходится дни и ночи проводить с двухлетним малышом, и тебе это не нравится.

— Мин права, кузен, — подтвердила Мадлен. — И даже если наш Констан не такой отважный, как Мукки, ты не должен судить его слишком строго. Мне вообще кажется, что городская жизнь плохо на тебя действует: ты стал каким-то нервным.

Сказав это, Мадлен рассмеялась. Тошан согласился, что в Квебеке по большей части ему было скучно.

— Я знаю этот город наизусть. Мое любимое место — это порт. В это время года жизнь там просто кипит.

Эрмин успокоилась. Опасность миновала, по крайней мере, она пыталась себя в этом убедить. Чтобы закрыть тему, она призвала Мадлен в свидетели.

— Представляешь, Тошан ехал в одном купе с Овидом Лафлером, — с улыбкой сказала она. — А мы-то все думали, что с ним сталось, и вот ответ: он тоже возвращается домой.

Индианка спокойно выслушала эту новость. Покачав головой, она ответила:

— Подумать только, Овид Лафлер! Какое совпадение! Я еще не встречала белого человека, настолько преданного нашему народу. Во время войны он привозил мне книги, Тошан. Без него я бы никогда не познала великого счастья, которое подарила мне Акали. Я каждый день благодарю за это Бога, а также молюсь за месье Лафлера. Он заслуживает счастья жениться на какой-нибудь милой девушке из своей деревни.

Красавец метис бросил внимательный взгляд на спокойное лицо своей кузины.

— Вот и выходи за него замуж, Мадлен, — насмешливо сказал он. — Мне это только на руку!

— Почему это? — удивилась она.

— О! Ты не догадываешься? Как обычно, мой муж устроил сцену ревности, так как этот несчастный Овид хорошо обо мне отзывался, — шутливым тоном воскликнула Эрмин. — А в чем моя вина?

— Тошан, у нашего Соловья много поклонников в Квебеке, по всей Канаде и в других странах, — заметила Мадлен. — Те, кто слышал ее пение, не могут ее забыть. Кузен, тебе не о чем беспокоиться, я знаю, как сильно любит тебя твоя жена!

Успокоенный, Тошан привлек к себе Эрмин. Она положила голову ему на плечо, ласковая и кроткая. Констан некоторое время смотрел на них, затем выскользнул из рук индианки и принялся карабкаться на колени к отцу.

— Ну наконец-то! — воскликнул Тошан. — Иди сюда, мой блондинчик! Папа тебя пощекочет.

Вскоре атмосфера в купе была уже самой радужной. Спустя некоторое время Мадлен предложила сходить за сумкой своего кузена.

— Заодно поздороваюсь с Овидом Лафлером, — с улыбкой сказала она.

Эрмин бросила на нее короткий взгляд, полный мольбы. В ответ индианка едва заметно кивнула и вышла. Двигаясь по длинному коридору, переходя из вагона в вагон, она ощущала себя выполняющей священную миссию. Ей предстояло сохранить брак ее кузена и Эрмин, которых она горячо любила, хотя и по-разному. К Тошану Мадлен питала огромное уважение, он всегда был героем в ее глазах. А Мин она любила, как сестру, как свою единственную подругу. Никогда молодая индианка ее не осуждала и прощала ей женские слабости, правда, не подозревая, как далеко эти слабости ее завели. Возможно, она была бы менее снисходительной, если бы знала всю правду.

Овид Лафлер, все-таки заставивший себя немного поесть, был очень удивлен, увидев Мадлен, входящую в его купе. Он тут же отложил в сторону книгу и встал.

— Да это же Мадлен! То есть… очаровательная Соканон[2]! — воскликнул он. — Мне больше нравится называть вас вашим индейским именем, если вы не против.

— Конечно, не против, мне это даже приятно, — ответила та с мягкой улыбкой. — Меня больше никто так не называет, месье Лафлер.

— Никаких месье, прошу вас, мы же с вами старые друзья!

Она легонько кивнула, внезапно смущенная столь радушным приемом учителя. Казалось, он был искренне рад ее видеть.

— А как поживает Акали, ваша любимица? — добавил он.

— Замечательно. Она ждет нас в доме моего кузена, на берегу Перибонки, вместе с Шарлоттой, которая сейчас нуждается в помощи.

По натуре стыдливая и сдержанная, Мадлен умолчала о том, что Шарлотта снова беременна и быстро утомляется.

— Ах да, Шарлотта, воинственная протеже Эрмин, — посерьезнев, сказал он. — Она вышла замуж за своего немца?

— Мне кажется, нет, а если и да, то по обрядам нашего народа монтанье.

— Такой брак не имеет юридической силы.

— Почему же? — возразила индианка. — Любой союз, будь он заключен перед Богом или в мэрии, действителен, когда мужчина и женщина, желающие создать семью, обмениваются взаимными обязательствами. Кстати о браке: Овид, я в некотором роде являюсь посланницей Эрмин. Она едет в этом же поезде, через шесть вагонов от вас, и от ее имени я прошу вас не провоцировать Тошана, не гневить его.

Овид Лафлер широко раскрыл свои зеленые глаза. Вид у него был уязвленный.

— Боже мой! Мне нельзя оскорблять его величество Тошана Дельбо! — насмешливо произнес он. — Послушайте, Мадлен, но он ехал здесь один. Я счел нужным представиться и сказать ему, что знаком с его супругой и детьми. Согласен, я был бестактен и сожалею об этом, но все же, когда твоя супруга известная певица, следует смириться с восхищением, которое она вызывает у поклонников.

Мадлен взяла кожаную сумку своего кузена, лежавшую на металлической полке, и покачала головой.

— Не притворяйтесь, что вы ничего не понимаете. Я знаю, что между вами и Эрмин нет ничего, кроме прекрасной дружбы, но Тошан крайне ревнивый человек.

— Я могу его понять, — смирившись, вздохнул Овид. — Хорошо, я буду сохранять дистанцию, обещаю вам, Мадлен. Кстати! Могу я попросить вас об услуге? Эту книгу я собирался подарить Эрмин. Думаю, она ей очень понравится. Мукки и близняшки тоже могут ее прочесть, а также Киона и Акали. Это потрясающий роман, вам я его тоже рекомендую, «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери. Здесь много иллюстраций, которые доставят удовольствие Лоранс. Она по-прежнему много рисует?

— Да, и делает все новые успехи, — подтвердила индианка. — Вы, наверное, ничего не знаете о несчастье, постигшем семью?

Она вкратце рассказала ему о пожаре, уничтожившем прекрасный дом Шарденов в Валь-Жальбере, уточнив, что эта трагедия ускорила их возвращение в поселок. Учитель был потрясен.

— Какое ужасное испытание! — воскликнул он. — Я был в этом доме всего пару раз, но все там выглядело таким роскошным и гармоничным!

Он казался искренне расстроенным. Тронутая подобным состраданием, Мадлен улыбнулась ему.

— Я напишу вам, Овид, и сообщу новости. Вы возвращаетесь в Сент-Эдвиж?

— Конечно, у меня нет другой гавани. К тому же я наконец получил место учителя в школе. Но не буду вас больше задерживать, Мадлен. И не забудьте про книгу. Некоторые фразы проникли мне в душу, такие простые, но удивительно точные. Зорко одно лишь сердце». Это моя любимая.

— Спасибо, я обязательно прочту ее и отдам Мин, — забирая книгу, заверила его Мадлен.

Попрощавшись легким кивком, она беззвучно покинула купе. Овид проводил взглядом ее силуэт с округлыми формами, в неизменном сером платье с белым воротником.

Эрмин с Тошаном не заметили, как пролетело время. Сидя рядышком, крепко обнявшись, они ласкали своего маленького сына, который был счастлив, что ему уделяется столько внимания. Молодые родители обменивались пылкими взглядами. Они мирились так же быстро, как и ссорились.

— Пора спать, мой милый. Мама надела на тебя пижаму. Поезд будет ехать всю ночь, а завтра ты увидишь своего братика и сестренок.

— Бофую воду тозе! — прощебетал Констан.

Он имел в виду «большую воду» озера Сен-Жан, казавшегося ребенку настоящим морем.

— Мне очень приятно слышать, что мой сын так любит озеро своих предков монтанье, — заметил Тошан.

— Разумеется, — согласилась Эрмин. — О, любимый, мне так не терпится снова провести зиму на берегу Перибонки! Мы соберемся дома, все вместе. Ты сможешь вести образ жизни, который тебе так нравится, запрягать собак и ездить на санях. А я буду ждать тебя в теплом доме и готовить тесто для оладий.

— А вечером, когда все уснут, мы останемся одни в нашей постели, — тихо произнес он. — Я сделаю тебе еще одного ребенка. Как добропорядочный житель Квебека, я хочу иметь большую семью.

Молодая женщина игриво улыбнулась в знак согласия, хотя в ближайшем будущем новая беременность ее не прельщала. От Тошана не знаешь, чего ожидать, — подумала она. — Помнится, он больше не хотел детей, а сейчас только и твердит об этом!

— Ты такая нежная, такая красивая, когда носишь ребенка! — добавил ее муж. — Я обожаю смотреть, как ты кормишь грудью.

Он поцеловал ее в лоб, затем в губы. Она ощутила его желание и глубокую потребность, появившуюся в нем после войны, — знать, что она целиком принадлежит ему, душой и телом.

— Лето быстро закончится, — заверил он ее. — Потерпи, моя любимая, скоро я увезу тебя в глубь лесов, и твоя публика, тысячи твоих поклонников будут тосковать по своему Снежному соловью!

Эрмин прижалась щекой к плечу Тошана. Она так его любила!

— Если ты когда-нибудь попросишь меня отказаться от карьеры, — внезапно произнесла она, — я это сделаю. Больше ничто не должно нас разлучать.

Он вздрогнул, взволнованный до глубины души, затем снова поцеловал ее. В это мгновение в купе вошла Мадлен. Чтобы не нарушать воцарившейся гармонии, индианка молча села на свое место и решила пока не показывать книгу, которую вручил ей Овид. Она незаметно сунула ее в свою сумку. Склонившиеся над сыном Тошан и Эрмин ничего не заметили.

Сахароварня семейства Маруа, тот же вечер

Киона собиралась провести вторую ночь одна в глубине кленового леса, в домике для варки сахара, принадлежавшем Жозефу Маруа. Убегая из дома, она не задумывалась о том, куда направляется и что собирается делать дальше. Главным на тот момент было скрыться от гнева Лоры, от потока ненависти, льющегося из ее уст.

— Она не имела права меня обвинять! — снова повторила девочка, сидя поддеревом.

Несправедливость была ей невыносима и тяжким бременем ложилась на ее юную душу. Киона никогда не была обычной. Наделенная не по годам развитым и незаурядным умом, она роста, находясь во власти своих паранормальных способностей. Никто — ни Эрмин, ни Тошан, ни ее отец Жослин — не мог себе представить, сколько страданий они ей приносили. Но мать Кионы, Тала-волчица, прекрасная и гордая Тала, понимала это лучше других. Пока была жива, она старалась защищать свою дочь амулетами и молитвами старого шамана монтанье.

— У меня больше нет моих способностей. Я не виновата, что не смогла предвидеть пожар, — твердым голосом говорила сама себе Киона, устремив свой янтарный взгляд к лошади, пасущейся между бледными стволами кленов.

Ей не нужно было привязывать своего коня: он никуда не убегал, словно был связан с хозяйкой незримой нитью любви и родства Собаки, кошки, лошади — все животные с первой встречи испытывали к ней инстинктивное притяжение и полное доверие.

— Мама! О мама, покажись мне! — жалобно сказала девочка. — Почему ты никогда не приходишь?

Киона подняла свое прелестное личико к звездному небу. Мертвые часто навещали ее, но только не Тала. Эту тайну странная девочка никак не могла разгадать. «Симон Маруа явился мне со спокойной улыбкой на устах, — вспомнила она. — Я сразу поняла, что он поднимается к свету».

Речь шла о старшем сыне Жозефа Маруа, убитом эсэсовцами в лагере Бухенвальд. Фашисты нашили на его куртку розовый треугольник как знак принадлежности к гомосексуалистам. Официально он считался пропавшим без вести во время битвы за Дьепп[3]. Жозеф по-прежнему ничего не знал о трагической судьбе своего сына, равно как и об истинной его натуре.

«Бетти тоже передала мне весточку, когда Эдмон серьезно заболел в семинарии». С легким вздохом Киона закрыла глаза, чтобы вызвать в памяти миловидные черты покойной Элизабет Маруа, Бетти, скончавшейся при родах шесть лет назад. «Она тревожилась за своего сына и была права: Эд чуть не умер от лихорадки. Но он выздоровел и скоро получит сан священника».

Заухала сидевшая на соседней ветке сова. Киона почувствовала себя лучше: она любила ночных птиц.

«Завтра я отсюда уйду, — решила она. — Доберусь до бабушки Одины и моей тети Аранк. Они будут счастливы меня видеть».

Несмотря на эту радужную перспективу, Киона поморщилась, положив руку на живот. С предыдущей ночи она ощущала странные боли, которые постепенно усиливались. Ее конь подошел к ней. Она назвала его Фебусом, что означало на греческом языке «лучезарный» или «солнечный». Жослин помог ей подобрать это имя в один из безмятежных весенних дней.

— Его туловище цвета твоих волос, а грива почти белая, — сказал ее отец. — Поэтому я его выбрал. Я был уверен, что он тебе понравится.

Киона мечтательно улыбнулась. Если было что-то, в чем она не сомневалась, так это любовь ее отца. «Папа расстроится, если я больше не буду с ним жить, но делать нечего! Лора не имела права обращаться со мной так при всех. Зимой Мин с Тошаном переберутся в свой дом в Перибонке. Я буду жить с ними!»

Очередной спазм заставил ее согнуться пополам. Конь коснулся ее лба своими бархатными ноздрями.

— Не волнуйся, Фебус, у меня просто болит живот, наверное, оттого, что я почти ничего не ела.

Она не случайно пришла к сахароварне Маруа. Жозеф приглашал их всех сюда в конце зимы и хвастался, что здесь всегда найдется чем перекусить. И вправду, Киона отыскала размякшее печенье на дне железной банки и остатки кленового сиропа в маленькой бутылочке.

— Не беспокойся, — повторила она. — О! Нет, нет…

У нее закружилась голова, к горлу подкатила тошнота. Это было похоже на начало обморока, жар и холод смешивались со странным ощущением полета.

— Нет, нет, я не хочу! — застонала она. — Мне больше не нужны видения!

Они не беспокоили ее целых два года. Эрмин с Жослином решили, что их Киона наконец-то стала обычным ребенком, тогда как Тошан связывал это с окончанием войны и воцарившейся гармонией в семье.

— Вы же помните, впервые ее способности проявились в сентябре 1939 года, — заметил он.

Конечно, одной из причин была встреча с Жослином, ее настоящим отцом. Но помимо этого в биополе планеты витала страшная угроза, которую Киона ощущала всей душой, хотя и не понимала до конца. Постепенно, после рождения Констана, тревожные симптомы исчезли.

Сейчас, испугавшись возвращения своих необычных способностей, Киона дрожала всем телом. Ее веки отяжелели, и ей невольно пришлось закрыть глаза.

— Нет, нет… — повторяла она.

Но было слишком поздно. Странная девочка увидела поезд, мчащийся в лунной ночи сквозь бескрайние лесные массивы. Одновременно она ощутила, как что-то теплое стекает между ее бедер, пропитывая холщовые брюки.

— А, так вот это что! — воскликнула она. — Всего-то! Я не знала, что это так больно…

Такое уже было с Мари Маруа, когда ей исполнилось десять лет, незадолго до Рождества 1942 года, а совсем недавно, в мае, и с Лоранс. Киона, успокоившись, с досадным вздохом коснулась промокшей ткани. Она не сможет ехать дальше в таком состоянии. На нее снова навалилась та же дурнота, породив раздраженное рыдание. На этот раз она отчетливо увидела свою любимую Мин и Тошана в одном из купе поезда. Констан спал, лежа у них на коленях. «Они возвращаются», — сказала она себе.

Сидевшая в поезде Эрмин неожиданно вздрогнула. Мадлен вопросительно посмотрела на нее.

— Боже мой! — воскликнула молодая певица. — Я видела Киону! Я дремала, и она появилась передо мной. Тошан, Мадлен, она в опасности. Ее руки были в крови!

Роберваль, следующее утро, понедельник, 22 июля 1946 года

Эрмин покидала поезд, охваченная мучительным чувством тревоги. Она почти не спала, неотступно преследуемая образом Кионы с окровавленными руками. Ее видение также сильно огорчило ее мужа и Мадлен, поэтому последние часы поездки прошли в гнетущей атмосфере.

На перроне вокзала Роберваля не было видно знакомых лиц: Тошан не сообщил точное время своего приезда.

— Куда отправимся сначала? — спросила Эрмин, нервно оглядываясь по сторонам.

Этот поспешный приезд, вызванный трагедией, не доставлял ей никакой радости.

— Лучше всего поехать в больницу, — предложил Тошан. — Твоя мать наверняка там, заодно справишься о здоровье отца и Мирей. А оттуда двинемся в Валь-Жальбер, к детям.

— Без машины?

— Кто-нибудь нас отвезет, или позвоним Онезиму. Он за нами заедет. Не волнуйся, Мин, все будет хорошо.

Несмотря на это заверение, Тошан очень беспокоился о Кионе. Он так надеялся, что она утратила свой таинственный дар! Но раз его сводная сестра явилась Эрмин во сне, это значило одно: она нуждалась в помощи. Нахмурившись, он осматривал ближайшую улицу в поисках такси. В это мгновение Мадлен воскликнула:

— О! Посмотрите-ка, кто идет! Это же Эдмон Маруа, в сутане!

Индианка не ошиблась. К ним направлялся высокий худощавый молодой мужчина в длинных черных одеждах, с приятным лицом в обрамлении светлых вьющихся волос. Из всех детей Маруа он больше всего был похож на свою мать, красавицу Бетти.

— Эд, мой милый Эд! — воскликнула Эрмин. — Как я счастлива тебя видеть! Ты уже знаешь, что случилось с домом моих родителей?

— К сожалению, да, Мин, — ответил он мягким и чистым голосом. — Лора попросила меня встретить Тошана на вокзале. Я не знал, что ты тоже приедешь. Я был в больнице, навещал Мирей. Сейчас я работаю секретарем в духовной коллегии Нотр-Дама здесь, в Робервале. Идемте, я на машине. То есть мне ее одолжили.

Эдмон Маруа улыбался, кроткий и приветливый. Эрмин растроганно погладила его по щеке. Ей было десять лет, когда он родился, и она часто нянчилась с ним.

— Значит, ты не отказался от своего религиозного призвания?

— Зачем мне от него отказываться, Мин? — возразил он. — Я буду хорошим священником, я пообещал это своей умирающей матери, правда, только мысленно, но я уверен, что она услышала мою клятву В любом случае своему отцу я не нужен, он снова женился, и Андреа оказалась хорошей женой. Мари ее очень любит. Уверяю тебя, я принесу гораздо больше пользы в служении Богу. Я сожалею лишь об одном: что был слишком юным во время войны. Иначе пошел бы священником в наши войска.

— Поверь мне, жалеть не о чем, — отрезал Тошан. — Ты потерял двух братьев на этой страшной войне.

— Не будем больше об этом, — вмешалась Эрмин. — Эд, окажи мне, ты навещал моего отца? Я очень переживаю за него.

— Месье Жослин чувствует себя хорошо. Ожоги причиняют ему боль, но он хочет скорее встать на ноги. Бедняжка Мирей испытала настоящий шок. У нее скверная рана на лбу и волосы сгорели. Это очень ее беспокоит. И она винит себя в небрежности.

— Господи, какое несчастье! — воскликнула Мадлен. — Но нам следует благодарить Бога: никто не погиб в этом пожаре.

— Да, все остались живы. Так что не будем причитать, — подтвердил Тошан.

Не в силах унять нервную дрожь, Эрмин села в машину. Всю дорогу она хранила молчание, устремив взгляд в пустоту. Констан что-то щебетал, устроившись на коленях своего отца. Несколько минут спустя они уже входили в просторный вестибюль больницы Отель-Дьё. Там царило оживление, сопровождаемое непрерывным гулом приглушенных разговоров сестер с посетителями; в воздухе витал одуряющий запах антисептиков.

Мадлен решила подождать их на деревянной лакированной скамье в приемном отделении. Эдмон со всеми попрощался.

— Держись, Мин! — сказал он. — Мне пора возвращаться в коллегию. Если получится, я обязательно выберусь в Валь-Жальбер. Лора сказала, что ей может понадобиться помощь при разборе завалов после пожара и при обустройстве в Маленьком раю.

— Спасибо, Эдмон, — ответила молодая женщина. — Мы будем очень рады, если ты приедешь. У нас впереди нелегкие дни.

Она лучезарно, как любящая старшая сестра, улыбнулась ему. Но Тошан уже тащил ее в сторону лестницы.

— Пойдем скорее! — проворчал он. — Мне не терпится отправиться на поиски Кионы. Я не могу думать ни о чем другом.

Они обменялись удрученными взглядами. По прихоти судьбы эта девочка приходилась им обоим сводной сестрой. Не успели они войти в палату, как им навстречу бросилась Лора.

— Боже мой, какое счастье! Ты приехала, Эрмин! О, моя дорогая, если бы ты только знала! Я так перепугалась! Здравствуйте, Тошан, я вам так благодарна за то, что вы привезли мою дочь!

— На самом деле я ее не привозил, Лора. Она села в поезд без моего согласия. Ну да ладно, оставим это. У вас есть новости о Кионе?

Лора смутилась и виновато опустила голову. Эрмин не нашла в себе смелости упрекать свою мать, к тому же она только что увидела отца, лежащего в глубине палаты. Он помахал ей рукой.

— Мне так жаль! — тихо произнесла Лора. — Я была словно одержимая и сорвала злость на этой бедной девочке. Но не волнуйтесь, Киона вернулась в Валь-Жальбер, в Маленький рай. Мукки недавно звонил, чтобы успокоить меня. Она пряталась на сахароварне семейства Маруа.

— О! Слава Богу! — вздохнула Эрмин. — Ты сняла с моей души тяжкий груз, мама.

— Но она ранена! — не унимался Тошан.

— Нет, с чего вы взяли? — возразила его теща. — Мукки сказал бы мне об этом. Киона была голодна, и ничего больше.

Наконец супруги могли вздохнуть с облегчением. Эрмин бросилась к кровати Жослина. У него было перевязано плечо, на лбу красовалась повязка. Он показался ей постаревшим, осунувшимся.

— Папочка, как ты себя чувствуешь? — нежно спросила она.

— Гораздо лучше теперь, когда ты здесь, и особенно с тех пор, как я узнал, что с Кионой все в порядке. Прошу тебя, доченька, придумай что-нибудь, убери свою мать с моих глаз долой, я больше не могу ее видеть.

Он понизил голос, но все же говорил недостаточно тихо. Разъяренная, едва сдерживающая слезы Лора сложила руки перед грудью с нарочитым раскаянием.

— Жосс, сколько еще ты будешь на меня сердиться? — воскликнула она. — Бывают ситуации, когда сдают нервы и с языка срываются вещи, которых ты на самом деле не думаешь, потому что злишься на весь мир.

— Неужели? — рявкнул он. — Я и не знал, что двенадцатилетний ребенок — это весь мир! Я еще не оглох, Лора. Ты ни разу не упрекнула Луи, истинного виновника.

Монахиня, склонившаяся над стариком в другом конце прохода, многозначительно кашлянула и бросила взгляд в их сторону.

— Тише, папа! — произнесла Эрмин. — Здесь не лучшее место для выяснения отношений. Когда тебя выпишут?

— Завтра утром. Мое сердце пришло в норму, а ожоги поверхностные. Я в надежных руках. Возвращайтесь лучше в Валь-Жальбер вместе с Лорой.

— Хорошо. Я зайду к Мирей, и мы поедем успокаивать наших малышей.

— Малышей! Перестань называть их так, Мин! — прервал ее Тошан. — Мукки уже вполне способен позаботиться о своих сестрах. К тому же он очень смышленый.

Эрмин сделала вид, что не слышит: голова ее была заполнена множеством проблем, которые предстояло решить. Она только что заметила странный наряд своей матери. Обычно элегантная, сейчас Лора Шарден была одета в бежевое ситцевое платье, болтающееся на ее стройном теле, и туфли, которые явно были ей велики.

— Только не вздумай смеяться! — предупредила она свою дочь. — Эту одежду дала мне Иветта. Уверена, что она специально выбрала все самое некрасивое. А если бы ты видела комбинацию! Из пожелтевшего нейлона, настоящая катастрофа! Но у меня не было выбора. Все мои наряды сгорели, и драгоценности тоже!

Из ее груди вырвалось глухое рыдание. Потрясенная, Эрмин нежно обняла ее.

— Мы купим тебе новую одежду, мама. Папа и Мирей живы, дети тоже. Это самое главное.

Тошан, поздоровавшись с тестем, вышел в коридор.

— Я позвоню Онезиму и попрошу приехать за нами, — несколько сухо сказал он. — Передайте от меня привет Мирей.

Когда они остались одни, Лора подняла на Эрмин растерянный взгляд.

— Милая моя, что теперь с нами будет, со мной, твоим отцом и Луи? Никто этого не знает, но я разорена. Слышишь? Я нищая, у меня не осталось ни гроша!

В эту секунду ошеломленная Эрмин поняла, что их беды только начинаются.

Глава 3

Дождливые дни

Роберваль, Отель-Дьё, тот же день

— Я полностью разорена, Эрмин, — тихо повторила Лора.

Молодая женщина внимательно вгляделась в лицо матери, чтобы понять, насколько она искренна. Дрожащие губы, растерянный вид и бледность Лоры не оставили у дочери никаких сомнений.

— Как такое возможно, мама? — удивилась она.

— Во всем виновата излишняя осторожность, моя девочка, — объяснила Лора, взяв ее за руку. — Прошу тебя, не рассказывай пока никому. Твой отец еще ничего не знает, Мирей тоже. В ее состоянии это станет настоящим шоком. Я больше не смогу платить ей за работу, понимаешь! Я вернулась к исходной точке, в моем-то возрасте! Как в двадцать лет, когда я была бедной эмигранткой без гроша в кармане.

Не переставая причитать, Лора вела свою дочь к палате, где лежала их экономка.

— Это все из-за войны, Эрмин. Мне следовало довериться своему банкиру, но я этого не сделала. Нет, я испугалась, вообразила самое худшее: как немцы входят в Роберваль, опечатывают и отбирают наше имущество… К тому же я сделала неудачные вложения в Монреале по совету одного юриста.

— Мама, ты не могла потерять все. У тебя же есть завод в Монреале и этот просторный дом, который ты сдавала своему управляющему.

Мертвенно-бледная Лора подняла на Эрмин свои прозрачно-голубые глаза. Помолчав немного, она произнесла на одном дыхании:

— Я много лет обманывала вас всех. Я давно продала завод и дом, чтобы поддерживать наш образ жизни и тратить деньги, не считая. Ты же меня знаешь, я так любила ездить в Шикутими, где столько прекрасных магазинов, и покупать, покупать… Не забывай также, сколько я вложила в дом: современное центральное отопление, несколько ванных комнат и так далее.

Молодая певица не знала, что ответить. Теперь она чувствовала себя виноватой.

— Мы с Тошаном тоже дорого тебе обходились, — признала она. — Ты купила нам квартиру на улице Сент-Анн в Квебеке, финансировала мою поездку во Францию во время войны… Мне становится жаль, мама, когда я думаю обо всех этих роскошных платьях, которые ты постоянно дарила мне, как только я начала вести светскую жизнь.

Лора взмахнула рукой, словно хотела отмести слова своей дочери. Она кивнула в сторону двери, которую только что открыла медсестра.

— Не терзай себя, доченька. Иди лучше утешь нашу Мирей. Ведь скоро ей придется возвращаться в свой родной Тадуссак.

Эрмин удержала ее за локоть. Она никак не могла прийти в себя.

— Но у тебя же хоть что-то осталось в банке? — настаивала она.

— Нет! Только очень скромная сумма. Мое состояние или, точнее, то, что от него осталось, сгорело вместе с домом.

— Я тебе помогу, — решила молодая женщина. — Ни о чем не беспокойся!

— Ты что же, примешь предложение сниматься в Голливуде? — оживившись, спросила Лора.

— Мне не остается ничего другого. Честно говоря, я твердо решила отказаться, поскольку это помешает мне провести зиму в Перибонке. Но сейчас не может быть и речи о том, чтобы отклонить такой выгодный контракт.

— Спасибо, милая моя, спасибо!

У ее матери на глазах выступили слезы. Лора глубоко вздохнула, прежде чем войти в палату, и более уверенным шагом направилась к кровати Мирей. Эрмин последовала за ней.

— О! Моя малышка Мимин! — воскликнула экономка. — Как хорошо, что ты решила меня навестить! Боже милосердный, что теперь с нами будет!

Мирей была почти неузнаваема с перевязанной головой и красным лицом, покрытым мазью. Ее веки опухли, а губы были странного лилового цвета.

— Какое несчастье, Господи, какое несчастье! — причитала она. — Я только и делаю, что плачу. Столько красивых вещей мадам превратились в пепел!

Потрясенная отчаянием этой женщины, которую она любила, как родную бабушку, Эрмин погладила ее по руке.

— Ты жива, моя дорогая Мирей, и это главное. Мой отец тоже. Мы должны повторять себе это: никто не погиб. Наша семья переедет в Маленький рай, и постепенно все образуется.

— Не знаю, когда я теперь встану на ноги, — вздохнула экономка. — А ведь я так не люблю бездействовать! И пластинки моей любимой Ла Болдюк[4], они все сгорели…

Стоявшая с другой стороны кровати Лора хранила молчание с задумчивым лицом. Некоторое время она слушала причитания пожилой женщины, затем резко их оборвала.

— У тебя как раз будет время отдохнуть, Мирей. В любом случае тебе придется нас покинуть. Лучше сказать тебе это прямо сейчас: у меня больше нет для тебя работы. Ты сможешь вернуться в Тадуссак уже через неделю.

— Мама! — возмутилась Эрмин. — Ну нельзя же так!

Однако дело было сделано. Экономка попыталась подняться, но не смогла, губы ее задрожали от подступающих рыданий.

— Как это — вернуться в Тадуссак? Мадам! О чем вы? У меня там уже никого не осталось! Вы моя семья, и детей я люблю всем сердцем, как родных. Они все выросли на моих глазах!

— Мне нечем тебе платить, моя бедная Мирей, — сухо заметила Лора.

В палате находились еще три пациентки. Вокруг них хлопотала сестра. Она бросила неодобрительный взгляд на эту женщину, которая говорила так громко и непреклонно.

— Мирей, — тихо сказала Эрмин, — у мамы сдали нервы, лучше мне вывести ее на свежий воздух. Ты останешься с нами, я тебе обещаю. Мы уладим некоторые проблемы позже, когда воцарится спокойствие. Сейчас не лучшее время и место для перечисления всех наших невзгод и планов. Главное, отдыхай и выздоравливай.

— Спасибо, моя Мимин, — дрожащим голосом пробормотала экономка. — Ты такая нежная, добрая!

Эрмин ласково ей улыбнулась, затем торопливо вытолкала свою мать в коридор. Она с трудом сдерживала негодование, пока они были рядом с палатой. Но, оказавшись на лестнице, молодая женщина буквально взорвалась:

— Почему ты так безжалостна, мама? Ты осмеливаешься мучить Мирей на моих глазах, хотя она и без того страдает и физически, и морально. До сих пор я щадила тебя из сострадания, чтобы не огорчать еще больше, считая, что тебе и так досталось. Ты не имеешь права так себя вести. Бог мой! Тебе мало того, что ты выгнала Киону из Валь-Жальбера? Папа только что мне признался, что не может тебя больше выносить!

— Я обязана была предупредить Мирей! И не смешивай все в одну кучу — она, по сути, всего лишь прислуга. Что касается Кионы, согласна, я была неправа, но она твердила без остановки, что ей очень жаль. Разве это не похоже на признание? Если бы ты, Эрмин, присутствовала при этом кошмаре, ты бы меня поняла. Ты не знаешь всего. Я должна тебе объяснить, что произошло.

Эрмин жестом попросила ее замолчать и сбежала вниз по ступенькам. Ей не терпелось оказаться на улице, ощутить на своей коже тепло солнечных лучей, свежего ветра с гор, того самого, что поднимал на озере Сен-Жан тысячи маленьких серебристых волн. Она испытала облегчение, увидев Тошана и Онезима, стоящих возле шикарного черного автомобиля Шарденов. В нескольких метрах от мужчин Мадлен прогуливала Констана, держа его за руку.

— Милая, — сказала Лора, — может быть, купим мне приличное платье? Это займет не более десяти минут. Мне также нужна обувь и белье.

— Это подождет до завтра, мама, — отрезала ее дочь. — Мне хочется быть рядом с детьми и Кионой. Нам предстоит много работы по хозяйству. Незачем надевать новую одежду.

Стиснув зубы, гордая Лора молча кивнула. Отныне она зависела от своей дочери и зятя, и эта перспектива ее совсем не радовала. «Я больше никогда не стану нищенкой, — твердо решила она, пребывая вне себя от гнева и боли. — Я всем им докажу, что просто так не сдамся. Пусть на это понадобится время, но им не сделать из меня обычную тетку!»

Полная решимости, она села на заднее сиденье машины. Мадлен заняла место рядом с ней.

— Поцелуй бабушку, Констан, у нее большое горе, — шепнула она ребенку.

Эрмин устроилась на переднем сиденье, между Тошаном и водителем.

— Здравствуйте, мадам Шарден! — прогремел Онезим Лапуант, усаживаясь за руль. — Добрый день, дамы!

Здоровяк с рыжей шевелюрой продемонстрировал свое уважение к Лоре, поздоровавшись с ней первой. На душе у нее потеплело.

— Здравствуйте, мой славный Онезим! — ответила она. — Я не смогла вас поблагодарить за помощь в ночь пожара, поэтому сделаю это сейчас. Нам повезло, что вы с Иветтой наши соседи. Без нее мне пришлось бы ехать в больницу в ночной сорочке.

— Мы должны помогать друг другу, когда в дверь стучится беда, — торжественным тоном изрек он, сдержавшись в последний момент, чтобы не выругаться по привычке, поскольку знал, что Лоре Шарден это не нравится.

После этого короткого диалога путь до Валь-Жальбера прошел в тишине. Эрмин не могла вымолвить ни слова. Ее сердце болело от печали, ожесточения и дурных предчувствий.

Теперь я не могу отступить, — думала она. — Мама нуждается в моей помощи. Я должна сняться в этом фильме. Но это означает, что я всю зиму пробуду в Калифорнии, вдали от детей и Тошана, а ведь только этой ночью я заверила его, что мы проведем эти месяцы вместе, в нашем доме. Он не поймет, почему я опять оставляю нашу семью. И даже если он захочет, то все равно не сможет поехать со мной».

Ей хотелось плакать от охватившего ее отчаяния. Огонь уничтожил не только прекрасный дом ее родителей, но и привычный уклад их жизни. «Я была так спокойна за Мукки и близняшек, когда уезжала, оставляя их здесь! Они чувствовали себя дома, защищенными и одновременно свободными. Какая же я глупая! Я никогда не задавала себе вопросов о безграничной щедрости мамы. Она тратила свое состояние на нас, на мой комфорт, на мое душевное равновесие, а я только что лишила ее маленького удовольствия, покупки нового платья и белья… У меня действительно не осталось выбора. Я сообщу о своем решении Тошану как можно быстрее и уже в ноябре буду в Голливуде. Господи, это же две разные вселенные! После войны киноиндустрия развивается невероятными темпами. У театров нет таких денежных средств, как у киностудий, а ведь я и так неплохо зарабатываю».

Эрмин попыталась представить себя в этом новом для нее мире, в Калифорнии, где солнце светит круглый год и где никогда не бывает канадских морозов. Это ей казалось таким же невозможным, как и то, что ее выбрали на роль в фильме. Она родилась здесь, в Лак-Сен-Жане. Ее первые шаги были сделаны по снежному ковру, и перспектива теплой зимы совершенно сбивала ее с толку.

«В предварительном контракте, который мне прислали, речь идет об интенсивном обучении танцам, главным образом чечетке. Мадлен поедет со мной, иначе я буду чувствовать себя слишком несчастной. И я не хочу расставаться с Констаном. Он еще такой маленький!»

Раздавшийся звук клаксона вернул ее на землю. Они прибыли в Валь-Жальбер: машина уже проезжала мимо монастырской школы.

— Боже, какой кошмар! — простонала Лора. — Я не возвращалась сюда с той ужасной ночи. Смотрите, обычно отсюда был виден наш дом, его красивая зеленая крыша, наш сад, крытая терраса… О нет! Как это жестоко, Эрмин! Ты видела эти почерневшие стены, груды обломков?

— Послушайте, Онезим, — заметил Тошан, — нужно было сначала отвезти нас в Маленький рай.

— Я не знал! Надо было сказать, — проворчал он. — Все молчали в машине, никто меня не предупредил. Сейчас развернусь.

Лора рыдала, спрятав лицо в ладонях. Преисполненная сострадания, Мадлен погладила ее по плечу.

— Бедная моя мамочка! — воскликнула Эрмин. — Прошу тебя, не плачь. Ты жива, дети с папой тоже. Я прекрасно понимаю, как тяжело потерять все свое имущество, но, по сути, это просто материальные убытки, не более.

— Мин права, — добавил Тошан. — Если бы кто-нибудь погиб той ночью, было бы отчего впасть в отчаяние. Не забывайте, Лора, что миллионы людей были уничтожены в концлагерях, а скольких еще разорили, ограбили, отправили в изгнание! Недостойно с вашей стороны так убиваться. Вы отстроитесь заново и забудете об этой трагедии, обставляя и украшая новый дом.

— Хорошего-то мало, — заявил Онезим Лапуант, — поскольку мадам Лора не сможет здесь ничего построить. Говорят, поселок скоро закроют. Поставят сторожа, чтобы перекрыть вход любопытным. Мне, возможно, тоже придется отсюда переезжать либо селиться возле региональной дороги, в малом Валь-Жальбере, как говорит месье мэр.

— Вы в этом уверены? — удивилась Эрмин.

Лора прервала начинающийся разговор криком ярости. Слова зятя возмутили ее до глубины души. Уязвленная, вконец упавшая духом, она не выдержала.

— Я так больше не могу! Не могу! Я только это и слышу со вчерашнего утра. Это невыносимо! Благодарите Бога, мадам Шарден, ваши муж и сын живы. Все не так трагично, мадам Шарден, у вас ведь остались сбережения, и все в том же духе! Я знаю, дорогой мой зять, что при пожаре никто не погиб, и за это я благодарила Бога, стоя на коленях, одна, в больничной часовне. Но я считаю, что имею право оплакивать утрату дорогих моему сердцу вещей, воспоминаний, альбомов с фотографиями, мое и коллекции пластинок, всех наших книг и пары украшений, не имеющих особой ценности, которые я тем не менее бережно хранила, потому что это все, что осталось от моей фламандской бабушки. Добавлю также, месье нравоучитель, что ваши дети выросли в этом доме, что я заботилась об их воспитании, пока вы во Франции играли в героя или любовника… вам виднее! Посмотрела бы я на вас, если бы ваша деревянная постройка в глубине ваших проклятых лесов сгорела, и, прибыв туда, вы обнаружили бы лишь груду пепла. Я рассчитывала жить в своем прекрасном доме еще долго, вместе с Жоссом и Луи, а также, довольно часто, с вашими детьми. Поэтому я разрешаю себе поплакать, погоревать, посетовать, и это вовсе не значит, что зверства нацистов перестали меня ужасать. Всю войну я отправляла посылки в Красный Крест и молилась, чтобы мир вернулся на нашу землю!

Лора замолчала, переводя дух, восхитительная в своем гневе. Тошан обернулся, чтобы взглянуть ей в лицо.

— Простите, — просто сказал он. — Признаю, я был несколько резок.

Онезим остановил машину в шестидесяти метрах от Маленького рая, скромного дома своей младшей сестры Шарлотты. На крыльце тут же появился Мукки. Подросток сбежал по трем деревянным ступенькам с широкой улыбкой на лице. Эрмин, едва выйдя из машины, бросилась к нему.

— Мама! Мама, ты приехала! — обрадовался он.

Лоранс и Мари-Нутта выскочили следом и побежали навстречу своей матери, быстро догнав Мукки.

— Родные мои, как я рада вас видеть! — тихо произнесла она, обнимая всех троих.

Старший сын был выше ее на несколько сантиметров. Она ощутила странную грусть.

— Ты уже совсем взрослый, — заметила она, растерянно разглядывая его. — И такой решительный, серьезный!

— Чересчур серьезный, — заявила своенравная Мари-Нутта. — Мукки постоянно нами командует. И требует беспрекословного подчинения.

— Зато он очень вкусно готовит, — уточнила Лоранс, глаза которой блестели от сдерживаемых слез.

Эрмин поняла, что терзает ее дочь. К двенадцати с половиной годам Лоранс создала немалую коллекцию рисунков, эскизов, набросков и акварелей. Теперь все было уничтожено.

— Надеюсь, мы скоро поедем жить на берег Перибонки, — продолжила Мари-Нутта, протягивая руки навстречу отцу. — Там нам будет лучше.

Тошан прижал ее к себе. Он с трудом скрывал волнение.

— Посмотрим! — ответил он. — Главное, что мы все в сборе. Подойди-ка, Мукки! Скоро мы сможем помериться с тобой силой: у тебя такие мускулы!

Как и его жена, метис наслаждался радостью этой встречи. Он любил своих детей всем сердцем, и они отвечали ему взаимностью, несмотря на то что он не всегда присутствовал в их жизни.

— Я сварил кофе, — сообщил Мукки. — А Мари-Нутта испекла черничный пирог. В кладовке стояли бутылки с сиропом.

К ним медленно подошла бледная как смерть Лора. Она с удрученным видом посмотрела на дом, где ей предстояло поселиться.

— А где Луи? — внезапно встревожилась она. — Разве он не хочет меня поцеловать?

— Он все время сидит с Кионой, бабушка, — ответила Лоранс. — Она не встает с постели. Они играют в карты. Давай я схожу за ним.

— Не нужно, милая, — вздохнула Лора. — Я напугала этих несчастных детей. Но у меня был нервный срыв, я не могла себя контролировать. Я бы с удовольствием выпила кофе.

— Я тоже, — хором сказали Эрмин и Тошан, что вызвало у них улыбку.

— Идемте, месье Онезим, — приветливо позвала Мадлен.

Их сосед стоял в стороне, прислонившись спиной к машине.

— Нет, ноги моей не будет в этом доме! Я не могу ходить там, где побывал этот фриц! — сварливо крикнул он.

— Этот, как вы выразились, фриц — почти ваш зять, дружище, — насмешливо заметил Тошан.

— Да пусть моя сестра хоть сотню раз выйдет за него замуж, он никогда не будет моим зятем, слово Онезима! Частью семьи ему не стать! Я поклялся здоровьем своих детей, что никогда не переступлю порог этого дома. А у вас, похоже, короткая память. Вы что, забыли, что натворили эти фрицы во время войны?

— Не нужно сваливать все в одну кучу, Онезим, — с укором сказала Эрмин. — Людвиг не сделал ничего плохого. Он попал в плен в самом начале войны, когда ему было всего двадцать лет. Его отправили в лагерь. Вам придется взглянуть на него другими глазами. У них с Шарлоттой есть очаровательная маленькая девочка, и второй ребенок на подходе.

Рыжеволосый здоровяк презрительно сплюнул, затем махнул рукой в знак прощания.

— Кофе я могу и дома попить. Либо здесь, на улице.

На мгновение воцарилась тишина. Реакция этого человека, простого и добропорядочного квебекского гражданина, отражала позицию миллионов других людей по всей земле. Долгая кровопролитная война закончилась, но планета была в трауре, и в 1946 году в прессе активно рассказывали о чудовищных злодеяниях нацистов, приводивших в ужас весь мир. Фашистские лагеря смерти, атомные бомбы, сброшенные на Японию, — ненависть к бывшему врагу только росла.

— Шарлотта опозорила имя Лапуантов! Больше я ничего не скажу: здесь дети, — добавил он, кивнув в сторону Мукки и сестер, слушавших его с невозмутимым видом.

— Сейчас я принесу вам чашечку кофе, Онезим, — сказала Лора. — Я предпочитаю не высказывать своего мнения по этому вопросу.

Это подразумевало, что она разделяет его точку зрения, и данный факт ни для кого не был секретом. После этого патриотического отступления Эрмин смогла наконец усесться на прохладной кухне. В смысле чистоты та оставляла желать лучшего, однако пирог с черникой, стоявший посередине стола, выглядел аппетитно. Аромат кофе витал в воздухе. Молодая женщина с удовольствием наблюдала за своими детьми, чувствуя, как в ее душе воцаряется покой. После рождения Констана она иногда называла их старшими, что вызывало у них смех. Подняв свою чашку, она вдруг отчетливо увидела Киону с печальным лицом. Однако девочка находилась в комнате на втором этаже.

«А как же я? — жалобно спросила она. — Ты что, забыла про меня, Мин?»

— О нет, Киона, я думаю о тебе!

Тошан, Мадлен и Мукки с удивлением посмотрели на нее. Мари-Нутта заговорщицки подмигнула Лоранс.

— Киона наверху, мама, — сказал Мукки.

— Ах да! Господи, о чем я только думаю! Я как раз упрекала себя за то, что не поднялась к ней, чтобы поздороваться. И произнесла это вслух. Просто не понимаю, как я могла сесть за стол, вместо того чтобы сразу пойти к ней.

Ее путаные объяснения никого не обманули. Лора подняла глаза кверху и пробурчала:

— Насколько я поняла, кое-кто снова обрел свои пресловутые способности. Только этого нам не хватало!

Но Эрмин пропустила ее слова мимо ушей. Она была уже на середине пути. На лестничной площадке ей встретился Луи.

— Я спускаюсь, чтобы поздороваться с мамой, — важно произнес мальчик. — Киона хочет побыть с тобой наедине.

— Здравствуй, Луи! Очень мило с твоей стороны!

Она поцеловала своего брата. Луи Шарден совсем не вырос, несмотря на свои двенадцать лет, которые Лора пышно отметила в июне. Подросток даже имел возможность полюбоваться фейерверком, запущенным с фабричной площадки. Это был миловидный ребенок с тонкими чертами лица и очень светлыми глазами. Темно-русые волосы, тонкие и прямые, прикрывали шею.

— Держись, все образуется, — ласково шепнула ему на ухо Эрмин.

С этими словами она вошла в комнату, дверь в которую осталась приоткрытой. Киона бросила на нее обеспокоенный взгляд, затем невесело улыбнулась.

— Мин, ты меня еще любишь?

— Разумеется, девочка моя!

— Ты тоже думаешь, что это я подожгла дом своего отца?

— Киона, моя мать обвинила тебя в состоянии ужаса и безумия, она себя не контролировала! Мы с Тошаном знаем, что ты ни в чем не виновата. Папа тоже в этом не сомневается.

— Если бы я только могла предвидеть пожар! — жалобно всхлипнула девочка. — Но я ничего не увидела, Мин, ничего, а сейчас это снова вернулось.

Эрмин села на край кровати и сжала в своих руках ладошки Кионы.

— Увы, думаю, ты права, поскольку я видела тебя несколько минут назад на кухне, в то время как ты была здесь. Почему? Возможно, это связано с избытком эмоций. Ты убежала, бедная моя, среди ночи, опасаясь гнева моей матери.

Девочка растерянно опустила голову. Коротко вздохнув, она наконец призналась в том, что ее беспокоило:

— Это случилось вчера вечером, когда я была на сахароварне Маруа. Из меня потекла кровь, Мин… У меня очень болел живот, и сначала я испугалась. Потом я поняла, что у меня началась менструация, как у Лоранс в мае.

— И скоро настанет очередь Мари-Нутты, — заверила ее Эрмин, наконец осознав смысл своего видения. — Я на пару секунд увидела тебя в поезде. Твои руки были в крови, и я ужасно испугалась. А все, оказывается, так просто! Бедная моя, и ты была одна, когда это началось. У тебя еще болит живот? Тебе дали все необходимое? У Лоранс были новые тканевые прокладки, я ей покупала.

— Все сгорело, Мин! Я рассказала об этом Лоранс. Она сходила к Иветте и принесла все, что надо.

Взволнованная, Эрмин привлекла к себе Киону и погладила ее по волосам.

— Ты становишься взрослой, — тихо сказала она. — Это преображение нашего тела превращает нас в женщин, в будущих мам. Но это вовсе не болезнь. Поэтому быстренько вставай и пойдем за стол вместе с нами. Тошан будет счастлив увидеть, что с тобой все в порядке! Мы оба опасались худшего.

— Лучше я останусь здесь и отдохну, — схитрила Киона.

— Думаю, ты просто не хочешь попадаться на глаза моей матери, — догадалась Эрмин.

Кто-то тихонько постучал в дверь.

— Это Мадлен!

— Входи! — крикнула успокоившаяся Киона.

Няня с улыбкой подошла к кровати. Она вполголоса объяснила, что Лоранс все ей рассказала.

— Ты правильно сделала, что уединилась, — одобрила Мадлен. — Раньше это практиковалось в индейских племенах. Девушки ожидали окончания своих проблемных дней в одиночестве, в специально построенном для этих целей вигваме. Я принесла тебе книгу от месье Лафлера. Ты помнишь его?

— О да, я никогда его не забуду! — воодушевилась Киона. — Он помог Мин вытащить нас из этого ужасного места, из пансиона!

— Я встретила его вчера вечером в поезде, — пояснила индианка. — И он передал мне эту книгу для вас всех. Внутри очень красивые рисунки. Смотри!

Киона осторожно взяла в руки томик и прочла вслух:

— «Маленький принц». Антуан де Сент-Экзюпери. Думаешь, этот светловолосый мальчик на обложке и есть Маленький принц?

— Да, это он. Я прочла повесть, пока ехала в поезде, и плакала от радости и грусти. Это нечто восхитительное, Киона.

— Спасибо, Мадлен! Я тоже напишу Овиду Лафлеру письмо с благодарностью.

— Тоже? — удивилась Эрмин.

— Лоранс написала ему в прошлом месяце, чтобы поблагодарить: он прислал нам почтовую открытку из Парижа. Она отправила письмо на его адрес в Сент-Эдвиже.

Молодую женщину охватило странное чувство. Лафлер был прекрасным другом. Она испытывала легкое сожаление оттого, что не смогла поговорить с ним в поезде, как Мадлен, которой даже пришлось спрятать книгу, чтобы не раздражать Тошана.

— Ну что же, милая, наслаждайся чтением, — сказала она, поднимаясь. — Тошан может к тебе зайти?

— Конечно, только не говорите ему, что со мной, — попросила девочка. — Я немного стесняюсь.

— Не волнуйся, Киона, — успокоила ее Эрмин.

— Я не могу не волноваться! Мне страшно, я не хочу этих видений, недомоганий, не хочу испытывать это странное состояние, когда душа выходит из моего тела. Меня нужно вылечить, Мин!

— Возможно, твои способности проявились снова на фоне менструации, — заметила Мадлен. — Мы сходим к бабушке Одине. Она много знает, разбирается в растениях и амулетах. Не бойся, все будет хорошо.

Женщины вышли из комнаты, сочувственно и ободряюще улыбнувшись ей. Оставшись одна, Киона почтительно коснулась пальцем обложки книги. Она тут же увидела, как небольшой самолет рухнул в синее море. За штурвалом сидел мужчина в очках. Девочка поняла, что он погиб, и это ее очень расстроило и заставило подумать о своем отце Жослине.

— Нет, нет… — застонала она. — Нет!

Голова ее закружилась, сердце сильно забилось. Янтарные глаза закрылись против ее воли, и некоторое время спустя перед ней появился Жослин, лежащий на больничной койке. Он спал, положив руку на грудь.

«Папа, возвращайся скорее! — подумала она. — Я так счастлива, что ты жив!» Через три секунды девочка заморгала и увидела знакомую обстановку комнаты.

— Мне никогда с этим не справиться, — сказала она себе. — Это моя судьба.

И она погрузилась в чтение, открыв «Маленького принца».

Валь-Жальбер, тот же день, четыре часа спустя

В сопровождении Мукки, Жозефа Маруа, Эрмин и Тошана Лора направлялась к почерневшим развалинам своего дома. Время было послеобеденное. Ветер пригнал с озера плотное покрывало облаков темно-серого цвета.

— Смотрите, все еще дымится, — заметил Маруа.

— Неудивительно, — ответил Тошан. — Огонь такой силы быстро не гаснет. Послушайте, Лора, вы действительно собираетесь рыться в этой груде пепла? Вы ничего здесь не найдете, уверяю вас.

— Я верю в чудеса, мой дорогой зять. Может, какие-то украшения уцелели?

— Маловероятно, мама, — мягко сказала Эрмин. — Ты только почувствуешь себя еще более несчастной. Ты хоть предупредила свою страховую компанию?

— Бриллианты, самые твердые и дорогие камни, горят при температуре выше пятисот градусов, — сказал Тошан. — Ваши драгоценности тоже были застрахованы?

— О чем вы говорите? — недоуменно спросила Лора. — В этом году я не стала заключать договор со страховой компанией, о чем сейчас, конечно, жалею. Цена мне показалась слишком высокой. И я не думала, что может случиться такая катастрофа.

— Когда владеешь немалым состоянием, не стоит пренебрегать подобными вещами, — поучительным тоном сказал Жозеф Маруа. — Всегда есть риск остаться без гроша.

Лора пожала плечами. Ее не покидало ощущение, что она погружается в пучину, которая вот-вот целиком поглотит ее. Поэтому она промолчала, опасаясь, что не сможет сдержать рыданий.

Мукки первым проник туда, где еще два дня назад был коридор. Для этого ему пришлось перелезть через груду обломков.

— Будь осторожен! — крикнула ему Эрмин. — О, мама, ну зачем копаться в этих руинах? На что ты надеешься? К тому же Мукки может пораниться.

— Я хочу понять, что здесь на самом деле произошло, — ответила ее мать изнеможденным голосом. — Когда Киона поднялась к нам, чтобы предупредить о пожаре, твой отец не спал. Спустившись, он увидел, как пламя пожирает первый этаж. Но как это могло произойти? Почему?

— А вы, Лора, почему не проснулись? — удивленно спросил Тошан.

— Я принимаю снотворное, — призналась она. — Я пристрастилась к нему во время войны, так как по ночам у меня случались приступы паники. Доктор из Роберваля выписал мне таблетки, и Мирей их тоже иногда принимала.

— Какая глупость! — возмутилась Эрмин. — Никогда бы не подумала, что Мирей пьет таблетки. Настой ромашки гораздо полезнее для здоровья. Мукки подвергал себя опасности, пытаясь тебя разбудить, он рассказал мне.

— Одно не вызывает сомнений, — продолжила Лора, не обращая внимания на упреки своей дочери, — когда Жосс спустился вниз, все уже горело. Он не знал, что делать. Телефон не работал Главным было спасение детей. И он вывел их через дверь кухонной подсобки. Огонь распространялся со скоростью торнадо!

Жозеф Маруа промолчал, хотя у него имелись подозрения на этот счет Тошан был более категоричен.

— Так не бывает! Луи вам солгал. Наверняка он где-то разжег огонь.

— Луи? — вскричала Лора. — Мой сын не идиот!

— Смотрите-ка, у нас гости! — проворчал Жозеф. — Кто бы это мог быть?

Эрмин обернулась, чтобы посмотреть, о ком идет речь. Узнав Овида Лафлера, она залилась краской. Он был одет в бежевый льняной костюм и соломенную шляпу с черной лентой. В знак приветствия он поднял руку. Тошан узнал его так же быстро, как его супруга, внезапный румянец которой не ускользнул от его внимания.

— Не может быть, — процедил он сквозь зубы.

— Месье Лафлер! — воскликнула Лора. — Что вы здесь делаете?

— Здравствуйте, мадам Шарден, добрый день всем! — ответил Овид с вежливой улыбкой. — Я ехал в том же поезде, что и ваша дочь. Так я узнал о вашей беде и приехал предложить вам свою помощь, если понадобится. Пожары, к сожалению, являются настоящим бичом наших мест… особенно летом. Столько домов сгорело и в Робервале, и в Монреале, и в Квебеке! Пожарные, как правило, не успевают приехать вовремя либо не могут справиться с огнем.

— Наша ситуация тому доказательство, месье, — отрезала Лора. — Говоря начистоту, ваш визит несколько несвоевремен. Мой супруг лежит в больнице, равно как и моя служанка. Я очень удручена и предпочитаю оставаться в тесном семейном кругу. В который входите и вы, Жозеф: вам известно, что мы считаем вас родным.

Во время этого монолога Тошан не сводил с учителя мрачного взгляда. Как человек, привыкший оценивать людей по достоинству, он отдавал себе отчет в том, что Овид не лишен обаяния, образован и умен. Это было понятно по его хорошо поставленной речи и блеску насыщенно-зеленых глаз.

— Очень любезно с вашей стороны посетить нас, Овид, — произнесла Эрмин, решив отказаться от обращения «месье». — Зная о вашей готовности всем помогать, я ничуть не удивлена вашим поступком. Увы, мы испытали огромное потрясение. Но мама права: мы сами, без вмешательства извне, справимся с этой трагедией.

Овид пристально смотрел на нее. Наконец он увидел ее, после нескольких тоскливых лет разлуки.

«Она все так же красива! Я не верю в Бога, но, если он все же существует, я благодарен ему за то, что он создал эту женщину и позволил мне целовать ее и ласкать это божественное тело!»

Тошан внимательно наблюдал за происходящим. Овид Лафлер без всякого стеснения разглядывал его жену. Эрмин, со своей стороны, явно чувствовала себя не в своей тарелке. «Ей придется кое-что мне объяснить, как только этот тип уберется отсюда, — подумал Тошан, ощущая приступ ревности. — И она при мне называет его по имени!»

В иных обстоятельствах эта деталь его не задела бы. Эрмин была очень приветлива с местными людьми, которых хорошо знала.

— Мне очень жаль, мадам Шарден, что побеспокоил вас, — наконец произнес Овид. — Меня привез сюда на машине друг: он ждет возле Маленького рая. По крайней мере, я получил удовольствие от общения с Лоранс и Мари-Нуттой. Они выбежали из дома, чтобы поздороваться со мной. Я хотел бы также увидеться с Кионой. Ну что ж, как говорят в наших краях, до скорого!

— До свидания, месье Лафлер, — вздохнула Лора, остерегаясь говорить о Кионе.

— До скорого! — повторила Эрмин, с трудом скрывавшая волнение.

Учитель не успел отойти далеко, как вдруг появился Мукки, весь перепачканный сажей. Он сделал несколько шагов, согнулся пополам, и его вырвало. Тошан бросился к нему.

— Что с тобой, Мукки?

Мальчик выпрямился, испуганно посмотрел на отца, затем перевел взгляд на бабушку.

— В подвале лежит обгоревшее тело, — медленно произнес он. — Там темно, и я чуть не наступил на него…

Он пошатнулся, ощутив новый приступ тошноты. Эрмин едва сдержала крик ужаса, а Лора вцепилась в руку Жозефа Маруа.

— Черт побери! — прогрохотал тот. — Что за вздор ты несешь? Тело?! Чье тело?

— Да, Мукки, скорее всего, тебе показалось, — подхватила Лора. — У нас не было гостей в тот вечер. Да у нас их сто лет уже не было! Откуда взяться обгоревшему телу в нашем подвале?

— Я схожу и проверю, — сказал Тошан. — Жозеф, вы со мной?

— Разумеется!

Эрмин хотела только одного: успокоить своего ребенка. Мукки сел на землю под кустом роз.

— Как ты, бедный мой? — обеспокоенно спросила она. — Тебе нужно взбодриться, выпить прохладной воды. Я схожу за ней к Маруа.

— Нет, мама, останься, мне уже лучше. Знаешь, мне кажется, это женщина — тело очень похоже на женское. Это ужасное зрелище, уверяю тебя!

Овид Лафлер счел нужным поддержать Эрмин, положив руку ей на плечо. Она поспешно высвободилась.

— Прошу вас, — пробормотала она, — возвращайтесь к своему другу, не задерживайтесь!

— Хорошо, я уйду, — так же тихо ответил он. — Но мы еще увидимся.

Учитель неторопливо ушел, насвистывая мелодию «Голубки», любимой песни Эрмин, которую она исполняла для него одного семь лет назад, в гостиной роскошного дома Шарденов.

— Скатертью дорога! — вполголоса жестко бросила Лора. — Я не нуждаюсь ни в жалости людей, ни в их нездоровом любопытстве. Боже мой! Чем дальше, тем хуже. Мукки, ты действительно видел тело? И это была женщина? Что это означает?

— Может, это она подожгла дом, бабушка? — предположил он. — Нужно вызвать полицию. Папа ведь говорил, что огонь не мог так быстро распространиться сам по себе.

— Маловероятно, — согласно вздохнула Лора. — И даже если это так, она бы успела убежать. Но я хочу знать, кто виноват в случившемся. Возможно, Луи с Кионой солгали: они впустили в подвал постороннюю женщину, и именно для нее Луи решил приготовить ужин. Мирей со мной согласна, он никогда такого раньше не делал. Готовить еду после полуночи!

— Мы еще раз его расспросим, — заверила ее Эрмин. — Теперь ситуация осложнилась. Возможно, имел место поджог и есть один погибший или погибшая!

Тошан и Жозеф Маруа выбрались из развалин. Лица у них были мрачные.

— Мукки не ошибся, — сообщил метис. — Мы нашли тело. Это женщина.

— Мы не стали ничего трогать, — добавил их сосед. — Но я уже говорил вашему зятю, Лора, что сомнений нет. Тело не настолько обгорело. Я видел ботинки, они почти целые.

— Да, я думаю, эта несчастная задохнулась от дыма, — предположил Тошан. — А потом на нее обрушились горящие балки.

