Book: Линни: Во имя любви



Линни: Во имя любви

Линда Холман

Линни. Во имя любви  


Посвящается Холли Кеннеди,

которая поверила в эту историю


Две птички коноплянки

Гадают о судьбе.

На ветке или в клетке,

Где лучше быть тебе?

Вот клетка золотая,

Вот за окном зима.

А птички все гадают,

Где лучшая судьба.

Но только снег растает,

В гнездо придет тепло —

Тогда они узнают,

Кому же повезло.


Кристина Росетти  «Динь-Дон» — сборник детских стихов, 1872 г.


Пролог

Калькутта, 1839 год


Курение опиума — это искусство.

Я смотрю на мой поднос и на то, что на нем лежит, — на покрытую серебром трубку ювелирной работы, на крошечную спиртовую лампу, на длинную тупую иглу и на ряд темно-коричневых горошин. У меня пересохло во рту. Я закрываю глаза и вижу, как грязно-коричневый шарик на конце иглы оплавляется и пузырится в пламени лампы, пока не становится золотистым. Затем нужно придержать его краем трубки и раскатать иглой в длинную «колбаску», чтобы опиум хорошо прогрелся. Потом следует снова скатать его в шарик и быстро — пока не затвердел — поместить в трубку. Теперь нужно держать ее над лампой, чтобы трубку лизало пламя. Я чувствую, как губы привычно смыкаются вокруг нефритового мундштука; глубокая затяжка, еще и еще. В таком твердом размеренном ритме бьется сердце.

Я открываю глаза, облизываю губы. Уже раннее утро. Осталось еще несколько часов, прежде чем беспощадное солнце Индии доползет до зенита, прежде чем под его медными лучами испечется и сморщится все живое, прежде чем слуги смочат водой татти и закроют все ставни. Я снова смотрю на поднос. Еще не время. Я пока отложу трубку в сторону. Мне есть о чем вам поведать.

Сквозь открытые окна из сада доносятся голоса детей. Я подхожу к окну. Дэвид играет с сыном дгоби. Их игра — на первый взгляд бессмысленные скачки верхом на длинных палках. Так беззаботно и легко носиться по саду люди умеют только в шестилетнем возрасте. Малти сидит на верхней ступеньке лестницы, ведущей на веранду; она медленно обмахивается метелкой из конского хвоста, и ее овальное, гладкое до блеска лицо морщится от удовольствия — айя смотрит на своего обожаемого воспитанника.

Лужайка, где весело и шумно возятся мальчики, заросла мятликом. Бугенвиллея и гибискус в саду усыпаны алыми цветами.

В детстве я никогда не играла так, как сейчас играет мой сын. Когда я была такого же возраста, как он сейчас, меня отправили работать в переплетную мастерскую на площади Харви в Ливерпуле, и я проводила там по десять часов в день, шесть дней в неделю. Я никогда не ходила босиком по траве, никогда не слышала пения птиц, даже солнечные лучи редко касались моего лица. Мой сын никогда не столкнется с работой, которой мне пришлось заниматься в детстве, и с той, другой, которую я выполняла позже. Я все еще была ребенком, но вскоре мое детство закончилось. Эта часть моей жизни останется тайной. Для него, но не для вас.

Дэвид останавливается и озадаченно склоняет голову набок, словно прислушиваясь к чему-то. Затем нагибается и подбирает что-то у низкой живой изгороди.

Он бежит обратно к Малти, держа в руках птичку, на личике у него — глубокое горе. Даже отсюда я узнаю это зеленое оперение, с ярко-красным пятном возле клюва. Птичка слабо вырывается, но одно из крыльев бессильно свисает под неестественным углом. Маленькая медница, таких здесь полно. Басанта баури. Еще вчера я слышала знакомое щелканье одной из этих птиц, сидевшей на манговом дереве. Хриплым от волнения голосом Дэвид зовет Малти. Я вижу его загорелую кожу, длинные, тонкие пальцы, бережно удерживающие птичку, старающиеся не причинить ей боли.

И думаю о своих руках, о том, какими они были в детстве — изъеденными речным холодным ветром, колышущим серые воды Мерси, все в чернильных пятнах. Мои пальцы слипались от дешевого клея, а немного позже были запятнаны тем, что невозможно смыть. Леди Макбет и ее грязные руки… И наконец, я помню свои ладони перед самым началом путешествия, когда закончилась моя юность. Все в шрамах от порезов бумагой, сухие из-за работы с книгами, мои руки казались мне чистыми, невероятно чистыми, хотя на них навсегда, хотя бы в моей памяти, останется запах мужчин и крови. Как вы думаете, каким образом я покинула Ливерпуль и приехала сюда?

Рядом с подносом с опиумом лежат перо и бумага, которые по моей просьбе принесла сегодня утром Малти.

Но у меня осталось немного времени, чтобы предаться грезам. В последний раз. Я думала об этом, шептала, говорила вслух и молилась о том, чтобы это было в последний раз. Но сегодня я поклялась своим ребенком, в темноте, до восхода солнца, сидя возле кровати Дэвида и прислушиваясь к его легкому, дорогому мне дыханию, которому вторили глубокие звучные вдохи Малти, спящей в углу у себя на койке. Я тихонько пробралась в комнату, встала на колени рядом с кроваткой и поклялась, чувствуя под пальцами густые волосы Дэвида. Я клялась, что сегодня будет последний раз, когда мои сны порождены Белым Дымом, даже если без него они снова превратятся в привычные кошмары, от которых я так долго старалась избавиться.

Я плотно закрываю ставни, отчего комната погружается в полумрак, и зажигаю лампу. Ожившая ночная бабочка, с шуршанием хлопая крыльями, кружится вокруг слабого огонька. Шум причиняет боль. Я слишком долго принимала опиум, и теперь чувства обострены до предела, натянуты как тонкая струна, звенящая от малейшего прикосновения — хлопанья крыльев бабочки, удара горячей капли дождя по руке, слишком яркой расцветки узорчатого сари.

Опиум больше не дарит счастья. Он просто дает мне возможность жить дальше. И сегодня он в последний раз придаст твердость руке и ясность моим мыслям, чтобы я могла записать то, что должна. Чтобы однажды мой сын прочитал это. Ему я напишу только то, что может пригодиться в будущем. Вам же я расскажу все — правду, состоящую из воспоминаний и кошмаров, историю моей жизни, которая началась очень давно и очень далеко отсюда.


Глава первая

Ливерпуль, 1823 год


Когда мне было одиннадцать, Па заставил меня обслуживать мужчин. Он был недоволен тем, что я мало зарабатывала в переплетной мастерской, и как раз потерял работу у канатчика, из-за того что слишком долго вращал колесо станка и пенька скрутилась неправильно.

В один из сырых ноябрьских вечеров Па привел к нам в дом мистера Якобса. Думаю, они познакомились в одном из публичных домов, где же еще они могли встретиться? Я слышала, как Па все время повторяет его имя: мистер Якобс то, мистер Якобс это. Кто-то из них — а может, оба — споткнулся, и грохот падающих стульев и громкие голоса разбудили меня, спавшую за ящиком для угля, где я каждый вечер устраивала себе постель. Тут, рядом с очагом, было теплее и, кроме того, можно было почувствовать себя в относительном уединении, насколько это вообще возможно в единственной комнате, которую мы снимали на втором этаже покосившегося здания, во дворе на Бэк-Фиби-Анн-стрит за Воксхолл-роуд.

— Она где-то здесь, — услышала я голос Па, — шуршит, словно мышонок.

И прежде чем я успела предположить, зачем им понадобилась, меня вытащили из одеял на середину комнаты с низким потолком, освещаемой свечой.

— Ты же вроде говорил, что ей одиннадцать, — сипло прокаркал мистер Якобс, глотая слова от нетерпения.

— Да, я вам правду сказал, мистер Якобс. Ей уже двенадцатый пошел. Еще задолго до Михайлова дня одиннадцать исполнилось.

— Она очень худая и не совсем оформилась.

— Зато она еще девственница, сэр, в этом вы сами скоро убедитесь. Просто она очень изящная — хрупкое дитя. И вы же сами видите — девчушка просто красавица, — сказал Па, откинув шершавыми руками мои волосы назад и подталкивая меня поближе к свету стоявшей посреди стола свечи. — Где вы еще видели такие волосы? Густые и золотистые, словно сладчайшие летние груши. И, как я уже говорил, она невинна. Вам несказанно повезло, мистер Якобс, что вы будете у нее первым.

Я отшатнулась от него, в ужасе хватая ртом воздух.

— Па! Па, что ты такое говоришь? Па, нет!

Мистер Якобс недовольно выпятил толстую нижнюю губу.

— Откуда мне знать, может, вы с ней уже добрую сотню человек надули?

— Вы поймете, что были у нее первым, мистер Якобс. Конечно, поймете. Она покажется вам тугой, как сжатый кулак покойника.

Я вырвала руку из шершавой ладони Па.

— Ты меня не заставишь, — сказала я, пятясь к двери. — Ты никогда…

Мистер Якобс преградил мне путь. Вокруг лысины у него осталось только узкое кольцо седых волос, и макушка маслянисто блестела при мерцающем свете свечи. На переносице мистера Якобса я заметила свежую ранку, покрытую корочкой засохшей крови.

— Ну ты прямо маленькая актриса, верно? — спросил он. — Можешь прекращать свой спектакль. Вы с отцом и пенни от меня не получите, если ваши обещания окажутся ложью.

Одним прыжком оказавшись рядом со мной, Па снова схватил меня за руку и потащил в темный угол комнаты.

— Ну же, девочка, — приговаривал он, — когда-нибудь это все равно должно случиться. И будет лучше, если все произойдет здесь, у нас дома, а не где-нибудь на улице под дождем. Многие девушки помогают семье в трудные времена. Почему ты должна быть исключением?

Конечно, не секрет, что большинство девушек постарше, работавших со мной в переплетной мастерской, — так же как и те, кто работал на сахарном заводе, варил стекло или делал глиняную посуду, — время от времени подрабатывали пару часов на узких извилистых улочках, возле доков, чтобы принести домой пару лишних шиллингов, когда в семье было туго с деньгами. Но я всегда знала, что отличаюсь от них. «Я не такая», — говорила я себе. Эта уверенность была у меня в крови.

— Ну же, давай. Он хорошо заплатит. — Па говорил мне в самое ухо, обдавая кислым зловонным дыханием. — Ты же знаешь: теперь, когда я потерял работу, у нас просто нет другого выхода. Я всегда заботился о тебе, теперь твоя очередь отплатить мне чем-то б'ольшим, нежели те жалкие несколько пенни, которые ты зарабатываешь в мастерской. И в этом нет ничего страшного. Думаешь, меня самого не распинали постоянно на кораблях, когда я был таким же, как ты? И разве мне это повредило?

Я снова попятилась, обхватив себя руками.

— Нет, Па. Мама никогда бы…

Па схватил меня за руки и сильно встряхнул.

— Речь сейчас идет не о твоей матери.

Услышав нетерпеливое покашливание мистера Якобса, Па крикнул ему через плечо:

— Сейчас, сэр, присядьте. Я только вправлю мозги этой девчушке.

Но, конечно, мозги он мне вправил не при помощи слов, а сильным ударом в челюсть, сбившим меня с ног, когда я с криком «Ты не можешь меня заставить!» попыталась добежать до двери. Я почувствовала, как ударилась щекой о холодный сырой пол, и ничего не помнила до тех пор, пока не пришла в сознание от чужого горячего, прерывистого дыхания у меня на лице. Моя сорочка была задрана до пояса, а мистер Якобс навалился на меня всей тяжестью. Он больно возил меня спиной по шершавой деревянной скамье, и с каждым толчком моя макушка билась о стену. Изнутри меня обжигала боль, вспыхивая в такт его мычанию и стонам. На лбу у мистера Якобса ритмично пульсировала набухшая синяя вена, толстая и склизкая, словно огромный червяк. На верхней губе блестели капельки пота, несмотря на то что очаг давно погас и в комнате было холоднее, чем в могиле.

Но поведение Па испугало меня еще сильнее, чем боль и ужас от того, что проделывал со мной мистер Якобс. Когда я повернула голову, ища его в надежде, что он пожалеет меня и придет на помощь, я увидела, что Па, сидя на табурете, наблюдал за происходящим. На его лице застыло незнакомое мне раньше выражение, а рука деловито копошилась под столом.

Я крепко зажмурилась. Я безучастно лежала под мистером Якобсом, понимая, что должна сопротивляться и вырываться, но эта мысль была какой-то отстраненной. Мои внутренности продолжала терзать боль, в то время как сознание поплыло, уносясь далеко от пульсирующей вены мистера Якобса и пялящегося на нас Па. Затем я услышала тихий, но отчетливый голос матери. Она повторяла строфу из «Зеленой коноплянки», ее любимого стихотворения, благодаря которому я и получила свое имя[1]:

В тот час, как лепестки весной

Ложатся наземь пеленой

И блещет небо надо мной

Веселыми лучами,

Мне любо отдыхать в садах,

В блаженных забываться снах,

И любо мне цветы и птах

Звать юности друзьями.

Она рассказала стихотворение три раза, а затем мистер Якобс издал громкий прерывистый стон, замер и навалился на меня так, что я с ужасом подумала, что он меня сейчас раздавит. Я хотела, чтобы голос матери зазвучал вновь: пока я его слушала, мое тело словно онемело. Сейчас же все ощущения вернулись с беспощадной ясностью. Я почувствовала, как затекли страшно широко расставленные ноги, почувствовала влажный сгусток боли между ними — я и представить себе не могла, что может быть так больно, — и невыносимую тяжесть мистера Якобса. Я услышала капризное хныканье младенца в соседней комнате, хриплое дыхание мистера Якобса и задохнулась от запаха его потного тела. Я зажмурилась, перед глазами у меня замелькали цветные вспышки. Мне показалось, что время остановилось.

Наконец он слез с меня, но я по-прежнему лежала, не открывая глаз и не двигаясь, и прислушивалась к шороху застегиваемой одежды. Отец с мистером Якобсом обменялись парой слов, затем раздался скрип и скрежет осевшей двери, когда ее открывали и закрывали.

Прошло еще несколько минут. Я наконец сдвинула колени, дрожащими пальцами опустила сорочку, все еще не открывая глаз, сползла на пол и на четвереньках направилась в свое гнездышко, за ящик с углем. В комнате слышалось приглушенное бормотание Па, считавшего деньги, звон монет и треск догорающей свечи. Я легла на бок и закуталась в одеяло, свернувшись клубочком и прижимая рубашку к окровавленному липкому месиву у себя между ног. Я плакала и звала маму, но она умерла больше года назад и поэтому никак не могла прийти ко мне на помощь.

Позже, той же ночью, когда я зажгла свечу и смыла с себя засохшую кровь и сперму, я поклялась, что никогда больше не буду плакать из-за того, что со мной сделает мужчина, потому что знала, что мои слезы ничего не изменят. Абсолютно ничего.




Глава вторая


Мое настоящее имя было Линнет Гау, но все знали меня как Линни Мант. Свое христианское имя я получила благодаря нежной и мечтательной матери, Фрэнсис Гау, назвавшей меня в честь певчей птички.

Мант была фамилия мужчины, с которым моя мама начала жить за четыре месяца до моего рождения.

Рэм Мант, тот человек, который продал меня в первый раз — и занимался этим на протяжении следующих двух лет, — не приходился мне ни родным отцом, ни даже отчимом, потому что они с мамой не были женаты. Тем не менее Рэм был единственным человеком, которого я считала своим отцом, хотя и знала, что он никогда не относился ко мне как к дочери. Для него я была только ребенком Фрэнсис, обузой, еще одним лишним ртом в семье.

Рэм Мант обожал рассказывать две истории из своей жизни. В первой речь шла о годах, которые он провел на кораблях. Рэм тогда был еще совсем мальчишкой, приехавшим в Ливерпуль из крохотной деревушки на севере страны в поисках лучшей жизни. Он сразу же попал в поле зрения вербовщиков и оказался на корабле, отправлявшемся в плаванье на восемь месяцев. С жизнью в море его познакомили самым жестоким образом. Когда корабль возвратился в Ливерпуль и встал на якорь в порту, Рэм попытался сбежать, но был пойман другими вербовщиками, прежде чем успел выбраться из доков, и снова оказался в плаванье. Но на этот раз он был уже старше и сильнее, поэтому его не обижали. За время второго путешествия Рэм вошел во вкус морской жизни и затем долгое время работал на кораблях. Но годы брали свое — он часто получал травмы из-за сорвавшихся с креплений бочек, раскачивающихся крюков погрузчика или в результате несчастных случаев на скользкой палубе, а вокруг было полно безработных парней — моложе, сильнее и сообразительнее его. После увольнения Рэм устроился прядильщиком на канатную фабрику возле Вильямсон-сквер, так как, несмотря на поврежденные пальцы, все еще мог целыми днями крепко свивать пеньку и наматывать ее затем на катушку. Он по-прежнему ругался как матрос, а его спину покрывали шрамы — следы многократных порок хлыстом. От рук Рэма всегда пахло еловой смолой — ею пропитывали веревки, чтобы те были крепче.

Вторая история повествовала о встрече с мамой и повторялась гораздо чаще, нежели моряцкие байки. Обычно Па вспоминал о ней в субботу ночью, проведя весь вечер во «Флайхаузе» или в заведении матушки Фэнни.

Он будил нас с мамой, вытаскивал из кровати — она предпочитала спать со мной, хотя несколько раз в неделю спала с Рэмом, — затем заставлял сесть за стол и в который раз выслушать героическую историю о том, как однажды дождливым весенним вечером он встретил маму. Лупя себя кулаком в грудь, Рэм рассказывал, как нашел ее, промокшую до нитки и без гроша в кармане.

Во время этого рассказа мама сидела, склонив голову. Она очень уставала, работая по четырнадцать часов в день на прошивочном прессе в переплетной мастерской. Возле нее всегда лежала кипа школьных учебников, дожидавшихся своей очереди, — «История Англии» Голдсмита, «Задачи» Менгнейла, «Правописание» Карпентера и, конечно, «Догматы христианского вероучения» Пиннока.

— Я не из тех, кто может оставить девушку в беде, — привычно бахвалился Рэм. — И я пригласил ее к себе, конечно, пригласил. Привел домой, накормил и обогрел. Она, может, и не нашего поля ягода, вся из себя благородная, но ее не пришлось долго убеждать, что моя кровать и крыша над головой, черт побери, лучше, чем судьба, ожидавшая ее на улице.

Иногда рассказ обрастал новыми подробностями. В одной из версий Рэм схватил маму за руку, когда она собиралась броситься с вонючего берега Мерси в холодную серую воду. В другой — Рэм отбил маму у компании портовых грузчиков, которые пытались ее изнасиловать, укрывшись в тени старой разрушенной верфи, где когда-то работорговцы ставили на ремонт корабли.

— В свое время я даже разрешил твоей матери называться моей фамилией, чтобы ей не пришлось стыдиться незаконнорожденного ребенка, — продолжал Рэм, глядя мне в лицо.

— Вот как ты появилась, — всегда добавлял он в этом месте, глядя на меня так, словно я собиралась ему возразить. — И не забывай об этом. Какими бы сказками ни забивала тебе голову мать, ты родилась и выросла на Бэк-Фиби-Анн-стрит. Ты всегда дышала речной вонью, и на тебе знак рыбы. Ты дочь моряка, это каждому дураку понятно.

Рэм имел в виду родимое пятно на внутренней стороне моей руки, как раз над запястьем: маленькое, слегка заметное на ощупь, винного цвета пятнышко — вытянутый овал с двумя небольшими выступами на одном конце. Должна признать, оно действительно напоминало рыбку с хвостом, но вряд ли имело какое-то отношение к моему происхождению.

Пока человек, которого я называла Па, разглагольствовал, я, как и мама, сидела с бесстрастным лицом, но только потому, что она держала меня за руку прохладной узкой ладошкой, рассеянно поглаживая обломанным ногтем большого пальца родимое пятно. Мне было гораздо труднее усидеть на месте, чем ей, и не думаю, что это имело какое-то отношение к моему возрасту. Уже тогда я видела — в маме не осталось ничего, что помогло бы ей выстоять против Па или любого другого человека. Она безропотно смирилась с присутствием Рэма Манта, с его грубыми манерами, и меня это возмущало до глубины души. Сколько себя помню, я всегда сгорала от стыда за нее и от ненависти к нему.

Пока я, задыхаясь от ярости, боролась с собой, мать слушала разглагольствования Рэма, и ее лицо ничего не выражало. Неужели она всегда была такой смиренной, такой бессильной? Иногда она пыталась пробудить во мне жалость к нему, говоря об ужасном потрясении, которое Рэм пережил на корабле, будучи еще мальчиком.

— Его били каждый день, и мужчины удовлетворяли с ним свою похоть, когда хотели, — однажды сказала мама. — Это его ожесточило. Попробуй представить себе, каким он был мальчиком, парнишкой по имени Рэмси.

Но мне это не удавалось. Ничто не могло унять мою ненависть к человеку, который так грубо обращался с моей мамой.

Когда после традиционной речи, с чувством выполненного долга, Рэм, спотыкаясь, отправлялся спать, я обнимала маму.

— Не обращай на него внимания, — шептала я. — Лучше снова расскажи мне о Роудни-стрит.

Я знала, что это был единственный светлый момент в ее жизни, единственная история, которую она любила рассказывать. На губах матери появлялась легкая улыбка, и она в который раз рассказывала мою любимую историю о том, как она работала камеристкой сразу после приезда в Ливерпуль из Эдинбурга, и о своем романе с красивым молодым человеком, который гостил весь дождливый декабрь в огромном доме, выстроенном еще при короле Георге, на Роудни-стрит. Мама была уверена, что он благородного происхождения: черты его лица были тонкими и правильными, руки нежными, спина — прямой, а манеры и речь такими изысканными, что каждый раз, вспоминая о нем, мама начинала плакать. Ей было известно только его имя, и мама считала, что мне не следовало его знать. Когда моему отцу пришло время уезжать из Ливерпуля, он пообещал, что вернется за мамой в феврале или в марте, на Благовещение. В мае он намеревался отправиться в Америку и собирался взять маму с собой.

— В Америку, — говорила она, мечтательно улыбаясь.

Потом мама молча сидела, предаваясь воспоминаниям, и ее лицо тихо сияло внутренним светом. Но у ее истории не было счастливого конца. Красивый молодой человек не вернулся на Роудни-стрит, а тайная беременность Фрэнсис Гау вскоре стала явной. Ее бесцеремонно, с позором вытолкали на улицу, без рекомендаций, с помощью которых она могла бы найти другую работу. Три недели спустя ее, нищую и отчаявшуюся, встретил Рэм Мант и предложил пожить у него.

— У меня действительно не было никакого выбора, Линни, — так мама всегда заканчивала свою историю. — Я пробовала найти твоего отца. Я столько раз ходила на Роудни-стрит и стояла там, спрятавшись в тени, в надежде, что он когда-нибудь появится. Но как он мог меня найти? После твоего рождения я лишь однажды смогла поговорить с девушками, работавшими там на кухне. Но они клялись, что ни разу его больше не видели. Что еще я могла сделать, Линни? Он ничего не знал о тебе. Если бы он узнал, что я беременна, то непременно женился бы на мне, я уверена, — говорила мама. — Ведь он по-настоящему меня любил. Я оказалась в затруднительном положении и выбрала меньшее из двух зол.

В этот момент она всегда смотрела на громко храпящего Па, раскинувшегося поперек кровати лицом вниз.

Раз в несколько месяцев мама доставала из комода резную шкатулку, сделанную из фруктового дерева. В шкатулке лежали маленькое круглое позолоченное зеркальце, томик стихов с «Зеленой коноплянкой» — из которой было взято мое имя — и кулон в форме сердца, отливающий теплым золотом. На кулоне из крохотных жемчужин была выложена птичка. Мама считала, что это коноплянка. В клювике птичка держала веточку из крошечных зеленых камушков. Мама утверждала, что это изумруды, но Рэм Мант был уверен, что это всего-навсего цветное стекло.

— Все это подарил мне твой отец. Он сказал, что дарит мне зеркальце потому, что любит смотреть на мое лицо, книгу, потому что ему нравится слышать мой голос, когда я читаю вслух, а кулон — потому что он хочет подарить мне свое сердце, — говорила она, поглаживая пальцами тускло поблескивавшую поверхность. — Однажды этот кулон станет твоим, Линни. И будет напоминать тебе о том, что хотя ты и дышишь речным ветром с Мерси, но в крови у тебя его нет.

Я всегда кивала и улыбалась. Я слушала эту историю много раз, до того самого дня, когда мама умерла, тихо и быстро, от горячки, которая высосала жизнь из ее и без того худого тела. Мне тогда уже пошел одиннадцатый год, а работать рядом с ней в переплетной мастерской я стала с шести. Сначала я разносила огромные кипы листов, присланных из типографии, работающим за широкими столами фальцовщикам. После того как все листы были разобраны по нумерации и сфальцованы по сгибу небольшим костяным ножом, их снова собирали и уносили на прошивку. Мама работала на прошивочном прессе, соединяя и прошивая собранные в брошюры страницы. Она прошивала по две-три тысячи страниц в день. Незадолго до ее смерти я получила повышение — стала фальцовщицей, и у меня появился собственный нож с костяной ручкой. Если бы все пошло так, как я планировала, годам к четырнадцати я тоже смогла бы работать на прошивке страниц.

В первый год после смерти мамы я каждое воскресенье ходила навестить простую могилку в той части церковного кладбища, где хоронили бедняков. Эту церковь называли у нас Моряцкой церковью — потому что совсем рядом с ней протекала река Мерси. Конечно, на самом деле это была церковь Прихода Богородицы и Святого Николая. Я долго стояла там, в окружении сырых полукруглых надгробий и незатейливых крестов, и водила пальцами по ее имени — Фрэнсис Гау, — вырезанном на простом деревянном кресте. Я всегда вспоминала о том, как Па не захотел платить за поминальный звон и панихиду, когда хоронили маму, так что похороны были совсем бедными. Пришли только несколько человек из переплетной мастерской и пара наших соседей. После похорон их даже не пригласили помянуть маму хотя бы чашкой чая.

Мама заслуживала большего, и я с новой силой возненавидела Па, каждое воскресенье вспоминая, что он не отнесся к ней должным образом даже после смерти.

Во время одного из визитов на кладбище, мрачным дождливым днем, я увидела в метре от себя огромную черную птицу. Птица чистила хищный клюв, терзая им тощую траву, и смотрела на меня оранжевым немигающим глазом. Меня охватил озноб. Когда птица взлетела, громко хлопая крыльями (словно кто-то вытряхивал мокрые простыни), я решила, что попробую найти своего отца. Конечно, это была детская мечта, но порою мечты сбываются, и без них не бывает надежды.

Я отправилась в северную часть города. Так далеко я еще никогда не была. Я дошла до самого холма Плезант, а затем, расспрашивая прохожих, нашла Роудни-стрит.

Эта улица находилась далеко от Бэк-Фиби-Анн-стрит, но с тех пор, если погода выдавалась хорошая, я часто приходила сюда по воскресеньям и прогуливалась туда и обратно по самой престижной улице в Ливерпуле, рассматривая дома эпохи короля Георга с ажурными коваными балконами. Я видела девочек приблизительно моего возраста, но какая между нами была разница! Дома, на Воксхолл-роуд, я ничем не отличалась от любой другой девчонки — повседневное платье, которое было мне слишком мало, все в кляксах и заплатках, поношенные башмаки и рваный платок. На Роудни-стрит девочки носили красивые платья и бархатные пелерины. Их чулки были чистыми, без следов штопки, лакированные туфельки блестели, а на некоторых даже имелись серебряные пряжки. Волосы девочек были украшены сатиновыми лентами, кожа была чистой, а взгляд — ясным. Они смотрели сквозь меня, словно я была пустым местом. Они видели во мне нищую, которая жила возле доков. Со мной никто не заговаривал, кроме одной дородной матроны, которой я повстречалась на пути, пока стояла, разглядывая одно из великолепных зданий.

— Знай свое место, девочка, — пропыхтела она. — Это приличная улица. Нам не нужны здесь такие, как ты.

Я не обратила на нее внимания. Меня не заботило, какого мнения она или другие люди, живущие здесь, обо мне. Я внимательно изучала лица всех мужчин, попадавшихся мне на улице, шли ли они пешком, ехали ли верхом, выглядывали ли из окошек лакированных экипажей или сидели в открытых фаэтонах с высокими колесами. Я искала одно-единственное лицо, которое стояло у меня перед глазами, хотя я никогда его не видела: с золотистыми искорками в глазах, которые так похожи на мои, и с такими же, как у меня, светлыми волосами.

Я знала, как он должен выглядеть: отец стоял передо мной как живой, благодаря истории, рассказанной моей мамой.

Каждый раз после этих безрезультатных поисков я возвращалась назад в бедную часть города. По мере того как дома становились все меньше, сиротливо прижимаясь друг к дружке, и постепенно превращались в настоящие трущобы, я чувствовала, как угнетает меня мое нищенское существование. Это чувство было столь же явным, как и боль в ступнях, стертых в кровь слишком тесными ботинками, купленными у старьевщика.

Конечно, мама работала камеристкой у одной из этих дам: разве она не умела читать и писать, разве ее голос не был нежным, а речь — правильной, несмотря на легкий шотландский акцент? И мама прекрасно знала, как следует себя вести: она всегда настаивала, чтобы во время наших скудных обедов я сидела прямо, с чистой салфеткой на коленях. Она учила меня правильно держать нож и вилку, класть в рот маленькие кусочки, медленно жевать и поддерживать за столом приятную беседу. Мама научила меня читать и даже тратила по нескольку пенни с каждого заработка, чтобы купить бракованные книги. Шестипенсовый школьный учебник можно было приобрести всего за полпенни, если он был безнадежно испорчен — с перевернутыми страницами или испачканной обложкой. Это был наш секрет. Па никогда бы не позволил маме тратить деньги на такую чепуху, как книги. Я прятала их под тюфяком и в те вечера, когда Па не было дома, а мама уже спала, читала, пока не засыпала сама.

Больше всего я любила книжки из серии «Все для молодежи». Я находила в них ответы на различные вопросы — от истории до коммерции, от географии до поэзии. Конечно, особого выбора у меня не было: однажды единственной книгой, которая досталась мне за две недели, оказалась «Основы механики. Введение в машиностроение».

Мама также научила меня смотреть в глаза людям во время разговора и всегда поправляла меня, если я неправильно произносила слова.

— Если ты будешь говорить, как рабочие из мастерской и соседи, ты никогда не сможешь подняться выше их. А ты должна отсюда вырваться, Линни. Кроме этой улицы и переплетной мастерской в жизни существует еще великое множество других вещей. Мне больно думать, что ты можешь никогда о них не узнать.

Па смеялся над ней и спрашивал, что она имела в виду, говоря, что я должна подняться выше всех этих людей. Кого она собиралась из меня воспитать? Неужели она воображала, что я смогу служить камеристкой, как когда-то она?

— Линнет и дальше будет работать в переплетной мастерской вместе с тобой, это уважаемая работа, затем выскочит за кого-нибудь замуж, и мне больше не придется ее кормить. Пусть кто-то другой заботится о ее пропитании.

Но мама не переставала строить планы и мечтать, словно решила во что бы то ни стало не дать мне забыть о том, что я должна вырваться отсюда любой ценой. По-моему, мечты о лучшей жизни были светом в ее окне.

— Линни смогла бы работать гувернанткой, если бы у нее только появилась такая возможность. Она великолепно читает. Из Линни получилась бы прекрасная гувернантка, — произнесла мама однажды вечером, за обедом. — Если бы только у нее была приличная одежда, ей могли бы помочь в церковной организации. Они могли бы направить ее к нужным людям. Только ни в коем случае нельзя упоминать, что она живет на Воксхолл-роуд. Ее произношение лучше, чем у меня. Можно сказать, что Линни приехала из Шотландии. Только не следует говорить о ее происхождении…



Мама умолкла. Ее лоб тускло блестел, и во время обеда — состоявшего из вареного картофеля, заправленного поджаренным беконом, к которому она так и не прикоснулась, — мама неоднократно прикладывала к нему ладонь, а затем смотрела на пальцы, словно чему-то удивляясь.

— Если бы ей только дали шанс, — сказала мама, и ее щеки еще сильнее вспыхнули не свойственным ей румянцем. — Тогда я могла бы гордиться своей девочкой.

Мамины глаза непривычно блестели, и я, расценив это как в кои-то веки проявленную дерзость, сама заговорила так, как обычно не позволяла себе в присутствии Рэма Манта.

— Я знаю, чем хотела бы заниматься, — сказала я, и мама повернулась ко мне, натянуто улыбаясь и наверняка ожидая, что я с ней соглашусь, хотя мы обе прекрасно знали, что девушка из бедного ливерпульского района никогда не сможет стать гувернанткой. — Мне хотелось бы оформлять книги в типографии.

Странная улыбка погасла.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хотела бы работать оформителем, как мистер Броттон из цеха специальной отделки.

Лицо мамы потемнело.

— Когда ты ходила на третий этаж?

— Меня иногда посылает туда смотритель с распоряжениями для мистера Броттона. Он работает с такими прекрасными материалами, — улыбнулась я, припоминая. — Я видела, как он покрыл книгу сусальным золотом, а затем делал тиснение раскаленными инструментами. У него там столько этих инструментов — круги, завитки, ромбы и все буквы алфавита! И мистер Броттон украшает ими обложку, как его душа пожелает, делая оттиски всех этих штампов и букв. Только подумайте! Создавать все эти чудесные… — Я умолкла, заметив расстроенное лицо мамы и услышав презрительное хихиканье Рэма.

— Но девушка не может заниматься такой работой, — сказала мама. — Ни одной женщине не позволят оформлять книги. Понимаешь, в ученики к оформителям берут только мальчиков. И, конечно, только мужчина может работать в цехе специальной отделки. Кто вбил тебе в голову эту идею?

Я не решилась признаться, что мистер Броттон уже не раз позволял мне экспериментировать с его инструментами, когда выпадала свободная минута. Я смывала следы от кальки и закрашивала инициалы, даже делала золотое тиснение на испорченном куске телячьей кожи. Ему, кажется, нравились наши тайные занятия: мистер Броттон быстро показывал мне, как нужно делать то и это, все время оглядываясь, не видит ли кто. Да, ему это нравилось не меньше, чем мне.

Хихиканье Па переросло в хохот. Он ржал не меньше минуты, затем вытер глаза и велел мне заниматься тем, что у меня получается лучше всего, — пойти и принести еще картошки. И больше никогда не упоминать о таких нелепых идеях, как работа гувернанткой или оформителем.

Позже, этим же вечером, горячка, которая не оставляла маму уже больше суток, взяла свое.

И не прошло и года после ее смерти, как Па привел к нам домой мистера Якобса.


Глава третья


После визита мистера Якобса Па не давал мне бездельничать. Я больше ни разу не назвала его «Па». Я вообще редко к нему обращалась, а если это было необходимо, то называла по имени. Рэм не мог регулярно водить к нам клиентов, опасаясь, что домовладелец пронюхает, в чем тут дело, и вышвырнет нас отсюда или, что еще хуже, потребует взять его в долю. Вместо этого, как только я возвращалась с работы, Рэм заставлял меня переодеться в чистую одежду: похожее на детское платьице и передник, который он купил в магазине подержанной одежды. Я заплетала косы, надевала соломенную шляпку с голубыми ленточками, также купленную Рэмом, и он отводил меня к клиентам.

Я не знала, как он находил этих мужчин. Они всегда были старыми или, может, просто казались такими. Им нравилось, как я выглядела — маленькая хрупкая девочка, которую к ним в отель или на съемную квартиру приводил за руку грубый коренастый мужчина. Все они были разными. Большинство приезжало из Лондона или Манчестера по делам, попадались клиенты из Шотландии и даже из далекой Ирландии. Некоторые вели себя грубо, а кое-кто был нежен. Кому-то требовалось немало времени, чтобы кончить, а кто-то взрывался раньше, чем я успевала задрать юбку и сесть на кровать или на стол.

Хотя иногда за ночь мы могли побывать у двух незнакомых мне мужчин — Рэм всегда ждал неподалеку, чтобы забрать деньги, — были и постоянные клиенты, которые платили за всю ночь. Я звала их Понедельник, Среда и Четверг. К этим троим я даже привязалась — они хорошо ко мне относились и предпочитали слышать мой смех, а не рыдания. Я знала, чего от них ожидать, и многому у них научилась.

Понедельник называл меня Офелией и, кое-как совершив половой акт, всегда плакал. Он задаривал меня сладостями и гладил по голове, говорил со мной о Шекспире и цитировал его пьесы и сонеты. Как и мистер Шекспир, Понедельник был драматургом, но так и не смог добиться известности. Он часто рассказывал о том, как жена бросила его и забрала с собой их маленькую дочь, из-за того что у него появилась навязчивая идея о славе. В этом месте слезы Понедельника переходили в бурные рыдания, и он качал головой, глядя на меня, лежавшую посреди сбитого постельного белья, словно сожалея, что так поступил со мной, но все равно не мог сдержаться.

— Мое невинное дитя! — восклицал он, заламывая руки. — Такая невинная, такая чистая, рожденная, чтобы познать тайны жизни. Ты же хочешь познать смысл всех тех вещей, что происходят вокруг тебя?

Среда любил наблюдать, как я моюсь, и каждый раз, приходя к нему, я уже знала, что меня ждет медная ванна с теплой водой возле весело горящего камина. После купания и мытья головы с душистым лавандовым мылом (он каждую неделю приносил новый кусок и разрешал мне забирать домой старые) Среда насухо вытирал меня толстыми мягкими полотенцами и нес в кровать. Ему нравилось смотреть на меня и осторожно касаться моей кожи. Я не знаю, стыдился ли Среда какого-то физического недостатка или просто был не способен на большее, но он никогда не раздевался. Зато он не имел ничего против, если я засыпала. А это случалось постоянно — трудно не заснуть, проработав весь день в мастерской, особенно после теплой ванны, когда тебя уложили на мягкую постель и нежно гладят руками, мягкими, как у ребенка. Когда Рэм стучал в дверь, мне совсем не хотелось уходить.