— Несчастная! — возмутилась Лора. — Сумасшедшая! Больная, пироманка[5]! Мукки открыл мне глаза. Этот пожар — вовсе не случайность, а чей-то злой умысел. Жозеф, прошу вас, попросите мэра срочно позвонить в полицейский участок в Робервале. А мне нужно кое-что сделать прямо сейчас. Я отстегаю Луи до крови, если потребуется, но он скажет мне всю правду!

Тошан на секунду замешкался. Ему хотелось пойти вместе с Маруа, чтобы еще раз, в кругу мужчин, обсудить эту неожиданную находку, но ревность взяла верх. Он пошел следом за Эрмин, не поддержав ее ни словом, ни жестом. Мукки с Лорой шли впереди. Оправившись от волнения, мальчик вполголоса пытался образумить свою бабушку.

— Если ты напугаешь Луи, он не осмелится рассказать тебе правду, — говорил он.

— Не вмешивайся. Я знаю своего сына: он подчинится, если на него хорошенько надавить.

Растроганная добротой своего старшего сына, Эрмин бросила на Тошана многозначительный взгляд. По застывшему лицу мужа она поняла, что тот в ярости.

— Что с тобой? — мягко спросила она. — Полагаю, это не связано со страшной находкой в подвале…

— Какая проницательность! — язвительно ответил он. — Зачем спрашивать, если ты и так знаешь ответ? Я видел твою реакцию на появление Овида Лафлера, этого жалкого учителишки. Твои щеки горели, у тебя был виноватый вид. Тебе лучше признаться прямо сейчас, что этот мужчина обхаживал тебя во время моего отсутствия, а может, даже хуже!

— Это хороший друг, ничего больше. Я тебе уже тысячу раз повторяла, что он помогал мне, когда Киона пропала. Без него наша любимая сестренка была бы мертва или изнасилована. Мы многим обязаны Овиду, и не будем больше об этом. А если у меня виноватый вид, то только из-за тебя, Тошан, потому что ты постоянно шпионишь за мной, как только я оказываюсь рядом с другим представителем мужского пола.

Лора, услышав обрывки их разговора, резко обернулась.

— Тошан, дорогой мой зять, вы зря теряете время! Эрмин с нетерпением ждала вас все эти годы и даже пересекла на самолете Атлантический океан, чтобы скорее увидеть вас. Да забудьте вы об этом месье Лафлере! Вы зря тревожитесь. Правда, Мукки? Ты же видел, как страдала твоя мать, когда война разлучила ее с твоим отцом.

— Конечно! Пап, неужели ты ревнуешь ее к этому славному Овиду? Не надо, он хороший. Уже много лет он борется за права монтанье и обучает их детей в резервациях. А мама тебя обожает, не сомневайся в этом!

В темных глазах Мукки было столько веры в любовь, соединяющую его родителей, что Тошан пожалел о своем поведении, при этом не одобряя действий Лоры, вмешивающей их сына в подобные разбирательства.

— Позже ты меня поймешь, Мукки, — сказал он вместо извинения. — Мужчина легко поддается ревности, когда владеет сокровищем.

Чувствуя себя очень неловко, Эрмин погрузилась в созерцание пейзажа. Она предала Тошана, бросившись в объятия Овида, — это было бесспорно. Но ради счастья семьи ей следовало изображать невинность и возмущение, и это давалось ей тяжело. «Господи, если бы я могла вернуться назад! — думала она. — Если бы я на самом деле не сделала ничего плохого! Что подумал бы Мукки о своей матери, если бы узнал правду? Он так меня уважает, а я этого не заслуживаю!»

Она могла упрекать себя в былой слабости сколько угодно, одно было ясно: признание недопустимо. Это осознание разбередило рану, которая и без того не хотела заживать. «А ведь он сам мне изменил! — вспомнила Эрмин. — Мне пришлось смириться с тем, что у него была короткая связь с другой. Почему мужчины имеют право быть неверными, тогда как мы, женщины, обязаны хранить верность любой ценой?!»

В эту секунду Тошан взял ее за руку. Удерживая ее так, он подождал, пока Мукки и Лора отойдут подальше.

— Мин, любимая, поклянись мне, что этот мужчина не дотрагивался до тебя!

— Но, послушай, это просто абсурд какой-то! — возмутилась она, не в силах унять нервную дрожь. — Овид Лафлер мог касаться меня случайно во время нашей поездки, например, помогая мне подняться на лошадь. И он не раз пожимал мне руку.

— О! Ты же знаешь, я не об этом!

— Знаю! Но я устала твердить тебе одно и то же! Твоя ревность, Тошан, превращается в болезнь! Скоро мне придется отказаться от моей карьеры, чтобы не общаться с другими мужчинами. Но прежде, чем мы до этого дойдем, я намереваюсь сняться в Голливуде. Учитывая обстоятельства, я не могу поступить иначе. Я рассчитывала поговорить с тобой об этом вечером, когда мы останемся вдвоем, но вот, уже все сказано! Лучше расставить все точки прямо сейчас.

Ее супруг сделал нетерпеливый жест.

— Нет, нет и нет! Я возражаю. Мы договорились, что проведем зиму вместе, в нашем доме на берегу Перибонки. Если ты решилась на это, чтобы помочь своим родителям, это плохая идея. Я уверен, что Лора быстро встанет на ноги. А ты должна держать свое слово.

— Но я тебе ничего не обещала!

— Нет, обещала, и ради этого я вынес все эти скучные дни в Квебеке, повторяя себе, что скоро мы снова будем жить на свежем воздухе, с нашими детьми.

Голубые глаза Эрмин наполнились слезами.

— Эти скучные дни! А я-то думала, что мы оба были счастливы. Я больше не буду навязывать тебе такую пытку. К тому же сейчас не время ссориться. Напоминаю тебе, что в нашем доме сгорела какая-то женщина и вся наша семья тоже могла погибнуть. Наши дети, Тошан! Мы должны благодарить Бога, что остались живы, а не ссориться, как подростки. Только живые могут позволить себе такую роскошь — цепляться к мелочам, чудом избежав настоящей беды.

Ее аргумент возымел действие. Метис покачал головой.

— Возможно, ты и права. Ладно, пойду догоню Маруа. Мы подождем полицию Роберваля возле мэрии.

Успокоенная, Эрмин потянулась к нему за поцелуем. Но он отстранился и с холодным лицом повернул назад. Она решила не настаивать и ускорила шаг, чтобы догнать мать и Мукки.

«Я не могу на него за это сердиться, — сказала она себе. — Он подозревает меня, и у него есть на то причины. Я напишу Овиду и попрошу его быть более сдержанным, не искать со мной встреч. Он должен меня поддержать».

Лора все поняла по ее лицу. Она ласково взяла ее за руку и притянула к себе.

— Не падай духом, милая.

— Это тебе, мама, не помешает присутствие духа!

— Ба, я и не такое видела! Меня так просто не сломать.

Мукки первым перешагнул порог Маленького рая. Наверняка он хотел скорее поговорить с сестрами. Лора воспользовалась этим, чтобы добавить:

— Не знаю, как далеко ты зашла с этим месье Лафлером, но ты можешь рассчитывать на меня: я сделаю все, чтобы успокоить Тошана. Не поддавайся смятению и, ради Бога, не делай такое виноватое лицо в присутствии Овида. Ведь ты актриса, играешь на сцене комедии и трагедии. Неудивительно, что твой муж встревожился. Ты обязана сохранить свой брак, Эрмин. У вас четверо детей, которые должны расти в семье, где царят мир и спокойствие.

— Спасибо за советы, мама! Но давай сменим тему.

— Хорошо, — согласилась Лора, бледная, несмотря на жару. — Я хочу, чтобы ты побыла со мной, пока я буду расспрашивать Луи. Я боюсь потерять самообладание и напугать его. Я вне себя от горя, Эрмин, и если, как предполагает Жозеф, твой брат как то причастен к этой катастрофе, я опасаюсь худшего. Я на самом теле могу его избить, отхлестать тем, что попадется мне под руку. Иногда я бываю такой жестокой! А я и без того дров наломала, обвинив Киону.

— Да, я рада, что ты это признаешь. Я вообще не очень понимаю, почему ты ей все это высказала. Ведь ты вроде привязалась к ней в последние годы.

Лора устремила взгляд своих прозрачных глаз к верхушкам кленов, качавшимся под легким ветерком. В голосе ее звучала грусть, когда она тихо призналась:

— К сожалению, все меняется. Чего ты хочешь, моя дорогая, мне так часто кажется, что Жослин любит Киону больше, чем Луи! Он просто обожает ее, а я страдаю. Ни дня не проходит, чтобы он не похвалил ее исключительный ум и школьные успехи. Киона прекрасно объясняется на английском, Киона читает книги для взрослых, Киона лучшая наездница… Список бесконечен. А еще он без устали восхищается ее красотой и улыбкой. Я не раз говорила Жоссу, что он сделает ее тщеславной, но он только пожимает плечами.

— Мама, в Кионе нет ни капли тщеславия. Она ничуть не изменилась с момента нашей первой встречи.

— Это так, но мне кажется, что Луи чувствует себя нелюбимым. Отец отчитывает его за каждый пустяк. Эрмин, милая моя, помоги мне.

Молодая женщина уловила в голосе матери некое смятение, которое ее заинтриговало.

— Конечно, не бойся, я буду рядом с тобой, — ласково сказала она. — Как все-таки это странно! Твой роскошный дом сгорел, унеся жизнь какой-то незнакомой женщины, а мы болтаем о всякой ерунде.

— Не такая уж это и ерунда, — возразила ее мать. — И, наверное, это просто реакция на шок: отвлечься на более мелкие проблемы, чтобы на время забыть об ужасной реальности. В этом так называемом раю мы, лишенные всего необходимого, будем напоминать сельди в бочки. Наше будущее мне видится довольно мрачным.

Эрмин ласково обняла Лору за плечи.

— При первой же возможности, мамочка, я отвезу тебя в Роберваль и мы купим новую одежду. Это тебя немного утешит. Я закуплю продуктов, а тебе мы подберем скромный гардероб.

— Да, я почувствую себя гораздо лучше, когда сниму с себя это тряпье Иветты Лапуант. У ее туфель слишком высокий каблук, а платье пропахло дешевыми духами.

Эрмин сочувственно улыбнулась. Каково было ее матери, всегда такой элегантной, ходить в этой одежде!

Наконец они вошли в дом, где Шарлотта долгое время прятала Людвига, молодого немецкого солдата, ставшего ее великой любовью. Картина, которую они там увидели, могла разжалобить кого угодно: Мукки, Мари-Нутта, Лоранс и Киона стояли вокруг рыдающего Луи. Дети были полны решимости защитить его от материнского гнева. Мадлен, должно быть, находилась на втором этаже с маленьким Констаном.

— Все будет хорошо, правда, мама?! — воскликнула Эрмин. — Мукки, ты рассказал им…

— Да, только что. Луи начал плакать. Бабушка, не ругай его, он хотел как лучше. Рассказывай, Луи, не бойся.

— Я увидел эту женщину около конюшни после ужина. Она была такая старая, плохо одетая! — начал мальчик.

Близняшки обеспокоенно переглянулись. Их вселенная рухнула, поскольку они привыкли жить в комфорте, вдали от всех забот, под крылышком Лоры. Когда Мукки рассказал им о своей находке, они в ужасе перекрестились.

Лора опустилась на табурет. Скрестив руки на коленях, она казалась очень спокойной, но каждый из присутствующих знал, на что она способна.

— Эта женщина спросила меня, может ли она переночевать у нас, но так, чтобы никого не беспокоить, — продолжил Луи, не осмеливаясь взглянуть на мать. — Она мне также сказала, что завтра ей предстоит дальняя дорога. Я ответил, что предупрежу папу и тебя.

— Это было очень благоразумно, — произнесла Лора.

— Но она попросила меня этого не делать. А мне было так жаль ее! Я вспомнил о том, чему нас учили в школе, о христианском милосердии. В итоге я открыл ей дверь в подвал.

— У нее была сумка или чемодан? — спросила Эрмин.

— Большая кожаная сумка! — ответил ребенок. — Похоже, очень тяжелая. Я даже предложил помочь ее донести, но она отказалась.

Эрмин с нежностью взглянула на своего младшего брата. Он выглядел как невиновный на скамье подсудимых, и по его лицу было видно, как он переживает.

— Ничто не доказывает, что эта женщина подожгла дом, — сказала она, чтобы его успокоить.

— Пока нет, — сухо согласилась Лора. — Полиция разберется в этом лучше нас. Продолжай, Луи!

— Женщина устроилась в углу, там, где лежат старые одеяла. Она улыбнулась мне и поблагодарила. «Теперь я наконец смогу выспаться! Она повторила это несколько раз. Я спросил ее, не хочет ли она есть или пить. Я испытывал гордость, помогая ей.

— Дай-ка я сама продолжу, — оборвала его мать. — Ты был горд, что у тебя появилась своя тайна, ты считал себя героем. Должно быть, ты запланировал поздно вечером приготовить ей что-нибудь горячее. А мы с твоим отцом чувствовали себя спокойно, доверяя нашему любимому мальчику. Роковая ошибка! Месье Луи впустил в дом волка, волка, который решил зажарить нас всех заживо — меня, папу, Мукки, близняшек, Киону, Мирей и тебя тоже, маленький идиот!

Лора повысила голос. Испуганный Луи зарыдал еще громче, открыв рот.

— Бабушка, прошу тебя, не кричи, — вмешалась Лоранс, не переносившая ругани и шума.

— Как ты думаешь, Луи, сколько лет было этой женщине? — спросила Эрмин. — В самом деле, мама, если это древняя старушка, зачем ей было поджигать дом?

— Я не знаю, может быть, это произошло случайно, — ответила Лора. — Пьяниц в этих краях хватает. Эта милая старушка могла опустошить бутылку спиртного, потом закурить и бросить спичку куда угодно!

— Давай не будем делать скоропалительных выводов и дождемся мнения полиции, — предложила Эрмин. — Луи, ответь мне на один вопрос. Ты решил приготовить еду для этой женщины?

— Да, я хотел пожарить ей яичницу на сале.

— Это доброе намерение, — заметил Мукки.

— Ими вымощена дорога в ад! — желчным тоном заявила Лора. — Мы всё потеряли по твоей вине, дуралей. Если бы ты только предупредил нас с отцом, ничего бы не случилось! Как ты мог впустить эту женщину в наш подвал? Как и зачем, Господи, зачем? А ты, ясновидящая? Ты что, не могла предвидеть этой трагедии, принести пользу хотя бы раз?

Лора дрожащим пальцем указала на Киону, которая молча смотрела на нее.

— Разумеется, в тот вечер у тебя не было никаких способностей, никакого дара. А может, ты была его сообщницей и все знала?

— Нет, Лора, Луи мне ничего не сказал. О! Мне так жаль, мне очень жаль!

— Перестань это повторять!

— Мне очень жаль, потому что я бы так хотела предотвратить этот пожар! — добавила девочка. — Я не виновата в том, что у меня не было ни видений, ни предчувствий.

— Она не сделала ничего плохого, мама! — в отчаянии крикнул Луи. — Она не знала про эту старушку. А я очень переживаю, потому что эта женщина не умерла бы, если бы я кому-нибудь о ней рассказал. Получается, она умерла из-за меня!

После этого душераздирающего крика ребенок заплакал навзрыд, задыхаясь, дрожа всем телом.

— Давайте не будем больше кричать и злиться, это ничего не даст, — сказала Лоранс. — Лучше нам всем дружно помолиться. Бабушка, эта бедная женщина умерла! А мы все живы и находимся в безопасности.

Эрмин внимательно посмотрела на свою дочь. Лоранс находилась в том особом возрасте, который предшествует отрочеству: уже не ребенок, но еще и не девушка. Тем не менее в ее миловидных чертах уже угадывалась преданная, щедрая и страстная натура. «Моя любимая доченька! — подумала она. — Ты такая красивая и так стремишься к гармонии!»

Ни для кого не было секретом, что близняшки унаследовали светлые глаза Лоры, ее бледную кожу скандинавских народов и ее темно-русые волосы, которые она теперь осветляла. Но Эрмин видела у них свой рисунок губ и изгиб бровей. «Только у Констана мои светлые волосы», — говорила она себе.

По лестнице спустилась Мадлен. Со второго этажа она слышала основную часть разговора и, не задавая лишних вопросов, произнесла:

— Лоранс права, нужно помолиться. Мы не знаем, кто эта женщина, виновата она или нет, но так будет правильнее.

С течением лет, проведенных в семье Шарденов — Дельбо, кормилица приобрела определенный авторитет и внушала всем уважение своим образцовым поведением и безграничной преданностью. Все замолчали и принялись молиться, опустив головы, беззвучно шевеля губами.

«Господи, защити всех, кого я люблю, и прости мне мои прегрешения, — думала Эрмин. — Ты послал нам новое испытание, возможно, это значит, что нам было дано больше, чем мы заслуживали».

«Господи, соверши чудо, — молилась Лора. — Пусть все это окажется кошмарным сном, чтобы, проснувшись, я обрела свой дом, а главное, мои деньги! О Боже мой, я всего лишь грешница, я знаю, но разве следовало меня так наказывать, посылая мне злого ангела? Ангела, сгоревшего вместе с домом? Господь всемогущий, сотвори чудо, верни мне все, что я потеряла».

Мари-Нутта уже два раза прочла «Отче наш» и один раз «Хвала тебе, Мария» в быстром темпе, немного жульничая по отношению к той религии, которую ей навязали. Ее юная мятежная душа стремилась к другим обычаям, и она затянула про себя песнь, каждое слово которой приводило ее в восторг.

«Великий Маниту, бог моих предков монтанье, помоги мне стать серьезнее и послушнее. Сделай так, чтобы мои родители скорее отправились на берег Перибонки, чтобы я могла жить в лесу, рядом со своей индейской семьей. Мне не терпится услышать истории моей тети Аранк и бабушки Одины, погулять под высокими лесными деревьями, чтобы никто меня не контролировал».

Мукки молился от всего сердца, еще потрясенный мрачной находкой в подвале. Это была его первая встреча со смертью, и образ незнакомки с почерневшим телом неотступно преследовал его. «Господи, все мы смертны, но дай мне долгих лет жизни, прошу тебя. Я не хочу умирать!»

Луи, в свою очередь, обращался к Деве Марии. Он смиренно просил спасти его от материнского гнева, поскольку, несмотря на временное затишье благодаря вмешательству Лоранс и Мадлен, он еще опасался порки или, что еще хуже, отправки в пансион раньше начала учебного года.

Киона была единственной, кто не молился. После пожара она чувствовала себя уязвимой. Лора несправедливо ее обвинила, отец лежал в больнице, а из нее лилась кровь, что сопровождалось болью.

«Я не хочу жить в Маленьком раю. Я попрошу Мин отвезти меня на берег Перибонки, где жила моя мать. Тала-волчица, красивая, гордая Тала!»

Янтарные глаза девочки сверкали. Она никогда не жаловалась, но ей очень не хватало матери. Жослин был любящим, внимательным, ласковым. Он был хорошим отцом, но не мог заменить Талу. «Если бы Мин согласилась навсегда взять меня к себе! — принялась мечтать она. — О да, я бы так хотела жить с Мин и Тошаном!»

Лоранс, просившая Господа Иисуса Христа и Пресвятую Богородицу поддержать ее семью, взяла Киону за руку, мягко и одновременно решительно.

— Все будет хорошо, — пробормотала она. — Я оплакивала свои сгоревшие рисунки и картины, но больше не стану. Мы должны быть мужественными.

Они улыбнулись друг другу. Лора кашлянула, Эрмин вздохнула. Молитвы были окончены.

— Что ж, пора приниматься за работу, — сказала Мадлен. — Нас девять человек, нам нужно как-то разместиться. Мукки, мне понадобятся твои мускулы. Нужно выбить матрасы и поднять наверх походные кровати. А вы, девочки, приготовьте полдник и ужин.

— С удовольствием! — воскликнула Лоранс.

— Я осмотрю комнаты, — предложила Лора. — Предупреждаю, я не собираюсь спать там, где Шарлотта и этот солдат…

— Мама, прошу тебя, замолчи, — резко оборвала ее Эрмин. — Война закончилась, и уже не важно, кто здесь спал. Мы и так занимаем этот дом без согласия его владелицы. Иначе нам пришлось бы ночевать в отеле. Да, не смотри на меня так удивленно. Маленький рай по-прежнему принадлежит Шарлотте, насколько я знаю!

— Возможно, но я оплатила большую часть работ, — возразила ее мать. — Я купила этот стол, эту современную плиту и ткань на шторы!

— Но это вовсе не дает тебе всех прав на дом! Киона, милая, я вижу, ты чем-то обеспокоена. О чем ты думаешь?

— О погибшей женщине, — ответила необычная девочка. — Я думала, она придет ко мне, но нет…

— О Господи! — вздохнула Лора. — Какой кошмар! У меня мурашки бегут по телу. Впрочем, если эта проклятая пироманка тебя не навестила, значит, она горит в аду.

Мадлен перекрестилась, ужаснувшись этим словам. Несмотря на статус старшего брата, явно стало не по себе и Мукки.

— Не слушайте бабушку, — сказала Эрмин, которой тоже это не понравилось. — Вперед, все за работу!

* * *

Два часа спустя кухню наполнил аппетитный аромат горячей выпечки. Мари-Нутта испекла пирог с патокой. Иветта Лапуант накануне принесла им все необходимое: яйца, муку, патоку, изюм и сахар. Это был один из любимых десертов Эрмин, и она поблагодарила свою дочь, поцеловав ее в лоб.

Лора вернулась в привычное расположение духа, найдя на втором этаже настоящий клад. Шарлотта, сбежавшая из дома три года назад, оставила здесь почти весь свой гардероб. В шкафу из сосновых досок обнаружились шелковые чулки, бюстгальтеры и атласные трусики, кружевные комбинации, платья, юбки, блузки, свитера…

— Настоящий Клондайк! — воскликнула повеселевшая Лора. — Некоторые вещи мне великоваты, но я их ушью. Тебе не придется тратиться на мой гардероб, доченька!

Эрмин, помогавшая ей рассматривать туалеты, с улыбкой кивнула. Она испытала волнение, ощутив мимолетный аромат своей дорогой Лолотты.

— Мне так хочется скорее ее увидеть, — сказала она. — Мама, мы недолго будем тебя стеснять. Тошан рвется в свой дом на берегу Перибонки, а я не хочу пропустить роды Шарлотты Я рассчитывала привезти ей пеленки и вещи Констана. Увы! Все сгорело.

— Я знаю, — пробормотала Лора.

Дети устроили веселую возню на чердаке под надзором Мадлен, которая решила обустроить это неиспользуемое помещение. Луи старался больше всех, стремясь загладить свою вину.

Когда вернулся Тошан, его встретили с энтузиазмом.

— Папа, я испекла пирог! — доложила Мари-Нутта. — Чай горячий, а ужин скоро будет готов.

— Мы постелили тебе и маме в бывшей комнате Шарлотты, — уточнила Лоранс. — А мы с Кионой и Нуттой ляжем в комнате напротив.

— А я наколол дров и освободил чердак от хлама, — сказал Мукки. — Мы будем там спать с Луи. Так у Мадлен будет своя комната. А еще я соорудил кроватку для Констана.

— Ну что ж, вы все молодцы, — похвалил их отец, пристально глядя на Эрмин. — Я проголодался.

— Полиция приезжала? — спросила Лора.

— Да, они забрали тело и попытаются его идентифицировать. Но это действительно был поджог. Один из полицейских обнаружил бидон с бензином среди мусора в подвале.

Тошан раскурил сигарету и сел за стол. Он добавил серьезным тоном:

— Мне очень жаль, Лора. Теперь нам остается выяснить, кто ненавидел вас до такой степени.

Атмосфера снова стала тяжелой. Смех и разговоры затихли, словно развеянные новостью. Киона незаметно вышла на улицу через дверь кухонной подсобки. Она прошла по заросшему травой саду и прислонилась к стволу яблони. Там она закрыла глаза, дрожа от возбуждения.

«Я хочу знать, кто эта женщина! — попросила она. — Мама, помоги мне! Почему я не могу видеть то, что хочу? Почему?»

Ответом ей были только дыхание ветра и шум водопада.

Глава 4

Воскрешение

Валь-Жальбер, два дня спустя, среда, 24 июля 1946 года

Жослин покачивался в старом плетеном кресле-качалке, которое Шарлотта взяла у своего брата, когда переселилась в Маленький рай. Эрмин заботливо положила на сиденье мягкие полушки, чтобы создать отцу наиболее комфортные условия.

— Катастрофа! — воскликнул он в третий раз. — Моя бедная Лора, почему ты не посоветовалась со мной по поводу своих вложений на бирже? Женщины в этом ничего не понимают. Ты считала себя умнее всех, и в результате мы оказались в нищете!

— Замолчи, Жосс! — холодно рявкнула Лора. — Ты никогда ничего не смыслил в финансах. Легко критиковать, сидя у меня на шее!

— Я не собирался этого делать, — возразил он. — И не вздумай спорить. Когда мы снова встретились, почти накануне твоей свадьбы с этим Хансом Цале, я тебе сразу сказал, насколько меня беспокоит эта ситуация.

Эрмин накрывала на стол с помощью Мари-Нутты. Молодая женщина бросила раздраженный взгляд на своих родителей.

— Не могли бы вы отложить свои ссоры на вечер, когда останетесь одни в своей спальне? — сказала она. — Детям необязательно все это слышать.

— Где ты тут видишь ребенка? — сердито спросила Лора. — Твоей дочери исполнится тринадцать на следующее Рождество, в этом возрасте в некоторых странах уже работают. Я сама в Бельгии вышивала салфетки с утра до вечера, чтобы как-то помочь своей семье. Мари, наши разговоры тебя беспокоят?

— Нет, бабушка. Но я хочу, чтобы ты называла меня Нуттой, а не Мари. Такое ощущение, что ты нарочно так делаешь!

— Господи, какая бесцеремонность! — вздохнула Лора. — И этот дерзкий взгляд! Эрмин, твоя дочь плохо кончит, я тебя предупреждаю.

— В этом я согласен с бабушкой, — добавил Жослин, глядя на внучку. — Ты должна ее уважать, маленькая озорница. И, откровенно говоря, нам уже надоело это слушать. Мари — прекрасное имя, тебе следует гордиться тем, что ты носишь имя Пресвятой Девы. Да, в наше время дети не говорили со взрослыми таким дерзким тоном. Ну-ка, беги на улицу!

Непокорная Мари-Нутта не заставила себя упрашивать. Она бесшумно выскользнула из дома и присоединилась к своей сестре, поставившей маленький столик в тени большой яблони. Лоранс была настолько поглощена рисованием, что не замечала ничего вокруг.

— Что ты рисуешь? — спросила ее сестра.

— О! Ты здесь? Я тебе потом расскажу. Я кое-что придумала.

— Похоже на монастырскую школу…

— Да, я нарисовала ее по старой фотографии, которую дал мне месье мэр.

— Но ты могла бы пойти туда и сделать эскиз на месте! У тебя здорово получаются карандашные наброски!

— Мне бы недоставало монахинь на переднем плане, — мягко ответила Лоранс. — Если ты пообещаешь хранить тайну, я расскажу тебе о своей идее.

Мари-Нутта уселась на траву, обхватив руками колени.

— Слушаю тебя, Нади!

— О, прекрати! Никто меня так не называет.

— Однако это имя дала тебе бабушка Тала, и, отвергая его, ты предаешь ее память. К тому же она не ошиблась, поскольку Нади означает «благоразумная». Ты самая благоразумная девочка на земле.

— Конечно же нет! Но это не важно. Ну так вот, я хочу сделать маме незабываемый подарок на Рождество. Это будут несколько акварелей, изображающих сцены из прежней жизни Валь-Жальбера. Она так любит свой поселок-призрак! Я начну с монастырской школы, где она была воспитанницей сестер Нотр-Дам-дю-Бон-Консей, затем нарисую церковь, целлюлозно-бумажную фабрику, магазин, а затем, возможно, несколько портретов.

— Думаю, мама будет в восторге. Как тебе не страшно браться за такую долгую работу? Не забывай, что с началом учебного года мы вернемся в пансион.

— Это облегчит мне задачу: не нужно будет прятаться. Киона тоже должна мне помочь.

— Киона? Каким образом?

Лоранс загадочно улыбнулась. Покусывая кончик карандаша, она ответила:

— К ней вернулись ее способности. Я подумала, что, если она может видеть будущее, возможно, ей откроется и прошлое Валь-Жальбера.

— Ты в своем уме, Лоранс? Киона не станет твоей машиной времени! Помнишь эту книгу? Она мне так понравилась[6]!

— Да, нам ее давал почитать во время войны Овид Лафлер. Но речь не об этом. Если бы Киона могла увидеть поселок во времена маминого детства, это было бы здорово. Тсс…

Эрмин только что махнула им рукой с порога дома. Близняшки со смехом помахали ей в ответ.

— Обед скоро будет готов!

— Мы сейчас придем, — пообещала Лоранс.

Эрмин немного задержалась, любуясь своими дочерями. Они менялись медленно, но неотвратимо. Под цветастыми ситцевыми платьями виднелись маленькие острые грудки, а волосы стали чуть более темными и не такими волнистыми, как раньше.

— Так странно видеть, как взрослеют дети, — заметила она, возвращаясь в комнату.

— Не жалуйся! — насмешливо ответила Лора. — У многих матерей нет такого шанса. Я имею в виду тех, кто потерял ребенка еще в младенчестве.

— Спасибо, дорогая мамочка! — возмутилась Эрмин. — Я как раз принадлежу к этой категории. Или ты уже забыла о Викторе?

Она говорила о своем сыне, который родился осенью 1939 года и прожил всего три недели. Эта рана осталась в ее сердце навсегда.

— О Господи, прости меня! — спохватилась Лора.

— С деньгами ты уже была невыносима, а разорившись, и вовсе превратилась в мегеру, — проворчал Жослин. — Надо же было велеть бедняжке Мирей собирать вещи! Она проплакала весь вчерашний день.

— Ну и что? Она же своего добилась! Теперь нам придется кормить лишний рот! И не говори мне, Жосс, что мы можем позволить себе экономку, особенно в таком скромном жилище. Я сама вполне справилась бы с хозяйством. Но нет, вам понадобилось оставлять Мирей, которой давно пора на заслуженный отдых.

Нервничая, Эрмин чуть не уронила в раковину фарфоровую тарелку, которую ополаскивала водой. С тех пор как домой вернулись ее отец и экономка, жить тут стало невозможно.

— Мама, прошу тебя, не будь такой жестокой, — взмолилась она. — Я надеялась, что твое настроение улучшится после наших покупок в Робервале. Теперь у вас есть все необходимое, в кладовке полно продуктов. Через три дня мне придется уехать обратно в Квебек. Я буду чувствовать себя спокойнее, зная, что вы с папой больше не ссоритесь. Скоро здесь станет свободнее. Тошан с детьми двинутся в путь накануне моего отъезда. Киона тоже уедет, а также Мадлен с Констаном. Согласна, сейчас нам здесь тесно, но это временно и…

Услышав чьи-то всхлипывания, она замолчала. В соседней гостиной, которую Шарлотта никогда не использовала, лежала больная Мирей. Эрмин с Тошаном обустроили комнату для экономки на скорую руку, но получилось довольно уютно.

— Я уверена, что Мирей тебя услышала, мама, — вздохнула она. — Пойду успокою ее. Присмотри за рагу.

— Рагу! — с недовольной гримасой повторила Лора.

— Да, рагу! — ухмыльнулся Жослин. — Можешь попрощаться с черной икрой, которую ты заказывала в России, и с английским печеньем. Это тебе в наказание. Не нужно было продавать дом в Монреале, не посоветовавшись со мной.

Эрмин оставила их и кинулась к постели Мирей, которая была еще очень слаба. С чувством глубокой нежности она склонилась над ней.

— Не расстраивайся, — ласково сказала она пожилой женщине, — мама на самом деле так не думает!

— Боже милосердный, как же я несчастна, — простонала Мирей. — Мадам все правильно говорит. Я для вас обуза, лишний рот… Но я не хочу уезжать отсюда, Мимин, я буду чувствовать себя потерянной без мадам. Скажи ей, что у меня есть сбережения и я с удовольствием ей их отдам.

— Об этом не может быть и речи, Мирей! Ты поправишься и начнешь помогать маме по хозяйству. Она будет очень рада тебе, когда наступит зима.

— Конечно! Я еще в состоянии сварить суп, напечь пирогов и оладий. И я могу гладить и штопать белье.

Экономке было семьдесят два года. Обычно бодрая, приветливая и энергичная, она словно сразу постарела на несколько лет. Ее голова была по-прежнему перевязана, а лицо осунулось от печали. Эрмин погладила ее по руке.

— Скажи, Мимин, что мне делать, если мои волосы не отрастут? Мне нравилась моя «серебряная каска»! Помнишь, это Луи прозвал так мою стрижку. Бедный маленький сорванец, он не хотел такой беды. Есть какие-нибудь новости о женщине из подвала?

— Полиция продолжает расследование. Нам сообщат, как только появится какой-нибудь след или когда будет опознано тело. Ты проголодалась?

Всхлипнув. Мирей кивнула. Ее щеки были мокрыми от слез.

— Если рагу мало, я обойдусь миской бульона и куском хлеба, — пробормотала она.

— Не говори глупостей. Ты получишь свою порцию, как и все. Я приготовила нечто вроде индейского супа по рецепту Мадлен. Чечевица, картошка, сало, курица и много лука.

— Пахнет очень вкусно. Твоя Мадлен такая славная. Сегодня утром она привела ко мне Констана. Настоящий ангелочек, весь розовый, светленький и такой же милый, как ты!

Эрмин молча улыбнулась. На душе у нее было тяжело. Тошан почти не разговаривал с ней с момента их перепалки по поводу Овида Лафлера. Он даже избегал к ней прикасаться, когда они ложились спать. Со своей стороны, она не делала попыток примирения, так как у нее начались критические дни.

— Я сейчас вернусь, Мирей. На улице какой-то шум. Наверное, Мукки с Тошаном пришли обедать. Они чинили перегородку в конюшне.

Пройдя на кухню, она с удивлением увидела начальника полиции Роберваля в сопровождении полицейского в форме.

— Здравствуйте, господа, — немного смущенно поздоровалась она.

В следующую секунду в дом вошел ее муж, в клетчатой рубашке, весь озаренный солнечным светом. Он снял свою соломенную шляпу и закурил. Выглядел он взволнованным.

— Господа, — сказал Жослин, — садитесь, прошу вас. Вы хотите нам что-то сообщить?

— Совершенно верно, месье Шарден, — кивнув, ответил полицейский. — Я позволил себе сначала рассказать все месье Дельбо, поскольку это касается его.

— Каким образом это его касается? — встревожилась Лора.

— Дело в том, что речь идет об Амели Трамбле. Одна соседка узнала ее обувь, почти не пострадавшую в огне. К тому же эта женщина утверждает, что мадам Трамбле покинула свой дом три дня назад и больше не появлялась. Исследование зубов погибшей подтвердило наши подозрения: дантист Роберваля очень хорошо помнил эту пациентку. Мы часто обращаемся к нему за помощью при опознании тел. Поскольку у нас имеется дело о нападении Амели Трамбле на месье Дельбо шесть лет назад, все сошлось. Но тогда он не стал подавать заявления.

— Амели Трамбле! — повторила Эрмин. — Господи, я прекрасно ее помню! Врачи, приехавшие в тот вечер, признали, что она находилась в состоянии аффекта, вызванного смертью ее сына, Поля Трамбле.

— Эта ненормальная чуть не убила Тошана и могла ранить тебя, дочка, — мрачно произнес Жослин. — Значит, это она нас разорила.

Лора побледнела. Она оперлась на спинку стула, приоткрыв рот.

— Амели, мать Поля Трамбле, этого ничтожного типа, который похитил моего малыша Луи, — возмутилась она. — Как же мстительна эта особа! Господи, надо было сгноить ее в тюрьме!

Эрмин с недоумением заметила, что руки ее матери дрожат. Подобная впечатлительность была для той нехарактерна.

— Черт возьми! — не сдержался Жослин. — Зачем она это сделала? Мы же все могли сгореть! Тем более что ты регулярно высылала ей деньги, Лора. Поначалу я даже упрекал тебя в этом. Я считал, что эта женщина очень опасна. Я до сих пор помню, как сна направила револьвер на Тошана и Эрмин в конце ее выступления.

Для молодой певицы эта сцена тоже не утратила своей ужасающей четкости. «Помню, я была на седьмом небе от счастья. Я доставила радость своей публике, по большей части состоящей из пациентов больницы, и мне аплодировали. Потом я заметила в толпе Киону, хотя ее не должно было там быть. Она, а точнее ее образ переместился в пространстве, чтобы предупредить меня. Я испугалась, и Тошан поднялся ко мне на эстраду. Почти тут же появилась эта женщина, крича ужасные вещи о моем муже, называя его убийцей… Если бы не доктор, который у спел отвести дуло в сторону, я, возможно, была бы сейчас вдовой».

Словно в ответ на эти размышления начальник полиции добавил нравоучительным тоном:

— Да, я перечитал сводки происшествий за февраль 1940 года. Мадам Трамбле своим отчаянным поступком пыталась отомстить за смерть единственного сына, случайно убитого месье Клеманом Тошаном Дельбо. Опрос соседей мадам Трамбле позволил сделать вывод, что она проживала в очень плохих условиях. Следует упомянуть, что ее супруг, Наполеон Трамбле, соучастник своего сына в похищении вашего, мадам Шарден, в прошлом году скончался в тюрьме от апоплексического удара. Мадам, вы действительно отправляли ей деньги, о которых только что упомянул месье Шарден?

Он обращался к Лоре, становившейся все более бледной.

— Нет… Военные годы были тяжелыми для всех, включая нас. Эта история с выплатами совершенно вылетела у меня из головы!

Сказав это, она поджала губы, сгорая от стыда. В течение уже почти двух лет Амели Трамбле присылала ей письма, полные стенаний и слезной мольбы, в надежде получить деньги. Лора не поддавалась на уговоры и сжигала письма, пробежав по тексту ледяным взглядом.

— Я не понимаю, — тихо сказала она. — Да, я перестала ей платить, но поджечь за это наш дом… Ведь это не я убила ее сына. Если следовать логике, она должна была уничтожить дом моего зятя, а не мой!

— Большое спасибо, Лора! — усмехнулся Тошан.

Смущенные полицейские немного помолчали. Жослин закрыл ладонями лицо. После таких потрясений он чувствовал себя не лучшим образом.

— Поскольку имел место умышленный поджог, страховая компания должна возместить вам убытки, — заметил полицейский, довольно молодой, с красными прожилками на щеках. — Мадам Амели Трамбле все продумала, прежде чем явиться сюда. В сумке, о которой рассказывал мальчик, скорее всего, находилась канистра с бензином.

— Да, и полагаю, что, если бы ребенок не впустил ее в дом, она бы все равно подожгла его снаружи, — добавил его начальник. — Слава Богу, за исключением этой женщины, никто не погиб.

— Думаете, она специально осталась в подвале? — спросила Эрмин.

— Мы никогда этого не узнаем. Однако вполне возможно, что она не хотела больше жить. Похоронив мужа и сына, оставшись без гроша в кармане, на улице, она решила покончить с собой.

Лора встала, сжав кулаки. Устремив взгляд в пустоту, она воскликнула:

— Покончить с собой, в своем безумии не пожалев детей! Хочу напомнить, господа, что в ту ночь в моем доме находилось пять невинных душ. Она не пощадила даже Луи, который сжалился над ней и тайком пустил в дом, бедный мальчик.

Тошан счел нужным высказать свое мнение:

— Среди этих невинных душ, Лора, были мои дочери и мой сын, а также Киона, моя сводная сестра. Я уверен, что Трамбле знала об этом и решила причинить мне страдания, уничтожив самое дорогое.

— Господи, но это ужасно! — воскликнула Эрмин. — Не нужно забывать о том, что Поль Трамбле чуть не погубил Луи, оставив его сгорать от лихорадки в заброшенном доме. Этот человек был очень жестоким, абсолютно безнравственным. За что его мать пыталась мстить? Она ведь осуждала действия своего сына.

— Эта бедолага тронулась умом, ее следовало поместить в психбольницу, — сердито ответил Жослин. — Вот к чему приводит жалость к подобным людям!

Начальник полиции бессильно развел руками и кивнул в знак прощания.

— Дамы, господа, нам необходимо взять показания у вашего соседа Жозефа Маруа. Поверьте, я искренне вам сочувствую.

— Я вас провожу, — сказал Тошан, выходя вслед за ними из дома.

Эрмин смотрела на своих родителей с чувством глубокой жалости. Она корила себя за то, что недооценила размеров свалившегося на них несчастья. Даже если следовало благодарить Бога за то, что никто из членов семьи не погиб, они потеряли свой домашний очаг, свои воспоминания и чувство безопасности, даруемое устойчивым финансовым положением.

— Видишь, куда нас привело необдуманное поведение твоего мужа? — внезапно закричала Лора, выпучив глаза. — Ты вышла замуж за дикаря, и теперь мы жестоко расплачиваемся за твою ошибку. Зачем Тошану надо было преследовать Поля Трамбле и убивать его? Он что, не мог предоставить это полиции? Ничего бы этого не случилось! Во всем виноват твой метис!

— Мама, ты переходишь все границы. Хочу тебе напомнить, что Тошан спас Луи, твоего сына. Мне стыдно за тебя!

— Лучше бы тебе было стыдно за своего мужа!

— Лора, хватит, успокойся, — велел Жослин. — Эрмин права, ты несешь околесицу. Еще разбудишь малыша, который спит наверху.

— Мне плевать! — заорала та с безумным взглядом. — Мне плевать на всё и на всех вас! А ты, Жосс, не смей мне перечить, ты немногим лучше месье Тошана Дельбо. Только подумай! Если бы Эрмин выбрала себе нормального мужа, какого-нибудь порядочного квебекца, ты не переспал бы со своей прекрасной индианкой и не навязывал бы мне свою внебрачную дочь!

Жослин Шарден зарычал от ярости. Несмотря на свою слабость, он, шатаясь, встал и сжал кулаки.

— Замолчи или я тебя ударю!

Лора отпрянула, вытянув руки вдоль тела. Хрупкая и неистовая, с бледным лицом, растрепанными волосами… Эрмин было невыносимо видеть свою всегда ухоженную мать такой. А если мама снова лишится рассудка?» — ужаснулась она, вспомнив о годах, которые Лора провела вдали от родных, когда потеряла память. «Все может повториться, — с тоской думала молодая женщина. — Тогда она испытала сильное потрясение, потому что папа оставил меня на крыльце монастырской школы в разгар зимы. Ее рассудок не смог вынести боли разлуки, и теперь она, возможно, опять впадет в безумство».

— Папа, прошу тебя, остановись, мама не понимает, что говорит! — воскликнула она.

В эту секунду дверь гостиной открылась и на пороге возникла встревоженная Мирей в ночной сорочке. С головой, перевязанной белым бинтом, она напоминала привидение, случайно оказавшееся среди людей.

— Послушайте, мадам, — сокрушенно сказала она. — Конечно, все это ужасно, но не стоит так себя изводить. Если бы ваши внуки слышали сейчас вас, что бы они подумали? А вам, месье, негоже махать кулаками. Что за манеры! Тем более что кое в чем она права! Боже милосердный, подождите, вот встану я на ноги, и жизнь наладится. Ваша Мирей приготовит вам и пирог к чаю, и фасолевый суп. Может, моя голова и перегрелась в ночь пожара, но я еще помню рецепты вкусных блюд, все мои десять пальцев при мне и я запросто смогу замесить тесто для оладий. Разве нам троим будет здесь плохо? Маленький рай можно превратить в маленький дворец. Наша Мимин об этом позаботится. Достаточно купить в магазине мадам Терезы Ларуш ткань для красивых штор и подушек. А потом добавить лампы, пару фарфоровых безделушек…

На нее было больно смотреть. Это произвело впечатление на супругов.

— О моя славная Мирей! — воскликнула Эрмин. — Зачем ты встала с постели? Ты вся дрожишь!

— Я должна была как-то помочь моей бедной мадам!

Лора бросила на нее растерянный взгляд и неожиданно разрыдалась.

— Да, Мирей, ты правильно сказала: твоя бедная мадам! А теперь оставьте меня все в покое! Слышите? Я больше не могу этого выносить, у меня не осталось сил!

С этими словами она бросилась на улицу. С крыльца она увидела своих внуков, которые, должно быть, слышали основную часть ссоры, поскольку окна были распахнуты настежь.

— Бабушка, — позвал Мукки, — куда ты собралась?

— Да, бабушка, останься с нами! — добавила Лоранс, бледная от огорчения.

— Ты правда думаешь то, что говорила о нашем отце? — воскликнула Мари-Нутта, неспособная скрывать свои чувства.

— А что я говорила? — пробормотала Лора. — Я не помню. Идите обедать, мне нужно побыть одной.

Она торопливо сбежала по ступенькам вниз и быстрым шагом пошла по дороге. Эрмин выбежала из дома вслед за ней и крикнула:

— Мама! Мама! Вернись! О Господи, Мукки, беги за ней, прошу тебя! Как бы не случилось беды…

Подросток бросил взгляд на своих сестер, словно спрашивая у них совета. О какой беде говорила их мать? Молодая женщина прервала его раздумья, жестом остановив его и бросившись за Лорой.

Из-за ствола старого клена за происходящим наблюдала Киона, и сидевший рядом на земле Луи тихо спросил, что происходит.

— Повсюду печаль, рядом бродит беда, — ответила странная девочка очень тихим голосом, звук которого напоминал журчание ручья. — Не волнуйся, со временем все образуется.

— Мама злая, — ответил он. — Она всегда была злой с тобой и со мной.

— Нет, ты ошибаешься. Лора любит тебя всем сердцем, и в глубине души меня она тоже любит. Тебе повезло, Луи, твоя мать жива и никогда тебя не оставит. Идем.

Танцующей походкой Киона подошла к Мукки и близняшкам. Ее длинные золотисто-рыжие косы раскачивались из стороны в сторону, солнце озаряло медовую кожу чарующим светом Она становилась все более красивой, такая необычная, что все это замечали и восхищались ею.

— Лоранс, у меня получилось, — сказала она с торжествующим видом.

— Правда? — воскликнула юная художница.

— Да! Но мне пришлось долго ждать. Я положила руки на перила крыльца в монастырской школе, закрыла глаза и попросила духа сновидений помочь мне. Сначала я подумала, что снова впаду в забытье, как это бывает, когда я перемещаюсь в пространстве. Но нет, на меня просто навалилась усталость, я почти уснула, и ко мне пришли образы. Они были как живые!

— Это как в кино, да? — восторженно спросил Мукки.

Все пятеро не так давно открыли для себя магию кинематографа, с тех пор как в Робервале появился кинотеатр[7]. Первый фильм, который они увидели в новеньком кинозале «Роберваля», стал настоящим событием. Это было в конце зимы, когда Эрмин и Тошан задержались в Квебеке. В компании Лоры и Жослина, радующихся возможности развлечься, они посмотрели «Тарзана» со статным Джонни Вайсмюллером и красавицей Морин О’Салливан в роли Джейн. В прошлом месяце в том же составе они наслаждались фильмом «Эта прекрасная жизнь Фрэнка Капры, мелодрамой, вызвавшей слезы у чувствительной Лоранс. Все они были восхищены большим экраном, музыкой, игрой актеров. С тех пор дети только и мечтали о том, чтобы снова попасть в кинотеатр.

— Да, как в кино, которое показывают только мне, — с улыбкой объяснила Киона.

— А ты видела маму совсем маленькой? — спросила Мари-Нутта, придя в возбуждение от этой мысли.

— Там не было никаких детей, — ответила Киона. — Думаю, я попала в фугую эпоху, не ту, что интересует Лоранс. Монастырскую школу только заканчивали строить. Крыша еще не была покрыта. Нужно будет спросить у месье мэра, в каком году построили это здание.

— За год до того, как сестры нашли маму на крыльце, в 1915 году, — важно произнес Мукки. — Я и то знаю.

— Я и то знаю! — передразнила его Мари-Нутта, ущипнув за руку. — Ты что о себе возомнил?

Они принялись хохотать, радуясь возможности подурачиться, чувствуя себя связанными важным секретом, а также стараясь забыть о трагедии, постигшей их семью.

— Сегодня вечером, если не боитесь, пойдем вместе в бывший магазин, — сообщила Киона. — Я наверняка увижу что-нибудь из прошлого! Весь поселок приходил туда за покупками. На втором этаже располагался отель и ресторан. Представляете? Там должно быть полно призраков!

— Я не пойду, — содрогнулся Луи. — Ненавижу призраков!

— Ты что, с ними встречался? — насмешливо спросила Мари-Нутта.

— Не смейся над ним! — вступилась Лоранс. — Мне тоже там было бы не по себе.

— Не бойтесь, вы будете под моей защитой, — заявила Киона.

Они дружно посмотрели на нее, ни на секунду не сомневаясь в ее таинственной силе. В своих бежевых холщовых брюках со следами грязи и клетчатой рубашке она ничем не отличалась от обычного местного ребенка: всегда на улице, в поисках приключений, настоящая девчонка-сорванец. Но их уверенность была связана с диким и в то же время спокойным блеском ее удивительных янтарных глаз. Часто вечерами, на закате солнца, они замечали, что миндалевидные глаза Кионы становятся похожи на глаза волков, приобретая хищный оттенок и загадочное выражение.

— А как ты нас защитишь? — тем не менее уточнил Мукки, оскорбившись, что его лишили роли старшего.

— Мин говорит, что, судя по всему, я медиум. Она прочла это в какой-то книге. Поэтому призраков буду видеть или слышать я одна.

— Прекрати, у меня мурашки по спине побежали! — воскликнула Лоранс.

— Ты сама во всем виновата, — проворчал Луи с тоскливым выражением лица. — Это же ты попросила Киону вернуться в прошлое… то есть посмотреть, каким поселок был раньше.

Лоранс не успела ответить. К ним направлялась Мадлен, молчаливая и серьезная.

— Быстро за стол, — сказала она. — Месье Жослин проголодался, после обеда он хочет отдохнуть. Эрмин и мадам Лора пообедают позже.

Индианка обвела их подозрительным взглядом. Она догадалась, что они замышляют что-то, но не смогла понять, что именно. Дети послушно отправились в дом, привыкшие подчиняться ее строгому тону и природному достоинству.


В это время в нескольких сотнях метров отсюда Эрмин наблюдала за матерью, только что пробравшейся к черным развалинам своего дома. Она не хотела ее беспокоить и лишь наблюдала в стороне, готовая вмешаться при малейшем тревожном симптоме. Ее сердце сжалось, когда она увидела, как Лора гладит рукой обугленную стену коридора. Спрятавшись за высоким кустом с красными розами, Эрмин затаила дыхание.

«Но что она делает?» — внезапно встревожилась молодая женщина. Ее мать, встав на колени, скребла землю, покрытую пеплом. Она подбросила вверх горсть пепла и натерла им щеки и волосы.

«Я отсюда слышу ее стоны! — испугалась Эрмин. — Господи, бедная мамочка!»

Внезапно рядом с ней возник Тошан, как обычно, бесшумно. Он нежно обнял ее за талию.

— Почему ты не идешь к ней? Мне кажется, твоей матери нужна помощь.

Появление мужа показалось Эрмин настоящим чудом. Она инстинктивно, не раздумывая, прижалась к нему. Невзирая на размолвки последних дней, он оставался для нее самым надежным убежищем.

— Тошан, я боюсь, — тихо призналась она. — Мама наговорила ужасных вещей. Мне казалось, я вижу перед собой чужую женщину или умалишенную. Я знаю, что у нее нелегкий характер, но, если подумать, так ли уж она вынослива? Возможно, мы зря считаем ее сильной и даже железной.

— Она испытала сильнейший шок. Судьба снова ополчилась против нее, как прежде.

— Да, ты говоришь именно то, что я чувствую.

— Я никогда не забывал те странные дни, которые Лора провела в нашей жалкой лачуге на берегу Перибонки. Мне было всего восемь лет, и эта женщина, сидевшая у окна, вызывала у меня страх. В ее глазах больше не было жизни. Мой отец заставлял ее есть и пить, и она подчинялась, покорная, безучастная. Тала объяснила мне, что незнакомка страдает душой и телом, что ее воспоминания покинули ее. Это казалось мне невозможным. Странная штука — судьба! Если бы я тогда знал, что эта несчастная женщина станет моей тещей, что она потеряла рассудок из-за разлуки с дочерью… С тобой, моя любимая Мин.

— Тошан, ты не называл меня так с тех пор, как мы поссорились. Спасибо, любовь моя! Я чувствовала себя наказанной и отвергнутой.

Он крепче прижал ее к себе. Она задрожала от радости.

— Прости меня, — нежно шепнул он ей на ухо. — Помнишь, как в наши первые встречи я рассказывал тебе о невидимых путях?

— Конечно помню!

— Я убежден, что они существуют, переплетаясь между собой, расставляя ловушки. Тридцать лет назад Жослин и Лора бежали от правосудия в разгар зимы на санях с собачьей упряжкой. Они проехали через Валь-Жальбер, чтобы оставить тебя, годовалую малышку, на пороге монастырской школы, и направились дальше, на север, страдая всей душой, но понимая, что не могли поступить иначе. А потом я увидел, как они мчатся к нашему дому по снежной пустыне. Тала тоже их заметила. Я сразу понял, что твой отец ей понравился.

— А моя мама бредила, сгорая от лихорадки, звала меня. Твои родители были так добры, что помогли им!

— Да, конечно, но был ли у них выбор? Гостеприимство — священный долг, когда поднимается снежная буря. Наконец эти невидимые пути привели меня сюда, на каток, где я встретил тебя. Впрочем, мы оба прекрасно знаем эту историю, а я уподобляюсь старику, по сто раз повторяющему одно и то же. Я просто хотел сказать, что Лора может снова потерять рассудок, пытаясь убежать от реальности, от ужасного зрелища своего разрушенного дома. Посмотри на нее, она замерла, стоя на коленях в золе.

— Господи! Тошан, ее нужно спасать. Я пойду к ней. Быть может, я смогу образумить ее, вытащить из этого состояния подавленности. Прошу тебя, возвращайся в Маленький рай, побудь с детьми. Наверняка они очень встревожены.

— О, не волнуйся, в их возрасте можно защититься от мира взрослых. Они придумывают себе развлечения, поддерживают друг друга, находят повод для смеха. Иди, Мин, иди, моя любимая женушка-ракушка.

Услышав это нежное прозвище, впервые прозвучавшее в их первую брачную ночь, Эрмин расплакалась. Поцеловав мужа в губы, поддерживаемая этим моментом душевной близости, она быстрым шагом направилась к крыльцу.

— Мама! — крикнула она. — Мама, это я, Эрмин. О Господи, мама… Ты вся перепачкалась! Ради Бога, пойдем со мной! Ты меня узнаешь?

Лора подняла к ней свое покрытое сажей лицо. Даже ее губы были серыми.

— Доченька? Моя маленькая Мимин, ты здесь? — всхлипнула она.

— Разумеется, я пошла за тобой, опасаясь, как бы ты не совершила какую-нибудь глупость. Увидев тебя здесь, я решила, что ты потеряла память. С тобой такое уже случалось на фоне сильного стресса.

— Я ничего не забыла, увы! — Лора даже не пыталась встать. — О! Я думала, что здесь мы будем счастливы и защищены. Видишь, осталась только пыль и камни. Моя мечта покоится здесь, посреди этого хаоса. Мои роскошные туалеты, мебель, мои драгоценности, книги, почти пятнадцать лет праздной, уютной, идиллической жизни. А рояль, Эрмин, этот потрясающий рояль, который я доставила из Монреаля: он принадлежал Фрэнку Шарлебуа, моему покойному мужу, мужу той эпохи, когда памяти не было со мной. Да, я жестоко наказана. Господь ясно дал мне понять, что я слишком долго наслаждалась состоянием, которого не заслуживала. Все так и есть, только подумай! Все эти деньги, которые я транжирила направо и налево, были заработаны не мной, не моим потом и кровью, нет, нет… Я легла в постель к стареющему мужчине вдвое старше меня. Вот и весь изнурительный труд, не так ли? Он даже сделал мне ребеночка, несчастного младенца по имени Жорж, который не смог выжить. Я никогда не думаю о нем, черствая эгоистка! Господи, как же я страдала, глядя на это маленькое безжизненное тельце, когда акушерка сказала мне, что у меня уже был другой ребенок. Напрасно я ломала голову, там была полная пустота. Мне хотелось кричать от ярости при мысли о том, что где-то живет частичка меня, о которой я ничего не знаю и которую вряд ли когда-либо найду. Ко всему прочему, Жорж умер. Я не имела права быть матерью…

Лора рыдала, лицо ее исказилось гримасой боли. Эрмин взяла ее под мышки, чтобы заставить встать.

— Мама, зачем ты мучаешь себя, вспоминая все это! Не стой здесь, прошу тебя. Пойдем, сядем в саду, в тени липы. Ты ведь сама ее посадила. Она не сгорела, кусты роз тоже целы.

Поддерживая мать, Эрмин подвела ее к скамье из кованого железа, стоявшей под деревом.

— Теперь я спокойна, — добавила она. — Я испугалась, что у тебя опять амнезия.

Прозрачные глаза своенравной бельгийки сверкнули, когда она заявила жестким тоном:

— Не ставь на одну чашу весов материальные убытки и разлуку с маленькой кровиночкой, которую пришлось оставить в темноте на милость совершенно чужих людей. О нет, Эрмин, теперь я совсем другая. Мне хочется все крушить вокруг, выплеснуть свою ненависть кому-нибудь в лицо, но я не собираюсь погружаться в небытие и забывать о любимых людях. Несмотря на мои приступы ярости, вы все рядом со мной, ты, моя милая, Мукки, близняшки, Луи, твой отец, наша Мирей! Иногда я представляю, что вы могли погибнуть в огне, и благодарю Бога, что он избавил меня от этого ужаса. Я не тронулась умом, уверяю тебя. Больше всего меня мучает чувство стыда!

— Стыда? — удивилась молодая женщина. — Но за что?

— Я больше не смогу вам помогать, я перестала быть богатой и красивой Лорой Шарден. Понимаешь, я не строю иллюзий! У меня отвратительный характер, любой пустяк выводит меня из себя, и я могу быть злой, даже невыносимой. Моим единственным плюсом, пожалуй, были эти деньги, превращавшие меня в добрую фею. Я невероятно гордилась своей щедростью, а покупая дорогие продукты в Шикутими, ощущала себя знатной дамой, важной персоной. Мне казалось, что другая Лора осталась в далеком прошлом, та юная бельгийская эмигрантка, обезумевшая от нищеты до такой степени, что стала проституткой. Теперь у меня нет этого защитного панциря, и я вернулась в исходную точку. Пятидесятилетняя женщина без гроша в кармане на канадской земле. К тому же мы занимаем дом, который нам не принадлежит, и мне даже нечем заплатить Шарлотте!

Лора замолчала, чтобы перевести дыхание. Эрмин начала лучше понимать проблему. Пожар и его роковые последствия круто изменили судьбу ее матери, всколыхнув плохие воспоминания. Дочь пыталась найти слова, которые могли бы утешить Лору.

— Мама, это не так! Ты изменилась после приезда в Квебек.

— Увы, не настолько.

— Уверяю тебя, да! Честно говоря, мне самой сейчас стыдно за то, что я пользовалась твоей щедростью. Мне казалось нормальным, что ты оплачиваешь мои поездки, вечерние туалеты и обучение детей. Я тебе уже об этом говорила и повторяю: мы с Тошаном поступали неправильно, живя за твой счет. И потом, наверняка можно найти какое-нибудь решение. Следует проконсультироваться с нотариусом или адвокатом.

— Они скажут мне то же, что не устает повторять твой отец. Я вела себя как последняя идиотка, стремясь управлять своим состоянием в одиночку. Я считала себя умнее всех, и вот результат.

Эрмин притянула мать к своему плечу нежным и покровительственным жестом.

— Я помогу тебе, мама. Ты слишком жестока к себе. Откуда тебе было знать, что однажды Амели Трамбле явится сюда и подожжет твой дом? Что касается твоего решения хранить деньги в доме, многие люди поступали так во время войны. В этом нет ничего нелепого.

— Нет, это было глупо! У меня была сотня возможностей поместить свои средства в банк. То есть то, что от них осталось. Я ведь тратила деньги не раздумывая, и ты еще всего не знаешь. Жосс, впрочем, тоже. Мне нравилось играть в богатую благодетельницу с моей немногочисленной бельгийской родней, а именно с кузиной, которая выросла в нашем доме в Руселаре. Я считала ее своей старшей сестрой. В ней было столько мужества! Работая целыми днями на заводе, она вечерами заботилась о нас, стирала, готовила, убирала. Я иногда писала ей, поселившись здесь, в Валь-Жальбере. Переписка вошла у нас в привычку, я с удовольствием общалась на своем родном языке, фламандском, узнавала новости из родных мест.

— Но в этом нет ничего плохого!

— Конечно, но я испытывала гордость, отправляя Паоле, своей кузине, денежные переводы. Она жила бедно, пытаясь создать достойные условия своим шестерым детям. Бельгия сильно пострадала в начале войны. Я посылала ей всё больше денег, я даже помогла купить ей дом, более практичное и удобное жилье, нежели квартира, в которой они раньше ютились. На себе испытав, что такое нужда, я искренне пыталась спасти Паолу. Какая же я идиотка! Я думала, что мое состояние безгранично, а когда поняла, что почти разорена, мне пришла в голову абсурдная идея сыграть на бирже.

— Это только доказывает, что в тебе есть сострадание, мама, — заметила Эрмин.

С этими словами она вынула из кармана своего платья чистый носовой платок и принялась вытирать лицо Лоры.

— Держись, мамочка! — добавила она. — Я убеждена, что тебя нельзя сломить. У тебя больше нет денег, но я с тобой, я тебя не брошу. Я буду соглашаться на все контракты, которые мне предложат, — возможно, вслед за съемками этой музыкальной комедии последуют другие предложения. Я столь многим тебе обязана и собираюсь возместить те огромные суммы, которые ты в меня вложила.

— А если Шарлотта захочет вернуться в Маленький рай? Куда пойдем мы с Жоссом и Луи? А Киона? Где будет жить она?

— Шарлотта скоро не вернется. Ей пришлось бы встретиться со своим братом, а у нее нет ни малейшего желания это делать. Ты представляешь себе Онезима и Людвига соседями, ежедневно сталкивающимися друг с другом? Вы можете спокойно перезимовать в Маленьком раю, ничего не опасаясь… О! Я никак не могу тебя отчистить, нужна вода. Мне не хочется, чтобы дети видели тебя в таком состоянии. Обязательно было пачкать себя сажей?

— Кран на улице должен работать. Пойдем! — согласилась Лора, вставая со скамейки. — Теперь наша жизнь будет совсем другой… Мы заговорили о Шарлотте, а я узнаю все новости о ней от тебя. Как они выживают с маленьким ребенком?

Эрмин обняла мать за талию, и они направились к задней части разрушенного дома.

— Шарлотта с Людвигом живут вместе с бабушкой Одиной, под покровительством кузена Шогана, который принял их в свою семью. Зиму они провели вместе с нами, на берегу Перибонки, а летом чаще всего живут в горах, ведут индейский образ жизни. Людвиг ходит на охоту и рыбалку, наша Лолотта обрабатывает кожу и шьет одежду, в общем, стараются жить достойно, хоть и в тяжелых условиях. Подумать только, Шарлотта была такой холеной, а теперь довольствуется малым. Но меня это не удивляет. Думаю, ее заветной мечтой с самого детства было встретить великую любовь. Поэтому ей нипочем холода, самая простая пища и сшитая на скорую руку одежда, ведь она спит рядом со своим мужчиной. Иногда мне даже хочется оказаться на ее месте, затерянной в лесах, наедине с Тошаном, как раньше. Мы были так счастливы на заре нашего брака!

Лора уловила ностальгические нотки в голосе дочери, которая только что открыла кран. Ледяная струя брызнула им на ноги.

— Ох, как холодно! — воскликнула Эрмин. — Ты вымой руки, а я намочу носовой платок и приведу в порядок твое лицо. Кстати, ты мне так и не ответила. Зачем ты так извозилась?

— Не знаю. Это было прощание с моим домом, моим дорогим очагом. По правде говоря, я также надеялась найти какой-нибудь ключ, предмет, все равно что — вдруг что-нибудь уцелело.

— Потерпи немного, Тошан и Мукки сказали, что тщательно все осмотрят. Покажи свои щеки. Ну вот, теперь ты выглядишь гораздо лучше без этих серых полос на лице.

Поглощенные своим занятием, они одновременно вздрогнули от неожиданности, услышав мужской голос, низкий и звучный.

— Здравствуйте, дамы!

Лора первой увидела мужчину представительного вида с каштановой бородкой, который приветливо смотрел на них из-под соломенной шляпы довольно распространенной, но изысканной модели.

— Месье, вы кого-то ищете? — спросила она, раздосадованная тем, что ее застали в такой момент. — Простите, у меня возникли небольшие проблемы. Моя дочь помогала мне принять надлежащий вид.

— Ради Бога, не беспокойтесь, ничто не может испортить вашу красоту, — заверил незнакомец с широкой улыбкой. — Но позвольте представиться: Мартен Клутье, историк и летописец. Я ищу дом управляющего Лапуанта. Мне сказали, что он находится здесь.

Эрмин бросила удрученный взгляд на полуразрушенные стены. Лора жестом трагедийной актрисы указала на обломки своей мечты.

— Еще недавно он стоял здесь. Это все, что от него осталось, месье, — ответила она. — Я купила его около пятнадцати лет назад и заново обустроила за свой счет. Увы! Он превратился в груду мусора благодаря преступнице, которая рассчитывала, что мы все сгорим вместе с ним.

Мартен Клутье выглядел ошеломленным. Он поставил на землю кожаную сумку, которую до сих пор прижимал к себе.

— Если бы не обязанность быть вежливым, я бы, честное слово, не обошелся без крепкого словца, — признался он, покачав головой. — Примите мои искренние соболезнования, мадам. Это ужасно — лишиться своего дома. Мне рассказали, что он был самым красивым в Валь-Жальбере! Кстати говоря, я собираюсь написать исследование об этом рабочем поселке и уже собрал множество документов, связанных с эпохой его процветания. Я планирую провести топографические съемки, что позволит мне впоследствии опубликовать небольшой труд об этом уникальном месте.

— Какая замечательная идея! — воскликнула Эрмин, не подозревая, что ее дочь Лоранс тайком работает в этом же направлении.

— Да, и для этих целей я пробуду в Валь-Жальбере до конца осени. Мэр разрешил мне занять дом на улице Дюбюк, он еще в хорошем состоянии. О, у меня будет минимум комфорта: раскладушка и спиртовка. Но главное, что мне нужно, — это большой стол и печатная машинка. Мне нужно торопиться, поскольку ходят слухи, что поселок со дня на день закроют для посторонних[8].

— Какая ерунда! — возразила Эрмин. — Здесь еще живут люди: наш сосед и друг Жозеф Маруа, мои родители, еще две семьи и их дети. Не считая владельцев домов, расположенных вдоль региональной дороги.

Она удрученно посмотрела на приезжего. Он, в свою очередь, внимательно вгляделся в ее лицо и приглушенно вскрикнул.

— О Боже! Вы, случаем, не Соловей из Валь-Жальбера? — спросил он. — Знаменитая оперная певица Эрмин Дельбо! Я читал столько статей о вашей карьере… и о вас тоже! Я даже вырезал вашу фотографию в костюме Маргариты из «Фауста» Гуно.

Лора с радостью протянула руку Мартену Клутье.

— Дорогой месье, вы правы. А я — счастливая мать этого чуда!

— Сходство между вами поразительно, но вы не можете быть ее матерью. Вы так молоды…

Ничто не могло доставить большего удовольствия кокетливой Лоре Она почувствовала, что возвращается к жизни. Восхищенный взгляд этого мужчины был одним из лучших средств от ее хандры.

— Месье Клутье, надеюсь, вы придете к нам в гости в Маленький рай. Это довольно скромный дом, где мы временно проживаем с моим супругом, сыном и нашей экономкой. Я буду с удовольствием следить за продвижением вашего исследования. Возможно, даже смогу вам помочь…

Лицо приятного мужчины озарилось улыбкой.

— С огромным удовольствием! — воскликнул он. — И чтобы утешить вас, милая мадам, я сыграю вам на гитаре. И даже спою, правда, в иной манере, чем ваша талантливая дочь. Возможно, мне повезет, и я услышу ваше пение, мадемуазель…

— Мадам Дельбо, месье Клутье. Я замужем с шестнадцати лет, и у меня четверо детей, — мягко уточнила Эрмин.

— Простите меня, я не знал!

Он казался искренним. Его глаза, такие же голубые, как у молодой женщины, светились добротой.

— Это означает, что вы не читаете желтую прессу, — с улыбкой заметила она. — Газеты не раз писали о моем муже. Его мать была индианкой монтанье, а отец — ирландцем. Должна вас предупредить, у нас многонациональная семья!

— Я сама бельгийская эмигрантка, — сообщила Лора, стремясь завладеть вниманием приезжего.

— Значит, в вашей семье не услышишь местного акцента, — ответил он, смеясь от души.

— Что вы! Мой супруг Жослин и моя экономка разговаривают с квебекским акцентом.

Щебеча, Лора поправляла волосы, разглаживала руками платье. Она осознавала, что нравится Мартену Клутье, и обещала себе быть во всеоружии в их следующую встречу.

— Приходите к нам на чай в субботу, — предложила она. — Вам достаточно нас проводить, и вы будете знать, где находится Маленький рай.

— Какое очаровательное название, — заметил он.

— Его придумал один из наших друзей, месье Овид Лафлер, учитель из Сент-Эдвижа. Ему так понравилась уютная обстановка дома, что он сравнил его с маленьким раем. Это красивое прозвище понравилось моим детям, и с тех пор мы продолжаем его использовать.

— Очень милая история! По-моему, мадам Дельбо, я читал в какой-то статье, что вы выросли в здешних местах. Я уверен, что вы можете многое рассказать о прошлом поселка.

— Несомненно, месье Клутье. К сожалению, я должна вернуться в Квебек к концу недели. Мне предстоит еще три выступления в Капитолии. А по возвращении я поеду к мужу на берег Перибонки, где у нас имеется скромное владение. Небольшой участок леса, заводь реки и бывшая хижина золотоискателя, превратившаяся сегодня в достаточно просторный и очень уютный дом для нашей семьи. Боюсь, у меня не будет возможности увидеться с вами раньше сентября.

Мартен Клутье выглядел расстроенным, что вызвало неудовольствие у Лоры. Она дружески похлопала его по плечу.

— Дорогой месье, я знаю буквально все о детстве моей дочери, так что расскажу вам самое главное. И покажу монастырскую школу. Ключи от нее хранятся у Жозефа Маруа, нашего хорошего друга. Раньше он работал на фабрике, а когда ее закрыли, следил за динамо-машиной. Он тоже будет вам очень полезен. О, слава Богу! Благодаря вам это лето меня уже не так пугает. Вы ведь придете к нам со своей гитарой?

— Обязательно, дорогая мадам. Я и не ожидал, что у меня будут такие приятные соседи.

Он подчеркнул свое заявление улыбкой. Это позабавило Эрмин, которая уже догадалась, какие усилия предпримет ее мать, чтобы принять своего гостя в наилучших условиях, даже если это выведет из себя ее отца, который не любил лишней суеты.

Разговаривая, они медленно шли в сторону Маленького рая. Чем дальше отходила Лора от развалин своего некогда прекрасного дома, тем лучезарнее становилось ее лицо.

— Сегодня утром я была в самом мрачном настроении, — сказала женщина, когда они подошли к Маленькому раю. — Но теперь я воспряла духом, и это лишний раз доказывает, что сострадание и дружба способны творить чудеса. Конечно, тяжело остаться без дома и всех этих уютных, привычных вещей, но, как мне не раз повторяли моя дочь и супруг, мы все остались живы, и я не должна жаловаться на судьбу.

— И все же это ужасное несчастье… Пожары — настоящее бедствие наших краев!

— Откуда вы родом, месье? — спросила Эрмин.

— Из Сент-Андре-де-Лепувант, небольшой деревушки в лесу, в пятнадцати милях отсюда. Она была построена в том же году, что и Валь-Жальбер. У нас рядом тоже есть водопад, на реке Метабешуан.

Увидев выскочившую из-за кустов Киону, он замолчал. Девочка преградила им дорогу. Она буквально светилась со своей медовой кожей, золотисто-рыжими косами и янтарными глазами.

— Мы пообедали, — сообщила она торжественным тоном, — но Мадлен оставила рагу на плите. Здравствуйте, месье, и добро пожаловать!

— Спасибо, юная барышня, — ответил гость, не скрывая своего восхищения. — Но с кем имею честь?..

— Это моя сводная сестра Киона, — сказала Эрмин.

— Я собираюсь отправиться на прогулку на своем коне. Его зовут Фебус.

Киона помахала рукой и бросилась к конюшне. Мартен Клутье счел уместным откланяться.

— Приятного аппетита, дамы, и до скорой встречи!

— В субботу мы ждем вас на чай, — напомнила Лора. — Кстати, что вы любите петь?

— Чаще всего я исполняю песни Феликса Леклерка, великого поэта и замечательного актера.

— Феликс Леклерк! — пришла в восторг Лора. — Ты слышишь, Эрмин? Нам так нравились его выступления по радио, особенно в театральных пьесах! Мы с мужем не пропустили ни одной серии «Семейной жизни»[9]. От его голоса у меня мурашки по телу бегали.

— Значит, у нас много общего, милая мадам, — подтвердил Мартен Клутье. — Ну что ж, оставляю вас, я и так злоупотребил вашим временем.

Эрмин и ее мать проводили его взглядом. Затем они вошли на кухню, где о чем-то вполголоса беседовали Тошан и Жослин.

— Вот и наши дамы! — воскликнул последний. — Я уже не знал, что и думать. Лора, ты нас напугала, умчавшись из дома перед самым обедом.

— Мне просто было необходимо немного размяться, — возразила она. — Теперь я чувствую себя лучше, гораздо лучше. У нас появился новый сосед, месье Клутье, историк по роду занятий, а также певец. Я пригласила его на чай в субботу. Эрмин, дорогая, в связи с этим не одолжишь ли ты мне немного денег, чтобы я могла поменять шторы и купить пару ламп? С несколькими удачными обновками дом будет выглядеть гораздо уютнее. Как жаль, что гостиная занята! Но, разумеется, мы не можем переселить нашу Мирей на чердак.

— Тем более что именно она подала тебе эти блестящие идеи до того, как ты удрала из дома, — сердито сказал Жослин. — Но ты не обязана следовать ее советам. Эрмин вряд ли даст тебе денег.

— Ошибаешься, папа. Мы с Тошаном стольким обязаны маме! Она многие годы платила за нас. Я хочу возместить ей эти расходы, даже если не смогу выплатить все, что она вложила в мою карьеру и в воспитание наших детей. Ты со мной согласен, Тошан?

Тот счел благоразумным согласиться. Ему хотелось помириться со своей женой: ее декольте и приоткрытые губы пробудили в нем желание.

— Совершенно верно, — подтвердил он. — И я твердо решил начать работать. Лора, с завтрашнего дня вы можете переселить Мирей на второй этаж. Мы с Мукки уезжаем в Перибонку. Я хотел взять с собой дочерей, но они наотрез отказались. Невозможно их убедить, они решили остаться в Валь-Жальбере на время отсутствия Эрмин.

— Ты уезжаешь завтра? — встревожилась Эрмин. — Уже? Я думала, ты дождешься моего отъезда в Квебек.

— Но ты едешь уже послезавтра, Мин! — напомнил он. — Онезим отвезет тебя на вокзал. Мне не терпится скорее оказаться дома, на моей земле. И ждать там тебя…

Он подтвердил эти слова такой улыбкой, что Эрмин вздрогнула от счастья. Через час Тошан вел ее за руку к водопаду, бурному и мощному Уиатшуану, первозданное пение которого сопровождало их любовь на протяжении многих лет.

Глава 5

Летний день

Эрмин в последний раз обернулась, чтобы полюбоваться водопадом, быстрые прозрачные струи которого казались серебристо-хрустальными в ярком солнечном свете. «С самого раннего детства прекрасный Уиатшуан баюкает мои мечты и облегчает страдания! Окруженный солнечным сиянием, он похож на гигантское украшение, созданное всемогущей природой», — думала она.

Но Тошан увлекал ее дальше, вдоль реки. Его рука крепко сжимала ее пальцы.

— Идем скорее! Сегодня замечательный день, такой жаркий…

Они решили искупаться в каньоне ниже водопада.

— Сколько лет мы уже там не были, Мин? — с улыбкой спросил он.

— Точно не скажу, но я никогда не забуду один летний день 1930 года. Я привела Шарлотту, которая тогда еще плохо видела: она сидела верхом на Шинуке. Жозеф доверял мне своего коня с неохотой, хотя сегодня с удовольствием отдал бы мне его.

— Еще бы, — заметил ее муж, — Шинуку почти двадцать пять лет. Не многие лошади доживают до такого возраста.

— И тут появился ты, — продолжила Эрмин, останавливаясь. — У тебя были короткие волосы, как сейчас, и я была разочарована. Я бережно хранила в душе образ Тошана с длинными, черными как смоль волосами, с которыми тебе пришлось расстаться, чтобы найти работу. Но ты был красивым, таким красивым…

— И ты просто очаровала меня своими лазурными глазами, похожая на июльский перламутровый цветок.

— Поэт ты мой! — пошутила Эрмин. — В тот день я обрела уверенность, что ты — единственный мужчина, которого я буду любить, мой будущий муж и друг. Ты был так внимателен с Шарлоттой! Тебе было жаль ее, потому что она не могла видеть окружающую красоту, отражение кленовых листьев в воде, скалы и ели…

Растроганная, она обвила руками шею своего мужа и коснулась его губ легким поцелуем. Он ответил на него, затем снова взял Эрмин за руку и повел дальше.

— Мы с тобой одни, без свидетелей, в каньоне Уиатшуана, — вкрадчиво произнес он. — Скорее, Мин, не будем задерживаться. Кто знает, какая еще трагедия может помешать нам насладиться этим прекрасным днем. Мы часто купаемся на берегу Перибонки, но здесь мы тоже можем укрыться от криков твоей матери, ворчания твоего отца и жалоб Мирей.

— Не преувеличивай, — упрекнула она его. — И потом, я без купальника.

— Не может быть и речи о том, чтобы на твоем теле наяды было что-то надето, женушка моя!

— А если меня кто-нибудь увидит?

— Мы здесь как на необитаемом острове! В Валь-Жальбере никого не осталось!

— Да что ты? А как же новый сосед, Мартен Клутье? Я не хочу, чтобы он увидел меня полуголой.

Тошан рассмеялся. Он обнял Эрмин за талию и ускорил шаг. Вскоре они вышли на одни из берегов каньона, двигаясь по широкому выступу из серого камня. Пораженные великолепием пейзажа, они некоторое время хранили молчание. Плоские скалы, отшлифованные вековой борьбой с водами реки, тянулись в сторону озера Сен-Жан. Они напоминали уснувших часовых, уставших наблюдать за непрерывным потоком Уиатшуана. Под легким ветерком шелестела листва, словно тихонько о чем-то напевая.

— Здесь я ощущаю присутствие своих предков монтанье, — сказал метис. — И это придает мне сил. Мне хочется прославлять деревья, камни, воду и облака.

Тошан торжественным жестом протянул руки к сияющей лазури неба, устремив взгляд темных глаз в бесконечность. Эрмин затаила дыхание, взволнованная, необыкновенно счастливая. «Именно за это я полюбила тебя, мой свободный, гордый, непокорный мужчина. Ты столькому меня научил…» — подумала она, очарованная этим волшебным мгновением, украденным у повседневной жизни, порой монотонной, перемежаемой ссорами и разногласиями.

Время словно исчезло в этом наполненном вечностью месте, которое на протяжении стольких веков ничто не смогло разрушить; оно осталось неизменным, величественным, девственным, оно хранило неповторимое благоухание свежести.

— Идем! — воскликнул ее муж. — Прошу тебя, идем…

Он пристально посмотрел ей в лицо, затем опустил взгляд на обнаженные плечи. В вырезе белой блузки без рукавов виднелась соблазнительная ложбинка. Наконец его взгляд остановился на ее красивых коленях и бедрах.

— Я так люблю, когда ты надеваешь шорты! — игривым тоном сказал он.

Эрмин следила за модой. Многие американские звезды в этом летнем сезоне позировали для журналов в шортах длиной до середины бедра. Появление бикини и раздельного купальника уже наделало много шума, но Тошан об этом еще не знал, да если бы и знал, все равно бы не изменил своего мнения.

— Пойдем, Мин, вода должна быть восхитительной!

— И ледяной, — вздохнула она, снимая сандалии. — Тем хуже, ведь я последую за тобой повсюду.

С босыми ногами она перебралась на соседний камень и наклонилась, чтобы потрогать воду. Тошан быстро разделся и бросился в речку, обрызгав ее с ног до головы.

— О! Нет, нет! — смеясь, закричала она. — Ты и вправду настоящий дикарь!

— Иди ко мне, иначе я отправлюсь вплавь до озера. Мин, мы одни в целом мире. Иди по-хорошему, или я выйду и затащу тебя силой.

Она сдалась, охваченная такой же безудержной радостью, опьяненная этими мгновениями полной свободы. Ей понадобилась всего минута, чтобы раздеться. Ее перламутровая молочная кожа сияла на солнце. Она распустила собранные в пучок волосы, которые тут же накрыли ее спину тяжелой светлой волной.

Тошан завороженно смотрел на нее. К тридцати годам Эрмин заметно округлилась в области бедер и груди. Но она вызывала в нем еще большее желание, поскольку на фоне этих прелестей ее талия выглядела более стройной и гибкой. Он любовался ее восхитительной шевелюрой, плавными движениями рук. Она казалась ему живым воплощением женственности, богиней, сводящей с ума.

— Иди ко мне, — тихо сказал он.

Она, вскрикнув, скользнула в воду и тут же принялась брызгать на него. Как дети, они плескались в реке, обнимаясь и отпуская друг друга, чтобы затем вновь слиться в единое целое.

— Ты такая красивая, Мин! — прошептал он ей на ухо.

Он ласкал ее, крепко прижав к себе. Их губы слились в поцелуе. Не признаваясь друг другу, они удивлялись этому неугасаемому, по-прежнему сильному желанию, горевшему несмотря на годы, прожитые вместе.

— Пойдем немного погреемся, — предложил он, взяв ее за руку.

Тошан помог ей выбраться на большой камень, куда она тут же легла с колотящимся сердцем. Камень был теплым, что давало ощущение блаженства.

— Как бы я хотела жить так всегда, — сказала она. — Вдали от городов и театров. Только мы с тобой… и конечно, дети!

— Не говори о детях, не здесь, не сейчас, — возразил он, прежде чем поцеловать ее грудь в блестящих капельках воды.

— Тошан, не надо… Я не смогу здесь… Давай дождемся ночи!

— О нет! Я на это не способен…

Он лег на нее, одержимый потребностью немедленно овладеть ею, даже не подарив ей ласк, которые она так любила. Она подчинилась, опасаясь его обидеть. Закрыв глаза, она удерживала в памяти образ стройного мускулистого тела мужа с его медной кожей, такой же гладкой, как у нее.

«Любимый мой, — говорила она себе. — Ты по-прежнему меня волнуешь. Всякий раз, когда ты предстаешь передо мной обнаженным, я снова становлюсь той маленькой невестой нашей первой ночи в окружении вековых лиственниц. Помню, я не решалась даже посмотреть на тебя, дрожа от страха, нетерпения и желания…»

Это простое воспоминание вызвало в ней такое возбуждение, что внезапно ей стало наплевать на возможных свидетелей и на собственный стыд. Ее голова освободилась от всех мыслей, кроме одной: они свободны, они одни, мужчина и женщина, соединившиеся в едином порыве страсти, среди незыблемых, первобытных элементов природы: камней, воды и солнца. Эрмин затопила волна удовольствия, вырвав у нее слабый крик, который Тошан тут же заглушил поцелуем. Затем он приподнялся на локте с довольной улыбкой.

— Моя маленькая женушка, — прошептал он, — я и не предполагал, что ты способна на такое распутство!

— О, сейчас не лучший момент для шуток, — возмутилась она, сожалея, что ей пришлось так быстро вернуться на землю. — Прошу тебя, принеси мне мою одежду. Если кто-нибудь придет…

— Не бойся! Несколько секунд назад ты об этом не думала. Давай немного поплаваем. Летом это неопасно.

Эрмин торопливо скользнула в воду. Она почувствовала себя необыкновенно хорошо, поддерживаемая спокойным течением: в это время года уровень воды в реке был низким. Она смогла даже побарахтаться в свое удовольствие, пока Тошан сделал энергичный заплыв кролем.

В пятистах метрах от них, немного запыхавшись, резко остановилась Киона. Следовавший за ней Луи обогнал ее и встал напротив.

— Что с тобой? — спросил он. — Мы же решили скорее вернуться в поселок.

— Ничего, я отдыхаю.

— Ты и вправду странная! Мы собирались искупаться в каньоне, и ты передумала, узнав, что там Эрмин с Тошаном. Сегодня так жарко, я бы с удовольствием поплавал.

— Им нужно побыть одним, — ответила девочка.

— Это ты так думаешь. Мы могли бы к ним присоединиться.

Луи пнул ногой сухую ветку, лежавшую поперек тропинки. Киона сдержала вздох раздражения. Луи, по ее мнению, вел себя как четырехлетний ребенок.

— Нельзя было к ним идти! Взрослые не любят, когда их беспокоят. А Мин и Тошан так редко бывают вместе. Пойдем лучше посмотрим, как пробраться в магазин.

Эта перспектива утешила мальчика, но он с насупленным видом покусывал травинку, показывая Кионе, что все еще сердится.

Она не стала обращать на это внимание. Ее золотистый взгляд был немного отсутствующим. Ей все равно было бы слишком сложно объяснить кому-либо свое необычное восприятие вещей. Несмотря на свои неполные тринадцать, она моментально поняла, что происходит в каньоне между ее Мин и Тошаном. Подобную убежденность ей давали ощущения. Ей казалось, что все ее тело снабжено невидимыми антеннами, позволяющими улавливать чувства других людей, их печали, радости или приступы гнева. Поэтому она поспешила уйти прочь от каньона вместе с Луи.

«С тех пор как я начала терять кровь, мои способности становятся все сильнее!» — подумала она. Это ее пьянило и одновременно пугало. Она не знала, как назвать свой удивительный дар, о котором в семье обычно говорили вполголоса. Они тоже боятся. Мой отец, Мин, Мадлен, Тошан успокоились за то время, пока я ничего не чувствовала… ну или почти ничего. Но сейчас мне нужно к этому привыкнуть. Такие странные ощущения!»

Она собралась отправиться дальше к поселку. Луи не дал ей этого сделать, схватив ее за плечи. Они были одного роста и оказались почти нос к носу.

— Поцелуй меня, Киона, — попросил он. — В губы, как делают влюбленные.

— Что на тебя нашло, дурачок? — возмутилась она, отпрянув от него. — Напрашиваешься на оплеуху?

— Да ладно тебе, Киона, позже мы поженимся. Поцелуй меня.

— Ты мой сводный брат, Луи. Мы никогда не поженимся. К тому же нам еще рано об этом думать.

Она замолчала, ощутив волнение. Из потайных уголков души показалось лицо Делсена, рядом с которым она жила всего три-четыре дня в стенах этого ужасного пансиона для индейских детей. Ему удалось сбежать благодаря ей. «Что с ним стало? — задавалась вопросом девочка. — Мне незачем беспокоиться, я его увижу, это начертано на небесах и в моем сердце. Мы окажемся с ним вдвоем в лесу, на берегу реки, и между нами произойдет то, что было между Мин и Тошаном. Акт любви… Потом, если Маниту так решит, родится ребенок».

— О чем ты думаешь? — завопил Луи, встряхивая ее. — Почему ты улыбаешься?

Он попытался сам поцеловать ее и неумело чмокнул в ухо. Она его оттолкнула.

— Дурак! Не делай так больше! Брат и сестра не могут так целоваться, понимаешь?

Разозлившись, он топнул ногой, как достойный сын своей вспыльчивой матери. Киона смотрела на него с сочувствием. Со своими прямыми волосами заурядного русого цвета, худым лицом и светло-карими глазами Луи не суждено было стать покорителем женских сердец, тем более что у него был дурной характер.

— Наберись терпения! Рано или поздно ты обязательно женишься. Но не на сводной сестре, — смягчившись, добавила она.

На самом деле Киона всеми фибрами своего юного тела чувствовала, что между нею и Луи нет кровной связи. Возможно, она ошибалась. В любом случае она пообещала себе никогда не затрагивать эту тему. Ей нравилось убеждать себя, что у них с Луи один отец.

— Ты злая! — воскликнул он.

— Да нет же! Сам ты дурачок. Настоящий оболтус, как сказала бы Мирей. К тому же ты везде следуешь за мной по пятам, а мне сейчас лучше побыть одной. Когда после обеда я вошла в конюшню, чтобы оседлать Фебуса, ты уже был там и надевал упряжь на пони. Я отправляюсь в лес — ты мчишься следом. Мы не можем быть вместе с утра до вечера!

— Ладно. Раз ты меня ненавидишь, я уйду! — возмутился он. — Люди правильно говорят: ты всего лишь маленькая ведьма, заносчивая и эгоистичная!

— Люди или твоя мать? — спросила Киона.

— Все люди! — бросил он и побежал вперед по тропинке.

Она с грустью смотрела ему вслед. Он плакал, искренне огорченный ее словами. Это она тоже чувствовала.

— Ну и пусть, — с тяжелым сердцем пробормотала девочка.

Немного постояв, она направилась в сторону поселка. Что-то подталкивало ее начать эксперимент как можно скорее.


Тем временем в каньоне Тошан заканчивал одеваться, пока Эрмин ждала его, сидя на солнышке. С задумчивым видом молодая женщина вглядывалась в переливчатые отблески воды.

— Какое чудесное купание! — воскликнул ее муж. — Правда, милая?

— Да, красивый способ попрощаться друг с другом. Если бы только я могла не возвращаться в Квебек! Как бы я хотела поехать с тобой в Перибонку, поселиться в нашем доме, увидеть Шарлотту… Увы, я не могу подвести директора Капитолия. Он и так пошел мне навстречу, отменив одно представление.

— Мин, — прервал он ее, — я как раз хотел поговорить с тобой на эту тему.

Она вопросительно посмотрела на него, ощущая смутное беспокойство. Явно нервничая, Тошан достал сигарету.

— Я решил взять Мадлен и Констана с собой. Так будет лучше для нашего ребенка. Очередная поездка в поезде будет для него утомительной. Тем более что ты пробудешь в городе всего десять дней. Я прочел в газете, что в Соединенных Штатах бушует эпидемия полиомиелита. Тысячи детей пострадали, три тысячи уже погибло. Она вот-вот достигнет Канады[10]. К тому же, занимаясь своим младшим сыном, я смогу лучше его узнать.

Застигнутая врасплох, Эрмин была категорически против.

— Нет, я не хочу разлучаться с Констаном: он еще слишком маленький.

— Мин, ему два года! Чего ты боишься? С ним будет Мадлен. Он вечно виснет у нее на шее. Так может продолжаться до бесконечности.

Это замечание ранило Эрмин, поскольку в прошлом она сильно переживала, видя, как близняшки любят свою кормилицу. Мадлен кормила их грудью целый год, занималась их воспитанием от первых шагов до первых игр, учила говорить. Эрмин часто ощущала себя лишенной материнской роли, поэтому по отношению к Констану ее чувство собственности было особенно обострено.

— Он будет звать меня вечерами, — заметила она. — Профессия вынуждала меня расставаться с детьми, но все же они меня любят. Малыш будет плакать без меня.

— Перестань так его называть, Мин! Будь серьезнее. Ты что, хочешь, чтобы он заболел? Полиомиелит — очень опасный недуг.

— Ты специально хочешь меня напугать. В Квебеке еще не было случаев заболевания, и мы будем очень осторожны. Я беру Констана с собой, разговор окончен.

Тошан наклонился и грубо рванул ее за талию. Ошеломленная, она кое-как встала на ноги.

— Если это мой сын, ты позволишь ему провести несколько дней со мной и его индейской семьей. Ему это пойдет на пользу. Но если я не имею на него никаких прав, скажи об этом прямо сейчас. Тебе повезло, глаза у него не зеленые. Иначе я понял бы все скорее.

— Что? — воскликнула она, как громом пораженная. — На что ты намекаешь? Боже мой! Ты снова меня подозреваешь! Сколько раз я должна доказывать тебе свою любовь? Неужели ты считаешь меня настолько подлой и двуличной, способной родить ребенка от другого мужчины и растить его вместе с тобой? Тошан, твоя ревность когда-нибудь разрушит наши отношения, эта болезнь гораздо опаснее полиомиелита. Сейчас ты внушаешь мне отвращение, уверяю тебя! Зеленые глаза… Ты считаешь, что я спала с Овидом Лафлером? В таком случае это произошло на берегу Перибонки, зимой, когда мы с тобой были так счастливы в снежном плену нашего дома. Господи! Что-то я не припомню никаких гостей, особенно мужского пола, кроме твоего кузена Шогана! И я редко выходила из дому и не имела возможности бегать по лесу в поисках другого самца!

Вне себя от возмущения, она не сводила с него глаз, потемневших от справедливого гнева.

— Ты только что оскорбил меня, — продолжила она. — Я не отношусь к такому типу женщин, Тошан Дельбо! Тебе еще раз повторить, какую роль играл в моей жизни Овид во время войны? Он поддерживал меня как друг, с ним мне было не страшно! Он давал нам книги, помогал детям делать уроки. Он спас Киону, напоминаю тебе об этом снова. О, я теряю время! Ты такой же недалекий, как старый лось. Ты глупый, неблагодарный, слепой и глухой ко всему, что есть хорошего и нежного на земле.

С залитым слезами лицом Эрмин пыталась вырваться, но муж продолжал держать ее за руку.

— Отпусти меня! Я могу доказывать тебе свою любовь по сто раз на дню, а ты все равно будешь думать, что я способна отдаться любому, кто встретится мне на пути.

— Мин, прости меня! Ты сводишь меня с ума, такая красивая и желанная. Откровенно говоря, не понимаю, как Овид Лафлер мог быть рядом с тобой столько месяцев и не попытать счастья. Наверное, он святой.

— Значит, на его месте ты бы попробовал соблазнить женщину, переживающую разлуку с любимым мужем? Браво, Тошан, твоя нравственность на высоте! Все, хватит, мне надоело! Забирай с собой Мадлен и Констана, если ты согласен заботиться о сыне, которого не считаешь своим и которого я, видимо, родила от Святого Духа!

— Что я слышу? — пошутил он. — Богохульство от добропорядочной католички?

— Оставь меня в покое, ты испортил этот прекрасный день. Я была так счастлива всего несколько минут назад! Но ты всегда придумаешь повод, чтобы заставить меня страдать. Когда однажды я решу положить всему этому конец, постарайся не слишком удивляться.

Она продолжала плакать, патетически трогательная со своими длинными влажными волосами и губами, распухшими от поцелуев.

— Ты права, я болен, — согласился он. — Болен от любви и страсти к тебе. Мин, ты ведь не станешь со мной разводиться?

— Нет, конечно, но мне невыносимо слушать твои несправедливые обвинения. Ты не имеешь права даже на секунду допустить, что Констан не твой ребенок. У меня сердце от этого разрывается.

Пристыженный, он привлек ее к себе. С самого начала их семейной жизни Тошан отличался авторитарностью. Также он довольно часто применял тактику кнута и пряника, что приводило к серьезным ссорам, долгим периодам молчания и даже расставания. Эрмин все ему прощала, но ничего не забывала.

— Когда я носила Мукки, ты запретил мне проходить прослушивание в Квебеке; чуть позже, после рождения близняшек, ты отговаривал меня продолжать карьеру певицы. Когда я поступила по-своему, ты выгнал меня из нашего дома в Перибонке, отобрав Мукки. Ты отправился на войну, не беспокоясь обо мне, а ведь мы только потеряли Виктора, этого трехнедельного ангелочка. Как же я тогда страдала: без Кионы я бы, наверное, сошла с ума.

— Я все это знаю, Мин. Иногда по ночам я не могу уснуть, перебирая в голове свои ошибки и заблуждения, главной жертвой которых была ты.

— В таком случае сделай над собой усилие и перестань терзать меня своей проклятой ревностью!

— Думаешь, легко быть мужем звезды? Я делю тебя со всем Квебеком, а также с твоей нью-йоркской и французской публикой. А скоро, если я не буду возражать, миллионы людей увидят тебя на большом экране…

— Я обязательно должна заработать много денег, — отрезала она, отталкивая его. — Мама больше не сможет мне помогать.

— А я? Ведь я собираюсь работать. Кстати, об этом я тоже хотел с тобой поговорить. Мне потребуется небольшой капитал, чтобы купить самолет, какую-нибудь модель средних размеров. Я планирую развозить туристов, приезжающих в наши места летом. А может, даже и зимой, если надлежащим образом оборудую свой самолет.

Тошан робко улыбался, похожий на мальчишку, мечтающего об игрушке. Растроганная, несмотря на свой гнев, Эрмин протянула ему руку.

— Поговорим об этом, когда я вернусь. Что касается Констана, я согласна, бери его с собой. Мадлен сумеет его утешить, если он будет по мне скучать. И ты тоже, я в этом уверена. В Квебеке я буду более свободна, что поможет мне заняться делами мамы. Она попросила меня продать квартиру на улице Сент-Анн. Я думаю, за нее дадут неплохую сумму, но как скоро это произойдет, я не знаю.

Она оставалась грустной. Тошан обнял ее и покрыл поцелуями ее лоб и щеки.

— Обещаю тебе стать лучшим на свете мужем, как только ты вернешься в наш дом, — нежно сказал он ей на ухо. — Я повешу тебе на веранде гамак, где ты будешь читать свои любимые современные романы.

— Надеюсь, что ты сдержишь слово и больше не будешь изводить меня своими гнусными подозрениями.

— Там мне будет проще это сделать. Круг из белых камней, выложенный Талой-волчицей вокруг нашего дома, исчез под травой и песком, но я уверен, что он все еще нас защищает. Магический круг из наших древних легенд…

Эрмин успокоилась и прижалась щекой к плечу любимого мужчины. «В сущности, я чувствую себя виноватой перед ним, поэтому так громко кричу, возмущаюсь и протестую, но я всегда, всегда буду прощать ему все», — подумала она.

Молчаливые, они обнявшись прислушивались к пению воды и биению своих сердец.


В нескольких сотнях метров от них Мартен Клутье шагал по улице Сен-Жорж. Он издали поздоровался с Андреа Маруа, в девичестве мадемуазель Дамасс, учительницей детей семьи Шарденов — Дельбо.

Держа в руке кожаную сумку с наиболее ценными документами, историк смотрел на опустевшие дома. Напрасно он напрягал свое воображение, пытаясь представить себе, каким был поселок тридцать лет назад. «Днем, — говорил он себе, — мужчины работали на фабрике, а женщины, должно быть, занимались домашней работой: стиркой, шитьем, огородом. Или шли в магазин. Нет, рабочие заступали на смену рано утром, около семи часов, а после обеда наверняка собирались небольшими группами, чтобы пропустить по стаканчику».

Он уже сфотографировал монастырскую школу, отложив ее посещение на завтра. Не торопясь он направился к бывшему магазину, зданию внушительных размеров. Но справа от себя, посреди пустыря, поросшего пожелтевшей травой и колючим кустарником, он внезапно увидел девочку, которая сидела, уткнувшись лицом в скрещенные руки.

«Боже правый! — удивился он. — Похоже, малышка рыдает горючими слезами».

Добросердечный Мартен Клутье направился к ребенку. Он уже узнал эти золотисто-рыжие волосы, заплетенные в две тяжелые косы.

— Что вас так огорчило, барышня? — спросил он своим глубоким голосом.

Киона тут же вскинула голову и бросила на него раздраженный взгляд. Этот мужчина помешал ей, и она не могла скрыть разочарования.

— Месье, вам следовало пройти мимо, — сказала она вежливым тоном.

— Но я хотел вас утешить!

— Я совершенно не расстроена, месье. Просто я делала нечто очень сложное, что требует сосредоточенности.

— Сосредоточенности? — повторил он, пораженный речевыми оборотами Кионы и ее спокойной уверенностью.

Он сказал себе, что ей, должно быть, не меньше четырнадцати лет. Она продолжила:

— Знаете, что стояло здесь раньше? Церковь Валь-Жальбера, красивая деревянная церковь, которая была снесена, точнее, демонтирована, поскольку материалы пошли на строительство других зданий, возможно, другой церкви. А Эрмин пела на этом месте, возле алтаря.

Испытывающий все большее удивление, Мартен Клутье не знал, что ответить. Он посмотрел налево, затем направо, но не увидел никаких опознавательных знаков.

— Вы тоже проводите исследования, юная леди? — в итоге спросил он. — Я вижу рядом с вами тетрадь.

— Да, месье, я записываю туда обнаруженные детали.

— Очень хорошо!

И тогда Киона улыбнулась ему одной из своих лучезарных, чудесных улыбок, невыразимая красота которых навсегда оставалась в памяти людей. Этот господин внушительного телосложения, стоявший перед ней, вызывал у нее симпатию.

— Вы очень добры, — сказала она ему. — Как только у меня появится информация, я обязательно вам помогу. Я с раннего возраста привыкла помогать людям.

Она тут же упрекнула себя за слабость. Дочь Талы-волчицы никогда не жаловалась и не старалась вызвать интерес у взрослых.

— Благодарю вас, мадемуазель, — почтительно ответил он, необычайно взволнованный сверхъестественной грацией этой странной девочки. — Не часто мне доводилось получать в подарок такую восхитительную улыбку. И заранее благодарю вас за вашу помощь.

— О! Не стоит. А сейчас — не могли бы вы продолжить свою прогулку, месье Мартен?

— Мартен? Мадам Эрмин назвала вам мое имя!

— Разумеется, — солгала Киона. — До свидания, месье. Не буду говорить вам «до скорого». Индейцам монтанье не очень нравятся выражения квебекцев.

На этот раз Мартен Клутье расхохотался. Он приподнял свою соломенную шляпу в знак прощания и пошел дальше, напевая песенку.

Этой девушке

Не было и пятнадцати,

Она уснула

Под кустом белых роз…[11]

Киона немного подождала, прежде чем снова предпринять путешествие в прошлое. Было очень тяжело и изнурительно вызывать перед внутренним взором такие давние образы, и ее оторвали от этого занятия в самый важный момент. «Если бы этот месье выбрал другой маршрут, у меня получилось бы. Я видела людей в церкви и монахинь. Это было Рождество, я уверена. А Эрмин собиралась запеть “Аве Мария”, я это чувствовала, даже если не видела ее саму. А может, все это только фантазии… Я могла попасть в другой день. Мин десятки раз рассказывала нам об этом событии, ее первом выступлении на публике, как она это называет. В только что восстановленной церкви Валь-Жальбера, поскольку та сгорела в предыдущем году, в феврале 1924-го. Ну что ж, продолжим…»

Девочка снова уткнулась лицом в скрещенные руки, сжимая в ладонях маленькие камушки, которые подобрала с земли. Тихим голосом она принялась читать свою молитву.

— Маниту, великий дух, создавший небо и землю, направь меня! Тала, моя гордая величественная мать, Тала-волчица, помоги мне! И ты, Иисус, которого я так люблю, ты, воплощение любви и доброты, помоги мне! Я хочу увидеть то, что исчезло, то, чего уже нет. Прошлое, вернись ко мне, прошу!

Полная надежды, Киона сосредоточилась изо всех сил. Внезапно ее сердце стало биться медленнее, все тело пронизало сильным холодом, резкие звуки разорвали тишину. Перед ней появилась плачущая женщина в черных одеждах, прижимающая к груди младенца. На заднем фоне, похожем на декорации, поднималась стена огня. До Кионы донеслись приглушенные слова: «Мой бедный малыш…»

Внезапно она поняла смысл этого видения. Женщиной была ее дорогая Мин, которая несла на руках Виктора. Это произошло на берегу Перибонки осенью 1939 года.

«Нет, нет! — вскричала Киона, вскакивая на ноги. — Мне нужно не это!» Ощутив головокружение, девочка пошатнулась. Несмотря на подступившую к горлу тошноту, она все помнила. «Хижина мамы сгорела из-за Трамбле. Почему все перемешалось? Виктор уже был похоронен, когда случился пожар», — с досадой подумала она.

— Эй, Киона! — послышался чей-то голос.

К ней бежала улыбающаяся Лоранс, держа в руке свой блокнот для эскизов. За ней следовала Мари-Нутта с корзиной.

— Мы несем полдник на берег водопада. Мукки и Луи уже пошли туда. Ну как, у тебя получилось?

— Не совсем, — грустно призналась Киона. — Но вы не волнуйтесь, я буду стараться.

Они еще о чем-то пошептались, затем в едином порыве устремились к водопаду Уиатшуан, достопримечательности поселка-призрака.

Валь-Жальбер, тот же день

Часом позже Мартен Клутье проходил мимо дома Жозефа Маруа. Бывший рабочий курил трубку, сидя в старом кресле-качалке. Мужчины поздоровались. Они уже были представлены друг другу мэром.

— Вам понравилась прогулка? — спросил Жозеф, радуясь возможности немного поболтать.

— Да, месье, благодарю вас. Я сделал много фотографий.

— Да что вы! — воскликнул Жозеф. — Охота вам было тратить пленку на все эти заброшенные дома, которые скоро развалятся? Если этой зимой выпадет много снега, некоторые хибары не выдержат, уж поверьте мне.

Мартен Клутье остановился, незаметно разглядывая своего собеседника. Разговор с этим шестидесятилетним мужчиной, многое видавшим своими глазами, мог быть для него полезен.

— Потому я и делал фотографии, — уточнил он. Видите ли, месье Маруа, этот поселок заслуживает того, чтобы войти в историю. В связи с этим не могли бы вы рассказать мне какие-нибудь занимательные истории?

— Разумеется! У меня их полно в запасе. Да вы заходите к нам! Выпьем по стаканчику наливки производства Маруа. Не моей жены, нет, она против алкоголя — это делал я сам. Проходите, не стесняйтесь. У меня нечасто бывают гости. Моя дочь Мари, которой в августе исполнится четырнадцать лет, работает в поле у одного из моих кузенов возле Шамбора. Урожай обещает быть богатым! Что касается мадам Маруа, второй мадам Маруа, не Бетти, а Андреа, она убирает на чердаке. Это ее идея, поскольку я считаю, что на чердаке незачем наводить порядок.

Жозеф подкреплял слова жестами, глаза его светились весельем. Он пригласил Мартена Клутье подняться на крыльцо.

— До этого проклятого пожара Жослин, мой сосед, навещал меня довольно часто. Наверное, Шардены вообще скоро переедут отсюда.

— Ах да, месье и мадам Шарден! Я имел удовольствие встретить мадам Лору — очень красивая женщина. Ее дочь тоже. Соловей из Валь-Жальбера…

— Наш соловей, — с гордостью подтвердил Жозеф. — Проходите в дом. Эрмин, которую в ту пору называли Мимин, жила у нас, да, в нашей гостиной. Мы с моей первой супругой собирались ее удочерить, и могу вам сказать, месье, что без меня она вряд ли стала бы певицей. Когда ей было тринадцать, я купил ей на Рождество электрофон и пластинки. После этого она стала репетировать арии из опер. Благодаря моим связям ее взяли на работу в Шато Роберваль», роскошный отель с видом на озеро Сен-Жан. Присаживайтесь, месье! Будьте как дома!

Историк снял шляпу, холщовую куртку и присел на стул. В доме было прохладно. Через плотные шторы из белого льна проникал приятный рассеянный свет.

— Вы очень любезны, месье Маруа, — сказал он. — Я дошел до фабрики, а затем решил полюбоваться водопадом. И представляете, там со мной произошло нечто странное. Мне до сих пор не по себе.

— Да? И что же именно? В той стороне больше ничего не осталось.

— Там на камне сидел мужчина чуть моложе нас. Я шел мимо, насвистывая припев одной старой песенки. Что поделать, я всегда что-нибудь напеваю. Так вот, этот мужчина бросил на меня удрученный взгляд и, указав дрожащей рукой на вершину водопада, коротко сказал: «Мой отец работал там, когда завод и поселок процветали. Да, он работал на плотине». Я кивнул с заинтересованным видом, и тут он добавил, медленно опуская свой палец вниз: «Он упал оттуда». Его палец остановился у подножия водопада, и он продолжил: «Он умер в этом месте». Как это ужасно, не правда ли?

— Да уж, в прошлом здесь было немало несчастных случаев.

— Возможно, месье Маруа, но боль, которую я прочел в глазах этого мужчины, разбила мне сердце. Прошло столько лет, а он продолжает приходить сюда, к водопаду, который убил его отца! Я спросил его, как это случилось, но он не ответил. Этот несчастный встал и ушел с таким потерянным видом, что я до сих пор потрясен.

— Черт возьми, какой вы впечатлительный! Если бы я рассказал вам хотя бы четверть того, что видел собственными глазами на фабрике, вы бы и вовсе потеряли покой.

— Жозеф, — послышался женский голос со стороны лестницы, — что я слышу? Ты снова ругаешься!

— О нет, — пробормотал он. — Моя красавица жена, мадам Маруа, оттаскает меня за уши. Ее можно понять, она дама образованная, учительница. С момента нашей свадьбы, вот уже три года, я должен следить за своей речью. Когда берешь в жены молодуху, приходится идти на уступки.

«Молодуха» вошла в кухню. Она тут же бросила на Мартена Клутье заинтригованный взгляд из-под очков. Историк немного по-другому представлял себе «красавицу жену» Жозефа Маруа. Перед ним стояла женщина с грудью весьма внушительных размеров и не менее объемными бедрами. Ее темно-русые волосы были собраны в низкий пучок, а несколько длинноватый нос подрагивал от любопытства.

— Жозеф, у нас гости? — приветливо спросила она.

— Да, этот месье проведет лето в Валь-Жальбере, он поселился на улице Дюбюк. Я тебе о нем рассказывал, дорогая. Месье Клутье, правильно? Историк по роду занятий.

— О! Это правда? — воскликнула она. — Очень рада познакомиться, месье! Добро пожаловать в наш дом. Выпьете чашечку чая? Не сомневаюсь, что мой муж предложил вам наливки, а в такую жару она может вызвать головную боль. К тому же я испекла пирог с черникой.

— Спасибо, мадам, я как раз проголодался.

Андреа Маруа склонила голову в изящном, как ей показалось, поклоне. Невероятно гордый за свою жену, Жозеф заерзал на стуле.

— Она превосходно готовит, — заверил он, заговорщицки подмигнув историку.

— Вам повезло, месье Маруа, — ответил Мартен. — Но я хотел бы рассказать еще кое о чем, что меня заинтриговало. Во второй раз за сегодняшний день я столкнулся со странной девочкой по имени Киона. Эрмин Дельбо представила мне ее так, наверное, это какое-нибудь уменьшительное имя или прозвище…

— Вовсе нет! — воскликнула Андреа. — Девочку действительно так зовут. Это индейское имя, означающее «золотистая долина». Она была моей ученицей, когда я давала уроки детям семейства Шарденов — Дельбо. Уверяю вас, это действительно необычный ребенок. Во-первых, она умна не по годам. Во-вторых…

— Во-вторых, во-вторых! — перебил ее Жозеф. — Во-вторых, она с приветом, вот! Все говорят, что у нее экстранормальные способности.

— Паранормальные, Жозеф, — поправила его супруга. — И я в этом убедилась, поверьте мне. Например, во время войны она нарисовала на уроке большую птицу с раскинутыми крыльями и человеческим лицом. Разумеется, я удивилась. Малышка ответила мне, что речь идет о ее сводном брате Тошане и что он, должно быть, прыгнул с парашютом где-то во Франции. И это подтвердилось! Месье Дельбо даже был ранен во время этого прыжка. Он участвовал в движении Сопротивления!

Потеряв дар речи от удивления, Мартен Клутье ждал окончания истории.

— И что самое поразительное, вскоре Киона назвала точное место: французский городок, где скрывался ее сводный брат. Благодаря этому Эрмин смогла найти его и спасти, поскольку ему угрожала смерть.

— Все так и было, — подтвердил Жозеф, наслаждаясь ошеломленным видом своего гостя.

— Простите, я не понял одну деталь, — удивился тот. — Как Киона может быть сводной сестрой одновременно Тошана и Эрмин Дельбо?

Жозеф Маруа лукаво рассмеялся, хлопнув себя ладонями по ляжкам.

— Мой бедный месье, в этой семейке полно занимательных историй. Представьте себе, что Жослин Шарден, отец нашей Мимин, мой сосед и друг, закрутил короткий роман с Талой, индианкой монтанье, матерью Тошана. Но в ту пору Тошан с Эрмин уже были женаты. Поэтому девочка им обоим приходится сводной сестрой. Да, весело получилось, что тут скажешь! Мадам Лора до сих пор сердится, как мне кажется. Особенно после того, как Тала умерла, а Жослин взял к себе свою незаконнорожденную дочь.

— Понимаю, да, понимаю, — не очень убедительно пробормотал Мартен.

— Малышка унаследовала свои необычные способности от деда монтанье, который был шаманом, — добавила Андреа. — Она даже может перемещаться в пространстве, точнее, ее образ. Как-то раз, как рассказывала Мирей, экономка мадам Лоры, девочка появилась в детской, когда на самом деле была в Робервале со своей матерью. Я убеждена, что Киона обладает редким, сверхъестественным даром.

— А! — растерянно произнес Мартен. — Несколько минут назад я увидел ее сидящей в траве, на месте бывшей церкви. Я подумал, что она плачет, но это было не так. Я спросил, что она здесь делает совсем одна, и девочка ответила, что ей нужно сосредоточиться. И улыбнулась мне. Такой удивительной улыбкой! Мне показалось, что я увидел ангела, спустившегося из рая.

— Ангела… — проворчал Жозеф. — Я в этом не так уверен. Все эти выходки, напротив, попахивают преисподней.

— Нет-нет, Киона очень набожна! — возразила Андреа. — Следует признать, что мы еще многого не знаем в этой области. Однако не скрою, месье Клутье, эта девочка не раз вызывала у меня мурашки, настолько ее поведение бывает странным. Впрочем, хватит разговоров, пора пить чай.

Мужчины молча кивнули. Жозеф не решался пуститься в свои воспоминания о работе на фабрике. Историк же думал только о маленькой девочке с золотисто-рыжими волосами и янтарным взглядом.

— Сколько же ей лет? — внезапно спросил он, словно было очевидно, что все в комнате думают о Кионе.

— В феврале исполнилось двенадцать, насколько я знаю, — откликнулась Андреа. — Знаете ли вы, что о ней много говорят в наших краях? Однажды, ближе к концу зимы, из Шикутими приехали люди, специально, чтобы встретиться с ней. Они надеялись, что малышка найдет след их сына, пропавшего во время войны. Ах, эта война, сколько несчастья она принесла! Правда, мой бедный Жозеф?

— Она отняла у меня двух сыновей, месье! — тут же пришел в возбуждение старик. — Мой старший сын Симон, крепкий парень, хотел поселиться здесь со своей невестой, Шарлоттой Лапуант Он пропал без вести в битве за Дьепп. А Арман, мой средний сын, утонул в озере Сен-Лоран из-за фрицев. Подводная лодка торпедировала грузовое судно, на которое нанялся работать мой мальчик.

— Я искренне потрясен, месье, — ответил Мартен Клутье. — Это ужасно, да, просто ужасно.

Его сочувствие не было наигранным, супруги это почувствовали. Тем не менее Андреа уже ругала себя за то, что напомнила мужу о сыновьях. А может, эта тема невольно сорвалась с ее языка из-за письма, которое так ее потрясло? На самом деле она вовсе не разбирала завалы на чердаке. Это было единственное место, где она могла, не опасаясь быть застигнутой, перечитывать до боли в глазах письмо, полученное накануне и адресованное Жозефу Маруа.

«Слава Богу, что я оставила его у себя, положив в карман фартука! — подумала она. — Хорошо, что я ревнива до такой степени, что тайком вскрыла конверт, чтобы узнать, кто пишет моему мужу».

Под внешним спокойствием этой сорокалетней женщины скрывалась чувственная и страстная натура. Когда она уже почти смирилась со своей участью старой девы, тягостной для нее, Жозеф неожиданно увлекся ею.

«Да, я дорожу своим мужчиной! — повторила она себе. — Никогда не знаешь, что может произойти. Он еще довольно привлекателен, и какая-нибудь красотка вполне может начать крутиться вокруг него».

Поглощенная своими мыслями, она не услышала, как засвистел чайник.

— Андреа, чайник кипит! — возмутился Жозеф. — Что с тобой происходит? Со вчерашнего дня у тебя отсутствующий вид. Наш гость наверняка умирает от жажды, в такую-то жару. Я бы давно угостил его наливкой, если бы не твой чай.

Мартен Клутье с любопытством и удивлением наблюдал за ними. Он пообещал себе расспросить красавицу Лору Шарден об обстоятельствах знакомства этих двух людей, таких разных на вид. «Жозеф Маруа кажется жестким, морщины на лице указывают на его непреклонность, вспыльчивость и возможную скупость. Мадам действительно выглядит образованной и вежливой, но какая у нее своеобразная внешность!»

Ему пришлось подождать еще десять минут, прежде чем он смог отведать черничного пирога и насладиться чашкой чая. К его великому удивлению, Андреа Маруа выбрала именно этот момент, чтобы покинуть дом.

— Жозеф, я ненадолго отлучусь, мне нужно обязательно отнести баночку варенья Шарденам. Я пообещала сделать это еще вчера, но забыла. Господи, в последнее время у меня совсем не стало памяти! А вы пока побеседуйте, господа, поболтайте, как выражаются в этих краях.

Она несколько натянуто улыбнулась им и вышла из дома через дверь кухонной подсобки. Грубо сколоченная лестница со ступеньками, выцветшими от солнца и дождей, спускалась во двор, покрытый в это время года короткой пожелтевшей травой.

«Я не могу носить это в себе, нет, нет, нет! Я уверена, что мадам Дельбо, милая и любезная, что-нибудь посоветует мне», — с тревогой думала она.

Андреа быстрым шагом дошла до Маленького рая. Она с облегчением увидела, что детей поблизости нет. Скорее всего, они гуляли по поселку, ставшему для них обширной игровой площадкой, где они наслаждались полной свободой.

— Кто-нибудь есть дома? — спросила она, постучав в главную дверь, которая была открыта.

— Да, входите, — ответил усталый дрожащий голос.

Это была Мирей. Экономка с перебинтованной головой сидела в плетеном кресле. Эрмин составляла ей компанию, и это успокоило гостью.

— Я вам не помешала? — уточнила она.

— Нет, что вы! — откликнулась молодая женщина. — Я только что покормила полдником нашу больную, которая скучала в гостиной.

— Вам очень больно? — спросила Андреа, сочувственно глядя на экономку.

— Мне? Да, мне сильно досталось, но больше всего меня беспокоят волосы. На кого я буду без них похожа?

— Лучше быть лысой, чем лежать на кладбище, моя славная Мирей, — возразила Андреа Маруа нравоучительным тоном. — Я так испугалась за всех вас, когда увидела, что дом мадам Лоры пожирает пламя! Мне до сих пор это снится в кошмарах.

Она нервно побарабанила пальцами по карману своего фартука, не сводя глаз с Эрмин. Примчавшись в Маленький рай в надежде получить совет, она не знала, как начать разговор.

— Что привело вас к нам? — мягко спросила Эрмин. — Мои родители отдыхают, а дети пошли к водопаду. Хотите чашечку чая?

— Нет, благодарю, мадам Дельбо. Мне нужно услышать ваше мнение.

— Я вас слушаю.

— Увы, это очень личное. Мы не могли бы поговорить наедине, на улице?

Мирей тут же сникла. Ей не хватало развлечений, и она бы охотно поучаствовала в разговоре. Но Эрмин встала и вышла вслед за Андреа из дома.

— Что случилось? — приветливо спросила она. — И прошу вас, называйте меня по имени: «мадам Дельбо» звучит слишком торжественно. Вы обучали моих детей во время войны, вы стали супругой Жозефа, который был моим опекуном, так что не стесняйтесь.

— Давайте немного отойдем. О Господи, мне кажется, я сойду с ума! Со вчерашнего дня я не нахожу себе места. С одной стороны, мне стыдно обманывать мужа, но с другой стороны, это кажется мне лучшим решением. О, дорогая мадам, помогите мне! Простите, дорогая Эрмин…

— Я не смогу вам помочь, если вы не объясните мне, в чем дело. Случилось что-то серьезное?

— Это касается Симона, старшего сына Жозефа. Вы ведь его хорошо знали?

— Он был для меня как брат. Господи, Андреа, неужели вы получили от него весточку, неужели он жив?

Дрожа от внезапно вспыхнувшей надежды, молодая певица остановилась. Но в следующую секунду спохватилась, осознав, что ее собеседница не выглядела бы так трагично, если бы речь шла о хорошей новости.

— Вы получили подтверждение его смерти? — спросила она. — Это было бы лучше для Жозефа, ведь он все еще надеется увидеть своего сына. Но говорите же, Андреа, не терзайте меня.

— Вчера почтальон вручил мне письмо для моего мужа. Оно пришло из Монреаля. А я, глупая, испугалась, что у него появилась другая женщина.

— У Жозефа? — удивилась Эрмин. — Да он практически никогда не покидает Валь-Жальбера! И потом, в его возрасте…

— О, — покраснев, вздохнула Андреа. — В этом деле он даст фору любому молодому. Чего вы хотите, я очень ревнива, а когда включаю воображение, такого себе напридумываю… Я ведь уезжаю иногда проведать свою семью. Жозеф мог этим воспользоваться…

— Значит, вы прочли это письмо?

— Да, пока Жозеф чистил хлев. О! Боже мой, что я узнала… по поводу Симона. Уверяю вас, Эрмин, это ужасно. Если мой бедный супруг прочтет это, с ним случится удар, я уверена. Держите, почитайте сами, я даже не могу вам пересказать, о чем идет речь.

— Но, Андреа, это не очень удобно.

— Умоляю вас!

Несмотря на свои колебания, Эрмин подчинилась. С первых же строк ее охватило сильное волнение.


Для месье Маруа Жозефа,

Валь-Жальбер

Позвольте представиться: Марсель Дювален, преподаватель филологического факультета в Сорбонне, Париж. В настоящее время я нахожусь в Квебеке.

Уважаемый месье, я решил написать вам это письмо, чтобы поведать о последних часах жизни вашего сына Симона, предварительно удостоверившись через компетентные органы в вашей родственной связи.

Война закончилась, но целый мир никак не может оправиться от нанесенных ею ран. К таким кровоточащим ранам помимо прочего относятся зверства, совершенные нацистами в концлагерях. Это невозможно забыть.

Я был в Бухенвальде в то же время, что и ваш сын Симон, и мы оба носили на своей одежде розовый треугольник, свидетельствующий о принадлежности к гомосексуалистам. У каждой категории заключенных был свой отличительный знак, что облегчало эсэсовцам задачу по массовому уничтожению. Я был свидетелем невероятно диких, варварских сцен, о которых не стану вам рассказывать. Каким-то чудом мне удалось выжить.