Но больше всего мне нравился Четверг. Он обожал меня кормить и, проведя некоторое время со мной в номере красивого отеля на Лорд-стрит, всегда затем брал меня с собой вниз, в обеденный зал, где свет канделябров мерцал на серебряных подносах и тарелках, отполированных до зеркального блеска. На стенах, оклеенных элегантными сине-серебристыми обоями приглушенного оттенка, висело множество написанных маслом картин. Высокие окна запотевали от тепла щедро натопленных каминов и тел, разогретых изысканной едой, обильной выпивкой и, подозреваю, мыслями о том, что ждет их в комнатах наверху.

В отеле я должна была называть Четверга дядюшкой Горацио. Неужели все эти люди за столиками, или те, которые разносили чистое белье и подносы с едой по комнатам, или вот эти, обслуживающие нас в обеденном зале, действительно верили в то, что я его племянница? Или они на все закрывали глаза, предпочитая не видеть правду, с вежливыми улыбками, подобострастными наклонами головы и реверансами старались не замечать ложь, жадно принимая монеты, которые дядюшка Горацио раздавал направо и налево?

Дядюшка Горацио был необъятных размеров. Хотя мне без особых усилий удавалось удовлетворить его наверху, здесь, за столом, удовлетворить его ненасытный аппетит казалось невыполнимой задачей. Он заказывал целые горы еды, кормил меня настоящими деликатесами — жареными цыплятами с хрустящей золотистой корочкой, палтусом под соусом из лобстеров, картофельным пюре, выложенным затейливыми завитками и запеченным до золотисто-коричневого цвета. Четверг даже угощал меня сладким вином. Вкус этого напитка оставил меня равнодушной, но мне нравилось смотреть, как красиво играют отблески огня на темно-рубиновой поверхности вина. Дядя Горацио всегда заказывал столик у камина.

Именно здесь, в изящном обеденном зале с высоким потолком, где витали запахи жареного мяса и жженого сахара, помады для волос и изысканных духов, наблюдая за богатыми и уверенными в себе людьми, я изучала их манеру говорить и вести себя и старалась все это запомнить. Я рассматривала, как одеты леди за соседними столиками, как аккуратно они промакивают губы узорчатыми салфетками, слушала их музыкальный смех. Я запоминала их произношение: теперь я понимала, что моя мама говорила гораздо хуже, чем эти дамы. Это было легко, я словно играла в игру, притворяясь, что слушаю, как дядя Горацио рассказывает мне о своих делах, об огромном состоянии и о просторном доме в Дублине. Он поведал мне о своем детстве, проведенном в деревне в Ирландии, о том, как по воскресеньям тайком выбирался из дому, чтобы поиграть с деревенскими мальчишками в хоккей на траве, о том, что научился много есть, чтобы заполнить пустоту, появлявшуюся в его душе, когда родители уезжали в путешествия, иногда на целый год, и оставляли его дома одного. Дядя Горацио часто приносил мне мягкий кекс с изюмом и корицей — он называл его «маффин». В детстве это было его любимое лакомство. Кекс пекла старая кухарка, которая работала у них в доме, когда дядя Горацио был еще ребенком, и до сих пор жила у него в доме в Дублине. Кекс обычно был завернут в дорогой платок, и Горацио уговаривал меня взять его с собой.

— Ты и правда такая голодная, как мне кажется? — однажды спросил он, после того как я быстро, но аккуратно высосала устрицу из раковины. — Или ты ешь, чтобы порадовать меня?

Я промокнула губы салфеткой, затем положила руки на колени, старательно выбирая слова, прежде чем ответить. Знал ли он, что такое голод? Разве он может представить себе, что, прежде чем прийти сюда к нему, я весь день проработала в мастерской, фальцуя страницы ножом с костяной ручкой, и теперь мои ладони болели так, словно мне под кожу натолкали острых камешков? Что днем мне дается только пятнадцать минут на то, чтобы справить все естественные потребности и поспешно проглотить принесенный из дому кусок хлеба с сыром?

— Я всегда такая, какой кажусь, уверяю вас, дядя Горацио, — сказала я. — И разве я могу не испытывать голода, оказавшись перед такой замечательной едой и в такой прекрасной компании?

Он долго на меня смотрел.

— Тебя плохо кормят, это я вижу. Но тебя также мучит голод иного рода, Линни. Ты стремишься узнать и понять все то, что видишь вокруг. Это написано у тебя на лице.

Я поднесла бокал ко рту, слегка пригубила алую жидкость, затем снова поставила его на белоснежную скатерть.

— Может быть, и так, — ответила я. — Возможно, у меня душевный голод.

Я слово в слово повторила то, что недавно услышала из уст бледного молодого человека, сидевшего за столиком позади нас. Я понятия не имела, что могли означать эти слова, хотя, конечно, имела представление о душе: я все еще регулярно посещала воскресные службы в церкви.

Дядюшка Горацио засмеялся. Его лицо раскраснелось от выпитого вина и бренди, по влажным от пота волосам на шею стекала растаявшая помада.

— А ты смышленая маленькая шалунья, нужно отдать тебе должное. А теперь поговори со мной как ирландка, я что-то сегодня скучаю по дому.

Я прочитала стихотворение, а затем пересказала ему несколько услышанных ранее глупых историй, копируя его ирландский акцент, который давался мне очень легко.

Дядюшка Горацио кивал, широко улыбаясь и качая головой, словно удивляясь.

— Ну разве ты не чудо? Можно подумать, что ты родилась в Дублине и все детство провела на Грэфтон-стрит за чаем.

Затем он подозвал официанта и заказал мне груши с кремом, а себе — ромовый пудинг с густым соусом, и мы на время прервали свою беседу.

Я скучала по своим старым подругам. Я дружила с двумя девочками, с которыми работала в переплетной мастерской, — Минни и Джейн. Минни была на год старше меня, а Джейн — на год младше. Нас отпускали с работы на четыре часа раньше, чем наших матерей, и мы часто шли домой вместе, разговаривая — а иногда понимая друг друга без слов — о модных шляпках и вышитых бисером сумочках, которые у нас когда-нибудь появятся, или споря о том, что в мире самое вкусное. Бывало, мы даже держались за руки, как настоящие подруги. Но сейчас у меня не оставалось времени на дружбу: после работы я должна была стремглав лететь домой, чтобы успеть приготовить нехитрый ужин, поесть и переодеться, прежде чем Рэм отведет меня к очередному клиенту. Минни и Джейн с пониманием отнеслись к моему объяснению, что отчим задаст мне трепку, если я не успею приготовить ему ужин, и все так же улыбались при встрече, но я остро чувствовала, что нашей дружбе пришел конец.

Еще я скучала по соседям. Раньше, по вечерам, когда погода была хорошая, мы с мамой, бывало, сидели во дворе в компании других женщин и девушек, живших на Бэк-Фиби-Анн-стрит. Я обычно устраивалась рядом с мамой, которая брала с собой шитье или что-то штопала. Другие женщины держали на руках младенцев или, как и мама, занимались починкой одежды. Мы все смотрели, как играют во дворе малыши. Я слушала местные сплетни о том, кого с кем видели, какие ссоры у соседей было слышно сквозь тонкие стены, чьи дети заболели и чья бабушка лежала при смерти. Хотя остальные женщины вели себя довольно грубо и у многих из них почти не было зубов, а разговаривая, они придерживали табачную жвачку за щекой или нижней губой, мне нравилось проводить в их обществе полчаса, прежде чем отправиться спать.

Теперь я, следуя за Рэмом, проходила мимо них с опущенной головой, в полной уверенности, что соседки догадываются, куда он меня ведет. Я часто слышала шепот и приглушенные голоса за спиной и понимала, что стала объектом сплетен, но ни одна из этих женщин ни разу не подошла ко мне, чтобы спросить, как у меня дела. Наши соседки знали свое место.

Но несмотря на это, кто-то рассказал обо мне дамам из Общества благочестивого поведения; наверное, это сделала Мэй Скейт, которая жила в подвальном помещении в доме напротив. Мэй всегда хорошо относилась к маме и не раз дружески обнимала ее, когда замечала, что у той разбита губа или появился синяк под глазом. За полгода до смерти мамы Мэй Скейт похоронила своего третьего мужа. У нее осталось шестеро детей, и Мэй поклялась, что больше ни одному мужчине не позволит даже пальцем к ней прикоснуться. Она любила повторять, что Господь благословил ее, послав сыновей, и трое старших из них, все крепкие и сильные ребята, уже зарабатывали на хлеб с маслом для семьи.

Краешком глаза я часто замечала, как Мэй смотрела мне вслед, когда я поспешно уходила вместе с Рэмом. Она стояла, скрестив толстые голые руки — Мэй никогда не носила шаль — на обвисшей груди, повернув голову в нашу сторону. Как-то я услышала, как она воскликнула, ни к кому не обращаясь: «Нехорошо это, очень нехорошо!»

Так что, когда однажды теплым осенним вечером к нам в дверь постучалась хорошо одетая женщина, я решила, что ее направила к нам Мэй Скейт.

— Это ты Линни Мант?

Я кивнула, чувствуя, что мое сердце заколотилось с бешеной скоростью. Ко мне никто никогда раньше не приходил. Я все еще была одета в испачканное чернилами и клеем рабочее платье — мы как раз поужинали, и я не успела переодеться для вечернего выхода.

— Меня зовут миссис Пол, и я из Дамского общества благочестивого поведения. Мне можно войти к вам и поговорить с тобой? — чопорно спросила она, стоя в узком вонючем коридорчике возле нашей двери.

Я посмотрела через плечо на Рэма, ожидая его решения. Рэм сидел на лавке и смотрел на огонь, словно и не слышал стука в дверь и вопроса женщины.

Когда он ничем не выказал протеста, я открыла дверь и отступила, позволив женщине войти. Она была строго, но со вкусом одета: на ней было синее батистовое платье, темно-синий короткий поплиновый жакет и такого же цвета шляпка. Платье и жакет были простого кроя, но прекрасно сшиты. На плече у дамы висела большая серая полотняная сумка, заменявшая ридикюль.

— Как поживаешь, Линни, у тебя все хорошо? — спросила она.

Я кивнула, скрестив пальцы за спиной. Я неожиданно испугалась, хотя голос у женщины был добрый. Ее перчатки тоже оказались синими, и я без всяких на то причин подумала, что с ее стороны было разумно не надевать белые, если она собиралась на Воксхолл-роуд.

— Сколько тебе лет? Я бы дала тебе десять.

— Мне недавно исполнилось двенадцать, — сказала я почти шепотом. Я не знаю, чего тогда боялась: скорее всего, я решила, что она заберет меня в исправительную колонию для детей. На Воксхолл-роуд о колонии рассказывали ужасные истории.

Кажется, леди удивилась.

— Двенадцать? А я просто зашла к вам, чтобы кое-что показать. Это твой отец? — Она посмотрела на Рэма, который до сих пор не сказал ни слова и даже не пошевелился.

Я снова кивнула.

— Мистер Мант, если я не ошибаюсь? — спросила она.

Рэм что-то утвердительно проворчал и встал с лавки.

— Что привело вас сюда и зачем вам знать, как меня зовут?

— Уверяю вас, мистер Мант, я не собираюсь создавать вам проблемы. Я проверяю, в каких условиях живут дети на закрепленной за мной территории.

Я медленно выдохнула. Не похоже, что она собиралась меня забрать.

— Что вы имеете в виду под «условиями»? — задал вопрос Рэм.

Миссис Пол облизнула губы. На ее висках блестел пот.

— Я проверяю, все ли с ними в порядке и здоровы ли они. А также приглашаю их прийти и принять участие в наших воскресных занятиях для детей, которые проводятся в церкви. Думаю, Линни будет интересно на это взглянуть, — сказала она, затем открыла сумку и достала из нее свернутые листы бумаги. — Там есть красивые картинки.

Когда я брала буклет, миссис Пол заметила синяк на моем запястье: несколько дней назад один из клиентов грубо схватил меня за руку.

— Откуда у тебя это, милая? — поинтересовалась она, глядя на Рэма.

Я быстро прикрыла синяк другой рукой.

— Я… я не помню, — ответила я, не сводя с нее глаз и взглядом моля ее, чтобы она догадалась о том, в чем я не осмеливалась признаться. Рэм избил бы меня, скажи я правду.

— Кто-то плохо с тобой обошелся? — спросила миссис Пол, снова посмотрев на Рэма.

«Да, да! — чуть не плакала я. — Взгляните на меня, миссис Пол! Взгляните на меня и догадайтесь, чем Рэм заставляет меня заниматься каждую ночь!»

— Она просто получает то, что заслуживает, если плохо выполняет мои поручения. Насколько я знаю, это обязанность отца — следить за воспитанием своей дочери, — произнес Рэм, повысив голос.

Миссис Пол кивнула. Несмотря на то что на ее щеках выступил румянец, голос оставался твердым и приятным.

— Да. Отец обязан воспитывать своих детей, кормить их и одевать. И обеспечивать им защиту. Полагаю, вы выполняете свои обязанности?

— Да, можете не сомневаться, — ответил Рэм. — Выполняю. И не вам меня проверять. Нет такого закона, в котором указано, как родители должны воспитывать своего ребенка. А церковь пусть не вмешивается не в свое дело.

Пока Рэм негодовал, я склонилась над буклетом. На нем был написан стих из Библии и объявление о воскресных дневных занятиях для детей прихожан. «Все посетившие занятия получат ломоть хлеба с джемом после окончания урока», — прочитала я.

— И разве это не достойно порицания, мистер Мант? То, что люди, выступающие против жестокого обращения с детьми, сталкиваются с противостоянием.

— Вы уже закончили? Моей девочке некогда прохлаждаться тут с вами. Отдай это обратно, Линни, — приказал мне Рэм.

Отдавая буклет, я спросила:

— Там всем будут давать хлеб с джемом?

Миссис Полл сделала шаг ко мне.

— Значит, ты умеешь читать, милочка?

— Да, — ответила я. — Я уже давно читаю. — «И разве вы не слышите, как правильно я говорю? Разве не видите, миссис Пол, что мне здесь не место? Заберите меня отсюда, пожалуйста!»

Это были мысли маленького ребенка, который совсем не разбирался в жизни.

— Ну, если так… — в голосе миссис Пол послышалось удивление. — А ты хотела бы помогать нам во время занятий по Библии, которые мы проводим с младшими детьми по воскресеньям? Это совсем просто, правда. Мы читаем им отрывки из Священного Писания, поем с ними церковные гимны и разговариваем о Боге и о праведной жизни. — Она машинально протянула ко мне руку, чтобы поправить выбившийся из-за уха локон, и я почувствовала, что непроизвольно тянусь навстречу этой руке в перчатке. Рука миссис Пол на миг задержалась возле моей щеки, и я закрыла глаза, вспоминая прикосновения мамы.

«Да, я бы хотела этого, — подумала я. — Мне бы так этого хотелось!» Я открыла рот, чтобы произнести эти слова, но Рэм меня опередил.

— У нее нет на это времени, — сказал он. — Я разрешаю дочери посещать утреннюю воскресную проповедь в церкви и молиться на могиле матери, но затем она должна идти домой.

— Но все это займет не больше часа, мистер Мант, и я уверена, что Линни понра…

— Как ее отец, я считаю, что мне лучше знать, чем занять свою дочь по воскресеньям, — отрезал Рэм, вставая. — И думаю, только мне позволено решать, как Линнет распорядится своим временем. И не ждите, ноги ее не будет ни на одном из ваших занятий!

Миссис Пол направилась к двери, давая таким образом понять, что ее визит, если это можно было так назвать, окончен.

— Тогда, Линни, я желаю тебе хорошо провести выходные. Надеюсь, мы еще встретимся, хотя бы в церкви на проповеди.

Я кивнула, прикусив нижнюю губу и испытывая жгучее желание броситься к ней, схватить за руки и не отпускать. Я знала, что моя жизнь здесь, но мне так хотелось учить малышей, рассказывать им библейские истории. Мне хотелось провести воскресенье с леди, которые носят перчатки, а затем, после занятий, получить хлеб с джемом. Мне хотелось… Мне столько всего хотелось!

Но я молчала и не двинулась с места.

— Всего доброго, мистер Мант, — сказала миссис Пол, подняв голову.

Она открыла дверь и вышла. Я слышала шорох ее одежды, пока миссис Пол спускалась по лестнице, и всем сердцем желала последовать за ней. Я знала, что никогда не попаду на занятия в церкви. Я понимала, что ни Церковь, ни миссис Пол, ни остальные леди из Дамского общества благочестивого поведения не смогут мне помочь. Даже если бы мне хватило мужества рассказать им обо всем, в словах Рэма заключалась горькая истина: никто не имел права указывать родителям, как им воспитывать детей, или вмешиваться в их жизнь. Никто.

Мне исполнилось тринадцать, и я здорово подросла. Я знала, что мама осудила бы меня — не за то, что я была шлюхой, ведь в этом не было моей вины, а из-за моих дурных поступков и еще более дурных, злонамеренных мыслей.

Целыми днями, работая в мастерской, я обдумывала всевозможные способы убийства Рэма Манта. Способы были разнообразными и мучительными, и в них неизменно принимал участие мой нож с костяной ручкой. Я также представляла себе, как одного за другим убью всех мужчин, к которым меня водил Рэм, кроме сентиментального плаксивого Понедельника и добродушного дядюшки Горацио. К тому времени чистоплотный Среда перестал приезжать в Ливерпуль по делам. Мне не хватало еженедельной ванны, и снова приходилось мыться чуть теплой водой в нашем старом помятом тазу.

Но все остальные! Для меня все они были одинаковыми, не важно, к какому сословию они принадлежали. Все мои клиенты заботились только об одном — чтобы червяк у них между ног вырос до размеров змеи, а затем елозил и дергался во мне до тех пор, пока наконец, содрогаясь, не умирал. Входя в комнату, где меня ждал очередной клиент, я сразу же оценивала обстановку. Я искала глазами тяжелую вазу, которой при случае можно раскроить череп, или острый серебряный нож на обеденном подносе, способный одним ударом вспороть сонную артерию. Конечно, это были всего лишь приятные фантазии, хотя порой я на самом деле была вынуждена защищаться от клиентов.

Мне приходилось пускать в ход зубы и кулаки, чтобы защитить себя от мужчин, которые силой пытались принудить меня к тому, на что я никогда не согласилась бы. Однажды я схватила тяжелое серебряное пресс-папье и ударила им в висок одного хромого джентльмена, который хотел порезать мне ладонь, чтобы слизывать мою кровь, одновременно вкушая удовольствие от моего тела. Но страшнее всего мне было с человеком в плаще с капюшоном, от которого сильно несло конским п'отом. Увидев принесенные им инструменты и догадавшись, что именно он собирался со мной проделать, я попыталась вырвать руку из его цепких лап. Он сдавил мою кисть сильнее, но я не собиралась сдаваться. Я схватила кочергу, стоявшую возле камина, и изо всех сил ткнула его ею в живот. Мне пришлось проделать все это левой рукой, но силы удара хватило, чтобы заставить его меня выпустить. Я убежала. Побои, которыми наградил меня Рэм, когда я вернулась с пустыми руками, показались мне мелочью по сравнению с тем, чего мне удалось избежать.

Но несмотря на подобные инциденты, желания большинства мужчин не отличались особой фантазией. Они просто хотели снять особого рода напряжение, которое считали настоящей мукой, и мои действия, соответственно, были несложными и не требовали больших усилий.

Чтобы скрасить серые будни и отыграться за неприятные ощущения во время этих ночных визитов, я уносила с собой любые безделушки, которые могла найти и исчезновение которых обнаруживалось не сразу, — серебряную запонку, крошечный медный компас, чашку, маленькую вазочку или миниатюрную декоративную пепельницу, расписанную китайским орнаментом и цветами. Пока клиент одевался, мне не составляло особого труда спрятать какую-либо вещичку в складках шали, в ботинке или даже под шляпкой. На следующий день, возвращаясь с работы, я продавала украденное на рынке возле Грейт-Шарлотта-стрит. Часть монет я тратила на тянучки и пирожные, которые съедала по дороге домой, чтобы Рэм ничего не заподозрил. Я не хотела, чтобы он знал, что я ворую у клиентов, по двум причинам: во-первых, он стал бы отбирать у меня вырученные от продажи краденого деньги, а во-вторых, воруя вещи у мужчин, с которыми мне приходилось спать, я чувствовала себя более сильной и взрослой — я обманывала не только клиентов, но и Рэма Манта. Сами безделушки были мне глубоко безразличны, значение имело только это ощущение силы.

Купив сладости, я направлялась в «Подержанные товары Армбрустера». Это место напоминало мне кладбище вещей, которые когда-то принадлежали морякам, бабушкам и дедушкам, отцам и матерям и их детям. Здесь было отделение для вещей, связанных с морем, — деревянных и медных компасов, квадрантов, подзорных труб и корабельных кубков из сине-белого фарфора, на каждом из которых был изображен корабль. В лавке пылились целые горы железных мельниц для кофе и выцветших медных сковородок, мехов для очага, изразцовых плиток, аккуратно вынутых из чьего-то камина. Там был даже один надколотый фаянсовый кубок грубой работы с надписью «Успеха тебе, Герой Пруссии, 1769» черными буквами. Здесь лежали сваленные в кучи одеяла, воняющие мочой, и отрезы грязной уэльской фланели, полосатые и с каемкой носовые платки, куски грубых выцветших половиков и вытертые посредине ковры.

А сколько тут было стекла! Длинные ряды черных бутылок из-под виски или лекарств стояли рядом с бокалами на коротких толстых ножках и графинами из свинцового хрусталя с синеватым оттенком. Им не было конца, один предмет казался причудливее другого. Я представляла себе мальчишек со стекольного завода, со слезящимися глазами, изъеденными испарениями щелочи, которую смешивали с известью и песком. Здесь, в этой сырой лавке, за бесценок продавалась их работа, часто стоившая им зрения. И лавка, и все ее товары были пропитаны их п'отом и отчаянием.

Я сразу же проходила мимо этих печальных осколков чьей-то жизни и направлялась к книгам. На согнувшихся под тяжестью груза полках были навалены целые горы книг в грязных и помятых переплетах, с пожелтевшими и покрытыми пятнами страницами и потемневшими корешками. Любую из них можно было купить за один или два пенни. Иногда полное собрание сочинений одного автора продавалось за пять монет. Я покупала книгу за книгой, прятала их у себя под кроватью, а затем, прочитав, снова перепродавала или обменивала на другие. В отличие от сладостей, которые являлись простым капризом, книги были необходимы мне как воздух.

Когда была жива мама, я читала перед сном ради удовольствия. Теперь же, с того дня, когда нас посетил мистер Якобс и началась моя новая жизнь, каким бы измученным ни было мое тело, ложась в свою постель, я чувствовала, что в моей голове продолжают с бешеной скоростью кружиться мысли и образы. Иногда уродство и мерзость происходящего переполняли разум настолько, что мне казалось, будто голова вот-вот лопнет и наружу, заливая подушку, словно поток нечистот, хлынут все эти гадкие слова и запахи. Чтение действовало на меня словно целебный бальзам, без книг я не могла прийти в себя и успокоиться настолько, чтобы заснуть. Мне приходилось ждать, пока из другого конца комнаты не раздастся храп, свидетельствующий о том, что теперь меня не застанут врасплох. Затем я читала при слабом свете свечи, пока не проваливалась в беспамятство. Я читала все, что попадалось мне под руку, — от Дефо и Свифта до Энн Рэдклиф и Элизабет Гамильтон, от приключений и любовных романов до мемуаров.

Мелкие кражи и те дополнительные развлечения, которые я могла себе позволить, — изощренные планы пыток и убийств и мечты о том, как я, став молодой леди, отдыхаю в роскошной спальне и обедаю в дорогом ресторане, делали мою жизнь более или менее сносной и помогали мне выжить.

Не было такого дня, когда я не вспоминала бы о маме и о ее мечтах, связанных со мной. Я пыталась представить, что бы она подумала, если бы увидела, кем я стала — шлюхой, лгуньей и воровкой. И каждое воскресенье, придя на кладбище и положив руку на покосившийся крест, я клялась маме, что когда-нибудь стану лучше, чем сейчас. Что я не останусь навсегда той Линни Мант, какой меня знают здесь. Что я превзойду даже тех разряженных в меха и перья, жеманных молодых девиц, выходящих из экипажей возле театра. Я стану Линни Гау, и мама, глядя на меня с небес, будет мною гордиться. Я поклялась, что это обязательно случится.


Глава четвертая


Последний раз я вышла на работу в сопровождении Рэма Манта спустя полгода после того, как мне исполнилось тринадцать. Одним холодным дождливым февральским вечером он пришел домой, довольно скалясь и держа под рукой какой-то сверток, запакованный в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой.

— Ну, девочка моя, я нашел тебе по-настоящему высокооплачиваемую работу, — сказал Рэм, бросив сверток на свободный стул, и кивнул на висящий на огне котелок. Я наполнила его миску похлебкой из репы и моркови, которую недавно сварила. Предварительно я добавила туда горсть мышиного помета, собранного за скамейкой. Каждый вечер, съев свою долю, я не отказывала себе в удовольствии добавить Рэму в еду особой приправы. Порой я отливала туда немного из ночного горшка, прежде чем выплеснуть его содержимое в сточную канаву во дворе. Иногда это была щепотка голубиного помета, который я отскребала от нашего слива, или толченые тараканы.

Тем вечером я устала больше, чем обычно. Одной из разносчиц стало дурно, и она потеряла сознание, поэтому мне пришлось целый час бегать вверх-вниз по лестнице с охапками бумаги, выполняя ее работу, пока девочка не пришла в себя. Кроме того, мне еще надо было успеть выполнить до закрытия собственную норму по фальцовке. Я мечтала о том, чтобы лечь на матрас, почитать минут десять и уснуть.

О предстоящей работе мне не хотелось и думать. Но я знала, что бесполезно жаловаться Рэму на усталость. Он никогда не бил меня в лицо — синяк под глазом или распухшая губа могли охладить пыл клиентов. Вместо этого он причинял мне боль другими, более изощренными способами. Он мог вогнать кулак мне в поясницу, оставив огромный синяк, или держал зажженную спичку возле внутренней стороны моего предплечья, пока там не вскакивал волдырь. Это не могло отпугнуть клиента и в то же время причиняло мне достаточно страданий.

— Мы растем в цене, да, растем, — сказал Рэм и схватил руками миску, не обращая внимания на лежавшую на столе рядом с ней ложку. — Сегодня ты получишь за свою работу столько же, сколько получают самые красивые девушки Ливерпуля.

От его влажного пальто, нагревшегося у очага, поднимался пар, распространяя запах мокрой псины.

Я стояла напротив Рэма.

— Девушки? — переспросила я. В моем голосе прозвучало едва заметное презрение.

Рэм с хлюпающим звуком отхлебнул из миски, затем подцепил пальцами плавающий в ней кусочек моркови.

— В честь приезда одного джентльмена устраивают вечеринку. Я был во «Флайхаузе» и слышал, что им нужны лучшие девушки Ливерпуля, не портовые шлюхи и даже не те, которые работают на Парадайз-стрит. «О, — говорю я, — у меня есть именно то, что вам нужно». Говорю: «У меня есть совсем еще девочка, чистая как ягненок, с волосами словно шелк». «У нее должны быть золотистые волосы, — говорит он. — Только светловолосая подойдет для подобной работы». «Ну, светлее волос, чем у моей девочки, вы не найдете, — отвечаю я. — И она сделает все, что вы пожелаете. Она хорошая, послушная девочка, моя Линни». Мы с этим молодым джентльменом договорились о цене. Я сказал ему, Линни, что ты сделаешь для него все, что угодно, так что не огорчай меня. С такими деньгами, которые ты сегодня заработаешь, мы сможем подумать о переезде в квартиру получше.

Рэм обвел взглядом нашу ободранную комнату, а затем погрозил мне морковкой.

— Если ты хорошо выполнишь то, о чем тебя попросят, тебя снова туда пригласят. Для нас с тобой это станет началом новой жизни.

Рэм подмигнул мне и бросил морковку в рот.

— И это только начало, — снова повторил он, пережевывая. Между гнилыми передними зубами у него застрял ярко-оранжевый кусок.

В свертке оказалось платье из зеленого шелка с бежевыми оборками. Оно было ношеное — Рэм купил его на рынке возле Фокс-стрит — и слегка пахло п'отом прежней хозяйки. Перед тем как надеть его, я проверила швы на наличие блох. Такой фасон был в моде в прошлом году. Я не видела, чтобы хоть одна из модниц на Лорд-стрит до сих пор носила нечто подобное. Но платье отлично на мне сидело, а ткань была очень приятной на ощупь. Когда я переоделась и встала перед Рэмом, он одобрительно кивнул. Я никогда раньше не носила платья с низким лифом, и сейчас, посмотрев вниз, увидела, что грудь заметно увеличилась. Мне стоило немалых усилий удержаться и не прикрыть ее руками.

— Расчеши волосы. Сегодня никаких косичек. Ты должна хорошо выглядеть. Этой ночью тебя ждет нечто особенное.

Я сделала все, что он мне велел. Затем, рассматривая себя в зеркальце из маминой шкатулки, я взяла кулон и повесила его на шею. Золото восхитительно сияло, зеленые камушки прекрасно гармонировали с зеленым шелком платья. Но когда я потянулась за шалью и сказала Рэму, что готова, он снова окинул меня взглядом и покачал головой.

— Сними эту дешевую побрякушку, — приказал он. Его глаза быстро перебегали с кулона на мое лицо и обратно. — Она портит весь вид.

Я прикрыла кулон рукой. Он напомнил Рэму о матери. Неужели он мог чувствовать вину за то, чем заставлял меня заниматься? Я положила кулон обратно в шкатулку, неожиданно испытав укол совести за то, что мне пришло в голову его надеть. Какое же неуважение я проявляла к матери, решив надеть ее кулон, прежде чем отправиться к очередному клиенту. «Я буду носить его, только когда смогу собой гордиться», — сказала я себе и с силой захлопнула крышку шкатулки.

Рэм нанял повозку, и мы покатили по улицам. Путаница ливерпульских улочек, переулков, аллей и дворов, начинающаяся сразу у берега реки, осталась далеко внизу. Я случайно увидела шотландскую церковь Святого Андрея и поняла, что мы находимся на Маунт-Плезант. А затем мы вдруг оказались на роскошной улице, где я в свое время провела немало воскресных дней, — на Роудни-стрит. Мы остановились перед одним из ярко освещенных домов эпохи короля Георга. Ворота были такими огромными, что в них, наверное, могла бы въехать и повозка. Рэм провел меня внутрь, держа за руку, — ни дать ни взять гордый отец, сопровождающий дочь на светский раут. Я хорошо знала, как такие дома выглядят снаружи, но даже представить себе не могла, что когда-нибудь переступлю порог одного из них.

Дверь нам открыл дворецкий — мужчина средних лет в атласных бриджах. Его бесстрастное лицо не выражало никакой заинтересованности. Не задавая вопросов, он отступил в сторону, а когда я нерешительно переступила порог, захлопнул дверь прямо у Рэма перед носом. Однако Рэм снова распахнул ее, прежде чем дверь успели закрыть на задвижку.

— Мне должны заплатить, и тогда я уйду, — заявил он. — Мы с вашим господином условились, что мне заплатят, как только я доставлю ее сюда.

Я потупилась и стала разглядывать носки моих коричневых башмаков, грубых и потертых, которые абсолютно не гармонировали с воздушным зеленым платьем. Я бросила взгляд на дворецкого и увидела, что он тоже на них смотрит: истинное положение вещей не укрылось от него за красивым платьем.

— Сию минуту, — ответил он, совсем не заботясь о том, чтобы скрыть неприязнь, хотя на его лице так ничего и не отразилось. Он снова попытался закрыть дверь, но на этот раз Рэм был начеку. Он протиснулся в фойе и стал рядом со мной.

— Я подожду здесь, — сказал он.

Дворецкий развернулся, с неестественно прямой спиной поднялся по лестнице и исчез. Мы молча стояли под люстрой, в которой плясали огоньки по меньшей мере тридцати свечей. Мимо нас прошла горничная, вынося вазу с увядшими цветами — они были с красными высокими стеблями, шипами и остроконечными листьями. Наверное, это была какая-то новомодная экзотика, завезенная из Лондона, — раньше я ничего подобного не видела. Горничная смерила нас взглядом; на ее лице, как и у дворецкого, не было ни интереса, ни любопытства. Откуда-то из глубины дома доносились глухие ритмичные удары.

Через несколько минут снова появился дворецкий и зашагал вниз по лестнице размеренной походкой.

Рэму не терпелось получить деньги. Он подбежал к дворецкому, когда тот как раз добрался до нижней ступеньки. Дворецкий что-то ему дал. Рэм стоял ко мне спиной, и я не смогла разглядеть, что именно. Но как только Рэм взглянул на это, он сразу же поспешил прочь. Его глаза горели, а на губах змеилась довольная улыбка. Он ушел, даже не попрощавшись.

Я повернулась к дворецкому.

Тот смерил меня взглядом — от распущенных волос до ненавистных башмаков, — и, когда он протягивал руку за моей шалью, я заметила, что что-то в нем изменилось, что-то неуловимое. Мне показалось, что выражение его лица стало мягче, и это испугало еще больше, чем его высокомерное поведение. Он брезгливо взял шаль двумя пальцами, словно подозревал, что она кишит вшами. Вновь появившаяся горничная забрала ее, высоко задрав нос, чтобы показать, насколько ее положение выше моего. Дворецкий направился вверх по лестнице, и я последовала за ним. Конечно же, раньше мне не приходилось бывать в таких великолепных домах. Я положила ладонь на полированные перила — к ним приятно было прикасаться. Когда мы достигли верхней площадки, приглушенные ритмичные звуки, которые я услышала в фойе, стали громче и отчетливее. Теперь я различила сопровождающий их звук, похожий на пение. Удары прекратились, кто-то что-то выкрикнул, затем рассмеялся. Смех перерос в истерический хохот. Дворецкий остановился перед двустворчатой дверью, выкрашенной в ярко-красный цвет. На каждой из створок красовалась медная ручка в форме переплетенных между собой змей. Дворецкий постучал в дверь один раз и ушел.

Не зная, чего ожидать, я постучала. Снова постучала. Затем взялась за одну из ручек-змей. Она была теплая на ощупь и, казалось, вибрировала в такт ритмичным ударам внутри комнаты. Но, прежде чем я ее повернула, дверь открыли изнутри. Оттуда на меня хлынул горячий воздух, пропахший благовониями и дымом — темным сладким дымом, — и я отступила назад.

— О, посмотрите только! — воскликнул парень, открывший дверь. — Смотри, Помпи, какая малышка! Думаю, это та самая.

По-моему, он был всего на несколько лет старше меня, хотя я могла и ошибаться.

Губы у него были ярко накрашены, а на щеках алели пятна румян. На голове у паренька красовалась диадема из стеклянных бус, из которой торчало страусиное перо. Одет он был в струящуюся воздушную накидку, расшитую цветами. Юноша взял меня за плечи и втащил в комнату.

— Ты видишь, Помпи?

Газовые светильники на стенах тускло горели, порождая мерцающие тени. Мебель, занимавшая почти все место в комнате, была огромной — комоды и шкафы, диваны и кресла напоминали гигантских хищных животных. Из угла вышел очень крупный мужчина. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я поняла, что у него черная кожа и он одет только в крошечную набедренную повязку и белый тюрбан. Под рукой он держал барабан и бил в него ладонью, извлекая глухие мрачные звуки.

Я посмотрела на юношу.

— Не бойся, крошка, — сказал он. Зрачки у него были расширены. Он махнул рукой черному мужчине, и тот немедленно опустил барабан, прикрывшись им поверх повязки.

Юноша рассмеялся, и я поняла, что уже слышала этот истерический хохот несколько минут назад. Тогда я приняла его за женский.

Здесь стоял незнакомый пряный запах, такой сильный, что от него и от качающихся теней у меня вдруг все поплыло перед глазами. Тут было что-то не так, и эта неизвестность меня пугала.

— Меня зовут Кленси, — произнес юноша. — Теперь пойдем со мной, тебя уже ждут.

Он взял меня за руку.

— Я не думаю… — Я попыталась вырваться, но у Кленси, на первый взгляд довольно хилого и хрупкого, оказалась железная хватка. Он сжал мои пальцы так, что мне стало больно.

— Ну конечно, ты не должна думать. Думать — это так скучно, — заметил он. — Ты должна только чувствовать.

Он сильно рванул меня за руку и потащил за собой. Я заметила, что под накидкой у него больше ничего не было. Он вел меня через комнату, пробираясь между диванчиками и низкими столиками, а я размышляла о том, как отсюда можно сбежать. Можно было развернуться и броситься к выходу, если бы не железная хватка Кленси. И если бы не мысль о том, что чернокожий — которого, кажется, звали Помпи — теперь шел за нами по пятам и снова зловеще бил в барабан.

— Ну вот, — сказал Кленси, — мы пришли.

Он отдернул в сторону тяжелую парчовую штору. За ней оказалась еще одна дверь, обычная деревянная дверь, она совсем не вязалась с остальной напыщенной обстановкой. Из замка торчал медный ключ.

— Давай, иди. Здесь не заперто. Он ждет тебя.

— Кто это «он»? — спросила я, снова отпрянув назад от страха.

Кленси вдруг осмысленно на меня посмотрел, а глупая улыбка, которая не сходила с его лица с того момента, как я впервые его увидела, вдруг стала какой-то непонятной. Несколько минут назад на меня с точно таким же выражением смотрел дворецкий.

Еще я поняла, что Кленси на самом деле значительно моложе, чем мне показалось сначала. Возможно, мы с ним даже были ровесниками.

Он повернул ручку и втолкнул меня в дверь.

Здесь своеобразный запах дыма был еще сильнее, и под его сладостью угадывался еще какой-то запах. Словно что-то очень медленно, с наслаждением разлагалось. Когда дверь за мной закрылась, комната погрузилась в абсолютную темноту.

— Здравствуйте! — позвала я.

Что-то здесь было не так, совсем не так. Больше всего в тот момент мне хотелось убежать без оглядки.