Но я считаю важным сказать вам, что ваш сын умер как герой, крича о любви к своей родине. Эти слова, которые он выкрикивал с квебекским акцентом, до сих пор звучат у меня в ушах.

«Вы все здесь палачи! Демоны! Черт возьми, я, квебекец, больше не могу жить среди вас! Подонки из СС, проклятые нацисты! Меня зовут Симон Маруа, я парень из Валь-Жальбера, дитя Лак-Сен-Жана!»

Симон крикнул все это в серое зимнее небо, когда солдаты вели его в санчасть. Поверьте, он знал, какая участь его ждет: над такими людьми, как он и я, нацисты чаще всего ставили свои омерзительные опыты. Ваш сын не собирался становиться подопытным животным. Он спровоцировал гнев своих мучителей с единственной целью: быть убитым на месте, и его голос постоянно преследует меня, этот низкий голос, выкрикивающий: «Парень из Валь-Жальбера, дитя Лак-Сен-Жана…» Я был всего лишь одним из заключенных, свидетелей происходящего, но могу вам поклясться, месье, что его поступок вызвал у меня огромное уважение.

Теперь я состою в ассоциации, которая сообщает семьям о судьбе жертв этой войны. Возможно, вы не знали, как погиб ваш сын. Столько отцов и матерей годами ждут известий о своих пропавших детях…

Хочу добавить, месье, что ни один человек не имеет права мучить, унижать и убивать другого человека на основании того, что тот принадлежит к другой расе или религии, или того, что его наклонности плохо воспринимаются простыми смертными. Я, поэт и журналист по профессии, отстаиваю свое право на гомосексуализм по примеру многих других творческих личностей.

Возможно, вашему сыну пришлось скрывать особенности своей истинной натуры, и если это так, прошу вас, не осуждайте его. Он был героем, честным человеком, не сломленным своими палачами. Как и все мы, он испытывал страх, но никогда его не показывал.

Если вы пожелаете со мной встретиться, месье Маруа, сообщаю, что через две недели я приеду в поселок Нотр-Дам-де-ла-Доре. Один из моих друзей пригласил меня к себе погостить. Днем большую часть времени я буду проводить на мельнице Демер. Отправляясь в Канаду, я решил послать вам это письмо.

С уважением,

Марсель Дювален


На конверте был указан адрес отеля. Чувствуя, как дрожат ее ноги, Эрмин поискала взглядом, куда присесть. Приблизившись к заброшенному дому, она опустилась на верхнюю ступеньку в тени обветшалого навеса.

— Боже мой, вам плохо? — участливо спросила Андреа. — Это нормально. Я сама испытала настоящий шок. И как я могу дать прочесть это Жозефу…

— Что именно повергло вас в шок? — резко спросила молодая женщина. — Да, мне стало плохо, потому что я любила Симона, как брата. Я считала его погибшим в трагическом сражении за Дьепп. А теперь я узнаю, что его отправили в один из лагерей смерти, как называет их пресса. И он покончил с собой, попав в лапы к безжалостным чудовищам.

— Разумеется, его судьба ужасна. Но, насколько я вижу, Эрмин, вас не шокировало остальное?

— Что — остальное? О, я поняла! Мне давно известно о гомосексуальных наклонностях Симона: он сам мне признался. Господи, как же он от этого страдал! Бедный парень, он ухаживал за девушками, чтобы обмануть всех, особенно своих родителей. Он менял невест каждые полгода, таким образом избегая свадьбы. Он хотел жениться на Шарлотте, искренне надеясь, что сможет вести семейную жизнь, но это оказалось слишком тяжело для него, и он предпочел пойти добровольцем в армию. Умоляю вас, Андреа, не нужно так на меня смотреть. Симон был хорошим человеком. Когда он признался мне во всем в день смерти нашей дорогой Бетти, я помешала ему совершить непоправимое. Он собирался повеситься. Я видела всю глубину его страданий и безграничного горя и смогла его утешить, убедить, что он не вызывает у меня отвращения. В тот момент я была искренна и лояльна, понимая, что он ни в чем не виноват.

Андреа Маруа поморщилась. Она продолжала стоять рядом с Эрмин.

— Но это же безнравственно! Может, вы к этому уже привыкли, учитывая среду, в которой вы вращаетесь. Я слышала, что творческие личности подвержены этому…

— Господи, не нужно преувеличивать! Действительно, некоторые актеры и певцы имеют подобные наклонности и не скрывают этого, но все же это не так распространено. Боже мой, как же я расстроена! Не знала, что их помечали розовым треугольником. Бедный Симон, как он страдал! Вдали от нас, так далеко и один, совсем один!

Эрмин спрятала лицо в ладонях. Ее сердце отчаянно колотилось в груди, а перед глазами вставали яркие образы, связанные с ее другом, братом. «Помню, он тайком повел меня смотреть на волков на холме: их вой мы слышали по вечерам. Я жаловалась, что замерзла и проголодалась, дело было зимой… А эти его милые шуточки с доброй улыбкой! Он заботился обо мне, он был моим защитником. Жозеф планировал нас поженить, чтобы из семьи не ушло ни доллара от моих будущих выступлений. Симон, мой милый Симон! Он обожал кино и был бы счастлив увидеть меня на экране!»

— Мадам Дельбо… о, простите, Эрмин. Что мы будем делать? — настаивала Андреа. — Вы согласны — Жозеф никогда не должен узнать о том, что его сын, которым он так гордится, был гомосексуалистом?

— Тем не менее ему нужно показать это письмо.

— Да, но не все письмо целиком. Сегодня утром мне пришла в голову одна мысль. Я могла бы его переписать, убрав отрывки, которые способны шокировать любого приличного человека. Затем какое-нибудь надежное лицо перепишет его еще раз. Жозеф узнает, как погиб его ребенок, ничего более. Я не смогу изменить свой почерк. Полагаю, мой муж также знает и ваш?

— Разумеется! Я несколько лет жила у Маруа и часто им писала.

Она размышляла. Симон наверняка предпочел бы держать своего отца в неведении о своих противоестественных наклонностях. К тому же Андреа была права: крайне консервативный Жозеф испытает настоящий шок, если прочтет эти строки.

— Возможно, Тошан согласится на этот подлог, — предложила она усталым голосом. — Он был в курсе проблем Симона. Он даже сказал мне по этому поводу, что индейцы не осуждают таких людей.

— Разумеется, у них же отсутствуют нормы нравственности!

— Ошибаетесь, Андреа, у них есть и законы, и принципы, но гораздо более гибкие и милосердные, чем наши. Но к чему все эти дискуссии! Нужно пожить с ними и научиться их слышать, дабы осознать, что они, вероятно, более развиты, чем мы.

Чувствуя себя выбитой из колеи, Эрмин встала. Ее сердце сжималось от ощущения пустоты и безмолвия, когда она думала о Симоне.

«Я никогда не узнаю, что он пережил в Бухенвальде. Успел ли он познать любовь? Получил ли хоть немного нежности?»

— Я подержала конверт над паром, — внезапно принялась объяснять Андреа. — Адрес отеля я оставлю, но не стану указывать имя отправителя: Жозефу необязательно знать, что этот мужчина будет находиться в Нотр-Дам-де-ла-Доре. Это не так далеко от Роберваля, можно доехать на поезде. Представьте, что случится, если мой муж захочет с ним встретиться! Все наши труды пойдут насмарку.

Ее перепуганное лицо вызвало у Эрмин раздражение.

— Наши труды? Не впутывайте меня в это дело, — холодно сказала она. — И вообще, Андреа, почему вы обратились за помощью? Вы могли бы просто сжечь это письмо, раз так боитесь последствий. Зачем вы дали мне его прочесть?

— Я не могла одна принять такое важное решение. И я доверяю вам, зная, как вы добры и тактичны. К тому же когда-то вы были частью этой семьи.

Эрмин кивнула, согласившись с обоснованностью доводов, затем протянула письмо Андреа.

— Делайте, как задумали, я поговорю об этом с Тошаном. Но поторопитесь, мой муж завтра уезжает в Перибонку.

— Спасибо, о, спасибо, Эрмин, вы настоящий ангел! Побегу скорее домой. Я ускользнула, воспользовавшись визитом этого историка. Жозеф был так счастлив поболтать с ним! Я забегу к вам сегодня вечером, перед ужином.

С этими словами Андреа Маруа направилась прочь своей походкой вразвалку — при каждом шаге размашисто колыхались ее более чем пышные формы.

Эрмин некоторое время смотрела ей вслед, затем повернула к Маленькому раю.

«Еще два часа назад я была на седьмом небе от счастья рядом с Тошаном. Мы плавали нагишом в реке, наслаждались друг другом, но появилось это письмо и напомнило мне об ужасах войны, всех этих смертях… Господи, почему? — думала она. — Я сама поеду в Нотр-Дам-де-ла-Доре и расспрошу этого Марселя Дювалена. Да, я поеду туда, как только вернусь из Квебека. Возможно, он расскажет мне больше о Симоне. Пусть я одна буду знать о том, что ему пришлось пережить. Меня это не пугает, я обязана это сделать ради памяти моего старшего брата, как он себя называл».

По ее щекам текли горькие слезы. Словно отражая ее печаль, небо внезапно потемнело, большие серые тучи затянули небесную лазурь. Несколько минут спустя разразилась гроза.

Глава 6

Встречи

Поезд в Квебек, суббота, 27 июля 1946 года

Эрмин смотрела на пейзаж, проплывающий за окном, но не видела его. Поезд покинул вокзал Роберваля уже больше двух часов назад и теперь в хорошем темпе мчался через лес. Она впервые ехала в поезде одна, испытывая смешанное чувство восторга и тревоги. «Я была в таком же состоянии в самолете, когда летела во Францию, — взволнованно подумала она. — И никого не было рядом, чтобы протянуть руку, успокоить».

Она бросила растерянный взгляд на пустое сиденье рядом с собой, места напротив также были свободны. Если бы все пошло, как она задумала, сейчас здесь сидела бы ее драгоценная Мадлен, развлекающая Констана, или даже Тошан.

«Я должна этим воспользоваться, чтобы отдохнуть и расслабиться, — подумала она. — Мои дни в Квебеке будут загружены: репетиции, выступления и хлопоты по маминым делам. Она правильно делает, что продает квартиру на улице Сент-Анн. В будущем я смогу останавливаться в отеле. Мне это выйдет дороже, ну и пусть».

Эрмин на несколько секунд прикрыла глаза, чтобы вспомнить лица и улыбки всех тех, кого так любила. Накануне, почти в это же время, она провожала мужа, отправляющегося на большом белом корабле из Роберваля к пристани Перибонки. Мукки поцеловал ее несколько раз с детской улыбкой, хотя был выше ее на полголовы. Констан, зачарованно следящий за полетом чаек, почти не заметил расставания. Мадлен держала его на руках, и хотя ее лицо было спокойным, наверняка она больше всех страдала оттого, что оставляет Эрмин одну.

«Все сложилось хорошо! — успокаивала себя молодая певица. — Констан сможет играть с дочкой Шарлотты, а Тошан наконец-то приучит его к себе. Я бы предпочла, чтобы близняшки тоже поехали в Перибонку, вместе с Кионой. Почему все-таки девочки пожелали остаться в Валь-Жальбере?»

Эрмин даже не догадывалась, что сама стала причиной этого решения и что все три девочки были заодно, готовя ей необычный подарок. Лоранс тщательно прятала свои первые наброски, а Мари-Нутта, обычно болтливая, стойко держала язык за зубами.

«Надеюсь, они не наделают глупостей. Я строго наказала им не бегать по улицам поздно вечером, но папа вряд ли сможет за ними уследить. Надо же, совсем забыла, сегодня ведь Мартен Клутье должен прийти к нам на чай со своей гитарой. Бедный, ему придется выдержать натиск маминого кокетства».

Эти мысли вызвали у нее улыбку, в тот самый момент, когда в купе вошел мужчина. Ощутив его присутствие, она быстро открыла глаза.

— Мадам, эти места свободны? — спросил он низким, приглушенным, немного хриплым голосом, тембр которого странным образом подействовал на Эрмин.

— Да, конечно, — немного смущенно пробормотала она.

Эрмин незаметно разглядывала его, пока он устраивался. Очень элегантный, высокий и стройный, незнакомец выглядел как джентльмен. Он снял бежевую льняную куртку и белый шарф и сел на свое место, держа в руке газету.

— Как сегодня жарко! — воскликнул он.

Эрмин не собиралась заводить разговор, поэтому промолчала. Тем не менее незнакомец смотрел на нее, словно ожидая ответа.

— Зима в этих краях мне больше по душе, — добавил он.

Молодая женщина отметила его необычный акцент и предположила, что перед ней француз.

— Простите, я чувствую, что докучаю вам, — внезапно произнес он. — Но я так счастлив, что наконец-то встретил вас!

— Что? — удивилась она.

— Я вас узнал. Вы знаменитая оперная певица Эрмин Дельбо, Снежный соловей. Я один из ваших преданных поклонников, мадам, и бесконечно благодарен случаю, который привел меня в это купе. Я сел в поезд в Шамбор-Жонксьоне и никак не мог найти себе место, поэтому переходил из вагона в вагон.

Заинтригованная, Эрмин окинула его взглядом. Ему было не меньше сорока лет, возможно, даже ближе к пятидесяти, поскольку его виски уже частично посеребрила седина. Но в нем присутствовала некая особая притягательность, несмотря на орлиный нос и худобу лица. Она исходила от его серо-зеленых глаз, ясный взгляд которых напомнил ей взгляд Овида Лафлера. Смуглый цвет лица и красиво очерченный рот придавали мужчине чувственную привлекательность.

— Что вы увидели на моем лице, мадам? — со смехом спросил он.

— Ничего особенного! По правде говоря, мне кажется, я вас уже где-то видела, — призналась она.

— В таком случае я польщен тем, что привлек ваше внимание. На самом деле я один из ваших самых прилежных зрителей. Я слышал вас в «Фаусте», в «Богеме», в «Травиате» и даже во время войны, в опереттах, включенных в репертуар Капитолия. А в прошлом году я аплодировал вам в Монреальской опере.

— Вы имеете в виду «Мадам Баттерфляй»? Я долго раздумывала, стоит ли мне играть эту роль, учитывая, что моя внешность далека от японской… Но это было глупо, поскольку макияж творит чудеса.

— У вас есть преимущество: вы стройны и очаровательны! Я видел эту оперу с очень дородной обладательницей сопрано: уверяю вас, эффект совсем не тот! А ваш голос уникален и прекрасен. Пресса так превозносила талант Соловья, что я решил вас послушать. Для меня это стало настоящим открытием! Вы заслуженно носите свое прозвище. Да, благодаря вам я пережил незабываемые часы.

Незнакомец закашлялся сухим и, по всей видимости, болезненным кашлем. Эрмин тут же прониклась к нему сочувствием. Она даже подумала, что мужчина, возможно, болен туберкулезом, этой ужасной болезнью, от которой чудом излечился ее отец.

— Простите, — тихо извинился он. — Я не привык так много говорить. Просто я в восторге от вашего голоса. Мой-то больше напоминает кваканье жабы или крик вороны.

— Вы слишком суровы к себе, — с улыбкой ответила Эрмин.

Молодая женщина была рада общению с поклонником оперного искусства. Эта область увлекала ее с самого детства, и она могла бесконечно разговаривать на эту тему. Она с нежностью вспомнила своего отца, который с удовольствием поддерживал такие беседы долгими зимними вечерами.

«Боже мой, если этот мужчина болен чахоткой, значит, он сойдет на станции Лак-Эдуард: там находится туберкулезный санаторий, где несколько лет назад лечился папа. Какое несчастье! Хорошо, что медицина с тех пор продвинулась вперед благодаря открытию антибиотиков. Но некоторые утверждают, что лекарство может оказаться хуже самой болезни»[12].

Она заметила, что поезд замедлил ход, как раз подъезжая к станции Лак-Эдуард.

— Я здесь пела, — мягко произнесла она. — На путях произошла серьезная авария, всех пассажиров эвакуировали и разместили в санатории. Стояла зима, я ехала на прослушивание в Квебек. На следующий день после этого происшествия я вернулась домой.

— Почему же вы не продолжили путь?

— Скажем так, мне это показалось недобрым знаком. Я тогда ехала с младенцем нескольких месяцев от роду, моим старшим сыном. Я сожалела, что подвергла его такому риску.

Он промолчал, прислушиваясь к шуму голосов, доносившемуся с перрона. Люди ринулись в вагоны, переговариваясь и окликая друг друга. Эрмин в глубине души надеялась, что мужчина покинет купе. Но этого не произошло.

— Я еду до Квебека, — подчеркнул он, словно прочитав ее мысли. — И это естественно, поскольку через два дня вы будете там петь. Снова «Богема» нашего любимого Пуччини, а затем «Вертер»[13].

— Бог мой, да вы прекрасно информированы, месье! — удивилась она.

— Для этого не нужно быть семи пядей во лбу! Достаточно раздобыть программу летнего сезона. Но я на редкость невежлив, поскольку до сих пор не представился. Родольф Метцнер, гражданин Швейцарии и страстный любитель музыки.

С этими словами он склонил голову в легком поклоне. Состав снова тронулся с места. Испытывая все большее замешательство, Эрмин вежливо улыбнулась.

«Боюсь, мой сосед собирается болтать всю дорогу. Тошан со своей ревностью не подумал об этом. Господи, я чувствую себя не в своей тарелке! Если я усну, этот мужчина будет меня разглядывать. Если я пойду в ресторан, он обязательно присоединится ко мне или пригласит за свой столик. Мне не повезло. Встретить своего пылкого почитателя здесь, в поезде!»

— Была рада с вами познакомиться, месье, — немного помолчав, сказала она.

Это прозвучало как знак окончания беседы. Чтобы нагляднее продемонстрировать свое нежелание общаться, Эрмин достала из сумки роман Пьера Лоти «Исландский рыбак». Она открыла книгу наугад и принялась читать с сосредоточенным видом. Родольф Метцнер больше ее не беспокоил.

Валь-Жальбер, тот же день

— Лоранс, Мари-Нутта, помогите мне! Я хочу перенести этот диван в гостиную, и еще тот маленький комод из сосны.

— Но, бабушка, он гораздо нужнее на кухне. Мы же никогда не ходим в гостиную, — удивилась Лоранс. — И потом, дедушке не нравится, когда ты переставляешь мебель. Он говорит, что это не ваш дом!

— Мне на это плевать, — ответила Лора. — Черт возьми, я и так все потеряла, незачем изводить меня такими мелочами! В комнате нам будет лучше. Я жду гостя и не собираюсь принимать его среди запахов жареного сала и подгоревшего кофе.

— Луи не нарочно упустил кофе! — воскликнула Мари-Нутта. — Он хотел приготовить тебе завтрак.

Мадам Шарден раздраженно всплеснула руками. Она подошла к порогу гостиной, которая показалась ей темной и мрачной пещерой, несмотря на распахнутые окна.

— За домом слишком много зелени. Нужно будет расчистить эти заросли: свет совсем не проникает в комнату. Это не гостиная, а какой-то ледник. У Шарлотты совершенно не было вкуса: обстановка оставляет желать лучшего. Господи, за что меня вырвали из моего любимого, такого уютного дома?

— Правильнее сказать, твоего роскошного дома, — поправил ее Жослин из своего кресла. — Слушай, этот Клутье все-таки не министр. Прекрати переворачивать все вверх дном, примем его на кухне. Здесь уютнее и можно будет полюбоваться закатом. Скажите, девочки, а куда подевалась Киона? Она могла бы нам помочь.

— Не знаю, дедушка, — серьезным тоном ответила Мари-Нутта, хотя внутри ликовала. — Наверное, гуляет с Луи.

Лора тяжело вздохнула, чтобы продемонстрировать свое раздражение.

— Я мечтала полакомиться оладьями, — добавила она, — но я не могу просить Мирей вставать за плиту, ведь она чуть не сгорела заживо. О Господи, это смешно, просто смешно!

Она рассмеялась режущим ухо смехом, переходящим в рыдания.

— У меня нет выпечки, а я уверена, что Мартен Клутье придет ровно к четырем часам. Если бы только Мадлен осталась! Но нет, все меня бросили!

— Не плачь, бабушка, я испеку шоколадный пирог, — решила Лоранс. — Я записала рецепт Мирей в тетрадь.

— А я умею готовить флан[14]. Нужно взять три пинты молока, стручки ванили и много яиц, — добавила Мари-Нутта.

Лора вытерла слезы, очарованная доброжелательностью и изяществом близняшек. В них угадывалось пробуждение женственности, меняющее их движения и улыбки. Они были очаровательны, легки и проворны. Девочки были одеты в одинаковые белые льняные платья с розовыми фартуками. Их тонкие, немного вьющиеся русые волосы грациозно спадали на плечи, а сине-зеленые глаза лукаво блестели.

— Мои добрые феи, — воскликнула Лора, беря их за руки, — что бы я без вас делала? Вперед, за дело, не время хныкать! Мы будем принимать месье Клутье здесь, за этим столом. Жосс, не мог бы ты выйти в сад и срезать несколько роз? Букет придаст уюта. Ты уже можешь ходить: вчера ты навещал Жозефа.

— Хорошо, ты получишь свои цветы, — проворчал тот. — Найди мне секатор и перчатки — не хватало еще подцепить столбняк…

— Дедушка ворчит совсем как Онезим Лапуант. Еще немного, и он начнет так же громко ругаться. Черт возьми! Дьявол! Тысяча чертей!

— Замолчи, маленькая дикарка! — шикнула Лора.

И они тут же дружно рассмеялись. Воспоминания о пожаре и почерневших развалинах дома больше не тяготили их. Это был счастливый день.

А вот находящейся неподалеку Кионе было не до веселья. Она пыталась открыть замок двери, ведущей в кухонную подсобку бывшего магазина, в здании которого также располагались отель и ресторан. Это строение, наряду с монастырской школой, было одним из самых больших в Валь-Жальбере.

— Ну как, получается? — прошептал Луи, настороженно озиравшийся по сторонам.

— Нет. Я испробовала несколько ключей, но ни один не подходит.

— Давай я разобью стекло, как предлагал Мукки.

— Ни в коем случае, это уже будет хулиганством, и потом, это ничего не даст, мы все равно не сможем открыть дверь. К тому же будет много шума и ты можешь порезаться. Подожди минутку.

Киона внимательно осмотрела ключи, которые обнаружила под перевернутым глиняным кувшином, стоявшим возле стены.

— Я должна была об этом догадаться. Если кто-то оставил ключи на самом видном месте, это значит, что они не откроют дверь. Ну и ладно, помоги мне взобраться по вон той маленькой крыше. Я попаду внутрь через окно на втором этаже, оно открыто.

Луи поднял вверх испуганный взгляд. Он считал это слишком рискованным.

— Нет, Киона, это опасно. Давай лучше вернемся в Маленький рай. Лоранс может сесть перед фасадом и нарисовать этот магазин. Зачем ей нужна ты?

Девочка бросила на него испепеляющий взгляд. Вставив последний ключ в ржавую замочную скважину, она ответила не терпящим возражений тоном:

— Раз уж я взялась за это дело, то должна его продолжить! Мне интересно увидеть прошлое поселка-призрака. Ты что, не понимаешь, Луи? Я могу увидеть Эрмин совсем маленькой. Это просто невероятно!

— А меня это пугает. Видеть тех, кого уже нет, противоестественно. Если у тебя получится, тебя снова будут называть колдуньей.

— Кто меня так называет?

— Мальчишки из Роберваля, те, что приезжают по воскресеньям на велосипедах.

— Пусть их сожрут черные мошки! — произнесла Киона с угрожающим видом. — Ты слышишь меня, о Маниту, пусть их тела целиком покроют бешеные насекомые!

— Ты что, ненормальная — говорить такое? В любом случае сейчас еще не сезон мошек.

— Меня ни разу не кусали мошки, — похвасталась Киона. — Думаю, они не любят крови метисов, зато с удовольствием отведают твоей кровушки, Луи, ведь ты такой беленький, такой нежненький!

Разозлившись, он ущипнул ее за руку. Она со смехом оттолкнула его.

— Всё, хватит дурачиться. Посмотри, я открыла дверь! Все-таки в связке был нужный ключ.

Новость расстроила Луи. Ему не хотелось продолжать приключение.

— Да? Ну и хорошо. Вернемся сюда вечером вместе с Лоранс и Нуттой. Мне не очень хочется входить туда!

— Какой же ты трусишка! Возвращайся домой, если хочешь, а я пойду внутрь.

Она повернула ручку двери, которая не сразу, но поддалась. Девочка шагнула за порог. Ее встретили прохлада и особый запах давно не проветривавшегося помещения.

— Киона, нет! — воскликнул Луи.

Он затопал ногами от досады. Девочка махнула ему рукой.

— Если ты меня любишь так сильно, как утверждаешь, иди со мной. Ты должен меня защитить. Мы собирались прийти сюда еще тем вечером, вместе с Мукки и близняшками, но не смогли. Идем!

Намеченную вылазку тогда пришлось отложить, поскольку Эрмин с Тошаном решили устроить пикник на берегу озера Сен-Жан.

— Ладно, я иду, — смирился он.

Луи обожал Киону. Это началось с того момента, когда в семь лет он увидел ее лицо в окне дома на улице Роберваль. Девочка жила там со своей матерью Талой. Он решил, что это ангел, и с тех пор его жизнь крутилась лишь вокруг этой девочки, которую ему представили как его сводную сестру.

Они вместе пошли вперед по пустому помещению, ранее предназначенному для продажи различных продуктов и скобяных изделий. Вдоль стен тянулись пустые ряды полок. Прилавок был серым от пыли.

— Как здесь грустно, — сказала Киона.

В ту же секунду ее сердце забилось сильнее. Ее бросило в холод, затем в жар, лоб покрылся ледяной испариной.

— Луи, о Луи… — пошатнувшись, застонала она. — Помоги мне, я сейчас упаду.

Он бросился к ней, чтобы поддержать ее, но она уже рухнула на пол.

— Что с тобой? — испугался он. — Ты что, умираешь?

— Да нет же! Тише, молчи. Колокольчик прозвенел.

Несмотря на закрытые глаза, она отчетливо увидела стоящую возле прилавка женщину. Послышался шум голосов, разговоры сразу нескольких покупателей. Все это напоминало жужжание улья.

«Послушай, Аннетта, пора уже вернуть мне фунт коричневого сахара, который ты на днях брала у меня в долг, — возмущалась красивая молодая женщина со светлыми кудрявыми волосами. — Мы, конечно, соседки, но это не значит, что я должна тебя кормить».

«Подожди немного, Элизабет, мне непросто приходится с четырьмя малышами! У тебя-то один Симон, крепкий и здоровенький!»

«Не ссорьтесь, дамы, — встрял в разговор подросток с лицом, усыпанным веснушками. — Завтра компания выплачивает зарплату, вот и разберетесь, кто кому должен».

«Тебя, Нэнэ, забыли спросить!» — прикрикнула на него Аннетта дылда с черными кудрями и острым носом.

Киона дрожала всем телом, не упуская ни единой детали. Она не ощущала ни слез, стекающих по щекам, ни присутствия Луи. Мальчик, привыкший к трансам своей спутницы, не осмеливался ее беспокоить.

«Аннетта, хватит жаловаться! — воскликнула женщина, которую Киона увидела первой. — Кому-то повезло еще меньше, чем тебе. Тот бедолага так и помер, промучившись в агонии два дня».

«Вы про мужчину с холма? — вмешался Нэнэ. — Черт! Мой отец рассказал, как все было. Он хотел выкопать яму под большим камнем, чтобы тот скатился туда и не мешал ему. Но сам в итоге оказался придавленным этим камнем! Его родственники и соседи прибежали к нам за помощью. Он был в таком ужасном состоянии, когда его вытащили из ловушки[15], весь истерзанный, и да, он умер этой ночью. Вы правы, мадам Селин, пока мы живы, нечего жаловаться».

Селин Тибо, женщина среднего роста с пепельными волосами, собранными в пучок, перекрестилась. Она была очень набожной и растила пятерых ребятишек. Киона увидела, как она взяла мешочек муки, прикинув его вес на руке, после чего изображение пропало, словно в фильме с оборвавшейся кинопленкой.

— О нет! — воскликнула она. — Это было так здорово…

— Что было здорово? — спросил Луи.

— Женщины, там, в магазине, — выдохнула девочка и потеряла сознание.

— Киона! Боже мой, Киона, очнись!

Луи шлепал ее по щекам, тряс, но все было напрасно. В ужасе он выбежал из магазина и помчался к Маленькому раю. К счастью, Мари-Нутта была на улице, вытряхивала за кусты яичную скорлупу. Она тут же окликнула его.

— Что с тобой? Ты словно дьявола увидел.

— Нужно скорее предупредить папу. Киона хлопнулась в обморок в магазине. Я так испугался! Она вся белая и неподвижная.

— Цыц, никому ни слова — ни отцу, ни бабушке! Они сейчас переодеваются к чаю, скоро придет месье Клутье. Ну и глупый же ты, Луи! Нужно было дать Кионе холодной воды или побрызгать в лицо. Беги обратно! На, держи карамельку, сахар ей пойдет на пользу.

Всегда уверенная в себе, Мари-Нутта к тому же безгранично верила в Киону, которая, по ее мнению, была способна выпутаться из любой ситуации. Если некоторые взрослые сомневались в способностях девочки, дети Эрмин твердо в них верили. Несмотря на свою тревогу, Луи со всех ног помчался обратно.

Лора видела происходящее из окна второго этажа, но не слышала разговора, поскольку спрашивала мужа, какое платье ей надеть.

— Так что скажешь, Жосс, красное в белый горошек или бежевое? В такую жару бежевое смотрится более изысканно, но красное идет мне больше: у меня такая стройная талия!

— Такое ощущение, что мы собираемся на ужин в «Шато Роберваль»! Лора, хватит манерничать, и главное, не нужно краситься слишком сильно. Мартену Клутье будет не по себе. К тому же эти старые платья Шарлотты не для женщин твоего возраста.

— Боже мой, Жослин! Вовсе не обязательно каждый день напоминать о моем возрасте! Я ждала от тебя поддержки и нежности в этом ужасном испытании. Но нет, ты почему-то хмур, ворчлив и безжалостен!

— А не нужно было приглашать этого Клутье! Если тебе так необходимо вызывать восторг у незнакомых мужчин, давай переедем в Роберваль на деньги от продажи квартиры. Ты сможешь гулять с утра до вечера по тротуарам, выставлять напоказ свои туалеты и замечательную фигуру.

Лора смерила его холодным взглядом и заметила:

— Это ты стареешь на глазах, Жосс! Взгляни на себя, твои волосы седые, те, что не сгорели, конечно, на шее морщины, уголки губ опущены. И этот вечно брюзгливый вид! Ты старше меня всего на несколько лет, а уже становишься сварливым стариком. Ах, если бы только…

— Если бы только — что? — рявкнул он. — Давай, договаривай! Если бы только я сдох в санатории Лак-Эдуарда, ты вышла бы замуж за своего Ханса Цале и вы жили бы себе спокойно без старого Жослина Шардена!

— Замолчи! Мари-Нутта подняла голову к окнам. Нашим внукам необязательно знать некоторые вещи.

С тяжелым сердцем Жослин сел на край супружеской кровати. Он чувствовал себя усталым, обессиленным, ненужным.

— Лучше бы я поехал с Эрмин в Квебек, — угрюмо сказал он. — Здешний воздух перестал мне нравиться.

Поезд в Квебек, тот же день

Эрмин читала уже больше двух часов, остро ощущая присутствие Родольфа Метцнера, тоже погруженного в чтение какого-то толстого издания.

«В конце концов, это смешно! — подумала молодая женщина. — Пойду лучше пообедаю». Она убрала книгу и накинула легкий льняной жакет в тон голубому платью с очень широкой юбкой. Не сказав ни слова, она вышла из купе и направилась по коридору вагона.

«Он часто бросал на меня взгляды, когда переворачивал страницу. Господи, какая же я глупая — так изводить себя из-за ерунды! Этот мужчина несколько раз видел мои выступления. Конечно, он рад нашей встрече. Мне кажется, он не из тех, кто будет надоедать».

Однако не успела она сесть за столик, как в вагон-ресторан вошел Метцнер.

— Могу я пригласить вас, мадам? — с галантной улыбкой предложил он. — Я не хотел мешать вашему чтению, но обедать лучше в хорошей компании.

— Спасибо, месье, но я предпочла бы остаться одна, — ответила она, хотя и считала свой отказ глупым. — Понимаю, что это не очень любезно с моей стороны, но у меня была тяжелая неделя, и одиночество позволяет мне расслабиться.

— Хорошо, не буду настаивать.

Он сел за столик на почтительном расстоянии. Эрмин испытала странное чувство досады. Если бы он привел больше доводов, она наверняка согласилась бы пообедать с ним. «Нет, сожалеть не о чем! Я наломала немало дров, демонстрируя свое дружелюбие Овиду Лафлеру. “Дружелюбие” — это еще мягко сказано».

На нее нахлынули воспоминания, спрятанные в потаенных уголках души и всегда готовые всплыть на поверхность. Она снова увидела себя обнаженной в объятиях учителя, во власти его более чем дерзких ласк. Яркое удовольствие, которое он ей доставил, отказывалось покидать память ее тела. Закрыв глаза, она ощутила запах сена и лошадей. По телу пробежала дрожь.

С раскрасневшимися от волнения щеками она заказала картофельный салат с ветчиной. Официант не сводил с нее взгляда.

— Вы Эрмин Дельбо, Снежный соловей! — воскликнул он. — Моя мать повесила в гостиной вашу фотографию. Она вас боготворит. Если бы вы согласились дать для нее автограф, она была бы на седьмом небе от счастья.

— Конечно, одну секунду, — испытывая сильное смущение, тихо ответила Эрмин.

Подобных инцидентов не случалось, когда она путешествовала с Мадлен или Тошаном. Она еще раз пожалела об отсутствии рядом мужа и лучшей подруги, а главное, об отсутствии своего малыша, милого и кроткого Констана. «Похоже, я никогда не привыкну к известности. А если я снимусь в этом голливудском фильме, будет еще хуже!» Подобная перспектива испортила ей аппетит. Чувствуя дискомфорт, она заставила себя доесть салат. Когда пришло время расплачиваться, официант с широкой улыбкой сообщил, что счет уже оплачен.

— Вашим поклонником, — уточнил он.

Раздосадованная, Эрмин вернулась в купе, даже не взглянув в сторону Родольфа Метцнера, уверенная, что он не заставит себя ждать, наверняка довольный своей выходкой. Она с облегчением вздохнула, обнаружив в купе женщину с маленьким сыном, устроившуюся на сиденье рядом с ней.

— Добрый день, мадам, — поздоровалась незнакомка. Она говорила с иностранным акцентом. — Нам пришлось пересесть, потому что мужчины рядом с нами курили сигары. Мой сын не выносит запаха дыма. Понимаете, мы сели на станции Лак-Эдуард.

Эрмин все поняла, взглянув на бледного худенького мальчика. Должно быть, он проходил курс лечения в туберкулезном санатории.

— Вы правильно сделали, что поменяли купе, я буду рада возможности поболтать. Ехать еще так долго! Сколько лет вашему сыну?

— Семь. Артур, поздоровайся с этой красивой дамой.

— Здравствуйте, мадам, — пробормотал мальчик.

— Хочешь конфету? — предложила Эрмин, растроганная его смущенной мордашкой. — У меня в сумочке всегда есть конфеты.

Не дожидаясь ответа, она почти сразу протянула ему карамельку, завернутую в золотистый фантик.

— А вы, мадам? — спросила она у матери.

— О да, большое спасибо.

Эрмин улыбнулась и села на свое место. Ее соседка тут же принялась рассказывать о выпавших на ее долю испытаниях. Сын заболел около года назад, и его состояние требовало частых госпитализаций.

— Мой муж умер от туберкулеза полгода назад, — дрожащим голосом завершила она свой рассказ.

— Мне очень жаль, мадам. Будем надеяться, что медицина сумеет победить эту болезнь.

Она вновь подумала о своем отце, который, судя по всему, окончательно излечился.

«Возможно, Тала действительно преуспела в том, чего не смогла достичь наука, — говорила она себе. — Чему тут удивляться, зная о способностях Кионы? Бедная, милая Тала, как бы я хотела, чтобы она по-прежнему была с нами!»

Смерть свекрови четыре года назад оставила горечь в ее душе. Эта трагедия для нее навсегда осталась связана с долгой войной, причинившей страдания всему миру и разбившей столько семей. «Если бы Тошан не ушел в армию, если бы он остался на берегу Перибонки, его мать была бы еще жива, — подумала она. — Он сумел бы ее защитить, а Киону не увезли бы в этот злосчастный пансион. Ничего бы не случилось, а главное, не было бы моего безумия, моей слабости по отношению к Овиду Лафлеру, и все мы были бы намного счастливее…»

Эрмин охватило странное уныние, словно у нее внезапно отобрали молодость. «Назад вернуться невозможно, — сказала она себе. — Все, что я пережила, все мои радости и горести уже принадлежат прошлому. Мукки в сентябре исполнится четырнадцать лет. В этом возрасте я впервые встретила Тошана».

В эту секунду в купе вошел Родольф Метцнер. Молодая женщина бросила на него сердитый взгляд. Он поднял брови, покашлял и сел на свое место, поздоровавшись с новой соседкой и ее ребенком. Эрмин решила притвориться спящей, по крайней мере на час или два.

Валь-Жальбер, тот же день

Луи растерянно смотрел на то место, где оставил безжизненную Киону. Ее там уже не было. Он тихонько позвал:

— Киона? Где ты?

Опасаясь увидеть целую армию призраков, он не стал осматривать соседние помещения и второй этаж.

— Киона, я ухожу. Не сомневаюсь, что это твоя очередная шутка.

Раздосадованный, но успокоенный, он шел по улице Сен-Жорж, бросая подозрительные взгляды на дома, стоящие вдоль дороги. Внезапно вдалеке мелькнуло рыжее пятно: пылающая шевелюра пропавшей Кионы. «Она у дома Маруа. Что ей там понадобилось?» Луи ускорил шаг, чтобы скорее получить ответ на этот вопрос. Увидев его, девочка приветливо кивнула и продолжила разговор с Жозефом, который курил трубку под навесом крыльца, одним из тех, что защищали от солнца и снега входные двери всех домов поселка.

— А вы знали Аннетту Дюпре? — спросила она.

— Конечно, знал, она была нашей соседкой, вечно все у всех одалживала да языком болтала почем зря — любила посплетничать. Ее муж Амеде работал вместе со мной, хороший парень. Ты-то откуда знаешь Аннетту?

— Я встретила людей, которые жили в поселке до закрытия фабрики. Они упоминали незнакомые мне имена. Вот я и решила уточнить у вас.

Бывший рабочий любил вспоминать счастливые дни Валь-Жальбера, по которым так тосковал.

— Если бы моя Бетти выжила при последних родах, она бы многое рассказала тебе об Аннетте Дюпре. Каждый божий день та приходила занять у нас муки, или масла от моих коров, или кленового сиропа. И никогда не возвращала то, что брала взаймы. Бедный Амеде, туго ему с ней приходилось. После смены я частенько приглашал его пропустить по стаканчику в магазин, где продавалась выпивка. Мы садились на террасе, в теньке, курили и вели мужские разговоры… Эх, какое замечательное было время!

— А Нэнэ?

— Что — Нэнэ? Ты имеешь в виду Эрменежильда?

Киона в замешательстве кивнула. Жозеф весело добавил:

— Не повезло ему с имечком! Родители назвали его так в честь Эрменежильда Морена, его дяди, который руководил строительством завода. Мне кажется, Нэнэ был самым юным сотрудником компании, но он умел читать и писать. Вообще-то парней его возраста не брали на работу. Здесь был такой закон. Ах, этот Нэнэ вечно что-нибудь напевал, его веснушчатое лицо всегда светилось радостью. Мы любили его, нашего Нэнэ.

Жозеф смахнул слезу. С тех пор как он потерял двух своих сыновей, он становился все сентиментальнее.

— Это кто же мог вспомнить про Нэнэ? — запоздало удивился он. — Эти люди, которых ты встретила, почему они не пришли поговорить со мной?

— Не знаю, месье Жозеф, — ответила Киона с ангельской улыбкой. — Возможно, они еще вернутся.

Луи с хитрым видом ухмыльнулся. Он все понял. Киона расспрашивала их соседа о призраках, которых видела совсем недавно.

— Месье Жозеф, — продолжила девочка, — не могли бы вы иногда рассказывать мне о прежней жизни в Валь-Жальбере?

— Зачем тебе это?

— Мне это крайне интересно, — заверила она его с серьезным видом.

Андреа вышла из кухни и встала позади кресла своего мужа.

— Здравствуйте, дети, — сказала она. — Киона, ты изъясняешься все изысканнее! Настоящая барышня из высшего общества.

— Спасибо, мадам Андреа. Я читаю много французских романов.

— Ты молодец. Однако, насколько я знаю, мадам Шарден пригласила сегодня месье Клутье на чай. Не задерживайтесь, он скоро придет.

— Да, мадам Андреа, вы правы, — ответил мальчик. — Пойдем, Киона.

Та последовала за ним без возражений. Они пошли по дороге быстрым шагом под озадаченным взглядом их бывшей учительницы. Когда они отошли подальше, та сказала:

— Я слышала, о чем Киона тебя расспрашивала. Мне это кажется несколько странным.

— Ну и что, я с удовольствием вспомнил прежнюю жизнь поселка, своих соседей…

— И свою первую жену!

— Бедная моя Андреа! Как можно ревновать к покойнице? Несчастная Бетти давно лежит на кладбище. Она не явится сюда, чтобы вцепиться тебе в волосы, черт возьми.

В плохом настроении Жозеф нарочно употреблял выражения, которые раздражали его вторую супругу. Как ни странно, сейчас это не вызвало у нее никакой реакции.

— Может быть, и так, но ты часто навещаешь ее, свою Бетти, приносишь ей букеты цветов. Я знаю, что она была очень красивой, гораздо красивее меня.

— Что ты такое говоришь! — расстроился он. — Разве я не доказываю тебе постоянно, что очень тебя люблю? И если бы Господь послал нам детей, девочку или мальчика, я любил бы их точно так же, как тех, что родила Бетти. Только это был бы ребенок старика… Да, его отец был бы стариком, поскольку я уже далеко не молод.

Андреа положила руки на плечи Жозефа и принялась их нежно массировать. Она ни разу не пожалела об этом позднем замужестве, которое избавило ее от участи одинокой старой девы.

— Прости меня! — тихо сказала она. — Хочешь чаю?

— Чаю, чаю, снова чаю! Я бы выпил стаканчик наливки.

— Хорошо, — вздохнув, сказала она.

Жозеф не верил своим ушам. Но Андреа не переставала думать о том злополучном письме, содержание которого изменила при помощи Эрмин и Тошана. Метис, как и обе женщины, решил, что лучше будет держать Жозефа в неведении касательно сексуальных наклонностей его сына. «Ложь во спасение, — повторяла себе Андреа. — Прости меня, Господи».


Мартен Клутье еще не пришел. Лоранс сообщила об этом Луи и Кионе, как только они вошли в сад Маленького рая. Мари-Нутта, у которой не получились ее ванильные фланы, сидела с надутым видом в сторонке.

— Нутта, иди сюда, — сказала Киона. — Я кое-что увидела в бывшем магазине.

Новость заставила юную строптивицу забыть о своей досаде. Она мигом присоединилась к троице для захватывающего шушуканья.

— Мне опять стало плохо, но оно того стоило, — добавила странная девочка с янтарными глазами. — Давайте вернемся туда сегодня ночью вчетвером.

— Она видела призраков, — с серьезным видом заявил Луи.

— Да нет же, дурачок, это были не призраки. Вечно ты все путаешь. Я переместилась в другую эпоху. Сначала зазвенел колокольчик на двери магазина, словно кто-то вошел, и в ту же секунду я увидела женщин возле прилавка. Я слышала, как они разговаривают. Они стояли там и выглядели совершенно живыми.

— Это правда? — пришла в восторг Лоранс. — А ты, получается, оставалась невидимой?

— Вот именно! Самой болтливой из покупательниц была Аннетта Дюпре, которая в то время была соседкой Маруа. И я видела Бетти, то есть Элизабет, у которой жила Мин. О! Она такая красивая! Жаль, что это быстро закончилось: у меня закружилась голова, а потом наступила полная темнота. Но как только очнулась, я сразу же побежала к Жозефу, чтобы расспросить его об этих женщинах.

— Киона, а вдруг это опасно? — предположила Мари-Нутта.

— Может быть, но мне на это наплевать. Сегодня вечером я продолжу эксперимент, я уже не могу остановиться. Это так захватывающе! Без тебя, Лоранс, я бы никогда не побывала в прошлом. Какая хорошая идея пришла тебе в голову!

— Я уже в этом не уверена. Нутта права, ты подвергаешь себя опасности. Я боюсь за тебя.

— Не нужно бояться! Великий Дух позволяет мне путешествовать во времени, и Иисус тоже. Я думала, ты относишься к этому серьезнее, Лоранс. И потом, я так хочу увидеть Мин в детстве, услышать ее пение! Это было бы незабываемо. Прошу вас, пойдемте туда все вместе сегодня вечером.

Луи пожал плечами, не решаясь высказать свое мнение. Одна только мысль о подобной перспективе приводила его в дрожь. Внезапно его осенило.

— Скажи, в твоем видении было светло? — спросил он. — Мне кажется, не имеет смысла идти туда ночью, если ты видишь образы происходившего в то же время суток. Магазин будет закрыт, люди будут спать по домам.

Задумавшись, Киона покачала головой.

— Да, было светло, мне кажется, что по ту сторону витрины светило солнце. Ну и что, все равно пойдем. Я чувствую, что на втором этаже бродят неприкаянные души.

Близняшки испуганно переглянулись. Луи в ужасе перекрестился. К счастью, в эту секунду Жослин выглянул в окно, положив конец их беседе.

— Киона, девочка моя, — позвал он, — иди-ка надень платье — Лора с ума сходит из-за своего гостя. А ты, Луи, не забудь помыть руки. Вы оба совершенно непрезентабельны.

— Но, папа, мне будет удобнее в брюках, — возразила девочка. — После чая я собираюсь прокатиться на Фебусе. Я обещала ему эту прогулку.

— Прошу тебя, Киона, сжалься над своим старым отцом и поторопись. Твои брюки все в пыли. Ты выглядишь как мальчишка, и мне это не нравится.

Она подчинилась, тронутая удрученным тоном своего отца, на морщинистом лице которого отражалась скрытая боль. Очень тонко чувствующая девочка тут же встревожилась и, проходя мимо, поцеловала его в щеку.

— Не грусти, папа, — шепнула она. — Я присматриваю за тобой.

— Не подлизывайся! — проворчал он. — И не путай наши роли. Это родители должны присматривать за такими маленькими чудовищами, как вы. Где ты опять болталась?

— Гуляла, ведь на улице лето! Зима наступит очень быстро. Пойду надену платье, твое любимое, зеленое с белым воротником.

Луи шмыгнул за ней, не желая навлекать на себя отцовский гнев. Лора смерила их подозрительным взглядом, когда они пересекали кухню. Она с удрученным видом расставляла чашки из обычного голубого фарфора вокруг эмалированного чайника ярко-красного цвета.

— Боже мой, у Шарлотты совершенно не было вкуса! — пробормотала она сквозь зубы. — Неудивительно, что теперь она предпочитает жить среди индейцев.

Ее муж вошел в кухню, когда она резала шоколадный пирог, приготовленный Лоранс.

— Я делю на восемь частей. Одну отнесем Мирей, — со вздохом сказала она.

— Что ты говоришь, Лора? Ты же не собираешься оставить Мирей в своей комнате! Ты и так переселила бедную женщину на второй этаж, тогда как в гостиной она чувствовала себя ближе к нам. Еще недавно ты без устали твердила, что считаешь ее подругой, а не прислугой.

— О, Жосс, хватит придираться! Она испортит нам весь вечер своей перебинтованной головой.

— Какая же ты злая, жестокая и эгоистичная! Если ты намереваешься покорить Мартена Клутье, продемонстрируй ему лучше свои душевные качества, а не декольте. Лора, только взгляни на это, у тебя видна грудь, в твоем-то возрасте. А макияж! Ты выглядишь просто смешно.

— Ты ко мне несправедлив, — возразила она, готовая расплакаться. — Я так радовалась возможности пригласить приятного гостя и послушать песни в его исполнении!

— Хм! Помнишь, как во время войны Эрмин принимала у себя Овида Лафлера, который помогал ей отвлечься от тревожного ожидания Тошана? Ты тогда практически обвиняла нашу дочь в адюльтере. Так что неудивительно, что теперь у меня возникают вопросы.

На улице послышались голоса. Лоранс с сестрой кого-то встречали.

— Господи, Жосс, он уже здесь! Прошу тебя, не выдумывай глупостей. У меня уже нет времени переодеться, поднимись наверх за Мирей и принеси мне шелковый бежевый платок, я прикрою им грудь.

В это время Мартен Клутье с удовольствием разглядывал близняшек. Они сняли свои привычные ситцевые фартуки и облачились в платья из голубого шелка, украшенные кружевными воротничками. Эрмин купила им кое-какую одежду и нижнее белье в Робервале на следующий день после пожара, поскольку все их наряды сгорели.

— Добрый день, юные барышни, — поздоровался с ними гость. — Какая очаровательная группа меня встречает!

— Здравствуйте, месье Клутье, добро пожаловать в Маленький рай, — ответила Мари-Нутта.

У них были одинаковые тонкие и правильные черты лица и глаза цвета сапфира, правда, чуть светлее, чем у их матери. Сегодня они распустили волосы, которые ниспадали на плечи легким каскадом русых локонов, мягких и шелковистых.

— Входите, месье, наша бабушка вас ждет, — добавила Лоранс.

Историк казался смущенным. Одетый в бежевый костюм и шляпу канотье, он с нерешительным видом смотрел на дверь. Тогда на порог, радушно улыбаясь, вышла Лора. Она бросила удовлетворенный взгляд на гитару, которую держал в руке Мартен Клутье.

— Ах! Дорогой месье, какая радость! Вы не забыли взять свой инструмент. Входите скорее в дом, на улице так жарко!

— Спасибо, мадам, вы очень любезны, — приветливым тоном ответил он. — Надеюсь оправдать ваши ожидания в плане песен.

Жослин слышал их разговор из кухни. Он тихо выругался. «Надо же, он надеется оправдать ее ожидания! Хвастается прямо у меня под носом!» — подумал он.

Киона и Луи сбежали вниз по лестнице. Мирей тоже спускалась осторожными шагами, держась за перила.

— Боже милосердный! — причитала экономка. — Если бы я могла испечь хороший пирог с патокой для этого месье или настряпать оладий с корицей! От меня теперь никакого толка, я ни на что не гожусь.

— Нет, не говори так, ты скоро поправишься, — заверила ее Киона. — Все равно оладьи вкуснее есть зимой, когда идет снег.

— Ты славная малышка, — прослезилась Мирей. — К тому же тебе пришла в голову чудесная мысль — повязать платок на мои бинты! Так я хоть людей не пугаю.

Довольная, Киона пожала руку пожилой женщины, к которой питала искреннюю привязанность. Она торжественно усадила ее в плетеное кресло.

— Сегодня, Мирей, за тобой будут ухаживать, как за принцессой, и ты сможешь насладиться песнями месье Клутье.

Жослин вошел в кухню в сопровождении гостя и Лоры. Он восхищенно улыбнулся, увидев Киону в платье и босоножках. Она была его гордостью, такая красивая, стройная. Сияющие близняшки присоединились к присутствующим. Все уселись вокруг стола.

— Какое прекрасное семейство! — заметил Мартен Клутье, по очереди обводя всех своим мягким взглядом.

— О да, мы возглавляем очаровательное племя детей, — отрезала Лора, опасаясь, что за этим последует церемония представления членов семьи гостю: ведь Киона была живым доказательством измены ее мужа.

— Дети, откуда бы они ни появились, всегда счастье, — почувствовав ее замешательство, поспешил заверить хозяйку дома Клутье.

— Особенно когда они умеют печь прекрасный шоколадный пирог. Не так ли, Лоранс? — добавил Жослин. — Месье, чаю или, может, лимонаду? Он у нас всегда есть в такую жару.

— Чаю, благодарю вас.

Лора, успокоившись, светилась от счастья. Однако она не сомневалась, что ее гостю известна правда о Кионе, — наверняка из разговоров с Маруа.

— Дорогой месье, — продолжила она, — как бы я хотела принимать вас в своем доме! К тому же именно его вы искали в поселке. Какая жалость! Если бы вы приехали в Валь-Жальбер раньше, то смогли бы его посетить. Это был действительно красивый дом, самый красивый в поселке!

— Лора! — одернул ее Жослин.

— А что такое? Я имею право говорить что думаю, — тут же завелась она. — У нас был полный набор составляющих современного комфорта: центральное отопление, две ванных комнаты. И столько редкой мебели, хрустальных люстр…

— Мадам, я вам очень сочувствую, но обстановка — это не самое главное. Я так счастлив быть вашим гостем, я даже не надеялся на такое, когда решил провести здесь это лето.

Эта маленькая речь, в которой чувствовалась искренность, разрядила атмосферу. Мари-Нутта раздала всем по куску пирога. Лора бросила взгляд на Мирей, которая выглядела вполне прилично в платке с цветочным узором.

— Вы правы, Мартен. Я ведь могу обращаться к вам по имени? Только и вы тоже называйте меня Лорой. Да, так и есть, обстановка — это не самое важное. Откровенно говоря, мое состояние досталось мне случайно, и, возможно, я его не заслуживала.

— Лора, мы собрались здесь, чтобы пообщаться с нашим гостем и послушать его музыку. Не порти всем настроение своими причитаниями.

Хозяйка дома раздраженно подняла глаза кверху. Киона быстро сменила тему разговора:

— Вам нравится пирог, месье?

— Да, он очень вкусный, после такого угощения я просто обязан буду хорошо спеть.

Реплика вызвала оживленные восклицания. Мирей осмелилась спросить:

— Месье, а вы исполняете песни Ла Болдюк?

— К сожалению, нет, дорогая мадам, это немного не мой репертуар, но я очень люблю эту певицу из наших краев.

— Я тоже! — ответила экономка. — Я так рыдала, когда она умерла. Приходите к нам, когда я поправлюсь, я испеку для вас пирог с патокой, любимое лакомство нашей Мимин, нашего Соловья. Я ведь знала ее совсем девочкой, чуть старше этих двух.

Она кивнула в сторону близняшек. Лора начала терять терпение. Если Мирей пустится в воспоминания, предстоящие часы могут стать гораздо менее приятными.

— Мартен, каковы ваши успехи в исследовании прошлого Валь-Жальбера? — спросила она сладким голосом.

— Я продвигаюсь. Медленно, но верно. Жозеф Маруа, ваш сосед, рассказал мне несколько занимательных историй. Он также в деталях объяснил мне, как работала фабрика, описал цех, где трудились корообдирщики, помещение с динамо-машиной, рассказал, какое постоянное оживление там царило. Завтра я пойду осматривать бывшую железную дорогу. В прошлом месяце я смог разыскать фотографию локомотива, прибывающего на здешний перрон. Я вообразил себе весь масштаб происходящего: как тюки с древесной целлюлозой загружают в вагоны и поезд мчится в сторону порта, чтобы отправить груз в Европу. Только представьте себе, как это волнующе: деревья, выросшие в наших краях, были срублены, очищены от коры и распилены, чтобы в итоге способствовать экономическому росту далеких стран, по другую сторону океана.

Лора буквально смотрела ему в рот, зато Жослин прыснул со смеху:

— Да, это действительно волнующе! Послушайте, дорогой месье, если мы с подобным трепетом начнем относиться к такому простому процессу, как обработка древесины, что с нами будет? Меня лично гораздо больше волнуют совершенные фашистами зверства, реальные масштабы которых еще до конца не оценены.

— Одно другому не мешает, Жосс! — рассердилась Лора. — Месье Клутье — поэт, у него свое видение вещей. А ты вечно все сводишь к политике.

Отличавшийся покладистым характером историк ничуть не смутился:

— Ваш муж прав, мадам Лора. Моя ностальгия несколько неуместна.

— Что вы, вовсе нет! Мой муж только и делает, что ворчит. Давайте я лучше подолью вам чаю. Кстати, я ведь вам до сих пор не представила детей. Это мои внучки: справа от вас Лоранс, будущая художница, и ее сестра-близняшка, Мари-Нутта, более безрассудная по характеру. Этот молодой человек, сидящий с надутым видом, наш сын Луи. Я бы хотела, чтобы он стал инженером. А Киона… Да, Киона…

— Моя младшая дочь! — сердито рявкнул Жослин. — Блестящая ученица и непревзойденная наездница.

— Барышня, которую я имел удовольствие встретить в поселке. Что ж, мои поздравления, Киона, — улыбнулся Мартен Клутье, чувствуя смущение Лоры. — А теперь давайте-ка я вам что-нибудь спою!

Не дожидаясь ответа, гость взял гитару. С задумчивым видом и легкой улыбкой на губах он выбирал песню, которая понравилась бы всем, детям и взрослым.

— Я исполню для вас песню [16], которая очень популярна в наших краях, не так ли? — объявил он.

У моих отца и матери

Я был единственным ребенком,

Я был единственным ребенком,

Судьба, роза в лесу,

Я был единственным ребенком,

Я был единственным ребенком.

Они отдали меня в школу,

В простую школу,

В простую школу,

Судьба, роза в лесу,

В простую школу,

В простую школу.

Лоре хотелось закрыть глаза. Она была очарована низким, теплым и обволакивающим голосом своего гостя. Конечно, это был мужской тембр, в корне отличавшийся от голоса Эрмин, но от этого она восхищалась им еще больше, одновременно удивленная и плененная. Как только закончился последний куплет, она принялась аплодировать.

— Браво, это было потрясающе! К тому же я не знала эту песенку.

— Что? — возмутился Жослин. — Ты не знаешь песню «Судьба, роза в лесу»? Я же напевал тебе ее, когда мы только поженились.

— Сомневаюсь, Жосс, я бы это запомнила.

Не расставаясь с теплой улыбкой, Мартен поспешил запеть следующую песню. «Молитву матери» Солда Лебрена[17].

Музыка была бодрой, хотя в словах сквозила грусть. Концовка все же вызывала улыбку, поскольку мать наконец нашла своего сына, которого уже не надеялась увидеть. Луи хлопал в ладоши в такт мелодии, не сводя глаз с пальцев историка, бегающих по струнам. Мирей тоже была на седьмом небе от счастья, и лишь Жослин сидел с насупленным видом. Он был уязвлен поведением своей жены.

«Лора осмеливается утверждать, что забыла эту песню, единственную, которую я знал. Я был так горд, когда напевал ей эти слова на ушко, в самом начале нашей любви, — с горечью думал он. — А она кокетничает с этим типом, взявшимся неизвестно откуда. Ах да! Из Сент-Андре-де-Лепувант… Подходящее название!»[18]

— Месье Шарден, — обратился к нему в эту секунду Мартен Клутье, — может быть, вы хотите послушать что-нибудь особенное? Я не могу исполнять все подряд, поскольку здесь есть невинные уши. Разумеется, я мог бы петь детские считалочки, но, думаю, это будет не очень интересно для вас и вашей дамы.

— В таком случае пусть эти самые невинные уши отправляются на улицу! Все, полдник окончен. Все понятно, молодежь? Идите гуляйте! — гаркнул Жослин. — Только без глупостей. Можете проведать лошадь и пони, посмотрите, есть ли у них свежая вода.

— Хорошо, папочка! — с хитрым видом воскликнула Киона, бросив вызывающий взгляд на Лору.

Лоранс и Мари-Нутта, прыснув со смеху, бросились к выходу. Жара действовала на них возбуждающе. Только Луи покинул комнату не торопясь, засунув руки в карманы.

— Правильно, Жосс, — одобрила Лора медовым голосом. — Так что же, Мартен, какую веселую песенку вы хотите нам предложить?

— «В развевающемся платье» Мари Дюба. Этой песне уже двенадцать лет. Она мне очень нравится.

Этой девушке

Не было и пятнадцати,

Она уснула

Под кустом белых роз.

Ее платье развевалось на ветру,

Развевалось, развевалось на ветру.

Она уснула

Под кустом белых роз,

Ветер приподнял ее платье,

А затем и нижнюю юбку,

Обнажив красивые розовые подвязки

И прелестное белое бедрышко…

Низкий и звучный голос Клутье заглушил раздавшийся на улице сдавленный смех. Четверо детей сидели на корточках под окном, слушая слова, предназначенные для взрослых. Луи, согнувшись пополам, отошел в сторону. Он тихо напевал. «Красивые розовые подвязки и прелестное белое бедрышко…»

Близняшки и Киона вбежали вслед за ним в конюшню с пылающими щеками и на этот раз хохоча во все горло.

— Как вы думаете, что такое бедрышко? — спросил мальчик.

— Бедро, идиот! — ответила Мари-Нутта.

Более взволнованная, чем хотела казаться, Лоранс представляла себе сцену: красивая девушка уснула под цветущим кустом, а ветер приподнимает ее юбку. Это навевало грезы о весне, ожидании любви — несмотря на свои неполные тринадцать, она была очень чувствительна к этим словам. Возможно, это было связано с пока еще смутными ощущениями, которые вызывал в ней Овид Лафлер. Молодой учитель казался ей наделенным всеми необходимыми качествами: любезностью, деликатностью, добротой и обаянием. Это был ее большой секрет, о котором она не рассказывала даже своей сестре.

К счастью, она не услышала следующих куплетов песни. Но Лора наслаждалась ими с нескрываемым удовольствием.

Обнажив красивые розовые подвязки,

И прелестное белое бедрышко,

И все остальное,

Еще более соблазнительное.

Счастлив будет тот,

Кто станет ее любовником,

Он будет получать удовольствие,

Снимая… ленточку с ее волос!

Прикрыв глаза, Лора дрожала от непреодолимой ностальгии по своей юности, по тому времени, когда тело, наполненное жизненной силой, взывает к ласкам, легким поцелуям, предвестникам долгожданного удовольствия. «Но мне не повезло познать счастье этого уникального момента, когда даришь невинность своему избраннику, тому, кого полюбила всем сердцем. Меня взяли силой, осквернили, и если бы не Жослин, я бы так и осталась в этом омерзительном борделе в Труа-Ривьер, чтобы утолять похоть всех окрестных мужчин».

Тот короткий период жизни, когда Лоре пришлось заниматься проституцией под строгим надзором жестокого сутенера, оставил глубокий след в ее душе. Если она так задирала нос и строила из себя богатую знатную даму, то только для того, чтобы стереть из памяти отвратительные воспоминания. Снова окунувшись в прошлое, она внезапно захотела ощутить нежность мужа. Лора взяла Жослина за руку и легонько сжала ее.

— Мартен прав, — шепнула она. — Некоторые куплеты действительно не для детских ушей.

— Не то слово! Мне и самому это совершенно не понравилось, — повысив тон, ответил Шарден. — Очень неприличная песня…

Смутившись, историк отложил гитару. В качестве оправдания он произнес:

— В конце песни становится понятно, что ни о чем грязном речи не идет: все заканчивается шуткой.

— Конечно, — хитро улыбаясь, подтвердила Мирей.

— Однако странные у вас наклонности, — заметил Жослин. — Девочка, которой нет и пятнадцати, объект вожделения, это совсем не в моем вкусе…

— Жосс, не сердись, — вздохнула Лора. — И потом, Мартен поет так хорошо, что почти не обращаешь внимания на текст. Приходите к нам еще, дорогой друг, прошу вас!

— Договорились. Как только у меня появится свободное время, я обязательно к вам зайду. И постараюсь подобрать песни, которые никого не оскорбят, ни детей, ни вашего супруга. Мне очень жаль, месье Шарден. К тому же это не я написал «В развевающемся платье», эту песенку сочинила одна милая особа женского пола.

Мартен Клутье рассмеялся. Но Жослин, раздраженный до крайности, сообщил, что хочет отдохнуть у себя в комнате.

— Продолжайте, месье, и всего вам доброго, — проворчал он, поднимаясь из кресла.

Лора посчитала, что ей тоже лучше удалиться. Она протянула нежную теплую руку Мартену, который несколько лишних секунд удерживал ее в своей ладони.

— Я приду еще, — заверил он. — Хорошего вам вечера, мадам!

* * *

В отсутствие Эрмин и Тошана Киона, Луи и близняшки были предоставлены сами себе. Они поменяли воду у лошади и пони, помещенных в конюшню из-за сильной жары, и теперь направлялись к водопаду.

— Помочим ноги, — говорила Лоранс. — А ты, Киона, может быть, что-нибудь там увидишь.

— Может быть, если вы не будете шуметь.

— А я, пожалуй, освежу свои белые бедрышки, — пропела Мари-Нутта. — Тебе придется закрыть глаза, Луи.

— Какая же ты глупая! — ответил он, покраснев. — Девчонки все глупые, мне Мукки говорил. В коллеже в Робервале вокруг меня будут одни мальчишки, и так даже лучше!

Киона обогнала их упругой, кошачьей походкой своей матери Талы-волчицы. Она не знала, что решили насчет нее отец и Мин в связи с предстоящим учебным годом. «Я хочу учиться, но только не в школе, — подумала она. — Если бы я могла обучаться самостоятельно, по книгам, это было бы намного лучше». Она отмахнулась от этой маленькой проблемы движением головы. Уиатшуан звал ее своим диким, раскатистым пением, тем не менее более спокойным, чем в начале весны. Река, уровень воды в которой снизился, казалась безобидной в это время года. «Как здесь чудесно! — восхищенно подумала девочка. — И прохладно…»

Не успела она поднять свое очаровательное личико к истокам водопада, как на нее снова навалилась дурнота, опять та же самая: ее бросило в жар, затем в холод, в то время как лоб и руки покрылись испариной, а голова закружилась. Киона пыталась сопротивляться, напрягая все тело, но ей пришлось остановиться и сделать над собой невероятное усилие, чтобы не упасть.

Близняшки и Луи, застыв на месте, с тревогой смотрели на нее. Они увидели, как она протянула вперед руки и рухнула на траву.

— Киона! — крикнула Лоранс.

Всполошившись, они тут же окружили ее. Но девочка была в сознании и улыбалась. Лежа у их ног, она коротко вздохнула.

— Я кое-что видела, — призналась она, — и это было потрясающе. Десятки молодых женщин, красиво причесанных, в белых фартуках. Они были так счастливы! Я знаю, мне шепнули это на ухо… Это был ежегодный пикник. Он проходил здесь, возле водопада. О! Лоранс, ты обязательно должна нарисовать то, что я увидела. Я могу описать тебе этих женщин. Некоторые из них сидели, другие стояли. И все они глядели на меня.

Киона воодушевленно вскочила. Она смотрела на фабричные постройки и водопад с выражением искреннего восторга.

— Успокойся, — посоветовала ей Мари-Нутта. — Ты сейчас не в своем нормальном состоянии.

— Я никогда не бываю нормальной и вряд ли уже буду. Маниту только что сделал мне прекрасный подарок, и я не могу успокоиться. К тому же я не потеряла сознание. Происходит что-то необычное. Словно кто-то отвечает на мои желания, да, как будто люди из прошлого сами хотят мне показаться и помочь нам сделать этот подарок для Мин.

Лоранс внезапно захотелось плакать. Луи в потрясении отпрянул, озираясь по сторонам. Из слов Кионы он сделал вывод, что Валь-Жальбер осаждают полчища призраков.

— Мы собирались помочить ноги, — наконец сказал он, чтобы прервать молчание трех девочек.

— Ладно, идемте! — воскликнула Мари-Нутта. — Пойдем, Киона! Ты уже можешь идти?

— Нет, подождите! — велела та, к чему-то прислушиваясь.

— Подождать чего? — нетерпеливо спросила Лоранс.

— Шум! Разве вы не слышите этот шум? Едет поезд, наверное, тот, что приходил раньше на фабричную станцию! Сейчас я его увижу, погодите…

Янтарные глаза Кионы сверкали, ее яркие волосы переливались в лучах заходящего солнца. Дети в очередной раз убедились, что она — сверхъестественное существо, не совсем человек.

— Какой еще поезд, где он, твой поезд? — испуганно пробормотал Луи.

— Тише!

Странная девочка вглядывалась вдаль, сердце ее выпрыгивало из груди. Уверенная, что с минуты на минуту увидит приближающийся состав, она затаила дыхание. Но внезапно ее охватила волна ужаса. Внутри нее послышался оглушительный грохот, грозивший свести ее с ума.

Он стал еще громче, и ей показалось, что в нее на всей скорости врезался локомотив. Вслед за грохотом раздался ужасающий скрежет. И тогда Киона поняла. Речь шла о другом поезде, который ехал сейчас далеко от Валь-Жальбера. Перед глазами возникло лицо Мин, она была в опасности.

— Нет, нет! — закричала девочка. — Нет! Поезд до Квебека сошел с рельсов.

Глава 7

Вдали от городов

Поезд в Квебек, суббота 27 июля 1946 года, тот же день

Эрмин дремала, когда ее внезапно разбудил сильный толчок. В следующую секунду она словно оказалась в аду. Жуткий скрежет будто разорвал горячий воздух. Она увидела, как пейзаж перевернулся за окном вагона, и в ту же секунду еловые ветки разбили стекло. Чемодан, слетевший с железной полки, висящей над сиденьями, пролетел через все купе и чуть не ударил ее в плечо. У нее вырвался громкий крик удивления и страха.

— Мадам, осторожно! — прозвучал хриплый голос Родольфа Метцнера.

Совершенно потерявшая голову молодая женщина решила, что это предостережение относится к ней, но на самом деле он обращался к матери маленького мальчика. Тот вопил от страха, лицо его было в крови.

— О Боже! Что происходит? — вскричала его мать. — Господи, сохрани нас!

Их сосед попытался подняться, но в это время вагон перевернулся на бок. Потеряв равновесие, он упал на колени. Эрмин оказалась прижатой к раме открытого окна. По ее щеке стекала теплая струйка. Она коснулась ее пальцем и взглянула на него. Это была кровь.

— Мадам Дельбо! Как вы? — встревоженно спросил Метцнер.

— Меня сильно встряхнуло, но ничего не болит. Наверное, осколком порезало кожу на голове.

— Дайте мне руку, вам нельзя оставаться там. Мне кажется, поезд перевернется полностью, — сказал он.

— Какой ужас, — простонала она.

Однако у нее не было выбора, и она приняла его помощь. Он помог ей устроиться на полу, в наклоне которого было что-то нереальное. Эрмин тут же принялась успокаивать рыдающего малыша и его мать, которая тоже плакала.

— Не бойтесь, нас обязательно спасут. Видимо, часть поезда сошла с рельсов. Похоже, все не так страшно.

— У моего сына течет кровь! — воскликнула пассажирка. — У вас тоже, мадам.

— Не волнуйтесь, раны на лбу и голове всегда сильно кровоточат. У меня в сумке есть чистый платок. Мы вытрем лицо вашему мальчику.

Вагон продолжал сотрясаться, похожий на огромного зверя, бьющегося в агонии. Со всех сторон доносились стоны и крики о помощи. Эта обстановка конца света благоухала крепким хвойным ароматом.

— Мы стали прямо посреди леса, — заметил Родольф Метцнер. — Должно быть, на путях появилось какое-то препятствие.

Он изо всех сил держался за ручку двери, чтобы не стеснять обеих женщин, разместившихся напротив в пространстве между сиденьями.

— Нам нужно выбираться отсюда, — встревожилась мать. — Если поезд загорится, мы все погибнем.

— Нет никаких причин для пожара, — ответила Эрмин, пытаясь сохранить спокойствие. — Но, согласна, я бы тоже очень хотела оказаться снаружи.

Внезапно состав сильно тряхнуло, и с ужасающим грохотом вагон окончательно перевернулся. Пассажиров резко швырнуло на стены, которые теперь лежали на земле. Эрмин с соседкой постигла та же участь, а вдобавок обшивку купе с треском пробил обломок дерева и ранил Родольфа Метцнера в ногу.

— Черт! — выругался он. — Теперь мы точно далеко не уедем.

Мальчик рыдал, от страха выпучив глаза. Эрмин попыталась его успокоить, погладив по щеке.

— Мы умрем! — причитал он.

— Нет, погляди, мы все живы. Самое страшное позади, успокойся! — уверенно сказала она.

— Да, Ксавье, мадам права. Только как же мы отсюда выберемся?

Многие пассажиры последних вагонов задавали себе тот же вопрос. Локомотив резко затормозил, но поезд не смог остановиться сразу. Несколько вагонов сошли с рельсов и перевернулись.

— Боже мой, я уже больше десяти лет езжу по этой дороге, и такое происходит впервые, — с горечью заметила Эрмин.

— Я хорошо знаю этот участок пути, — добавил Метцнер. — Помощь придет не раньше завтрашнего дня. Вокруг нас лесные массивы.

Для молодой певицы это было настоящей катастрофой. Еще одной, в довершение всех ее бед. Она не сможет вовремя прибыть в Квебек, и директору Капитолия придется снова переносить представление или срочно искать ей замену. «Ну и пусть, главное, что я осталась жива, — успокоила она себя. — Остальное не так важно».

Мужчина в форме склонился над дверью в купе, которая теперь находилась над ними. Это был служащий железнодорожной компании.

— Все целы? — спросил он. — Серьезные травмы есть?

— Нет, только царапины и шишки, — ответил Метцнер. — Как вы собираетесь нас отсюда вытаскивать?

— Потерпите, мы принимаем меры.

— Мы не намерены долго терпеть, — возмутился швейцарец. — Как мы можем оставаться в этом купе, заваленном битым стеклом и сломанными ветками? Я помогу дамам и ребенку дотянуться до вас. Сам я готов подождать.

— Я об этом не подумал, — проворчал служащий. — Хорошо, месье, приступайте!

Родольф Метцнер подал знак Эрмин, но она отказалась.

— Займитесь сначала мадам и ее сыном, малыш очень напуган.

— Я вам, конечно, помогу, но учтите, это будет нелегко, — предупредил их железнодорожник. — Придется практически на четвереньках ползти по стеклянным перегородкам, а на выходе вас ждет давка. Все хотят выбраться наружу как можно скорее!

Несмотря на это предостережение и благодаря поддержке Метцнера, мать с ребенком смогли взобраться по вертикали пола и выбраться из купе.

— А как же мой багаж? — забеспокоилась женщина.

— С багажом разберемся позже, — сказал служащий. — Теперь ваша очередь, сударыня. О, да у вас кровь идет…

Эрмин молча кивнула и взяла в руки свою сумочку. Пребывая в сильном шоке, она дрожала всем телом. Происходящее казалось ей дурным сном. Необходимость опереться на потолок купе, теперь находящийся слева от нее, только усилила это ощущение абсурда. Лишь после подбадривающей улыбки Родольфа Метцнера она решилась протянуть руки к единственному возможному выходу.

— Поставьте ногу на мои руки! — посоветовал он. — Я вас подсажу, а месье сверху вас подхватит.

— Но это не очень удобно, — пробормотала она, готовая расплакаться. — Я в платье, и…

— А я джентльмен и закрою глаза, мадам! — оборвал он ее. — Не зацикливайтесь на таких мелочах, радуйтесь, что мы остались живы. Если бы поезд сошел с рельсов на виадуке, это было бы гораздо хуже. Вы не находите?

— Да, разумеется, — согласилась она. — Но как же вы, мосье, кто вам поможет? К тому же у вас повреждена нога.

— Бывало и похуже, — сдержанно заметил он.

Эрмин решилась. Ей хотелось скорее выбраться из вагона, ступить на твердую землю. На несколько секунд она ощутила, как пальцы Метцнера коснулись ее талии, затем, очень быстро, ее подхватили руки служащего.

— Удачи вам, сударыня! — сказал последний. — Мои коллеги расчищают вагоны. Идите вон туда, левее, через несколько метров будет дверь.

— Спасибо! — выдохнула она, приходя во все большее замешательство от необычного вида вагона.

Призвав всю свою смелость, она начала осторожно продвигаться в указанном направлении. Со всех сторон раздавались рыдания и крики.

«Боже мой, какое несчастье! — подумала Эрмин. — Разве я могла такое представить? Тошан, любовь моя, позаботься нашем маленьком Констане».

Мысль о младшем сыне помогла ей успокоиться. Она лишний раз порадовалась, что ребенок не поехал с ней. Он мог пострадать или вовсе погибнуть. «Да, это настоящее счастье — знать, что мой малыш сейчас рядом с Мадлен и своим отцом. Там, на берегу Перибонки, он в безопасности».

Поселок Перибонка, тот же день, тот же час

Тошан смотрел на небольшие волны, поднимаемые ветром на поверхности озера. Он курил сигарету, сидя на причале. Лицезреть бескрайние воды озера, настоящего моря, было для него огромным удовольствием, особенно в этот тихий вечерний час. Чайки летали над самой водой, их белое оперение в лучах заходящего солнца казалось желто-оранжевым. Вдали проплывало большое белое судно, одно из тех, что каждое лето возили туристов.

Красавец метис размышлял о том, что несколько веков назад эти земли никому не принадлежали, даже если монтанье жили вдоль берегов. Часто он посмеивался над своим упорным желанием чтить память предков. С возрастом, приближаясь к сорокалетнему рубежу, он ощущал себя больше канадским гражданином, чем индейцем. Наверняка это было связано с преждевременной смертью гордой и непокорной Талы, смертью, которая постепенно оторвала его от материнских корней. «Я бы так хотел видеть, как ты стареешь, мама! — подумал он. — И узнать больше о твоем народе и о тебе. Ты была такой терпеливой, такой стойкой! Никогда не жаловалась, не плакала…»

Тошан еще раз пожалел о том, что не был с матерью в последние минуты ее жизни. Она умерла на руках Жослина, которого любила вопреки здравому смыслу. Грустные размышления мужчины прервал чей-то хриплый голос с выраженным местным акцентом.

— Эй! Да это же мой приятель метис!

Перед ним стоял Пьер Тибо, его старинный друг: таковым, по крайней мере, его считал Тошан.

— Привет, дружище! — воскликнул он, вскакивая на ноги. — Каким ветром тебя сюда занесло? Я не видел тебя несколько лет.

— Знаю. У меня были проблемы! — ответил Пьер. — Я здесь и не появлялся.

Они пожали друг другу руки. Тошан сразу понял, что его собеседник злоупотребляет алкоголем. От славного парня прежних лет, светловолосого, ясноглазого и открытого, ничего не осталось. Перед ним стоял тучный мужчина с одутловатым лицом и налитыми кровью глазами.

— Жена меня бросила. Я больше не вижусь с детьми, черт возьми! Видимо, я слишком много ей изменял, но, поверь, все это было для дела, для работы.

Пьер уже давно заработал себе в Лак-Сен-Жане репутацию неисправимого бабника.

— Пойдем пропустим по стаканчику, Тошан, — предложил он. — Помнишь, мы часто выпивали вместе в баре… Кстати, ты-то здесь что делаешь?

— Жду транспорта, чтобы вернуться домой, в свою хижину. Я должен был выехать с Овилой Потвеном вчера вечером, но у него сломался грузовик. Он пообещал мне быть здесь завтра утром.

— А! Твоя краля тоже здесь? Твоя ослепительная красотка, Соловей из Валь-Жальбера?

— Нет, Эрмин отправилась сегодня утром в Квебек, на поезде.

Пьер Тибо игриво подмигнул Тошану, чем вызвал его недовольство.

— Я бы не советовал отпускать твою супругу одну, дружище: есть желающие этим воспользоваться. То же самое во время войны: зря ты ушел воевать. Я знаю одного парня, который не терял времени даром, пока ты охотился на фрицев. Уж как он обхаживал твою благоверную!

Солнце садилось, и его багряный свет придавал разговору тревожные нотки.

— Ты о ком это? — ледяным тоном спросил Тошан.

— О! Об одном удачливом парне, учителе, месье Лафлере. Странный вкус у твоей Эрмин. Ей нужен либо дикарь, либо умник — из крайности в крайность! Видимо, я для нее был недостаточно образованным!

Пьер хрипло засмеялся, не замечая убийственного огонька, вспыхнувшего в глазах метиса.

— Перестань пороть чушь, Тибо! — процедил тот сквозь зубы. — От тебя несет виски, мне стыдно за тебя! Я не собираюсь слушать твой бред. Иди своей дорогой. И больше ни слова о моей жене!

— О твоей жене? — надменно заявил пьянчуга. — К твоему сведению, это я подарил ей первый поцелуй.

— Ну и что? Мне давно об этом известно.

— А то, что мне следовало жениться на Эрмин, вот так! Возможно, ей я был бы верен.

Тошана окатило волной гнева. Он боролся изо всех сил, пытаясь себя образумить, но жало ревности сделало свое дело, и теперь ему хотелось лишь одного: наотмашь ударить приятеля по лицу, хотя бы для того, чтобы заставить его замолчать.

— Убирайся подобру-поздорову, Пьер! — рявкнул он. — Это в твоих же интересах. Я не бью пьяниц.

— Так бить надо не меня, дружище, — ухмыльнулся Тибо. — Сходи лучше к Овиду Лафлеру, который сейчас сидит у стойки бара!

— Этот человек спас дорогого мне ребенка от страшной участи, — холодно ответил Тошан. — У меня нет с ним счетов, понял?

— Я не думал, что ты стал таким трусом, приятель! — пошутил Пьер, отходя в сторону. — Тошан Клеман Дельбо, играя в солдатов, ты забыл, что такое честь! Как жаль, что такой тип, как ты, отхватил себе такую красотку. В конце концов, если бы не этот молокосос Симон Маруа, я бы все же насладился Мимин…

Совершенно пьяный, он презрительно плюнул себе под ноги, но уже в следующую секунду повис в воздухе. Тошан приподнял его за грудки, наполовину придушив.

— Заткнись сейчас же, подонок! — взорвался он. — Сволочь, ублюдок!

Пьер Тибо был среднего роста, однако за последние годы прибавил в весе. Несмотря на сильное опьянение, он отбивался изо всех сил и вскоре снова стоял ногами на причале.

— Отпусти меня, дикарь проклятый! — взревел он. — Сукин сын!

Это было уже слишком. Окончательно выведенный из себя этим ругательством, Тошан с силой ударил кулаком в багровое лицо соперника. Тот пошатнулся, из носа хлынула кровь. Второй удар пришелся на подбородок.

— Чтобы больше ни слова ни о моей жене, ни о моей матери! — прорычал метис. — Что ты там намекал по поводу Симона Маруа?

— Так что мне делать: говорить или заткнуться? — пробормотал Пьер, отступая к краю причала.

Тошан схватил его рукой, чтобы оттолкнуть еще дальше назад.

— Купание тебя освежит! — резко бросил он, вне себя от ярости.

На шум их ссоры из бара гостиницы вышли посетители. Мукки увидел происходящее из окна гостиничного номера, где они с отцом остановились. Встревоженный, подросток выбежал на улицу.

— Папа, перестань, прошу тебя! — закричал он.

Мадлен тоже спустилась вниз, попросив официантку присмотреть за Констаном.

— Тошан. Тошан! Нет!

Местные жители ждали продолжения, больше охваченные любопытством, чем тревогой. Они не в первый раз видели драку на причале Перибонки. К несчастью, крики Мадлен также привлекли Овида Лафлера. Он увидел, что муж Эрмин совершенно не владеет собой и готов убить Пьера Тибо.

— Прекратите сейчас же! — крикнул он. — Месье Дельбо, подумайте о своей семье. Если этот тип упадет в воду, он может захлебнуться, и виноваты будете вы.

Метис поискал глазами того, кто разговаривал с ним таким поучительным тоном. Увидев молодого учителя, он задрожал от новой вспышки ярости.

— Убирайтесь прочь, Лафлер! — рявкнул он. — Только вас здесь не хватало! Советую вам не лезть в мои дела!

Испуганный Мукки не осмеливался вмешиваться. Никогда еще он не видел своего отца в таком состоянии, с искаженным ненавистью лицом. У мальчика по спине пробежали мурашки.

— Овид прав! — воскликнул хозяин бара. — Не ищи себе неприятностей, Тошан. Тибо и так уже здорово досталось. Рано или поздно это должно было случиться, он вечно напивается.

Наткнувшись на испуганный взгляд Мукки, Тошан немного остыл. Он не хотел чинить расправу на глазах у сына. Усталым движением оттолкнув Пьера, он развернулся и пошел прочь.

— Представление окончено, — бросил он собравшимся.

Мадлен последовала за ним. Ей необходимо было знать, что привело ее кузена в такую ярость.

— Тошан, — тихонько позвала она, — что сказал тебе Пьер? Я не понимаю: раньше он был твоим другом.

— Да, но теперь это не так! И пусть впредь не попадается мне на пути, иначе я выдавлю из него весь его яд.

Он направился вперед по улице, идущей параллельно причалу, подальше от людей, собравшихся группами и обсуждающих происшествие. Мадлен схватила его за локоть.

— Полагаю, он наговорил глупостей про Мин, — сказала она. — Что еще могло так разгневать тебя?

Тошан внезапно остановился и пристально взглянул на свою кузину.

— Мадлен, скромная и набожная кормилица, может мне солгать, но Соканон, племянница моей матери, обязана сказать правду. Ты ведь не забыла Талу и имя, которое выбрали твои родители? В таком случае говори!

— Но, Тошан, мне не в чем тебе признаваться и тем более незачем лгать! В прошлом мне очень нравился Пьер, он был славным молодым человеком, предупредительным и серьезным. Теперь он изменился, все об этом знают. Как можно воспринимать всерьез слова пьяного, чья репутация оставляет желать лучшего? Если он утверждает, что соблазнил нашу Мин, то это гнусная ложь.

Тошан неуверенно кивнул и закурил. Напряжение спадало, к нему возвращалась ясность мысли.

— И все же, Мадлен, он сказал, что, если бы не Симон Маруа, он бы овладел Эрмин. Тебе что-нибудь об этом известно?

— Абсолютно ничего, — со всей искренностью заверила его кузина.

В начале войны Пьер Тибо попытался изнасиловать Эрмин в Робервале, где она в то время жила. Если бы не вмешательство Симона, ему бы это удалось. Потрясенная молодая женщина сохранила эту тайну, доверив ее только Тале.

— Он просто хвастался, Тошан, — успокоила кузена Мадлен. — Либо это было очень давно, когда они все жили в Валь-Жальбере. Они тогда были подростками. Не придавай такого значения словам пьяницы. Господи, какое невезение! Сегодня вечером мы должны были спать на берегу реки, в твоем доме, который ты сам построил. Ничего бы этого не случилось, если бы грузовик не сломался.

— Мадлен, не усугубляй ситуацию своими причитаниями. Я расстроен не меньше твоего. Мне совершенно не нравится, что два моих сына проведут ночь в гостинице. Констан уже весь в комариных укусах, а Мукки чего только не наслушался в баре.

Молодая индианка пожала плечами. Тошан только что напомнил ей, что она оставила малыша на попечение официантки.

— Побегу скорее к Констану, — вздохнула она. — А тебе следует поговорить с Мукки. Ты для него пример. Постарайся не учить его жестокости.

Тошан с досадой выругался сквозь зубы. Он еще некоторое время прохаживался по поселку, пережевывая подозрительные намеки Пьера Тибо. Кто-то окликнул его возле продуктового магазина. Он узнал Овида Лафлера.

— Простите меня, месье Дельбо, — тут же сказал тот. — Я вас искал. Пьеру Тибо стало плохо, доктор диагностировал сильное алкогольное опьянение. Не беспокойтесь, все свидетельствовали в вашу пользу. Никто не сомневается, что он первый вас оскорбил.

Не отвечая, Тошан молча смерил его холодным взглядом. Он неспешно разглядывал Овида и оценивал его. Они были одного роста, с разницей сантиметра в три, но учитель отличался более хрупким телосложением.

— Мне на это плевать, — наконец произнес Тошан. — Не стояло утруждаться, чтобы предупредить меня.

— Я посчитал это необходимым, поскольку между очевидцами возник спор.

— Скажите, Лафлер, вы всегда такой вежливый, правильный и спешащий на помощь другим? — завелся Тошан. — Если быть откровенным до конца, Тибо уверял меня, что вы хотели соблазнить мою жену. Похоже, об этом знает вся округа, кроме меня, хотя в глубине души у меня были подозрения на ваш счет.

Овид побледнел. Ему совершенно не хотелось вступать в драку. Однако он взял себя в руки и спокойно ответил:

— Люди в наших краях любят почесать языками, Дельбо. Зимы у нас долгие! Сплетни помогают их скоротать. Вы прекрасно знаете, что произошло. Я помогал вашей супруге в поисках Кионы. Для этого нам пришлось путешествовать вместе, на лошадях. Мы даже ночевали в гостинице, когда вырвали из лап палачей вашу сестру и Акали. Да, не отрицаю, мы сблизились с Эрмин в тот период, но только как хорошие друзья, разделяющие страх и радость от спасения этих невинных девочек. И ничего другого, Дельбо, поверьте мне.

Учитель был готов в этом поклясться. Он пошел бы и на большее ради женщины, которую тайно обожал. Тошан никогда не должен был узнать о поцелуях и ласках, которыми он обменялся с Эрмин в полумраке конюшни. «Боже! Я видел жену этого мужчины совершенно обнаженной, охваченной страстным желанием, — подумал он. — Правда, я не овладел ею, но, возможно, это было еще более непростительно с моей стороны — наслаждаться ее телом, просто осыпая его поцелуями. Я поступил плохо, но не жалею об этом».

— Ничего другого, — твердо повторил он. — Увы! Сложно помешать злым языкам чернить репутацию людей, которые осмеливаются вести себя свободно. Повторяю, я не соблазнял вашу жену и даже не пытался этого сделать.

— Я вам не верю, — ответил Тошан с насмешливым огоньком в глубине черных глаз.

— Отчего же?

— Нужно быть последним кретином, чтобы не воспользоваться подобной ситуацией. Муж отправился на войну в Европу, прекрасная женщина осталась одна и пребывает в отчаянии… Наверняка вы думали, что я бы получил по заслугам.

— Не стану спорить, я так думал. На вашем месте я бы никогда не надел военную форму, которая разлучила бы меня с близкими.

— Что ж, продолжайте! Какой мужчина предпочтет войну любви? Я даже не рисковал быть призванным, имея на иждивении троих детей. Скажу вам одну вещь, Лафлер: я совершил ошибку, поступив на военную службу осенью 1939 года. Каждый день, с самого начала этой проклятой войны, я упрекаю себя в этом. Я бросил свою жену в трауре по нашему новорожденному малышу, убежал от ее горя. Я убежден, что, если бы не ушел тогда добровольцем на фронт, Киона не испытала бы таких унижений и страха, не встретилась бы со священником-извращенцем. И моя мать осталась бы жива, я чувствую это сердцем. И если бы по возвращении я нашел Эрмин в ваших объятиях, это послужило бы мне хорошим уроком. Что сподвигло меня стать солдатом? Гордость, глупое желание доказать, что метис, рожденный от отца-ирландца и матери-индианки, может продвинуться по службе не хуже белого! Было и нечто другое, детская мечта получив погоны, попасть в авиационный полк. Я был просто очарован небом, возможностью летать в мире духов.

Эта исповедь взволновала Овида Лафлера. Он внимательно вгляделся в гордые черты лица Тошана, чувствительный к его низкому голосу, вибрирующему от страсти. Внезапно он понял, почему Эрмин так привязана к этому мужчине, — он обладал редкой притягательной силой.

— Не упрекайте себя ни в чем! — мягко произнес Лафлер. — Это достойно уважения — защищать свою родину, сражаться с несправедливостью и безумием тиранов.

Настала очередь Тошана внимательнее взглянуть на Овида, зеленые глаза которого светились интересом и добротой. Ощущая обаяние, исходящее от учителя, метис догадывался, насколько это умный и благородный человек.

— Месье Дельбо, буду с вами откровенен, — в эту секунду задумчиво добавил Лафлер. — Конечно, я бы не отказался покорить сердце такой женщины. Поддерживая ее в испытаниях, утешая мелкими дружескими поступками, я приобрел некую значимость в ее глазах. Под дружескими поступками я подразумеваю то, что одалживал ей книги, проверял домашние задания ваших детей, пил чай вместе с ней и Мадлен. Но ничего другого! В любом случае Эрмин тут же отвергла бы чьи угодно ухаживания, поскольку любит только вас. Теперь вы спокойны?

Тошан некоторое время хранил молчание, не сводя с него глаз, затем усмехнулся.

— Вовсе нет. Я считаю вас серьезным соперником, дружище!

С этими словами он протянул ему руку.

— Это означает конец или начало военных действий? — поинтересовался удивленный Овид.

— Время покажет, — загадочно ответил Тошан.

Он легким кивком попрощался и оставил учителя в полном недоумении. Тот никак не ожидал, что такой харизматичный и мужественный персонаж, как Тошан Клеман Дельбо, может возвести его в ранг серьезного соперника.

Ни один, ни другой даже не предполагали, что в жизнь Эрмин уже вторгся третий мужчина, старше их на добрый десяток лет.

Возле железнодорожных путей между Робервалем и Квебеком, тот же вечер

Эрмин с облегчением вдыхала свежий воздух. В наступающих сумерках квебекский лес наполнился пением птиц, трепетом ветвей, отдаленными криками лисиц и более мелких хищников. Небо на западе окрасилось в кроваво-багряный цвет, прорезанное длинными золотисто-пурпурными дорожками.

Все пассажиры поезда были эвакуированы. По утверждению молодого медика, также ехавшего на этом поезде, в результате аварии один человек скончался от сердечного приступа, остальные пассажиры отделались легкими телесными повреждениями.

— Надеюсь, мы не останемся здесь на ночь? — встревожилась соседка Эрмин по купе. — Мой сын замерзнет.

Они встретились возле поезда и больше не расставались.

— Не волнуйтесь, мадам, нам раздадут одеяла, — заверила ее Эрмин. — Бармен из вагона-ресторана только что сообщил об этом.

— Если бы война не закончилась, я бы решила, что это диверсия. Вы слышали объяснения машиниста поезда? Это ни в какие ворота не лезет! Видите ли, рельсы с какой-то стати сместились!

Немного устав от причитаний своей случайной попутчицы, Эрмин попыталась ее успокоить.

— От поломок никто не застрахован, — твердым голосом сказала она. — Если рельсы сместились, значит, на то были причины. Мы должны благодарить Бога, что остались живы. Как заметил наш сосед месье Метцнер, поезд мог сойти с рельсов на виадуке. И тогда вряд ли кто-нибудь выжил бы. А у нас просто небольшие неприятности, из которых нас скоро выручат.

— Да? И каким же образом?

— Железнодорожная компания наверняка оборудовала локомотив радиосвязью. Так что не волнуйтесь, мадам.

Эрмин снова огляделась по сторонам. Вдоль вагонов, завалившихся на бок и напоминающих теперь тяжеловесных животных на отдыхе, толпилось много людей, но она нигде не видела Родольфа Метцнера. Это ее тревожило. Ведь он так заботился о них, помогал, поддерживал. «Надеюсь, он сумел выбраться из купе со своей поврежденной ногой», — подумала она. Эрмин больше не чувствовала раздражения по отношению к поклоннику, который случайно встретился ей на пути. Теперь это не имело значения: они все были в равном положении, вынужденные спать под открытым небом, среди бескрайнего хвойного леса.

— Мадам, я отойду ненадолго, скоро вернусь, — сказала она матери, сидевшей на склоне и прижимавшей к себе ребенка.

— О нет, прошу вас, останьтесь с нами! Я здесь больше никого не знаю. Вокруг столько мужчин подозрительной внешности!

— Подозрительной? — удивилась Эрмин.

— Да, видимо, это трудяги, отправившиеся на поиски работы.

— Уверяю, ничего вам не грозит. Не бойтесь, я вернусь через несколько минут.

Не дожидаясь ответа, она быстрым шагом пошла вдоль состава. Пространство вокруг железнодорожных путей представляло собой странное зрелище. Каждый счел необходимым взять с собой свои дорожные сумки, корзины с едой, разноцветные узлы. Младенцы плакали, мужчины разводили огонь.

— Кого ищете, красавица? Может, меня? — спросил ее крепкий парень с рыжими усами. — Сегодня мы без комфорта, зато будет музыка для танцев. Мой приятель Телесфор не расстается с губной гармошкой!

— Благодарю вас, месье, я подумаю.

Он польщенно рассмеялся, бесцеремонно разглядывая фигуру Эрмин, голубое платье которой обтягивало безукоризненную грудь и открывало стройные загорелые икры.

— Вы случайно не киноактриса? — не отставал незнакомец.

— К сожалению, нет, — улыбнулась она. — До скорого!

— Надеюсь!

Она предпочла повернуть назад, сомневаясь, что найдет элегантного Метцнера среди мужчин, собравшихся в хвосте поезда. На пути ей попались монахини в черных платьях и белых головных уборах. Их было шестеро, и Эрмин показалось, что они нуждаются в помощи. Она выросла среди сестер Нотр-Дам-дю-Бон-Консей, по крайней мере, тех, что преподавали в монастырской школе Валь-Жальбера. Это было сильнее ее: она тут же приветливо улыбнулась им, почувствовав себя в родной атмосфере.

— Ну и вечерок выдался! — сказала она, чтобы завязать разговор.

— Не то слово, мадам, — согласилась одна из монахинь. — Небо посылает нам суровое испытание. Теперь остается только молиться. Господь нас услышит.

— Разумеется! Вы оправились от шока? — участливо сиро сила молодая женщина.

— О! Это не самое страшное. Мы ищем мальчика-сироту тринадцати лет, который воспользовался аварией и убежал. Нас заверили, что он уже далеко в лесу. Что же с ним теперь будет?

Эрмин заподозрила неладное.

— А этот сирота какой национальности? — поинтересовалась она.

— Юный монтанье, которого мы должны были доставить в воспитательное учреждение возле Монреаля. Вы бы ужаснулись, узнав, как живут эти индейцы. Они отвергают истинного Бога и пренебрегают образованием, которое мы великодушно им предлагаем.

— Да что вы говорите! — воскликнула молодая женщина гораздо менее любезным тоном. — Не волнуйтесь за него, он прекрасно выживет на природе. Всего доброго, сестры.

Ее сердце отчаянно колотилось. Она снова увидела мрачный пансион, затерянный на севере Лак-Сен-Жана, эту тюрьму для индейских детей, где их унижали и избивали. «Маниту, спаси этого мальчика, позаботься о нем!» — помолилась она про себя.

Вскоре она прошла мимо того места, где остановилась ее соседка по купе с сыном. Та уже завладела вниманием очень элегантной пожилой дамы, которая слушала ее жалобы, качая головой. Эрмин ускорила шаг, поскольку заметила Родольфа Метцнера. Он разговаривал с железнодорожником. «По крайней мере, он в порядке и смог благополучно выбраться», — подумала Эрмин, внезапно успокоившись.

Мужчина уже направлялся к ней, не сводя с нее теплого взгляда.

— Дорогая мадам, как вы себя чувствуете? — спросил он. — Ветер довольно свеж. Может, возьмете мою куртку?

— Не беспокойтесь за меня, месье, я выросла в суровых условиях. Как ваша нога?

— О, пустяки, простая царапина! — ответил он своим глухим, немного хриплым голосом, который будоражил Эрмин. — На этот раз вы не откажете мне в любезности разделить со мной ужин? Я намерен подкупить одного из официантов ресторана. Мне рассказали, что они выносят продукты со склада. Но сначала, думаю, нужно разжечь костер. Большинство пассажиров как раз этим и занимаются. И я только что узнал хорошую новость. Они собираются отцепить локомотив от состава, чтобы доехать до ближайшей станции и организовать наше возвращение. Три головных вагона еще держатся, в них разместят матерей с детьми.

— Это просто замечательно! Я скажу об этом нашей соседке по купе. Она так боялась спать под открытым небом!

— А вы?

— Я — нет. Я ведь вам уже говорила, что я не мерзлячка и не трусиха. Мне часто доводилось сопровождать своего мужа в долгих поездках на санях с собачьей упряжкой. Мы спали в лесу, даже в разгар зимы.

— Значит, вы закалены.

— Больше, чем вы можете себе представить, — с улыбкой добавила она. — Боже мой! Такие необычные ситуации потрясают и резко меняют все. Еще утром, садясь в поезд, я ничего о вас не знала, а вечером уже искала вас, как друга. Это напомнило мне атмосферу моего пребывания во Франции, во время войны. Мой импресарио, Октав Дюплесси, возглавлял подпольную организацию. Он скрывал от меня свою деятельность и представлял мне людей, о которых я ничего не знала. Однако порой я всего за несколько минут проникалась симпатией к совершенно незнакомым людям. О! Наверное, мой рассказ звучит так сумбурно!

— Вовсе нет! Напротив, я тронут: мы действительно общаемся, как старые друзья, — признал он. — Так что насчет ужина?

— Я бы что-нибудь съела вместе с вами, сидя у костра, но только без лишних церемоний. У многих пассажиров нечем перекусить. Я не избалована, месье. Мне хватило бы кофе и печенья. Может, набрать черники? Наверняка это доставит удовольствие нашему мальчику-соседу и другим детям.

— Черники? А что это?

— Очень вкусная ягода. В это время года поляны усыпаны ею. Смотрите, вон там несколько лет назад горел лес. Наверняка там сейчас много черники.

Родольф Метцнер завороженно смотрел на нее. Молодая женщина вынула гребень из белокурых волос и вытерла его о свой платок.

— Очень полезное приспособление! — сказала она ему. — Так я быстрее сниму ягоды с кустиков.

— Погодите, вы же не пойдете в лес одна! Скоро стемнеет.

— Еще хорошо видно, и я не буду отходить далеко.

— Я пойду с вами, так безопаснее.

Эрмин колебалась, пребывая в замешательстве от охватившего ее чувства свободы и непонятного веселья.

— Хорошо! Вы можете собрать сухих веток для костра. Пойдемте по этой тропинке, похоже, ее протоптал лось или медведь.

— Или обходчик путей, — с хитрой улыбкой заметил швейцарец. — Мне кажется, мадам, вы пытаетесь меня напугать.

Молча улыбнувшись в ответ, она пошла вперед. Ей нравилось шагать по мягкому, пружинистому ковру из мха и хвои. Лесной пожар бушевал здесь давно, и вокруг уже успела подняться густая поросль хвойных деревьев, пока не очень высоких. В основном преобладали красные сосны. Эрмин с наслаждением вдыхала опьяняющий аромат хвои.

«Сколько раз в наступающих сумерках Тошан уводил меня в лес, чтобы воспеть нашу любовь под звездным небом. Как мы были молоды и восторженны!» — с ностальгией вспомнила она.

Метцнер незаметно любовался молодой женщиной. Он не раз аплодировал ей, когда она выступала на сцене в костюме и гриме, но теперь открывал для себя молодую певицу с абсолютно другой стороны, и, возможно, это была ее истинная натура. Движения женщины были простыми и точными. В платье и полотняных босоножках, с рассыпанными по плечам волосами, Эрмин предстала перед ним скромной, смелой и невероятно красивой.

— Мог ли я подумать, — весело произнес он, — что однажды вечером буду гулять по лесу вместе с Соловьем из Валь-Жальбера, с самой дивой…

— О нет, я не считаю себя дивой. И не стремлюсь к известности. Меня всегда застают врасплох встречи с людьми, которые меня узнают, как это было сегодня с официантом из вагона-ресторана, с вами…

— Мадам, те, кто вас слышал хоть раз, не в состоянии забыть ваш голос и исполнительский талант. Вы перевоплощаетесь в своих персонажей, передавая им свою мягкость и чувствительность. Как жаль, что вы еще не записали ни одной пластинки! А ведь спрос на них огромный. У оперы и оперетты множество поклонников.

Увлеченно собирая чернику, Эрмин совсем забыла о своей соседке по купе, которой пообещала скоро вернуться. Необычность ситуации забавляла ее, и она продолжала свое занятие, время от времени пробуя ягоду, так что ее губы и пальцы испачкались фиолетовым соком.

— Я наведу справки, — наконец сказала она. — Но в этой области я абсолютно несведуща. Хотя меня бы это устроило: отныне мне придется работать еще больше.

Эрмин вкратце рассказала ему о несчастье, постигшем ее семью: о пожаре и разорении своей матери. В заключение она призналась, что эта неделя была очень тяжелой для нее.

— Мне очень жаль, мадам, — тихо произнес он. — К счастью, вы не потеряли никого из близких.

— Да, к счастью! — повторила она. — Мы не устаем это себе повторять. Материальные блага никогда не сравнятся с нашим единственным сокровищем — жизнью, особенно жизнью наших близких: родителей, супругов и детей.

Она выпрямилась, разговаривая с Метцнером, и в эту секунду заметила его сильное волнение и затуманенный взгляд. Казались, ему стало тяжело дышать.

— Что с вами? Я сказала что-то неприятное для вас? Простите, если это так.

— Нет нет, вы ни в чем не виноваты. Просто нахлынули страшные воспоминания. Прошло уже двадцать лет, мне сейчас сорок восемь Я привык к этой боли… Может, пора возвращаться?

Эрмин огляделась по сторонам. Было очень темно, и ее платок, в который она складывала свой урожай, наполнился ягодами.

— Да, идемте. Я смотрю, там горят костры, с ними намного веселее.

Она указала на золотистый свет между стволами деревьев. Они вернулись к поезду, больше не перемолвившись ни словом. Эрмин была уверена, что невольно затронула раны этого изысканного, прекрасно воспитанного мужчины. Но она не осмеливалась его расспрашивать. Он, со своей стороны, оставался подавленным. Однако за несколько метров до железной дороги он остановился, удерживая ее за запястье.

— Простите меня за молчание, мадам. Лучше рассказать вам правду о моем прошлом. Я потерял свою любимую супругу и нашу шестимесячную дочь в результате несчастного случая. У меня была яхта, и мы часто совершали на ней прогулки по озеру Леман. Это великолепное огромное озеро, вид на которое открывался из окон моего дома. В ту пору я жил в Женеве. Но следует отметить, что Леман всегда славился своими внезапными жестокими штормами. Один из них застал нас далеко от порта, наша яхта потерпела крушение и затонула. Я пытался связаться со спасательной службой, но радио не работало. Было очень темно. Мы оказались в воде. Моя жена прижимала ребенка к себе. Все произошло так быстро! Как в кошмарном сне. Я плыл к ним изо всех сил, я звал их, но не смог спасти. Они исчезли из виду. Я продолжал звать их еще долго, во весь голос, среди этого водяного ада, оглушенный шквалистым ветром. Никто мне не отвечал. Я кричал так несколько часов, держась за какой-то обломок. Когда на следующий день меня подобрали спасатели, у меня пропал голос. С тех пор я как можно реже бываю в Швейцарии. Я поселился в Мэне[19], но часто приезжаю в Квебек. Мне здесь нравится.

Эрмин была потрясена до глубины души. Она слишком хорошо понимала, насколько тяжела эта утрата, поскольку сама была матерью и Тошана любила всем своим существом.

— Господи, какой кошмар вам пришлось пережить, — пробормотала она. — Я очень вам сочувствую.

— Тогда я тоже выбрал для себя смерть, но оказался трусом. Когда мне доставили тела, я принял решение: после похорон покончу с собой. Но потом начинаешь цепляться за мелочи. Оттягиваешь время из уважения к тем, кто разделяет твое горе. Ведь у нас с женой были родители… Мне помогла выжить музыка, а также навязчивое желание чтить память супруги и нашей дочери. Но вы сказали правильно: материальные блага превращаются в ничто, когда оплакиваешь свою любовь.

Его голос задрожал. Он опустил голову, не в силах побороть волнение. Полная сострадания, Эрмин легонько коснулась его плеча.

— Пойдемте, у нас впереди еще много времени. Если хотите, мы можем поговорить о музыке, вы ведь так ее любите.

— Я бы с удовольствием послушал, с чего началась ваша карьера оперной певицы.

— Хорошо, я вам расскажу. Идемте…

Импровизированный лагерь был разбит в некотором отдалении от перевернутых вагонов, вдоль рельсов. Выглядело все это довольно живописно. Чемоданы служили стульями, кожаные сумки — подушками, костры, наспех окруженные камнями, распространяли зыбкий свет.

Эрмин отыскала соседку и ее маленького мальчика в голове поезда.

— Я набрала черники, — сообщила она. — Вам это пойдет на пользу: питательно и утоляет жажду.

— Спасибо, мадам, не нужно, — холодно ответила женщина. — Нас разместят в вагонах, которые не перевернулись. У нас будут одеяла, чай и печенье. Оставьте свои ягоды себе.

Родольф Метцнер нахмурился, озадаченный суровым тоном женщины. Эрмин не стала настаивать, несмотря на умоляющий взгляд ребенка, который наверняка был голоден.

— Доброй ночи, мадам, доброй ночи, малыш, — вздохнула она.

Они пошли вдоль состава, подыскивая удобное место, чтобы разжечь костер.

— Ну вот! — тихо сказала певица. — Я виновата в том, что бросила ее и пошла с вами в лес. Теперь в ее глазах я распутница. Господи, как быстро люди начинают осуждать других! Я к этому привыкла, учитывая мою профессию. Меня это не шокирует, но я сделала вывод, что женщина, поступающая по своему усмотрению, дает пищу злым языкам.

Они улыбнулись друг другу. Метцнер указал на место возле груды камней, которое понравилось молодой женщине.

— У меня есть зажигалка. Только нам еще понадобится газета.

— Нет, позвольте мне! Земля покрыта еловой хвоей и сухим лишайником. Они горят лучше, чем бумага. Знаете, меня это удивляет: я так непринужденно общаюсь с совершенно незнакомым мне человеком! То есть… Нет, простите, вы же представились и многое рассказали о себе. Мы больше не чужие друг другу!

— Спасибо, дорогая мадам, я польщен.

Она рассеянно кивнула. За несколько минут она сделала в земле небольшое углубление и выложила вокруг него камни. Он протянул ей свою зажигалку, испытывая странное ощущение счастья, видя ее на коленях, растрепанную, сосредоточенную на своем занятии. Она подула на алеющую веточку, быстро накрыла ее другими ветками и добавила пожелтевшей травы. Вскоре показались языки пламени.

— Эрмин Дельбо, разжигающая костер! — пошутил он. — Если бы я смог вас сфотографировать и передать снимки прессе, я бы сказочно обогатился. Простите меня за юмор! Я не ищу богатства, поскольку родился в очень обеспеченной семье.

— Что до меня, то мне кажется, я могла бы провести остаток своей жизни в лесу, возле моего мужа и детей. Природа так щедра! Достаточно охотиться, ловить рыбу или развести огород, и не будет недостатка в пище, простой и здоровой.

Родольф Метцнер не переставал удивляться. Он и представить себе не мог, что оперная певица, талантом которой он так восхищался, способна вести подобные речи и не бояться жизни в лесу.

— Я думал, вы предпочитаете город, обожаете светские вечеринки и красивые туалеты…

— Я люблю красивые платья и драгоценности, но вполне могу обходиться без них. У меня особое воспитание. Долгое время я считалась сиротой, меня вырастили монахини. Эти святые женщины научили меня скромности, послушанию и многим другим вещам.

— Каким?

— Без матери-настоятельницы монастырской школы Валь-Жальбера я бы никогда не научилась петь, то есть не начала бы петь так рано. Она сразу заметила мой голос в хоре. Я до сих пор вижу сестру Аполлонию, которая, склонившись над партитурами, аккомпанирует мне на фисгармонии[20]. Мое первое выступление состоялось в церкви поселка накануне Рождества. Как же я тогда боялась! Я была одета в темно-синее бархатное платье, которое сшили мне сестры, в косы мне вплели белые ленты. Мне было восемь лет…

— И что вы пели?

— «Ночь тиха», потом «Аве Мария». Меня слушали в полной шише, и, когда я закончила, кюре, отец Бордеро, поблагодарил меня и назвал маленьким соловьем Валь-Жальбера», призывая своих прихожан в свидетели. О! Зачем я вам все это рассказываю? Это же тщеславие.

— Вовсе нет, я получил огромное удовольствие от вашего рассказа. А сейчас я ненадолго отлучусь, ждите меня здесь, никуда не уходите.

Его высокий аристократичный силуэт исчез в полумраке и смешался с другими движущимися фигурами. Оставшись одна, Эрмин словно очнулась, вернувшись к реальности. «Что со мной происходит? — спросила она себя. — В обычной ситуации я бы никогда себя так не повела».

Она в замешательстве смотрела на огонь, мерцающий свет которого был дружелюбным и успокаивающим.

«Обычно я путешествую с Мадлен, с родителями или же с Тошаном. Уже много лет меня сопровождает кто-нибудь из близких. Лишь во время поездки во Францию я была одна. Но в Европе шла война, и я испытывала такую тревогу, что никаких мыслей в голове не было. Сегодняшнее происшествие с этим не сравнится! Авария оказалась не серьезной. Я прониклась симпатией к очень галантному и хорошо воспитанному меломану, потому что чувствую себя с ним в безопасности. И потом, он почти годится мне в отцы».

Эти рассуждения ее удовлетворили. Она представила себя в таких же обстоятельствах, но рядом с Мадлен, своей верной подругой, уверенная, что не заговорила бы с Родольфом Метцнером. «Этого было не избежать, так сложились обстоятельства, — решила она. — Прибыв в Квебек, мы разойдемся каждый в свою сторону. Это всего лишь случайная встреча».

Она подбросила в огонь сухих веток. Звук шагов за спиной заставил ее обернуться. Швейцарец возвращался, руки его были заняты множеством разнообразных предметов.

— Дорогая мадам, не сердитесь на меня: я договорился с одним из официантов вагона-ресторана. Он дал мне сковородку, тарелки, приборы, сало и яйца. Да, представьте себе, яйца остались целы в этом хаосе. У меня также есть вино и хлеб. Ваши ягоды послужат нам десертом. Увы, я не смог раздобыть кофе, ни горячего, ни холодного.

— О, я же вам говорила, не стоило так утруждаться… Но все же спасибо, вы очень любезны!

— К этому причастен не только я! Мать этого официанта — ваша горячая поклонница. Когда парень узнал, что я ужинаю с вами, он расстроился, что не может предложить нам большего.

— Я и на такое не надеялась! — возразила Эрмин, чувствуя себя немного смущенной.

Пребывая в задумчивости, она приготовила ужин. Метцнер не нарушал ее молчания. Это навело ее на мысль, что он очень тактичен и проявляет свой интерес к ней, не будучи при этом навязчивым. Поскольку он не принуждал ее к беседе, она сама завела разговор на милую ее сердцу тему.

— Вы упомянули, что были на моих выступлениях несколько раз. Какая роль, по-вашему, удалась мне лучше всего? А какую роль я исполнила так себе, может, даже посредственно?

— Вы идеальная Маргарита в «Фаусте». Хрупкая, возвышенная и душераздирающая в финале, когда призываете на помощь небесных ангелов! Откровенно говоря, мадам, я ни разу не видел, чтобы вы пели посредственно. Скажем, вам не стоило участвовать в опереттах Капитолия летом 1942 года. Ведь у вас огромный талант.

— Благодарю вас за честность. Тогда шла война, всюду сеявшая горе. Простите, я пытаюсь говорить об оперном искусстве и тут же сбиваюсь на болезненные события.

— Это нормально. Горести и беды надолго поселяются в нашей душе. Нам кажется, что мы их укротили, оттолкнули, забыли и думать о них, но они просто затаиваются в глубине нашего сердца, в любой момент готовые вынырнуть на поверхность и разрушить хрупкое, с таким трудом добытое счастье.

Эти слова нашли отклик в душе Эрмин. После своего возвращения из Франции Тошан так и не стал прежним, и, хотя они продолжали страстно любить друг друга, все было не столь гладко. К неустойчивости этой гармонии добавлялись трагические смерти Талы, Бетти и сыновей последней.

— Да, ничего не стирается из памяти нашей души, — вздохнула она. — О, простите… Это очевидная истина.

Метцнер понял, что она думает о трагической истории, которую он ей рассказал, и обреченно махнул рукой.

— Не будем грустить, дорогая мадам. Ваша яичница с салом была бесподобна. Теперь попробуем чернику.

— Только будьте осторожны: ее сок очень пачкается. Посмотрите на мои пальцы…

Он пожал плечами с беззаботным видом, сразу показавшись ей моложе и еще привлекательнее. Эрмин в волнении опустила взгляд на ягоды, рассыпанные по ее платку.

— А Вагнер? — в эту секунду спросил ее Родольф Метцнер. — Вы пели Вагнера? Мне очень нравится «Лоэнгрин», одна из его знаменитейших опер. Она просто феерична. Вы были бы прекрасной Эльзой.

— Никто пока не ставит Вагнера из-за Гитлера, который отдавал предпочтение его творчеству. Я должна была петь в «Лоэнгрине» время своего пребывания в Париже. В итоге мой импресарио отказался от этой затеи.

— Оставим это. Теперь я хочу задать вам вопрос. Какой из ваших персонажей нравится вам больше всего?

— Мими в «Богеме». Это мягкая, скромная и ранимая женщина. И ария в первом действии, требующая сильного исполнения на предельно высоких нотах, наполняет меня счастьем как в личном, так и в артистическом плане. Знаете, когда она поет:

Но когда встает солнце,

Оно дарит мне свою первую улыбку!

Я ощущаю первый поцелуй звонкого апреля,

Первое дыхание теплого ветра.

Эрмин не удержалась и пропела эти строки, и ее голос невольно взмыл ввысь. Метцнер прикрыл глаза и тихо попросил:

— Еще, прошу вас, спойте еще. Ваш чистый тембр звучит просто волшебно в ночи, у этого костра.

— Но я могу разбудить детей…

— Вы их скорее успокоите, поможете не бояться лесного мрака.

Она колебалась, но, поддавшись искушению, запела начало арии Мими. Вскоре ее хрустальный голос разнесся вдоль неподвижного поезда. Люди прислушивались, затем вставали и подходили ближе, привлеченные невыразимой красотой этого пения. Когда она замолчала, ее уже окружало множество пассажиров: импровизированная публика, потрясенная и восторженная.

— Еще, мадам! — попросил мальчик лет десяти. — Спойте еще!

— Но у меня нет музыканта, который бы мне аккомпанировал, — возразила она.

— Это необязательно, вы поете так хорошо! — воскликнула одна из женщин. — Я никогда не слышала такого прекрасного голоса!

Эрмин в смущении встала. Она с улыбкой обвела взглядом все эти нетерпеливые лица, затем посмотрела на Родольфа Метцнера, словно спрашивая у него совета.

— Делайте, как подсказывает вам сердце, — пробормотал он.

К ним подошел мужчина в широкополой кожаной шляпе. В руке он держал деревянный футляр, форма которого не оставляла сомнений: там была скрипка.

— Я могу сыграть, если вам это поможет, мадам, — сказал он. — Я знаю некоторые арии из опер — насколько я понял, вы работаете в этой области. Например, «Кармен».

— «Кармен»? — удивилась Эрмин. — Я никогда ее не исполняла, но часто репетировала. У меня была роль Микаэлы.

Да, я могу спеть эту арию.

Любовь свободна, век кочуя,

Законов всех она сильней.

Меня не любишь, но люблю я,

Так берегись любви моей!

Она от души наслаждалась происходящим. При этом ее облик был так далек от внешности персонажа, испанки с черными волосами. Эрмин вкладывала в свои слова легкость, передавая слушателям свое настроение. Как только она закончила, раздался взрыв аплодисментов, сопровождаемый теплыми словами благодарности. Пожилой, элегантно одетый мужчина, громко попросил исполнить национальную песню, очень популярную в этих краях, и эту просьбу она с удовольствием выполнила.

Стоя очень прямо в мерцающем свете костра, Эрмин очаровывала свою аудиторию. Она пела снова и снова: «Голубку».

«Золотые хлеба», «К хрустальному фонтану»… Ее слушали, на нее смотрели, на нее, такую грациозную в светлом платье, в облаке белокурых волос. Это было словно явление ангела, подарок небес для того, чтобы смягчить страхи и тревоги этого дня. Дети затихли, слушая дивные звуки с открытыми ртами. Они больше не вспоминали о темноте, затаившейся под гигантскими соснами. Женщины порой пускали слезу, мужчины принимались мечтать о прекрасном, поскольку Эрмин была для них словно сестра, невеста, подруга, чистая и нежная.

То же испытывал и Родольф Метцнер, полностью покоренный выступлением той, кого он и так уже боготворил.

— Дамы, господа и вы, дети, уже поздно, — наконец сказала Эрмин. — Сейчас я исполню последнюю арию, которая как нельзя лучше подходит нашему положению потерпевших крушение в лесу. Это отрывок из оперы «Лакме».

Едва заметно поклонившись, она легким вибрато запела «Арию с колокольчиками».

Куда идет юная индианка.

Дочь жреца,

Вдохновленная богами?

Когда луна прячется

В ветвях мимозы,

Она бесшумно бежит по мягкому мху,

Смеясь в ночи.

Наверное, еще никогда Эрмин не вкладывала столько веры и страсти в свое исполнение. Когда она спела особенно сложный пассаж этой арии для сопрано, играя своим хрустальным голосом, чтобы изобразить звон колокольчиков, среди присутствующих пробежал вздох восхищения. Охваченная необыкновенной радостью, взволнованная, она с улыбкой поклонилась, испытывая бесконечное удовлетворение.

Скрипач, который все это время старательно аккомпанировал ей, убрал свой инструмент и тоже принялся аплодировать.

— Браво, браво! — возбужденно воскликнул Метцнер. — Какой волшебный вечер, это благодаря вам!

— О! У меня совсем не осталось сил, — тихо призналась Эрмин.

Люди не решались приблизиться, но и не хотели расходиться. Одна девочка робко подошла с поцелуем, седовласая дама отправила своего мужа угостить молодую певицу анисовыми леденцами.

— Что вы, не нужно, — смутилась Эрмин. — Лучше раздать их детям.

Люди нехотя разошлись. Большинство костров превратились в пламенеющие угли. Держа в руках два одеяла, появился официант, который снабдил Метцнера посудой и продуктами.

— Надеюсь, вы не замерзнете, мадам, — смущаясь, пробормотал он. — Это было похоже на сказку! Когда я расскажу все своей матери, она пожалеет, что не ехала на этом поезде.

— Спасибо вам за комплимент, огромное спасибо!

На Эрмин навалилась усталость. Тем не менее ей не хотелось идти в вагон, предназначенный для женщин и детей. Она предпочла остаться возле костра, на котором совсем недавно готовила ужин.

— У вас самый красивый голос в мире, — произнес Родольф Метцнер. — Как вам передать, что я ощутил? Облегчение застарелой боли и в то же время острую горечь, безудержное желание подать вам реплику.

Теперь они остались одни. Эрмин заинтригованно посмотрела на него.

— Подать мне реплику? — переспросила она.

— Простите, я говорю бог весть что!

— Нет-нет, объяснитесь!

— Хорошо… Видите ли, дорогая мадам, трагедия, о которой я вам поведал, сломала не только мою жизнь, но и карьеру. В ту пору я был молодым тенором, которому пророчили блестящее будущее. Я уже пел в Милане, Брюсселе, Лондоне… Я планировал подписать контракт с «Ла Скала», так как моя супруга мечтала жить в Италии. Но даже если я справился с отчаянием, даже если сумел найти утешение в искусстве, мой голос был мертв, сломан вместе с моей жизнью, сломан навсегда. Я слишком долго и громко кричал… Да, на следующий день голос у меня пропал. Постепенно он вернулся, но тембр его стал глухим и хриплым, как у вороны или жабы. Только представьте себе, мадам что вы вдруг лишились этого восхитительного дара, своего исключительного голоса, и больше не можете испытывать возбуждения перед выходом на сцену, гордости за то, что подарили счастье другим. Благодаря магии вашего таланта и вашего голоса, я только что испытал нечто похожее, эту дрожь во всем теле, эти всепоглощающие эмоции. Я лишился всего, потеряв жену и ребенка. Меня удивляет, что я еще жив, сижу здесь, возле вас. Я советовался с докторами, умолял хирургов меня вылечить. Современная медицина на это неспособна. Я говорил себе, что возможность петь немного утешила бы меня и позволила бы достойно почтить память моих ушедших близких. Но нет, если я нынче пытаюсь напеть арию из оперы, звук, вырывающийся из моих уст, смешон и безобразен.