— Входи, входи, — ответил чей-то голос. Он был слабый и дрожал, словно говорящий страдал каким-то недугом.

— Здесь нет света, сэр? — спросила я, испугавшись еще сильнее. Голос нисколько меня не успокоил. — Я ничего не вижу.

Мне пришлось побывать во множестве комнат и услышать немало мужских голосов. Но, по крайней мере, я всегда видела, кто передо мной находится. И хотя неприятных сюрпризов хватало с головой, мне никогда не приходилось стоять вот так в полной темноте и в страхе ждать, кто или что из нее появится.

Раздался долгий протяжный звук — кто-то втягивал воздух, и я увидела крошечный красный огонек на конце трубки. Затем послышался выдох и какой-то шорох, словно незнакомец пошевелился. Быстро чиркнул кремень, затем последовала вспышка света, и я увидела какую-то фигуру, скорчившуюся возле мраморного камина. Когда трут занялся и огонь стал сильнее, фигура, шатаясь, отошла от камина и со вздохом опустилась в кресло с подлокотниками, но мне по-прежнему не удавалось рассмотреть лицо.

— Теперь ты должна выйти на свет, — сказал мужчина. — И я увижу, оправдались ли мои надежды. В наши дни так трудно достать то, что тебе нужно. Здесь, в Ливерпуле, я был крайне разочарован предложенным выбором. Крайне разочарован, — повторил он.

Я подошла к камину и остановилась перед ним.

— Поверни голову. Я хочу увидеть твои волосы.

Я посмотрела налево, затем направо, чувствуя за спиной жар камина.

— Хорошо, хорошо. — Мужчина немного повысил голос, словно заволновался.

Интересно, почему он так странно разговаривает?

— Теперь подойди сюда. Мы выпьем с тобой прекрасного вина.

Я подошла к креслу.

— Я лучше не буду пить, сэр. Что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила я, морщась от кислого запаха, который становился все сильнее, по мере того как я подходила ближе. Мне доводилось слышать всевозможные пожелания, ни одно из них меня бы теперь не удивило. Но так страшно мне еще никогда не было, разве только с тем клиентом в плаще с капюшоном.

— Как тебя зовут, дорогая?

— Линни.

— Ты знаешь, как пишется твое имя?

— Так же, как и звучит, сэр: Л-и-н-н-и.

— Это твое настоящее христианское имя?

— Нет, на самом деле меня зовут Линнет, словно птицу коноплянку.

— Ага. Маленькая птичка коноплянка. Ты поешь так же сладко, дитя? — Он не стал дожидаться ответа. — И все-таки я думаю, что я бы предпочел имя Линни. Линни из Ливерпуля. Я это запомню. А теперь я хочу к ним прикоснуться. К твоим волосам.

Я встала перед ним на колени. Отсюда мне наконец удалось разглядеть его лицо в пляшущем свете камина. Было трудно определить его возраст, так как лицо мужчины носило печать распутной жизни, веки были тяжелыми и прикрывали выпученные, заплывшие гноем глаза. Взгляд был рассеянный, как у человека, который только что проснулся. Нос покрывала сетка сосудов, а губы казались какими-то мокрыми и слишком красными. Неожиданно розовый язык неприятно трепетал, то показываясь изо рта, то снова прячась.

— Я налью тебе выпить. — Его пальцы потянулись к большой коричневой бутыли, стоявшей на столике возле его кресла. — Тебе случалось бывать во Франции, милая?

Я покачала головой, стараясь не смотреть на его язык. В его бешеном танце, сопровождающем каждое слово, было что-то непристойное.

Взяв свои волосы в руку, я протянула их незнакомцу.

— Как видите, у меня нет вшей, сэр, я…

Ноги мужчины в синих домашних тапочках без предупреждения взлетели в воздух, яростно брыкаясь. Я получила в лицо пяткой и отлетела в сторону. Держась рукой за щеку, я села и изумленно посмотрела на него. Мужчина сползал по креслу вниз и стонал. Его ноги мелькали так же быстро, как у точильщика ножей на Сил-стрит, который вертел точильный круг педалями. Руками мужчина уцепился за подлокотники и страшно и коротко вскрикивал.

Открылась дверь, и в комнату, наклонившись, чтобы не задеть тюрбаном за притолоку, вошел чернокожий мужчина. Он взглянул на меня, затем подошел к креслу. Когда он проходил мимо, мне показалось, что ступни у него более чем в три раза длиннее моей ладони.

— Это… Он… Я не знаю, что с ним, — сказала я. — Я еще ничего не делала.

Помпи подошел к мужчине, который уже не сучил ногами, и легко, словно ребенка, взял его на руки.

— Помпи! Помпи! — закричал тот. — Прогони ее! Прогони от меня эту боль! Дай мне хлорал. Поторопись. Она ломает мне ребра!

Помпи усадил его обратно в кресло, затем взял коричневую бутыль. Он отлил из нее немного в небольшой бокал, затем приоткрыл рот мужчины, придерживая его язык указательным пальцем, и вылил содержимое бокала ему в глотку.

— Скоро, скоро, хозяин. Скоро все пройдет, — тихо повторял он.

Чернокожий говорил с сильным незнакомым акцентом.

Рот старика открывался и закрывался, словно клюв у птенца.

Я наблюдала за странной сценой, чувствуя, как под моей ладонью вздувается щека. Мысль о предстоящей близости с этим ужасным человеком вызывала у меня тошноту.

Мужчина перестал дергаться. Его спина расслабилась, а ноги только слегка подрагивали.

Когда я встала с колен, Помпи наполовину наполнил бокал жидкостью из коричневой бутыли и направился ко мне.

— Я вижу, вы еще не выпили, маленькая мисс. Возьмите. Сейчас самое время. — Теперь он говорил еще тише, почти шептал.

Я покачала головой, глядя ему в лицо. На щеках Помпи я увидела шрамы, широкие вздувшиеся шрамы, которые были еще темнее, чем остальная кожа. И еще я заметила, что у него не было ресниц.

— Этой ночью приступ больше не повторится, — сказал Помпи. — К нему не вернется боль, так что вам нечего бояться.

Я очень хотела ему верить, но не могла.

Я обернулась и посмотрела на мужчину, который все так же сидел в кресле, теперь неподвижно.

— Что я должна делать? Чего он хочет? — прошептала я, задирая голову, чтобы взглянуть Помпи в лицо.

Протягивая бокал, он посмотрел на мою распухшую щеку.

— Просто сидите тихо. Не расстраивайте его. А теперь выпейте это, пожалуйста.

— Что это? — спросила я, разглядывая бесцветную жидкость. — Я не пью спиртного.

— Для вас так будет лучше. Пейте, маленькая мисс, — произнес Помпи.

Я отстранила бокал рукой.

— Нет, я же сказала, что…

Но Помпи одним ловким движением схватил меня за подбородок и заставил открыть рот, точно так же, как проделал это со стариком. В горло мне полилась обжигающая жидкость, я поперхнулась и закашлялась. Проглотив ее, я облизнула губы. Напиток оказался почти не сладким.

— Так будет лучше, — повторил Помпи, ставя бокал обратно на столик и направляясь к двери.

— Но что с ним такое?

Помпи открыл дверь.

— Здесь эту болезнь называют «привет из Франции», — сказал он и умолк. Я наклонилась вперед, чтобы не пропустить ни слова из того, что он скажет дальше. — Хотя она более известна как сифилис.

Помпи захлопнул дверь, и я услышала звук поворачиваемого ключа.


Глава пятая


Я опустилась на играющий сочными красками ковер перед камином. Я знала, что моряки часто привозят с собой болезни, и попыталась вспомнить, доводилось ли мне раньше слышать название «привет из Франции» или то, другое слово, больше похожее на шипение рассерженной змеи. Неожиданно мне захотелось спать, веки отяжелели так, что я с большим трудом держала глаза открытыми. Под конец я сползла на пол и легла на бок, спиной к огню, подложив руку под голову. Пульсирующая боль в щеке прошла. Я больше ничего не чувствовала, меня словно укачивали приятные волны. Мужчина, кажется, спал, тяжело и шумно дыша. Его язык не шевелился. На нижней губе подсыхала корочка слюны.

В соседней комнате Кленси снова начал петь под аккомпанемент барабана Помпи, звуки сливались в неразборчивое, но приятное бормотание.

Я позволила глазам закрыться; пение, ритмичное дыхание старика и уютное тепло камина убаюкивали меня. Затем нахлынули сны — странные, темные, тяжелые сны. Скоро тьма рассеялась, и поднялось необычно яркое солнце, лучи которого причиняли боль моим закрытым глазам. Во сне глаза оставались закрытыми, но я все прекрасно видела. Я находилась возле доков и шла к воде. Над головой, хлопая крыльями, с протяжными криками летали чайки. Они ныряли в воздухе, пролетая так близко, что я ощущала трепет их крыльев на щеках и веках. Одна подлетела к моему лицу, щелкая заостренным клювом прямо мне в ухо. Мне было страшно; я хотела уйти подальше, чтобы не слышать механического щелканья. Я побежала, но чайка следовала за мной до конца пирса: теперь она кричала еще громче и пыталась ударить меня своим ужасным клювом. Мне больше некуда было бежать, и я посмотрела на темную, грязную воду. Клюв был совсем близко. Я прыгнула и, падая вниз, увидела под водой неподвижное лицо моей матери, белое и безглазое. Волны качали ее волосы вокруг головы, словно водоросли.

Я задохнулась от ужаса и открыла глаза.

Возле меня на коленях стоял мужчина с большими ножницами в руках. Ручки у них были позолоченными, а сами ножницы блестели, словно серебро. Лезвия сомкнулись на прядях моих волос. Глаза старика горели, он учащенно дышал. Из горла вырывались взволнованные прерывистые звуки, а язык лихорадочно облизывал губы.

— Ах! — довольно воскликнул он, изучая мое лицо, пока я изумленно моргала, пытаясь окончательно проснуться и понять, что же здесь происходит.

Я попробовала подняться, но старик уложил меня обратно.

— Не шевелись, моя девочка, не шевелись. Я еще не закончил, — сказал он, облизываясь. — Я думал, ты умерла, но так еще приятнее, ведь ты такая теплая и мягкая. — Он радостно засмеялся, словно удивившись тому, что я жива.

Оттолкнув его рукой (старик был не тяжелее тени), я встала на ноги. Теперь комнату ярко освещали газовые светильники и лампы на столах. Я потянулась к голове, рассеянно ощупывая короткие мягкие пряди — все, что осталось от моих роскошных волос.

— Что вы наделали?! — воскликнула я. Мой голос звучал глухо, словно через подушку. — Зачем вы остригли мои волосы?

Мне понадобилось немало времени, чтобы выговорить эти два предложения.

Я смотрела на длинные пряди, блестевшие золотом на ярком ковре. Все еще стоя на коленях, мужчина подобрал одну из них и провел ею по своему лицу и высунутому языку.

Он снова засмеялся, указывая на что-то у меня за спиной, и я узнала хриплые крики чайки.

Я медленно повернулась в указанном направлении, не в силах быстро двигаться, хотя мой инстинкт самосохранения снова кричал, чтобы я бежала со всех ног. Я увидела огромный, открывающийся сбоку сундук. Он был распахнут, и я смогла рассмотреть, что одна половина его оснащена полками, на которых стоят большие стеклянные банки.

— Подойди поближе и посмотри, моя дорогая. Посмотри, — сказал старик.

Словно марионетка, которую тянут за невидимые ниточки, я подошла к банкам, не понимая, почему я должна исполнять приказы этого старого безумца. Сон, в котором я видела лицо матери, казался мне более реальным, чем происходящее в этой комнате.

Я смотрела на банки, но не могла понять, что в них. Там плавали какие-то струящиеся тени. На каждой банке имелся ярлык, подписанный извилистым неразборчивым почерком. «Эмма, Ньюкасл» — было на одном. «Лулу, Кале». «Молли, Манчестер». Я продолжала читать надписи. «Иветта, Тулуза». «Бетти, Глазго».

— Ты когда-нибудь была во Франции, моя малышка Линни? — второй раз за этот вечер спросил мужчина.

Я повернулась к нему, наблюдая за тем, как он с трудом встает на ноги. Он подошел ближе, сильно хромая, одно его плечо было неестественно вывернуто вперед. Я медленно сфокусировала на нем взгляд — старик прятал руки за спиной.

— Франция — это прекрасное и ужасное место. Я слишком много времени провел там. Слишком много времени, со всеми этими прелестными девушками. Со шлюхами, моя дорогая. Все они были шлюхами со спелыми прелестями, как и ты, — сказал он. — Нельзя позволять вам и дальше распространять ваши грязные болезни. Ты, конечно, слышала cтихи Фракасторо[2] о знаменитом свинопасе. Ты знаешь слова «Syphilis sive morbus Gallicus»?

Теперь старик был от меня на расстоянии вытянутой руки.

— «Раз свинопас — молва не приукрасит ничего, — процитировал он. — Недугом был сражен, и звали Сифилус его».

Его глаза гипнотизировали. В них совсем не было видно радужной оболочки, только круглые огромные зрачки, черные как уголь.

— И поэтому тебя, конечно, нужно остановить. Тебя и тебе подобных, потому что эту агонию, которой вы меня одарили, нельзя унять ничем. Соли ртути, бромид или хлорал — все это приносит только временное облегчение. Только временное. Поэтому я собираю коллекцию из тех, кому помешал дальше распространять заразу. Столько разных красок! И я так долго искал пополнение моей коллекции. Они должны были быть совершенного цвета, — услышала я. — И теперь я их нашел. Линни из Ливерпуля.

Я снова взглянула на банки, всматриваясь в одну из них — в ту, что стояла ближе всего к моему лицу. Затем я судорожно всхлипнула и отпрянула назад, потому что вдруг поняла, на что я смотрю. Мне показалось, будто я присоединилась к маме, которую я увидела во сне, с той лишь разницей, что мои волосы не струились в воде. Больше не струились. Я гребла руками, пытаясь выбраться из этого плотного воздуха, уплыть подальше от банок с их ужасным содержимым — отделенными от голов волосами.

Все они струились: блестящие черные пряди, сочно-каштановые, темно-рыжие, ярко-апельсиновые, русые.

Мужчина положил руку мне на плечо, и я обернулась. Затем что-то блеснуло надо мной. Я подумала о чайке и увидела занесенные над моей головой ножницы — золото с серебром, — летящие мне навстречу. Я инстинктивно подняла руку, недостаточно быстро, чтобы их остановить. Я смогла только отклонить их. Вместо того чтобы вонзиться в намеченную цель — в мою шею, ножницы прошли мимо и, распоров зеленое платье, разрезали мою левую грудь, словно масло. Я увидела, как из раны льется кровь, но не испытала ни боли, ни шока.

Теперь я погрузилась в воду еще глубже. Здесь не было звуков, только глухой стук крови у меня в ушах. Когда старик снова занес свое орудие, я неуклюже его ударила, и ножницы выпали у него из руки.

Я нагнулась и подобрала их. Затем посмотрела в безумные глаза старика. Моя рука поднялась и опустилась. Движение показалось мне медленным и невероятно красивым, словно я танцевала. Старик упал, широко открыв мокрый дрожащий рот. В одном из его ужасных глаз торчали ножницы.

Я посмотрела на человека, лежавшего у моих ног, и мои колени подогнулись. Я падала, падала в воды Мерси, где меня ждала моя мама.

Голоса стали громче. Я узнала истерические нотки юноши в цветастом платье, которого звали Кленси.

— Я не знаю. Разве мы могли догадаться, что он не убьет ее сразу же, как обычно это делал? Ох, Помпи, у меня ужасно кружится голова! Пожалуйста, позволь мне на тебя опереться.

— Господи! Какой ужас! Какого черта он не усыпил ее хлороформом, прежде чем приступить к делу? Но теперь она, кажется, умерла? — спросил другой голос.

Этот уверенный в себе голос явно принадлежал человеку постарше.

— Думаю, да, молодой хозяин. — Это был голос Помпи.

Я вспомнила о напитке, которым он меня напоил. Он, а не старик.

— Ну, мы, наверное, никогда не узнаем, что же тут произошло, — произнес голос молодого хозяина с плохо скрываемым раздражением. — Я же говорил, что не следует потакать его грязным прихотям. Я знал, что не стоит приводить ему еще одну девушку. Теперь посмотрите на это. Нужно было прислушаться к своему внутреннему голосу!

Я все еще ничего не чувствовала, хотя в верхней половине моего тела начинала набухать едва заметная тупая, пульсирующая боль. Сильно пахло кровью. Я почувствовала, как мою голову передвинули, затем меня куда-то потащили, держа за запястья. Рукава платья сползли вниз, и мне стало холодно.

— Посмотрите на эту отметину! — взвизгнул Кленси. — Словно рыба.

Меня уронили, и я снова мешком свалилась на пол.

— Кто ее привел? Сутенер? Ее сегодня будут искать?

Это был все тот же голос с нотками превосходства. Голос, с которым мало кто осмелился бы спорить. Как странно, подумалось мне, что я могу слышать и все понимаю, но у меня нет сил даже на то, чтобы открыть глаза.

— Полагаю, ее привели на всю ночь, молодой хозяин. Никто не будет искать ее до утра, — ответил Помпи.

— Но что мы теперь будем делать? — спросил Кленси. — Что нам делать со всем этим? Кровь! Здесь столько крови! — Он разрыдался.

— Заткнись, Кленси. Помпи, ты выбросишь ее в Мерси, — распорядился молодой мужчина. — Сейчас же.

— А что делать с вашим отцом, молодой хозяин?

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая приглушенными всхлипываниями Кленси.

— Приведите его в порядок, насколько это возможно, — приказал властный голос. — Нам необходимо отправиться в Лондон еще до рассвета. Если кто-то завтра придет за девочкой, ни ее, ни нас здесь уже не будет. В любом случае судьба этой шлюхи заинтересует разве что ее взбешенного сутенера.

— Когда мы приедем в Лондон, скажем, что он умер, возвращаясь из Ливерпуля, и похороним его с почестями. Никто не должен знать о случившемся здесь. И мы все будем молчать. Как ты думаешь, Кленси, это хороший план?

— Ох, Господи, конечно же нет! Меня будет преследовать, постоянно преследовать все, что я видел сегодня! — Голос Кленси превратился в задушенный писк. — Я не могу смотреть. Я не могу на это больше смотреть!

— Возьми себя в руки, Кленси, — в голосе молодого хозяина послышалось раздражение.

— Но эти ужасные ножницы… его лицо… о Боже, я… меня сейчас стошнит!

Я услышала хлопок двери и быстро удаляющиеся шаги. На этот раз все молчали куда дольше.

Затем уверенный голос снова заговорил.

— Я поручаю тебе сделать все необходимое, Помпи, — спокойно произнес он. — Я не хочу, чтобы здесь хоть что-нибудь осталось, особенно эти чертовы волосы или этот проклятый сундук. Или любой, кто может проболтаться о сегодняшней ночи. Любой. Ты все понял, Помпи?

— Да, молодой хозяин.

Голоса умолкли, но затем пол снова задрожал от тяжелых шагов, и я услышала мягкий щелчок двери.

Я пошевелила левой рукой. Движение неожиданно отозвалось невыносимой болью, словно ножницы только сейчас вспарывали мою кожу, сухожилия и мышцы. «Помогите мне, кто-нибудь, пожалуйста», — попыталась прошептать я. Но губы меня не слушались, а кроме того, некому было мне помочь. Моя мама умерла, а человека по имени Рэм интересовали только монеты, которые он за меня получал. Вдруг в комнате завоняло палеными волосами.

— Помпи? — прошептала я, наконец вновь обретя дар речи, но никто не ответил, а затем на меня нахлынули темные воды Мерси, и я позволила себе в них утонуть.


* * *

— Что это было?

Что-то привело меня в сознание. Был ли это крик, приглушенный расстоянием или каким-то предметом? Или просто неожиданный резкий звук?

Я ничего не видела, но не могла определить, открыты или закрыты сейчас мои глаза. Я все еще была не в силах пошевелиться и чувствовала, как меня мягко покачивает, словно в колыбели.

Голос раздался снова, на этот раз он был ближе.

— Гиб, ты это слышал? Гиб!

Ответом было недовольное ворчание, словно кого-то только что разбудили. Затем раздался стон.

— Я ничего не слышал. Угости меня выпивкой, Вилли.

Я замерзла. Промокла. Я знала, что лежу на боку. Приближался какой-то очень знакомый звук. Я попыталась опознать его. Весла, шлепки весел о воду.

— Мы всю ночь здесь просидели? Уже утро, Вилли?

— Нет, колокола только что пробили три часа ночи.

Голоса приближались, звук весел становился все громче. Я почувствовала, что промокла до нитки. В ухо начала литься вода.

— Я видел, как подъехал экипаж. А затем что-то упало в воду вон там. Что-то тяжелое.

Вместо ответа послышалась отрыжка.

— Моя жена с меня шкуру спустит, я ее знаю. Отвези меня на берег, Вилли. Лучше я пойду домой. Если мне удастся пробраться в дом, не разбудив ее, возможно, она не…

Я почувствовала глухой удар рядом с макушкой.

— Клянусь Господом, ты был прав, старый мошенник! Что это? Что это такое, Вилли?

Вода залила мне лицо. Я ощущала, как она змеей просачивается в рот между губами. Вода была грязная и холодная. Я попыталась выплюнуть ее или проглотить, но не смогла. Ни язык, ни гортань не слушались меня.

— Эта штука тонет, Гиб. Ну же, помоги мне ее вытащить! Это какой-то ящик. Помоги мне его подцепить. Хватай его за ручку.

— Он слишком тяжелый. Вот, продень сквозь ручку эту веревку. Мы дотащим его до берега.

Вода моментально залила мое лицо, и я почувствовала, что всплываю. Во рту было полно воды. В следующий момент я почувствовала на спине какую-то тяжесть: что-то давило на меня сверху.

Я находилась в ящике. В гробу? Я что, умерла? Я испугалась, что захлебнусь, а затем почти обрадовалась, так как это означало, что я еще жива. Но где я и почему я плыву по реке в ящике с чем-то тяжелым, толкающим меня в спину? Я услышала, как дно лодки заскребло по камням у берега. Затем ящик потащили вверх. Я чувствовала, как он покачивается, но все еще не могла пошевелиться. Мой язык по-прежнему меня не слушался.

— Это сундук. Большой, вроде тех, что берут в дорогу. Давай откроем его, Вилли. Там внутри может оказаться что-то ценное.

— Я стараюсь.

— Он закрыт на замок?

— Нет. Но защелки слишком тугие. Это хороший знак. Возможно, внутрь попало немного воды. Вот, я открыл последнюю и… Господи Иисусе!

Меня обдало холодным воздухом. Голоса замолчали. Теперь я знала, что глаза у меня закрыты, — я все еще ничего не видела.

— Здесь две девочки, — сказал более приятный голос, обладателя которого звали Вилли.

— Я вижу. Глянь только, как они лежат. Как ложки в коробке. И что это за банки? Они пустые. Здесь даже крышек нет.

— Откуда я знаю? Господи, Гиб. Что нам с ними делать?

— Они наверняка мертвы, правда, Вилли?

— Наверное. Они совсем не двигаются.

Я услышала шорох одежды, и Вилли сказал мне чуть ли не в лицо:

— Они умерли не оттого, что захлебнулись в воде. Она еще не успела покрыть их головы.

От него несло перегаром.

— Ты прав. Та, что лежит впереди, такого же возраста, как твоя младшенькая, Вилли.

Меня толкнули в плечо.

— Ее закололи. Прямо в сердце, насколько я могу судить.

— Другую тоже?

Снова шорох, движение, и тяжесть позади меня сдвинулась.

— Не-а. У этой перерезано горло. Может, на них есть что-то ценное?

— Не похоже. Вряд ли кто-то стал бы убивать их и выбрасывать в реку, не сняв прежде все драгоценности.

— Эй, Вилли, может, нам удастся продать их этим трупорезам из больницы?

Второй мужчина повысил голос:

— Я не собираюсь ввязываться в дела с похищением трупов!

— Тише, Вилли. Мы же не украли их с кладбища. Они сами к нам приплыли. Все честно.

— Нет, я на это не пойду. Я не собираюсь продавать девушек этим живодерам, чтобы они занимались своим грязным делом. Это никуда не годится — резать мертвых, чтобы на них учиться. Кроме того, у нас нет ничего, во что можно было бы завернуть девушек, и не на чем их туда доставить. Нет, я не пойду на это, Гиб, — повторил Вилли.

Я услышала тихий звук, словно кто-то скреб рукой по небритому лицу.

— Должно быть, ты прав. Если бы нас застали с двумя мертвыми девушками…

Послышался вздох, а затем раздался скрежет вытаскиваемой на берег лодки.

— Но за их платья наверняка можно кое-что выручить, Вилли, — не терял надежды Гиб.

— Они все в крови. А зеленое спереди, кажется, разрезано.

— Но кровь совсем свежая. Она легко отстирается. А моя супруга ловко управляется с ниткой и иголкой. Мы могли бы продать их на рынке. Это, с цветами, кажись, недешевое. За него можно выручить пару шиллингов. И сундук — уверен, он тоже немало стоит. Давай, Вилли, займись этой в зеленом. А я управлюсь с другой. И давай выбросим эти банки.

Я почувствовала за спиной резкие рывки и услышала звон бьющегося стекла.

— Гиб, я христианин и, кроме того, отец. Мне не по душе идея раздеть этих девушек догола и бросить их обратно в реку. Совсем не по душе.

— Забудь сейчас о своих дочерях, Вилли. Держу пари, что только за одно это платье… — Гиб присвистнул. — Да это никакая и не девушка. Глянь сюда.

Стало тихо.

— Клянусь Христом, ты прав! Какого черта он делал в таком расфуфыренном виде?

Меня снова подняли.

— Кто знает? И кого это волнует? Но эта, спереди, точно девушка, это видно даже несмотря на остриженные волосы.

— Она такая маленькая.

— Не думай об этом, Вилли. Мертвым не нужна одежда, будь они девушками или парнями, молодыми или старыми. А платье — это всегда платье.

Я не умерла! Разве вы не видите? Я жива!

Движения позади меня продолжались.

— Ну что ты уставился, словно привидение увидел? — сказал более грубый голос.

Тело позади меня убрали. Теперь я знала, что это Кленси.

— Ты только глянь на его горло. От уха до уха. Словно широченная алая улыбка.

Раздался легкий всплеск, и тело Кленси выбросили из сундука.

— Вот. Вытряхни его хорошенько, а затем пойди к воде и смой кровь.

Меня схватили за руку, и две банки, которые, должно быть, запутались в складках платья, звякнули друг о друга.

— Чего ты там столбом стоишь, Вилли? Делай, что я сказал. Если у тебя кишка тонка, я сам обо всем позабочусь. Но тогда оба платья — мои.

Меня приподняли, но тотчас уронили.

— Она не такая, как этот парень, — сказал Гиб. — Не такая холодная. Вилли, я не уверен, что она мертвая!

Меня пнули сапогом в живот. От резкого движения я выдохнула, и изо рта полилась вонючая вода Мерси.

— Проклятье, она действительно жива! — воскликнул Гиб. — Но, судя по виду, долго не протянет. И платье ей больше не понадобится.

Он начал меня раздевать.

— Гиб, прекрати, — потребовал Вилли.

— Чего?

— Ты слышал, Гиб. Оставь ее в покое.

— О чем ты говоришь, Вилли?

Я почувствовала, как меня под руки вытаскивают из сундука. Банки, которые все еще были в моем платье, выпали и разбились о скользкие камни. К груди прижалось что-то теплое и мягкое.

— Похоже, холодная вода приостановила кровотечение, — сказал Вилли. — Надо же! Вода, которая должна была ее убить, вместо этого спасла ей жизнь. Интересно, чьих рук это дело?

Я неожиданно закашлялась и выплюнула еще одну порцию воды. Она словно прочистила мне горло.

— Помпи, — прошептала я. Это, должно быть, сделал Помпи, исполняя приказ выбросить меня в Мерси. И он был уверен, что я уже мертва, поэтому не стал резать мне горло, как Кленси.

— Зовет своего отца, — сказал Вилли. — Надеется, что папа ей поможет.

Затем меня грубо поволокли по камням. Я снова почувствовала боль в груди, но вскоре меня накрыла благословенная тьма.


Глава шестая


Меня грубо трясли.

— Проснись, девочка! Тебе уже пора вставать. Давай, поднимайся.

Мое тело пронзила такая острая боль, что я вскрикнула, открыла глаза и увидела перед собой расплывчатое лицо пожилой женщины.

Болело все. Я не могла пошевелиться, прикованная к кровати стуком крови в висках и ужасной болью в груди.

— А теперь вставай. Ты пролежала здесь уже целые сутки.

— Пожалуйста, — прошептала я, пытаясь облизнуть губы. — Пить. Дайте мне воды, пожалуйста.

Женщина, кажется, меня не слышала. На ней был серый халат, из-за чего она вся казалась серой — волосы, кожа и одежда тоже были серыми.

— Приходил хирург и зашил тебя. — Ей приходилось повышать голос, чтобы перекричать вопли, проклятия и молитвы, раздававшиеся повсюду. — Одевайся. Другим тоже нужна кровать. Выйдешь через эту дверь, — сказала женщина, указывая пальцем в другой конец длинной комнаты.

Она бросила на пол мои башмаки, затем швырнула на край кровати зеленое платье, заскорузлое от крови и воняющее болотом. Моя грудь была замотана коричневым, изъеденным молью шарфом.

— У тебя больше ничего с собой не было. Впрочем, на тех, кто сюда попадает, обычно нет даже обуви. Теперь поторопись.

— Хирург? — прошептала я. — Где я?

— Что? — спросила женщина, наклоняясь поближе.

— Что это за место? — снова спросила я, цепенея от ужаса.

— Это больница при работном доме на Браунлоу-хилл.

Я подняла голову, несмотря на то что это движение вызвало новый приступ боли.

— Никто не выходит из больницы живым. Теперь я умру?

Женщина покачала головой.

— Идиоты! Единственная причина, по которой такие, как ты, думают, что все, кто попадал в больницу, умрут, это то, что к нам обращаются только те, кто уже стоит одной ногой в могиле. Не наша вина, что им уже нельзя помочь. Тебе повезло. Какая-то добрая душа принесла тебя под нашу дверь и перевязала рану этим шарфом. Иначе бы ты истекла кровью. Поторопись, девочка. Если тебе некуда идти, отправляйся в работный дом. Когда выздоровеешь, тебе назначат работу.

Женщина развернулась и ушла.

Ужас происшедшего вдруг вернулся ко мне.

— Нет! — воскликнула я, снова закрывая глаза. — Нет.

Я вспомнила, как лежала на ковре в доме на Роудни-стрит, вспомнила запах паленых волос. Волосы и ножницы. И тот мужчина… старик, которого я убила. Я его убила. Что, если меня найдут, посадят в тюрьму, повесят, а затем мое тело бросят в яму с негашеной известью, как обычно поступают с убийцами?

Что случилось потом? Еще одно воспоминание. Было темно и мокро. Был ли это только сон, еще один сон о моей матери, плывущей под водой Мерси? Но мне было холодно, я так замерзла. Теперь я вспомнила, как подумала: «Мама? Это ты, мама?» Я чувствовала, как сзади меня что-то толкает. Нет, это была не мама. Это был Кленси. И голоса мужчин, называвших друг друга Гиб и Вилли. Это Вилли спас мне жизнь, принеся сюда.

Застонав, я села на матрас, темно-коричневый от крови, рвоты, мочи и испражнений. Глубоко дыша, я попыталась сдержать вызванную болью тошноту. Я неуклюже сняла с себя шарф, сжимая зубы от усилий и не обращая внимания на следившую за мной мутным взглядом старуху на соседней кровати, которая стояла совсем рядом с моей. Под шарфом была толстая, пропитанная кровью фланелевая повязка, обмотанная вокруг моей груди. Влезть в платье казалось непосильной задачей, но помочь мне было некому. Я догадалась, что женщина, которая со мной разговаривала, сама была из работного дома, на ее лице я не заметила ни капли сострадания.

Наконец мне удалось одеться. Старуха вдруг потянулась ко мне и толстым пожелтевшим ногтем погладила зеленый шелк платья, беззубо улыбаясь и что-то неразборчиво лопоча. Я бросила коричневый шарф ей на кровать. Она схватила его, обнюхала и стала гладить, словно котенка или щенка. Сунув ноги в раскисшие башмаки и не зашнуровав их, я поплелась через длинную комнату, полную стонущих, умоляющих о помощи мужчин и женщин. Это было похоже на еще один кошмар. Я прошла через несколько отделений больницы, машинально читая надписи на палатах: «Сумасшедшие», сквозь измочаленные, закрытые на висячий замок двери которой доносились отчаянные вопли и сдавленные голоса; «Чесотка и короста», откуда слышались тихие стоны и приглушенный плач. В палате с надписью «Оспа» царила мертвая тишина, и, наконец, ужаснее всего оказалась какофония многоголосого страдальческого плача из-за дверей палаты с лаконичной надписью «Дети».

Ступив в туманную сырость утра, я обошла работный дом, расположенный слева от больницы, и зашагала по тропе, ведущей к главной дороге. Я шла не останавливаясь, потому что знала: если я сейчас упаду, меня снова принесут в работный дом. Тем временем туман рассеялся, и на смену ему пришли бледные лучи зимнего солнца. Уже приближаясь к Воксхолл-роуд и к шлюзам канала Лидс-Ливерпуль, я заметила толпу зевак на Локс-Филдс. Они стояли, глядя на двух молодых людей, которые собирались подраться из-за чего-то, о чем, наверное, спорили всю ночь в одной из многочисленных в этом районе таверн.

Я прошла мимо них в тяжелых башмаках и испорченном платье, время от времени сгибаясь пополам от боли. Люди расступались передо мной. Я чувствовала себя такой же дряхлой и беспомощной, как та старуха, которая дожидалась смерти на больничной кровати, та, которой понравилось мое платье.

Когда я открыла дверь и рухнула на пороге, у Рэма чуть челюсть не отвисла.

— Что… — начал он.

Но я снова поднялась на ноги, прошла через комнату и опустилась на свой тюфяк. Из-за невыносимой боли я могла лежать только на спине. Я нащупала одеяло, но не смогла натянуть его на себя. Я лежала с открытыми глазами, когда Рэм подошел, чтобы взглянуть на меня.

— Что с тобой случилось? — спросил он, рассматривая порванное платье, обмотанную вокруг моего тела грязную фланель и мои остриженные волосы.

Я увидела, как он стиснул зубы от гнева.

— Я думал, ты от меня сбежала, когда пришел туда вчера, но никто не ответил на стук. Только посмотри на себя! Ты что, не исполнила приказа того джентльмена? Ему пришлось тебя наказать?

Я закрыла глаза.

— Мне тоже следовало бы тебя проучить. Это платье стоило много денег, — продолжал Рэм. — Тебе придется зашить его и отстирать от крови.

Он повысил голос, но в нем слышалась растерянность, которая была не свойственна Рэму. Мне показалось, что он заставлял себя говорить сердито.

— Если ты еще несколько дней не появишься в переплетной мастерской, они никогда больше не примут тебя обратно на работу. И некоторое время я не получу от тебя ни гроша, поскольку ты не сможешь обслуживать клиентов. Если бы ты не была в таком состоянии — что, черт возьми, случилось с твоими волосами? — я вздул бы тебя так, что ты на всю жизнь запомнила бы. Бесполезная дрянь! — прорычал он.

Затем Рэм умолк, и я почувствовала, что он укрыл меня одеялом.

— Тебе лучше некоторое время полежать спокойно, — сказал он.

Его жесткая ладонь легла мне на затылок, приподнимая голову, а губ коснулся ободок чашки. Я открыла рот, и в него полилась прохладная вода.

Я жадно глотала воду, не издавая при этом ни звука. Будь я плаксой, я наверняка разрыдалась бы в тот момент.

В конце концов нагноение и воспаление вокруг неаккуратного шва на груди прошли и горячечный бред закончился. Я знала, что пролежала в постели неделю или даже две. Я помнила только боль, жажду, Рэма, который кормил меня с ложки водянистым варевом и помогал взобраться на горшок, и черные провалы между этими воспоминаниями.

Но тем утром, спустя неизвестно сколько времени после событий, казавшихся мне страшным сном, я наконец села на тюфяке и огляделась по сторонам. Я была дома одна, у меня кружилась голова, но я была полна решимости, как никогда. Мой ум работал ясно, быстро и сосредоточенно. Скоро мне исполнится четырнадцать, и я знала, что пора сделать выбор. У меня были две возможности: уйти или остаться.

Если я останусь, то снова вернусь к скучной утомительной работе в переплетной мастерской — если они согласятся снова меня принять — или на какой-нибудь другой фабрике или заводе и буду получать скудные гроши, которые все равно заберет Рэм Мант. И мне снова придется торговать своим телом, не получая за свои усилия ничего, кроме выплеснутого в меня или на меня семени.

Если я уйду, то неизвестно, какое будущее меня ждет, но оно по крайней мере будет полностью зависеть от меня.

Выбор был прост и очевиден.

Я подошла к шкатулке и достала оттуда зеркальце. Посмотрев в него, я увидела, что мое лицо сильно похудело, а глаза стали совсем другими: ярче и темнее. Они казались больше и горели каким-то незнакомым огнем. Волосы были совсем короткими, но отсутствие локонов и по-новому резко очерченные скулы изменили мое лицо — теперь это было лицо молодой женщины, а не ребенка.

Я размотала полосу муслина, сменившего грязную фланель. Шрам на груди был темным. Я его потрогала. Кожа приподнялась и зажила, оставив уродливый сборчатый рубец. Он затвердел, и вместе с ним затвердело что-то у меня внутри, стало жестким и непоколебимым.

Я постирала платье и зашила его. Затем обыскала комнату и нашла монеты, спрятанные Рэмом, — это были мои деньги, ведь это я их заработала. Единственное, о чем я сожалела, — это о том, что Рэм, судя по всему, пропил большую их часть и найденная сумма была жалким вознаграждением за годы работы на ногах и на спине.

Я съела обнаруженный на столе ломоть хлеба, прикрывая рот рукой, пока глотала, и надеясь, что мне удастся удержать внутри первую твердую пищу за столь долгое время, затем выпила воды и ушла. Я уходила из жалкой комнаты на Бэк-Фиби-Анн-стрит, с жалкого двора со сливной ямой посредине, в которую стекал поток нечистот. Кварталы покосившихся, жмущихся друг к другу домов, населенных человеческими отбросами, оставались позади.

На мне были зашитое зеленое платье, чистая шаль и соломенная шляпка, под мышкой я держала мамину шкатулку с зеркальцем, книгой, кулоном и ножиком с костяной ручкой. Деньги я завязала в носовой платок и пришила к нижней сорочке.

— Это моя территория! — заявила высокая крепко сбитая женщина, рассматривая золотистую челку, выбившуюся из-под моей шляпки, когда несколько часов спустя я встала на Парадайз-стрит, б'ольшую часть которой занимали ночлежки и съемные комнаты для моряков.

— Насколько я знаю, улица никому не принадлежит, — ответила я, копируя ее интонации.

— Ты давно этим занимаешься?

— Уже почти три года, — ответила я.

— Ты нездешняя. Я знакома со всеми девушками, работающими здесь. Но мне кажется, что ты действительно знаешь толк в нашем ремесле. — Женщина внимательно изучала мое лицо. — Ты молода. Моложе, чем большинство девушек. И, насколько я вижу, эта работа пока что не отразилась на твоей внешности.

Я не ответила.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать. Скоро будет четырнадцать.

— Если хочешь работать здесь, можешь работать на меня. Что ты на это скажешь?

— Это зависит от условий, — ответила я с дерзостью, о которой раньше не подозревала. Мне это понравилось. — Сколько ты хочешь?

— Половину всего, что ты заработаешь за ночь. Правила такие: я не люблю, когда мои девушки пьют на работе. И если ты попытаешься меня обмануть, я найду способ это выяснить, прежде чем ты успеешь надеть свою шляпку. И позабочусь о том, чтобы к тебе здесь больше не подошел ни один клиент. Понятно?

Я кивнула.

— Надеюсь, ты чистая? Я не беру на работу девушек с триппером или сифилисом. Мне нужно заботиться о своей репутации. Каждый, кто пользуется услугами девочек Блу, знает, что здесь предлагают только чистый товар. Работая в Лондоне, я тоже в первую очередь заботилась об этом. Все мои девушки были чистыми.

— Я чистая, — ответила я, а затем нарочно позволила шали соскользнуть с плеч. На лице Блу отразилось отвращение.

— Черт возьми! Он совсем свежий. И ты собираешься работать в таком состоянии?

— Мне наплевать.

Она сняла с шеи грязный желтый шарфик.

— Прикрывайся этим, хотя бы сначала, — сказала Блу. — Ты же не хочешь, чтобы клиенты бросались наутек, едва тебя завидев.

Я взяла шарф и прикрыла им шрам.

— Как тебя зовут?

— Линнет, — ответила я. — Линнет Гау.

Я выпрямилась, чтобы казаться выше.

— Но обычно все называют меня Линни.

Женщина покачала головой.

— Хочешь поменять свое имя? Кто-то из твоего прошлого наверняка тебя ищет, — кивнула она на мой шрам. — Кто-то, кого бы ты не хотела видеть, да?

— Я останусь Линни, — сказала я. — Линни Гау. И если кто-то действительно будет меня искать, — перед моими глазами мелькнула небритая физиономия Рэма Манта, — я сама о себе позабочусь.

— Отлично. Я предоставляю своим девушкам комнаты, и ты можешь работать на меня, сколько хочешь, если, конечно, не вздумаешь обвести меня вокруг пальца. Если возникнут проблемы с клиентом или с кем-то из девушек — обращайся ко мне. Я честна с теми, кто не нарушает правила.

Когда я кивнула, женщина улыбнулась, продемонстрировав дыру на месте недостающего зуба. Остальные зубы Блу оказались длинными и крепкими.

— Кажется, в тебе есть задор, — сказала она. — Мужчинам, которые выходят на улицы, чтобы поразвлечься, нравятся девушки с огоньком. Если им по вкусу робость и стыдливость, пусть остаются дома, со своими женами.

Блу рассмеялась над собственной шуткой. Я тоже открыла рот и издала звук, отдаленно напоминающий смех.

Мои волосы отросли, а еще я наконец могла поднимать подбородок и расправлять плечи, не опасаясь боли и тянущего ощущения в груди. За возможность спать в тесной комнате с остальными девушками и пользоваться другой комнатой, разделенной на три части, с тонкими матрасами в каждой, которая предназначалась для обслуживания клиентов, я по договоренности отдавала Блу половину моего ежедневного заработка.

— Так откуда ты? — спросила Ягненок однажды вечером, когда мы сидели за липким от жира столом в «Козлиной голове».

— С Бэк-Фиби-Анн-стрит, что за Воксхолл-роуд, — ответила я.

— Воксхолл-роуд? Где в таком случае ты научилась правильно произносить слова? Те, кто живет на Воксхолл-роуд, говорят совсем не так. Я сама со Скотти-роуд и так и не научилась говорить красиво.

Я искренне улыбнулась.

— Благородная кровь, — сказала я. — Это все благородная кровь, дорогие мои.

Я подняла стакан с сахарной водой, и мы с Ягненком и Милашкой выпили за благородную кровь и за свободу, которую обретаешь, когда тебя перестает волновать то, что о тебе думают другие. Час нашей работы приносил нам больше денег, чем мы могли бы заработать за день в переплетной мастерской или на стекольном, свечном и сахарном заводах.

— У тебя, я вижу, нет недостатка в клиентах. И как это ей удается? — Ягненок взглянула на Милашку. — Как ей удается привлечь столько клиентов? Да еще с этим.

Я проследила за ее пальцем. Моя правая грудь с гладкой и чистой кожей плавно вздымалась над линией декольте. Но с левой стороны через всю грудь тянулся широкий морщинистый алый рубец. Я часто потирала его, когда меня никто не видел. Шрам все еще временами болел, словно от лезвия, глубоко вошедшего в нежную плоть, внутри остались невидимые отравленные шипы, которые кололись и жалили, даже после того как хирург вырезал поврежденные ткани и неуклюже сшил неровные края раны. Сосок остался неповрежденным, но из-за вырезанных мышц и жира на левой груди сбоку образовалась впадина.

Милашка пожала плечами.

— Не знаю, но я была бы не против, если бы она направляла кое-кого из своих клиентов ко мне. Иногда за ночь не попадается ничего, кроме пары крошечных, сочащихся мочой членов.

— Думаю, это потому, что она ведет себя с ними как благородная леди, которая только на минутку забежала сюда, чтобы потрахаться. Ведь я права?

Они громко заржали, и я презрительно подняла бровь. Я знала, что это моя кровь отличает меня от всех остальных. И еще я знала, что я здесь ненадолго. Мне была уготована более завидная участь. Люди еще запомнят имя Линни Гау!


Глава седьмая


И верно — недостатка в клиентах я не испытывала. Большинство из них я принимала в одной из крошечных комнаток с матрасами, прикрытыми стопкой грубых дешевых простыней — после каждого клиента верхнюю простыню снимали. Комнатка находилась на третьем этаже дома на Джек-стрит — узкой улочке, прилегающей к Парадайз-стрит. Но некоторые клиенты не хотели ждать так долго — они предпочитали перепихнуться по-быстрому за углом дома или в переулке.

Конечно, Рэму Манту не составило труда найти меня вскоре после того, как я ушла с Бэк-Фиби-Анн-стрит. Я не собиралась прятаться, и даже тугодуму Рэму было нетрудно вычислить, куда я могла направиться.

Он подошел ко мне, когда я стояла под фонарем, поджидая клиентов. Я узнала его по раскачивающейся походке и оттопыренным ушам. Даже в тусклом свете фонаря было заметно, что он в стельку пьян. Рэм нахально всматривался в лица всех девушек, мимо которых проходил, и я стала поближе к свету, сдвинув назад шляпку.

Узнав меня, Рэм ускорил шаг, а затем и побежал, раскачиваясь на кривых ногах, в моем направлении. Я шагнула ему навстречу, широко расставив руки, словно собиралась его обнять. Когда Рэм подбежал ко мне, я положила левую руку ему на плечо. А потом приставила поблескивающее лезвие моего остро наточенного ножа к пульсирующей вене на его шее.

— Привет, Рэм, — выдохнула я прямо ему в лицо. — Мне было интересно, как скоро я тебя тут увижу.

Я слегка нажала на его шею. Кожа под лезвием разошлась, и из пореза покатились вниз алые бусины.

Рэм захныкал, как ребенок.

— Линни, девочка моя, разве так следует здороваться со своим старым папочкой? — проблеял он, его глаза бегали.

Я смотрела на его щеки с сеткой лопнувших сосудов, на нос с широкими порами, который от пьянства стал напоминать по форме луковицу. Конечно, Рэм был сильнее меня и, даже будучи пьяным, мог легко отбросить в сторону и меня, и нож, прежде чем я успела бы им воспользоваться. Мы оба знали об этом. Но я чувствовала себя сильной, стоя здесь, в круге света. Я столько раз представляла себе эту сцену за последние несколько лет — как я буду угрожать ножом Рэму Манту. И я чувствовала — сейчас на моем лице написано, что я уже не та маленькая Линни Мант, которой была когда-то.

— Уходи, Рэм. Теперь мой дом здесь. Я больше не твоя собственность.

Мне понравилось, как это прозвучало.

— Линни! Ну же, Линни! Тебе нужно все как следует обдумать.

Я криво улыбнулась.

— Я уже давно это сделала, Рэм.

— Какие-то проблемы, Линни? — ко мне сзади подошла Блу. Рэм недовольно на нее уставился.

Я снова улыбнулась, не сводя глаз с Рэма.

— Нет, Блу, никаких проблем. Просто этот человек решил, что мы знакомы. Но он ошибся. Он совсем меня не знает. — Я опустила нож, продолжая держать его на виду. Лезвие поблескивало в свете фонаря.

Рэм открыл рот, затем снова закрыл его. Он с ненавистью посмотрел на меня, еще раз бросил взгляд на нож, затем снова взглянул на Блу.

— Она и тебя обдерет как липку, — прорычал он и напустил на себя важный вид. — Это пронырливая хитрая маленькая бестия. Ты еще пожалеешь, что с ней связалась.

— Это уж мне судить, — сказала Блу.

Рэм Мант развернулся и ушел. Я смотрела ему вслед и знала, что больше он меня не побеспокоит. Я почти жалела, что не вогнала нож в эту пульсирующую вену, когда у меня была такая возможность. Я поняла, что легко смогла бы снова убить. Первое убийство — это как потеря невинности: оно проходит тяжело, с болью и смятением. Но когда дело сделано, дороги назад нет. Вряд ли что-то может помешать тебе переспать с мужчиной снова. Или убить его.

Наступило лето, и клиентов было хоть отбавляй. Стоять на улице, когда ноги у тебя сухие и не мерзнут, а лицо и руки овевает теплый ночной ветерок, порою было очень даже приятно. Мне нравилось разговаривать с другими девушками. Мы часто стояли рядом, высматривая экипажи, иногда мы хрустели арахисом, смеясь и сплетничая. Это отдаленно напоминало мне старую дружбу с Минни и Джейн и те вечера, когда мы с мамой судачили в нашем дворе с соседками. Я вдруг осознала, как одиноко мне жилось последние несколько лет и как строго меня контролировал Рэм Мант. Теперь я наслаждалась своей независимостью, хотя редко отказывала клиентам. Конечно, я могла это сделать, если клиент вел себя слишком грубо или вызывал у меня подозрения. Мне нравилось сознавать, что половина заработанного останется у меня. Я вспоминала свои глупые девчоночьи мечты, которыми мы с Минни и Джейн делились, направляясь вместе домой из переплетной мастерской, и покупала себе бусы, вышитые бисером сумочки и шляпки с перьями. Я часто заходила в харчевню, чтобы купить себе горячий пирог, иногда по два раза за ночь, и начала собирать маленькие, уже не новые, но красивые книги в кожаных переплетах.

Я чувствовала себя совсем взрослой и порою, любуясь яркой побрякушкой у себя на запястье, испытывала чувство, похожее на счастье. Что стало теперь с Минни и Джейн? Они, скорее всего, по-прежнему работают в переплетной мастерской и отдают свой заработок отцам или, может быть, уже мужьям. Они давно оставили детские мечты об украшениях, выставленных в витринах магазинов, ведь денег им хватает только на хлеб и на то, чтобы заплатить за крышу над головой.

Я честно вела себя с Блу, была благодарна ей за опеку и знала, что нравлюсь ей. Однажды, когда я в очередной раз вручала ей половину заработка, Блу подмигнула мне.

— Ты хорошо работаешь, девочка моя, — сказала она. — Думаю, ты еще долго сможешь не беспокоиться о будущем, если только останешься чистой. Такая девушка, как ты, сможет зарабатывать здесь на жизнь еще много лет.

Я кивнула, хотя, конечно, не собиралась всю свою жизнь работать на улице. Несмотря на то что у меня была свобода, которая Минни и Джейн даже и не снилась, мне не нравилась цена, которую за нее приходилось платить. Я знала, что когда-нибудь покину Парадайз-стрит, покину Ливерпуль и даже Англию. Я начала подумывать о поездке в Америку, о которой когда-то мечтала моя мама. Раз уж ей не удалось избавиться от своей тяжелой жизни, то я была просто обязана это сделать.

О корабле, идущем в Америку, я узнала в грозовую мартовскую ночь. Это случилось возле конторы представителя судоходной компании, на Гори Пьяцца[3], где когда-то размещались конторы работорговцев. Теперь здесь находились представители различных судоходных компаний и несколько таверн. Этой ночью мои дела шли неважно, я едва заработала достаточную сумму, чтобы оправдать время, проведенное под проливным дождем. Я не очень любила работать возле реки и предпочитала стоять поближе к Парадайз-стрит, где свет газовых фонарей гарантировал хоть какую-то безопасность, но время от времени шла на риск.

Наконец удача улыбнулась мне: я быстро нашла двух клиентов, одного за другим, — этого было достаточно, я могла заканчивать свой «рабочий день». Возвращаясь на Джек-стрит, я остановилась возле конторы представителя судоходной компании, чтобы оторвать кусок бумаги и подложить его себе в натирающий щиколотку ботинок. Выпрямившись и посмотрев на свое отражение в темном окне конторы, я заметила новое объявление с заголовком, напечатанным большими черными буквами:

Объединенная линия перевозок

из Ливерпуля в Нью-Йорк

Фицхью и Калеб Гримшоу

Ниже, буквами поменьше, описывались детали: «Корабль “Рассекающая волны” отправляется пятого апреля. На борту имеются 150—200 мест для пассажиров третьего класса, а также каюты первого и второго классов. Не бойтесь промокнуть, во время путешествия мы гарантируем вам сухость и комфорт».

Цена за каюту первого класса составляла двадцать пять фунтов. «Целых двадцать пять фунтов!» — подумала я. Я не могла себе представить, что кто-то сможет собрать такую сумму. Место третьего класса стоило пять фунтов шесть шиллингов.

Даже пять фунтов были суммой, которую я ни разу не держала в руках. Я пожала плечами и зашагала дальше.

Но прошло несколько недель, и я все чаще вспоминала об объявлении. Я думала о том, что оно предлагало, — о поездке в Америку. И однажды темной ночью, когда мне уже почти исполнилось пятнадцать, а губа, которую ущипнул клиент, отказавшийся платить, болела, я снова задумалась об этом путешествии, представляя себе корабль с высокими мачтами и широкими парусами, наполненными морским ветром.

Я думала о жизни — другой жизни — на новом месте, где никто меня не знает и где я снова смогу все начать заново. Это был мой единственный шанс избежать участи остальных девушек, работающих со мной: Ягненка избили так, что она ослепла и окончила свои дни в работном доме, а Худышка Мо умерла в прошлом месяце от чахотки, заработанной за годы, проведенные на мокрых холодных улицах.

Я начала копить деньги, продала все дешевые побрякушки и лишние шляпки и перестала покупать книги, даже несмотря на то, что больше всего любила гладить их мягкие переплеты, чувствуя под пальцами тисненые буквы. Я стала меньше есть и редко посещала с другими девушками питейные заведения. Я ждала. И знала, что, когда придет время отправляться в путешествие, мне будет дан знак. Я понятия не имела, каким он будет, но была уверена, что безошибочно узнаю его.

Через несколько месяцев после того, как было принято решение уехать в Америку, я встретила Китаянку Салли.

— Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал! — воскликнула Блу, когда одним летним вечером к нам на улице подошла молодая изящная женщина. Она была одета в слишком роскошное для улицы изысканное, отделанное кружевами платье и несла большой и, видимо, тяжелый, обитый парчой саквояж. Чтобы не запачкаться, поверх туфель она надела высокие паттены[4]. Из-под модной шляпки кое-где выглядывали иссиня-черные волосы. У девушки была прекрасная бледная и чистая кожа, а цвет миндалевидных глаз казался таким изменчивым, что я так и не смогла определить, были ли они карими или зелеными.

— Что, твой снова загремел за решетку? — спросила Блу.

— Ненадолго, Блу. На этот раз всего на три месяца, — ответила девушка. — Его сдал один из тех, кого он считал своими товарищами. Из-за этой крысы Льюиса поймали на горячем.

С легким вздохом сожаления она поставила саквояж на землю, стараясь выбрать место почище. Затем размяла пальцы. На руках Салли были вязаные перчатки.

— Вот еще одно доказательство того, что никому нельзя верить.

— Линни, — сказала Блу, — это одна из моих бывших подопечных, Сэл. Ты не против пожить с ней несколько месяцев?

— Я предпочитаю, чтобы меня называли Китаянка Салли, — уточнила девушка.

Она была не похожа на остальных девчонок с Парадайз-стрит. Дело было не только в ее лице, но и в одежде, и в манере поведения. Платье с кружевами было новым, отглаженным и сшитым по фигуре, она явно купила его не на базаре и не в магазине подержанных вещей. Речь Салли была плавной и правильной.

— Конечно, — ответила я. — Сейчас со мной в комнате живет только Хелен.

Интересно, заметила ли Салли, что я говорю так же, как и она?

Китаянка Салли криво улыбнулась.

— Она нашла себе завидного мужчину, — сказала мне Блу. — Настоящего франта. Наша Сэл живет с лучшими из них, до тех пор пока ее приятель не попадется. Но, к счастью, у нее есть старые друзья, к которым можно обратиться в трудную минуту. Это ведь уже второй раз ты возвращаешься ко мне?

Салли кивнула, изучая здание за моей спиной.

— Я и представить себе не могла, что снова сюда вернусь. В следующем месяце мы собирались уехать в Лондон.

— А чем занимается твой мужчина? — спросила я у Салли.

— Он карманник, — ответила Китаянка Салли. — Лучший из лучших. В Ливерпуле нет никого, кто был бы в этом деле более искусным, чем мой Льюис.

Она подобрала свой саквояж и зевнула, прикрывшись рукой в перчатке.

— Я едва на ногах держусь от усталости, — сказала Салли. — Я только сегодня утром услышала от одного из знакомых Льюиса о том, что он попался. Я весь день просидела дома, на случай если они и меня разыскивают. В конце концов я решила, что лучше всего будет вернуться сюда и лечь на некоторое время на дно, пока Льюиса не выпустят.

Салли снова зевнула.

— Сейчас я хорошенько высплюсь, а завтра ночью выйду на работу.

Блу кивнула.

— Линни, отведи ее в комнату, — она похлопала девушку по плечу. — С возвращением тебя, Сэл.

Китаянка Салли нахмурилась и поджала губы, но промолчала.

— Сюда, — сказала я ей. — Это на Джек-стрит.

Она последовала за мной.

— Здесь, на улице, меня знают как Китаянку Салли. Но в настоящей жизни я мисс Синг, — сказала она и больше не произнесла ни слова.

Я ушла, оставив ее сидеть на помятой постели с саквояжем у ног и с отвращением разглядывать крошечную комнату.

Похоже, Салли не считала эту жизнь настоящей. Так же как и я. Остаток ночи я думала над ее словами.

— В моей настоящей жизни, — прошептала я таким же горделивым тоном, как Салли. — В настоящей жизни.

В течение следующих нескольких месяцев я много узнала о Китаянке Салли. Это ведь несложно, если ты спишь с кем-то рядом, если слышишь, как он кричит, когда ему снятся кошмары, если по запаху узнаешь, кем был последний клиент твоей соседки по комнате. Теперь я знала, что, когда у Салли было хорошее настроение, ее глаза становились карими, а если они начинали сверкать зелеными искрами — значит, она сердилась. Ей исполнилось восемнадцать (я оказалась младше ее), и, судя по рассказам, ее жизнь с Льюисом была восхитительной.

— Я его девушка по вызову, — сказала мне Салли однажды, когда я, сидя на кровати, пудрилась перед выходом на улицу. — Ну знаешь, из тех, кто хорошо одевается и развлекает джентльменов из высшего общества. Льюис покупает мне модную одежду и снимает для меня уютную квартирку. Все джентльмены, которые приходят ко мне, принадлежат к высшим слоям общества, не то что эти отбросы, с которыми приходится иметь дело на Парадайз-стрит. — Она мечтательно улыбнулась и замолчала.

— И дело не только в клиентах, — продолжила Салли через некоторое время. — Та жизнь, Линни, ничем не напоминает эту.

Она взглянула на свою дорогую одежду, висевшую на гвоздиках на стене, затем подошла ко мне и оценивающе посмотрела на мое лицо.

— Из тебя получилась бы хорошая девушка по вызову, — сказала Салли.

Я положила зеркальце и коробочку с пудрой на колени.

— Правда?

— Конечно. Ты еще не утратила свежести, которую джентльмены так ценят. Все твои зубы на месте, ты достаточно прилично выглядишь, и у тебя густые волосы. Более того, у тебя даже неплохие манеры, и ты правильно говоришь.

Несмотря на то что Салли делала мне комплименты, ее слова все-таки задели меня.

— Неплохие манеры? Ты прекрасно знаешь, что у меня манеры лучше, чем у кого бы то ни было из наших товарок. Меня воспитала мама, — сказала я, позволив себе презрительную нотку в голосе. — Она научила меня, как нужно себя вести и как следует говорить.

Китаянка Салли улыбнулась, стараясь не шевелить нижней губой. У нее не было двух передних зубов, и Салли делала все возможное, чтобы никому не показывать дыру, зияющую во рту.

— Ты можешь считать себя леди, моя девочка, — ответила она. — Но если бы тебе пришлось провести некоторое время среди людей из высшего общества, ты поняла бы, чем отличается твоя «правильная речь» от речи тех, кто родился в благородной семье. Ты всего лишь немного лучше остальных девушек, и я могу поклясться, что, проведя здесь еще несколько лет, ты утратишь и эту небольшую разницу и поймешь, что ничем от них не отличаешься. Но тогда уже будет поздно что-либо предпринимать.

Я смотрела на Салли. Неужели она права? Неужели я так и буду принимать клиента за клиентом ночь за ночью, а мечта покинуть Парадайз-стрит и Ливерпуль так и останется только мечтой? Неужели я умру в одиночестве, сраженная дурной болезнью?

Должно быть, Китаянка Салли заметила смятение на моем лице. Она протянула ко мне руку и провела пальцем по щеке.

— Когда Льюис выйдет из тюрьмы, я могла бы замолвить за тебя словечко. Ты хотела бы этого?

Я пожала плечами, отступая назад. Ее палец был нежным и мягким — у Салли имелась баночка с лавандовым кремом, который она втирала в руки каждый вечер, перед тем как надеть перчатки.

— Не знаю. — Я подняла подбородок и сузила глаза. — Я не знаю, что от меня потребуется. Здесь не так уж и плохо, — добавила я, хотя мы обе знали, что я блефую.

— Хорошо, тогда я снова задам тебе этот вопрос, когда ты все как следует обдумаешь. Знаешь, не нужно принимать мое предложение в штыки. И не надо так на меня смотреть. Ты могла бы приносить Льюису неплохой доход, а чем раньше ему удастся скопить необходимую сумму, тем скорее мы сможем переехать в Лондон. Линни, я не говорила тебе, что Льюис собирается на мне жениться? Конечно, когда для нас настанут лучшие времена — когда мы будем жить в Лондоне. Я оставлю работу, так как Льюис сможет содержать меня, и мы будем жить в прекрасном доме, полном слуг. У меня будет своя собственная горничная.

Я подумала, что, может быть, работая на Льюиса, я смогу раньше, чем планировала, собрать деньги и купить билет в Америку. Идея была заманчивой.

И всего через три недели после этого разговора, проснувшись одним холодным ноябрьским днем, я увидела, что Китаянка Салли складывает вещи в свой саквояж.

— Его выпустили, — сказала она, заметив, что я уже проснулась. — Льюис на свободе. Он передал мне эту новость через одного из своих людей, всего час назад. — Она положила в саквояж свою сорочку и вопросительно на меня посмотрела. — Ну так что? Ты поедешь со мной? Я уже передала ему, что приведу новую девушку. Но ты не можешь ехать в таком виде, словно чучело. Если ты собираешься работать вместе со мной, тебе следует привести себя в порядок.

Я отбросила в сторону одеяло и пригладила волосы руками.

— Ты действительно думаешь, что я справлюсь? — спросила я.

— Для начала, когда мы приедем, не забывай называть меня мисс Синг, — сказала Салли, так и не ответив на мой вопрос. — Наедине ты можешь называть меня Китаянкой Салли, но, если мы пойдем в театр, или в хороший ресторан, или еще на какое-нибудь светское мероприятие, я для тебя — мисс Синг.

Она порылась в своем саквояже, достала муаровое бежевое платье и бросила его мне на кровать.

— Вот. Надень это. Оно тебе немного велико, но для сегодняшнего дня сойдет. Я же не могу показать тебя Льюису в одном из твоих рабочих платьев — в них ты похожа на общипанного павлина. Льюису нравятся хорошо одетые девушки. Если хочешь, можешь оставить его себе. Льюис купит нам обеим много других нарядов.

Я взяла платье и провела пальцами по ткани.

— Почему ты делаешь это для меня?

Салли взглянула мне в глаза.

— Для тебя? Я делаю это не для тебя. Неужели ты думаешь, будто у меня такое большое сердце? — Она хмыкнула. — Я же говорила тебе: ты будешь работать с нами, а это поможет Льюису. Льюису нравится, когда я привожу к нему новых девушек. Он доверяет моему вкусу. И он обязательно меня наградит, если вам удастся с ним сработаться (так обычно и бывает). Если же нет…

Она по-прежнему не сводила с меня глаз, но взгляд вдруг сделался враждебным.

— Что ж, тогда все мы останемся в проигрыше.

Я поняла, что это предупреждение. Муар, гладкий и прохладный, скользил между моими пальцами. Я представила себе целый шкаф, полный таких вещей.

— Только дай мне время, чтобы как следует вымыться, — сказала я и добавила: — мисс Синг.

Я была вознаграждена кивком и слабой улыбкой, которая стала уже такой привычной.

Блу, конечно, не очень обрадовалась, узнав, что ей придется расстаться с нами обеими, но и возражать не стала. По утрам, когда каждая из нас отдавала ей половину заработанного, Блу заверяла нас, что теперь мы ей ничего не должны и она нам тоже ничего не должна. В девушках недостатка не было, и если от Блу кто-то уходил, то вакантное место пустовало недолго.

— Могу поклясться, что ты вернешься, — сказала она, слегка нахмурившись. — Так же как и она, — добавила Блу, кивнув в сторону Китаянки Салли.

Салли стояла как ни в чем не бывало, глядя на улицу, словно не слышала слов Блу и словно эти слова ее не касались.

— На жизнь среди благородных джентльменов нельзя полагаться. Она никогда не бывает долгой, поверь мне. Однажды ты приползешь обратно, туда, где твое место, к тем, кому ты можешь доверять. Под красивыми одеждами скрыто немало пороков.

Я крепко сжала шкатулку, которая стала довольно тяжелой, так как в ней лежали все мои деньги, которые я прятала под половицей в комнате на Джек-стрит, ножик с костяной ручкой, зеркальце, кулон и томик стихов Вордсворта[5]. Кроме него я взяла с собой еще три небольшие книжки, мои любимые, с которыми я так и не смогла расстаться.

Надев платье, которое подарила мне Китаянка Салли, а также теплую накидку с капюшоном и красивую шляпку, которые она мне одолжила, я оставила все свои старые наряды Хелен. Как и Салли, меня мало заботили слова Блу. Я уходила из этого места, с его вонью и заботами. Мы дошли до угла Честер-стрит и Роупер-стрит и принялись ждать. Китаянка Салли без конца поправляла волосы, развязывала и завязывала ленты шляпки и приглаживала платье.

— Линни, когда увидишь Льюиса, протяни ему руку, — наставляла меня она. — Он скажет, что ему очень приятно с тобой познакомиться, а ты должна ответить: «Нет, что вы, сэр, это мне очень приятно». Он может поцеловать тебе руку. Позволь ему это сделать, а затем скажи: «Ну что вы, благодарю вас, сэр».

Она посмотрела на меня.

— Если ты не произведешь на него должного впечатления, у меня будут неприятности. Так что, если не знаешь, как поступить или что сказать, лучше не делай и не говори ничего. Наблюдай за мной.

Слова Салли сыпались как горох. Я вдруг разволновалась, опасаясь, что от меня могут потребовать слишком многого. Я уже давно такого не испытывала и поняла, что привыкла к ровному и беззаботному течению жизни на Парадайз-стрит.

Через некоторое время возле нас остановился красивый двухколесный экипаж, запряженный парой пегих лошадей. Его дверь открылась, и оттуда показался мужчина. Слушая рассказы Салли, я представляла, что у Льюиса куда более внушительная внешность. И я была уверена, что он значительно моложе. Я удивилась, увидев невысокого мужчину с невыразительным лицом. Ему было по меньшей мере тридцать лет, возле его рта уже появились глубокие морщины. У Льюиса было довольно хилое сложение, длинные темные волосы и желтовато-карие глаза с длинными ресницами. Он чем-то походил на итальянца, но особого впечатления не производил. Пройдя мимо этого человека на улице, я не обратила бы на него никакого внимания. Впрочем, такая внешность, наверное, была идеальной для карманника, работающего в гуще толпы. Ему незачем было выделяться.

Льюис склонился над протянутой рукой Китаянки Салли, и она хихикнула — раньше я никогда такого от нее не слышала. Затем он повернулся ко мне, оценивающе окинув взглядом с головы до ног.

— Это мисс Линни Гау, — представила меня Китаянка Салли. — Та самая девушка, о которой я передавала тебе несколько слов с Грязным Джо. Что ты о ней думаешь? Она тебе подойдет?

Я расправила плечи.

Льюис продолжал меня изучать. Где-то через полминуты он кивнул, и тогда, помня наставления Салли, я протянула ему руку. Льюис взглянул на нее, взял в свою и поднес к губам, хотя так и не дотронулся ими до перчатки.

— Как приятно с вами познакомиться, — сказал он, склонившись над моей рукой, но при этом не прекращая изучать меня из-под длинных ресниц.

— Сэр, я уверена, что это большая честь для меня, — ответила я с улыбкой, надеясь, что выгляжу очень мило.

Льюис словно нехотя выпустил мою руку.

— Мисс Синг уже предупредила вас о моих условиях?

Я облизнула губы.

— Ну, всего в нескольких словах. Но я занимаюсь этой профессией чуть ли не с детства и…

Он шагнул ближе, и я заметила сеточку сосудов у него на носу.

— Я сам забираю все, что вы заработаете. Вы принимаете клиентов, которых я привожу, и никогда им не отказываете. Может случиться так, что вам придется развлекать большое количество клиентов с еще одной девушкой, в одно и то же время. Вы все поняли?

— Большое количество? Вы имеете в виду нескольких клиентов одновременно?

— Слушай, Сэл, она похожа на перепуганного кролика, — сказал Льюис, поворачиваясь к Салли.

— Она справится. Я введу ее в курс дела, — ответила та, словно меня здесь и не было.

Перепуганный кролик? Я сдернула с плеч шерстяную накидку, которую одолжила мне Салли, потому что неожиданно мне стало жарко.

— Я вас правильно поняла? Вы сказали, что я не увижу заработанных денег?

— У тебя будет своя комната и одежда — хорошая одежда, такая, как у Салли. Деньги тебе просто не понадобятся. Тебе будут приносить еду. И еще ты не должна будешь выходить одна на улицу, только со мной.

Я сглотнула. Этот человек чем-то напомнил мне Рэма Манта, и его стремление контролировать каждый мой шаг мне не понравилось. Что же я делаю? Я ведь потеряю свободу, которую только недавно почувствовала. Я представила себе, каково это — быть пленницей, закрытой на замок, дверь в комнату которой будут открывать, только чтобы впустить туда мужчину, а затем снова закроют. А что, если этот мужчина окажется извращенцем или захочет причинить мне боль, а рядом не будет никого, чтобы защитить меня, и я даже не смогу убежать? Я отступила назад.

— Думаю, мне это не подходит, — произнесла я.

Льюис взглянул на Китаянку Салли, затем они вместе посмотрели на меня.

— Что ты хочешь этим сказать? — раздраженно спросил он.

Я сняла шляпку и вручила ее вместе с накидкой Салли.

— Если хочешь, можешь зайти ко мне и забрать свое платье, — сказала я ей. — Я не желаю становиться собственностью ни одного мужчины на свете.

— Ты с ума сошла? Разве ты не понимаешь? На Парадайз-стрит всем наплевать на тебя. Им безразлично, жива ты или умерла. Там ты всего лишь еще одна уличная девка, у которой нет ничего, ради чего стоило бы жить.

Голос Салли становился все резче и неприятнее. Она подошла ко мне, схватила за руку и сердито встряхнула, словно терьер крысу. Моя шкатулка упала на брусчатку, и послышался звон разбитого стекла.

— Не ставь меня в глупое положение, Линни!

Я подняла шкатулку и прижала ее к груди, отступая от Салли подальше.

— Там я хотя бы работаю на себя, сама принимаю решения и выбираю клиентов. Я ем, что хочу и когда хочу. Я могу рассчитывать на Блу. Я делаю то, что считаю нужным. Может, тебя эта жизнь с ним, — я кивнула в сторону Льюиса, — и устраивает, как и все остальное, Салли, но для меня ты мало чем отличаешься от птички в клетке.

— Ну и ладно, — сказала Салли, взяв Льюиса под руку. — Можешь оставаться на улице. Можешь оставаться и гнить тут заживо. И прежде чем ты это поймешь, ты уже будешь всего лишь затасканной старой шлюхой, которая готова отдаться любому за кружку пива.

Льюис, не обращая на меня внимания, помог Салли сесть в экипаж. Дверца захлопнулась, и экипаж тронулся. Я продолжала стоять на месте, размышляя о том, от чего только что отказалась, и о том, к чему мне придется возвращаться. Было ли это решение правильным? Китаянка Салли была права, говоря, что никому нет дела до того, жива я или умерла.

Ноги и пальцы на руках онемели от холода, спина болела от долгого стояния в одном положении. Наконец я услышала веселый свист фонарщика. Фонари зажигались один за другим, и улицу залил слабый, обманчивый свет. Я решила, что делать дальше.

Возвращаясь на Джек-стрит, я вспомнила о разбившемся зеркальце и представила себе, как понимающе подмигнет мне Блу, увидев, что я появляюсь из-за угла.

Жизнь продолжалась. Зима сменялась весной, весна — летом, а лето — осенью. Мне исполнилось шестнадцать лет, затем семнадцать. Клиенты сменяли один другого, словно времена года. Я повзрослела, и желание оставить эту жизнь стало еще сильнее.


Глава восьмая


Его руки пахли рыбой. Он выдавал себя за джентльмена и был одет в дорогое черное шерстяное пальто и цилиндр, но по мерзкому запаху, въевшемуся в его толстые пальцы, я догадалась, что он всего лишь торговец рыбой, взявший платье напрокат. «Что ж, значит, мы оба притворяемся», — подумала я, пока мы с ним направлялись в ближайший переулок.

Усталыми заученными движениями я отрабатывала свое время. Была вторая половина октября. Прошло уже больше трех лет с тех пор, как я начала работать на Блу: в августе мне исполнилось семнадцать. Мне уже не нравилось проводить время с остальными девушками, как раньше, и даже чтение больше не приносило радости. Мне вечно не хватало времени и уединенности, и страсть, которую я раньше испытывала, держа в руках красивые книги, читая их и оценивая мастерство автора, исчезла без следа.

Я перестала заботиться о своей внешности — никого из клиентов это не интересовало. За последние несколько месяцев я все чаще вспоминала маму. Иногда, ожидая, пока клиент кончит, я закрывала глаза и думала о той жизни, о которой она мечтала, — вдали от грязи и вони Бэк-Фиби-Анн-стрит. Я пыталась представить себя сидящей за столом, таким же, как тот, за которым я когда-то ужинала вместе с человеком, которого называла дядюшкой Горацио. Я представляла себя в окружении искрящегося стекла и изящного полупрозрачного фарфора, ловко управляющейся со всеми приборами, знающей, когда принято пить портвейн, когда белое вино, а когда — шерри.

В настоящий момент меня больно прижали спиной к неровной кирпичной кладке мрачного здания в переулке за Парадайз-стрит — наверняка вскоре вдоль моего позвоночника проявится цепочка темных, как кляксы, синяков. Глубоко внутри меня копошились толстые пальцы левой руки торговца рыбой, в то время как правой он усердно работал над собой. Я лениво подумала о том, как мне повезло, что он у меня последний на сегодня. Наверняка мне трудно было бы найти следующего клиента из-за оставшегося на мне рыбного запаха.

Дело у рыботорговца не ладилось, и он сдался. Он вытащил из меня пальцы и, со злостью застегивая штаны, больно ткнул меня локтем в бок.

— С вас шесть пенсов, сэр, — сказала я, поправляя платье и потирая саднящий бок. — Монетку, пожалуйста.

Я протянула руку.

— Ты ничего от меня не получишь. Я ничего не сделал и не стану платить тебе просто так, — ответил он, развернувшись, чтобы уйти.

Я обошла лужицу блевотины, блестевшую в падающем на нее свете уличных фонарей, и схватила его за рукав.