Признание Родольфа Метцнера ранило Эрмин в самое сердце. Она смотрела на него полным сострадания взглядом, не в силах сдержать слез. Он прочел в ее прекрасных глазах безграничную скорбь.

— Простите, мадам, я не стремился вас разжалобить, но слушать ваше пение и не иметь возможности разделить эту радость — невыносимое мучение! Я знаю все заглавные арии известных опер и молча повторяю их про себя — да, беззвучно пою.

— Месье, если бы вы знали, как мне вас жаль! И как я восхищаюсь вашим мужеством! Вы преодолели такие чудовищные испытания.

— Не знаю, мужество это или трусость, — усмехнулся он. — Тысячу раз я хотел умереть, покончить с этим жалким существованием, но продолжал дышать, есть, просыпаться по утрам. Возможно, мне суждено было дожить до этого вечера, до этого дня, когда мне выпадет удача и честь встретиться с вами. Простите, мои слова могут показаться вам неприличными. Но я, честное слово, безгранично рад нашей встрече.

Эрмин не знала, что ответить. Теперь она не удивлялась тому, что так быстро прониклась симпатией к этому мужчине и сблизилась с ним. Он когда-то обладал тенором, жил теми же надеждами и той же страстью к пению, что и она.

— Не грустите, — добавил он. — Я смог посвятить себя музыке, основав на деньги нашей семьи звукозаписывающую компанию в Швейцарии и Соединенных Штатах. Если однажды вы решите записать пластинку, я буду счастлив финансировать этот проект. Например, «Мирей» Шарля Гуно. Мне бы это понравилось. И «Фауста», разумеется!

— Я обожаю «Мирей». Значит, вы выпускаете пластинки.

Несмотря на желание продолжить беседу более легким тоном, молодая женщина никак не могла прийти в себя после услышанного. Метцнер пробудил в ней безудержный порыв нежности и уважения, поскольку она представила на его месте себя. Эти новые для нее ощущения привели ее в замешательство.

— Судьба не зря свела нас, правда? — добродушно спросил он.

— О, разумеется! И уверяю вас, что я была бы счастлива работать с вами на сцене. Ах! Какая же я глупая — наверное, я ранила вас еще больше… Простите меня, я не хотела.

Эрмин чуть не разрыдалась. Она быстро вытерла слезы и улыбнулась дрожащими губами.

— Вы так красивы! Без макияжа, без драгоценностей и нарядов… Вас украшают ваши золотистые волосы, ваша доброта и нежность. Дорогая мадам, не упрекайте себя ни в чем, я провел очаровательный вечер в вашем обществе. А теперь пора спать.

Она бросила нерешительный взгляд на стоявшие в ряд вагоны, где разместились женщины и дети. За стеклами мелькали огоньки.

— Приличия требуют, чтобы я закрылась там вместе со всеми дамами, — вздохнула она. — Но я буду чувствовать себя лучше здесь, на моей родной земле, возле угасающего костра.

— И под моей защитой? — пошутил он.

— Я полностью вам доверяю.

— И правильно делаете.

Эрмин улеглась на траву, которая была не очень густой. Ей немного мешали камушки, но, завернувшись в одно из одеял, она быстро к ним привыкла. Согнув руку, она положила на нее голову.

— Я усну за несколько секунд, — сказала она, — под звездным небом, среди аромата сосновой хвои. Уверяю вас, я к этому привыкла, ведь я не раз ночевала в лесу…

Она закрыла глаза, испытывая странное ощущение безопасности. Родольф Метцнер остался сидеть, растроганно глядя на нее. Он только что открыл для себя новую грань ее характера: непокорность и любовь к свободе. Тем не менее молодая женщина уснула не сразу. Ей не давали покоя беспорядочные мысли.

«Боже, я сошла с ума! Я собираюсь спать рядом с незнакомым мужчиной, к тому же привлекательным, не заботясь о последствиях, нормах нравственности, не тревожась о Тошане. Он был бы вне себя от ярости, если бы увидел меня сегодня вечером… Но я ни о чем не жалею. Этот человек добрый, серьезный, хорошо воспитанный, и он был оперным певцом. Он потерял свой голос, свой тенор, сорвал его. Это так несправедливо! Господи, какой ужас, я бы не смогла такого вынести, нет!» Она представила себя немой, обреченной… Боже, больше никогда не петь, ни «Лакме», ни «Фауста», не взлетать на высоких нотах, не испытывать этого опьяняющего, ни с чем не сравнимого восторга. «Невозможно выразить словами эти ощущения! И как, должно быть, ужасно лишиться всего этого!»

Эрмин показалось, что она проваливается в темноту, что ее затягивает пугающая пустота. Вздрагивая, с трудом сдерживая слезы, она съежилась под одеялом. Легкая рука коснулась ее волос, так мимолетно, что она решила, будто ей это снится.

— Отдыхайте, — сказал ей Метцнер. — И ничего не бойтесь, Снежный соловей. Вы будете петь всегда, я в этом глубоко убежден.

Она успокоилась наконец и заснула. Увидев, что Эрмин крепко спит, мужчина тихо застонал и подбросил хвороста в огонь. Он привык к бессонным ночам и ни за что на свете не нарушил бы данного обещания охранять свою временную спутницу. До самого рассвета он не сводил глаз со своей прекрасной спящей богини.

Глава 8

Двери в прошлое

Валь-Жальбер, воскресенье, 28 июля 1946 года

Киона сидела на кровати с озабоченным видом, с растрепанными волосами. Вчера она напугала всех, сообщив, что поезд, идущий в Квебек, тот самый, в котором ехала Эрмин, сошел с рельсов. Лора разрыдалась, рухнув в ближайшее кресло, Мирей душераздирающе заголосила, а Жослин принялся расхаживать по комнате, держась за сердце.

«Напрасно я повторяла им потом, что Эрмин не пострадала, они продолжали сходить с ума от волнения, — подумала она. — Теперь неплохо было бы узнать новости, иначе день будет невеселым».

Она снова легла и уставилась в потолок. Ее пальцы нервно теребили край простыни. Не так-то просто видеть образы, которые сваливаются тебе на голову без предупреждения. Киона отчетливо видела локомотив, затем задние вагоны поезда, которые медленно переворачивались, сначала удерживаясь в равновесии другими вагонами, затем заваливаясь на бок.

«Об том должны рассказать по радио, — сказала она себе. — Нет! Радио тоже сгорело. Надо бы сходить к Жозефу Маруа или купить газету в Робервале».

Девочка бросила пристальный взгляд на большую кровать, где спали Лоранс и Мари-Нутта. Она могла бы их разбудить, но эти моменты спокойствия в безмолвном доме помогали ей размышлять.

«Что я натворила? — спрашивала она себя. — Похоже, я совершила огромную глупость. Мне кажется, я открыла дверь в прошлое поселка, и теперь она не хочет закрываться. Если такие видения и сны продолжатся, это быстро превратится в проклятие, в чертово проклятие».

Повторив ругательство Онезима Лапуанта, девочка улыбнулась. Она разрешала себе делать это только мысленно, с оттенком ликования в душе. Киона находилась между детством и отрочеством, и ее характер менялся. Она становилась более скрытной, лукавой, а также насмешливой и капризной. Эрмин утверждала, что таким образом девочка пытается защититься от своего необычного дара, от которого так настрадалась в детстве.

«Сейчас мне хочется скорее оказаться на берегу Перибонки, — сказала она себе. — Там я буду далеко от Валь-Жальбера и больше не увижу всех этих умерших людей. Во всяком случае, я на это надеюсь…»

Охваченная внезапным вдохновением, Киона принялась молиться Иисусу, что случалось с ней довольно часто. Не особо приветствуя католические богослужения, она, тем не менее, искренне преклонялась перед Христом.

— Что ты там делаешь, сложив ладони? — раздался чей-то тихий голос.

Это была Лоранс, наполовину скрытая под одеялом, с еще сонным взглядом.

— Тише, я молюсь! Прошу Иисуса о помощи. И Маниту тоже. Думаю, они мне оба нужны.

— Так нельзя, — вяло возразила Лоранс. — Мадлен тебе уже объясняла: нужно сделать выбор.

— Делай, как я, обращайся только к Великому духу наших предков монтанье! — воскликнула Мари-Нутта, резко сев на кровати. — А зачем тебе нужна помощь?

Радуясь возможности кому-то довериться, Киона сказала:

— Мне снились женщины в белых фартуках, те, что были на пикнике. Они пели «Судьба, роза в лесу», то есть ту же песню, что и месье Клутье. Одна девушка махнула мне рукой, чтобы я подошла поближе. Я не решалась, говоря себе, что мы живем в разных временах.

— В этом нет ничего страшного, — заметила Лоранс. — Эти женщины тебе приснились из-за твоего вчерашнего видения.

— Но есть и кое-что другое, — возразила Киона. — Я убежала, чтобы не участвовать в этом пикнике, и тут же оказалась перед бывшим магазином. Он выглядел потрясающе. Такой чистый! Витрины сияли. Увы! Оттуда вышла женщина. Мне стало нестерпимо жаль ее. Я поняла, что она скоро умрет и что ее зовут Селин Тибо.

— Ты думаешь, это была мать Пьера Тибо? — возбужденно спросила Мари-Нутта.

— Разумеется! Значит, я попала в тот год, когда разразилась эпидемия испанского гриппа. Эрмин часто нам об этом рассказывала. Тогда умерла монахиня, которую она так любила, сестра Мария Магдалина.

С этими словами, произнесенными удрученным тоном, Киона потерла глаза, словно пытаясь стереть образы, возникающие перед ней и днем, и ночью.

— Я хочу это прекратить, Лоранс. Плевать на твои рисунки, воспользуешься фотографиями Жозефа или Мартена Клутье. У него в сумке их полно. Понимаешь, эти люди являются мне живыми, я могла бы до них дотронуться, если бы захотела. Это мне уже не нравится.

Близняшки озабоченно переглянулись. Они не понимали, что так встревожило Киону.

— Вчера ты говорила обратное, — вспомнила Мари-Нутта. — Что ты будешь продолжать, даже если это рискованно.

— Возможно, но мне не нравятся эти сны. На самом деле это не совсем сны: я отправляюсь в прошлое, как только засыпаю.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату вошла Лора с непреклонным выражением лица.

— Девочки, быстро поднимайтесь! — сказала она. — Мы все идем к Маруа слушать радио. Ночью я не сомкнула глаз. Я представляла Эрмин тяжело раненой в этом проклятом поезде. Если до обеда не будет информации, я сама поеду туда. Или же перебью всю посуду Шарлотты.

Началась всеобщая суматоха. Три девочки вскочили с постелей и оделись в рекордно короткое время.

— С мамой ведь все в порядке, правда, Киона? — взмолилась Лоранс со слезами на глазах.

— Я вам уже говорила, что она не пострадала!

— Обойдемся без твоих предсказаний, — раздраженно отрезала Лора. — Мне нужна конкретная информация. Скорее, обувайтесь, причесывайтесь. Если вы будете плохо выглядеть, Андреа решит, что я плохо за вами слежу.

— А Луи? Где он? — спросила Мари-Нутта. — Он тоже пойдет с нами, бабушка?

— Нет, у этого негодника поднялась температура: результат вашей прогулки к водопаду. Было жарко, а он наверняка обливался ледяной водой, мочил в ней ноги. Вот и получил по заслугам.

Пять минут спустя Жослин вел свое семейство по улице Сен-Жорж. Лора держала его под руку: на нее внезапно навалилась слабость, от волнения подгибались ноги. Близняшки шли рядом с ними, а хмурая Киона замыкала шествие. Возле почтового отделения, пока еще работающего, она увидела стоящую к ней спиной белокурую девочку в сером фартуке, которая читала объявление. Ее старомодная одежда, юбка длиной до лодыжек и заштопанные чулки свидетельствовали о том, что это очередное видение. Ощутив странную тревогу, Киона прикрыла глаза и опустила голову. Луи был прав, этот поселок кишит призраками! — подумала она.

В ту же секунду она обернулась, охваченная настоящей паникой. В воздухе раздался назойливый вой фабричной сирены. Помимо своей воли Киона взглянула на гостью из другой эпохи. Ее сердце бешено заколотилось. «Мин, это Мин! Я ее узнала! Это ее голубые глаза, ее губы! О нет, Мин…»

Виски пронзила острая боль, ей показалось, что она ныряет в пропасть, черную как ночь. С глухим ударом девочка рухнула на дорогу.

— Бабушка, Киона упала! — воскликнула Мари-Нутта. — Наверное, она опять потеряла сознание!

— Что значит — опять? — закричала Лора. — Боже мой, Жосс, что с ней?

Побледневший Жослин Шарден бросился на колени рядом с Кионой и прижал ее к себе. Он никогда не чувствовал себя спокойно с тех пор, как приютил свою незаконнорожденную дочь.

— Доченька моя, малышка, очнись! — простонал он. — Лора, сделай что-нибудь! Сбегай к Маруа, попроси у них уксуса или какого-нибудь алкоголя, на худой конец, — ей надо растереть виски и лоб.

Лоранс и Мари-Нутта воздержались от комментариев. Они прекрасно понимали, с чем связано недомогание Кионы, и были уверены, что она придет в себя с минуты на минуту.

— Она заболела, как Луи, — заявил Жослин. — Лора, почему ты еще здесь? Я же попросил тебя сбегать к соседям!

— А зачем? Ей не впервой падать в обморок, Жосс, — ответила его строптивая супруга.

— Сбегай, я тебе говорю!

— Никуда я не побегу. Мадемуазель снова ломает комедию, я начинаю к этому привыкать.

— Комедию? — взревел ее муж. — Долго ты будешь отыгрываться на ней за то, что она дочь Талы, а не твоя?

— Жосс, не говори таких вещей при близняшках!

— Они прекрасно все знают, черт побери! У тебя нет сердца, Лора!

Жослин поднял безжизненное тело Кионы, что стоило ему больших усилий. Шатаясь, он направился к дому Маруа, который был еще довольно далеко.

— Мы поможем тебе, дедушка! — предложила Мари-Нутта.

— Да, лучше вы вдвоем возьмите ее, иначе у него случится приступ.

— Я сам справлюсь, — отрезал Жослин. — Оставьте меня.

По его морщинистым щекам текли слезы гнева и тревоги. Теперь он шел более твердым шагом, но у него была сильная одышка. Лора, уже пожалевшая о своей несдержанности, пыталась его остановить.

— Прости меня, Жосс. Позволь тебе помочь! Я сама не понимала, что говорю. Я тоже волнуюсь, уверяю тебя. Жосс, послушай…

— Отстань, ведьма окаянная! — разъяренно рявкнул он, напугав Лоранс и ее сестру.

Спасение явилось через несколько метров, в облике Андреа. Она увидела их из окна и теперь почти бежала к ним своей походкой вперевалку.

— Боже милосердный, что случилось? — воскликнула она. — Это Киона! Дайте мне ее, месье Жослин, я сильнее вас.

Ее массивная фигура с пышными женскими формами говорила в ее пользу. Но мужчина наотрез отказался.

— Я могу нести свою дочь, сколько потребуется. Это мой крест, в некотором роде, мой крест любви! Я боюсь, что однажды она просто не очнется от своих проклятых обмороков. Тогда наступит конец всему.

— Идемте скорее к нам, у меня есть соли и холодная вода. Жозеф сбегает к мэру и позвонит доктору.

Киона ничего не слышала, не догадываясь, какой вызвала переполох. Лоранс с трудом сдерживала слезы, Мари-Нутта в глубине души взывала к Маниту. Лора несколько наигранно твердила: «Господи, спаси нас и сохрани». Девочка, потомок рода шаманов монтанье и колдуньи с пуатьерских болот[21], прекрасно себя чувствовала и находилась, по сути, в этом же месте, только в другое время, в том трагическом 1927 году, когда закрыли фабрику.

Вокруг нее стоял невыразимый шум. Рабочие столпились у здания почты. Они все говорили так громко, отчаянно жестикулируя и бранясь, что это создавало безумный гвалт. Но ее Мин, такая хорошенькая, маленькая, тонкая в своей заштопанной одежде, куда-то исчезла.

Небольшими группами посреди улицы Сен-Жорж, подбоченившись, собрались женщины в ситцевых платьях, поверх которых на талии были завязаны фартуки. На их лицах читались непонимание, страх и гнев.

Кионе показалось, что в тринадцатилетнем мальчишке с коротко остриженными черными волосами и пухлыми губами она узнала Симона Маруа. Он тоже кричал, но взгляд его темных глаз горел чисто юношеским азартом.

«Что теперь с нами будет? — надрывался какой-то мужчина. — У меня шестеро детей, мне надо их кормить!»

«А я все никак не мог понять, почему Жан Дамасс пошел на работу к Альме! Значит, он был в курсе, а я почему ничего не знал? Среди нас есть те, кто успел устроиться на другие места!

«А мы только недавно выкупили свой дом, — жаловалась немолодая женщина в черном платье. — Зачем нам оставаться здесь, если зарплаты больше не будет?»

«Мадам, не волнуйтесь раньше времени, возможно, компания возместит вам убытки или выкупит ваш дом», — сказал мужчина в костюме и шляпе.

Это был Жозеф Адольф Лапуант, управляющий фабрики, в течение пяти лет исполнявший функции мэра. Он являлся одним из почетных жителей Валь-Жальбера, и его роскошный дом, построенный неподалеку от монастырской школы, вызывал всеобщее восхищение.

«Прошу вас, не нужно впадать в панику! — добавил он. — В наших краях работы хватит всем».

Киона вглядывалась в каждое лицо из своего защитного кокона, делавшего ее невидимой для всех. Она надеялась и в то же время опасалась снова увидеть Эрмин, не зная, что девочка бросилась к дому Маруа, чтобы сообщить плохую новость Бетти.

«Мне кажется, я не должна ее видеть. Как же мы с ней похожи! Но сколько ей сейчас лет? Двенадцать, как и мне, поскольку она родилась в 1915 году. Я чуть выше ее и не такая изящная».

Мысли, связанные с настоящим, совершенно не отвлекали Киону от наблюдения за жизнью девятнадцатилетней давности. Мимо нее прошел коренастый светловолосый парень с правильными, но довольно заурядными чертами лица. «Пьер Тибо! — подумала она. — Он такой юный, что я едва его узнала».

Нечто вроде усталости заставило ее покинуть возбужденную улицу Сен-Жорж. Так она оказалась на фабричной площадке, совсем рядом с водопадом. В августе река Уиатшуан становилась спокойной, поскольку уровень воды был низким. Пейзаж сильно отличался от современного. Склоны, возвышающиеся над зданиями фабрики, выглядели неопрятно: вместо растительности их устилали спиленные стволы елей. Откуда-то доносился глухой шум. Турбины приводили в движение динамо-машину, вырабатывающую электроэнергию для большого поселка. «Такое ощущение, что здесь не осталось ни одного рабочего, — подумала Киона, чувствуя себя все более усталой. — Как здесь некрасиво! Мне больше нравится нынешний поселок, то есть пейзаж вокруг него. Сейчас выросло столько деревьев!»

Жослин, уложивший дочь на диван в гостиной Маруа, затененной плотными шторами, увидел, как она вздрогнула и коротко выдохнула. Он в ужасе закричал:

— Господи, она умирает, это ее последний вздох!

Андреа и близняшки в испуге перекрестились. Жозефа в доме не было, он ушел звонить доктору в Роберваль.

— Это невозможно, Жосс, она не может умереть! — воскликнула Лора трагическим тоном.

— Но посмотри на нее, она вся бледная и ледяная. Боже, сжалься надо мной, верни мне моего ребенка!

Он рухнул на колени, прижавшись лбом к одной из подушек и сжимая в ладонях руки Кионы. Его плечи затряслись в отчаянных рыданиях.

— Бедный месье Шарден, — вздохнула Андреа Маруа, — что же случилось с Кионой? В таком возрасте не страдают от болезней сердца!

— Что мы об этом знаем? — резко ответила Лора. — У нее может быть врожденный порок сердца, я читала об этом в одном научном журнале. Да, мадам, учиться никогда не поздно! Возможно, мы теряем драгоценное время в ожидании врача. Ее нужно отвезти в больницу. Жосс, ты меня слышишь? Так будет лучше всего. Девочки, бегите к Онезиму, пусть приезжает на своем грузовике или возьмет нашу машину. Ваш дедушка не в состоянии сесть за руль.

Андреа, нагнувшись над безутешным отцом, во второй раз влила немного уксусной воды в рот Кионы и смочила ею же виски девочки.

— На все воля Божья! — повторяла она.

Ощутив кислый вкус, девочка сморщилась. Она закашлялась, заморгав глазами.

— Жосс, она приходит в себя! — закричала Лора. — Приподними ее немного, чтобы она не захлебнулась. Господь всемогущий, спасибо, спасибо!

Лоранс и Мари-Нутта вернулись с порога и склонились над Кионой. С широко открытыми глазами она переводила взгляд с одного на другого. Ее пальцы пытались высвободиться из отцовских рук.

— Доченька моя дорогая… — пробормотал Жослин. — Ты снова с нами?

— Да, папа, — тихо ответила девочка.

Он выпрямился и сел на край дивана, глядя на своего воскресшего ребенка, как на небесного ангела.

— Никогда меня так больше не пугай, — сказал он. — Я уже думал, что потерял тебя.

— Правда? — удивилась она. — А почему?

— Да ты была как мертвая! — ответила Лора. — Скажи нам, что ты видела? Что-нибудь насчет Эрмин? Она серьезно ранена?

— Нет, нет! — возразила Киона. — У меня не было видений, просто я не позавтракала утром. Нужно было срочно идти слушать радио, и по дороге у меня закружилась голова.

— Боже правый! Ты голодна, бедная девочка, — пожалела ее Андреа, бросив осуждающий взгляд в сторону Лоры. — Сейчас я принесу тебе сдобную булку и горячего шоколада. Вам тоже, девочки!

Это относилось к близняшкам: перестав волноваться за Киону, они вежливо кивнули.

— Мы собирались поехать на мессу, — добавила хозяйка дома. — Жозеф отвозит меня туда каждое воскресенье, ведь у нас теперь есть машина.

Они купили ее недавно. Лора раздраженно топнула ногой.

— И правда, у Жо есть машина. Я все время об этом забываю и прошу Онезима возить меня. Значит, вы и сами могли бы отвезти девочку в больницу.

— Да, конечно, — согласилась Андреа без особого энтузиазма.

Она отправилась готовить легкий завтрак. Вернулся Жозеф Маруа, вид у него был озабоченный. Он бросил встревоженный взгляд на свою супругу, стоявшую у плиты, и прошел в гостиную.

— Ну как там ваша Киона? — спросил он. — А, пришла в себя! Доктор приедет не раньше полудня. Он у пациента на севере Роберваля. Так мне сказала его жена. Зато у меня есть новости по поводу Мимин.

Он упорно называл молодую женщину ее детским именем.

— Говорите же скорее! — нетерпеливо воскликнула Лора.

— Погодите, дайте отдышаться. Мимин позвонила мэру и просила передать, чтобы мы не беспокоились, с ней все нормально. Если я правильно понял, она звонила со станции, поскольку ее поезд или какой-то другой отправился в путь сегодня на рассвете.

— О Господи, какое облегчение! — вздохнул Жослин. — Слава Богу, все обошлось.

— Если бы наш дом не сгорел, Эрмин позвонила бы нам и я бы не сходила с ума от волнения, — простонала Лора.

— Но он сгорел, дорогая моя! — крикнул ее муж. — Пора уже этим смириться, черт возьми! Ты не воскресишь свой прекрасный дом, причитая с утра до вечера.

— Только представь себе, Жосс! Если бы у меня остались мои деньги, я бы построила точно такой же дом и обставила бы его точно так же, купив такой же рояль, такие же шторы и все остальное…

Лоранс и Мари-Нутта обменялись грустными взглядами. После пожара их бабушка и дедушка без конца ссорились. Сидевшая на диване. Киона ждала окончания перебранки. Андреа положила ей конец, показав на часы.

— Жозеф, я не хочу опоздать на мессу. Нам пора выезжать. Месье Жослин вот завтрак для вашей маленькой больной: два куска булки и чашка теплого молока с шоколадом, поскольку молоко и шоколад предупреждают чувство сильного голода, вызывающего обмороки. Остатки булки и кувшин с молоком для ваших внучек вы найдете на кухне.

С этими словами она развязала тесемки своего фартука и надела легкую куртку. Разъяренная Лора безжалостно разглядывала ее, мечтая выплеснуть на кого-нибудь свой гнев. «Замужество не пошло ей на пользу. Такое ощущение, что она еще больше располнела. Как это отвратительно — иметь такую огромную грудь и бедра! А эти очки на носу — просто ужас какой-то!»

Жозеф покорно взял с вешалки свою выходную шляпу и поправил узел на галстуке.

— Оставляем на вас дом, закройте дверь, когда будете уходить. Жослин, Лора, девочки, до скорого!

Супруги поспешно вышли. Некоторое время спустя на улице Сен-Жорж послышался шум мотора.

— Я сейчас же возвращаюсь домой, — сказала Лора. — Луи болеет, о нем тоже не стоит забывать. Лоранс и Мари-Нутта, я рассчитываю на вас. Помойте свои чашки, соберите крошки со стола и подметите пол.

Жослин в это время занимался Кионой. Он поставил поднос с завтраком на маленький столик рядом с диваном.

— Тебе нужно подкрепиться, милая, — ласково сказал он. — Ты не встанешь с дивана, пока все это не съешь.

— Папа, мне нужно тебя кое о чем попросить, — прошептала Киона. — Это очень важно, поверь мне. Ты не должен мне отказать.

— Разве я когда-нибудь тебе в чем-то отказывал?

— Меня нужно отвезти в Перибонку, вместе с Фебусом, на грузовике Онезима. Он уже как-то перевозил Шинука. Я не могу оставаться здесь. Из Перибонки я доскачу верхом до Тошана.

Жослин не верил своим ушам.

— Киона, не может быть и речи о том, чтобы ты проделала такой путь на лошади, одна.

— Но я хочу, чтобы Фебус провел лето там, вместе со мной! Умоляю тебя, папа, это очень важно. Мне нельзя оставаться в Валь-Жальбере.

— Не нужно капризничать, девочка моя. Осталось немного потерпеть, Эрмин вернется через десять дней, и вы вчетвером отправитесь на берег Перибонки.

Убирая посуду, близняшки прислушивались к обрывкам разговора.

— У Кионы проблемы, — прошептала Лоранс на ухо сестре. — О! Это я во всем виновата. Мне не нужно было просить ее отправляться в прошлое.

— Вовсе она туда не отправляется! — тихо ответила Мари-Нутта. — Это просто сны, образы, и возможно, она их выдумывает.

— Что вы там замышляете? — спросил Жослин из гостиной.

— Ничего, дедушка, — как всегда хором, ответили они.

В следующую секунду они обе стояли на пороге комнаты и настойчиво смотрели на Киону. Странная девочка опустила свои янтарные глаза.

— Я вынуждена рассказать правду папе! — внезапно воскликнула она. — Папа, ты должен помочь мне покинуть поселок. Иначе я и правда умру.

Поезд в Квебек, тот же день

Эрмин сидела напротив Родольфа Метцнера. Выпив по чашечке кофе в вагоне-ресторане, они вели долгий и интересный разговор. Всех пассажиров пересадили на другой поезд, следующий в Квебек.

Поговорив об операх, опереттах, симфониях и классических балетах, они перешли к более современной теме: производству музыкальных пластинок.

— Я бы так хотел, чтобы ваше дивное пение было записано, мадам! — настаивал швейцарец своим хриплым голосом. — Только представьте, какое удовольствие вы доставите тем, у кого нет возможности слушать вас в театре!

— Конечно, что было бы замечательно!

— Повторяю вам, я в вашем распоряжении. Вам просто нужно приехать в Нью-Йорк, где расположены мои офисы и студия звукозаписи.

— Я хорошо знаю этот город, мне часто доводилось там бывать. Но прежде, чем принять решение, я должна подписать другой контракт. Мне предложили сняться в музыкальной комедии в Голливуде. Это будут мои первые шаги в кино, и признаюсь, меня это немного пугает.

— Вы на большом экране! — воскликнул он. — Да вы за несколько дней превратитесь в звезду!

— О! У меня далеко не главная роль. И киностудия довольно скромная. Тем не менее, хотя им уже понравился мой голос, я должна научиться танцевать чечетку… Мой муж не в восторге оттого, что мне придется уехать так далеко на несколько месяцев, но разве у меня есть выбор? Моя мать тратила столько денег на нас с детьми! Я считаю своим долгом помочь ей, в свою очередь, особенно после такого удара судьбы, лишившего нас всего.

Родольф Метцнер молча кивнул. Лицо его помрачнело, но Эрмин этого не заметила. Она задумчиво смотрела в окошко. «Скоро этот мужчина будет знать почти все обо мне и моей семье, — удивленно подумала она. — Я никогда так легко не доверялась незнакомцу. Может, эту встречу уготовила нам сама судьба, чтобы я могла возобновить свою карьеру? Ведь он может заменить Октава Дюплесси. У меня больше нет импресарио, и мне его не хватает. Директор Капитолия не раз обращал на это мое внимание».

— Только что, — продолжил Метцнер, — до нашей беседы о Пуччини, вы упомянули о квартире в Квебеке, которую ваша мать собирается продавать. На улице Сент-Анн, если не ошибаюсь? Это же в самом центре, в верхней части города! Возможно, она меня заинтересует.

Эрмин вздрогнула от удивления. Ее тут же затопила волна стыда.

— Месье, я не нуждаюсь в благотворительности. Мне не нужно было рассказывать вам о своих неприятностях. С чего это вдруг вам понадобилась квартира в Квебеке? Я понимаю, что вы владеете солидным состоянием, но не может быть и речи о том, чтобы вы покупали эту квартиру только из желания помочь мне.

Он удивленно округлил глаза и рассмеялся.

— Боже мой, сколько экспрессии! Кто вам сказал, что я собираюсь изображать из себя Дон Кихота? Мне очень нравится Канада, я часто здесь бываю и всякий раз останавливаюсь в отеле. Если быть точнее, в Квебеке я обычно живу в «Шато Фронтенак». Было бы гораздо проще иметь свою квартиру, которую я обставил бы по своему вкусу. Она могла бы также служить студией звукозаписи для местных исполнителей. Знаете ли вы, что я имел удовольствие быть представленным Феликсу Леклерку? Талантливейший человек, актер, певец, сценарист. Я убедил его что он может стать популярным во Франции. Однажды он исполнил мне одну из своих песен, «Поезд с севера»[22]. Я был в восторге!

— Вам можно позавидовать! — воскликнула молодая женщина, явно пребывая под впечатлением.

— Да, потому что я встречаюсь с такими исключительными людьми, как вы и Феликс Леклерк.

— Не смейтесь надо мной! — сказала она с очаровательной улыбкой.

— А вы, дорогая мадам, не будьте такой скромницей. Вы гордость своей страны, и это только начало. Ваше имя и так довольно часто мелькает в газетах, но стоит вам появиться перед камерами, и все начнут говорить только о вас, Снежный соловей. Так что насчет этой квартиры, я могу ее посмотреть? Завтра или послезавтра, как вам будет угодно.

— Мне нужно подумать. Я все-таки уверена, что вы решили приобрести ее только для того, чтобы поиграть в мецената. К тому же сначала ее нужно освободить. Мебель будет продана, но есть еще личные вещи. Не знаю, как я со всем этим справлюсь. Обычно я отправляюсь в поездки вместе с мужем или своей подругой Мадлен.

— Кормилицей ваших дочерей?

— Откуда вы знаете? Я имею в виду, именно эту подробность.

— Но, дорогая моя, не так давно, после вашего грандиозного успеха в «Фаусте» «Пресса» посвятила вам целую страницу. Там говорилось о вашем супруге, повелителе лесов, и кормилице-монтанье по имени Мадлен.

Эрмин недоуменно взглянула на него. Эта статья была опубликована двенадцать лет назад.

— Месье Метцнер, в то время я только начинала свою карьеру! Вы что, уже тогда интересовались мною? — несколько холодно спросила она.

— Нет, нет! Я нашел эту газету гораздо позже! И поскольку у меня прекрасная память, я запомнил эту деталь. Послушайте, мадам, прошу вас, ничего не бойтесь. Если вас это успокоит, я готов отказаться от покупки квартиры на улице Сент-Анн и даже от идеи выпустить вашу пластинку. Мне хочется, чтобы вы сохранили приятное воспоминание о нашей встрече. Об этой ночи…

— Тише! Хоть мы и одни в купе, но, если вдруг нас слышат, подобная фраза может быть истолкована неверно.

Она отвернулась, чувствуя себя очень неуютно. Магия вчерашнего вечера развеялась. Эрмин даже принялась упрекать себя, удивляясь, что была так приветлива с этим мужчиной весь вечер и уснула почти рядом с ним. «По крайней мере, нас разделял круг из камней, который я выложила вокруг костра», — сказала она себе.

Это тут же вызвало воспоминание о другом костре, пылавшем в ее первую брачную ночь в окружении вековых лиственниц. Родольф Метцнер вызвал у нее не только сострадание, но и желание. Ее это напугало. «Сначала Овид, теперь Родольф!» — подумала она. Молодая женщина ощутила приступ тревоги, спрашивая себя, любит ли она Тошана. Возможно, с течением времени их страсть начала угасать? Было ли другое объяснение этим влечениям? «Как правило, меня привлекают мужчины образованные, увлеченные искусством, и мне очень нравится разговаривать с ними о музыке или литературе. Тошан не разделяет моих вкусов в этих областях. Он даже относится к ним свысока. Его мечта — авиация».

Эти размышления окончательно ее расстроили. Она бросила грустный взгляд на своего соседа. Он смотрел на нее с легкой улыбкой на губах. Это действительно был привлекательный мужчина с аристократичными манерами, изысканный и невероятно галантный.

— Простите меня! — вздохнула Эрмин.

— За что мне вас прощать? — удивленно воскликнул он.

— Мне кажется, я только что проявила нелюбезность. Я все усложняю, потому что боюсь наделать ошибок. Это касается квартиры. Если она вам подойдет, зачем мне вас отговаривать? Я назову вам имя нотариуса, который занимается имуществом моей матери, по крайней мере, тем, что от него осталось. В конце концов, мне даже нравится, что в этой квартире будете жить именно вы.

Эрмин снова показалось, что она сказала глупость. Ее аргументы звучали путано.

— Делайте, как считаете нужным, — ответил Родольф Метцнер. — И если вас это успокоит, я прощаю вас от всего сердца.

Он улыбнулся с такой нежностью, что молодая женщина почувствовала, как вспыхнули ее щеки.

— Я едва успеваю на сегодняшнюю репетицию! — вдруг заметила она.

— А я обязательно приду вовремя завтра вечером, чтобы аплодировать вам. Могу я пригласить вас на ужин после представления?

— О нет! Мне очень жаль, но, когда я покидаю сцену, у меня совершенно не остается сил. Поэтому вечерами я никуда не выхожу, а отправляюсь спать.

Он кивнул в знак согласия. Эрмин вздохнула свободнее. Через несколько дней она вернется в Валь-Жальбер, и Родольф Метцнер превратится в воспоминание. Она пообещала себе по максимуму использовать свое пребывание на берегу Перибонки и посвятить себя мужу и детям.

— Подружиться с представителем противоположного пола — это вовсе не преступление, — мягко сказал ей швейцарец. — Мне кажется, вы напуганы. Ужин ни к чему не обязывает, но может помочь расслабиться и отдохнуть после выступления на публике.

Эрмин бросила на него недоверчивый взгляд, сказав себе, что этот мужчина читает ее мысли.

— Я знаю об этом, месье. Когда-то у меня был прекрасный друг. Его звали Симон. Вчера вечером я рассказывала вам о нем. Мы делились друг с другом самым сокровенным.

— Да, я помню, тот несчастный молодой человек, погибший в концлагере. Как жестока была эта война! В Париже, перед показом одного фильма, я видел снятые американцами кадры со зверствами, творившимися в этих лагерях. Было невозможно без содрогания смотреть на сваленные в груду трупы, похожие на скелеты…

Услышав эти слова, молодая женщина в ужасе замерла. Метцнер заметил это и несколько секунд помолчал.

— Простите меня, мадам! Я вас расстроил.

— Ничего страшного, я часто бываю грустной, — не раздумывая призналась она. — Но я бы предпочла не видеть этот репортаж. Меня бы неотступно преследовали эти образы. А у меня и так тяжело на сердце — слишком много скорби, разочарований и неясностей…

Эрмин вновь отбросила сдержанность, поддавшись странному желанию доверить Родольфу Метцнеру свои горести. Он был потрясен.

— Я бы так хотел прогнать с вашего личика эту тревогу и печаль, которая вдруг его омрачила. Такую великую певицу, как вы, необходимо холить, лелеять, беречь от жизненных передряг.

Его низкий голос дрожал от волнения.

— Мне кажется, в жизни любого человека бывают испытания. И я неправа, что жалуюсь, да, я неправа. Я уже много получила от жизни.

Вздохнув, она закрыла глаза и прислонилась головой к спинке сиденья. «Да, я неправа, — подумала она. — Просто я никак не могу прийти в себя, узнав, что Симон погиб в концлагере, и жалею, что помогла Андреа написать фальшивое письмо для Жозефа. Но Тошан тоже решил, что так будет лучше. Он даже согласился его переписать. Я доверяю ему: он лучше знает, что такое мужская гордость и отцовские чувства. По возвращении мне нужно будет обязательно съездить в Нотр-Дам-де-ла-Доре, чтобы встретиться с тем мужчиной. Возможно, я узнаю больше о смерти Симона».

Родольф Метцнер наблюдал за ней. Она казалась ему хрупкой, нежной, одинокой. Он вдруг представил, что садится рядом с ней, заботливо обнимает ее и даже целует в нежно-розовые губы. В следующую секунду он встряхнул головой, словно пытаясь прогнать эти мысли, недостойные джентльмена. Он разрешал себе только обожать ее, не надеясь на то, что когда-нибудь сможет к ней прикоснуться.

Эрмин, почти не спавшая ночью, окунулась в приятную дремоту, испытывая смутное чувство защищенности, как и накануне.

Четыре часа спустя поезд прибыл на вокзал Квебека.

Берег Перибонки, тот же день

Положив руку на плечо Мукки, Тошан чувствовал огромное удовлетворение, смешанное с облегчением. Наконец-то после трех месяцев отсутствия он снова ступил на свою землю. Это была его территория, затерянная в глубине леса, вдали от всех, единственное место, где он чувствовал себя по-настоящему свободным. Он планировал остаться здесь до следующей весны, и эта перспектива наполняла его радостью.

— Вот мы и дома! — сказал он. — Правда, сынок? А ты, Мадлен, рада?

— Конечно, очень рада. А знаешь почему? С минуты на минуту Акали выйдет на крыльцо и побежит нам навстречу. Мне так ее не хватало!

— Наверняка она тоже скучала, — с улыбкой предположил Мукки. — Но поскольку мисс Лолотте требовалась няня, Акали пришлось пожертвовать собой. Смотри, папа, здесь все стало по-другому. За лужайкой никто не ухаживал.

Они называли так обработанную землю перед домом, представлявшим собой крепкую постройку из красивых лиственных и еловых досок. Раньше здесь стояла скромная хижина золотоискателя Анри Дельбо и его супруги Талы, индианки из рода монтанье. Если родители Тошана довольствовались этим наскоро возведенным жильем, то их сын без конца расширял свой единственный дом, благоустраивал и делал его все более комфортным, чтобы его жена с детьми могли жить в нем и зимой, и летом.

Они стояли на опушке леса, глядя на величественный пейзаж.

— А тебе, Констан, здесь нравится? — со смехом спросил Тошан у своего младшего сына, прижавшегося к Мадлен. — Давай же, скажи что-нибудь!

— Не дразни его, кузен! — возмутилась молодая индианка. — Он измучен дорогой, к тому же у него поднялась температура. Сегодня вечером я дам ему настой из цветков ивы с медом, который делает бабушка Одина. Там должно еще остаться не меньше пяти баночек.

Она снова посмотрела на фасад дома, позолоченный лучами заходящего солнца. Ничто не говорило о присутствии людей. Вокруг было тихо, на бельевой веревке ничего не сушилось.

— Папа, ты уверен, что Шарлотта с Людвигом здесь? — встревожился Мукки. — Акали не выходит, и за окнами никто не мелькает. К тому же они закрыты в такую погоду.

— В этом нет ничего удивительного: лучше держать их закрытыми, чтобы комары не налетели, — ответил Тошан. — Наверное, все отдыхают после обеда. Идемте, вернемся за вещами позже.

Ему пришлось позаимствовать грузовик у какого-то торговца в Перибонке, заплатив ему несколько долларов, поскольку мужчина, обычно подвозивший его сюда, так и не смог починить свою машину.

— Да, идемте, — повторила Мадлен, решительно направляясь вперед.

— Эй! Есть кто-нибудь дома? — весело крикнул Мукки. — Мисс Лолотта, мы приехали!

— Не называй ее так, — одернул его Тошан. — Это была одна из привычек Симона, и ей она ужасно не нравилась.

Подросток недовольно воздел глаза к небу. Он относился к Шарлотте Лапуант, как к старшей сестре, и считал, что имеет право поддразнивать ее.

— Она заставляла меня есть пюре из шпината, когда я был маленьким и не мог сопротивляться, — сказал он в свое оправдание.

Это вызвало улыбку у обоих взрослых.

По дороге Тошан отмечал детали, которые злили его. На земле валялся мусор, поленья были беспорядочно разбросаны, кусты ежевики карабкались на ступеньки.

— Я все выскажу Людвигу, — проворчал он, устремившись к крыльцу.

Он постучал в дверь, чтобы не вторгаться без предупреждения в личную жизнь семейной пары, в распоряжение которой предоставил свой дом в обмен на регулярный уход за ним.

— Кто там? — послышался чей-то тонкий испуганный голос.

— Это Тошан! Открывай, Акали!

Он услышал звук отодвигаемого засова, за которым последовал другой, более глухой шум, словно кто-то волочил по полу мебель. Наконец дверь тихонько приоткрылась и показалось худенькое смуглое личико с большими черными глазами, полными смятения.

— Акали! — удивленно воскликнула Мадлен, осознавая, что ее приемная дочь ведет себя как-то странно.

— О! Мама! Мамочка! Мне было так страшно!

Мукки онемел от волнения. Он взял Констана из рук индианки и легонько подтолкнул ее вперед. В ту же секунду Акали бросилась на шею Мадлен и разрыдалась.

— Тише, доченька, успокойся, мы здесь, с тобой. Что случилось? Ты что, одна?

— Да, уже восемь дней. Это ужасно, я боялась выходить на улицу, — пробормотала девочка. — И даже открывать окна.

Захлебываясь в рыданиях, она прижималась к груди Мадлен. В ожидании объяснений Тошан осматривал кухню и соседнюю комнату. В доме было прохладно, но пахло затхлостью и испорченными продуктами.

— Мукки, поставь Констана и помоги мне. Нужно проветрить, открой все окна. Если найдешь источник этой вони, выброси на улицу.

— Я не смогла вынести ночной горшок, — всхлипнув, объяснила Акали.

— Да где же Шарлотта и Людвиг? — взорвался метис. — Как они могли оставить тебя здесь одну? С ними что-то случилось? Перестань плакать, Акали, расскажи нам все!

— Не подгоняй ее! — одернула его Мадлен. — Ты же видишь, как она напугана! Приготовь лучше кофе или чаю. Или нет, принеси-ка свежей воды, чтобы я протерла ей лоб и щеки Ты такая грязная, малышка…

Эти нежные слова, обращенные к хорошенькой пятнадцатилетней девушке, могли бы вызвать улыбку. Но никто об этом не подумал — слишком грустное зрелище представляла собой Акали. Всегда следившая за собой, сейчас девочка была в блузке, усеянной жирными пятнами и застегнутой на булавку, с растрепанными волосами… Она с трудом говорила.

— Успокойся, — повторила Мадлен. — Сделай глубокий вдох. Иди сюда, садись.

Присутствие индианки, которую она любила всей душой, и ее материнская забота в конечном итоге успокоили девочку. Тошан с тревогой вглядывался в нее, не скрывая своего нетерпения.

— Где Шарлотта, Людвиг и их маленькая Адель? — снова спросил он. — Прошу тебя, Акали, сделай над собой усилие! Ты можешь объяснить нам все за несколько секунд!

Она молча кивнула. В это мгновение Констан направился к ней, протянув ручонки.

— Малыш тебя узнал, — сказала Мадлен в надежде разрядить обстановку.

— Ему нельзя ко мне приближаться! — воскликнула она. — Заберите его!

Еще более ошеломленные, Тошан и его кузина обменялись непонимающими взглядами. Мукки подхватил на руки своего маленького брата, легонько подбросив его, чтобы отвлечь.

— Адель заболела, и я могла от нее заразиться, — начала рассказывать Акали дрожащим голосом. — Сначала Шарлотта решила, что это просто насморк, но температура становилась все выше, и малышка очень страдала. Восемь дней назад они решили отвести ее к бабушке Одине, у которой много хороших лекарств. Я предложила оставить меня здесь, чтобы подождать вас, поскольку вы должны были вот-вот приехать. Правда, мама? Ты написала мне, что Тошан приедет со своими детьми до окончания июля, как только вернется из Квебека.

— Это так, но мне пришлось отложить отъезд, — сказал метис. — В Валь-Жальбере возникла большая проблема. Мы тебе позже об этом расскажем.

— И потом, как сказала Шарлотта, я уже почти женщина, — продолжила Акали. — Я чувствовала себя способной присматривать за домом, к тому же Людвиг пообещал прислать кузена Шогана с новостями об Адели. И они уехали. Мало пошел за ними. Я бы хотела, чтобы он остался, пес мог бы меня защитить и составить компанию.

— Только не говори мне, Акали, что ты сейчас в таком состоянии только потому, что тебя оставили одну! — раздраженно воскликнул Тошан. — Хочу тебе напомнить, что Эрмин было шестнадцать лет, когда я на ней женился и она была посмелее тебя.

— Не ругай ее, — с суровым видом сказала Мадлен. — Мне это совсем не нравится. Шарлотта должна была подумать о том, что девочке одной здесь будет тяжело, и я не понимаю, почему к ней не пришел Шоган. Я знаю своего брата, он человек слова, к тому же он не любит сидеть на месте. Он бы с удовольствием проведал Акали.

— Я бы очень этого хотела, — снова разрыдавшись, сказала девочка. — Мама, я вовсе не трусиха, но кое-что произошло!

— Что же? Расскажи скорее.

— Только без Мукки, — ответила Акали.

— Мукки, выйди на улицу, — велел Тошан. — И пригляди за Констаном. Пусть он поиграет в тени, солнце еще печет.

— Хорошо, папа, — нехотя согласился мальчик. — Не волнуйся, я же не дурак. Мне совсем не хочется, чтобы это маленькое чудовище схлопотало солнечный удар.

— Ладно, беги! — улыбнувшись, бросил его отец.

Это оживление продлилось недолго. Акали наконец призналась:

— Через два дня после того, как ушли Шарлотта и Людвиг, к дому подошли мужчины. Я собирала цветы, красивый букет, чтобы украсить кухню. Я не стала прятаться в дом, потому что знала одного из них. Стоял вечер, на улице было так хорошо!

Мадлен затаила дыхание. Она сжала руку своей дочери, чтобы поддержать ее.

— Они сказали, что ищут вас, Тошан. Я не раздумывая ответила, что вас еще нет и я вас жду. А потом, потом… О! Нет, мне так стыдно!

Метис почувствовал, как внутри у него все похолодело. Отбросив свою жесткость, он сел на табурет напротив девочки.

— Ну же, смелее, расскажи нам все, — тихо сказал он.

— Они говорили всякие глупости, расточали мне комплименты, что я хорошенькая, миленькая и так далее. Я поняла, что они пьяные, и испугалась. Но как только я собралась подняться на крыльцо, они схватили меня за талию и начали целовать сюда, сюда, везде…

Акали показала пальцем на свою шею, губы и грудь. Устремив взгляд в пустоту, она добавила, вновь обретя красноречие:

— Я отбивалась, кричала, но они были сильнее меня. Я не могла вырваться. Один из них разорвал мою кофточку и ущипнул меня… Ущипнул за грудь. Второй приподнял меня и уложил на землю! Они смеялись, говорили ужасные вещи, мол, они развлекутся на славу с маленькой индейской шлюхой. Простите, это плохое слово!

Сжав кулаки и стиснув челюсти, Тошан слушал, ощущая, как в нем поднимается ярость. Он думал о своей матери, гордой Тале, которую изнасиловал, угрожая ножом, белый мерзавец. Мужчина поплатился за это жизнью, убитый братом прекрасной индианки.

— Господи, и что было дальше? — в ужасе произнесла Мадлен. — Неужели они…

— Нет. Я была очень напугана, но мне пришла в голову одна идея. Я крикнула, что слышу шум мотора и что это наверняка Тошан. Они отпустили меня и повернули головы в сторону дороги. Я быстро вскочила и побежала к дому. Задвинув засов, я захлопнула окно. Остальные окна были уже закрыты, поскольку приближалась ночь. Разумеется, они поняли, что я их обманула. В течение часа они стучали в дверь и в окна, оскорбляя меня и выкрикивая слова, которые я никогда не осмелюсь повторить.

Акали замолчала, ее тело сотрясала дрожь. Полная негодования, Мадлен обняла ее, прижав к себе.

— Мин вытащила тебя из ужасного пансиона, где монахини издевались над тобой, — тихо сказала она. — Я была уверена, что здесь ты в безопасности. А тебе снова пришлось пережить весь этот ужас.

— Потом они ушли, но до самого утра я не могла уснуть. Я боялась, что они разобьют одно из окон и проберутся внутрь. После этого я решила забаррикадироваться. Я придвинула комод к двери и оставила окна закрытыми. Мне казалось, что они прячутся у дома и поджидают меня! И никто не приходил мне на помощь, ни Шоган, ни Тошан. Я плакала. Я столько плакала, мама!

— Ты сказала, что знаешь одного из мужчин. Кто он? — жестко спросил Тошан. — Ему это просто так с рук не сойдет, обещаю тебе, Акали. Здесь я у себя дома, на своей земле. У меня нет ни ограждений, ни заборов, но все местные знают, что я не люблю непрошеных гостей. Эти негодяи осквернили мою землю и оскорбили тебя, Акали. Назови мне имя этого мужчины.

Девочка стиснула руки Мадлен изо всех сил и опустила голову.

— Говори же, доченька, — подбодрила ее приемная мать.

— Конечно, чего ты боишься? — добавил Тошан.

— Это был Пьер Тибо, ваш друг, — тихо призналась она.

— Пьер? Этот пьяница? На этот раз он подписал себе смертный приговор, — прорычал метис с лицом, искаженным ненавистью.

* * *

Солнце село, и сгущающиеся сумерки окрашивали песчаные участки лужайки в голубой цвет. Тошан курил, сидя на пне. Ему требовалось побыть одному, чтобы все обдумать и решить, как поступить дальше. Взгляд его черных глаз остановился на освещенных окнах дома.

«Сколько раз я смотрел на эту милую моему сердцу картину! Потемневший фасад с желтыми квадратами окон, в которых Мин зажигала свет… Неужели я никогда не смогу жить спокойно? Я был счастлив вернуться домой и дожидаться здесь приезда своей жены, дочерей и Кионы. Но нет, нужно было все испортить! Пьер Тибо! Каков наглец! Он позволил себе грязные намеки в адрес моей жены после того, как побывал здесь и издевался над Акали. Бедный ребенок!»

Как и его покойный отец, Тошан обладал обостренным чувством чести. Тала скрыла от своего супруга, что стала жертвой изнасилования, только для того, чтобы он не совершил убийство и не закончил свою жизнь в тюрьме.

Несмотря на охватившую его ярость, Тошан прекрасно знал, что не убьет Пьера Тибо. Он горько сожалел о том, что не сбросил мерзавца в воду на причале Перибонки, но при этом не собирался гнить из-за него в тюрьме. Одно дело — сильным ударом отправить противника в озеро в честном бою, совсем другое — избавиться от него окончательно: эту грань он никогда не переступит.

С приближением сорокалетия Тошан становился мудрее.

— Я устрою ему хорошую взбучку, — вполголоса пообещал он себе. — Надеюсь, это отобьет у него охоту нападать на беззащитных девушек и женщин.

Внезапно он замер и раздавил окурок. Если Пьер под воздействием алкоголя пытался изнасиловать Акали, возможно, это был далеко не первый его «подвиг».

— Вчера он бросил мне в лицо, что, если бы не Симон, Эрмин была бы его, — в смятении пробормотал он. — Боже мой, я уверен, что ее он тоже домогался. Но когда? И где? Почему она мне ничего не сказала? И я никак не могу с ней связаться. Я ненавижу телефон, но бывают моменты, когда это изобретение крайне необходимо. Завтра я поеду возвращать грузовик и зайду на почту, позвоню оттуда на улицу Сент-Анн. Если Мин подтвердит мои подозрения, я ни за что не отвечаю. Конечно, я не убью этого подлеца, но ему потребуется немало времени, чтобы оклематься.

— Пап, ты разговариваешь сам с собой? — спросил Мукки, который возвращался с реки.

— Я не слышал, как ты подкрался! Ты что, босиком ходишь?

— Нет, в твоих старых мокасинах — нашел в сарае. Я искупался, вода замечательная. Пап, что произошло? Я имею в виду — с Акали?

Тошан поднялся и положил руки на плечи своему сыну.

— Ты уже взрослый… Пьер Тибо с приятелем приставали к ней. Догадываешься, чего они хотели? Ей удалось спрятаться в доме, но она больше не решалась выйти. Пусть это послужит тебе уроком, сын. Не прикасайся к алкоголю, эта отрава делает мужчин глупыми, жестокими, она истребила индейцев. Пьер, уверяю тебя, когда-то был моим другом, славным парнем, тружеником, всегда готовым оказать услугу. А закончит он свои дни в какой-нибудь богадельне, терзаемый своими демонами. Жена уже выставила его из дома, не дает ему видеться с детьми. А он снова и снова напивается.

— И Акали не хотела, чтобы я об этом знал? — воскликнул Мукки.

— Нет, ей просто было неудобно рассказывать это при тебе. Отвлеки ее. Сходите завтра на берег Перибонки, пусть она развеется, подышит воздухом, искупается.

— А ты где будешь завтра? — спросил подросток. — Пойдешь искать Пьера?

— Это мое дело. На тебя, сын, я оставляю дом. Но меня беспокоит другое. У Констана температура, и Адель была больна. Я не понимаю, что могло задержать Шогана. Меня, возможно, не будет дня три. Я отгоню назад грузовик и поднимусь до стойбища моего кузена. У меня на душе очень тревожно, Мукки. Пойдем домой, Мадлен сварила нам гороховый суп с луком и салом.

В доме воцарились чистота и порядок. Лужайка была убрана, крыльцо подметено, через окно до них долетал вкусный аромат еды. Акали встретила их в свежем платье, с вымытыми волосами, заплетенными в косы. Она объяснила своей приемной матери, что ей противно раздеваться, что она чувствует себя грязной. Мадлен удалось ее образумить и успокоить.

— Вы, должно быть, проголодались? — оживленно спросила она.

— Да, я плавал целый час, — приветливо улыбаясь, ответил Мукки.

Они тут же сели за стол, но атмосфера оставалась тягостной. Констан был очень горячим, вялым и лег спать, отказавшись от еды.

— Придется везти его к доктору, — вздохнула индианка в конце ужина. — И надо предупредить Эрмин. Я не знаю, что с ним. Похоже, у него ничего не болит, он не плачет, но я беспокоюсь.

Тошан уже трижды ходил проведать своего младшего сына. У ребенка действительно был жар. Однако он хорошо спал.

— Завтра утром решим, как поступить, — сказал он, снова садясь за стол.

Акали налила всем липового чая с кленовым сиропом.

— Сегодня ночью я буду спать в твоей комнате, дочка, — сообщила Мадлен. — Тебе нужно отдохнуть.

Девочка собиралась ответить, когда все четверо услышали шум мотора.

— Кто бы это мог быть в такой час? — удивился Мукки.

— Пойду взгляну, — ответил Тошан. — Один! Вы оставайтесь здесь.

— Мне кажется, я слышу лошадиное ржание! — воскликнула Мадлен. — Может, это Шоган?

— Шоган? Но он не водит машину, — заметил Мукки.

Несмотря на предупреждение отца, он вскочил со стула и бросился на улицу, под навес, защищающий террасу от дождей. Он отчетливо увидел фары большой машины, скорее всего грузовика. Доносившиеся из кузова звуки заставили его вздрогнуть.

— Там и вправду лошадь, — крикнул он.

Мадлен, Акали и Тошан присоединились к нему. Ночь была довольно светлой. Все сразу узнали вылезавшего из грузовика крупного мужчину с рыжей шевелюрой. Это был Онезим Лапуант.

— Дальше я не пойду! — завопил он. — Скажите Шарлотте, чтобы носа не высовывала, я от нее отказался раз и навсегда!

Открылась вторая дверца, и на землю скользнул чей-то легкий грациозный силуэт.

— Киона! Киона приехала! — обрадовалась Акали.

— Что все это значит? — недоумевал ошеломленный Тошан. — Жослин тоже здесь…

Их удивлению не было предела, но это было еще не все. Онезим открыл задние дверцы грузовика, и вскоре Фебус уже гарцевал между соснами, а затем, отпущенный своей юной хозяйкой, поскакал рысью на лужайку. Вслед за ним галопом помчался пони.

— Надо же, они и Базиля с собой взяли, — заметил Мукки. — Не хватает только близняшек, бабушки и Луи!

— Как я счастлива! — пришла в восторг Акали.

Подростки сбежали по ступенькам, чтобы встретить вновь прибывших. Озадаченный Тошан остался стоять у деревянных перил террасы. Он тихонько сказал Мадлен:

— Такое ощущение, что этим летом по Лак-Сен-Жану прокатилась волна безумия. Месье Шарден не был здесь с тех пор, как крутил роман с моей матерью.

Он произнес это с едва уловимым презрением. Индианка погладила кузена по руке:

— Не вороши прошлое, это нарушает внутреннее спокойствие. Иди лучше поговори с ним. Он бы не приехал сюда без серьезной причины.

— Но зачем тащить с собой коня и пони?

— Об этом спроси Киону, она наверняка знает ответ.

Тошан присоединился к горячо спорящей о чем-то группе. Онезим пожал ему руку, то и дело бросая разгневанные взгляды в сторону дома.

— Шарлотты там нет, — успокоил его метис. — Можешь даже зайти и выпить бокал вина.

— Нет, я очень зол на свою сестру и не переступлю порог ее любовного гнездышка! Я буду спать в своей машине, поскольку утром мы с месье Шарденом едем обратно.

Жослин с задумчивым видом смотрел на своего зятя. Он испытывал волнение, вновь увидев эту лужайку и дом. Тринадцать лет назад они с Талой поддались внезапной страсти в этом уединенном месте. Он снова вспомнил все, вплоть до болезненно отчетливых запахов и звуков. «Здесь я вновь обрел вкус к жизни и любви, — думал он. — Я считал себя обреченным, но красивая женщина с медовой кожей и добрым сердцем спасла меня. Тала-волчица…»

— Могу я узнать, чем вызвано это великое переселение? — спросил его в эту секунду Тошан. — Мы покинули Валь-Жальбер только позавчера, а сегодня вы сваливаетесь мне на голову со всей своей конюшней!

— У меня не было выбора, — отрезал Жослин. — Дома дела идут все хуже. У Луи подскочила температура, его мучают боли в затылке. Доктор его осмотрел, есть подозрение на полиомиелит.

— Что? — возмущенно воскликнул метис. — И вы оставили в поселке Лоранс и Нутту? Эта болезнь очень заразна: в Соединенных Штатах разразилась настоящая эпидемия. Вы разве не знаете?

— Нет, дорогой зять, не знаю. Я больше не слушаю радио из-за этого треклятого пожара. Нам нужно серьезно поговорить. Не тревожьтесь о близняшках, мы на всякий случай отправили их к Маруа. Эрмин скоро вернется и привезет их сюда. Полагаю, вы не в курсе, что ее поезд сошел с рельсов? Мы узнали это через малышку, то есть через Киону, которая уже не совсем малышка.

— Что с Эрмин, она не пострадала? Говорите же!

— С ней все порядке, она звонила мэру Валь-Жальбера, дабы успокоить нас, что подтвердило сам факт аварии.

Тошан вздрогнул. Его жена могла получить серьезные травмы или вообще погибнуть, и он даже не знал бы об этом.

— Я позвоню ей завтра и попрошу приехать как можно скорее. В последние дни все идет кувырком.

— К сожалению, да, — согласился Жослин.

В это время Акали изо всех сил обнимала Киону. Девочки кружились на месте, смеясь от радости. Они познакомились в стенах пансиона для местных индейских детей, представлявшего собой настоящий ад на земле.

— Киона, когда ты рядом со мной, я ничего не боюсь и забываю о своей грусти! — сказала Акали.

— Почему ты грустила?

— У нее были неприятности, — вмешался Мукки. — Потом расскажем.

— К тому же малышка Адель тоже заболела, и Констан плохо себя чувствует.