— Послушайте, сэр, — сказала я ему все тем же сладким голоском, — не моя вина, что сегодня вы не проявили себя наилучшим образом. И, учитывая бесцеремонное обращение, некоторое удовольствие вы все-таки получили.

Он остановился, глядя на мою руку, лежавшую на толстой шерстяной ткани его рукава.

— Я дам тебе двухпенсовик и ни пенни больше, — он порылся в кармане тесного полосатого жилета и достал монетку. Отдавая ее мне, мужчина обратил внимание на мою грудь.

— А может, ты как раз ошибаешься? Может, это ты виновата в том, что я не смог проявить себя? Это же отвратительно. Почему ты ничем не прикроешься?

Я крепко зажала деньги в кулаке.

— А зачем мне это делать? Разве этим шрамом я не обязана одному уроду вроде тебя?

Рыботорговец неразборчиво пробормотал что-то и отвернулся. Он снова расстегнул штаны и помочился на стену. От сделанной им лужи поднимался пар, ручейки мочи, извиваясь, текли между камнями мостовой.

Я засунула монеты в карман с внутренней стороны пояса, затем осторожно прошла по загаженному переулку и вышла на практически пустынную улицу.

— Эй! Линни!

Я посмотрела в ту сторону, откуда донесся звук, пытаясь рассмотреть человека, который меня позвал, затем помахала рукой, увидев спешащую мне навстречу девушку.

— Хорошая выдалась ночка, Линни? — спросила Анабель. Она осторожно надкусила черствую булку с вложенной в нее жирной селедкой. Скула у Анабель вздулась.

— Все было не так уж и плохо, если бы не последний клиент. Он не смог привести своего «солдата» в боевую готовность и отказался платить, — сказала я.

Анабель кивнула.

— Пошли они в задницу, эти извращенцы вместе с их вялыми членами. Тебе следует носить с собой ножик, как это делаю я. Крепкое блестящее лезвие в непосредственной близости от их «хозяйства» делает мужчин гораздо сговорчивее.

Я утвердительно кивнула, вспомнив о своем ноже с костяной ручкой, которым когда-то угрожала Рэму Манту и который приходилось доставать еще пару раз, когда я была по-настоящему напугана. Но я потеряла его в прошлом году в июле, когда мою соломенную шляпку неожиданно сдуло на улице порывом ветра. Я побежала за ней, надеясь поймать ее, прежде чем на нее наступит лошадь. Но шляпка плясала и не давалась мне в руки, подхваченная сильным ветром. Когда я наконец поймала ее, отряхнула от пыли и снова надела, то заметила, что нож исчез. Я несколько раз осмотрела мостовую, но так ничего и не нашла. Должно быть, его стащил кто-то из вороватых уличных мальчишек. Я не захотела тратить деньги на другой. Теперь я убедилась, что Анабель права. Мне все чаще приходилось драться — как за свои деньги, так и за свою безопасность. Клиенты становились все грубее и платили все меньше.

— Пойдешь с нами выпить? — спросила Анабель.

— Нет, — зевнула я, слушая, как колокола на церкви Святого Петра отбивают пять часов утра. — Лучше я немного посплю.

Анабель ушла, и я отправилась в запущенную комнату на Джек-стрит. Теперь мне приходилось делить ее с Анабель, Хелен и Дори.

Я сказала Анабель чистую правду — я действительно устала. Но у меня была и другая причина, чтобы отказаться от похода в «Козлиную голову», — я не хотела тратить и пенни из отложенных денег. Я уже накопила целых семь фунтов. Цена билета на корабль до Америки за последние два года выросла с пяти до семи фунтов и постоянно то падала, то снова поднималась на несколько шиллингов, в зависимости от времени года и от корабля. Я собиралась поработать еще месяц, один-единственный месяц, чтобы собрать еще немного денег, — я не хотела ехать в Нью-Йорк без гроша в кармане.

Мне больше никогда не придется работать на улицах.

Бесшумно войдя в вонючую комнату, я заметила две неподвижные фигуры, скрючившиеся на узких матрасах, и порадовалась тому, что Анабель сегодня не пошла домой. На кровати одновременно могли поместиться только трое из нас. Если бы мы с Анабель вернулись сюда вместе, нам пришлось бы тянуть жребий, чтобы выяснить, кому сегодня придется спать на полу. Если бы мне попалась короткая соломинка, то отдохнуть так и не удалось бы. В комнате было холодно, и лежать на голых досках, из щелей между которыми сквозило, было неприятно, а у меня имелась только шаль и еще одно платье, чтобы укрыться. В комнате был небольшой очаг, но мы не разжигали огонь, потому что тогда из него начинали валить клубы дыма. Стены, годами не знавшие побелки, обросли нежно-зеленым пухом буйной плесени. Из-за дождей трухлявые оконные рамы потрескались, и стекла дребезжали даже от самого слабого ветра. Они были такими грязными от осевших на них копоти и пыли, что в комнате царил вечный полумрак.

Я сняла ботинки и стянула платье, чтобы расстегнуть крючки спереди на корсете. Затем, дрожа, снова надела платье, закуталась в шаль и легла на край тонкого, покрытого пятнами матраса. Мне пришлось толкнуть Дори, и она еще крепче прижалась к Хелен, сдвигая ту к самой стене. Уже засыпая, я повернулась на другой бок. Закрыв глаза, я поглаживала тяжелый пояс, и это действовало на меня успокаивающе — там, в специальном кармане, лежали мой кулон и заработанные монеты. Точно такой же карман имелся и в поясе моего другого платья, и никто — даже мои соседки по комнате — не знал об этих сбережениях. Переодеваясь (я меняла платья раз в неделю), я тайком перекладывала деньги и кулон в другой пояс. Обычно я ждала, пока останусь в комнате одна, если же это было невозможно, я снимала платье и натягивала другое через голову, отворачиваясь от остальных девушек и становясь лицом к стене. Пусть все в комнате думают, будто я стыжусь своей груди со шрамом.

Мамина шкатулка, лежавшие в ней деньги и книги были украдены почти год назад. Единственной причиной, по которой кулон остался у меня, было то, что Хелен в ту ночь без спросу взяла его из шкатулки и надела. Я была в ярости, заметив кулон у нее на шее, и потребовала его обратно. Позже, вернувшись на Джек-стрит и увидев, что в комнате все перевернуто вверх дном, а моя шкатулка исчезла, я поблагодарила Бога за то, что Хелен решила одолжить у меня кулон.

После этого случая я всегда носила кулон и деньги с собой.

Уже проваливаясь в приятную полудрему, я заученно проговорила про себя молитву, надеясь отогнать привычный кошмар: затягивающий водоворот из крови и волос, ледяная вода и щелканье ножниц. Этот сон снился мне регулярно два-три раза в неделю, и я, проснувшись, вскакивала на кровати вся в холодном поту, хватая воздух широко раскрытым ртом. Реальность этого кошмара — сознание того, что я убила человека, хоть и спасаясь от неминуемой смерти, — кралась за мной, кровожадно скаля острые зубы, словно какая-то хищная желтоглазая тварь. Она никогда не оставляла меня в покое, иногда следуя за мной по пятам, иногда усаживаясь на некотором расстоянии и не сводя с меня глаз. В ярком свете газовых рожков или при мягком мерцании свечи тварь съеживалась и отступала, гонимая прочь теплом и светом. Но она неизменно возвращалась, стоило мне оказаться в темноте. Этой холодной осенью тварь стала еще больше. Иногда на темной улице я чувствовала ее присутствие так близко, что оборачивалась в полной уверенности, что слышу ее дыхание. И знала — этой ночью кошмар вернется.

Он не давал мне покоя уже три ночи подряд, мне удавалось забыться беспокойным сном только на пару часов. Все тело болело от усталости, и я молила небо, чтобы сегодня мне вообще ничего не снилось. Я почувствовала, как мои веки наконец опустились и морщинка между бровями разгладилась. Перед тем как заснуть, я привычным жестом прикрыла одной рукой свою изуродованную грудь. Не знаю почему, но это меня всегда успокаивало. Обычно другую руку я клала на пояс, охраняя его. Теперь же рука опустилась ниже, к животу, баюкая свернувшегося внутри ребенка.

Я не сомневалась, что у меня родится девочка, и решила, что назову ее Фрэнсис. Не знаю, когда и как произошло зачатие. Я всегда очень тщательно предохранялась. Для этого я использовала кусочек губки, который стирала каждое утро, затем смачивала в растворе квасцов и сульфата цинка и вводила внутрь, прежде чем принимать первого клиента. После последнего клиента я вынимала губку и спринцевалась той же адской смесью, несмотря на усталость. Это Блу научила меня предохраняться, и я тщательно выполняла эту процедуру с тех пор, как у меня впервые пошла кровь, кажется, всего через три месяца после того, как я ушла с Бэк-Фиби-Анн-стрит. Но все девушки рано или поздно залетали. Со мной такое уже случалось. Это произошло в конце первого года работы на Блу, но я поняла это, только когда все уже закончилось. Что со мной происходит, мне объяснила Хелен, которая вернулась в комнату за пальто и застала меня согнувшейся пополам от боли на кровати, с бледным и мокрым от пота лицом. Задав пару вопросов, она вышла, а затем вернулась с двумя пинтами эля. Хелен села рядом и заставила меня его выпить, убеждая, что скоро все закончится и что я должна радоваться. «Ведь теперь, — сказала она мне, — тебе не придется платить за то, чтобы избавиться от ребенка».

Когда схватки закончились и из меня перестали выходить сгустки крови, я почувствовала только облегчение. И больше ничего.

Но на этот раз все было по-другому. Во-первых, я почти сразу поняла, что во мне растет ребенок. И я была уверена — это знак, которого я так долго ждала.

Путешествие на корабле в Нью-Йорк длилось шесть недель, или дольше, если погода была плохой. Если я уеду в конце месяца, то попаду в Нью-Йорк прежде, чем родится Фрэнсис. Она родится там, в огромном Новом Свете, и будет американкой. Я найду себе достойную работу — ведь где, как не в Америке, должно быть великое множество рабочих мест, тем более в городе под названием Нью-Йорк? Там меня никто не знает, и я смогу начать новую жизнь, для себя и своей дочери, и моя прежняя жизнь — жизнь в Ливерпуле — останется для нее тайной.

Несколько последних недель, ожидая, пока клиент кончит, шепча заученные похвалы и с притворной страстью издавая стоны, чтобы все побыстрее закончилось, я сочиняла историю, которую смогу рассказать маленькой Фрэнсис, о красивом джентльмене, который был ее отцом, о том, что с ним случилось и почему я переехала в Америку.

Однажды ранним утром я возвращалась на Джек-стрит. Дождь лил как из ведра, а чернильно-темное небо время от времени освещали грозовые зарницы, вспыхивающие вдалеке, где-то над Мерси. Внезапно меня пронзила острая боль догадки: ведь моя мать, скорее всего, поступила так же.

Мысль о том, что во мне, судя по всему, нет благородной крови, впервые пришла мне в голову. Я засунула пальцы под мокрый рукав и коснулась родимого пятна в форме рыбы.

— Когда ты собираешься от него избавиться?

Я стряхнула воду с рук над умывальным тазом, вытерла лицо чистой тряпкой и только тогда посмотрела на Дори. Хелен вышла, чтобы купить себе горячий пирожок, Анабель еще не вернулась с ночной работы, и Дори вытянулась на кровати, радуясь возможности поваляться там в одиночестве, перед тем как выйти на улицу.

Я прикрыла руками живот, жалея о том, что не затянула корсет потуже.

— А что, уже заметно?

— Я заметила. Но остальные вряд ли заметят — ты же такая худющая. Давно это?

— Я не знаю точно. — По вполне определенным соображениям я не хотела говорить Дори о том, что я уже на шестом месяце. — Но недавно он начал шевелиться, — добавила я, подумав, что мало что в моей жизни радовало меня так, как эти едва заметные толчки.

Дори скривилась от отвращения.

— Значит, ты круглая дура. Раз ребенок начал шевелиться, от него будет труднее избавиться. Похоже, что ты по меньшей мере на четвертом месяце. Почему ты ничего не сделала раньше? Но сейчас еще не слишком поздно — хотя для тебя все пройдет тяжелее. Будет больше боли и грязи, но все обойдется, если ты найдешь нужного человека и как следует ему заплатишь.

Она снова скривилась, засунула палец в рот и, зажмурившись, принялась трогать коренной зуб.

— Зуб болит?

Кивнув, Дори села.

— Я сегодня же вырву его у цирюльника. Не хочешь пойти со мной? Если у тебя есть деньги, я помогу тебе уладить твою проблему. У цирюльника есть один знакомый. Я к нему уже обращалась.

Я завязала волосы темно-синей лентой, покачала головой и взяла шаль.

— Куда ты деваешь свои деньги, Линни? Ты совсем не покупаешь себе украшений и платьев. Ты больше не ходишь с нами в таверну или в харчевню. И ешь бог знает что — ни пирожных, ни фруктовых пирогов, только какую-то бурду, картошку и говяжий бок.

— Я коплю деньги.

— Надеюсь, не на черный день? — сказала Дори, рассмеявшись так, что ее глаза совсем исчезли. Затем она снова поморщилась и схватилась за щеку. — Если это так, то придется их все потратить в ноябре.

Она принялась ощупывать больной зуб языком.

— Так ты идешь со мной?

Я снова покачала головой и ушла, оставив ее наедине с зубной болью.


* * *

Я знала нескольких девушек, которым пришлось рожать, так как избавляться от ребенка было уже слишком поздно. Большинство из них подбрасывали детей на крыльцо работного дома или церкви. Только одна из тех, кого я знала, Элси, попыталась оставить ребенка и в то же время продолжала работать. В ночи, когда Элси работала, она оставляла малыша с одной беззубой каргой, и первые четыре-пять месяцев ребенок — довольно крепкий мальчик — прекрасно рос и развивался. Но затем однажды ночью он начал плакать и никак не мог успокоиться. Старуха, испугавшись, что ее выкинут на улицу другие обитательницы комнаты, и пытаясь утихомирить малыша, у которого резались зубки, дала ему слишком большую дозу «Успокоительного сиропа матушки Бейли». Ребенок впал в тяжелый наркотический сон и больше не проснулся. После этого случая Элси ни разу не видели на Парадайз-стрит. До нас дошли слухи, что она повесилась в затопленном подвале недалеко от переулка Лайм-Килн-лейн.

Хотя, конечно, никто не знал этого наверняка.


Глава девятая


Не помню, чтобы раньше я чувствовала такую усталость. Не важно, как долго я спала, — я была уже как выжатый лимон, когда просыпалась после полудня и начинала готовиться к вечерней работе. Я знала, что это из-за ребенка, которому требовались все мои силы, чтобы расти. Ноги болели еще сильнее, чем обычно. Каждое утро, расшнуровывая ботинки, я видела, что лодыжки опухли и в местах соприкосновения с обувью на коже остались ярко-красные следы.

В тот самый вечер — пятого ноября, в ночь костров и фейерверков, — я решила вообще не выходить на работу. Быть может, я отпраздновала бы День раскрытия порохового заговора[6] и купила себе чего-нибудь горячего, а затем провела бы весь вечер здесь, на Джек-стрит, слушая раскаты фейерверков. Может, даже раскошелилась бы на какую-нибудь дешевую пожелтевшую книжку и попробовала ее прочитать.

Но, протерев глазок на закопченном сажей оконном стекле и посмотрев вниз на людную аллею, я снова начала мечтать о том, как уплыву отсюда и буду играть с моей крошкой на залитой солнцем траве. Я знала, что должна сегодня немного заработать, ведь, даже если у меня не будет клиентов, все равно придется заплатить Блу оговоренную сумму денег. Она была небольшой, но мне не хотелось тратить на это свои сбережения — я была так близка к своей мечте, что уже слышала шум парусов, наполняемых ветром.

В последнее время клиентов у меня становилось все меньше и меньше. Сильнее всего я переживала из-за того, что кто-то из них может причинить вред моей маленькой Фрэнсис. Кроме того, я стала неповоротливой и одежда была мне тесна, даже несмотря на распущенную шнуровку. Мне было трудно выказывать заинтересованность, необходимую для ответной реакции, возможно что-то в моем лице и позе выдавало нежелание, и многие мужчины, окинув меня взглядом, шли к другим девушкам.

Шнуруя ботинки, я остро осознала, что мне нужно бросать все это — сырую комнату на Джек-стрит, путаницу темных улочек, кишащих пьяными клиентами. На улицах становилось все опаснее. За последние три недели трех проституток нашли задушенными возле доков. Я знала одну из них — молоденькую бледную девчонку. Несколькими месяцами ранее она потеряла передние зубы в драке с другой шлюхой. Ходили слухи, что с лета пропало куда больше девушек, но, так как тела не были обнаружены, их смерть нельзя было доказать.

Тем вечером я выбрала для работы угол на пересечении Парадайз-стрит и Кебл-стрит, здесь мне часто сопутствовала удача. На всех близлежащих церквях — Святого Георгия, Святого Петра и Святого Томаса — вразнобой ударили колокола, отбивая десять часов вечера, а работа у меня все не клеилась. Я обслужила только троих. По вечерам приток клиентов часто начинался только после одиннадцати, когда улицы наводняли одинокие джентльмены, возвращающиеся из театров, концертных и бальных залов. Но поскольку сегодня был праздник, большинство мужчин с раскрасневшимися от ночного воздуха и рома лицами спешили домой, чтобы провести вечер, наблюдая за фейерверками вместе со своими детьми. Было очень холодно. Этим вечером небо сделалось свинцовым, а в воздухе запахло снегом. На город опустился густой туман. На соседнем углу виднелось оранжевое зарево от горящей бочки со смолой, зажженной бездомными пьяницами. Матовые шары уличных фонарей тускло светились в тумане.

Через несколько минут, после того как стихло эхо последнего удара колокола, за моей спиной послышался цокот лошадиных копыт. Я обернулась, и меня на мгновение ослепили яркие фонари, раскачивающиеся по обеим сторонам экипажа. Это была красивая крытая повозка, запряженная парой нетерпеливо гарцующих лошадей. Я видела ее и раньше, но ее пассажира — никогда. Экипаж начал появляться здесь с прошлой недели и одной из девушек — Малышке Еве — довелось побывать внутри.

Пару дней назад она прошептала мне, что лучше бы ей туда вообще не садиться.

— Поверь мне, я сильно об этом пожалела. Это самый худший из клиентов и очень жестокий, — призналась она мне. — Он предпочитает засовывать свой член либо чуть ли не в самую глотку, либо в задницу и при этом вовсю распускает руки. Он избил не только меня, я слышала жалобы и от других девушек. Посмотри, что он мне сделал. — Малышка Ева сдвинула шляпку, чтобы показать мне красное опухшее ухо с сочащимся сукровицей струпом возле мочки. — Чуть совсем не оторвал. Он хорошо платит, но лучше тебе держаться от него подальше. Это настоящий головорез. И кто знает, Линни, может, это именно он убил всех тех девушек?

— Ты слишком много фантазируешь, Ева. Убийца не станет возвращаться на место преступления. Он побоится, что его поймают. Кроме того, ты ведь здесь, а не на кладбище?

Но Ева не улыбнулась мне в ответ, а снова спрятала пострадавшее ухо под шляпку.

Экипаж остановился, занавеска отодвинулась в сторону, и я увидела обычного мужчину средних лет, смотревшего на меня. У него была выступающая вперед челюсть и морщины вокруг глаз и рта, но ничего такого угрожающего в нем я не заметила. Хотя я и знала, что внешность зачастую обманчива, но привыкла доверять своей интуиции, и она обычно меня не подводила. Однако, памятуя об ухе Малышки Евы, я не двинулась с места.

— Добрый вечер, дорогая, — сказал мужчина. — Тебе не холодно стоять там на таком ветру?

Шотландец. Обычно они шумно ведут себя во время акта — стонут и рычат, но их мерный говор всегда напоминал мне о матери, и поэтому я питала к ним определенную слабость.

— Немного, — ответила я.

Он оглядел меня с головы до ног, обратив особое внимание на шрам. Взгляд шотландца задержался на нем. Казалось, он ласкал глазами уродливый рубец.

— Тогда, может, ты проедешься со мной немного? Выпей глоток, это тебя согреет. — Мужчина показал мне серебряную фляжку. Увидев, что я стою на прежнем месте, он сам приложился к ней, затем завернул пробку.

— Я хорошо заплачу, — сказал он. — Я дам тебе соверен.

— Соверен? — повторила я. Это было в три раза больше, чем я надеялась отложить в следующем месяце. — Я правильно вас поняла? Вы действительно сказали «соверен»?

— Действительно, — ответил шотландец, улыбаясь.

У него были очень желтые зубы. Кони били тяжелыми копытами и размахивали хвостами, словно взбивали туман. Один из них раздраженно мотнул головой, натягивая поводья: ему не нравилось стоять на месте.

— Извините, сэр, но, прежде чем я сяду к вам, я должна увидеть деньги. — Я ожидала, что он тут же уедет: джентльмены в красивых экипажах не любят доказывать свою состоятельность кому бы то ни было, а особенно уличной девке с Парадайз-стрит.

Но выражение лица незнакомца не изменилось. В следующий момент он показал мне золотую монету, блеснувшую в свете фонаря.

— Вот, — сказал он.

Мне не нравилась его улыбка. Но целый фунт! После сегодняшней ночи я смогла бы вообще не работать и поискать корабль, который отплывает в Америку раньше остальных. И это значило бы, что нам с крошкой Фрэнсис не придется ни о чем беспокоиться, пока я не найду приличную работу. К черту Малышку Еву и ее предостережения!

«Это очень удачная сделка, — сказала я себе, — и я не могу ее упустить».

— Хорошо, сэр, — ответила я, подойдя к экипажу. Мужчина открыл мне дверцу, я забралась внутрь и села напротив него, прикрыв колени юбкой и скрестив ноги в тяжелых ботинках.

— Боюсь, зима уже не за горами, — произнесла я самым светским тоном.

Мужчина вынул фляжку, засунул монету в карман вельветового пиджака и похлопал по нему рукой.

— Это немного подождет, — сказал он. — А как тебя зовут?

Он прикрыл свои колени шотландским клетчатым пледом.

— Линни, — ответила я. — И я не пью спиртного, сэр.

Мужчина рассмеялся, вздрагивая всем телом.

— Ну, значит, мне попалась редкая птичка, не находишь?

Он снова присосался к фляге и пил до тех пор, пока не осушил ее до дна. Затем он встряхнул флягу и бросил ее на пол.

Фляга упала мне на ноги, и я взглянула на нее. Она была серебряная, с инициалами, но в экипаже было слишком темно, чтобы их разобрать.

Мы ехали довольно долго. Я не видела, куда мы направляемся, так как шторки были задернуты, но подозревала, что кучер просто кружит по улицам и, когда этот тип со мной закончит, меня высадят там, где подобрали. Даже в полумраке внутри экипажа было видно, как блестят глаза шотландца. Он не сводил с меня взгляда. Сначала я попыталась завязать беседу, но ему было неинтересно со мной разговаривать. Наконец он сказал, чтобы я села рядом с ним. Я выполнила его требование, и он сразу же начал гладить мой шрам указательным пальцем, затем наклонил голову и принялся лизать и покусывать стянутую кожу на рубце. Я стиснула зубы: мне приходилось заниматься всякого рода непристойностями, но почему-то его действия вызывали особое отвращение, возможно потому, что никто никогда раньше не прикасался ко мне в этом месте. Я считала шрам единственной частью своего тела, которая оставалась чистой, которая никогда не использовалась для удовлетворения мужчин.

Когда я поняла, что больше этого не вынесу, то попыталась отстраниться от него. К счастью, мужчина поднял голову, но сразу же сбросил с колен плед и одной рукой заставил меня опуститься на колени перед ним, одновременно расстегивая другой пуговицы на брюках.

Все еще исполненная гадливости из-за того, что грудь у меня мокрая и скользкая от его слюны, я испытала новый приступ отвращения, почувствовав мерзкий запах, когда его «хозяйство» в полной боевой готовности выскочило из штанов. Мужчина схватил меня за голову обеими руками и наклонил лицом к своему паху.

Я боролась, пытаясь вырваться, чтобы спросить, не желает ли он удовлетворить себя каким-нибудь другим способом, я могла многое ему предложить, но, прежде чем я успела заговорить, он закатил мне такую пощечину, что в ушах у меня зазвенело.

Я знала, что должна делать все, как он желает, и без промедления, если не хочу, чтобы меня избили, но за первым ударом незамедлительно последовал второй, еще более сильный. Шотландец попытался встать в раскачивающемся экипаже, и его шерстяные брюки сползли до щиколоток. Он возвышался надо мной, снова занося руку для удара, в то время как я пыталась прийти в себя после предыдущего.

Сейчас шотландец вел свою собственную игру, которая была прекрасно известна всем работающим на улице девушкам: он не мог получить удовлетворение, не причинив предварительно боли и унижения.

— Сэр, пожалуйста! — взмолилась я. — Дайте мне шанс…

Но он снова меня ударил, и я упала на бок, закрываясь руками. Я случайно нажала на ручку дверцы. Дверь открылась, и я свесилась из повозки, все еще держась за ручку, а затем выпала на улицу, ударившись лицом о брусчатку.

От удара у меня перехватило дыхание. Я лежала посреди толпы гуляющих людей и открывала и закрывала рот, пытаясь вдохнуть. Вокруг было так много сапог, конские копыта и колеса повозок ступали и проезжали совсем рядом с моей головой. Я испугалась, что меня сейчас раздавят.

В следующий момент я почувствовала, как чьи-то руки подхватили меня под мышки и оттащили в безопасное место, поближе к домам. Мне на помощь пришла женщина с маленьким мальчиком.

— Вы в порядке, мисс? — спросила она, и я кивнула, все еще пытаясь разогнуться и сделать вдох.

— Мы видели, — сказал мальчик, — как вы вылетели из повозки.

Я подняла голову и взглянула на оживленную улицу. Экипаж бесследно исчез. Я приложила руку к груди: мое сердце учащенно билось.

— С вами все в порядке? — снова спросила женщина, и я поблагодарила ее за помощь. Она была уже в возрасте, и ее кожа была сильно изрезана морщинами. Из-за отсутствия нижних зубов ее лицо имело странное выражение. Под вылинявшей красной шляпкой виднелись седые волосы, с тем желтоватым оттенком, какой бывает у бывших блондинок, но брови, напротив, сохранили густоту и темный цвет.

Я огляделась по сторонам. Место было незнакомое.

— Где я? — спросила я у женщины.

— Вы сейчас на Ричмондс-роуд, мисс, — ответила она.

Я приуныла. Экипаж вовсе не ездил кругами. Мы отъехали довольно далеко от центра Ливерпуля.

Женщина протянула ко мне руку и отряхнула мой рукав.

— У вас нет при себе сумочки, моя милая? И даже теплой шали?

Я проклинала себя за глупость. Я не только получила взбучку и осталась без соверена — если, конечно, шотландец собирался мне его отдать, — вдобавок я потеряла свою шаль, а на юбке виднелись черные следы от грязных сапог. Моя рука машинально потянулась к поясу. Он оставался таким же успокаивающе тяжелым.

Женщина стояла и смотрела на меня.

— Нет. Полагаю, я их потеряла. — Я не знала, как объяснить ей то, что со мной приключилось. Темные глаза женщины лучились добротой. Казалось, она вот-вот заплачет от жалости ко мне, хотя мы с ней даже не были знакомы.

— Такая милая молоденькая бедняжка, — сказала она, словно прочитав мои мысли. — И с тобой так грубо обошлись.

Ее глаза наполнились слезами.

— Я сама потеряла дочку и знаю, какой жестокой может оказаться жизнь по отношению к юной леди.

Нас толкали люди в шумной толпе.

— Нехорошо, когда с такими славными девушками, как ты, ведут себя подобным образом, — сказала женщина, повышая голос, чтобы перекричать крики толпы и отдаленные раскаты фейерверков. — Тебе необходимо где-нибудь посидеть и выпить кружечку эля, чтобы успокоить нервы. — Она взглянула на мальчика. — Если бы у нас было хоть немного денег, мы бы купили тебе выпить.

Мальчик облизнул губы.

— Я хочу пить, Ма, — протянул он. На вид ему было пять или шесть лет, и я удивилась, что он назвал женщину «Ма»: она казалась слишком старой, чтобы приходиться ему матерью.

— Я знаю, сынок, но у нас сейчас туго с деньгами. Тебе ведь известно, что у мамы нет и пенни.

Я понимала, что она произнесла это нарочно и что мальчик заговорил, словно по сигналу, но я испытывала к этой женщине благодарность, ведь она помогла мне, в то время как большинство людей прошли бы мимо, не обращая на меня никакого внимания.

— Позвольте мне угостить напитками вас и вашего сына, — сказала я. — Я хочу отблагодарить вас за проявленную заботу.

Женщина положила руку на голову мальчика. Его черные волосы были длинными и тусклыми от грязи, а длинные темные ресницы слиплись. На маленьком личике выделялись голубые глаза, которые казались огромными. У мальчика были тонкие черты лица. Парнишку можно было бы назвать настоящим красавчиком, не будь он таким грязным.

— Нам следовало бы отказаться, но мой малыш сегодня так много прошел и очень устал… Мы собирались посмотреть на фейерверк в парке… Теплая вода с ячменным сахаром взбодрила бы его. Но вы потеряли свою сумочку. Если у вас нет при себе денег… — Она не окончила предложение.

— У меня есть при себе немного монет, — ответила я.

Женщина кивнула.

— Тут неподалеку очень хорошая таверна, всего в нескольких шагах отсюда, если вы не возражаете.

Мысль о том, чтобы где-нибудь посидеть и выпить чего-нибудь горячего, показалась мне заманчивой. Мое дыхание уже восстановилось, но неожиданно я почувствовала резкую боль в спине. Я схватилась за поясницу рукой, и спустя несколько секунд боль утихла.

Женщина взяла меня под руку и повела в таверну; ее название — «Зеленая бочка» — было написано красивыми буквами на толстом оконном стекле. Когда женщина толчком распахнула дверь, на нас хлынула волна пьяных выкриков и песен, запахов разлитого джина, сигарного дыма и пота. Нам пришлось пробиваться сквозь тесную толпу посетителей. Когда мы добрались до столика в дальнем углу, двое мужчин и женщина встали, и мы заняли их места. Я видела, как моя спасительница кивнула одному из мужчин, и он ответил ей, словно они были знакомы.

— Я раньше бывала тут пару раз, — объяснила она. — Приветливое местечко.

Как только мы сели, я спрятала руки под стол и вынула из пояса пару монет. Женщина не обращала на меня никакого внимания — поплевав на пальцы, она усердно пыталась оттереть грязь с лица мальчика.

— Я бы выпила горячей можжевеловой настойки с лимоном, если вы не против, — сказала она. — И, пожалуйста, возьмите сахарной воды моему мальчику.

Я пробралась к стойке и заказала ей джин с лимоном и сахарную воду для себя и для мальчика.

Забрав заказ, я принесла полные стаканы к нашему столику, не расплескав, хотя, как только я их поставила, снова ощутила боль в спине. Я наклонилась и потерла поясницу кулаком.

— С вами все в порядке, дорогая? — спросила женщина и ловким привычным движением опустошила стакан. Она причмокнула и поставила пустой стакан обратно на столик.

— Наверное, я ушибла спину, падая с повозки, — сказала я, сев и отхлебнув сахарной воды. — Как только я доберусь домой и лягу в постель, все пройдет.

Я посмотрела на пустой стакан, стоявший перед женщиной (у мальчика он был еще полон). Она наверняка пожелает выпить еще. Но мне уже хотелось уйти из этого шумного прокуренного места. Кроме того, оттуда было очень далеко до Джек-стрит.

Какой неудачный вечер, подумала я, наблюдая за тем, как мальчик пьет воду. Я не только потеряла шаль и несколько часов рабочего времени, но и потратила деньги на джин для этой женщины, и еще мне, наверное, придется нанимать извозчика, чтобы вернуться на Джек-стрит.

Когда я повернулась к женщине, собираясь сказать ей, что ухожу, мальчишка опрокинул стакан, и, прежде чем я успела как-то увернуться, прохладная липкая жидкость залила мне колени. Женщина сорвала с плеч шаль и бросилась вытирать мне юбку, ругая мальчика за неосторожность. Парнишка скривился, широко открыл рот и визгливо завыл, словно до смерти напуганное животное.

— Пожалуйста, пожалуйста, — повторяла я, пока женщина яростно оттирала мою юбку. — Это пустяки, со мной все в порядке, — сказала я мальчику, так как теперь он принялся тереть грязными кулаками глаза и выл еще громче.

— Ты у меня схлопочешь — я тебе уши-то надеру! — завопила на него женщина. Теперь она выпрямилась и стояла, держа в руках свернутую мокрую шаль.

— Нет, Ма, не надо! — выкрикнул мальчик, затем спрыгнул со стула и побежал к двери.

— Пожалуйста, это не важ… — старалась я ее отговорить, но губы женщины сердито скривились.

— Я поймаю его на улице и притащу сюда, — пообещала она мне, затем поспешила за сыном. — Ждите меня здесь, — добавила она, обернувшись на ходу.

Я не собиралась провести остаток вечера в этом кабаке, покупая ей джин. Я надеялась, что мальчишка быстро бегает и сумеет убежать от своей матери — если она, конечно, была его матерью — достаточно далеко, чтобы я смогла незаметно выскользнуть на улицу и нанять экипаж до ее возвращения.

Спина болела все сильнее, и мне пришлось опереться ладонями о стол, чтобы встать. Когда приступ прошел, я нагнулась, чтобы отряхнуть юбку, мокрую от сахарной воды, и увидела, что карман в поясе вывернут наружу. Схватившись за пояс, я засунула в него руку. Там было пусто. Упав на колени, я начала шарить руками по грязному полу под столом, отчаянно выкрикивая: «Нет! Нет! Нет! Нет!», совсем так, как недавно кричал мальчишка. Только в его случае крик был хорошо отрепетирован.

Я пробилась сквозь толпу к двери и выглянула на улицу, но там невозможно было ничего увидеть из-за плотной стены из мужчин, женщин, детей, лошадей и повозок. Я бросилась обратно и рассказала хозяину таверны о том, что случилось.

— Видели ли вы раньше эту женщину с мальчиком? — спрашивала я. — Часто ли они заходили сюда?

Но хозяину все это было неинтересно.

— Ничем не могу вам помочь, — ответил он.

— Но… но она ведь украла все, что у меня было! — зарыдала я, однако мужчина отошел к другому концу стойки и принялся разговаривать с сидевшей там женщиной.

Приступ боли в спине оказался таким сильным, что я вздрогнула. Колени подкосились от неожиданности, и я упала бы, если бы меня не подхватил молодой человек, который сидел над кружкой темного эля.

— Вам плохо, мисс? — спросил он, поддерживая меня под руки.

Когда боль утихла, я почувствовала, что его рука дрожит, и взглянула на нее и на узловатое запястье, выглядывающее из слишком короткого рукава. Мужчину била слабая, но непрерывная дрожь.

— Нет, я не больна, просто мне стало дурно из-за того, что меня ограбили. Неужели никто ничего не может сделать?! — воскликнула я, глядя на его продолговатое, ничем не примечательное лицо. Его глаза — ярко-синие, с темным ободком — были довольно маленькими, но добрыми.

— Кто бы вас ни ограбил, мисс, он теперь уже далеко. В такой праздник ему ничего не стоит затеряться в толпе.

Я освободилась от его руки и замерла в оцепенении. Чудовищность происшедшего не укладывалась у меня в голове. Все это время, работая на улицах, я была так осторожна со своими деньгами, а теперь меня одурачили старым как мир трюком. Может, при падении из экипажа пострадала не только моя спина, но и мозги?

— Я могу проводить вас домой, мисс, — предложил молодой человек. — Если вы боитесь идти одна.

Я подняла голову. Боюсь ли я идти одна? Разве он не догадался, кто я такая? Или, может, как раз догадался и хотел, чтобы его обслужили бесплатно, в обмен на проявленную заботу? Никто не дождется от меня благотворительности. На сегодня с меня достаточно. Даже слишком. Я положила ладони на свой выпуклый живот.

— Я и сама смогу добраться, — ответила я, — если вы скажете мне, какая из улиц ведет к центру Ливерпуля.

Боль в спине становилась все сильнее.

— Но если вас ограбили, то у вас нет денег, чтобы нанять извозчика. Отсюда очень далеко до центра.

Кажется, он действительно обо мне беспокоился. Но женщина, которая только что украла у меня мое будущее, вела себя точно так же. Я крепко сжала губы, сдерживая глухой стон.

— Зовите меня Шейкер[7], — сказал мужчина. — И, уверяю вас, вы сейчас совсем не в том состоянии, чтобы совершать такие длительные прогулки. Вы очень бледны. У вас болит спина, мисс?

Я снова стала растирать поясницу. Боль теперь накатывала волнами, то усиливаясь, то слабея.

— Я упала. Это скоро пройдет, — ответила я, часто дыша, так как боль в спине становилась невыносимой.

— Вы позволите мне угостить вас чем-нибудь горячим? Может, это пойдет вам на пользу? — спросил он.

Я открыла рот, чтобы отказаться, но тут по моему телу прокатился особенно болезненный спазм, и я невольно вскрикнула. Сама того не желая, я схватилась за отворот его пиджака, чтобы устоять на ногах.

Мужчина обхватил меня за талию и держал так, пока боль не отступила.

— Подозреваю, что ваша спина здесь ни при чем, мисс, это кое-что другое, — сказал он, не глядя мне в глаза, а уставившись куда-то поверх макушки.

Я почувствовала, как его пальцы прикоснулись к моему животу. Он осторожно надавил на выпуклость сквозь корсет, словно исследуя ее.

— Пожалуйста, — сказала я теперь уже значительно мягче. — Мне необходимо добраться домой. Если бы мне только…

Но тут меня накрыла новая волна боли, и на этот раз я не выдержала и согнулась. Стон, вырвавшийся из моей груди, походил скорее на мычание животного.