Киона отступила на несколько шагов и подняла свое красивое личико к небу, усыпанному серебристыми звездами. Она сбежала из Валь-Жальбера, чтобы положить конец тревожащему ее феномену: двери в прошлое никак не хотели закрываться, и девочка рассчитывала, что на берегу Перибонки она будет в безопасности. Но этого не произошло. Ее душа улавливала волны несчастья и смерти. Киона пошатнулась, с трудом сохраняя равновесие.

— Тошан! — позвала она. — Прошу тебя, Тошан, подойди!

Сводный брат тут же откликнулся на ее просьбу. Он раз и навсегда признал паранормальные способности девочки и больше не тратил времени на сомнения. Они отошли немного и встали под гигантской сосной.

— Что с тобой, Киона?

— О! Мне столько всего нужно тебе рассказать, — вздохнула она. — Но сейчас не это самое главное. Ты должен ехать. Кузен Шоган скоро умрет. То есть… я не знаю наверняка. Но он в опасности, он должен дышать! О да, ему обязательно нужно дышать!

Киона поднесла руки к горлу, затем к груди, после чего беззвучно заплакала.

— Бери Фебуса, — всхлипнув, сказала она. — Ты сумеешь с ним справиться, он послушный. Я его оседлаю. Езжай прямо сейчас, умоляю тебя.

Охваченный паникой, Тошан не собирался спорить. Пять минут спустя, когда луна озарила пейзаж тусклым светом, он вскочил на коня и вскоре исчез среди деревьев.

Этот поспешный отъезд расстроил Жослина, который понимал, что теперь ему придется задержаться здесь на несколько дней.

— Далеко находится стойбище Шогана? — спросил он.

— Верхом он доберется туда завтра после обеда, — ответила Мадлен.

— Я обещал Лоре отвезти Киону и сразу вернуться обратно. И это нормально, мой сын тоже болен. Господи, я уверен, что это полиомиелит! Страшная болезнь, трудно поддающаяся лечению, к тому же она может вызвать осложнения, атрофию или паралич конечностей. Возможен также летальный исход, даже у взрослых! Доктор из Роберваля прочел нам настоящую лекцию, от которой кровь стыла в жилах.

Набожная индианка испуганно перекрестилась. Онезим поскреб подбородок и проворчал:

— Черт возьми, я в этом ничего не понимаю! Этот полио, как его там, и вправду так опасен?

— Похоже на то, милейший, — ответил Жослин. — При этом он может пройти незамеченным, его часто путают с сильным насморком или простудой. Иногда дети полностью выздоравливают. В целом это похоже на лотерею.

Здоровяк прочистил горло, взгляд его затуманился. Он посмотрел в сторону леса, погруженного в темноту.

— А дочка Шарлотты тоже этим заболела?

— Пока неизвестно, — заметила Мадлен. — Акали говорит, что у малышки была высокая температура, которая не понижалась.

— Если болезнь затронет мозг, все может очень плохо кончиться, — удрученно вздохнул Жослин.

Киона все слышала. Дрожащая и измученная, она сжимала руку Акали, своей верной подруги, своей сестры по духу. Девочек навсегда связывало то, что им довелось пережить в пансионе.

— Мне страшно! — призналась Киона. — Никто не может справиться с болезнью, о которой говорит мой отец. Она распространяется по всей Америке и уже дошла до Канады. В августе будет много смертей и увечий. Тысячи.

— А Адель? Констан? Луи? — спросила ее подруга. — Думаешь, их поразила эта болезнь?

— Не знаю и не хочу знать, — отрезала странная девочка. — Мы тоже можем заболеть.

Жослин подошел к Кионе и ласково обнял ее. Наклонившись, он поцеловал ее в лоб.

— Не унывай, доченька! Здесь ты у себя дома, у Талы. Ее душа наверняка осталась на берегу Перибонки, рядом с лесом, в этом месте, которое она любила больше всего на свете. Нужно молиться. А сейчас я очень устал, мне нужно немного отдохнуть.

Они молча направились к дому. Онезим тихо выругался в свою рыжую бороду и решил пойти за ними. Несмотря на внешнюю грубость, этот суровый здоровяк тревожился за свою племянницу. Он не собирался с ней знакомиться, но и не желал ей зла.

— Вам обоим найдется место в доме, — сообщила Мадлен, когда они вошли в просторную кухню. — Вернувшись с войны, Тошан пристроил еще две спальни. Я приготовлю липовый чай, этот уже остыл.

Она грациозным движением указала на фарфоровый чайник. Акали, которая, казалось, забыла о своем горе, предложила испечь блинов.

— Вы поужинали в дороге? — спросила она.

— Нет, у нас не было с собой еды. Бедная Мирей еще не в состоянии заниматься хозяйством, а Лора не отходит от постели Луи. Я весь извелся, думая об этом. А здесь я даже не смогу узнать новости.

— Можно будет позвонить с почты Перибонки, — посоветовал Мукки. — Не волнуйся, дедушка, Луи — крепкий парень.

Чувствуя себя огромным и неуклюжим, Онезим пристроился в углу, на скамье. Мадлен сходила удостовериться, что Констан по-прежнему спит. Вернувшись, она зажгла свечи и прибавила пламя в керосиновой лампе, висевшей над столом.

— Похоже, температура спала, — сообщила она. — Хорошо, что я дала ему настой из цветков ивы с медом.

Жослин кивнул с грустной улыбкой. Затем он поискал глазами золотистый взгляд Кионы, словно пытаясь найти в нем немного утешения. Она почувствовала это и тут же повернулась к нему.

— Спасибо, папа! — тихо сказала она. — Здесь мне больше ничего не грозит.

Эти слова услышал Мукки. Он пощекотал щеку девочки.

— Ты боялась заболеть полиомиелитом и стать хромоножкой? — пошутил он, поскольку отличался веселым нравом.

— Нет, Мукки, дело не в этом. Но я не могла оставаться в Валь-Жальбере.

— Почему? — вполголоса спросил он, прижавшись щекой к ее щеке. — Скажи мне!

— Потому что я открыла двери в прошлое, — прошептала Киона ему на ухо.

Глава 9

Чарующая осень

Валь-Жальбер, вторник, 30 июля 1946 года

Лора вздрогнула, услышав шаги на лестнице. Вот уже два дня она не отходила от постели Луи. Оставшись одна, супруга Жослина была вся на нервах, разрываясь между Мирей, которая еще не оправилась от ожогов, и своим больным сыном.

— Кто там? — позвала она. — Это ты, Жосс?

Женщина отчаянно надеялась, что это он. Затаив дыхание, она ждала ответа.

— Да, Лора, я вернулся, — послышался из коридора голос ее мужа.

Она тут же вскочила и побежала к нему. Они расстались не в самых хороших отношениях, поскольку Лора не одобряла его поспешного и необъяснимого отъезда вместе с Кионой и животными. Жослин не слушал ее возражений, и она обиделась на него. Но в эту секунду все было забыто.

— Жосс, я так тебя ждала! — простонала она. — Обними меня покрепче, прошу тебя!

Увидев ее в таком смятении, он распахнул объятия. Лора уткнулась лицом ему в грудь и громко разрыдалась.

— Тише, тише, успокойся, — взволнованно сказал он. — Говори скорее, как Луи. Ты ждала доктора? Дверь внизу не закрыта. Это неосмотрительно, уже темнеет.

— В поселке все равно никого нет. Не найти ни помощи, ни моральной поддержки. Маруа носа сюда не суют, словно дом заражен чумой или холерой! Иветта Лапуант все же приходила узнать, как дела, но в дом не заходила и позвала меня с улицы. Мы так и разговаривали: я из окна второго этажа, она снаружи. Все боятся заразиться, Иветта трясется за своих отвратительных маленьких хулиганов, а Маруа — за Мари, вернувшуюся на каникулы. Хотя близняшкам повезло, втроем им веселее!

Жослин продолжал гладить ее по спине, пытаясь успокоить. Лора внезапно подняла лицо и поцеловала его в губы.

— Я тебя люблю! — прошептала она. — Прости, что часто бываю невыносимой. Надеюсь, позже ты сможешь мне рассказать, чем была вызвана твоя поездка в Перибонку…

Растроганный до слез, он снисходительно улыбнулся, прижимая ее к себе.

— Я тоже тебя люблю. А теперь скажи, как себя чувствует Луи?

— Температура спала. Вчера доктор хотел отвезти его в больницу, поскольку заподозрил плохое. Я также узнала, что в Америке протестировали вакцину, но она вызвала еще больше смертей, чем сама болезнь[23].

— Ты имеешь в виду вакцину против полиомиелита?

— Ну да!

— Когда я уезжал из дома в Перибонке, Констану вроде стало лучше. Температура была не такой высокой. Но Акали говорит, что малышка Шарлотты серьезно больна. Мне пришлось остаться там до возвращения Тошана, который умчался, как сумасшедший, на лошади в воскресенье вечером. Киона сказала ему, что Шоган умирает.

Лора молчала. Ее лицо, осунувшееся после двух бессонных ночей, погрустнело еще больше.

— Я не знаю эту бедную девочку, но надеюсь, у нее не будет осложнений после этой ужасной болезни. Доктор часто говорит о них. Некоторые больные становятся инвалидами.

Она мягко увлекла его за собой в комнату. Жослин увидел спящего Луи, бледного и похудевшего. Дыхание его было шумным.

— Самая тяжелая форма поражает легкие, — объяснила Лора. — Смерть наступает в результате удушья. Я записала все, что рассказал мне врач.

— Господи, какой ужас! — удрученно вздохнул Шарден.

— Я много молилась, Жосс. Я умоляла Пресвятую Деву и Иисуса Христа пощадить нашего сына. Конечно, как сказал доктор, ничто не доказывает, что речь идет именно о полиомиелите. Но, согласись, это вызывает тревогу. У Констана и Адели почти такие же симптомы, как у Луи. Говорят, что болезнь передается через чихание и кашель, то есть через слюну. Я обратила его внимание на то, что у детей здесь узкий круг общения.

— Ты права, — согласился муж.

— Дело в том, что период инкубации может быть долгим, до двадцати дней. Жосс, хочешь помолиться вместе со мной? Ведь мы его родители! Возможно, нас обоих быстрее услышат.

Понимая, как напугана его жена, он без раздумий согласился. Почти целый час супруги взывали ко всем божественным силам. Когда они закончили, раздался стук в стену.

— Мадам, месье приехал? — дрожащим голосом спросила Мирей. — Я хочу есть. Вы мне с самого утра ничего не приносили.

Лора бросила на Жослина полный отчаяния взгляд. Она поднялась с пола, поскольку они молились на коленях возле кровати.

— Теперь мы поменялись ролями. Наша экономка тоже плохо себя чувствует. Мне приходится заботиться и о ней, и о Луи. Но это не важно, я достаточно пользовалась ее услугами, долг платежом красен. Побудь с нашим сыном, я пойду вниз.

Жослин молча кивнул. Только сейчас он обратил внимание на странный наряд жены. Лора, всегда такая элегантная, была одета в поблекшее желтое платье, частично скрытое под серым фартуком, прикрывавшим лиф и юбку. Он также отметил, что ее платиновые кудряшки собраны на затылке, а вокруг лба повязан платок.

— Во что это ты нарядилась?

— Так я одевалась в юности и вполне могла бы провести в такой одежде всю жизнь, если бы не потеряла память и не вышла замуж за Фрэнка Шарлебуа. Как я уже говорила Эрмин на следующий день после пожара, мне кажется, что я не заслуживала такого огромного состояния. В доказательство Господь все у меня забрал. Но он оставит мне Луи! Я дала обет послушания и бедности, лишь бы мой ребенок выздоровел без всяких осложнений.

«Лора торгуется даже с Богом!» — подумал Жослин, находя это забавным, несмотря на тревогу, сжимающую грудь. Он невольно восхищался этой женщиной со стальным характером, способной быть и ласковой кошечкой, и тираном в юбке. Да, он любил ее, несмотря на ссоры и обиды. Физическая страсть давно притупилась, и они уже не проявляли былой нежности, но в некоторые моменты их буквально бросало друг к другу, возможно, для того, чтобы напомнить, до какой степени они связаны силой своей любви.

На кухне Лора ни о чем таком не думала, сосредоточившись на хозяйственных хлопотах. «Больше нет ни Мирей, ни Мадлен, ни даже проворных близняшек, помогавших и в готовке, и в уборке. Надо же, я и не думала, что Лоранс и Мари-Нутта столько делали по дому, даже до пожара…»

Это безумное гигантское пламя неотступно преследовало ее. Огромные сполохи огня, разрушившие ее прекрасный дом, забравшие драгоценности, роскошные туалеты и столько дорогих вещей, плясали по ночам перед ее закрытыми глазами. Часто Лора надеялась, что проснется и пожар окажется лишь кошмарным сном.

Нервным движением она поставила на огонь сковороду.

«Я обещала Мирей яичницу с салом и бутерброд с маслом. Для ее возраста это немного жирновато, но раз ей нравится — ради Бога».

Было очень жарко. Тыльной стороной ладони она вытерла капельки пота, выступившие на лбу, и убрала выбившуюся прядь волос. С раскрасневшимися щеками, глядя прямо перед собой, она резала сало.

— Добрый вечер, дорогая мадам! — воскликнул кто-то за распахнутым окном. Повернувшись, Лора увидела в опускающихся сумерках знакомое лицо.

— О! Месье Клутье! Простите — Мартен, — пробормотала они. — Я не ждала визитов так поздно!

— А ведь это самое лучшее время. Ночная прохлада опускается.

— Входите, — пригласила его Лора. — Вид у меня совершенно не презентабельный, но что поделаешь!

— Женщина на кухне всегда выглядит привлекательно, а вы, мадам Лора, будете смотреться элегантно и в самом нелепом наряде.

— Значит, одета я все-таки нелепо, — ответила она.

Мартен исчез на несколько секунд, пока поднимался по ступенькам крыльца и входил в дом. Сияя от радости, он показал свою гитару.

— Я разучил новые песни.

— Это очень мило с вашей стороны, но время сейчас не самое подходящее. Мой сын Луи болен, моя экономка решила, что умирает, и мне приходится готовить ей ужин. А мои внучки, близняшки, у наших соседей, у них нечто вроде карантина.

— А что случилось? — удивился гость.

— Послушайте, вы должны быть в курсе! Я знаю, что вы каждый день общаетесь с Жозефом Маруа.

— Меня не было несколько дней. Я провел воскресенье и понедельник в Сент-Андре-де-Лепувант, с моей дорогой супругой Жоанной. Честно говоря, ей не очень нравится, что я провожу лето здесь.

— А! Так вы женаты! — растерялась Лора. — Вы впервые об этом говорите. Я удивлена, Мартен. Для женатого мужчины вы делаете мне слишком много комплиментов. И будь я вашей женой, я бы не позволила вам уезжать так надолго.

Жослин спустился по лестнице, привлеченный их разговором.

— Месье Клутье! — воскликнул он. — Я думал, это Жозеф или доктор.

Гость приподнял свою соломенную шляпу.

— Я выучил песни знаменитой Ла Болдюк, чтобы доставить удовольствие вашей экономке. Она была так расстроена в прошлый раз.

— Вам лучше прийти в другой день, — несколько суховато сказал Жослин. — Лора, Луи проснулся и обрадовался, увидев меня. Он говорит, что голоден как волк.

— Спасибо, Господи, спасибо! Жосс, нужно было мне сразу об этом сказать. Какая чудесная новость! Мартен, садитесь, выпейте с нами чего-нибудь. Жосс, возвращайся скорее к нашему мальчику, а я подогрею ему бульон. Вы тоже идите наверх, Мартен, поздоровайтесь с Мирей. Она умирает от скуки в своей комнате.

— Мне не хотелось бы вам мешать…

— Что вы, в доме станет только веселее! Правда, Жосс?

— Как скажешь, Лора… — вздохнул он.

Она проводила взглядом мужчин, поднимавшихся по лестнице. Ее материнское сердце наконец начало биться ровнее. После трех дней беспрерывной тревоги она могла вдохнуть полной грудью.

— Яичница с салом для Мирей, вкусный овощной бульон для моего Луи… Ах, какого же страха я натерпелась!

Она хлопотала на кухне, раскрасневшись от возбуждения, прислушиваясь к шагам на втором этаже. Низкий звучный тембр их гостя преобладал над голосом Жослина. Внезапно Лора услышала тонкий голосок своего сына, показавшийся ей вполне здоровым.

— Спасибо, Господи! — обрадовалась она. — Обещаю тебе больше не грешить и быть образцовой женой. Отныне я буду сдержанной, мягкой, преданной и послушной.

Успокоенная этим списком добрых намерений, Лора приготовила ужин. Не успела она поставить еду на поднос, как в одной из комнат раздались гитарные аккорды, а затем зазвучала песня.

Дикарь с севера,

Подгоняя своих коров,

В сапогах на босу ногу,

Корчил рожи.

Вдоль всей реки

На земле лежали маленькие дикари,

Остальные висели на спинах матерей.

Ты меня любила, и я тебя любил.

А сейчас ты от меня уходишь.

Ты меня больше не любишь, и я тебя не люблю,

Мы с тобой квиты…[24]

Лора задрожала от негодования, потому что Клутье начал петь, не дождавшись ее. Несмотря на то что Лоре очень нравился низкий теплый тембр его голоса, ей захотелось крикнуть, чтобы он немедленно замолчал. Нет, так нельзя, — тут же одернула она себя. — Мне следует быть сдержанной и терпеливой».

Когда она вошла в комнату несколько минут спустя, ее глазам предстала милая картина. Луи сидел в своей постели, опираясь на подушки, и с довольным видом слушал Мартена Клутье. Мирей отбивала такт, удобно устроившись в кресле, ее колени были укрыты пледом.

— Боже милосердный, у нас теперь все шиворот-навыворот, мадам! — со смехом воскликнула экономка. — Теперь вы меня обслуживаете! А месье Мартен поет песни Ла Болдюк только для меня.

— Нет, для меня тоже, — тихо возразил Луи.

Закончив петь последний куплет, гость улыбнулся Лоре. Она грациозно уселась у постели сына и протянула ему миску с супом.

— Гм… Как вкусно пахнет, мама! Скажи, я ведь выздоровел? Я не стану инвалидом?

— Уверена, что все будет хорошо! — ответила она. — Доктор должен заехать завтра утром: он тебя осмотрит. Но если сейчас с ногами у тебя все в порядке, хуже уже быть не должно. Правда, Жослин?

— Я не врач, Лора. Но мне кажется, что Луи выкарабкался.

— Ну что, тогда еще одну песенку? — весело сказал Мартен. — Пусть ваши больные ужинают под музыку, мадам. «Новый год» вам нравится? Снова Ла Болдюк!

— Царствие ей небесное! — вздохнула Мирей, перекрестившись.

Давай готовиться к празднованию Нового года,

Я напеку вкусных пирогов, приготовлю рагу по старинке,

Во время празднования Нового года

люди берутся за руки, обнимаются.

Такое бывает только раз в году, это самое прекрасное время.

Нужно покрасить повозку и подковать кобылу,

Мы поедем проведать твою сестру на дальнюю ферму.

Во время празднования Нового года

люди берутся за руки, обнимаются.

Такое бывает только раз в году, это самое прекрасное время!

Убаюканный приятным голосом Мартена, Луи несколько раз зевнул. Он чувствовал себя невероятно хорошо, ощущая на губах привкус овощного бульона, с мягкими подушками за спиной, глядя на помирившихся родителей, сидящих рядом. Когда песня закончилась, он попросил слабым голосом:

— Месье, не могли бы вы еще что-нибудь сыграть? Я так люблю музыку!

Лора с улыбкой погладила сына по руке, но эти слова вызвали у нее тревогу. Она не выносила, когда Луи заговаривал о музыке. Это была ее тайная борьба, ее наваждение, дошедшее до того, что она заперла на ключ пианино под предлогом, что оно расстроено. Лора ужасно боялась однажды получить подтверждение своим догадкам о том, кто является отцом мальчика, словно определенные таланты и склонности обязательно передаются по наследству.

«Возможно, я зря так переживаю, — сказала она себе. — Кому не нравится музыка? Все люди на земле любят слушать красивые мелодии и песни. Луи — сын Жослина. Как может быть иначе? Но ведь он так похож на Ханса! Тот же светлый, немного отсутствующий взгляд, тонкие волосы, лоб…»

Ее грустные размышления прервал Мартен Клутье. Он подошел к ней и добродушно поклонился.

— Дорогая мадам, я вернусь, когда вы перестанете тревожиться о здоровье вашего парнишки, — сказал он. — Я просто хотел вас немного порадовать. А сейчас мне пора домой.

— Боже милосердный, уж порадовали так порадовали! — воскликнула Мирей. — Вы замечательно поете, месье! Ах, какой у вас голос! Так бы слушала и слушала. На следующей неделе я буду чувствовать себя лучше и напеку вам оладий. Хоть жара еще не спала, нет ничего лучше моих оладий!

Историк проявил учтивость и не стал задерживаться. Жослин подошел к двери, чувствуя облегчение.

— Я вас провожу, месье Клутье, — предложил он.

Мартен тепло улыбнулся Луи и экономке, задержав свой взгляд на Лоре, почувствовавшей себя польщенной. Как только мужчины вышли из комнаты, Мирей присвистнула:

— Ну вы даете, мадам!

— Что такое?

— Ничего, просто даже в фартуке и без макияжа вы очаровывать мужчин.

Луи прыснул со смеху. Не теряя спокойствия, Лора ответила, целуя сына:

— Единственный мужчина, которому я хочу нравиться, это мой Луи, мой большой мальчик двенадцати лет. Тебе уже лучше, милый, какое счастье! Мирей, мне кажется, у него совсем нет температуры.

— Не целуйте его так много, мадам. Если вы подцепите заразу, нам всем туго придется!

— Зараза к заразе не пристает, я за всю свою жизнь ничем не болела. Микробы меня боятся.

— Какая ты смешная, мама! — сказал мальчик, глядя на нее влюбленными глазами. — Скажи, раз я выздоровел, ты сможешь подарить мне гитару на мой следующий день рождения?

— Посмотрим. До этого еще почти одиннадцать месяцев. И я бы лучше купила тебе электрический поезд.

— У него уже есть один, мадам, — заметила экономка. — Слушайте-ка, ваша яичница с салом очень вкусная.

Лора поправила одеяло и произнесла:

— В Бельгии я готовила для своих бабушки, дедушки и брата, не забывая о родителях, конечно! Я могла бы тебя и не так удивить, моя бедная Мирей! А ты, Луи, подумай, что могло бы тебя порадовать вместо гитары.

Жослин вернулся в комнату. Он поскреб свою темную бороду с вкраплениями серебристых волосков. Ему было непонятно упорное стремление жены оградить их сына от общения с любым музыкальным инструментом.

— Лора, — мягко начал он, — почему ты препятствуешь желанию Луи заниматься музыкой? Он унаследовал это от меня. Когда я был в его возрасте, кюре просил меня играть во время мессы на фисгармонии. Я любил сольфеджио и запоминал целые отрывки наизусть, не пользуясь партитурами. Эрмин подтвердит, мы любим беседовать об оперном искусстве. Это у нас семейное.

— Правда? Я ничего об этом не знала, Жосс. Прости, но до этого вечера ты никогда не рассказывал мне о своем пристрастии к музыке. А ведь мы женаты более тридцати лет!

Он нежно обнял ее рукой за талию. Любовный порыв, который она продемонстрировала ему совсем недавно, не оставил его равнодушным. Осознавая возбуждение своего мужа, Лора стала ласковой.

— Какой чудесный вечер, правда? — сказала она. — Луи, похоже, выздоровел, Мирей чувствует себя лучше, и, если Эрмин удастся продать квартиру на улице Сент-Анн, обещаю, мы скоро купим гитару. Месье Клутье поможет нам советом.

Они еще немного поговорили, сидя у постели сына. Экономка ушла в свою комнату, намекнув, что ей на пользу пойдет чашечка травяного чая.

— Я принесу ей чай, — шепнул Жослин на ухо Лоре. — А потом мы пойдем спать, я очень устал.

— Надеюсь, не слишком, — так же тихо ответила она.

Они улыбнулись друг другу. Луи уснул с порозовевшим и умиротворенным лицом. Это действительно был чудесный летний вечер.

Берег Перибонки, пятница, 2 августа 1946 года

Киона стояла на коленях возле того места, где Тошан вот уже несколько лет подряд летом или в начале осени разводил по вечерам большой костер. Наклонившись вперед, девочка смотрела перед собой невидящим взглядом, на ее лице застыла гримаса скорби. Накануне весь день моросил дождь.

— Нет, нет, нет… — стонала она.

Медленными, почти торжественными движениями она взяла влажный пепел в ладонь и намазала им щеки, лоб и подбородок. После этого она принялась петь низким монотонным голосом на языке монтанье.

— Да что с ней такое? — недоумевала Мадлен, наблюдая за Кионой из окна. — Акали, присмотри за Констаном, не отходи от него ни на секунду.

Индианка бросилась на террасу, сбежала по ступенькам крыльца, приблизилась к Кионе и подняла ее, схватив за талию.

— Малышка, ты пугаешь меня своим пением! И во что ты себя превратила? Да ты плачешь! Почему? Киона, ответь мне!

— Шоган умер. Твой брат отправился в страну вечного сна. Ты больше никогда его не увидишь, Мадлен. Болезнь забрала нашего славного Шогана, такого сильного и храброго!

— Как? О чем ты говоришь? Мой брат! О нет, нет, только не Шоган!

Киона рыдала. Ей казалось, что она одного за другим теряет членов своей семьи монтанье. Сначала ее мать Тала, теперь Шоган.

— Знаешь, Мадлен, я очень его любила. Когда мне исполнилось десять лет, он подарил мне мокасины из лосиной кожи, украшенные ракушками. И за тебя я печалюсь тоже, потому что ты любила его еще больше.

Молодая индианка обняла Киону изо всех сил, устремив взгляд в небо. Она не ставила под сомнение утверждения девочки.

— Когда? — пробормотала она. — Когда это случилось?

— Я не знаю, но его больше нет здесь, на нашей земле. Я гуляла по тропинке возле реки и ощутила, словно взмах крыльев, чье-то ласковое прикосновение. И я все поняла. Ветер повторял мне: «Дух бесстрашного Шогана улетел…»

Не в силах сдержать свое горе, Мадлен заплакала. Это объясняло затянувшееся отсутствие Тошана.

— Мы должны молиться, Киона, молиться Господу нашему Иисусу, который открывает свое сердце и защищает всех людей на земле, индейцев и белых, — с трудом выговорила она.

— Если хочешь, молись. А у меня нет такого желания. Возможно, Шарлотта тоже умрет, как и ее малышка Адель. Боги жестоки. Маниту и Иисусу не жаль ни нас, ни детей, ни совсем маленьких крох.

— Не говори таких вещей! — упрекнула ее Мадлен. — Констан выздоровел. Адель тоже наверняка стало лучше.

Киона разгневанно отстранилась. Она собиралась убежать, когда на лужайке неожиданно появился Мукки.

— Папа возвращается с Одиной и Шарлоттой. Я заметил их среди деревьев на склоне, там, с восточной стороны. Пойдем-ка встретим их.

— А Адель? — встревожилась Мадлен. — Ты видел малышку?

— Нет, они еще слишком далеко. Я знаю, что Шарлотта сидит верхом на Фебусе и они двигаются очень медленно. Киона, ты идешь? Побежим им навстречу! Но что у тебя с лицом?

Мукки только сейчас заметил, как напряжены девочка и индианка. Переводя взгляд с одной на другую, он не решался их расспрашивать.

— Шоган умер, — повторила Киона. — Я оплакивала его. Поэтому намазала пеплом лицо. Мне так грустно!

Растерянный, Мукки хранил молчание. Он обратил внимание на то, что Тошан, бабушка Одина и Шарлотта казались подавленными и удрученными. Теперь этому было объяснение.

— Ну что ж, — сказал он, — пойдем все-таки к ним, узнаем, какие там новости.

— Нет, я не пойду! — вспылила девочка. — Все, хватит! Я сбежала из Валь-Жальбера, чтобы обрести покой, перестать бояться, но даже здесь несчастье настигло нас. Я хочу видеть Мин, мою дорогую Мин. Она одна может меня утешить.

С этими словами Киона бросилась по тропинке, ведущей к реке, в противоположном от леса направлении. Мукки собрался было побежать за ней, но Мадлен его удержала.

— Пусть успокоится. Дай мне руку, дитя, я пойду с тобой. Она с большой нежностью произнесла слово «дитя», что на самом деле означало индейское имя подростка.

— Думаешь, твой брат и вправду умер?

— Разве Киона когда-нибудь ошибалась? Нет, никогда.

Квебек, тот же день

Эрмин смаковала китайский чай, сидя на террасе отеля «Шато Фронтенак». Воды озера Сен-Лоран сверкали на солнце в этот теплый летний день. Она любовалась изящной чашкой из белого фарфора, украшенной голубыми узорами, думая о том, что у ее матери до пожара в Валь-Жальбере был не менее красивый чайный сервиз.

— О чем вы думаете, дорогая мадам? — спросил ее Родольф Метцнер.

— Все о том же — о милых сердцу вещах, которые уничтожил огонь.

Ее голос дрогнул. Она не могла вспоминать свой родной поселок-призрак без замирания сердца и смутной ностальгии.

— Надеюсь, когда-нибудь вы побываете в наших краях, в Лак-Сен-Жане, — добавила она. — Валь-Жальбер — это поистине удивительное место, бывший рабочий поселок, ныне опустевший. Особенно пусто там зимой, когда снег изолирует нас от внешнего мира. И тогда возникает ощущение, что находишься на краю света. Там столько заброшенных домов, а еще — большой магазин сейчас закрытый, который раньше также предоставлял услуги отеля и ресторана. Мне не терпится туда вернуться! Сегодня вечером я в последний раз пою в Капитолии. Наконец-то!

Швейцарец устремил печальный взгляд на бескрайний гори зонт, не замечая ни извилистых берегов Орлеанского острова, ни летающих с криками чаек. Тем не менее он с жадностью вдохнул свежий воздух, поднимающийся от воды.

— Мое общество вам в тягость? — встревожился он.

— О нет, что вы! Благодаря вам время пролетело быстрее, и я заново открыла для себя Квебек, хотя думала, что хорошо знаю его.

— Я сохраню в памяти эти волшебные дни, — заверил он. — Вам нравится пирожное? Я могу заказать другое, если это вам не по вкусу.

— Этот кофейный эклер очень вкусный, но я не голодна. Я до сих пор чувствую себя неловко, и вы прекрасно знаете почему.

Эрмин грустно улыбнулась. На ней было темно-синее шифоновое платье в белый горошек. Жемчужное ожерелье подчеркивало прелесть ее перламутровой кожи. С собранными в пучок белокурыми волосами и черными очками, скрывающими ее лазурные глаза, она привлекала взгляды других посетителей.

— Вами любуются, — заметил Родольф Метцнер. — Вас принимают за кинозвезду. И вы скоро ею станете, после этих съемок в Голливуде.

— Не говорите глупостей и перестаньте мне льстить. Я вам говорила, что мне до сих пор не по себе из-за квартиры на улице Сент-Анн. Вы купили ее за баснословную сумму, полагаю, из чистого великодушия. Моя мать будет рада, но меня это смущает.

— Почему бы мне не поиграть в благотворительность? — с мечтательной улыбкой ответил он. — Зачем лишать себя удовольствия тратить деньги?

— Мама частенько это повторяла. И в результате оказалась в нищете.

Эти слова привели Метцнера в восторг.

— Мадам Лора Шарден сможет жить и одеваться достойно благодаря анонимному благотворителю! Эрмин, вы вернули мне вкус к жизни, особенно рассказами о своей семье. Поэтому я счастлив вам помочь. И потом, отныне я прекрасно знаю вашего отца, немного ворчливого, но с золотым сердцем, и ваших детей. Я так и представляю Мирей, стоящую за плитой, и вашего соседа Жозефа, который курит трубку в кресле-качалке под навесом крыльца. И Киону, эту удивительную девочку, о которой вы говорите с такой нежностью.

— Да, Киона… Не повторяйте того, что я вам о ней рассказывала, прошу. Я никогда еще так никому не открывалась. Видимо, все дело в том, что вы прекрасный слушатель и тем самым вызываете на откровенность.

— Я умею хранить секреты. И меня интересует сверхъестественное. После смерти супруги я даже занимался спиритизмом.

— Я читала несколько статей на эту тему, но в случае с Кионой все эти практики излишни.

— В таком случае вам повезло.

— Не знаю, можно ли это назвать везением.

Они некоторое время помолчали. Затем Эрмин встала и взяла свою сумочку.

— Я сейчас вернусь, — сказала она, — только припудрю носик. Заодно позвоню в Валь-Жальбер. Если удастся соединиться с мэром, он сообщит моим родителям о продаже квартиры.

— Может, лучше сделать им сюрприз? — предложил Метцнер.

— Возможно, ведь я возвращаюсь уже завтра, утренним поездом. Подумаю, как лучше поступить. Я быстро.

Он проводил ее глазами, выражение которых изменилось. Теперь это был страстный взгляд безумно влюбленного мужчины. Как только она скрылась из виду, он достал из своего внутреннего кармана листок голубой бумаги: телеграмму, которую ему удалось перехватить. Это произошло накануне, на улице Сент-Анн, когда Метцнер входил в дом. Рядом с ним появился почтальон, собираясь звонить в дверь.

— К кому вы идете, месье? — спросил он.

— К мадам Эрмин Дельбо. Это моя сестра. Давайте я передам ей телеграмму.

— Нет, месье, я обязан вручить ее лично!

Но все сомнения служащего улетучились при виде нескольких банкнот.

— Раз это ваша сестра, нет проблем. Спасибо, мне не придется подниматься на четвертый этаж.

Без всякого стеснения Родольф Метцнер распечатал телеграмму и прочел текст. Лора просила свою дочь срочно вернуться в Роберваль, так как некая Адель была госпитализирована, а малыш Констан заболел. Эрмин ни словом не обмолвилась новому знакомому о Шарлотте и Людвиге из осторожности, поскольку молодой немец по-прежнему опасался ареста, хотя война закончилась. Поэтому Родольфу не было известно, кто эта Адель и сколько ей лет, зато он прекрасно знал, кто такой Констан.

«Я не хочу, чтобы она уехала раньше намеченного срока, — встревожился он. — Вряд ли ее сын болен серьезно». Рядом с ней Метцнер чувствовал себя воскресшим после долгих лет уныния и одиночества, несмотря на периодические связи с красивыми женщинами. Эрмин казалась ему совершенством. Она внушала ему бесконечное уважение и глубокое восхищение. Это было началом страсти, романтическими перипетиями которой он наслаждался. Он оправдывал свой поступок, убеждая себя, что это для ее же блага. Я так хотел увидеть ее смеющейся, танцующей в вечернем платье, с сияющими глазами! Это богиня. А ее голое! Она должна еще немного побыть в Квебеке», — повторял он себе.

Поглощенная работой и мыслями о родных, певица относилась к нему как к новому другу, галантному и предупредительному, который, тем не менее, не переходил границ и не пытался за ней ухаживать. К тому же они планировали заключить контракт, по которому Метцнер становился ее импресарио, заменив, таким образом, Октава Дюплесси, унесенного из мира живых вихрем войны.

«Почему ее так долго нет? — забеспокоился Метцнер. — Только бы она не вздумала звонить в Валь-Жальбер!

Он встал и быстрым шагом подошел к балюстраде террасы неподалеку от их столика. Там он разорвал телеграмму на мелкие клочки и бросил их в пустоту. Ветерок с озера подхватил их, и, пролетев несколько метров, они мягко опустились на землю, став почти невидимыми. Родольф обернулся и увидел Эрмин. Она шла к нему, восхитительно грациозная на своих высоких каблуках.

— Что ж, дорогой друг, — позвала она, — не хотите ли допить свой чай?

— Уже иду! — ответил он, с облегчением увидев ее улыбающейся и расслабленной. — Вы говорили с матерью?

— Нет, я не смогла дозвониться до нашего мэра, месье Фортена.

Они снова сели за столик, Эрмин в задумчивости, Метцнер — успокоившись. За соседним столиком элегантные дамы разговаривали и смеялись нарочито громко, в надежде привлечь внимание мужчин. Метцнер бросил на них раздраженный взгляд, затем с восхищением посмотрел на Эрмин.

— Значит, вы готовы сыграть Мими еще раз? — ласково спросил он.

— Да, но меня удивляет энтузиазм публики. Столько выступлений у меня еще не было. Лиззи, наша бессменная помощница режиссера, утверждает, что зрители приезжают даже из Монреаля.

Они продолжили разговор о том, что вдохновляло их обоих, — об опере и, в частности, о произведениях Джакомо Пуччини, их любимого композитора. Но спокойствие долго не продлилось. Эрмин внезапно замерла, приоткрыв рот, дыхание ее участилось. Она была в солнцезащитных очках, так что собеседник не увидел паники в ее прекрасных глазах.

— Что с вами? — встревожился он.

— О Господи! Нет… — пробормотала она вместо ответа.

Перед ней только что появилась Киона: на ее очаровательном личике, испачканном пеплом, слезы оставили светлые дорожки. Девочка рыдала, стоя на берегу реки. Одновременно внутри Эрмин вибрировал ее голос: «Шоган умер, Мин, возвращайся скорее! Ты нужна мне!»

— Я должна сегодня же уехать, — сказала она ошеломленному Метцнеру. — Умоляю вас, помогите мне. Сейчас я позвоню директору Капитолия, пусть он вызовет Каролину Робертс — она уже меня замещала. Мне нужно такси, чтобы я могла заехать на улицу Сент-Анн и забрать свой чемодан. Поезд отправляется в конце дня, я знаю расписание наизусть, ведь я так часто езжу по этой ветке! Господи, если бы я только знала! В нашу семью пришла смерть. Родольф, я видела Киону, там, на берегу реки. Она нуждается во мне.

— Но вы же не собираетесь уехать вот так, основываясь лишь на галлюцинации! — возмущенно воскликнул он. — Простите, на видении!

— Это не просто видение. Я ведь вам объясняла. Киона умеет перемещать свой образ в пространстве, это ее дар. Брат моей подруги Мадлен умер, понимаете? О, я теряю драгоценные минуты!

Он удрученно кивнул, понимая, что не может оставить ее без помощи.

— Хорошо, я все сделаю, чтобы ускорить ваш отъезд. Разумеется, это очень плохая новость…

Родольф утратил привычное красноречие. Его богиня готовилась вот-вот исчезнуть из его жизни. Он был сражен наповал, подавлен.

— Я думал, мы поужинаем после вашего выступления, — тихо добавил он.

Молодая женщина бросила на него отсутствующий взгляд. Для нее больше ничего не имело значения, кроме отчаянного зова Кионы. Живописный пейзаж, царящее вокруг оживление, роскошный чайный сервиз — все это внезапно поблекло, словно покрылось пеплом, как лицо девочки. Эрмин казалось, что она погрузилась в густой туман, и она испытывала почти болезненное желание сократить расстояние и перенестись к своей драгоценной младшей сестренке.

— Мне плевать на ужин и на выступление! — отрезала она. — Простите мою откровенность, но моя настоящая жизнь — там, около моего мужа, наших детей, моей семьи… И Шоган был частью этой жизни.

Метцнер выдавил из себя учтивую улыбку, позвал официанта и расплатился по счету. Его лицо выражало несколько притворное сочувствие, поскольку он никак не мог смириться с таким ударом. Напрасно он спрятал телеграмму, пытаясь обмануть судьбу.

В такси Эрмин не проронила ни слова. Это не было холодностью, она просто боролась с гложущей ее тревогой.

— Я словно сижу рядом с очаровательным призраком, — произнес он. — Дорогая мадам, я бы очень хотел поддержать вас в этом испытании, но увы! Я не знаю, как это сделать. Я благодарен вам за эти несколько дней, полных радости и легкости. Мне понятно ваше горе, но позвольте хотя бы попросить вас не отказываться от наших проектов. Ваша карьера обещает резко пойти вверх — я об этом позабочусь.

— Спасибо, Родольф. Не волнуйтесь, у меня есть ваша визитная карточка со всеми номерами телефонов. Я тоже хочу записать эту пластинку и обязательно свяжусь с вами в скором времени, если, конечно, на мою долю не выпадет новых испытаний. Эта смерть выбила меня из колеи. Шогану было всего тридцать четыре года. Что произошло? Несчастный случай или болезнь? Я ничего не знаю! Мы не так часто виделись, но я ужасно расстроена.

Молодая женщина на секунду закрыла глаза. «Сколько раз на берегу прекрасной реки Перибонки я пела для Шогана, бабушки Одины, Аранк и ее детей! Они слушали меня, восхищенные и счастливые, в свете большого костра, который разводил Тошан. Где ты, Тошан? Я так мало думала о тебе в последние дни, да, так мало…»

Родольф Метцнер осторожно, кончиками пальцев, взял ее за руку.

— Держитесь, однажды вы будете счастливы и горе перестанет для вас существовать, — сказал он. — Вы звезда, луч света на этой земле.

— Это очень мило с вашей стороны, но жизнь состоит из радостей и бед, — ответила Эрмин, мягко убирая руку. — Я давно уже не верю в лучшие миры. К тому же на земле столько людей, которым гораздо хуже, чем мне!

Они обменялись долгими взглядами. Эрмин плакала. Метцнер не решился вытереть ей слезы. Он побоялся, что она отстранится.

— Я никогда вас не оставлю, — пообещал он. — Считайте, что вы нашли своего ангела-хранителя.

Ей захотелось его поцеловать, забыться в запретном поцелуе. Этот мужчина волновал ее особым образом, более утонченным, сокровенным, отличающимся отвлечения, которое она испытывала к Овиду Лафлеру.

— Мне не терпится оказаться рядом с мужем, — сказала она, словно пытаясь спрятаться за этим щитом от собственной слабости. — Я обязательно познакомлю вас с ним, с моим Тошаном, повелителем лесов, как назвала его одна подруга-журналистка.

— Повелитель лесов, — тихо повторил Родольф. — Буду рад и польщен.

Как истинный джентльмен, он сумел утихомирить поднимающуюся в нем бурю ревности. Эрмин ничего не заподозрила.

Два часа спустя они расстались на платформе вокзала.

Берег Перибонки, тот же день

Мукки бегом спустился по склону. Тошан остановился, держа Фебуса за поводья. Конь заметно нервничал, издавая недовольное ржание. Привыкнув скакать во весь опор с Кионой на спине, он с трудом приноравливался к медленному шагу. Бабушка Одина выглядела глубоко опечаленной. Она, словно мул, была нагружена громоздкими вещами — тюками с мехом, кухонной утварью и холщовыми мешками. Шарлотта беззвучно плакала.

— Папа, — позвал подросток, — где Людвиг и Адель?

— Я все объясню вам позже, — ответил Тошан. — Возвращайся домой, сынок, подготовь сарай для коня. Там есть мешок с зерном. Поставь также ведро с водой. Беги, прошу тебя.

Несмотря на разочарование, Мукки поспешил подчиниться. Тем временем к группе подошла Мадлен. Тошан обнял ее и поцеловал в лоб.

— Шоган покинул нас, — сказал он. — Думаю, его поразила та же болезнь, что и детей, но его организм не справился[25].

— Я знаю, — ответила молодая индианка. — Киона сказала мне.

— Разумеется. Пойдем скорее домой, Шарлотта держится из последних сил.

В порыве искреннего сострадания Мадлен хотела взять за руку беременную женщину, выступающий живот которой обтягивало ситцевое платье, серое, грязное, залатанное. Но та устало оттолкнула ее.

— Не нужно меня жалеть, — сквозь зубы процедила она с непроницаемым лицом. — Ты сейчас начнешь твердить, что на все воля Божья. Я не хочу этого слышать.

От этих слов внутри у Мадлен все оборвалось. Она подумала о худшем. Неужели Адель тоже умерла?

— Что случилось? — воскликнула она. — Тошан, Одина, скажите мне прямо сейчас, иначе я не смогу сделать ни шага, у меня сердце разрывается.

— Шарлотта страдает душой и телом, — ответил тот. — Она уже не знает, что и думать. Оставь ее! Не волнуйся, Адель жива. Я потом тебе все объясню. Потерпи немного.

С этими словами он отправился дальше, с застывшим лицом, затуманенным взглядом. Одина покачала головой и, приложив палец к губам, дала понять Мадлен, что ничего не скажет.

Вскоре печальная процессия прибыла на лужайку у дома, еловые стены которого сияли на солнце. Акали отодвинула штору, чтобы взглянуть на прибывших, но на улицу выходить не стала, следуя наказу своей приемной матери. Минуту спустя Мадлен уже входила в дом, поддерживая за талию Шарлотту. На будущую мать было больно смотреть, ее живот был просто огромен.

— Я тебя уложу прямо сейчас, — мягко, но в то же время настойчиво сказала Мадлен. — Скоро начнутся роды. Бабушка Одина будет с тобой, ничего не бойся.

— Я хочу, чтобы Людвиг был рядом, а его не будет! О Господи, я уже достаточно наказана!

— Не говори глупостей, — ответила индианка. — Никого здесь не наказывают.

В ответ Шарлотта жалобно всхлипнула. Она позволила увести себя в большую спальню, обычно предназначенную для Эрмин и Тошана. Мадлен помогла ей раздеться, протерла щеки и виски салфеткой, смоченной в одеколоне, и расчесала ее черные кудри.

— Где Людвиг и Адель? — наконец осмелилась спросить она. — Пока я дождусь объяснений своего кузена, я с ума сойду.

Шарлотте, лежавшей на чистых простынях, с причесанными волосами, казалось, что она возрождается к жизни. Рассеянно глядя перед собой, она глубоко вздохнула и заговорила.

— Это было ужасно, — призналась она. — Агония Шогана, несколько часов страданий! И моя маленькая девочка, моя Адель, лежащая без сознания в лихорадке. Снадобья бабушки Одины не помогали. Когда появился Тошан, мы все были в глубоком отчаянии, не зная, что делать. Но тут произошло чудо, да, настоящее чудо. На следующее утро над стойбищем пролетел гидросамолет, из тех, что развозят туристов по району. Аранк и Тошан бросили листьев в костер. Поднялся густой белый дым. Они принялись махать руками, подавать знаки. Пилот смог приземлиться чуть дальше, на небольшом озере. Тошан вскочил на коня и помчался туда.

— Но зачем? — спросила Мадлен, слишком расстроенная, чтобы вникнуть в ситуацию.

— Он хотел, чтобы эти люди отвезли Адель в больницу. Ее состояние ухудшалось. Потом все произошло так быстро. Из-за своей беременности я не могла сесть в этот самолет, поскольку в нем сильно трясет. Поэтому полетел Людвиг. И теперь я не нахожу себе места от страха, ведь я ничего не знаю ни о своем ребенке, ни о любимом мужчине. Если в Робервале узнают, что он немец, к тому же военнопленный, его тут же арестуют.

Молодая мать разрыдалась и протянула руки к Мадлен, которая обняла ее и принялась убаюкивать на груди.

— Держись, Шарлотта, держись! — сказала она. — Господь милосерден. Даже если ты сейчас в этом сомневаешься, я уверена, что все образуется.

— Как с Шоганом, твоим бедным братом? Он ужасно страдал, пока не отдал душу Богу. Мне до сих пор мерещится этот хрип, вырывающийся из его горла. Он неотступно преследует меня.

Было жестоко со стороны Шарлотты упоминать об этом, но Мадлен не стала ее упрекать. Шоган отныне покоился с миром, освободившись от страшных болей, терзавших его.

— Мой брат не верил в Господа нашего Иисуса Христа, — твердым голосом произнесла она. — Тем не менее я буду молиться за его спасение, чтобы он смог подняться на небеса. А ты Шарлотта, должна немного поспать. Адель в больнице, в безопасности. Там ее обязательно вылечат.

В соседней комнате Тошан вкратце рассказал то же самое Мукки и Акали. Он посадил на колени Констана, испытывая невероятное облегчение оттого, что его младший сын почти оправился от болезни.

— Эпидемия накроет всю страну! — внезапно сказала бабушка Одина на языке монтанье.

Все ее поняли, поскольку Мукки тоже знал язык своих предков по отцовской линии. Но Акали воскликнула:

— А где же Аранк? И ее дети?

— Ее муж увел их высоко в горы, где у него есть надежное убежище. Он опасался заражения. А теперь я должен предупредить Эрмин, чтобы она приехала как можно скорее и успела к родам Шарлотты. Где Киона?

Мадлен присоединилась к ним. Услышав вопрос, она устало махнула рукой в сторону леса.

— Сердце Кионы переполнено возмущением и печалью.

Чтобы не задевать религиозных верований Акали и Мукки, она не решилась добавить, что девочка отвергает Бога и все божественные силы вселенной.

— Разумеется, — жестким тоном отрезал Тошан. — И я ее за это не осуждаю. Я и сам в конце войны потерял веру в человеческую доброту. Могу привести в качестве примера разрушения, вызванные двумя атомными бомбами, которые американская армия сбросила на Японию. Это просто чудовищно!

— Одни вели себя, как звери, другие сражались за справедливость, кузен. Не будь слишком строг.

Они некоторое время пристально смотрели друг на друга, затем опустили глаза. В эту секунду в комнату на цыпочках вошла Киона. Она была мокрой с головы до ног. С ее волос стекали струйки, одежда отяжелела от воды.

— Ты где была? — удивилась Акали.

— Купалась в речке, — с вызовом ответила девочка. — Это не запрещено. Тошан, ты позаботился о Фебусе? У него есть овес и чистая солома?

— Я все сделал, — сказал Мукки. — Твой конь даже не вспотел. Ему было приятно немного размяться.

Киона молча кивнула и исчезла в комнате, которую обычно делила с близняшками.

— Мне жаль эту девочку, — сказал Тошан. — Я бы не хотел находиться в постоянной связи с духами мертвых, предвидеть и предчувствовать события. Жизнь и без того достаточно тяжела.

— Мама, я могу пойти и утешить Киону? — спросила Акали.

— Конечно иди!

Бабушка Одина сочла нужным высказать свое мнение. Она сделала это на безупречном французском языке.

— Киона получила свой дар от Великого Духа, поэтому ее не нужно жалеть. Превратившись в женщину, она станет солнцем на этой земле, находящейся во власти тьмы и зла. Ее свет утешает нас с самого ее рождения.

Она многозначительно прикрыла глаза, после чего сообщила, что проголодалась. Мадлен испытала настоящее облегчение, готовя еду. Ее сердце болело при мысли о Шогане, похороненном Тошаном под высокой елью. Она пообещала себе отправиться зимой на его могилу и украсить ее белыми камнями и небольшим крестом.

Роберваль, следующее утро

Сойдя с поезда, Эрмин оставила чемодан в камере хранения и сразу же пошла на почту. Она позвонила мэру Валь-Жальбера, чтобы попросить его передать сообщение для своих родителей. Поздоровавшись с ней, Вэлли Фортен поспешил рассказать ей о последних событиях.

— Отправляйтесь скорее в больницу, мадам Дельбо. Ваша мать со вчерашнего дня находится там у постели маленькой девочки, Адели. Бедняжка больна полиомиелитом.

Он еще о чем-то говорил, но Эрмин завершила разговор. «Что это значит? — испуганно подумала она, выходя на улицу. — Почему мне ничего не сообщили?»

Молодая женщина ускорила шаг. Она дремала всю дорогу, в мучительном состоянии тревоги. Никогда еще поездка не казалась ей такой долгой. Сейчас, столкнувшись с угрозой неведомой и опасной болезни, она хотела бы немедленно увидеть Констана, своих дочерей и мужа. Она испытывала настоятельную потребность собрать вместе всех близких, заботиться о них, выражать им свою любовь.

«Пока я прохлаждалась в Квебеке, в моей семье случилось несчастье. Родольф Метцнер обращался со мной как с принцессой, и мне нравились его экстравагантные идеи и вкус к роскоши».

С озера Сен-Жан дул свежий ветер, неся с собой терпкий запах полей, лесов и родниковой воды. Родина приветствовала ее Я больше отсюда не уеду. Все, хватит, я отказываюсь от своей карьеры, — подумала она. — Война разлучила меня с Гошаном, а теперь, вместо того чтобы целыми днями быть с ним, я планирую другие поездки, надеюсь на новые контракты и подпадаю под обаяние очередного мужчины».

Эти мысли с оттенком вины не давали ей покоя, убеждая, что настало время действовать, изменить ход судьбы. Но, подходя к больнице, она не смогла сдержать слез тревоги.

«А вдруг Адель умерла?» — пронзила ее ужасная мысль. Однако внутрь она вошла без колебаний, готовая к самому худшему. В просторном вестибюле царило привычное оживление: взад-вперед сновали монахини в черных накидках и белых платьях и медсестры в халатах и чепчиках. В воздухе стоял резкий запах дезинфицирующих средств и мыла. Эрмин спросила, где находятся детские палаты.

— На втором этаже, мадам.

Молодая женщина поспешно поднялась по лестнице. На лестничной площадке первой, кого она увидела, была Лора.

— А, все-таки приехала! — сухо бросила ее мать. — Я ждала тебя вчера. Можно было сесть и на более ранний поезд.

— Мама, перестань, это я должна тебя отчитывать! Ты могла бы позвонить мне в театр или отправить телеграмму.

— Именно это я и сделала! В доказательство тому ты наконец-то здесь.

— Я здесь только благодаря Кионе.

После этого не очень приятного вступления они растерянно поцеловали друг друга. Эрмин поднесла руку к груди, словно пытаясь унять сильное сердцебиение.

— Мама, я не получала никакой телеграммы, но это не важно, я приехала. Как себя чувствует Адель? А Шарлотта?

— Здесь только ее… муж, назовем его так, чтобы было понятнее, хотя они и не женаты. Но теперь я лучше понимаю Шарлотту: ее немец очень красивый мужчина. Он мог бы даже сниматься в кино со своими голубыми глазами и ангельским лицом. Такой красавец!

— Какое это сейчас имеет значение? — раздраженно ответила Эрмин, пытаясь найти глазами вход в палату.

— Он едва осмеливается разговаривать с доктором и медсестрами, — добавила Лора. — Его акцент привлекает внимание. Зря Тошан прислал его в Роберваль.

— Если ты будешь меньше болтать, мама, никто не узнает, что Людвиг — немец. А теперь расскажи мне, как себя чувствует Адель.

Последние слова она произнесла довольно резко. Лора разрыдалась, не в силах ответить. Напуганная реакцией матери, Эрмин схватила ее за локоть.

— Она умерла? О Господи, нет!

— Не волнуйся, малышку спасли. Но…

— Что — но?

— Сама увидишь. Идем!

Несколько минут спустя молодая женщина с пересохшим от волнения горлом шла по проходу между рядами узких коек, стоящих друг напротив друга. В глубине палаты она увидела Людвига. Он сидел опустив голову, сложив руки на коленях. Она быстро подошла к нему и коснулась его плеча, не сводя глаз с маленькой девочки, лежащей среди белых простыней, — черные кудри разметались по подушке.

— О, Эрмин, вы приехали? — пробормотал молодой мужчина. — Как это любезно с вашей стороны! Я так несчастен…

— Мама сказала, что Адель спасли.

— Она останется калекой! Смотрите!

Людвиг приподнял одеяло, обнажив правую ножку девочки с отчетливой деформацией в области колена и икры. Потрясенная, Эрмин едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть, на глазах ее выступили слезы.

— Мне так жаль, — тихо сказала она. — Может, потом можно будет сделать операцию?

— Врачи сказали, что нет.

— Не теряйте надежды, месье, — мягко сказала Лора. — Медицина не стоит на месте.

Адель проснулась. Это была очаровательная малышка с круглыми щечками и сине-зелеными глазами, которая невероятно напоминала Шарлотту формой губ и носа. Эрмин наклонилась и погладила ее по щеке.

— Здравствуй, милашка! Ты меня узнаешь?

Еще заспанная, девочка молча кивнула. Потом она повернулась к отцу и улыбнулась ему.

— Я здесь, мой ангелочек, ничего не бойся. Скоро я отвезу тебя к маме.

— Мама? — всхлипнула Адель. — Я хочу к маме!

— Слушай папу, он говорит правду, — подтвердила Эрмин. — А я сейчас принесу тебе подарок. Ты пока отдыхай.

Сзади раздалось осторожное покашливание. К ним беззвучно подошла медсестра, наблюдавшая за происходящим.

— Мадам Дельбо? — тихо произнесла она. — Могу я с вами поговорить?

— Да, конечно.

Они направились в сторону двери, бросая друг на друга оценивающие взгляды.

Эрмин уже сталкивалась с этой женщиной во время долгой госпитализации Тошана после его возвращения из Франции. Она также общалась с ней, когда у Жослина случился сердечный приступ. Когда они вышли в коридор, медсестра вполголоса сказала:

— Я считаю своим долгом спросить у вас, мадам, кто этот мужчина. У нас с коллегами возникли подозрения по поводу его национальности. Одна из сестер из-за его акцента утверждает, что он немец.

— Вы заблуждаетесь, — ответила Эрмин. — Этот человек работает на моего супруга, он обрабатывает его земли на севере Перибонки. По происхождению он датчанин и пострадал от войны так же, как и мы все, возможно, даже больше. Я отвечаю за него, вам не о чем беспокоиться.

— В таком случае, мадам, я сообщу об этом своему начальству. Благодарю вас, вы очень вовремя приехали. Ситуация была довольно сложной, учитывая, что девочка серьезно пострадала. Ей придется провести здесь еще пару недель, пройти необходимое обследование, а впоследствии ей потребуется хороший уход, желательно в доступной близости к больнице.

— Мы сделаем все необходимое. Она действительно останется калекой?

— Скорее всего, да. Эпидемия полиомиелита распространяется по Америке. Было уже много подобных случаев. Осложнения после болезни необратимы.

Убитая новостью, Эрмин подумала о Шарлотте, готовящейся дать жизнь новому человечку. «Ей не следует знать правду, по крайней мере, несколько недель, иначе она упадет духом», — сказала она себе.

Медсестра попрощалась и ушла. Огорченно вздыхая, Эрмин направлялась к палате, когда оттуда вышел Людвиг. Вид у него был подавленный.

— Ваша мать посоветовала мне подышать воздухом, — объяснил он. — Она побудет с Аделью.

— Я пойду с вами. Нам нужно поговорить.

Они устроились на скамейке напротив озера, серебристая поверхность которого покрылась маленькими пенистыми волнами. Чайки с громкими криками выполняли в воздухе привычные акробатические трюки.

— Слишком красивый пейзаж для такого мрачного дня! — заметил Людвиг. — Когда Шарлотта узнает правду, она придет в отчаяние.

— Думаю, ей лучше пока не говорить. Пусть сначала родит. Я подтвердила вашу личность сотрудникам больницы, вам больше не нужно об этом волноваться. Только смотрите, не опровергайте моих слов: вы наш работник, трудитесь на землях Тошана, эмигрировали из Дании и сильно пострадали от войны. Они не станут копать дальше, у меня хорошая репутация в городе. Но Адель должна остаться здесь, и я не знаю, что делать. Я обещала Шарлотте быть рядом с ней, когда начнутся роды, и мне не терпится увидеть моего маленького Констана, который остался с мужем. Однако мне также хочется поддержать вас в этом ужасном испытании. Расскажите, как вы попали в больницу, моя мать не успела этого сделать.

— Мы решили отправиться к Шогану, — начал молодой немец. — У Адели была высокая температура, и она все время плакала: «Бобо, мама, бобо голова!» Шарлотта подумала, что бабушка Одина облегчит ее состояние своими снадобьями. Но мы нашли Шогана тяжело больным. Он лежал в отдельной хижине и очень страдал. Адель тоже не выздоравливала, ей даже становилось хуже. А потом Тошан прискакал к нам на лошади Кионы. Он приехал, чтобы закрыть глаза Шогану и похоронить его. Правильно я сказал — «похоронить»?

— Да, да, — подтвердила удрученная Эрмин.

— Ваш муж встревожился, увидев состояние нашей дочери, и он спас ее от смерти, я в этом уверен. Ему удалось привлечь внимание пролетавшего мимо небольшого самолета. Пилот и пассажиры согласились отвезти меня в Роберваль.

— Это понятно, — кивнула она. — Но вы упомянули про лошадь Кионы! Как это возможно? Фебус находится в Валь-Жальбере, вместе с пони!

— А! Так вы не в курсе? Ваш отец, месье Жослин, отвез Киону и обоих животных на берег Перибонки еще неделю назад. Я знаю, что Констан тоже был болен, и ваш брат Луи!

— О Господи! А я ни о чем не догадывалась! — простонала Эрмин.

Она устремила растерянный взгляд в огромное голубое небо, усеянное белыми облачками. Охваченная паникой, она пыталась найти решение.

— Людвиг, что мне делать? Я обязательно должна поехать туда, убедиться, что с Констаном все в порядке!

— А я бы так хотел оказаться рядом с Шарлоттой, но не покидая Адели!

Снова ощутив мучительную тревогу за своего ребенка, он вскочил со скамьи. Эрмин последовала за ним с ворохом вопросов в голове.

— Людвиг! — окликнула она его посередине большой лестницы. — Я хочу поговорить с матерью. Пусть она спустится вниз. И еще мне нужно кое-что купить для вашей дочки. Это не займет много времени.

Лора спустилась без промедления. Глядя на нее, Эрмин осознала, насколько сильно изменилась ее мать, одетая нынче в скромное бежевое платье и дешевые сандалии, с тусклыми волосами, в которых виднелись седые пряди. От роскошной Лоры осталось только воспоминание. Гордая фламандка выглядела теперь изможденной и взволнованной.

— Бедная мамочка! — вздохнула Эрмин, взяв ее за руку. — У тебя усталый вид.

— О, это ерунда! У меня сердце разрывается, когда я смотрю на эту кроху, обреченную на инвалидность. Я думала, что никогда ее не увижу, может, только спустя несколько лет. Но это ведь малышка Шарлотты, нашей прежней Лолотты. Ты помнишь, милая, как мы приняли ее в свою семью, воспитывали, лелеяли. Она была твоей сестрой по духу, как ты говорила. И по сути, моей дочерью тоже. И теперь у ее маленькой девочки деформирована ножка! Господи, как несправедлива судьба, какая катастрофа! Ты снова назовешь меня эгоисткой, но я так счастлива, что Луи выздоровел без всяких осложнений. Он ведь тоже был болен!