Мужчина подхватил меня. Боль была такой сильной, что у меня не хватило мужества возражать. Вместе со мной он пробился сквозь толпу, и я, закрыв глаза, склонилась к нему на грудь. Я боялась даже подумать о том, что сейчас со мной происходило. Это собиралась родиться моя крошка Фрэнсис, которую слишком сильно тряхнуло от удара. Еще рано, еще слишком рано. Если она появится на свет сейчас, у нее нет никаких шансов на то, чтобы выжить.


Глава десятая


Опираясь на руку Шейкера, я смогла удержаться на ногах, пока он подзывал экипаж, а затем помогал мне забираться внутрь.

— Что мне сказать извозчику? — спросил Шейкер, заглядывая в открытую дверь. — Где вы живете?

Я представила себе холодную душную каморку. Остальные девушки вернутся с работы только через четыре или пять часов. Мне придется рожать в одиночестве, на соломенном тюфяке. Я почувствовала, что мои губы дрожат, точно так же, как дрожали руки этого человека, назвавшегося Шейкером. Нет. Нет, нет, нет. С каждым молчаливым «нет» я неосознанно качала головой.

Шейкер неправильно расценил мое поведение.

— Все в порядке. Смотрите. — Он достал из кармана жилета несколько монет. — Здесь достаточно, чтобы заплатить извозчику.

Я не могла произнести ни слова, только не сводила глаз с выцветшей красной занавески на окне экипажа.

Шейкер ждал ответа, пока лошади нетерпеливо переступали копытами. Когда наконец извозчик грубо поинтересовался, куда же ему ехать, Шейкер что-то ответил, забрался внутрь и сел рядом со мной.

Мы оба молчали. Я уставилась на качающуюся занавеску, борясь с новыми приступами боли. Теперь болела не только спина, но и живот, боль начала спускаться ниже, к бедрам. Где-то через десять минут экипаж остановился, и Шейкер помог мне из него выбраться.

— Где мы? — спросила я, глядя на слабо освещенную улицу с рядом аккуратных двухэтажных домов с террасами и кирпичными фасадами. Дома были простыми и в то же время элегантными, с высокими дверями и окнами. Пороги и подоконники были тщательно выскоблены и покрашены белой краской. Я прижала ладонь к низу живота, пытаясь ослабить давление.

— В Эвертоне, в северной части города. Это Уайтфилд-лейн, я здесь живу. — Шейкер открыл незапертую дверь и завел меня внутрь. Там было совсем темно, если не считать красных отблесков гаснущего камина в комнате слева. Подталкивая меня в спину рукой, Шейкер провел меня по узкой лестнице на второй этаж. В щели под одной из двух дверей мелькнул дрожащий свет. Шейкер остановился в нерешительности, и в этот момент дверь распахнулась и на нас уставилась костлявая седая женщина со свечой в одной руке и замусоленной Библией в другой.

— Что все это значит? — недовольно поинтересовалась она, указывая свечой в моем направлении. На ее хмуром лице плясали зловещие тени. — Кто это такая?

Я видела, что от ее цепкого взгляда не укрылся покрой моего платья и прическа. И знала, что от нас с Шейкером исходят запахи таверны — алкоголя, табака и пота.

— Эта молодая женщина оказалась в бедственном положении, мама, — ответил Шейкер.

Я была не уверена, что смогу удержаться на ногах, и схватилась за его рукав. Он обнял меня, чтобы я не упала, и я прижалась лбом к его груди.

— В бедственном положении? — повторила женщина. — Насколько я могу судить, она пьяна. Ты осмелился привести домой пьяную шлюху?

Я повернула голову, чтобы взглянуть на женщину. Она подошла так близко, что я почувствовала слетающие с ее губ брызги.

— Ты очень огорчил меня, мой мальчик, — и, что гораздо хуже, таким поведением ты прогневил Господа.

— Мама, ты не понимаешь…

— Может, и не понимаю. Но я не потерплю такую, как она, под крышей моего дома. — Ее голова тряслась на тонкой сморщенной шее. Старуха наклонилась и произнесла мне прямо в лицо: — Блудница.

На Шейкера это слово не произвело ни малейшего впечатления.

— Это не только твой дом, мама, он и мой тоже.

— Назови мне хотя бы одну причину, по которой я должна позволять тебе такое, Шейкер.

— Прежде всего это христианское милосердие.

Выражение лица женщины изменилось, и она отступила назад.

От невыносимой боли мои колени подогнулись, и я не смогла сдержать стон, ощущая чудовищное давление в животе. Чтобы не упасть, я крепко уцепилась за пиджак Шейкера. Он обнимал меня, я чувствовала дрожание его рук у себя на спине.

— Она вот-вот родит, мама. Ей нужна помощь.

— Не похоже, что она беременна. Хотя, может, это незаметно. Ведь ее тело — это кожа да кости, изнуренные непомерным блудом.

Женщина снова подошла ближе и посмотрела сначала на мой живот, затем на руку без обручального кольца и только потом — в лицо.

— А почему, спрашивается, ты привел ее сюда? Ты же никак… не связан с нею? Или связан?

Ее слезящиеся глаза снова уставились в мои, на сей раз со страхом и подозрением.

— Ты имеешь какое-либо отношение к ее состоянию? Сынок, скажи мне, что у тебя нет обязательств перед этой женщиной. Пожалуйста.

Последнее слово она произнесла еле слышным шепотом.

— Пожалуйста, — эхом откликнулась я, чувствуя, как мои кости словно раздирают железными щипцами. — Пожалуйста! Помогите мне!

Шейкер чуть ли не на руках втащил меня в темную комнату. Его мать последовала за нами. Зловещие тени, появившиеся при свете ее свечи, плясали на стенах.

— Почему она не пошла к себе домой?

— У нее украли все деньги. Такая толпа сегодня… — туманно объяснил Шейкер. — И она нуждается в помощи. А теперь оставь нас, мама. Иди обратно в свою комнату. — Он говорил тихо, но уверенно. — Я настаиваю. Это дело тебя не касается.

Женщина больше ничего не сказала. Она вышла, унося свечу, и закрыла за собой дверь.

Я больше не владела своим телом. В темноте я услышала собственный голос, вернее странный дрожащий вопль, и почувствовала, как Шейкер осторожно уложил меня на что-то мягкое. Послышался треск зажигаемой спички. Шейкер коснулся ею фитиля керосиновой лампы, и комнату озарила вспышка света. Я увидела, что лежу на узком матрасе на кровати с веревочной сеткой. Теперь приступы боли следовали один за другим, промежутки между ними становились все короче и короче. Отдаленный грохот свидетельствовал о том, что праздник сейчас в самом разгаре. Меня словно разрывало на части.

— Слишком рано, еще слишком рано, — шептала я, согнув колени и раздвинув их, пока Шейкер разводил огонь в небольшой жаровне.

— Да, я знаю, — сказал он, словно обращаясь к самому себе. — И, кажется, все зашло слишком далеко, чтобы процесс еще можно было остановить.

— Я не знаю, что мне делать, — произнесла я, задыхаясь. — И мне страшно.

Руки Шейкера бешено тряслись, пока он мыл их в тазике. Он облил пиджак водой, и его пришлось снять. Оконная рама дрожала от грохота взрывов.

— Я знаю, — сказал он и подошел ко мне.

— Позвольте мне ее увидеть.

— Это только расстроит вас, мисс.

— Я же сказала, что хочу ее видеть!

Все закончилось очень быстро. Я без лишних вопросов делала то, что велел мне Шейкер, пока он поднимал вверх мое платье и расстегивал корсет. Он задрал нижнюю сорочку, затем положил свои узловатые руки на живот, продолжая шепотом давать указания. Затем он протянул мне чистый кусок ткани, чтобы я сжала его зубами, когда боль станет совсем невыносимой. Когда все закончилось, Шейкер вытащил из-под меня испачканную кровью простыню и постелил свежую, потом принес еще ткань, чтобы остановить кровотечение, теплую воду и кусок мягкой фланели, чтобы я могла помыться. Затем Шейкер вышел, я сняла платье и корсет и медленно помылась. Двигаться было трудно, поэтому, закончив, я снова легла на кровать.

Утро еще не наступило, но свет лампы казался уже не таким ярким, а небо начало светлеть. За окном свистел ветер.

— Она — мой ребенок. Я имею полное право увидеть ее. — Я старалась говорить твердым голосом, но дрожала как осиновый лист, даже несмотря на одеяло, в которое закуталась. Шейкер приоткрыл окно, и в комнату ворвался прохладный воздух, который принес с собой свежесть и запах влажной земли. Фейерверки давно стихли, и с улицы не доносилось ни звука. Мне, привыкшей к бесконечной болтовне и ссорам на Джек-стрит, тишина в комнате показалась зловещей.

Шейкер еще раз взглянул на меня, затем подошел к умывальнику, на котором стоял фарфоровый тазик.

— Подождите немного.

Я закрыла глаза и услышала тихий плеск воды и шуршание.

— Что вы делаете? — спросила я, стараясь усесться поудобнее и накинув одеяло на плечи.

Он не ответил, а подошел к кровати, опустился передо мной на корточки и протянул мне тазик для умывания. Я увидела крохотную фигурку, прикрытую чистым льняным платком. Миниатюрным саваном.

Я отодвинула платок указательным пальцем.

Она лежала на боку. Шейкер искупал ее: кожа малышки была чистая, нежного серо-голубого оттенка, словно грудка лесного голубя, а тельце покрывал легкий пушок. Она полностью сформировалась, но была совсем крохотной, с прозрачными веками и ноготками.

Я коснулась ее и погладила холодный шелковистый лобик, ручку, спинку. Мои пальцы дрожали, или, может, это дрожал тазик в руках Шейкера.

Мне хотелось плакать — в горле образовался такой огромный ком, что стало трудно глотать. Рот наполнился слюной, из носа потекло, но в глазах не было ни слезинки.

— Мне очень жаль. Я знал, что для вас будет только хуже…

Я прокашлялась, и голос вернулся, правда он больше походил на хриплое карканье.

— Ее зовут Фрэнсис. — Я оторвалась от малышки и сложила руки на коленях. — И я рада, что она умерла. Какая судьба уготована в этом мире для девочки?

Шейкер осторожно поставил тазик обратно на умывальник и теперь смотрел на малышку.

— Вы же не выбросите ее в сточную канаву? Отдайте ее мне, и я сама ее похороню.

Шейкер продолжал смотреть на детский трупик.

— Если вы хотите, чтобы я ушла, я покину этот дом немедленно. Я заберу ее и уйду, — сказала я, немного злясь на Шейкера за его понурые плечи, дрожащие руки и за его сострадание, которое, кажется, было искренним.

Разве он имел право скорбеть о моей Фрэнсис? Он ведь ничего обо мне не знал, так же как и я о нем.

Я попыталась опустить ноги на пол и вскрикнула от острой боли. Одеяло упало.

— Можете делать с нею все, что захотите, — сказал Шейкер, поворачиваясь ко мне. Он стоял неподвижно, только ладони дрожали. Шейкер спрятал их под мышки. — Как вас зовут?

— Линни Гау, — ответила я.

Я сидела перед ним почти голая, не считая тонкой сорочки. Опершись о кровать руками, я попыталась встать.

— Я должна идти.

— Почему? — спросил Шейкер.

У меня не было ответа. Мой взгляд снова вернулся к тазику на умывальнике.

— Если хотите, полежите здесь хотя бы несколько часов, пока остановится кровотечение и вы окрепнете достаточно, чтобы добраться домой. — Он подошел ближе.

Когда я не ответила, Шейкер продолжил:

— И вам пока что нельзя работать. Хотя бы несколько дней. Вашему телу необходимо время, чтобы выздороветь.

Ну конечно, он знал, кто я такая. Его мать могла бы и не прояснять ситуацию. Шейкер понял это с самого начала, с того момента, когда я подошла к нему в таверне, но обращался со мной с таким уважением, что я решила, будто он ни о чем не догадывается.

После напоминания о работе я почувствовала себя совсем разбитой. Я была не в состоянии выйти сейчас на улицу, в серый предрассветный холод, и пройти пешком весь путь отсюда до Джек-стрит.

— Я немного отдохну, час, не больше, — сказала я ему. — Всего лишь один час.

Я легла.

Шейкер снова укрыл меня теплым шерстяным одеялом, и его взгляд остановился на моем шраме. Я услышала еле слышный вздох. Затем он закрыл окно, подбросил дров в камин, погасил лампу и вышел.

Лежа там, в тепле, без сна, наблюдая первые бледные лучи восходящего солнца, я смотрела в окно. Голая мокрая ветка мягко касалась стекла, раскачиваемая слабеющим ветром. Небо слегка светилось, словно жемчуг. Я думала о Шейкере. Мне было интересно, где он научился оказывать помощь при родах. Я вспоминала печаль, которую выражало его лицо, когда он держал передо мной тазик, и затем, позже, когда смотрел на мою мертвую крошку.

Меня разбудил яркий солнечный свет, струившийся сквозь самое чистое из виденных мною окон. Я отбросила одеяло и села. Все тело затекло и болело, будто мне досталась гораздо более серьезная трепка, нежели пара ударов в экипаже. Впечатление было такое, словно с меня содрали кожу как внутри, так и снаружи, и даже каждое произнесенное слово отзывалось болью во всем теле. Я медленно встала, стараясь не обращать внимания на трясущиеся ноги, и оделась.

Приглаживая волосы и сражаясь со спутанными прядями, я снова поискала взглядом тазик. Но на его месте стоял маленький, обитый жестью ящичек. Должно быть, Шейкер заходил в комнату, пока я спала. Первой моей мыслью было, что в таком ящичке хранят драгоценности или подарки. Я подошла к нему и провела по крышке пальцами. Пораженная внезапной догадкой, я слегка приоткрыла крышку. И увидела крахмальную белизну платка. Я прикоснулась к нему, почувствовала спрятанный там крохотный клубочек и снова закрыла крышку.

В комнате стояли широкий простой стол и крепкий незамысловатый стул. На столе были навалены кипы книг, и одна из них была открыта. На стене висел плакат, на котором был изображен человек без кожи, но с мускулами, венами и сухожилиями. На других плакатах были нарисованы кости, в том числе расколотый пополам череп с червеобразной массой внутри. А затем на полу возле стола я увидела это. Стеклянные банки.

На долю секунды я снова вернулась в ту ярко освещенную комнату с ее ужасной коллекцией.

Я подошла ближе, в страхе от того, что могу увидеть. Но в этих банках не было волос. Сначала я подумала, что это еда, — в них плавали предметы, которые я раньше видела только в мясной лавке. Затем я догадалась, что это законсервированные части тела. Некоторые из них были мне незнакомы, хотя я узнала сердце, почки и печень. Я взглянула на последнюю банку, охнула и прикрыла рот ладонью, чтобы заглушить звук. Слишком поздно.

Дверь открылась, и в комнату торопливо вошел Шейкер, как раз в тот момент, когда я в ужасе пятилась от стола.

— Извините, пожалуйста, мне так жаль. Я не думал… — произнес он, заикаясь, и так поспешно схватил банку, что взболтал жидкость и человеческий зародыш в ней начал раскачиваться.

Я смотрела на него, парализованная страхом, думая о том, что в моем лице сейчас не больше жизни и цвета, чем в содержимом этих банок.

— Я изучаю человеческое тело, — сказал Шейкер скороговоркой, словно чувствовал себя виноватым. — Я… Я хотел стать врачом. Конечно, это невозможно, я не смогу быть ни хирургом, ни даже обычным цирюльником, выполняющим несложные операции, как тот, с которым вам однажды пришлось иметь дело.

Его взгляд задержался на моем шраме.

— Это невозможно, потому что я… мои руки… — попытался объяснить Шейкер. — Но это занятие все равно остается моей страстью.

Говоря это, он прятал банку за спину.

— Я приготовил говяжий бульон, — пробормотал Шейкер. — И еще вам следовало бы некоторое время принимать рвотный камень[8], чтобы восполнить потерю крови. Но его должен прописать врач. Это средство продают только по рецепту. Как вы себя чувствуете?

Я опустилась на стул.

— У меня просто закружилась голова, потому что я слишком резко встала, — соврала я. — Через минуту я приду в себя.

Я посмотрела на красивый ящичек на столе.

— Хотите, я вам его потом верну?

— О нет. Пожалуйста. Вы сказали, что хотите похоронить его… ее, и я подумал…

Я изучала ящик, стараясь не смотреть на Шейкера. Он, пятясь, вышел из комнаты, но вскоре появился снова и принес шаль.

— Мне так жаль, что вы расстроились, мисс Гау. Возьмите, пожалуйста. — Он вручил мне шаль, несомненно, принадлежавшую его матери. Я накинула ее на плечи.

— Выпейте хотя бы чашку бульона, который я приготовил. Это рядом, в комнате моей матери. Она только что возвратилась из церкви, и в ее спальне теплее. Внизу еще не зажигали камин. Скоро здесь появится Нэн и займется этим. Пойдемте в другую комнату. Пожалуйста, — снова добавил он.

При упоминании о горячем мясном бульоне мой рот наполнился слюной.

— Хорошо. Спасибо вам, мистер?..

Шейкер залился краской.

— О, называйте меня просто Шейкер, как я представился вам вчера. Это просто смешная кличка, которой меня наградили еще в школе, но я к ней привык. — Он быстро улыбнулся, обнажив кривые зубы, но улыбка получилась искренняя и оживила его невыразительное лицо.

Мне пришло в голову, что я не видела такой улыбки на мужском лице уже Бог знает сколько времени. Никто из моих клиентов не улыбался так, глядя на меня.

— Моя фамилия Смолпис. Но, пожалуйста, называйте меня Шейкером, если вы, конечно, не против такой фамильярности.

— Спасибо, Шейкер, — сказала я. — За прошлую ночь. За то, что помогли мне.

Я смотрела на его дрожащие ладони. Неужели они никогда не прекращают свою пляску? Тряслись ли они, когда Шейкер вынимал из меня крошечную посиневшую девочку?

Он сжал их в кулаки, словно устыдился моего пристального взгляда.

— Наверное, вы считаете меня простофилей, — произнесла я, поднимая глаза, — ведь меня так легко одурачили и ограбили. Из всех людей они выбрали именно меня. Мне следовало бы знать законы улиц. — Я пожала плечами. — Я никогда не верну свои деньги назад, я это знаю.

Шейкер засунул руку в карман.

— Должно быть, их уже потратили на дешевый джин и на Бог знает что еще. Но сегодня утром я снова отправился в «Зеленую бочку», и владелец позволил мне зайти, несмотря на то что сегодня воскресенье. Я спросил его, не знает ли он ту женщину с ребенком. Конечно, он сказал, что понятия не имеет, кто они такие, — скорее всего, он тоже в этом замешан и получает свою долю за то, что позволяет ей работать в своем заведении. Но я тщательно там все осмотрел и нашел в углу вот это. Конечно, он может принадлежать кому угодно.

Шейкер вынул руку из кармана и протянул мне мой кулон. Глядя, как он раскачивается на золотой цепочке, я еще раз осознала, что все мои мечты теперь украдены, и горестно всхлипнула. Я протянула к кулону руку, выхватила его у Шейкера и прижала к щеке.

— Я назвала ее Фрэнсис, — сказала я, хотя уже говорила ему об этом. — В честь моей мамы.

Наконец-то впервые за столько лет я смогла расплакаться. Я громко всхлипывала и тоненько подвывала, крепко зажмурившись, у меня текло из носа, я раскачивалась из стороны в сторону на стуле. Шейкер положил ладонь мне на плечо. И хотя сейчас она тряслась еще сильнее, меня это каким-то образом успокаивало.

Когда я наконец перестала плакать, Шейкер убрал руку и отступил на шаг. Он сделал вид, что страшно заинтересован рисунком с ободранным человеком, затем принялся рассматривать книги, банки с препаратами и, наконец, вид из окна. Он смотрел куда угодно, только не на меня, так, словно мои слезы смущали его больше, чем все увиденное прошлой ночью, когда я лежала на его кровати, а он стоял на коленях между моими расставленными ногами.


Глава одиннадцатая


За чашкой говяжьего бульона в соседней комнате, в которой, как и обещал Шейкер, было тепло, а в камине весело горел огонь, я рассказала моему спасителю о своем плане поехать в Америку. О том, как я начала заниматься проституцией с подачи Рэма Манта, о том, как экономила каждый пенни ради возможности бросить такую жизнь единственным доступным мне способом. О том, что практически собрала необходимую сумму. И о том, как намеревалась растить своего ребенка в Америке и начать новую жизнь.

Я не знаю, почему рассказала ему об этом, но я испытывала непреодолимую потребность объяснить Шейкеру, кто я. Возможно, это был единственный способ выразить благодарность, не предлагая своего тела, — быть с ним честной.

Я не умолкала ни на минуту, следя за выражением его лица. Мне вдруг стало небезразлично, что он обо мне подумает, а такого раньше никогда не случалось.

Все это время мать Шейкера находилась в этой же комнате. Сидя в кресле-качалке лицом к окну, она плела кружево. Когда Шейкер завел меня в комнату, слегка подталкивая в спину, миссис Смолпис не обратила на меня ни малейшего внимания. Шейкер поставил для меня стул у низенького столика напротив камина и вел себя так, словно мы были в комнате одни. Через некоторое время я тоже перестала обращать внимание на присутствие старушки.

Я изучала окна, обрамленные строгими шторами и запотевшие от тепла. Широкая каминная полка могла похвастаться большими круглыми часами в лакированном футляре в окружении коллекции фарфоровых собачек. Ногам было тепло, так как пол покрывал толстый, обшитый по краям бахромой ковер. На дубовом комоде рядом с волосяной ширмой стояло множество стеклянных безделушек, раковин, крошечных лакированных подносов и ярких цветастых коробок от печенья. Комната буквально излучала благопристойность и благополучие.

Над комодом висела картина в синих, зеленых и белых тонах, изображавшая какой-то чужеземный храм. Даже на мой взгляд исполнение оставляло желать лучшего, но цвета приятно радовали глаз.

— Что здесь нарисовано? — спросила я, закончив свою историю.

Шейкер перевел взгляд с меня на картину, а затем обратно, так, словно мой вопрос его озадачил. Или, скорее, удивил. Он произнес странное название, что-то похожее на «Таджатагра», и сменил тему разговора.

— Значит, вам снова придется собирать деньги? — спросил он.

Шейкер так и не прикоснулся к своему бульону, который уже давно остыл, и все время передвигал чашку по лакированной столешнице, каждый раз перемещая ее всего на несколько миллиметров. Он просто не мог сидеть неподвижно. Подозреваю, он не пил бульон, потому что боялся расплескать дрожащими руками содержимое чашки.

Я вздохнула.

— Сейчас я даже боюсь об этом думать. Но, конечно, я все начну сначала. Что еще мне остается делать? Я потеряла все, кроме кулона моей матери. Какой у меня выбор? — повторила я, проводя пальцем по ободку чашки.

И тут заговорила мать Шейкера, из-за чего мы с ним подпрыгнули от неожиданности.

— Какой выбор? — Она уронила недовязанное кружево на колени и уставилась на меня. — Разве тебе неизвестно о чудесах, творимых Господом?

Ее голос звучал слишком громко — может, она была глуховата, а может, просто злилась.

— Раньше я посещала церковь с матерью, когда она была жива, а затем продолжала ходить туда еще некоторое время после ее смерти. — Ради Шейкера я старалась говорить с уважением, но уже успела возненавидеть эту женщину за ее подозрительный взгляд и ханжество.

— И что бы подумала твоя мать, упокой Господи ее душу, узнав, что ты избрала путь греха и прелюбодеяния?

— Мама, ну в самом деле… — сказал Шейкер, украдкой взглянув на меня, и залился краской.

Но его мать не обратила внимания на его замечание.

— Думаешь, она бы это одобрила? Так может, ты считаешь, что и всемилостивый Господь одобряет твой нечестивый путь?

Я сделала последний глоток бульона, затем аккуратно поставила пустую чашку на столик.

— Это всего лишь моя работа, и я занимаюсь тем, чем могу, чтобы заработать себе на жизнь, миссис Смолпис, — ответила я, позволив высокомерной нотке вкрасться в мои слова.

Брови женщины, седые и кустистые, взлетели вверх.

— И, судя по твоим словам, ты этим гордишься. Ты живешь на дне общества, среди проституток и преступников, и пренебрежительно относишься к общепринятым понятиям о добропорядочности и чистоте помыслов. Ты не введешь меня в заблуждение, стараясь выдать себя за леди. Я знаю, кто ты такая во всех отношениях. Я видела немало таких, как ты. Ведь разве я не…

— Не надо, мама, — вмешался Шейкер. — Перестань. Это не приведет ни к чему хорошему. Ты же знаешь, что обычно случается, когда ты расстраи…

— Гордость не имеет к этому никакого отношения, вам это должно быть известно, ведь вы так хорошо осведомлены о моей жизни, — перебила я его, глядя на старуху.

Теперь мне было наплевать на то, что может подумать Шейкер. Я не позволю этой ссохшейся старой карге меня оскорблять.

— Впервые я пошла работать в переплетную мастерскую вместе со своей матерью, когда мне было шесть лет. Денег, заработанных мной за неделю, хватало на лишний кусок бекона, буханку хлеба, в котором мела было не меньше, чем муки, и на пачку чая, где уже использованные листья мешались со свежими. Уверена, что вам известны такие печальные истории, миссис Смолпис. — Я обвела взглядом уютную комнату. — Но на самом деле вы понятия не имеете о такой жизни. Вы сидите в своем уютном доме и знаете, что о вас будут заботиться и присматривать за вами всю вашу жизнь. Если бы я продолжала работать в переплетной мастерской, то сейчас получала бы достаточно денег, чтобы снимать угол в меблированных комнатах. Я отдавала бы половину заработка пронырливой хозяйке, которая дерет три шкуры со всех своих жильцов, и жила бы все на том же беконе, хлебе с медом и жидком чае. Возможно, однажды я вышла бы замуж и переехала в другой угол к другому хозяину. Я рожала бы детей и продолжала работать на фабрике или заводе. Такая жизнь длилась бы до тех пор, пока постоянные роды и тяжелая работа не загнали бы меня в гроб.

Я слышала, как мой голос дрожит от негодования, а интонации сменяют одна другую, словно волны, набегающие на песок. Голос, уместный на званом вечере, переходил в грубый северный говор Бэк-Фиби-Анн-стрит. Я слышала, как в нем проскакивает мягкий шотландский акцент моей матери, а затем снова уловила воркующие гортанные интонации, которые когда-то оттачивала в освещенном канделябрами обеденном зале отеля на Лорд-стрит. Пребывая в расстроенных чувствах, я не могла контролировать свою речь.

— Поэтому я выбрала единственный путь, который, как я надеялась, позволит мне избежать подобного будущего. Мне следовало понять, что это всего лишь мечты. Мне стоило прислушаться к словам человека, который сказал, что я обычная девушка, рожденная дышать рыбной вонью Мерси, и что я никогда не добьюсь лучшей участи, — закончила я, на этот раз неприятным пронзительным голосом.

Я стояла, стараясь не обращать внимания на резкую боль и вновь открывшееся кровотечение.

— Извините меня, Шейкер, — сказала я, больше не обращая внимания на старуху. — Мне не следовало грубить вашей матери, и к тому же мне уже пора возвращаться туда, где, по ее словам, мне самое место.

Но миссис Смолпис также встала со своего кресла и подошла ко мне. Одно ее плечо поднялось выше другого, лицо тоже перекосилось. Ее выцветшие, глубоко посаженные глаза горели тусклым огнем.

— Я могу предложить тебе спасение. Ты так молода, и, может, Он, Нечистый, еще не успел обрести над тобой полную власть.

— Спасение? — переспросила я. — Спасение?

С моих губ сорвался ироничный смешок. Я взглянула на Шейкера, но он пристально изучал собственную чашку.

— Если ты впустишь в свое сердце Господа Иисуса и откроешь ему свою душу, он может дать тебе шанс отречься от твоего неправедного занятия. — Миссис Смолпис попыталась выпрямить плечи, и ее подбородок задрался кверху. — Потому что я тоже когда-то предавалась преступным похотливым мыслям и совершала распутные плотские акты, пока Господь не счел нужным пролить на меня свой свет и вытащить меня из когтей дьявола. Да, он вытащил меня из этих когтей, хотя они уже глубоко впились в мою плоть.

Тут она кивнула в сторону Шейкера.

— И моим наказанием за грехи стал он, рожденный практически калекой. Сын, немощный телесно, не способный привести в дом невестку, которая заботилась бы обо мне, не способный подарить мне внуков.

Она обратила странно горящий взгляд на Шейкера.

— Немощный, — повторила она, и ее голос разнесся по комнате, рождая громкое гулкое эхо.

Я старалась не смотреть на Шейкера. Мой взгляд был прикован к старухе.

На ее нижней губе пузырилась слюна, а веки трепетали так быстро, словно пламя камина.

— Я приняла это наказание и оставила ребенка, в то время как любая другая женщина бросила бы его умирать. И за это я обрела спасение. Господь, всемогущий и всевидящий в своей милости… аллилуйя, молвит Господь, аллилуйя… Господи, о Господи, спаси и сохрани нас!

Она говорила все громче и быстрее, постоянно сбиваясь, пока ее речь не превратилась в неразборчивое бормотание, в котором проскакивали отдельные бессвязные слова. У меня по спине побежали мурашки. В следующее мгновение глаза миссис Смолпис закатились, колени подогнулись, и старуха рухнула на пол и забилась в конвульсиях, дробно стуча каблуками.

Когда комнату наполнил едкий запах мочи, я так сильно прикусила губу, что тонкая кожица лопнула.

Шейкер опустился на колени рядом с матерью и, подложив ладонь ей под шею, наклонил ее голову набок, затем достал из кармана гладкий кусок дерева и разжал им ее стиснутые зубы. Со временем конвульсии затихли. Шейкер положил ее голову на пол, вынул деревяшку, затем достал из кармана платок и вытер матери лицо. Привычным движением он подхватил ее на руки, словно огромную куклу, и уложил на узкую кровать возле стены, подложив под ее мокрую юбку большой кусок фланели.

Затем Шейкер открыл окно, чтобы проветрить комнату, наполнившуюся запахом пота и мочи.

— Извините, — сказал он, не глядя мне в глаза. — С ней уже давно такого не было. Эти припадки случаются, только когда она чем-то очень сильно взволнована. Все началось после того, как с ней случился удар, несколько лет назад. Я же говорил, что ей не следует волноваться, — добавил Шейкер.

Было что-то трогательное в его лице, какое-то тихое отчаяние. Мне вдруг стало жаль его.

— Она будет смирно вести себя, когда проснется. Эти припадки на некоторое время словно возвращают ее в нормальное состояние, — продолжал Шейкер, будто убеждая себя, что все это на самом деле нормально, что на его жизнь с этой требовательной и невыносимой женщиной грех жаловаться и что он в какой-то мере благодарен ей за то, что она его не бросила, хотя это как раз ему приходилось ухаживать за матерью.

Я взглянула на старуху, неподвижно лежащую на кровати, на ее кадык, дергающийся под задранным кверху подбородком, нащупала позади себя стул и тяжело опустилась на него.

Шейкер уселся напротив меня. Неподвижное тело его матери находилось всего в нескольких футах от нас.

— Как я вам уже говорил, вы можете оставаться здесь, сколько пожелаете. А затем я отвезу вас домой. — Он смотрел на меня. — А сколько вам — вы не против, если я спрошу, — сколько вам лет?

— Семнадцать.

Я заметила, как на его лице промелькнуло удивление, прежде чем он успел его скрыть.

— Семнадцать?

— Ну, я всегда выглядела моложе… — начала я, но затем догадалась, что неправильно объяснила его удивление. — А сколько, по-вашему, мне можно дать?

Даже за это короткое время, проведенное вместе с Шейкером, я поняла, что ему трудно скрывать свои мысли.

— Я подумал, что вы моя ровесница, — я решил, что вам двадцать три.

Я подошла к зеркалу в позолоченной раме, висевшему рядом с окном, и взглянула на себя при ярком дневном свете. Уже несколько лет я видела свое отражение только при обманчивом отблеске свечей или при мягком розоватом свете газовых рожков. И всегда мое лицо было покрыто толстым слоем пудры и румян. Теперь я увидела, что действительно стала «ночной бабочкой».

Моя кожа, годами не видевшая солнца, была бледной и рыхлой и напоминала поганку. Полумесяцем алел шрам в углу рта — последствия сильного удара руки с перстнем. Волосы, которые я всегда считала золотистыми, теперь казались какими-то сухими и выцветшими, словно прошлогодняя солома. Веки налились пурпуром, так же как и похожие на синяки круги под глазами, которые только подчеркивались размазанными остатками пудры. А что касается глаз… Золотые искорки, мерцавшие когда-то в моих карих глазах, наполняя их светом, исчезли. Золото ушло из моих волос и глаз.

У себя за спиной я увидела лицо Шейкера. Оно было таким же подавленным и изумленным, как мое.

Я попятилась.

— Что со мной случилось? — прошептала я, обращаясь не к Шейкеру, а к самой себе.

Эта женщина с пустыми глазами в зеркале… Я ее не знала. Она походила на ту измученную развалину, которую я называла мамой. Куда же подевалась Линни, малышка Линни Гау, девочка с ясным взглядом и волосами, золотыми, словно самые спелые летние груши?

— Вы многое пережили, — тихо сказал Шейкер. — Думаю, как только вы поправитесь…

— Нет, — возразила я, снова садясь на стул. — Нет. Дело совсем не в этом.

Мы сидели молча, слушая тихое тиканье часов. Небо стало темнеть в преддверии грозы, и ворвавшийся в открытое окно ветерок разметал мои волосы по лицу.

— Я не знаю, что хотела этим сказать, — наконец слабо произнесла я.

Миссис Смолпис что-то тихо забормотала, затем заворочалась. Шейкер помог ей встать на ноги и усадил в кресло-качалку. Ее голова безвольно упала на грудь. Шейкер взял с полки Библию и вложил ее матери в руки.

— Вы верите в знаки, мисс Гау? — спросил Шейкер.

Он был довольно высоким, и мне пришлось поднять голову вверх, чтобы посмотреть на него.

— Знаки?

Я подумала о своей малышке. Она была моим знаком. Но как можно растолковать знак, который, как оказалось, означал совсем не то, что вы думали? Был ли он в таком случае знаком?

Поскольку в комнате было очень тихо, звуки, доносившиеся снаружи, стали громче: назойливый лай собаки, отдаленное мычание скота, звон церковных колоколов. Ветерок превратился в настоящий ветер, надувая штору, словно корабельный парус.

— Я верю в знаки, — наконец сказала я.

Шейкер с глухим стуком опустил оконную раму. Затем, опершись на подоконник, посмотрел на меня.

— Я тоже в них верю, мисс Гау, — произнес он.

— Линни, пожалуйста, называйте меня Линни.

Шейкер снова медленно залился румянцем.

— Я верю, что вы и есть мой знак, Линни Гау.

Это может показаться странным, но для меня все произошло очень естественно. Я просто осталась там, в доме на Уайтфилд-лейн, без всяких разговоров и обсуждений моего будущего. После нашей беседы Шейкер исчез на несколько часов. Я понятия не имела, сколько времени прошло, и отстраненно сидела за лакированным столом, чувствуя себя так, словно мой смятенный разум отделился от тела и свободно парит где-то вверху. Истерический припадок и конвульсии, видимо, лишили миссис Смолпис последних сил и повергли ее в состояние, не менее отрешенное, чем мое. Казалось, душа покинула ее тело, оставив лишь пустую оболочку. Наконец миссис Смолпис смогла дойти до ширмы в углу и переодеться в другое платье. Затем она снова села в кресло и принялась листать страницы Библии, хотя на самом деле не читала ее. Мы сидели вдвоем, чего-то ожидая, но я не знала чего.

На лестнице послышались шаги двух людей. Один ступал тяжело, а второй легко, почти вприпрыжку. В комнату вошла дородная женщина с ведром для чистки камина. Увидев меня, она остановилась, и на нее сзади налетела девочка с бельмом на глазу. Миссис Смолпис принялась бранить женщину за опоздание. Та уронила пустое ведро.

— Откуда я могла знать, что у вас гости? — изумилась она. — Значит, мисс тоже останется обедать? Боюсь, что говядины будет маловато. Сказать Мэри, чтобы она накрыла стол на три персоны?

Не получив ответа, женщина неторопливой походкой удалилась из комнаты, покачивая обширным задом. Девочка побежала за ней. Через некоторое время с лестницы до меня донеслись стук и звон, словно женщина протирала пыль или полировала мебель, намеренно производя побольше шума.

Вернулся Шейкер. Он принес свернутый рулоном матрас, накрахмаленные простыни, новую с виду подушку и одеяла. Все это он сложил у стены напротив кровати своей матери. Миссис Смолпис наблюдала за его действиями, но ничего не сказала.

Затем он принес маленький жестяной ящичек и взял совок для угля, стоявший возле камина. Я встала, плотно закуталась в шаль, и мы вместе спустились вниз.

— Доброго дня, Нэн, — поздоровался Шейкер, когда мы прошли мимо дородной женщины, которая, стоя на коленях, выгребала золу из камина в гостиной. — И тебе тоже, Мэри.

Женщина, не отвечая, уставилась на меня. Девочка держала в руках статуэтку и тряпку для пыли. Как и женщина, она прервала свое занятие и с любопытством поглядела на нас здоровым синим глазом; другой глаз, молочно-белый, ничего не выражал.

Мы с Шейкером шли уже довольно долго. Встало солнце. Сегодня было теплее, чем вчера. Мы остановились возле грязной размокшей тропы, которая вела к небольшой церкви, окруженной мрачными тисами.

— Там есть кладбище, но мы должны спросить разрешения. Таковы церковные правила.

Я кивнула.

— Разве есть такие правила, которые разрешают хоронить некрещеного внебрачного ребенка? — Я сама ответила на собственный вопрос: — Неглубокая могила на неосвященной земле, там, где хоронят бедняков, — это все, на что мы можем рассчитывать. Нет, я не хочу, чтобы Фрэнсис оказалась там.

— Есть еще одно место, — сказал Шейкер. — Я не знал, что вы выберете.

Он повернулся, и я последовала за ним, словно тень. Мы миновали маленький пригородный поселок Эвертон. Я раньше слышала о нем. За домами и магазинами Эвертона начиналась сельская местность. Прежде я никогда не бывала за городом.

Через десять минут ходьбы мы вышли на пустынную дорогу. Шейкер остановился и раздвинул живую изгородь, пропуская меня вперед. Мы оказались в небольшой роще. Землю устилали мокрые листья, под ногами хрустели мелкие ветки. Здесь было так тихо, что можно было услышать, как с потемневших от воды ветвей срываются капли. И непривычно пахло мокрой после дождя травой. Я не могла надышаться: я выросла в доках среди запахов дегтя, испортившейся еды, навоза, человеческих экскрементов и заглушающих все остальное мужских запахов — будь то источающие едкую вонь немытые выходцы из низов или пропахшие одеколоном и помадой для волос джентльмены. Прямо перед нами в по-зимнему прозрачном воздухе алели ягоды падуба, а под ним расстилалась шелковистая трава, которая совсем недавно начала терять сочную зелень.

— Я думал, может, здесь, — произнес Шейкер.

— Да, — согласилась я. — Это хорошее место. Это место ей подходит.

Используя совок для угля, Шейкер помог мне похоронить Фрэнсис под падубом, а затем отступил назад. Я нашла небольшой камень с розовыми прожилками, положила его на свежевскопанную землю поверх маленького могильного холмика и прочитала молитву. Не знаю, сколько я простояла там на коленях — я снова потеряла счет времени, — но я была уверена, что Шейкер где-то рядом. Наконец он взял меня под локоть, помогая подняться на ноги, со словами: «Я люблю приходить сюда, когда нужно что-то обдумать. Кажется, больше никто не заглядывает в это место. Здесь ее никто не будет беспокоить».

Мы вместе молча зашагали обратно, медленно, потому что я все еще чувствовала слабость. Когда мы вошли в столовую, Нэн и Мэри уже собирались уходить, а на столе стоял большой котел с аппетитным рагу. Мы пообедали втроем в узкой, но уютной столовой. Обои на стенах украшали тщательно прорисованные кусты чайных роз. Рисунок лишь слегка поблек. Вдоль стены была прибита выкрашенная в белый цвет деревянная рейка, служившая для того, чтобы защищать обои от спинок стульев. Мы сидели за столом, пропахшим воском для полировки, и ели из хрупких фарфоровых тарелок. Хотя рисунок на них стерся за годы использования, а на краях было несколько сколов, фарфор все равно сохранил неподдельное изящество. Мы ели молча, погруженные каждый в свои мысли, словно обедали вместе всю жизнь.


Глава двенадцатая


Той ночью я спала в комнате миссис Смолпис, крепким сном без сновидений. Я не спала так уже много месяцев, а может, даже лет — с самого детства, с тех пор как умерла моя мать. Проснувшись следующим утром, я по привычке потянулась рукой к поясу, а затем к животу. И села, широко открыв глаза в утреннем свете, осознав, что теперь они оба пусты, и вспомнив обо всем происшедшем.

— Где Шейкер? — спросила я, увидев, что миссис Смолпис шьет что-то, сидя возле камина. Я испугалась собственного голоса: он звучал как-то робко.

— Он на работе. На хорошей, честной работе, как и положено всем богобоязненным людям.

Я встала и расправила простынь, затем положила сверху сложенное одеяло и взбила подушку.

— Ночной горшок за ширмой, — сдавленным голосом сообщила мне миссис Смолпис. — И сделай что-нибудь со своими волосами — это же страх Господний. Возле умывальника есть гребень.

— А где он работает? — спросила я.

— В библиотеке, — коротко ответила она.

— В библиотеке на Болд-стрит?

Я хорошо знала это место. Библиотека находилась как раз на углу Болд-стрит и Рэнлаф-стрит, в одном из джентльменских клубов. Это было внушительное здание с небольшим полукруглым газоном у входа и невысокой железной оградой. Я часто проходила мимо, любуясь колоннами и широкой мраморной лестницей, ведущей к огромному арочному входу.

Миссис Смолпис кивнула.

— Поторопись со своими делами. Затем вынесешь горшок и выплеснешь его в уборную, на заднем дворе. Потом можешь вернуться сюда и помочь мне уложить волосы. Я уволила Нэн, от нее и от ее лентяйки дочери все равно никакой пользы — они ожидают, что я буду платить им хорошее жалованье просто так. Теперь ты будешь жить здесь и сможешь выполнять их работу.

Я открыла рот, чтобы возразить, но она не дала мне возможности заговорить. Миссис Смолпис отложила иглу и показала мне свои руки. Суставы были опухшие. Должно быть, шитье причиняло ей сильную боль.

— Еще одно наказание за мои грехи, — сказала она. — Ты тоже будешь наказана чем-то подобным за свои проступки, если этого уже не случилось. Это хорошо, что твой ребенок родился мертвым. Зачатый сотнями мужчин, он вырос бы слабоумным.

Я сделала глубокий вдох, чтобы сдержаться и не прошипеть что-то в ответ, — после ее злых слов от моей робости не осталось и следа. Я ушла за ширму, радуясь возможности скрыться от ее пристального взгляда хотя бы на короткое время, необходимое для того, чтобы облегчиться. Я не собиралась здесь оставаться: я решила, что ни за что не стану прислуживать жалкой старухе с глазами холодными, как у рыбы.

Шейкер вернулся домой к ужину. Он выглядел как-то иначе, чем во время нашей первой встречи в «Зеленой бочке». Дело даже не в том, что сейчас он был чисто выбрит, а его длинные волосы были аккуратно причесаны. Перемена крылась где-то глубже.

Когда он вошел, мы поздоровались друг с другом, и оба неожиданно смутились.

— Не думаю, что она хоть раз в жизни готовила, — пожаловалась сыну миссис Смолпис. — Мне пришлось следить за каждым ее шагом. Но у нее хотя бы есть сила в руках, так что некоторая польза от нее была, когда требовалось что-либо подать или принести.

Шейкер прокашлялся.

— А разве Нэн сегодня не приходила, чтобы помочь? И что насчет малышки Мэри? Кто накроет на стол?

Когда его мать не ответила, я решила сделать это за нее.

— Ваша мать сказала мне, что вы работаете в библиотеке в джентльменском клубе, — произнесла я. — Я накрою на стол.

Шейкер опустился на стул. Я взяла тарелки с тушеной бараниной и отварным картофелем с буфета и поставила одну из них перед Шейкером, другую перед его матерью и третью туда, где сидела сама. Я подала Шейкеру соусник, чувствуя повисшую в воздухе неловкость. Неужели он смущался из-за того, что я ему прислуживала? Или потому, что я больше не была в беде? Или, может, потому, что я уже не напоминала ту накрашенную, завитую шлюху, которую он встретил в харчевне, — и даже то жалкое создание, выплеснувшее на него свой исполненный боли рассказ о разбитых мечтах, а затем склонившееся над крохотной могилкой, отмеченной только камнем с розовыми прожилками?

Я расчесала волосы и стянула их в узел на затылке, тщательно умылась и аккуратно сколола шаль миссис Смолпис на груди, прикрыв шрам. Неужели Шейкер испугался, потому что теперь я выглядела как обычная молодая женщина?

Он взял вилку.

— Пожалуйста, мисс Гау… Линни… Присаживайтесь. Да, я работаю в библиотеке. Кроме читального зала и отдела периодики в клубе есть еще библиотека, принадлежащая его членам.

Шейкер склонился над тарелкой. Я старательно делала вид, что не замечаю, как он пытается донести вилку с едой до рта, не растеряв при этом половину. В комнате повисла тишина, нарушаемая только звоном столового серебра о фарфор.

Неожиданно Шейкер поднял голову.

— Вы умеете читать?

— Умеет, — ответила за меня миссис Смолпис. — Я велела ей почитать мне. Ты же знаешь, я теперь с трудом разбираю буквы. Я выбирала стихи, которые оказались бы ей полезны. Один из них — «Ты взвешен на весах и найден очень легким»[9]. Я подумала, что эти слова лучше всего характеризуют ее и ее нечестивую жизнь. «Вы возделывали нечестие — пожинаете беззаконие, едите плод лжи…»[10]

— Я так и думал, что умеете, — прервал ее Шейкер. — А писать тоже умеете?

— Я очень давно этого не делала, но в детстве я умела писать. Меня этому научила мама.

— Понятно, — сказал он, и я поняла, что именно изменилось в его лице. На нем больше не было меланхоличного выражения.

Следующим утром миссис Смолпис порылась у себя в шкафу и бесцеремонно бросила мне на постель одно из своих старых платьев. Я и сама знала, что мое платье — дешевое, плохо сшитое и с низким декольте, — кричаще яркое платье, в котором я работала, мало подходило для жизни в Эвертоне. Я надела брошенное мне коричневое суконное платье и разочарованно оглядела поношенную шаль и давно вышедшую из моды шляпку, тоже подаренную мне миссис Смолпис. Платье оказалось слишком большим и висело на мне мешком. Я чувствовала себя в нем очень глупо.

Снова выслушав подробные указания миссис Смолпис, после завтрака я приступила к работе — полировке разнокалиберного столового серебра и чистке овощей, доставленных к черному ходу зеленщиком. Я испекла печенье и приготовила тесто для пирога с телятиной. Пришел посыльный и вручил миссис Смолпис карточку с позолоченной каймой. Прочитав ее и пробормотав «Как мило», она положила ее на серебряный поднос на маленьком столе красного дерева, стоявшем у двери. Она снова велела мне почитать ей Библию, но через пять минут начала клевать носом и вскоре заснула. Закутавшись в шаль, я выскользнула из дома и отправилась на полянку с падубом.

Сидя там, я водила пальцами по гладким розовым прожилкам на камне. Мое тело исцелялось, но внутри по-прежнему жила глубокая печаль. Если я собиралась вернуться на Парадайз-стрит, то завтра был последний срок (я не появлялась там уже три дня), иначе Блу отдаст мое место — и на улице, и в комнате — кому-то другому.

Но этим вечером Шейкер пришел домой, широко улыбаясь. Он договорился о том, чтобы меня приняли на работу в библиотеку. Я могла приступать к своим новым обязанностям со следующей недели.

Я со стуком поставила тарелку с печеньем на стол.

— Что вы сделали?

Улыбка исчезла с лица Шейкера.

— Я сказал, что смог найти вам…

— А вам не пришло в голову спросить у меня, хочу ли я работать в библиотеке? Я еще не решила, чем буду заниматься. Вы, конечно, очень добры ко мне, но я осталась в вашем доме лишь для того, чтобы набраться сил, как вы мне и предлагали. Я пока еще ничего не решила.

— Неужели? — спросил он.

Я взволнованно сжимала нож для хлеба.

— Кроме того, кто согласится взять меня на работу, даже не побеседовав со мной? Кому нужен абсолютно незнакомый человек?

— Я сказал своему работодателю, мистеру Эббингтону, что к нам из Моркама переехала моя кузина, Линни Смолпис, дочь брата моего отца, и что сейчас ей крайне необходима работа.

Его голос приобрел незнакомый холодный тон, выдававший возмущение. Мне стало стыдно, хотя я этого и не показывала.

— «Нет, — сказал я ему, — у нее нет рекомендательного письма, так как она всю жизнь ухаживала за отцом-калекой». Но я заверил его, что могу за тебя поручиться и возьму все под свою ответственность. У меня нет привычки лгать, Линни, — продолжил Шейкер. — Но сегодня я предпочел сказать неправду.

Я смотрела на печенье, опустив голову.

— Мистер Эббингтон мне доверяет. Я работаю на него уже семь лет, получив эту работу по рекомендации отца, которую тот дал незадолго до своей смерти. Они с мистером Эббингтоном были хорошими друзьями. Единственная правда в этой истории заключается в том, что у моего отца действительно был брат, живший в Моркаме, но он умер четыре года назад, не оставив после себя детей.

Его дрожь усилилась, так что теперь тряслось все тело.

— И что я должна буду делать? — поинтересовалась я, взглянув Шейкеру в глаза после долгой паузы.

— У нас не было вакансии, но мистер Эббингтон сказал мне, что давно собирался найти кого-нибудь с хорошим почерком, чтобы вести записи по книгам. Хотя это моя работа — следить за заказами, выдачей книг и их возвращением, но я не могу писать из-за моих… — он с презрительной усмешкой посмотрел на свои руки, — с этим. И хотя мистер Эббингтон, который уже довольно стар, сам выдает книги членам клуба под расписку, на записи у него не хватает времени. Вот этим вы и могли бы заняться — вести записи выдачи и возврата книг по датам. Если, конечно, вы не находите такое занятие недостойным.

Я вздернула подбородок. Меня задело последнее замечание и тон, которым оно было сказано.

— Сколько мне будут платить?

— Флорин в неделю. Выплата, разумеется, раз в месяц.

Два шиллинга в неделю. Это больше, чем обычно платят на фабрике, но все равно не так уж и много. За несколько ночей на улице я смогу заработать гораздо больше. В комнате пахло свежей выпечкой. Холодный ноябрьский дождь барабанил по оконному стеклу, хотя тщательно задернутые шторы заглушали звук. В камин упала попавшая в дымоход капля и зашипела в огне. В столовой было тепло и пахло едой. Хотя мебель, светильники и ковры с цветочным узором заметно обветшали и, судя по всему, отличались почтенным возрастом, мне почему-то здесь было очень уютно.

Я представила себе, каково это — стоять сейчас на улице в такую погоду, надеясь, что дождь не заставит посетителей салонов сразу разойтись по домам, к теплым кроватям и холодным женам, вместо того чтобы по-быстрому перепихнуться, за цену меньшую, чем стоимость поездки домой. Я вспомнила, как отвратительно несло от шотландца в его экипаже, какими грубыми были пальцы щупавшего меня торговца рыбой. Я вздрогнула от отвращения, воскресив в своей памяти лицо сумасшедшего сифилитика с Роудни-стрит, и мой нож, приставленный к горлу Рэма Манта в свете газового фонаря на Парадайз-стрит.

Я подумала о моей малышке Фрэнсис, о ее крошечных скрюченных пальчиках. Я не хотела снова забеременеть от незнакомца.

Затем я подумала о высоких мачтах кораблей, приплывающих к Королевскому причалу, и о том, что никогда не ступлю на палубу ни одного из них.

Я понимала, что обманывала себя, так же как обманывала меня моя мама, сочиняя сказки о том, что я достойна большего, чем имею сейчас. Я понимала, что потерпела поражение, но у меня сейчас просто не было сил, чтобы продолжать сражаться.

— Я возьмусь за эту работу.

Дождь теперь яростно хлестал по стеклу, сопровождаемый воем ветра в оконных рамах.

— Спасибо вам, Шейкер.

Интересно, когда он придет ко мне за расплатой?

После обеда Шейкер, не глядя мне в глаза, попросил меня зайти к нему. Я бесстрастно кивнула. Значит, платить надо сразу же. Его мать вела себя так, словно ничего не слышала. Я задумалась о том, как он потом сможет смотреть ей в лицо и почему он хотя бы не подождал, пока она заснет. Меня удивила решительность Шейкера и несколько беспокоило то, как его примет моя заживающая плоть.

Но я не могла ему отказать — сколько бы раз он ни захотел меня. Я слишком многим была ему обязана.

Когда я последовала за ним в комнату, он направился к столу, а я — прямо к его кровати. Той самой кровати, которую залила своей кровью всего несколько дней назад. Я легла на спину и задрала платье. Шейкер молчал, и я снова взглянула на него, чтобы узнать, почему он до сих пор не начал расстегивать брюки.

— Нет, — хрипло сказал он, глубоко потрясенный.

Шейкер по-прежнему стоял у стола. Он стал совсем пунцовым.

— Нет, — повторил он. — Я… Я хотел, чтобы вы кое-что записали для меня. Вы же знаете, что я не могу удержать перо.

Я почувствовала незнакомый жар на щеках и поняла, что впервые в жизни покраснела, совсем как Шейкер. Я и не знала, что еще на это способна. Я одернула платье и подошла к столу, на котором лежала большая открытая книга.

— Эту книгу написал Бернард Альбинус, — сказал мне Шейкер. Его щеки все еще горели, но он говорил абсолютно спокойным голосом, как ни в чем не бывало. — Это самый известный анатом за последние сто лет. Он сделал зарисовки не только человеческого скелета, но и мышц, и подробно описал кровеносную и нервную системы. Я много раз брал эту книгу в библиотеке. Если бы я мог сделать записи по наиболее интересующей меня теме — о строении нервной системы, то мне больше не пришлось бы брать книгу в библиотеке и стараться запомнить отрывки из нее. Я хотел спросить… Не сможете ли вы записать для меня информацию, которую я вам покажу?

Он пододвинул мне стул.

— Но разве ваша мать не подумает… Что она подумает, зная, что я сейчас здесь, в вашей комнате?

— Не беспокойтесь о ней. Она только с виду такая строгая.

Шейкер прочистил горло. Я уже знала, что он всегда так делает, когда неуютно себя чувствует.

— Она не всегда была такой, как сейчас. Я помню, как она смеялась и радовалась, когда отец еще был жив. — Его лицо смягчилось, а во взгляде появилось отсутствующее выражение.

Я попробовала представить себе смеющуюся миссис Смолпис, маленького Шейкера и его отца, сидящих вместе за обеденным столом, из-за которого мы только что встали.

— Мой отец был врачом, — снова заговорил Шейкер. — Но он делал нечто большее, чем просто прописывал лекарства. Он избрал для себя работу хирурга, даже несмотря на то что это занятие считалось самым непрестижным в медицинской иерархии. Вместо того чтобы заниматься тем, что от него ожидали, — измерять пульс, лечить истерики и меланхолию у богатых клиентов, мой отец имел дело с человеческим телом и всеми его хворями. Он вправлял и сращивал кости, изобретал лекарства от кожных болезней, проводил хирургические операции в лазарете. Иногда, отправляясь к больным домой, отец позволял мне сопровождать его, чтобы я смотрел и учился. Во время этих визитов я и проникся любовью к этой профессии. Мой отец… он был хорошим человеком. Он знал, что я не смогу пойти по его стопам, но никогда не говорил об этом. Он часто лечил бедняков, получая вместо платы благодарность. Из-за этого моей матери приходилось жить скромнее, чем она могла бы, если бы отец лечил только богатых. Но даже несмотря на то, что мы жили просто, благодаря репутации отца моя мать до сих пор вхожа в то общество, которое она считает светским.

— Миссис Смолпис упоминала о своих друзьях, — сказала я. — Боюсь, что из-за моего присутствия она не сможет пригласить кого-либо из них к себе.

Шейкер улыбнулся.

— Я рад, что она все еще может испытывать нехитрые радости, имея доступ в общество как вдова доктора Смолписа и получая приглашения от знакомых.

Он умолк, и в этот момент я поняла, что Шейкер во многом похож на отца, о котором только что говорил.

— Вскоре после смерти отца — он умер семь лет назад — мать пережила этот ужасный апоплексический удар и после этого стала излишне благочестивой.

Шейкер нахмурился, изучая рисунок, висевший над столом, словно забыл о моем присутствии.

— Я не раз читал о подобных случаях. Видимо, это как-то взаимосвязано — начало болезни и патологическая тяга к религии.

Я тихо что-то пробормотала, выражая согласие. Шейкер очнулся от задумчивости, затем перевел взгляд на меня.

— Я пытался ей помочь. Я следовал всем медицинским предписаниям — ограничивал потребление жидкости, давал ей рвотное и пурген. Я даже делал ей кровопускания, надеясь нормализовать таким образом ее кровообращение. Но матери ничего не помогло. Хотя, как я вам уже говорил, припадки случаются редко, иногда она ведет себя так, что я с трудом узнаю ее.

Он вздохнул.

— Не стоит беспокоиться из-за ее повышенных требований. Нэн, которая давным-давно работает у нас, и ее дочь Мэри, которая приводит в порядок одежду и волосы матери, обязательно вернутся. Мама регулярно их выгоняет за то или иное нарушение. Они уходят на два-три дня (это достаточный срок, чтобы мама по ним соскучилась), а затем возвращаются. Нэн уже привыкла к этому, и они с матерью прекрасно понимают друг друга.

Я взяла перо и обмакнула его в чернила.

— Шейкер, что вы имели в виду, когда говорили, что я ваш знак? — спросила я, прежде чем начать писать.

Шейкер подошел к окну.

— Той ночью в «Зеленой бочке» я решил… — Он замолчал. — Я решил выпить столько, сколько смогу, хотя вообще-то я редко употребляю крепкие напитки. А затем, выпив достаточно, чтобы набраться храбрости, я собирался пойти в… в то место, где похоронена Фрэнсис, чтобы не причинять лишних забот матери, и выпить настойку болиголова.

— Болиголова? Но разве это не яд?

Он улыбнулся краешком рта.

— Да, это яд. Только трус принял бы подобное решение, но я не мог думать ни о чем, кроме необходимости положить конец своему жалкому существованию. Я больше не видел смысла в жизни. Когда я стоял возле стойки в таверне, мною овладели три чувства.

Я ждала.

— Самым сильным из них была жалость к себе. Я думал о том, что из-за своей беспомощности я никогда не смогу стать таким, каким мне хотелось бы быть. Я никогда не смогу стать врачом, и уж тем более хирургом. А это единственное, чем я хотел бы заниматься, — по мере своих возможностей помогать людям. Хотя я вполне удовлетворен своей работой в библиотеке, она оставляет меня равнодушным. Я был в отчаянии, так как понимал, что никогда не смогу иметь собственную семью — вряд ли какой-нибудь девушке будет интересен такой, как я.

Я удивилась. Мне начала открываться спокойная сила, скрытая за невзрачной внешностью Шейкера, и, несмотря на постоянную дрожь, он держал себя с достоинством. Ну конечно, он слишком строго себя судил.

— Второе чувство — это вина, — продолжал он, — за то, что оставляю свою мать на произвол судьбы. Но жалость к себе победила. Я оплатил письмо, которое, как я надеялся, все объяснит. В нем содержались указания касательно благополучия моей матери. Я знал, что нищета ей не грозит, ведь мой отец оставил после своей смерти достаточно денег, чтобы обеспечить ее до конца дней. Кроме того, я уже давно сказал Нэн о том, что если я вдруг не смогу больше заботиться о матери, то они с Мэри могут переехать жить к нам, при условии что они обеспечат моей матери пожизненный уход, и Нэн приняла это предложение. Она сама вдова, и, хотя моя мать считает, что Нэн стоит гораздо ниже ее на социальной лестнице, это не помешает им ладить друг с другом.

Шейкер теребил пальцами окантовку шторы.

— А третье? — спросила я, поскольку пауза затянулась.

— А третье — это была слабая надежда. Надежда на то, что мне будет явлен знак, объясняющий, почему я не должен осуществлять задуманное. Я ждал его более двух недель, с того самого дня, когда спланировал свои действия. Я решил, что, если со мной случится что-то, что можно будет считать знаком, я попрошу прощения за жалость, проявленную к себе, и стану жить дальше. И вы, Линни, оказались этим знаком.

— Каким образом?

— Потому что я понял, что смогу вам помочь.

С пера сорвалась капля чернил и упала на чистый лист. Я смотрела на расползающуюся кляксу.

— Вы хотите сказать, что раз я шлюха, то вы могли бы оправдать собственную жизнь, наставив меня на путь истинный?

Снова воцарилась тишина, затем Шейкер заговорил — тихо и с едва сдерживаемой злостью.

— Нет. Потому что я подумал: может быть, с помощью отвара из пастушьей сумки с небольшой добавкой розмарина, который снимает спазмы, роды удастся остановить. Когда же я понял, что все зашло слишком далеко, я захотел помочь вам и убедиться, что вы не будете вынуждены рожать в одиночестве, где-нибудь на улице, где вы можете истечь кровью. Вот как я надеялся вам помочь, даже несмотря на то что я не врач, не хирург, а обычный человек, которому небезразлична судьба незнакомки. Вот почему вы оказались моим знаком. Вы заставили меня подняться над трясиной собственного эгоизма.

Я прикусила щеку. От этой недавно появившейся привычки на внутренней стороне моей щеки образовалось маленькое твердое уплотнение. Я кусала щеку, чтобы взять себя в руки и не сказать лишнего миссис Смолпис или вот в таких случаях, когда не знала, что ответить.

Шейкер вернулся к столу и, пододвинув лампу поближе, показал отрывок из книги, с которого мне следовало начать. Я принялась старательно его переписывать. Больше мы никогда не разговаривали на эту тему.


Глава тринадцатая


Как и предсказывал Шейкер, через день Нэн и Мэри вновь приступили к работе. Подозреваю, что миссис Смолпис обрадовалась их возвращению только потому, что понимала: теперь с ней снова будут нянчиться так, как она привыкла. Я пришла к заключению, что она хотела вести приятную светскую жизнь — принимать приглашения на ленч и на чай, посещать церковные собрания. Возможно, она была уверена: стоит только предоставить мне свободу действий, и я сразу же сбегу, прихватив столовое серебро, и поэтому боялась оставлять меня дома одну.

Первую проведенную вместе со мной неделю она терпела мое присутствие, только когда я читала ей Библию. Однажды у миссис Смолпис выдался плохой день — она все время жаловалась на боль в суставах, а затем попыталась заставить меня раскаяться в грехах и признать свою нечестивость и то, что, по ее понятию, являлось похотливыми мыслями. Когда я упрямо отказалась, она ударила меня по рукам Библией, предсказывая мне смерть в одиночестве и бесконечные муки в аду. Она объяснила мне, что методизм[11] являлся естественной стадией ее морального развития и на нем до сих пор основываются ее интеллект и философские взгляды.

Мне не стоило большого труда привыкнуть к таким настроениям миссис Смолпис, а когда однажды утром у нее снова случился припадок, я легко пришла ей на помощь, так же как это делал Шейкер.

Она решила, что я должна совершенствовать свои манеры и вести себя соответственно этикету, и вколачивала мне в голову правила, которых, по ее убеждению, обязана придерживаться приличная молодая леди.

— Если уж Шейкер позволил тебе остаться здесь — и ты, насколько я вижу, приняла его предложение, — значит, ты не должна больше ставить меня в неловкое положение. Конечно, ты никогда не сможешь до конца исправиться, — тут старуха испустила громкий вздох, показывая, что готова смириться с неудобствами. — Но я должна хотя бы попробовать. Посмотри только, как ты сидишь!

Я оглядела себя, одетую в старое платье миссис Смолпис, устроившуюся в углу дивана: я сидела, поставив локоть на подлокотник, положив при этом подбородок на ладонь и удобно вытянув скрещенные в щиколотках ноги.

— Сядь прямо, девочка. Руки должны быть сложены на коленях. Ноги сдвинуты. Когда ты сидишь так, как сейчас, ты похожа на неряху, которой на самом деле и являешься.

Я молча выпрямила спину, сложила руки и сдвинула ноги так, чтобы щиколотки соприкоснулись.

— Вот так уже лучше. Посидишь так час.

— Что?

— Не что, а прошу прощения, миссис Смолпис. Ты будешь сидеть так, пока не привыкнешь. Каждая молодая леди должна учиться этому еще с детства.

— К этому вообще невозможно привыкнуть.

— Может, и невозможно — для тех, кого родили в подвале и никогда не воспитывали. Но здесь, в Эвертоне, леди обязана знать, как нужно себя вести.

— Меня не рожали в подвале, — сказала я. — И моя мать занималась моим воспитанием. Кроме того, я и сама научилась кое-каким манерам.

Но что бы я там ни думала по поводу собственных манер, странная миссис Смолпис думала только о приличном поведении, подобающем леди среднего класса.

Она фыркнула, подошла к книжной полке, взяла с нее две книги и положила их мне на колени. Одна из них называлась «Одежда и христианская мораль», а вторая — «Добродетели молодой леди».

— Когда останешься одна, почитай эту, о приличной одежде. Но я также рассчитываю, что ты будешь изучать по главе в день из книги об этикете. Начни с первой. Каждый вечер я буду проверять тебя, задавая вопросы о прочитанном. — Миссис Смолпис придирчиво осмотрела меня. Я оставалась в позе, которую она от меня требовала. — Ты должна отдавать себе отчет в том, что твое присутствие здесь значительно ограничило мое времяпрепровождение. Теперь я не могу пригласить к себе никого из дам моего круга, до тех пор пока не буду уверена, что ты меня не опозоришь.

— Я вас не опозорю, миссис Смолпис, — заверила я, стараясь, чтобы ярость, кипевшая в моей душе, никак не отразилась на моем голосе. — Могу вас в этом уверить.

По выражению ее лица было понятно, что она не верит ни одному моему слову.

— Поживем — увидим, — сказала старуха и вышла из комнаты, умудряясь даже в обвисшем бомбазиновом платье производить должное впечатление.

Когда она ушла, я снова приняла прежнюю расслабленную позу и начала лениво листать книги. Тем не менее я прислушивалась к каждому шороху, готовая снова выпрямиться, если миссис Смолпис вдруг решит вернуться.

Неохотно исполняя просьбу своего сына, миссис Смолпис отвела меня к своей швее и заказала для меня три платья. Все они были одинакового покроя — с закругленной горловиной и глухим воротом на пуговицах, юбка была широкой и присобранной на талии. Единственным украшением являлись обшитые тесьмой желтоватые воротнички с одной тусклой пуговкой и две узкие белые полоски тесьмы с вязаными пуговицами на рукавах. Ткань была прочной — уверена, что она не сносилась бы и за десять лет. Одно из платьев было коричневым, другое — серым, а третье — темно-синим. Они совсем не радовали покроем и унылым цветом, но я поблагодарила миссис Смолпис с фальшивым энтузиазмом.

Хотя она дала Мэри указание уложить мои волосы в строгую прическу, мне удалось убедить девочку сделать мне более свободную прическу, которая подходила бы для молодой женщины. Позже миссис Смолпис посмотрела на мои локоны, но ничего не сказала.

Когда я впервые отправилась на работу с Шейкером, мы сели в широкий наемный кабриолет, курсировавший между Эвертоном и Ливерпулем несколько раз в день. Упряжка из четырех лошадей позволяла надеяться на то, что поездка не займет много времени. Сидя бок о бок с другими пассажирами, я испытывала целую гамму чувств, от нервозности до смущения. Когда мы подъехали к центру Ливерпуля, я подумала, что ни одна из девушек, с которыми я прежде работала, не выйдет на улицу в такую рань. Но даже если бы мы действительно встретили одну из них, моя бывшая товарка вряд ли узнала бы меня в этой простой серой птичке, сидящей среди других уважаемых людей, которые торопятся на работу в конторы и магазины.

Сейчас мое имя подходило мне как никогда прежде. Я не имею в виду сладкий голосок коноплянки с его богатыми переливами. Я выглядела так же, как самочка коноплянки — маленькая и довольно невзрачная пичуга.

Интересно, хоть кто-то из них — Анабель, Хелен или Дори — скучал по мне? Скорее всего, да — по крайней мере, пару дней. И Блу наверняка расстроилась, потеряв одну из самых трудолюбивых девушек. Когда я не вернулась, они, должно быть, предположили, что со мной случилось самое худшее: что я стала очередной жертвой убийцы и мое тело выбросили там, где его никто не найдет. Возможно, кто-то видел, как я садилась в экипаж к шотландцу. Меня предупреждали, а я не прислушалась к совету. «Она поплатилась за свою беспечность», — вот что они скажут. Будут ли они обо мне горевать? Скорее всего, недолго; кто-то, может быть, выпьет за упокой моей души в «Козлиной голове», но всегда есть девушки, готовые занять место пропавшей.

Когда миссис Смолпис решила, что мне уже можно доверять и я не опозорю ее на людях, она взяла меня с собой в церковь. Как и Шейкер, она представила меня как дочь брата своего мужа, свою племянницу, хотя, когда она делала это впервые, стоя холодным воскресным днем возле церкви, ее рука дрожала так, что я почувствовала это даже сквозь наши теплые шерстяные жакеты. Я не знаю, было ли это вызвано злостью за то, что я поставила ее в неловкое положение, или потому что миссис Смолпис понимала, что, солгав, она согрешила. Но я уверена, что для такой женщины, как миссис Смолпис, ложь была куда меньшим грехом, чем мысли о том, что она приютила шлюху.

Священник мистер Локи, обладатель косматых белых бровей, кося глазами, с пугающим пылом пожал мне руку, приглашая в свою паству. После того как миссис Смолпис представила нас друг другу, он принялся пристально изучать мое лицо, хотя, может быть, мне показалось из-за его косоглазия. Я прочитала в его лице нечто, похожее на привычное выражение на физиономии миссис Смолпис, когда она на меня смотрела. Это была надежда на спасение через покаяние, практикуемая методистским учением. Догадался ли мистер Локи о моем прошлом и о том, что миссис Смолпис возрадовалась возможности спасти пропащую душу?

Первый визит вежливости, на который миссис Смолпис пригласила меня ее сопровождать, был нанесен ее подруге миссис Аплигейт. Было так холодно, что по пути к дому у нас изо рта шел пар. Нас проводили в гостиную, согретую клокочущим в камине огнем и обществом пожилых леди. Меня представили миссис Аплигейт как «бедную племянницу» миссис Смолпис. Когда нас пригласили к столу, миссис Смолпис незаметно кивнула на мои перчатки, напоминая, что я должна их снять, как только подадут чай. Не теряя времени, она достаточно ясно объяснила всем собравшимся, что я со своим отцом вела затворнический образ жизни в Моркаме и не привыкла к светской жизни.

— Так что простите, если ее манеры будут далеки от совершенства, — добавила она.

Я взяла себе пирога с почками с серебряного подноса, который передо мной держала горничная, и положила его на красивую тарелку, которая была у меня в другой руке. Во рту у меня пересохло, и есть не хотелось. Низенькая женщина с противной порослью на подбородке сочувственно покивала миссис Смолпис, давая понять, что для нее не секрет, какое испытание выпало на долю ее приятельницы и как трудно управиться с молодой женщиной, особенно с такой недалекой и глуповатой, какой миссис Смолпис желала меня выставить.

Хотя я вся горела от стыда и от злобы на миссис Смолпис, я отдавала себе отчет, что, доказывая обратное, я только поставлю себя в невыгодное положение. Если я хотела остаться в Эвертоне хотя бы на некоторое время, вместо того чтобы вернуться к суровой свободе Джек-стрит, мне необходимо было побороть свой гнев, молчать и глупо улыбаться. Сидя там, я попыталась представить, каким ужасом исказились бы лица этих дам, если бы им довелось увидеть те образы, которые все еще проплывали у меня перед глазами: я со своими клиентами, на спине или на коленях. Несмотря на отсутствие манер и воспитания, я знала о жизни и о человеческой натуре гораздо больше, чем они могли себе представить.

Все же, несмотря на молчание, в висках у меня стучало, а уплотнение на щеке становилось все больше из-за постоянного прикусывания. Взглянув как-то в зеркало, висевшее в спальне, которую я делила с миссис Смолпис, я заметила новую морщинку, появившуюся у меня между бровями.

«Добродетели молодой леди» были выучены назубок. На это ушло несколько месяцев. Каким же скучным было все это: правила этикета для гостей, правила для неофициальных встреч, как следует вести себя, встретив знакомых на улице, и как нужно знакомиться, — мне казалось, что правилам не будет конца. Временами у меня от них кружилась голова: когда нужно снять шляпку, а когда нет, то же самое с перчатками, никогда не наклоняться за оброненной вещью, а подождать, пока кто-то, чье положение в обществе ниже твоего, сделает это. Особенно строгими являлись правила этикета за столом.

— Ничто не свидетельствует о хорошем воспитании так, как поведение за столом, — твердила мне миссис Смолпис. — Леди может со вкусом одеваться и с достоинством себя вести, она может уметь поддерживать приятную беседу, но если ее манеры за столом не безупречны, то они выдадут ее с головой. Твои манеры терпимы, но им не хватает изящества.

Уроки были несложными, хотя и утомительными, и миссис Смолпис нравилось, когда я оправдывала ее ожидания. Шло время. Я всячески показывала матери Шейкера, что желаю соответствовать ее требованиям, а у нее находилось все меньше причин меня бранить. Я не раз замечала у нее на губах едва заметную улыбку, когда я вместо нее разливала чай и разносила сахар и сладости гостям в воскресные дни или читала ей вслух приятным голосом из сборника «Шекспир для всей семьи» — единственной книги кроме Библии, которая была интересна миссис Смолпис. В ней произведения Шекспира были тщательно отредактированы Томасом Бодлером, который исключил все строки, которые счел недостойными, дабы читатель не столкнулся с безнравственностью.

Миссис Смолпис также нравилось наблюдать за тем, как я вышиваю льняные платки крошечными аккуратными стежками, сидя вечером у камина. Ткань у меня в руках постоянно мялась и комкалась, иногда на ней появлялись пятнышки крови, когда иголка соскальзывала и впивалась мне в пальцы. Несмотря на то что я считала такое занятие невыносимо скучным и бессмысленным, в нем была спокойная, ритмичная размеренность, которая позволяла мне унестись мыслями далеко от Эвертона.

Миссис Смолпис ошибочно считала мою склоненную голову признаком послушания. Она думала, что перевоспитывает меня, а ведь нет человека счастливее, чем тот, который верит, что смог сделать из грешницы святую.

Все это время в глазах Шейкера я не выглядела ни грешницей, ни святой, а возможно, была немного и той и другой.

Он ни разу не позвал меня к себе в постель и обращался со мной непривычно вежливо и с уважением. Я знала, что он наблюдал за мной, когда думал, что я не смотрю в его сторону, и иногда, это было заметно по его смущенному лицу и внезапным уходам, моя близость его возбуждала, но Шейкер вел себя как настоящий джентльмен. Я подозревала, что он начинает испытывать ко мне глубокие чувства, но сама не понимала, как можно испытывать что-либо по отношению к мужчине. Я знала мужчин только определенного типа, таких как Рэм Мант, и мистер Якобс, и тот ужасный человек в доме на Роудни-стрит, и бесконечное множество им подобных. Я понимала, что Шейкер не имел с ними ничего общего, но могла испытывать к нему только чувство неловкой благодарности.