Из ее груди вырвалось рыдание. Эрмин растроганно обняла свою мать.

— Я знаю, мама, Людвиг мне рассказал. Меня потрясла новость по поводу Адели. Но главное, она будет жить. Мы должны себя этим утешать. Мама, мне нужен твой совет. Прошу тебя, помоги, я просто разрываюсь на части.

Она поведала матери о мучающей ее дилемме. Успокоившись, Лора повела ее в зал на первом этаже, где посетители могли выпить кофе или чаю, а также купить печенье и сладости.

— Давай сначала выпьем чего-нибудь горячего, так будет лучше думаться. Твой отец рассказал мне, что у Констана тоже поднялась температура, но, когда он уезжал из вашего дома в Перибонке, малыш чувствовал себя уже лучше. Так что не изводи себя слишком. Шоган умер, бедняга… Я никогда его не видела, но разделяю твое горе. Врач, лечивший Луи, рассказал мне о возможности такого исхода при полиомиелите — смерть наступает от удушья. Господи, какая ужасная болезнь!

Лора замолчала, дрожа всем телом. Эрмин сделала глоток горьковатого кофе. Это ее взбодрило.

— Мама, у меня все же есть одна хорошая новость, — произнесла она тоном, который соответствовал обстоятельствам. — Квартира на улице Сент-Анн продана. Я воспользовалась твоей доверенностью, чтобы подписать документы, и теперь в моей сумочке лежит чек на крупную сумму. Возможно, это хороший знак либо простая случайность. В поезде я познакомилась с неким Родольфом Метцнером, заядлым меломаном-швейцарцем. Он хотел бы стать моим импресарио и добиться для меня контрактов в Соединенных Штатах или в Женеве, а также выпустить мою пластинку.

— Замечательно, нам еще в чем-то везет, — заметила ее мать без особого энтузиазма. — Чек выписан на мое имя?

— Разумеется!

— Жаль. Я положу его в банк, но сразу после этого переведу деньги на твой счет. Я больше не хочу быть ни богатой, ни зажиточной. Ты находишь меня уставшей? Да, так и есть. Я проводила у постели Луи дни и ночи, Мирей никак не может оклематься и не покидает свою комнату. Всю работу по дому делаю я: убираю, готовлю, стираю, но меня это устраивает. Я пообещала Богу вести скромное существование, если Луи поправится. И мне не хочется жульничать.

— Мама! Совсем необязательно так себя изнурять… Ты имеешь право на комфорт, и я тебе помогу, — возразила Эрмин. — Ты можешь купить дом в Робервале, пусть самый простой, и нанимать прислугу на несколько часов в неделю.

Лора подняла голову, величественная, несмотря ни на что. Она сказала твердым тоном:

— Если Шарлотта оставит мне свой дом, этого будет достаточно. И у меня есть решение твоих проблем. Ты можешь ехать в Перибонку вместе с Людвигом, если он согласен. А я позабочусь об Адели. Когда это станет возможным, я отвезу ее в Валь-Жальбер, в дом ее матери и буду присматривать за ней, пока она окончательно не поправится. Луи будет только рад: он любит малышей. И не переживай за Лоранс и Нутту. Они пока живут у Андреа Маруа и с удовольствием поедут с тобой. Такой вариант тебя устроит?

— Я думаю, это самая лучшая идея на свете, мама. Спасибо тебе огромное…

Теперь, когда она успокоилась, упоминание имени Андреа заставило ее вспомнить о другой проблеме. «Я собиралась заехать в Нотр-Дам-де-ла-Доре до возвращения на берег Перибонки. Эти нельзя откладывать. Вдруг мужчина, написавший письмо, решит навестить Жозефа!»

Погруженная в раздумья, она невольно сжала руку Лоры Ее мать осторожно высвободилась и кивнула подбородком на кого-то позади их столика.

— У нас гость, Эрмин.

Молодая женщина обернулась и увидела Овида Лафлера в сером костюме и шляпе.

— Дамы, какой приятный сюрприз! — воскликнул он своим вкрадчивым голосом.

Эрмин окинула его взглядом, испытывая досаду, но одновременно и волнение. Ей пришлось признать очевидное: этот учитель странным образом напоминал ей Родольфа Метцнера.

Глава 10

Возвращение на берег Перибонки

Роберваль, воскресенье, 4 августа 1946 года

Бросив подозрительный взгляд на Овида Лафлера, Лора вернулась в палату к Адели. Оставшись наедине с молодым мужчиной, Эрмин ощутила неловкость.

— Мне не хотелось видеть вас снова, — бросила она безразличным тоном. — Но раз уж вы здесь, расскажите, как ваши дела.

— Вы не обязаны проявлять ко мне интерес, — ответил он. — Но все же с удовольствием поделюсь с вами новостью: я получил небольшое наследство, позволившее мне купить подержанный автомобиль. Эта машина меня очень выручает. Я получил место в школе, более удаленной от моего дома. Ну и наконец, я продолжаю добиваться закрытия пансионов для индейцев. Война, опустошившая мир, должна послужить уроком в борьбе с расизмом и несправедливостью. Или вас это больше не интересует?

Эрмин встала, лицо ее было взволнованным. Овид разговаривал с ней насмешливо, и это причиняло ей боль.

— Я не изменила своего мнения, — твердо сказала она. — Но в данный момент меня больше беспокоят другие вещи. Особенно эпидемия полиомиелита, коснувшаяся моей семьи.

— Мне очень жаль! Я сам только что навещал одного из моих бывших учеников, ставшего жертвой этой болезни в Соединенных Штатах. Эрмин, не убегайте от меня так быстро. Вам известно, что мы с вашим мужем теперь друзья?

— С какой это стати?

— Мы встретились с ним на причале Перибонки несколько дней назад. Тошан ждал, пока кто-нибудь подбросит его к дому. Я оказался там проездом, Пьер Тибо тоже. Ваш муж с ним подрался. Жуткое было зрелище. Я думал, один из них точно окажется в озере в бессознательном состоянии!

Эрмин побледнела. Она не решалась представить себе причину этой ссоры, хотя уже догадалась о ней.

— Который? — спросила она слабым голосом.

— А как вы думаете?

— Овид, здесь нет ничего смешного! Кто одержал верх?

— Ваш повелитель лесов, моя дорогая! Вас это удивляет? Лично мне не хотелось бы испытать на себе его гнев.

— Да оставьте вы этот насмешливый тон! — раздраженно сказала Эрмин. — Вы что, теперь стали моим врагом? С меня хватит, я ухожу. Мне еще нужно купить куклу для одной очень больной девочки.

— В воскресенье?

— Тереза Ларуш открывает свою лавку, когда возвращается с мессы Я заметила на витрине тряпичную куклу, сшитую кем-то из местных жительниц.

— Буду счастлив послужить вашим шофером.

— Честно говоря, мне бы не хотелось, чтобы нас видели вместе, даже если вы утверждаете, что поладили с Тошаном, во что лично мне сложно поверить.

Тем не менее Лафлер последовал за ней. Они быстро оказались на улице, где дул довольно сильный ветер. Несмотря на яркое солнце, было прохладно.

— Скоро осень, а потом и наша суровая зима, — произнес он. — Эрмин, простите меня за мое глупое фанфаронство, я вечно веду себя как подросток. Но я не шучу, ваш муж даже пожал мне руку, заявив, что я нормальный парень и в целом достойный соперник.

Молодая женщина преувеличенно громко вздохнула, но на ее губах появилась улыбка. Овид Лафлер всегда умел ее рассмешить.

— Я обязательно спрошу подтверждения у Тошана, как только его увижу, а это будет уже совсем скоро, завтра или послезавтра. Но знаете, Овид, вы действительно могли бы оказать мне огромную услугу, если бы отвезли сегодня после обеда в Нотр-Дам-де-ла-Доре. Если быть точнее, на мельницу Демер. Так я выиграю драгоценное время. Мне не придется заезжать в Валь-Жальбер, чтобы просить об этом нашего славного Онезима Лапуанта.

— Я сделаю это с огромным удовольствием! Но что вам там понадобилось?

— Мне нужно кое с кем встретиться для беседы, которая может оказаться довольно болезненной.

— Тогда на обратном пути мне, возможно, придется вас утешать, — пошутил он.

Эрмин предпочла не отвечать на это. Она устала от разговоров и споров. Ни на секунду она не задумывалась о том, что подтолкнуло ее обратиться за помощью к Овиду Лафлеру. Молодой учитель, со своей стороны, вел себя сдержанно. В его обществе Эрмин купила тряпичную куклу, поболтав немного с Терезой Ларуш, симпатичной лавочницей, которую знала уже много лет. Затем они вернулись в больницу.

— Я быстро! — сказала молодая женщина. — Только предупрежу мать и отдам подарок Адели.

Овид успокоил ее задумчивой улыбкой. Одна только возможность побыть рядом с ней наполняла его сердце горькой радостью. Он снова мог смотреть на нее, любоваться ее плавными движениями, вдыхать аромат ее духов, свежий и весенний, и вспоминать, снова и снова, тот далекий зимний день, когда он держал ее в своих объятиях, почти обнаженную, наслаждающуюся его ласками. Эту незабываемую сладострастную сцену Овид переживал часто, слишком часто. Бессонными ночами он фантазировал, представляя себя тоже раздетым и достаточно дерзким, чтобы по-настоящему овладеть ею. Он сожалел, что не воспользовался этой возможностью. «Я терзался сомнениями, не хотел навязывать ей свое мужское желание», — говорил он себе.

Прошло время. Овид осознавал, что больше никогда ему не представится случай сделать ее своей, и от этого питал к ней неослабевающую страсть, обостряемую чувством обреченности.

Эрмин не заставила себя долго ждать. Она вернулась к машине, лицо ее светилось радостью. Заняв место на переднем сиденье, она воскликнула:

— Малышка Адель была так счастлива! Ее радость мне как бальзам на сердце. Бедная кроха! Она на всю жизнь останется хромой. Как это несправедливо!

— Согласен, но медицина наверняка продвинется вперед и со временем девочку можно будет прооперировать, — заметил он. — В некоторых случаях нельзя терять веры.

— Я пока не стану ничего рассказывать ее матери. Ей и без того пришлось столько пережить!

Овид тронулся с места. Стоял прекрасный летний день. Как только они выехали из Роберваля, окружающий пейзаж показался им первозданно красивым, несмотря на возделанные поля и вырубленные по краям дороги деревья. За исключением этих проявлений человеческой деятельности, их взору открывались лишь голубые лесистые холмы, а за озером вырисовывались величественные горы, вечное царство камней и диких долин.

— Я бы хотел увидеть эти места до заселения их колонистами, — мечтательно произнес учитель, — прогуляться здесь в ту пору, когда индейцы жили в полной гармонии с природой. Они охотились, рыбачили, собирали грибы и ягоды. Наверняка тогда никто не устраивал распрей из-за сбора черники, как сейчас наши соотечественники, готовые в глотку друг другу вцепиться.

— Да, это так, — согласилась Эрмин, которой была неинтересна эта тема.

Молодая женщина опасалась встречи с Марселем Дюваленом. Ей казалось, что этот незнакомец откроет ей невыносимую правду о трагической гибели Симона.

— О чем вы думаете? — спросил Овид. — Могу поспорить, о своем муже.

— Не угадали, — отрезала она. — Лучше объяснить вам, зачем я еду в Нотр-Дам-де-ла-Доре. Несколько дней назад, спустя некоторое время после этого ужасного пожара, Андреа Маруа получила письмо от человека, который был заключенным концлагеря Бухенвальд. Он утверждал, что знает, как умер Симон Маруа. Вы помните старшего сына моей приемной семьи? Он был мне как брат. Мы считали его без вести пропавшим в сражении за Дьепп. На самом деле его отправили в лагерь смерти.

— О, мне очень жаль. Должно быть, его отец испытал настоящий шок. Поистине, преступления против человечества, совершенные Гитлером, не скоро сотрутся из нашей памяти.

— Симон и этот мужчина, автор письма, были помечены розовым треугольником, предназначенным для гомосексуалистов. Я вам уже рассказывала о наклонностях моего брата. Нацисты истязали этих несчастных.

Овид Лафлер несколько минут молчал. Восхищаясь красотой и умом Эрмин, он также ценил ее толерантность и широту взглядов, сформированных, судя по всему, ее неординарной жизнью, которую она делила между театральным миром и общением с индейцами монтанье и довольно экстравагантной матерью-эмигранткой. Немногие местные женщины, даже образованные и милосердные, обладали подобным свободомыслием.

— Нужно иметь немалое мужество, чтобы решиться услышать подробности, — признал он.

— Я рассчитываю убедить месье Дювалена не встречаться с Жозефом Маруа. Нашему соседу и без того досталось за эти последние годы, ему незачем знать эту правду о его сыне.

— Но почему? Ложь — это не лучший выход.

— Правда? В таком случае мне следовало рассказать своему мужу о том, чем мы занимались на вашей конюшне, — насмешливо произнесла Эрмин.

— И я закончил бы свою жалкую жизнь на дне озера, к тому же изрядно побитый. Нет, Тошан пожал мне руку, сделал комплимент. Зачем портить это хорошее впечатление из-за какой-то незначительной истории, так сказать, маленькой оздоровительной процедуры?

— Какое отвратительное выражение! — воскликнула возмущенная Эрмин.

Но оба не смогли удержаться от смеха. Когда они миновали Сен-Фелисьен, крупный поселок, построенный на берегу реки Ашуапмушуан, учитель прочел своей пассажирке короткую лекцию по истории.

— Когда-то индейцы использовали эту реку как транспортный путь, чтобы добраться до озера Мистассини или Гудзонова залива. Охотники тоже им пользовались. Сейчас построили дороги, проложили рельсы. А знаете, в честь кого названо это место? Его назвали так в память о монахе, замученном во времена правления императора Максимилиана.

— Я об этом не знала, — мягко ответила Эрмин. — Ладно… Когда мы приедем в Нотр-Дам-де-ла-Доре, я отыщу Марселя Дювалена. Может, он уже уехал?

— Вам стало бы легче?

— Нет, не думаю. Но я так взволнована, даже напугана. Как вам объяснить? Я как будто должна встретиться с Симоном, то есть увидеть его отражение во взгляде этого мужчины, в словах, которые он мне скажет.

Стараясь ее отвлечь, Овид заговорил о квебекских первопроходца, обосновавшихся в этих местах.

— Вблизи Нотр-Дам-де-ла-Доре было столько лосося, что колонисты назвали реку, поставлявшую им ежедневную пищу «лососевой» или «золотистой», видимо, из-за того, что рыбья чешуя имела золотистые отблески. В поселке есть старая водяная мельница, одна из первых, построенных в этих краях. Она до сих пор работает. Короче, это довольно приятный уголок.

Вместо ответа он услышал тревожный вздох. Эрмин смотрела на колокольню церкви, виднеющуюся среди листвы берез и кленов.

— Мы подъезжаем, Овид! — воскликнула она. — Боже, у меня сейчас сердце разорвется. Я стала слишком впечатлительной с годами.

Учитель рассмеялся, услышав от нее слова, больше подходящие шестидесятилетней даме. Он счел нужным ответить:

— У вас сейчас самый прекрасный возраст, моя дорогая Эрмин, ваша красота и привлекательность достигли пика. И не нужно строить из себя бабушку.

Лафлер замедлил ход и остановился на обочине, совсем рядом с мельницей. Поддавшись порыву, он наклонился и очень нежно поцеловал ее в губы.

— Я больше не мог себя сдерживать. Считайте это моральной поддержкой, — тихо сказал он ей на ухо.

— Вы не имели на это права, Овид! — возмутилась молодая женщина. — Сколько раз я должна вам это повторять? Я допустила слабость во время войны и до сих пор жалею об этом, но сейчас все кончено. Я счастлива с Тошаном, я люблю его, и вам больше не на что надеяться.

Он пропустил ее слова мимо ушей и, обняв за плечи правой рукой, поцеловал снова, на этот раз более настойчиво. Властным движением он проник языком сквозь преграду ее маленьких перламутровых зубов. Несмотря на свое негодование, Эрмин на мгновение отдалась этому восхитительному поцелую, всколыхнувшему в ней непреодолимое желание. Но она почти тут же отстранилась.

— Вы пользуетесь моей нервозностью и уязвимостью. Это не делает вам чести. Дальше я пойду пешком, месье Лафлер.

Она быстро открыла дверцу и выскочила из машины. Овид смотрел ей вслед, радуясь, что вновь ощутил сладость ее поцелуя. Хорошо ее зная, он решил на время оставить ее одну.

Вскоре молодая женщина заметила внушительных размеров деревянную постройку, возведенную на берегу реки, нежное журчание которой переплеталось с птичьими трелями. Двое мужчин в безрукавках кололи дрова. Она окликнула их издалека.

— Простите, господа. Где я могу найти Марселя Дювалена?

Мужчина повыше ростом махнул ей рукой. Он был очень худым, с коротко остриженными волосами.

— Это я. Здравствуйте, мадемуазель.

Одетая в бежевый костюм и обутая в туфли на каблуках, Эрмин осторожно ступила в высокие заросли травы, в которых кое-где виднелись кусты роз и полевые цветы. Появление столь красивой и элегантной женщины в таком месте выглядело несколько неожиданным, и это читалось на лицах Дювалена и его товарища.

— Вы заблудились? — спросил последний. — У нас здесь нечасто бывают гости.

— Если бы эта молодая особа заблудилась, она бы не спрашивала меня, Овила. Чем могу вам помочь?

Смутившись под пытливым взглядом собеседника, Эрмин тихо призналась:

— Я была близкой подругой Симона Маруа и долгие годы соседствовала с его семьей. Прочитав письмо, которое вы прислали его отцу, я решила с вами встретиться, месье.

— Зовите меня Марселем. Идемте, я угощу вас лимонадом. Под навесом есть маленький столик. Мы сможем спокойно поговорить.

— О, я забыла представиться! Эрмин Дельбо.

Она протянула ему руку, которую он сжал со странным воодушевлением. Судя по всему, до войны Марсель Дювален был привлекательным мужчиной. Но его изможденное лицо еще хранило следы тяжелых лишений, а глаза помнили ужасы, свидетелем которых он стал. Все его движения выдавали чрезмерное возбуждение.

— Спасибо, что приехали, — сказал он, придвигая ей стул. — Присаживайтесь. Я схожу за стаканами и бутылкой лимонада: на охлаждается в речке. Потерпите немного, мадемуазель.

— Не беспокойтесь из-за меня, — ответила она, охваченная острой жалостью.

Эрмин вдруг подумала об Овиде, который, по всей видимости, решил дождаться ее в своем автомобиле. «По крайней мере, он не навязывает мне свое присутствие. Он всегда умел быть деликатным», — подумала она.

Мужчина по имени Овила продолжил свою работу. Держа в руках большой топор, он изо всех сил ударял им по толстому полену с темной корой. Этот ритмичный звук отдавался в теплом воздухе и немного успокаивал Эрмин. Вернувшийся Марсель застал ее мирно сидящей с задумчивым видом на своем месте.

— Вот. В августе в этих краях всегда хочется пить, — со смехом сказал он, обнажив испорченные зубы. — Итак, вы приехали сюда от имени месье Маруа? Надеюсь, мое письмо не причинило ему слишком много горя.

Молодая женщина раздумывала, стоит ли сказать ему правду. Она взвесила все «за» и «против» и выбрала откровенность.

— По правде говоря, нет, Марсель. Мне очень жаль, но мы с супругой Жозефа Маруа не решились показать ему ваше письмо. Точнее, я уступила просьбам этой женщины, очень набожной и консервативной, которая опасалась реакции мужа. Когда-то Жозеф был моим опекуном, и могу вас заверить, что это суровый человек с весьма строгими моральными устоями. Господи, мне так неловко вам это говорить, но мы переписали ваше письмо, убрав из него все, что касается гомосексуальных наклонностей Симона. Я не горжусь своим поступком, поскольку я любила Симона и он открыл мне душу, рассказав, как страдает от своей непохожести на других. Я даже не знаю, получил ли он хотя бы маленькую порцию счастья на этой земле.

Эрмин не смогла сдержать слез. Она будто снова увидела Симона и услышала его признания в тот зловещий летний день, когда он пытался покончить с собой, потрясенный смертью своей матери.

— Не сердитесь на меня, Марсель. Симон был мне как брат. Я часто его утешала. Он обожал меня, и я платила ему тем же.

Дювален сел напротив и посмотрел на нее со скептическим выражением на лице.

— Я ничуть не удивлен, мадемуазель, — наконец ответил он.

— Мадам. Я замужем, и у меня четверо детей. Однако подобное обращение слышать всегда приятно.

— Хорошо, — отрезал он. — Мы говорили о Симоне Маруа. Еще одной жертве условностей, традиций и религии. Насколько я понял, никто, кроме вас, не знал о его наклонностях? Разумеется, мы же извращенцы, отбросы общества.

— Я так не считаю, поверьте мне! — воскликнула Эрмин. — Но множество людей, подобно Жозефу Маруа, привыкли делать поспешные выводы, основываясь на устаревших понятиях о нравственности. Уверяю вас, Марсель, я, по крайней мере, принимаю эти различия, всегда принимала. Симон был замечательным парнем, добрым, забавным, активным и преданным.

— Можете добавить к этому — очень смелым, поскольку нужно обладать невероятным мужеством, чтобы спровоцировать собственную смерть, спланировать и сыграть все так, как сыграл он в этом жутком месте, где не существовало понятия человечности. Мы были подопытными кроликами, неодушевленными предметами, которые использовали, прежде чем бросить в газовую камеру. И если я написал месье Маруа, то только для того, чтобы сообщить ему, что его сын бросил вызов эсэсовцам и сумел выскользнуть из их цепких лап.

Дрожа всем телом, Марсель Дювален пробормотал:

— Я был свидетелем таких чудовищных вещей, что теперь мне приходится принимать снотворное, чтобы уснуть, и изнурять себя физической работой.

Молодая женщина отметила худобу его запястий и плеч. Она была так взволнована, что ей стало стыдно за свой пышущий здоровьем вид.

— Я читала статьи о лагерях смерти, это ужасно. Вы побывали в настоящем аду. Боже, как мне вас жаль!

— Оставьте Бога в покое, мадам. Он не защитил своих детей в эти кровавые годы. Я потерял веру в Бухенвальде, веру в человека и в Бога. Тем не менее я вернулся, я выжил и теперь пытаюсь пробудить общественное сознание. Этого никогда нельзя забывать, никогда!

Он стукнул кулаком по столу. Эрмин согласно кивнула.

— Что вы можете рассказать мне о Симоне? — тихо спросила она.

— Немногое. Лично я с ним не общался. Мы жили в разных бараках. Я заметил его сразу, как только попал в лагерь. Он был красивым — точнее сказать, еще красивым, — несмотря на сильную худобу, бледность и схожесть со всеми этими призраками в полосатых брюках и куртках, которые каждое утро отправлялись на тяжелую работу. Нас заставляли дробить камни. Это был бесполезный труд, понимаете? Совершенно бесполезный! Мы работали под надзором капо[26] и солдат, которые, держа наготове ружья, были готовы убить самого слабого или самого дерзкого. А еще там были эти проклятые псы, натасканные бросаться на обладателей розового треугольника и впиваться зубами в… Да, Симон Маруа умер, как герой, не дав использовать себя для отвратительных экспериментов, которые проводили нацистские врачи, не дав осквернить и унизить себя. Я помню об одной детали. Знакомый заключенный сказал мне, что молодой квебекец — так его все называли — разыскивал некого поляка, Хенрика, который был его любовником на ферме до того, как их обоих отправили в лагерь.

С мокрыми от слез щеками Эрмин устремила благодарный взгляд в чистое голубое небо. Возможно, Симон, ее дорогой Симон, все-таки познал счастье взаимной любви.

— Спасибо вам огромное, — слабым голосом произнесла она. — Простите меня еще раз за то, что я осмелилась изменить содержание вашего письма. Но мне кажется, что Симон не хотел бы, чтобы отец узнал правду, его правду.

— А мнения его самого мы уже не услышим, — насмешливо сказал Марсель Дювален. — Не волнуйтесь, в сущности, мне на это наплевать. Я действовал только из соображений справедливости. В этом подлом мире от нее почти ничего не осталось.

— Возможно, вы правы, — ответила Эрмин, поднимаясь. — Что ж, не буду вам больше докучать. К тому же меня ждут. Знайте, что я не раз перечитывала ваше письмо и храню в своем сердце последний крик человека, которого считала своим братом. До свидания, Марсель. И еще раз спасибо за то, что вы сделали.

Похоже, он сожалел о ее поспешном уходе, но не пытался ее удержать. С напряженным лицом он проводил ее до дороги.

— Простите, — сказал он. — Возможно, я был немного резок. Не так-то просто возвращаться к обычной жизни после ада лагерей. Думаю, в глубине души мы злимся на нормальных людей, на тех, кто не столкнулся с абсолютным злом. Знаете ли вы, что заключенные переставали цепляться за жизнь и умирали после освобождения союзниками? Они не могли выносить того, что читали во взглядах своих освободителей. Им казалось, что они больше не принадлежат к человеческому роду. Господи! Некоторые были похожи на скелеты, которые непонятно как держались на ногах. И эта грязь, выпавшие или выбитые зубы, вши и запах смерти повсюду, повсюду… Простите меня, я не должен был вам это говорить.

Эрмин не могла вымолвить ни слова, поэтому молча кивнула, давая понять, что не сердится.

— Будьте счастливы, мадам, — добавил он. — Здешние места дают утешение и надежду на возможный рай на земле. Это исторический район, здесь построена первая водяная мельница в стране. Мне здесь нравится. Овила рассказал, что в сезон нереста лосось поднимается по реке и вода становится бурлящей.

— Не хочу показаться бестактной, но что привело вас в Квебек? — справившись с волнением, спросила молодая женщина.

— До войны я преподавал литературу в Сорбонне и через год планирую вернуться к своей работе. Мне давно хотелось побывать на родине Марии Шапделен, героини романа Луи Эмона, трагически погибшего в Канаде[27]. По счастью, я переписывался с кузеном Овиды. Они пригласили меня к себе погостить.

— Я прочла этот роман еще девчонкой. Он восхитителен.

— Согласен. Он так же прекрасен, как эти леса, эта река, этот поселок и эта мельница, где моя душа обрела хоть немного покоя.

Они с улыбкой пожали друг другу руки. Овила звонко бросил: «До скорого!» между двумя ударами топора.

— Ваш муж? — спросил Марсель Дювален, указывая на Овида, по-прежнему сидящего за рулем своей машины метрах в шестидесяти от них.

— Нет, это друг семьи, — подчеркнула Эрмин, — который любезно согласился меня подвезти. Еще раз спасибо вам за понимание и за все, что вы рассказали мне о Симоне.

— Право, это такая малость.

— Для меня это очень важно, — возразила Эрмин, мягко улыбнувшись. — Я так его любила!

Она направилась вперед быстрым шагом, еле сдерживая слезы, и поспешно села в машину. Как только Лафлер тронулся с места, Эрмин разрыдалась.

— Послушайте, дружок, — вздохнул Овид, — неужели все так плохо?

— О, я больше не могла находиться в обществе этого несчастного, изможденного человека, охваченного такой нервозностью… Я чувствовала себя вызывающе живой рядом с ним. Он разговаривал со мной довольно резко. Господи, наконец-то все закончилось — я выполнила свой долг.

Овид развернулся и на полной скорости помчался в обратную сторону, к Сен-Фелисьену.

— Куда прикажете отвезти вас сейчас? Эрмин, успокойтесь, иначе я остановлю машину на обочине и снова вас поцелую или сделаю что-нибудь похуже…

Она, жалобно всхлипывая, бросила на него разгневанный взгляд.

— Я вам запрещаю! Давайте вернемся в Роберваль. Мне не терпится увидеть своих дочек, отца и брата Луи. Завтра я сяду на паром до Перибонки. Мама решила присмотреть за Аделью, так что теперь я могу посвятить себя своим детям. Констан ведь тоже был болен.

— Я могу вас отвезти, — предложил он.

— В Перибонку? Нет, это не очень прилично. Я справлюсь сама. К тому же из поселка придется ехать по лесной дороге, ваша машина может сломаться. Нужен грузовик. Я договорюсь с Онезимом, если передумаю добираться по воде.

— Онезим только что нанялся на лесопилку к Ганьону и братьям в Робервале. Теперь у него будет меньше свободного времени. Я встретил его сегодня утром на улице Марку.

Эрмин вытирала слезы носовым платком из тонкого батиста. Овид бросил на нее быстрый взгляд и растаял от нежности. Она умела быть очень женственной, но также по-детски трогательной, и это его волновало. Он по-прежнему ее любил, и, наверное, ему было суждено любить ее всю жизнь.

— Вы мне так нравитесь, — признался он. — И это еще мягко сказано, поскольку я не хочу вас пугать. Вы та, с кем я хотел бы разделить все. Да, я хотел бы проводить с вами каждый день, просыпаться рядом… Я схожу с ума, представляя, какое это счастье — увидеть вас на рассвете, теплую, сонную. Ваше тело, ваши нежные губы…

— Замолчите! — оборвала она его. — Овид, прошу вас, не говорите таких вещей. Когда вы смиритесь с тем, что я замужем? Ваша настойчивая любовь меня огорчает. Она мешает мне встречаться с вами, что было бы возможно, будь мы просто друзьями.

Он поморщился, давая понять, что подобные отношения его не устраивают.

— Тошан — везунчик, а я бедный несчастный деревенский парень, — пошутил он.

— Овид, вам всегда удается вызвать у меня улыбку. А ведь я сейчас так расстроена из-за Дювалена, Симона и остальных жертв концлагерей! Как возникли эти лагеря смерти? Почему немецкие солдаты согласились в этом участвовать? Зачем они подчинялись Гитлеру, этому больному человеку?

— Фюрер уничтожал всех противников своего режима, своих «великих» идей, — ответил учитель. — Прекрасный способ окружить себя неподкупными соратниками.

— Это выше моего понимания, — вздохнула Эрмин. — Война унесла миллионы жизней из-за безумия одного-единственного человека, одержимого жаждой крови. А ведь мир так красив и жизнь может быть такой приятной.

Молодая женщина любовалась окружающим пейзажем, необъятным и прекрасным. Она очень любила природу во всем ее многообразии: реки, деревья, небо и облака, меняющиеся в зависимости от времени года краски.

— Я хочу, чтобы скорее выпал снег, — сказала она. — Чтобы пришла зима и заперла меня в нашем доме, вместе с моей семьей, вдали от всех, чтобы моими единственными приоритетами стали кулинария, вышивание, чтение и игры с Констаном. Но такого, к сожалению, не будет. Мне придется сниматься в этой голливудской комедии, снова разлучаясь с Тошаном. Но прежде я должна присутствовать при родах Шарлотты. Бедняжка, что с ней будет, когда она узнает об Адели…

Чувствуя себя подавленной, женщина еле сдержала очередное рыдание. Овид резко затормозил и встал на обочине дороги.

— Эрмин, держитесь! — велел он. — Не раскисайте! Лично я считаю, что женщины сильнее нас, мужчин, они способны преодолевать самые страшные испытания при условии, что получают любовь и сострадание.

С этими словами он привлек ее к себе и поцеловал в губы, дрожа от желания, которое не пытался больше скрывать. Если бы она согласилась, он бы прямо сейчас уложил ее на мох в ближайшем лесу и сделал своей, невзирая ни на что. Он почувствовал, как молодая женщина ослабела в его объятиях, но уже в следующую секунду она оттолкнула его.

— Умоляю вас, Овид, остановитесь! Я буду упрекать себя всю жизнь, если изменю своему мужу.

Это было признание ее собственного желания, и Лафлер воспринял это как крошечную победу.

— Обещаю вам, больше это не повторится. Я просто хотел передать вам немного страсти и любви, чтобы утешить вас. И если вы поддались соблазну, я безумно счастлив.

Она подарила ему очаровательную улыбку, ее большие голубые глаза странно блестели.

— Теперь поедемте дальше, Овид. Я на вас не сержусь. Но будьте благоразумны. Вы обещали.

Оставшееся время пути учитель безразличным тоном рассуждал о литературе. Эрмин его почти не слушала, удивленная тем, что совершенно не испытывает чувства вины. «Это мой лучший друг, мой и Мадлен, — думала она. — Во время войны он меня поддерживал, он спас Киону и Акали, часто помогал моим детям… Всего несколько поцелуев, что тут страшного? И я чувствую себя намного лучше, мне больше не хочется плакать».

Тем не менее ее тревожила подобная чувствительность к обаянию Овида, да еще после того, как ее очаровал Родольф Метцнер. Все это только усиливало ее желание скорее увидеть Тошана.

— Ваше предложение еще в силе? — спросила она, когда они въехали в Роберваль.

— Насчет завтра? Разумеется!

— В таком случае мы с девочками будем ждать вас возле Маленького рая в любое удобное для вас время. Спасибо, Овид.

Тот ликовал. Эрмин выпорхнула из машины около больницы и, помахав ему рукой, вошла внутрь.

Валь-Жальбер, следующий день

Лоранс и Мари-Нутта сидели в тени яблони, в цветнике Маленького рая. Близняшки попрощались с Луи, который еще не вставал с постели и очень расстраивался, что остается один с тремя взрослыми.

— Мне будет скучно с болтливой Мирей, вечно ворчащим папой и мамой. Я бы хотел поехать с вами. Я никогда еще не был в вашем доме на берегу Перибонки. Это даже странно.

— Ты обязательно приедешь к нам как-нибудь, — ответила Мари-Нутта. — А сейчас ты должен радоваться, что выздоровел без всяких осложнений. Мама рассказала нам, что малышка Адель, скорее всего, будет хромать всю жизнь.

Луи согласно кивнул. Накануне Лора приехала вместе с Эрмин и сказала, что скоро заберет из больницы дочку Шарлотты. Ему это не понравилось: он был весьма капризным и эгоистичным.

Но сейчас обеих сестер волновало другое. Их чемодан был собран и стоял рядом, и они с нетерпением прислушивались, не раздастся ли шум мотора.

— Месье Овид так любезен, что согласился нас подвезти, — вздохнула с улыбкой Лоранс. — Я смогу вернуть ему книги, которые он давал мне в прошлом году, и поговорить о них во время поездки.

— Ты говоришь «месье Овид» с таким придыханием, что у меня мурашки по спине бегут, — заметила Мари-Нутта. — Я же не глупая и прекрасно вижу, что ты в него влюбилась.

— Ты что, спятила? В моем возрасте не влюбляются.

— Мама встретила папу, когда ей только исполнилось пятнадцать, а тебе будет тринадцать на Рождество!

— Я уважаю месье Лафлера, ничего больше! И вообще, отстань от меня.

В эту секунду из дома вышла Эрмин в легких голубых брюках и розовой блузке. На заплетенные в косы волосы она повязала цветастый платок.

— Наш шофер заставляет себя ждать, — крикнула она дочерям, — но ведь я не назначала ему точного времени. Мы купим в Робервале продуктов, и сегодня вечером я приготовлю праздничный ужин. Людвигу это пойдет на пользу. Он будет страдать от разлуки с Аделью.

— Он едет с нами? — удивилась Лоранс.

— Да, я забыла вам об этом сказать. У него сейчас сложная ситуация. Ему приходится разрываться между своей малышкой и Шарлоттой, которая скоро родит.

Жослин присоединился к дочери на крыльце. Он посмотрел в ясное лазурное небо, окинул взглядом горизонт.

— Лора переходит все границы, — проворчал он. — Она просто не вылезает из больницы. Ты знаешь, во сколько она сегодня уехала?

— Около шести утра, вместе с Онезимом, — ответила Эрмин. — Не сердись, пап! Мама проявляет милосердие и самоотверженность. Нельзя ее за это упрекать. И потом, сегодня она отнесет в банк чек, который я вручила ей почти силой. Она хотела, чтобы я распоряжалась этими деньгами, но это же глупо. Вы сможете провести зиму в нормальных условиях.

— Эта стремительная продажа мне совсем не нравится. Я буду спокоен, только когда чек будет обналичен. Эта история с месье Метцнером не внушает мне доверия. Подобная щедрость по отношению к совершенно незнакомым людям…

— Но, папа, он будет моим импресарио и, что еще важнее, выпустит мою пластинку. Благодаря ему мы вышли из затруднительного положения.

Эрмин поцеловала отца в щеку. Его жесткая борода с проседью слегка кололась.

— Милый папочка, не волнуйся. Я вернусь в конце сентября, наверняка с Тошаном, а затем он отвезет Адель к ее родителям. Шарлотта с Людвигом останутся у нас до весны.

— Чмокни от нас нашу Лолотту, — улыбнулся Жослин. — Надеюсь, роды будут не слишком тяжелыми.

Гудок клаксона всколыхнул теплый воздух, и три минуты спустя довольно скромный автомобиль, тем не менее оснащенный багажником на крыше, притормозил рядом с домом. Из машины вышел Овид в джинсовой куртке и кепке из той же ткани, с широкой улыбкой на лице. Его загорелая кожа сияла, темно-русые кудри развевались на ветру, зеленые глаза блестели. У Лоранс перехватило дыхание. Сестра поспешила хлопнуть ее по плечу.

— Закрой рот, идиотка, а то мухи залетят! — шепнула она ей на ухо. — И вставай, нужно поздороваться.

Они подошли к учителю — одна с пылающими щеками, другая с воинственным выражением лица. Обе были стройными и грациозными в своих ярких ситцевых платьях.

— Здравствуйте, барышни! — воскликнул Овид. — Да вы уже совсем девушки! Как распустившиеся розы.

— Им еще рано слушать комплименты, — вмешалась Эрмин. — Хотите выпить чашку кофе?

— Нет, спасибо. Здравствуйте, месье Шарден.

— Добрый день! — Жослин пожал молодому человеку руку. — Будьте осторожны на дороге, я доверяю вам свою дочь и внучек. Эрмин, держи нас в курсе. И передай Кионе, что я очень по ней скучаю. В общем, я на тебя полагаюсь.

— Если для меня будут приходить письма, постарайтесь переправлять их в гостиницу Перибонки. Тошан заедет и заберет их.

Еще некоторое время все целовались, давали друг другу наставления, прощались. Наконец, подняв облако пыли, машина тронулась с места.

* * *

Час спустя Андреа Маруа вспомнила с легкой досадой, что слышала шум мотора со стороны региональной дороги. Уже некоторое время она смотрела своим близоруким взглядом на сетку от комаров, закрывающую одно из кухонных окон. Это помогало ей сохранять спокойствие. Накануне вечером Эрмин ненадолго забежала к ней, чтобы рассказать о своей поездке в Нотр-Дам-де-ла-Доре. Она также хотела знать, прочел ли Жозеф фальшивое письмо Марселя Дювалена. Андреа ответила отрицательно.

— Я никак не решаюсь отдать ему это письмо. Бедняга испытает такой шок, узнав, что его сын умер в концлагере! Может, ему не нужно этого знать? Раз этот месье Дювален не собирается искать с ним встречи, зачем понапрасну тревожить Жозефа?

— Мы с Тошаном согласились написать другое письмо и сделали это из дружеских чувств к нему. Он имеет право знать хотя бы часть правды!

Реакция Эрмин вывела Андреа из равновесия. Теперь она не находила себе места, боясь разрушить их спокойное счастье, повседневную жизнь, состоящую из завтраков, обедов, ужинов и спокойных вечерних бесед под навесом. Ей представлялось невозможным нарушить плавное течение их семейной жизни, о которой она так мечтала, уже ни на что не надеясь, уверенная, что навсегда останется старой девой.

«В конце концов, зачем опять вскрывать рану, которая так долго заживала? — подумала она. — Жозеф достаточно оплакивал обоих сыновей».

Услышав приглушенные шаги, она вздрогнула. Мари Маруа, ее падчерица, хрупкая девочка-подросток, только что вошла в комнату.

— Мама, — спросила она, — можно я поеду на велосипеде в Роберваль? Ламбер Лапуант тоже туда едет, мать отправила его купить сахара.

В другое время Андреа категорически отказала бы. Но сейчас, погруженная в свои переживания, она согласилась почти сразу.

— Хорошо, только возвращайся вовремя, чтобы накрыть на стол. Не опаздывай!

— Да, мама. Спасибо большое.

По натуре ласковая, Мари поцеловала мачеху и вышла из дома. Оставшись одна, Андреа подумала: «Эрмин даже не поблагодарила меня за то, что я присматривала за ее дочерьми больше недели. Кто знает, может, без меня близняшки подхватили бы эту болезнь! Ах, богатые считают, что им все дозволено! Впрочем… Лора Шарден больше к их числу не относится, теперь, когда ее дом сгорел. Нынче ей самой приходится и готовить, и стирать, как и всем нам…»

В это время на втором этаже Жозеф заканчивал свой туалет. Он носил узкую короткую бороду, уже седую, и усы. Мужчина тщательно выбрил шею и щеки и теперь, облаченный в белую рубашку, разглядывал свое отражение в маленьком зеркале, висящем над умывальником. По сложившейся традиции, милой его сердцу, он тихо разговаривал со своей первой супругой, красавицей Бетти.

— Не знаю, видишь ли ты меня оттуда, моя дорогая Бетти, но я старею. Раньше у меня не было столько морщин. Даже не знаю, понравился бы я тебе такой… Надеюсь, ты не сердишься на меня за то, что я снова женился. Андреа — славная женщина, не ревнуй меня к ней. И она заботится о Мари. Наша дочь будет учительницей. Ты сможешь ею гордиться!

Жозеф собирался пойти на кладбище. Розовые кусты во дворе сгибались под облаком крупных ароматных цветов красивых оттенков, от ярко-красного до бледно-желтого. Он собрал букет накануне и поставил его в ведро с холодной водой.

— Я по-прежнему люблю тебя, моя маленькая Бетти! — прошептал он.

С этими словами он открыл большой шкаф, стоявший в комнате, выдвинул ящик, где Андреа хранила его запонки. Он выбрал пару из серебристого металла, подарок Симона. Его глаза тут же защипало от слез.

— Черт побери! Мне тебя не хватает, сынок…

Он надел жилет и повязал черный галстук. Жозеф Маруа хотел выглядеть элегантным на могиле своей жены. Одевшись, он закрыл дверцы шкафа и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить слишком быстрое биение своего сердца, которому пришлось столько пережить за последние годы. Смерть Бетти и двоих сыновей, Армана и Симона, а также отъезд Эдмона в миссию на Мадагаскар, остров, по его представлению находящийся на другом конце света, — все это подточило его силы. У него остались только Мари и Андреа.

«Славная женщина, с этим не поспоришь, — сказал он себе. — Но она не заставит меня забыть мою красавицу, мою Элизабет».

Прикрыв глаза, Жозеф снова увидел стройный силуэт юной девушки со светлыми кудряшками, задорным носом, тонкой талией и ярко-красными губами. Он любил ее страстно, ревнуя к каждому столбу, и в конечном счете не сделал счастливой.

«Да, я был властным, жадным до денег, иногда выпивал лишнего, и ты, моя Бетти, часто меня в этом упрекала! Но в постели нам не было скучно, так ведь? У тебя были стройные ножки и красивая грудь. Получая удовольствие, ты издавала слабые стоны, словно тебе было больно».

Бывшего рабочего бросило в жар. Глупо было вспоминать такие вещи, безнравственно и не очень хорошо по отношению к Андреа.

В эту секунду в спальню вошла его нынешняя супруга и бросила на него встревоженный взгляд из-под очков.

— Куда это ты собрался такой элегантный, Жозеф? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Но ты прекрасно знаешь куда! — сухо бросил он. — Я сообщил тебе об этом вчера вечером, после ужина. Сегодня очередная годовщина смерти Бетти. Я отнесу ей цветы.

Андреа Маруа замерла, охваченная глупой ревностью, за которую ей, впрочем, было стыдно.

— Я могу пойти с тобой?

— Нет, на это свидание я хожу один, чтобы всплакнуть без свидетелей. Приготовь нам лучше вкусный завтрак. Я бы съел омлет с картошкой и беконом.

Он хотел погладить ее по щеке, но Андреа отстранилась, укоризненно глядя на него.

— Погоди, Жозеф. Сегодня утром тебе пришло письмо.

— Письмо? Но я не видел почтальона.

— Ты был слишком занят: наводил марафет, — с горечью сказала она. — Смотри, его отправил какой-то Марсель Дювален.

Далее произошло нечто ошеломляющее, о чем Андреа предстояло сожалеть еще очень долго. Несколько месяцев она снова и снова будет переживать это мгновение, начиная с которого ее семейная жизнь превратилась в кошмар. Когда муж взял в руки конверт, она с ужасом поняла, что ошиблась. В спешке она достала настоящее письмо Дювалена, которое было спрятано в комоде гостиной вместе с фальшивым, написанным Тошаном. Но отступать было слишком поздно.

— Здесь не очень хорошо видно. Давай я тебе его прочту? — в смятении пробормотала женщина, надеясь исправить оплошность. — Пойдем вниз, ты сядешь в свое кресло возле окна, а я тебе почитаю.

— Что с тобой, Андреа? Ты бледная как смерть и вся дрожишь! Я не знаю, кто этот тип. И потом, я нормально вижу, утро сегодня солнечное. Скажи, ты что, уже вскрыла это письмо?

— Только для того, чтобы помочь тебе, Жозеф! — простонала она, чувствуя паническое головокружение. — Внизу я взяла нож для бумаги и аккуратно открыла конверт. Иначе он бы разорвался.

В ее глазах плескался ужас. Заинтригованный, Жозеф вынул листок бумаги и развернул его. Андреа перекрестилась.

— Боже милосердный! — воскликнула она. — Слушай, не читай это. Я во всем тебе признаюсь. Я прочла это письмо, понимаю, что не должна была…

— Разумеется, ты его прочла, на нем стоит дата двухнедельной давности! Черт возьми, мне это совсем не нравится, жена, я тебя предупреждаю! Тебе повезло, что я больше не пью, иначе ты бы у меня за это получила!

Андреа потеряла дар речи, до конца не веря в происходящее. Она не понимала, как могла произойти эта чудовищная ошибка.

«Я, конечно, отличаюсь рассеянностью, но не до такой же степени! — думала она, приготовившись к худшему. — Нужно было сжечь это письмо! Зачем я его сохранила? Господи, какая же я глупая!»

Жозеф не стал садиться. Нахмурившись, с выражением гнева на лице, он начал читать строки, написанные Марселем Дюваленом. Постепенно выражение его лица менялось, взгляд темных глаз мрачнел. Сначала он узнал о смерти Симона в Бухенвальде, что само по себе могло вызвать глубокий шок. Затем он дошел до слов, рассказывающих о гомосексуализме его сына, и это стало последним ударом. Маруа не выругался, не закричал, а хриплым, неузнаваемым голосом произнес:

— Силы небесные! Все это ложь, гнусная ложь! Где он, этот Дювален, я с ним разберусь! Написать мне такую гадость! Ты читала это, Андреа? Отвечай! Читала?

— Да, Жозеф! Конечно, все это ложь! Ты не мог вырастить такого сына, ты бы это заметил!

— Да, да! Такого любителя женщин, как Симон, надо было еще поискать! Он менял девушек как перчатки и даже был помолвлен с Шарлоттой! Если бы не война, мой сын жил бы здесь с уймой ребятишек.

Несмотря на эти заверения, Жозеф Маруа дрожал всем телом. Он подошел к кровати, сел на край и еще раз перечитал письмо. Крупные слезы стекали по его обветренным щекам. Он хотел верить лишь в одно: Симон умер героем, бросив вызов гитлеровским зверюгам.

— Ты читала это, Андреа? Как он громко кричал, наш Симон, что он дитя Лак-Сен-Жана, парень из Валь-Жальбера? Разве мог такой красивый парень, способный противостоять этим ничтожествам из СС, быть больным извращенцем? Нет! Розовый треугольник! Плевать я хотел на их розовые треугольники!

Он жалобно всхлипнул, поднялся и вышел из комнаты. Андреа, ожидавшая приступа ярости и громких криков, последовала за ним, немного успокоившись. Достаточно было соглашаться с Жозефом, что все это ложь. «Мне следовало подумать об этом раньше, — упрекнула она себя. — Полностью отрицать содержание этого проклятого письма!»

Войдя на кухню, она увидела, что ее муж пошатнулся и поднес руку ко лбу. Он бормотал что-то неразборчивое.

— Налей мне воды, Андреа, — задыхаясь, попросил он. — Как они смели осквернить память моего сына! Этот тип, наверное, еще в Нотр-Дам-де-ла-Доре. Я отправлюсь туда прямо сейчас. Ему придется передо мной извиниться.

— Не надо, Жозеф! — всполошилась она. — Зачем тебе туда ехать? Успокойся, ты весь вспотел! Теперь понимаешь, почему я не решалась показать тебе письмо? Я знала, что ты будешь шокирован.

Он кивнул с отсутствующим видом. Симон, старший сын Маруа, извращенец? Гомосексуалист? Теперь ему многое становилось понятным. «Да, у него были невесты, — говорил он себе. — Но он ни на ком не женился. Он приводил их сюда. Но я ни разу не видел, чтобы он кого-нибудь целовал. И Шарлотту он тоже бросил, бедняжка так долго плакала. Я знаю, кто расскажет мне правду. Мимин! Они часто о чем-то шушукались по углам».

Придя к такому выводу, Жозеф глубоко вздохнул и вышел на крыльцо.

— Мимин! — закричал он. — Мимин, мне нужно с тобой поговорить!

— Жозеф, не кричи так громко, — одернула его Андреа. — Эрмин уехала.

— Мимин, покажись! Ты тоже будешь мне врать, я знаю…

Жозеф спустился по ступенькам и пошел вперед, по улице Сен-Жорж. Он размахивал руками и кричал изо всех сил.

— Мимин, выйди и скажи мне в лицо, что Симон Маруа не был нормальным. Иди же сюда!

Он шел быстро, под палящим солнцем, одетый во все черное. Испуганная Андреа семенила за ним, не решаясь его остановить.

— Куда ты так бежишь? — причитала она. — Жозеф, вернись домой, не выставляй себя на посмешище!

Она осознавала абсурдность своих слов, поскольку поселок был почти пустым. Но ей казалось, что на них смотрят люди из-за всех этих окон с разбитыми стеклами, в которых кое-где еще висели сероватые льняные шторы.

— Жозеф, опомнись! — снова крикнула она. — Послушай меня. Ты должен был отнести цветы своей Бетти!

Услышав это имя, старик замедлил шаг. Внезапно он обернулся и устремил на Андреа разъяренный взгляд.

— Это Бетти во всем виновата. Она слишком опекала своего малыша Симона, все время его ласкала, мыла ему волосы, наряжала… Пусть она тоже мне ответит. Бетти, Мимин, идите сюда!

Эти вопли донеслись до Жослина. Он бросился на улицу и помчался в том направлении, откуда раздавались крики. Мужчина зная голос своего соседа и друга, но этот необычный, пронзительный тембр давал серьезный повод для волнения.

— Мимин, куда ты подевалась?

Жозеф разрыдался. Он чувствовал себя уязвимым, униженным, оскорбленным, лишенным самого достойного, что у него было: памяти о двух сыновьях, погибших на войне. Задыхаясь, он покачнулся и сделал несколько неуверенных шагов. Андреа закричала от ужаса, когда он всей своей тяжестью рухнул вперед.

Подбежавший Жослин увидел, как тело бывшего рабочего обмякло, словно лишенное последних сил.

— Жо! Жо!

Он испуганно наклонился. Жозеф Маруа не подавал признаков жизни. Андреа принялась молиться.

Дорога к Перибонке, тот же день

Эрмин с нетерпением ждала, когда покажутся крыши Перибонки. Ей нравилось ехать на машине, и она надеялась, что Тошан не будет на нее сердиться. Людвиг уже два часа спал на заднем сиденье, прислонившись головой к дверце. Молодой отец, изможденный бессонными ночами, наконец мог отдохнуть. Что касается близняшек, они молча любовались пейзажем и лишь иногда перешептывались и хихикали. Овид не ограничивал себя в разговорах большую часть пути. Вот и сейчас, бросив очередной взгляд в зеркало заднего вида, он сказал Эрмин:

— Ваши дочери очень на вас похожи. За исключением цвета волос. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы наблюдать за ними. У Нутты все же есть сходство с Тошаном, но Лоранс точная ваша копия. Вас это не обижает, барышни?

— Нет, — пробормотала Лоранс, порозовев от волнения.

— Я угощу вас лимонадом в кафе Перибонки, — добавил он. — Простите, что до сих пор я в основном разговаривал с вашей мамой. Теперь мне пора вернуться к своей роли учителя. Скажите, вы уже выбрали себе профессии?

— Хороший вопрос, — заметила Эрмин. — В начале века и даже еще лет двадцать назад никому бы не пришло в голову спрашивать об этом девочек-подростков. Жизнь женщины была известна заранее. Выйти замуж, родить детей, заниматься хозяйством, готовить… Ну так что, девочки? Что вы ответите месье Лафлеру?

Лоранс стоило больших усилий заговорить. Она была гораздо стеснительнее своей сестры, которая воспользовалась этим и опередила ее:

— А мне бы понравилось заниматься хозяйством! У меня нет никаких особых талантов, я не умею рисовать и петь так красиво, как мама. И если я найду себе богатого мужа, мне не придется работать.

— Нутта, что ты такое говоришь! — возмутилась Эрмин. — Только недавно ты утверждала, что хотела бы водить самолет. Это, кстати, также мечта Тошана.

— Правда? — удивился Овид. — А почему бы и нет! Такие прецеденты уже были, я имею в виду очаровательных женщин-пилотов.

— Но, возможно, я стану учительницей, — лукаво добавила Мари-Нутта. — А ты, Лоранс?

— Я бы хотела продолжить рисовать, иллюстрировать книги для малышей или писать пейзажи. Но это несерьезная профессия.

— Как раз наоборот! — заверил ее Овид. — Значит, ты у нас будущий художник.

Он улыбнулся ей, все так же в зеркало заднего вида. Лоранс с радостно бьющимся сердцем быстро опустила голову. Растроганная Эрмин развернулась на своем сиденье и посмотрела на дочерей.

— Вы будете заниматься тем, к чему у вас лежит душа, — сказала она. — Но на следующий год обязательно отправитесь в пансион.

— Последняя зима на свободе! — вздохнула Мари-Нутта. — Мне так хочется, чтобы скорее выпал снег!

— Мам, ты правда поедешь в Калифорнию в октябре? — спросила Лоранс. — Нам будет грустно без тебя целую зиму.

— У меня нет выбора.

Овид был в курсе намечающихся съемок в Голливуде. Он тут же пришел в восторг:

— Это будет началом славы! Вот увидите, барышни, Соловей из Валь-Жальбера покорит мир кино так же, как уже завоевал сердца любителей оперы. Я ни за что не пропущу этот фильм, Эрмин, так и знайте. Музыкальная комедия! Я так и вижу вас на месте Джинджер Роджерс — восхитительной блондинки, как и вы, — которая пять лет назад получила «Оскар» за лучшую женскую роль в картине «Китти Фойль».

— Джинджер Роджерс прежде всего замечательная танцовщица, — уточнила Эрмин. — Мне никогда не сравниться с ней в этой области. Придется брать уроки танцев и репетировать днями напролет.

Она замолчала, погрузившись в раздумья. Ей было сложно представить себя за столько километров от родных мест, в регионе, где всегда стоит ясная и теплая погода. «Я возьму с собой Констана и Мадлен, — успокаивала она себя. — Мы будем гулять по пляжу и купаться. Мадлен в Голливуде! Она будет в восторге».

Овид бросил на нее быстрый взгляд. Он без труда догадался, о чем она думает.

— Вам понравится Калифорния, — предсказал он. — А потом у вас появится столько контрактов, что туда переедет вся ваша семья, а мы, бедные квебекцы, лишимся самых красивых девушек Лак-Сен-Жана!

Близняшки прыснули со смеху, поскольку комплимент касался их тоже. Эрмин, оторванная от размышлений, ощутила раздражение:

— Вы нам слишком много льстите, и потом, я никогда не перееду жить в Соединенные Штаты… О, мы уже в поселке!

Ее наполняли радость и тревога за Шарлотту, срок родов которой уже подошел. Людвиг вздрогнул, как только водитель выключил мотор. Должно быть, он испытывал те же опасения, поскольку сразу сказал:

— Я волнуюсь за жену. Нам нужно спешить.

— Мы только немного разомнем ноги и выпьем по бокалу чего-нибудь прохладного, — успокоила его Эрмин. — Совсем скоро мы будем дома.

Она представила Людвига Овиду, сказав, что он муж ее подруги и работает у Тошана. Из осторожности она умолчала о его немецкой национальности.

— Эмигрант из Дании, обосновавшийся в наших местах, — уточнила она.

У того были сомнения на сей счет, но он сумел их скрыть. Это его не касалось. Единственное, что его по-настоящему интересовало, — это Эрмин, ее теплый и нежный голос, очаровательный профиль и чарующий аромат. Они сели за столик на открытой террасе кафе, чтобы полюбоваться видом причала, у которого стояло несколько судов средних размеров. Чуть дальше виднелся большой белый корабль, предназначенный для перевозки пассажиров по озеру Сен-Жан.

Они выпили обещанный лимонад и немного поболтали. Но Людвиг не проронил ни слова. Его сдержанное поведение и обеспокоенное выражение лица выдавали сильную тревогу.

— Ну что ж, едем дальше, — наконец решил Овид. — Думаю, дорога сухая, дождей давно не было. Я повезу вас в лесную чащу!

— Я покажу вам, где нас высадить, — ответила Эрмин. — Тошан и Мукки придут за нашими вещами. Мне не терпится оказаться на месте, только там я чувствую себя по-настоящему дома.

— Нужно как-то назвать нашу роскошную хижину, — предложила Мари-Нутта. — Мне нравится, когда все говорят «Маленький рай». Мам, как мы назовем наш дом в Перибонке?

— Не знаю, милая.

— Большой рай! — пошутил Овид.

— Конечно, — воскликнула Лоранс. — Чудесное название! Правда, мама? Большой рай!

— Если вам так хочется… — согласилась их мать. — Ну что ж, тогда в путь, к Большому раю!

Она хотела выглядеть веселой, но ее страх усиливался. Ей предстояло столкнуться с отчаянием Шарлотты, страданиями Мадлен, потерявшей брата, а также с печалью Кионы и Тошана. С тяжелым сердцем она заняла свое место в машине.

* * *

Последние километры проехали в менее веселой атмосфере. Лоранс и Мари-Нутта радовались предстоящей встрече с Акали, Кионой и Мукки, но они знали, как расстроится Шарлотта, узнав о малышке Адели. Не разговаривая в полный голос, они общались жестами и взглядами, готовясь утешать все семейство.

— Остановите здесь, — внезапно сказала Эрмин. — Отсюда уже недалеко.

— Хорошо, — вздохнул Овид.

Минута расставания неотвратимо приближалась. Он страдал, теша себя напрасной надеждой, что она пригласит его на ужин, покажет свой таинственный дом, затерянный в лесу.

— Передавайте привет Тошану, — усмехнулся он.

— Обязательно. Я вам очень благодарна, Овид, за то, что подвезли нас. Если бы все было как обычно, я бы пригласила вас в дом, но вы понимаете, смерть Шогана, состояние Шарлотты и…

— Я все понимаю, — прервал он ее. — Сейчас не лучший момент. Как-нибудь в следующий раз.

По-прежнему предупредительный, он помог им достать из машины чемоданы и две сумки с провизией, которые тут же схватил Людвиг.

— Их нельзя оставлять в лесу, медведи могут все съесть, — уточнил молодой немец, тщательно следя за своим акцентом. — Спасибо, месье Лафлер.

— Медведи? Пожалуй, мне пора.

Эрмин и ее дочери рассмеялись, увидев, как забавно он изобразил страх. Поколебавшись несколько секунд, Овид подошел к близняшкам.

— Барышни, разрешите вас поцеловать. Увы, я не увижу вас до весны!

Учитель поцеловал обеих девочек в щечку. Лоранс была взволнована до глубины души, что вызвало раздражение у Мари-Нутты. Но Эрмин, занятая своими мыслями, ничего не заметила.

— До скорого! — сказала она как можно веселее. — Идемте, девочки, мы сейчас всех удивим. Папа не ждет нас так рано.

Людвиг уже отправился по тропинке. Овид завел автомобиль и помахал рукой в знак прощания.

— До скорого, — ответил он. — Если у вас будет возможность, пишите мне, хотя бы по маленькому письму время от времени.

— Обязательно! — воскликнула Лоранс. — И рисунки вы тоже получите!

Он поблагодарил ее немного грустной улыбкой и развернул машину.

— Идемте скорее! — сказала Эрмин.

По пути она пыталась отвлечь девочек, а главное, побороть чувство тревоги, тисками сжимавшее ей грудь.

— Я уверена, что Мадлен приготовила картофельное рагу с луком и дикой уткой. Акали и Киона наверняка гуляют на берегу реки. А Констан, милый мой малыш! Он будет так рад нас видеть! Я рассталась с ним больше недели назад!

— Папа и Мукки, скорее всего, будут рубить дрова на улице, — заметила Мари-Нутта. — А Шарлотта? Как ты думаешь, мама, ребеночек уже родился?

— Нет, еще рано! Вы поможете поставить колыбель.

Они шли по тропинке, протоптанной за много лет членами их семьи и индейцами. Теплый ветер колыхал листву кленов и берез, а сосны и ели распространяли особый запах смолы и хвои. Под ногами хрустели сухие ветки.

Лоранс заметила лисицу, нырнувшую в кусты, и это показалось ей хорошим знаком. Но, приблизившись к лужайке, все трое увидели замершего на месте Людвига. Его светлые кудри переливались в золотистых лучах заходящего солнца. Он поставил сумки на землю и с