Я сразу же полюбила свою работу в библиотеке. Мне нравилось находиться среди книг, напоминавших мне о моем детстве, когда я работала вместе с матерью в переплетной мастерской. Теперь я часто думала о маме: чистые листы бумаги, запах чернил, страницы книг — все здесь напоминало мне о ней. Я была уверена, что теперь она гордилась бы моей работой. Но эта жизнь, что бы я о ней ни думала, являлась ложью, притворством, обманом. И я так и не решилась надеть мамин кулон.

Я сидела, спрятавшись за высокой ширмой, за столом, где находились мое перо и чернила, стопки книг и читательских карточек. Из окна позади меня падал свет. Мистер Эббингтон предупредил, что мне нельзя заходить на территорию клуба, пока там есть кто-то из его членов, но мне, как и Шейкеру, разрешалось брать из библиотеки книги, словно члену клуба.

Каждый вечер я с нетерпением ждала этого момента. На полированных читательских столах зажигали лампы, и на элегантный интерьер вздымающегося куполом зала с колоннами падали мягкие тени. Здесь было множество приборов, карт, часов в изящных длинных футлярах и барометров из красного дерева. Под стеклом были выставлены редкие книги, переплетенные в бархат и шелк, с золотыми и серебряными застежками. Библиотека обладала довольно большим фондом — книгами, купленными или подаренными членами клуба. Я могла часами бродить между секциями («История», «Путешествия и путевые заметки», «Наука», «Политика», «Юриспруденция», «Теология» и самая обширная — «Классическая литература»), находя там энциклопедии, книги по геральдике, топографии, философии, а также стихи, пьесы и различные романы. Я останавливалась перед полками, брала в руки книги, изучая их потертые или позолоченные корешки, проводя пальцами по обложкам. Я любовалась экземплярами в переплетах из ткани, с причудливыми буквами и тиснеными узорами, похожими на цветы камелии, и подолгу задерживалась у дорогих фолиантов, переплетенных в кожу — сафьян, лайку и юфть.

Каждую неделю мы с Шейкером выбирали по три книги, чтобы взять их домой. В то время как он всегда точно знал, чего хочет, разыскивая книги, связанные с медициной, хотя также увлекался и историей, мне требовалось больше времени, чтобы сделать выбор. Шейкер обычно терпеливо ждал, пока я блуждала между книжными рядами. Сначала он рекомендовал мне книги — поэзию, или драму, или готические романы, которые он сам читал и поэтому был уверен, что мне они тоже понравятся. Но я и так потратила немало времени на классическую литературу, теперь же мне хотелось читать книги, которые могли бы поведать мне о мире и о людях, живущих в дальних странах. Особенно меня интересовали книги из секции «Путешествия и путевые заметки».

— Ты никогда не мечтал о путешествиях, Шейкер? — спросила я однажды вечером, положив выбранную книгу — «Дневник путешествия к Гебридским островам» Босвелла — на стол в библиотеке. — Мир ведь такой огромный, в нем столько всего кроме того места, где мы живем.

— Когда я был подростком, я часто думал о приключениях, — признался он. — Когда мой отец еще был жив, мы с ним часто говорили о дальних странах и об их жителях. Он поощрял мое стремление увидеть мир, и однажды по его настоянию я провел лето в Париже, путешествуя еще с двумя молодыми людьми.

Я села напротив Шейкера, положив локти на стол и обвив ногами ножку стула. Несомненно, увидев меня в такой вульгарной позе, миссис Смолпис прочла бы мне лекцию о приличном поведении, но сейчас мы с Шейкером были одни.

— И на что это было похоже? Каков этот Париж? Правда, что там царит разврат?

Шейкер улыбнулся.

— У меня осталось много волнующих воспоминаний. Я чувствовал себя по-настоящему живым. Мы с друзьями целыми днями бродили по городу, осматривая достопримечательности. Один из них был художником и сделал целую серию набросков — он подарил некоторые из них мне. Я покажу их тебе, когда мы вернемся домой.

— А тебе хотелось бы снова там побывать?

Его улыбка погасла.

— Думаю, время путешествий для меня закончилось.

Он скрестил руки на груди, пытаясь скрыть дрожь ладоней: Шейкер всегда так поступал, когда начинал говорить о себе.

— А что насчет тебя, Линни? Ты все еще мечтаешь об Америке?

Я покачала головой. Задуманное путешествие казалось мне теперь недостижимым, еще более недостижимым, чем раньше, когда я работала на улице.

— Теперь я не могу себе этого представить, хотя и не знаю почему, — сказала я Шейкеру. — Но все же…

— Что?

— Что-то не дает мне покоя, я чувствую какое-то волнение, неопределенность, особенно когда читаю такие книги. — Я положила ладонь на «Дневник», лежащий между нами на столе. — Словно где-то есть что-то, чего я пока не знаю, и это что-то ждет меня.

Шейкер взглянул на мою руку, на пальцы, ласкающие муаровую обложку книги. Затем посмотрел мне в глаза.

— Думаю, то, что ты чувствуешь, свойственно всем юным девушкам, Линни. Но, возможно, когда ты… Если ты…

— Если что? — спросила я, когда он не закончил предложение.

Шейкер встал.

— Ничего. Иногда я говорю, не подумав.

— Неправда, — возразила я. — Я ни разу не слышала от тебя ничего необдуманного.

Он собрал свои книги.

— По-моему, нам лучше поторопиться, иначе мы не успеем на последний экипаж.

Я последовала за ним, ломая голову над тем, о чем же он едва не проговорился. Хотя я не имела права заходить на территорию клуба и в отдел периодики на первом этаже, куда допускали только мужчин, я никогда не упускала случая заглянуть хоть одним глазком в эту высокую комнату с широкими окнами, выходящими на Ватерлоо. Обычно такая возможность появлялась по пути в подвал, куда я ходила за новой порцией чернил и бумаги, или когда я направлялась в комнату, туманно обозначенную как «Уборная для леди», чтобы в очередной раз испытать в действии новый аппарат — туалет со сливом, приводимым в действие веревкой, свисающей со стены. Какая роскошь! Я часто задерживалась тут дольше, чем было необходимо, дергая за веревку, только чтобы посмотреть, как вода стремительно уносится в некое отдаленное место. Я не могла сдержать улыбку, вспоминая, как когда-то выплескивала наш надколотый ночной горшок из окна прямо во двор.

В клубе и в отделе периодики я видела мужчин, которые сидели в мягких кожаных креслах и с наслаждением курили сигары и пили кофе или чай. Некоторые из них читали тщательно расправленные экземпляры «Вестника Ливерпуля» или другие газеты и журналы. Кое-то обсуждал предстоящее прибытие и отправление кораблей. Я узнала, что многие из членов клуба являлись богатыми судовладельцами. Некоторые из них были когда-то моими клиентами, но я уверена: они не то что не узнали бы меня, а даже не заметили бы.

В здании на первом этаже размещался также зал для лекций, рядом с ним на подставках стояли тщательно продуманные и написанные мистером Уорсом таблички, сообщающие о предстоящих литературных и научных лекциях, устраиваемых для членов клуба и их гостей.

Это было великолепное, величественное место.

Проводя весь день в библиотеке, а вечер — в уютном доме под строгим надзором миссис Смолпис, я понимала, что прежнюю Линни Гау заменила другая женщина, которая уверенно шагала по жизни. Я часто испытывала чувство удовлетворения, приятную уверенность в том, что все-таки смогу стать такой, какой меня мечтала видеть мама. Но в то же время меня беспокоило ощущение пустоты. Мне не хватало искреннего смеха в обществе девушек с Парадайз-стрит. Я утратила непосредственность, стала более сдержанной. Возможно, я казалась себе не такой искренней, как раньше. Но, наверное, нельзя продвигаться вперед, не сожалея о прошлом.

Моя жизнь становилась размеренной и предсказуемой. Я познакомилась с друзьями Шейкера — двумя бледными и серьезными, но учтивыми молодыми людьми, у одного из которых в моем присутствии отнимался язык. Они знали меня как кузину Шейкера. Раз в две недели они приходили к нам на Уайтфилд-лейн на обед, который проходил в официальной обстановке, омраченной присутствием миссис Смолпис. Но затем она наконец уставала и удалялась в свою комнату. Предоставив Нэн и Мэри убирать со стола, мы вчетвером уходили в гостиную, и, после того как Шейкер с друзьями пропускали по стаканчику, беседа становилась более оживленной. Более разговорчивый из молодых людей рассказывал мне истории из детства Шейкера. В эти вечера я узнала о своем «кузене» многое из того, что прежде оставалось для меня загадкой. И это меня радовало.

Я следила за тем, чтобы не сболтнуть лишнего и не проговориться о моей прежней жизни, понимая, что должна придерживаться вымышленной истории. Шейкер тоже никогда не терял бдительности и часто упоминал моего якобы отца — своего дядю — так, чтобы мои слова звучали более достоверно. Иногда я действительно начинала верить, что с рождения носила фамилию Смолпис.

Я часто говорила себе, что мне был дарован шанс на лучшую жизнь, такую жизнь, за которую любая девушка с Бэк-Фиби-Анн-стрит была бы вечно благодарна судьбе. Мне больше не нужно было каждую ночь выстаивать долгие часы на мокрой и холодной улице. Мне больше не приходилось каждое утро, сидя на корточках над выщербленным тазом, вынимать из себя скользкий, пропитанный спермой слизистый кусок губки. Я могла не беспокоиться о том, что меня травмирует какой-нибудь мужчина с членом под стать лошадиному или что меня будут щипать, бить и шлепать, чтобы помочь своему «дружку» прийти в боевую готовность. Мои юбки больше не были испачканы мочой и блевотиной после пьяных в стельку клиентов, а зарплату мне теперь выдавали в конверте, а не бросали на грязную мостовую, где мне приходилось выискивать монеты среди собачьего дерьма и плевков. Я не голодала. Я могла прочитать любую книгу, которую пожелаю и когда пожелаю. У меня теперь была своя чистая постель.

Так почему же тогда все это не приносило мне удовлетворения? Почему меня терзало отчаяние и мысли, которые уносили меня далеко от библиотеки и дома на Уайтфилд-лейн, не давали мне покоя? Мечта об Америке умерла, но я все равно представляла себе иную, незнакомую жизнь, отличную от той, какую мог предложить мне Ливерпуль с его туманами, чайками и серой рябью на широкой глади Мерси. А еще меня терзало мое прошлое и ужас содеянного: старый кошмар снова не давал мне покоя.

Почему же я не могла принять этот подарок, бескорыстно предложенный Шейкером, и счастливо жить новой жизнью или, вернее, исполнять роль под именем мисс Линни Смолпис?


Глава четырнадцатая


Я познакомилась с Фейт Веспри через Селину Брансвик. Селина была темноволосой, ничем не примечательной девушкой, хотя ее ярко-синие глаза, обрамленные густыми темными ресницами, казались довольно привлекательными. Однажды вечером, спустя два месяца после того дня, как я стала жить в доме Смолписов, мы с Шейкером вышли из библиотеки и встретили Селину, которая прогуливалась под руку с отцом по Болд-стрит.

— Мисс Брансвик, мистер Брансвик, — поздоровался Шейкер, остановившись возле них и приподняв шляпу.

— Добрый вечер, мистер Смолпис, — сказала Селина. Затем она взглянула на меня, и на ее щеках появились пятна румянца.

— Здравствуйте, Джефри, — поздоровался пожилой джентльмен.

— Джефри?

— Мы вас давно не видели, — сказала мисс Брансвик. Ее взгляд перебегал с меня на Шейкера. — За эти последние несколько месяцев вы практически не появлялись на приемах.

— Да. Я был… занят, — ответил Шейкер. — Мистер Брансвик, мисс Селина Брансвик, позвольте мне с превеликим удовольствием представить вам мисс Линни Смолпис, недавно приехавшую из Моркама.

— Мисс Смолпис? — холодно спросила Селина, рассматривая мой немодный наряд.

Сама она была одета в длинное дымчато-синее пальто, прекрасно гармонировавшее с ее глазами. Ее руки были спрятаны в меховую муфту. Шляпка Селины была украшена окантовкой из такого же меха. Судя по покрою и ткани, ее одежда была недешевой.

— Значит, она ваша родственница?

— Она моя кузина, — сказал Шейкер, и напряженное лицо Селины слегка расслабилось. — Линни пережила большую трагедию — смерть отца — и переехала к нам с матерью. Сейчас она работает вместе со мной в библиотеке.

— Она работает? — переспросила Селина и одарила меня слабой улыбкой, глядя на книги у меня в руках, затем наклонила голову и с вопросительной интонацией прочитала вслух их названия: — «Об образовании ума» Эстер Шапон[12] и «Поиски счастья» Ханны Мор? — Она с непонятным вызовом посмотрела мне в глаза. — Претенциозное чтение. Могу ли я предположить, что вы увлекаетесь идеями «синих чулков», мисс Смолпис?

Я неуверенно улыбнулась.

— Моя кузина предпочитает разнообразие в чтении, — пришел мне на помощь Шейкер. — Я не могу сказать, что ее выбор ограничен только работами этих склонных к педантизму женщин. Или я не прав, Линни?

— Ну конечно же, это так, — ответила я, старательно копируя интонации Селины, несмотря на то что от волнения у меня пересохло в горле. — Хотя должна признать, что я уважаю «синих чулков» за их бесстрашное высмеивание общепринятого мнения о том, что женщины ограниченные и недалекие существа. О, это, кажется, наш экипаж, — добавила я.

Мне хотелось убраться подальше от этой мисс Брансвик с ее высокомерием и надменным выражением лица.

— Да, нам нужно торопиться. Было очень приятно снова с вами встретиться, мисс Брансвик, и с вами, сэр.

Шейкер снова приподнял шляпу.

Селина еще раз окинула меня долгим взглядом из-под полуопущенных век, и мы расстались.

— Она догадалась, — прошептала я Шейкеру, когда мы заняли свои места в экипаже и поехали в направлении Эвертона.

— Догадалась о чем? — спросил он, открывая книгу.

— Обо мне. Она сразу же поняла, что я не ее круга.

Шейкер захлопнул книгу.

— Глупости. Ты ответила ей вполне достойно, коротко и ясно. Но Селина действительно не так дружелюбна, как раньше. Я знаю ее около года. Нас представили друг другу на одной из лекций — по ботанике, кажется. Мисс Брансвик очень интересуют флора и фауна.

— Кажется, моя персона ее тоже очень заинтересовала, — сказала я, а затем добавила: — Джефри.

Шейкер криво улыбнулся.

— Это мое христианское имя. Но все, кто со мной в хороших отношениях, называют меня Шейкером, как я тебе уже говорил.

— Тебе подходит имя Джефри. Определенно подходит, — произнесла я, затем открыла книгу и читала ее, не отрываясь, до самого дома. Но я заметила, что, прежде чем вернуться к чтению, Шейкер покраснел.

На следующей неделе Шейкер предложил мне задержаться в пятницу после работы и пойти на вечернюю лекцию.

— Я не могу, — ответила я.

— Но почему? Как работник библиотеки, ты имеешь право их посещать. И я уверен, что Селина Брансвик тоже там будет, так что ты по крайней мере не будешь чувствовать себя одиноко.

«Это еще одна причина, по которой мне не стоит туда идти», — подумала я.

— Я просто… Я никогда не посещала подобных мероприятий.

Я подумала об объявлении, которое мистер Уорс вывесил сегодня утром. «Бабочки Индии» — было написано на нем, а ниже, маленькими буквами: «Приглашаются все члены клуба и их гости».

— Ты тоже туда пойдешь?

Шейкер покачал головой.

— Меня не интересуют ни Индия, ни бабочки. Но я уверен, что тебе эта лекция понравится.

Он посмотрел на старую шляпку своей матери, которую я все еще носила.

Я знала, что одета слишком старомодно, чтобы посещать лекции. Моя одежда недвусмысленно давала понять о моем скромном достатке, и, хотя для работы этого было достаточно, у меня перед глазами стояла заносчивая мисс Брансвик, одетая в элегантное пальто.

— Подумай над моим предложением, — сказал Шейкер.

На следующий день Шейкер стремглав помчался куда-то во время обеденного перерыва и вернулся с пухлым, упакованным в бумагу свертком. По пути домой он держал сверток на коленях, положив сверху руки, словно ему нравилось его касаться. Как только мы зашли в гостиную, Шейкер вручил этот сверток мне. Я его открыла. Там лежали платье и накидка с капюшоном. Платье было сшито из тяжелого узорчатого янтарного шелка с широкими, постепенно сужающимися книзу рукавами. Воротник и низ платья были украшены зубчиками. Накидка оказалась шерстяной, более насыщенного золотистого оттенка.

Миссис Смолпис, которая сидела на диване, прижимая руки к животу, приглушенно вскрикнула.

— Несварение, — сказала она громче, чем это было необходимо. — Я посылала сегодня Мэри за семенами тмина, но они совсем не помогли.

— Я не знал, понравится ли тебе эта одежда, — произнес Шейкер, после того как мы отвернулись от его матери. — Но я подумал, что для лекции…

— Конечно. Это прекрасный наряд, Шейкер! — воскликнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

— Продавщица в магазине сказала мне, что тебе понадобятся также… некоторые вещи. Они внутри платья, — произнес он, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я поискала в складках благоухающего сиренью шелка и нашла накрахмаленную нижнюю юбку и турнюр[13].

— Здесь все такое красивое, Шейкер, — сказала я. — Я не знаю, могу ли я принять такой подарок.

— Просто примерь его, Линни. Пожалуйста.

Платье действительно было очень красивым. Я мысленно сравнила его с нарядами Китаянки Салли и поняла теперь, что они были гораздо хуже и не выглядели так достойно, как это платье из узорчатого янтарного шелка. Когда я спустилась в гостиную, Шейкер, улыбаясь, захлопал в ладоши.

— Я так и знал, что этот цвет будет гармонировать с твоими глазами, — произнес он.

Миссис Смолпис прикрыла рот рукой, сдерживая отрыжку.

— Линнет хорошо выглядит и в своих рабочих платьях, — язвительно заметила она. — Нельзя сшить шелковый кошелек из свиного уха. И потом, зачем покупать ей что-то новое? Ты ее балуешь. Тех денег, которые она платит за еду и ночлег, все равно слишком мало.

— Мама, что ты имеешь в виду? Как это «платит»?

Миссис Смолпис задрала подбородок, но ее голос задрожал.

— Все это время я забирала те деньги, которые она зарабатывала, и в конце этого месяца я поступлю так же. Это справедливо.

Шейкер подошел к матери.

— Ты вернешь ей эти деньги, — сказал он. — Линни их заработала. И если я решу купить ей что-нибудь красивое, то это мое дело, и оно больше никого не касается.

Я отвернулась к каминной полке, словно проверяя, есть ли там пыль, а на самом деле скрывая от миссис Смолпис слабую, но удовлетворенную улыбку.

Мне так понравились новое платье и накидка, что я решила все-таки посетить лекцию о бабочках. Однако стоило мне прийти туда, как всю мою самоуверенность словно ветром сдуло. Пробираясь сквозь толпу, я ужасно нервничала.

Вскоре под корсетом стало мокро от пота, но я старалась сохранять невозмутимый вид, продумывая каждое свое движение и слово. Я заметила Селину, которая сидела рядом с невысокой худощавой девушкой. У девушки были рыжие, словно лисий мех, волосы и темно-серые выразительные глаза. Ее яркую внешность немного портил довольно длинный нос.

Когда после лекции, прочитанной мистером Принсипом, пожилым джентльменом с угрожающе красным цветом лица, толпа собралась вокруг стола с чаем и пирожными, Селина оказалась совсем рядом со мной.

— Здравствуйте, мисс Брансвик, — сказала я, стараясь держаться уверенно в своем янтарном платье.

— О, мисс Смолпис. Я не узнала вас, — произнесла Селина, не ответив на мою улыбку. — Мисс Смолпис, это моя лучшая подруга, мисс Фейт Веспри.

Фейт широко мне улыбнулась, выставив на обозрение все зубы — они были мелкие и ровные.

— Так это та самая кузина! — на одном дыхании выпалила она высоким голосом.

Я заметила, что Селина толкнула ее локтем в бок, но Фейт, похоже, не обратила на это внимания.

— Селина говорила мне, что теперь у мистера Смолписа живет его кузина. И как вы находите Ливерпуль? Вы сами откуда? Из Бристоля?

— Из Моркама, мисс Веспри, — твердо ответила я. Я была готова к любым вопросам. Кроме той информации, которой снабдил меня Шейкер, я сама прочитала все, что смогла найти о Моркаме и его истории, и детально продумала свое вымышленное прошлое, включая даты и места. К счастью, память у меня была отличная.

— Пожалуйста, называйте меня Фейт. Я знаю, Селина считает, что это невежливо — сразу требовать, чтобы тебя называли по имени, но я уверена, что мы с вами подружимся. Я обожаю бывать возле моря, — она продолжала тараторить без умолку. — Ну не прелестная ли комната для чая — о, а как она называется? Стрелецкая комната? Кажется, здесь ничего не поменялось. Мы с мамой и папой были тут в прошлом году.

Фейт улыбнулась так широко, что на этот раз я разглядела ее розовые десны.

Я была поражена — не ее открытостью, а тем, как сильно я изменилась за последние несколько месяцев. Фейт приняла меня за девушку, равную ей по социальному положению.

— Да, — ослепительно улыбнулась я, собираясь продолжать в том же духе, — Стрелецкая комната действительно прекрасна. Я и сама не раз пила здесь чай, в зимнем саду.

Ложь далась мне легко.

— Селина, — продолжала Фейт, не сводя с меня глаз, — мисс Смолпис совсем не такая, какой ты ее описывала. Совсем.

— Ты когда-нибудь научишься держать свои мысли при себе, Фейт? — поинтересовалась Селина, слегка порозовев. Она внимательно изучала свою чашку.

— Почему бы тебе не положить в чай немного сахара? — в свою очередь спросила Фейт. — Судя по выражению твоего лица, он, должно быть, ужасно горчит.

Селина бросила на подругу сердитый взгляд и отошла к столу.

— Не обращайте на нее внимания, — сказала Фейт. — Ей никогда не удавалось скрывать свои чувства.

— Скрывать?

Фейт наклонилась ко мне поближе.

— Даже несмотря на то, что вы кузина мистера Смолписа, Селине совсем не нравится тот факт, что в его доме теперь живет молодая леди.

Я нахмурилась, затем до меня дошло.

— А, так значит, мисс Брансвик… испытывает симпатию к Шейкеру?

Теперь нахмурилась Фейт.

— Шейкер? По-моему, это жестоко — так его называть.

— О, я должна объяснить. Это прозвище может показаться жестоким, но кличка прилипла к нему еще с детства, и Джефри предпочитает, чтобы близкие люди звали его именно так. — Я сделала паузу. — Ну и конечно, для меня как для члена его семьи это вполне естественно — обращаться к нему подобным образом.

Я разглядела в толпе Селину, которая неохотно беседовала с пожилой женщиной.

— А мистеру Смолпису известно о ее чувствах?

— Ну конечно же нет, — ответила Фейт. — Тем более что она знает, что ни о каких отношениях между ними не может быть и речи.

— Но почему?

Фейт склонила голову набок.

— Вне всякого сомнения, вам должно быть известно, в чем тут дело. Отец Селины ни за что не одобрит ее выбора.

Я с досадой прикусила губу.

— Это из-за его недуга?

— Бедняжка. Он такой нервный. Но это не главная причина. — Фейт оглянулась по сторонам. — Конечно, это слишком деликатная тема для разговора, вы согласны?

— Да, — сказала я, не понимая, что она имеет в виду.

Фейт потащила меня в угол.

— Это так невежливо с моей стороны — обсуждать чужое финансовое положение. Вы же не разочаруетесь во мне из-за этого?

Она ждала ответа. Я не могла понять, что она хочет от меня услышать.

— Разочаруюсь? Что вы, конечно же нет.

— Зато, могу поспорить, с вами еще никто так откровенно не говорил.

Теперь улыбнулась я.

— Дело в том, что… — Фейт оглянулась через плечо и, увидев, что Селина все еще занята разговором, продолжила: — Мистер Брансвик надеется, что брак Селины будет выгодным для их семьи во всех отношениях. Если она выйдет замуж за такого человека, как мистер Смолпис, то ни ей, ни ее семье нечего и рассчитывать на стабильное финансовое положение и на всеобщее уважение.

Она принялась обмахиваться перчатками. Я свои так и не сняла.

— Если бы моя мать сейчас услышала, о чем я тут болтаю, она заперла бы меня в комнате на неделю.

Я снова улыбнулась. Поведение Фейт внесло свежую струю в мою нынешнюю жизнь, но моя новая знакомая нравилась мне не только поэтому. Мне чрезвычайно польстило то, что она посчитала меня юной леди, стоящей с ней на одной ступени социальной лестницы, и говорила со мной на равных.

— Вам должно быть известно, — продолжала Фейт, — что мистера Смолписа мало интересуют даже самые важные события в светской жизни Ливерпуля. Его приглашают на большинство приемов — его отец был уважаемым человеком, и семью Смолписов хорошо принимают в обществе. Но Джефри совсем не пользуется этими возможностями. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать?

Она изогнула бровь.

— Полагаю, да, — ответила я.

— Я слышала, что Джефри, как и его отец, очень добр и спешит помочь каждому, причем совершенно бескорыстно. Вы хорошо знали своего дядю? Кажется, он оказался жертвой жестоких обстоятельств.

— Да, действительно, — согласилась я, понятия не имея, о каких обстоятельствах шла речь, и молясь про себя, чтобы Фейт не углублялась в их обсуждение.

Прежде чем я успела перевести разговор на другую тему, она продолжила:

— Да, вы ведь недавно пережили тяжелую утрату. Примите мои соболезнования.

— Спасибо, — прошептала я.

— А какой была последняя профессия вашего отца, мисс Смолпис? — неожиданно спросила Фейт.

На секунду воцарилось молчание.

— Пожалуйста, если я могу звать вас Фейт, тогда, может, и вас не затруднит называть меня Линни? — сказала я.

Я тянула время. Я не могла поверить, что забыла придумать профессию для своего предполагаемого отца и что Шейкер никогда не упоминал о роде занятий своего дядюшки.

— Он… — Я вспоминала конторы и магазины, мимо которых мы проходили по пути в библиотеку, улицу Сил-стрит, на которой была только вчера, и магазины Рашворта, Дрейпера и Сигера. Их владельцы занимались производством и продажей фортепьяно и органов. — Он владел магазином музыкальных инструментов, — закончила я.

— О, — Фейт открыла сумочку. — Это кое о чем мне напомнило. Моя мать часто устраивает музыкальные вечера. Мы были бы очень рады, если бы вы пришли к нам. Мы ждем вас в следующий четверг, — продолжала она, протягивая пригласительный билет. — Вы, должно быть, редко бываете в обществе, учитывая то, что вы весь день проводите здесь, среди книг, и к тому же живете в Эвертоне с мистером Смолписом, который не спешит представлять вас обществу. Понять не могу, почему он не хочет взять пример со своей матери и держаться в самой гуще событий?

Стараясь сохранять невозмутимость, я взяла у нее билет.

— Не забудьте, в следующий четверг, — повторила Фейт. — И обязательно приведите с собой вашего опекуна. Селина очень удивится, увидев мистера Смолписа. Не могу дождаться этого дня, чтобы посмотреть на выражение ее лица.

Я пробормотала что-то себе под нос. Несмотря на то что простодушное приглашение Фейт меня обрадовало, мне было трудно поддерживать с ней разговор. Необходимо было взвешивать каждое слово, чтобы не выставить себя дурочкой. Или лгуньей, каковой я и являлась.

— Что вы думаете о лекции мистера Принсипа? — спросила Фейт.

Я расслабилась. Накануне этого вечера я провела некоторое время, изучая книгу по энтомологии, чтобы подготовиться к лекции. Теперь я чувствовала себя в безопасности.

— Некоторые из его иллюстраций просто прекрасны. Я никогда не обращала особого внимания на бабочек. — Наконец-то. Первые правдивые слова за весь вечер. — С его слов Индия показалась мне чудесной, экзотической страной, — сказала я. — Об Индии я тоже никогда раньше не задумывалась. Но судя по тому, что рассказал мистер Принсип, она великолепна.

— Он осветил только привлекательные стороны. Все-таки он художник и смотрит на мир сквозь розовые очки. В Индии происходят ужаснейшие вещи. — Фейт понизила голос до шепота. — Они поклоняются идолам, и, кроме того, на фризах в некоторых индуистских храмах изображено… Я просто не могу говорить об этом. Я слышала, что многие женщины падали в обморок, случайно увидев некоторые из статуй, — настолько они были шокированы. Друг моего брата работает юристом в Бомбее. Он приезжал домой в прошлом году, и я подслушала их с братом разговор. Конечно, мне и матери он рассказывал только очаровательные истории, но теперь я знаю, что он многое недоговаривал.

— Неужели? — произнесла я, пытаясь сдержать улыбку.

Фейт была прелестна. Ее непринужденные манеры напомнили мне о моих подругах с Парадайз-стрит. Кроме того, она не пыталась оценивать меня и не смотрела в мою сторону с подозрением. Она дала мне почувствовать, что я среди своих. И именно за это я была так ей благодарна, что будь я не Линни Смолпис, а Линни Гау, то просто обняла бы ее.

— Но несмотря на это, я иногда подумываю о поездке в Индию, — беззаботно добавила Фейт. — Вы не находите, что это было бы чудесное приключение?

— Я не знаю, — ответила я, желая услышать, что думает по этому поводу Фейт, но тут вернулась Селина в сопровождении пожилой женщины и прервала наш разговор.

Беседа превратилась в скучное обсуждение сплетен, которые мне были неинтересны, и чувство дискомфорта вернулось сразу же, как только к нам с Фейт присоединилась Селина. Я попрощалась, как только представилась такая возможность, и швейцар помог мне сесть в экипаж, который и доставил меня на Уайтфилд-лейн.

Во время короткой поездки домой у меня закружилась голова после вечера, проведенного в постоянном напряжении и страхе выдать себя. Я думала о пережитом волнении и о том, каких усилий мне стоило поддерживать разговор с Фейт.

Той ночью, задув свечу, стоявшую у кровати, я лежала в темноте и пыталась рассмотреть грубо нарисованную картину, висевшую над дубовым комодом. Вдруг я поняла, что видела гораздо более удачное исполнение на одном из рисунков мистера Принсипа. Я улыбнулась. Тадж-Махал в Агре. Мне еще столько всего предстояло узнать!

На следующей неделе мы с Шейкером отправились на музыкальный вечер к Веспри. Мне пришлось его немного поуговаривать. Шейкер вежливо предложил своей матери составить нам компанию, но она, к моей радости, отказалась. Он отлично выглядел в прекрасно сшитом костюме, видимо приберегаемом специально для таких случаев.

Вечер прошел замечательно. Мы с Шейкером сидели в гостиной дома Веспри и слушали пианино и арфу. Затем нам принесли маленькие тарелочки с выпечкой и бокалы со сладким шерри. Выпечка оказалась самой вкусной из всего, что я когда-либо пробовала. Я заметила, что Шейкер, несмотря на свою дрожь, ел и пил практически без труда. В прошлом он нервничал куда больше наедине со мной, чем сейчас, оказавшись в большой компании. Позже я смахнула крошки с лацканов его пиджака и с рубашки, украшенной изящными пуговицами из слоновой кости, и мы смешались с толпой приглашенных. Я видела, что Селина наблюдает за Шейкером, то и дело заливаясь румянцем, который очень ее красил. Занимая Шейкера разговором, чтобы убедиться, что он следует за мной, я подходила к мисс Брансвик все ближе, пока мы не столкнулись. Подозреваю, что она тоже потихоньку двигалась в нашу сторону. Сначала беседа была натянутой и неестественной, но затем Селина и Шейкер оживились и принялись обсуждать репертуар пианиста. Я оставила их и, притворившись, что изучаю семейные портреты на одной из стен гостиной, время от времени бросала на них взгляды. Отсюда Шейкер показался мне почти красивым, его длинные густые волосы блестели.

Вскоре меня нашла Фейт и познакомила с мистером Джеррадом Бэкком — я решила, что это ее жених, судя по тому, как она держала его за руку и сдержанно ему улыбалась. Затем она познакомила меня с большим количеством других людей, чьи имена я тут же забыла.

Всю дорогу домой Шейкер оживленно говорил — о музыке, о еде, о знакомых. Он почти не упоминал о Селине Брансвик, но я была рада, что он хорошо провел время.

Несколько дней спустя я случайно встретила Фейт и мистера Бэкка возле магазина на Болд-стрит. Они оба раскраснелись и казались сердитыми, словно поссорились, так что я поздоровалась и пошла своей дорогой.

В дом на Уайтфилд-лейн принесли еще одно приглашение, в котором сообщалось, что миссис Смолпис, Шейкера и меня приглашают на обед, который состоится в доме Веспри. На этот раз, к моему удивлению, миссис Смолпис согласилась пойти. Я отослала ответ, написав, что миссис Люсинда Смолпис, мистер Джефри Смолпис и мисс Линни Смолпис рады принять приглашение.

На обеде присутствовало шестнадцать человек, в том числе и Брансвики. Фейт села по правую руку от меня. Шейкер сел напротив, рядом с Селиной. Миссис Смолпис оказалась далеко от нас, рядом с невзрачной молодой женщиной, кажется миссионеркой, насколько можно было судить по ее одежде и благочестивому выражению лица.

Нам подали суп-пюре, седло барашка и индюшку под соусом с сельдереем. Среди угощений были также рубцы в белом соусе, картофель и капуста и изысканное суфле. Я беспокоилась за Шейкера, так как ему придется есть на людях, но, когда я взглянула на него, направляясь к столу, мой «кузен» мне подмигнул. Пытался ли он заверить меня в том, что справится с подобной ситуацией? Или он хотел сказать, что полностью доверяет моему умению вести себя за столом должным образом?

Мы с Фейт оживленно болтали за обедом, несмотря на то что миссис Веспри дважды бросала на нас испепеляющие взгляды, давая понять, что мы мешаем остальным.

Краем глаза я видела, что Шейкер с Селиной тоже заняты беседой. Шейкер мало ел, но этого никто не заметил. Зато я услышала, как громко он рассмеялся в ответ на замечание мистера Веспри, и это меня потрясло: раньше я ни разу не слышала, как Шейкер смеется. Я улыбнулась.

После этого дня мы с Фейт проводили вместе все больше времени. Похоже, ей было нечем заняться. Иногда она присылала мне записку в библиотеку, предупреждая, что сегодня зайдет во время обеденного перерыва — ее отец являлся членом клуба. Мы вместе сидели за моим столом, спрятавшись за ширмой, и ели то, что приносила Фейт, и ту нехитрую снедь, которую давала мне с собой Нэн. Порою в течение этих тридцати минут мы прогуливались под руку по Болд-стрит, рассматривая витрины магазинов.

Мне было приятно проводить время с Фейт, в основном потому, что со мной она прекращала легкомысленную болтовню и говорила о политике (о своем отношении к партии либералов), об истории, литературе и новых направлениях в искусстве. Обычно Фейт спрашивала, желая услышать мое мнение. Она явно была гораздо более начитанной и образованной, чем показывала остальным. Поскольку я работала в библиотеке, Фейт сочла меня более серьезным собеседником, чем своих знакомых, чьи интересы ограничивались модой и сплетнями. А поняв, что она больше не интересуется моим прошлым — или, точнее, моим настоящим, — я вздохнула с облегчением.

Скоро я заметила, что б'ольшую часть времени Фейт скрывает свою истинную натуру и ведет себя так, как этого от нее ожидают. Она же распознала подобную скрытность и во мне, хотя, конечно, наше сходство имело совершенно разные корни. Но я искренне восхищалась Фейт и испытывала к ней самые дружеские чувства.

Через полгода после нашего знакомства — на дворе был июль, и уже несколько часов лил дождь — мы с Шейкером вышли из дверей библиотеки и встретили Фейт, спрятавшуюся под портиком. Судя по всему, она ждала нас довольно долго — подол ее платья промок, а в ярко-рыжих волосах, которые начали виться от влаги, блестели капли стекавшей со шляпки воды.

— Линни, я хотела бы пригласить тебя на обед. Я знаю, что у тебя нет сопровождающего и что сейчас еще слишком рано, но, пожалуйста, прими мое приглашение. Я заказала столик в кофейне на Лорд-стрит. — Фейт говорила еще быстрее, чем обычно, и я решила, что это потому, что она прождала нас столько времени. Позже я поняла, что это была не единственная причина.

Я взглянула на Шейкера. На этот раз приглашение на него явно не распространялось.

— Я знаю, мистер Смолпис, вам это кажется неприличным — две девушки, обедающие наедине, — но могу вас уверить, что я здесь с разрешения родителей. На самом деле отец только что оставил меня здесь. Я прослежу, чтобы Линни добралась домой в целости и сохранности, — заверила его Фейт. — Я найму для нее экипаж. И мы не задержимся допоздна. Я просто… Мне хотелось бы кое-что с ней обсудить.

— Если Линни согласна принять ваше приглашение и если ваши родители дали свое согласие, тогда я не возражаю, — ответил Шейкер и поклонился.

Когда мы находились вне стен дома на Уайтфилд-лейн, он непринужденно играл роль моего опекуна.

— С удовольствием, Фейт, — искренне сказала я.

Дружба с ней очень много для меня значила: Фейт была единственным близким мне человеком после Шейкера.

Последнее время его чувства слишком меня тяготили. Они больше не окутывали легким плащом, а навалились на меня, словно непосильное бремя. Я знала, что ему нелегко постоянно находиться рядом со мной и на работе, и дома.

Вечерами я испытывала беспокойство, ощущая его дыхание на щеке, когда Шейкер наклонялся ко мне, чтобы показать, какой именно отрывок из книги нужно переписать. Я чувствовала себя неловко, передавая ему тарелку во время обеда, когда наши пальцы соприкасались. Я волновалась, заметив, что его бедро касается моего, когда мы, сидя рядом, ехали на работу. Однажды поздно ночью, проходя мимо двери в комнату Шейкера, я случайно услышала, как он занимается самоудовлетворением. Я испытывала к нему жалость и злилась на себя за то, что являюсь причиной его страданий. Будь он другим мужчиной, я пробралась бы к нему, как только его мать заснет, и позволила бы снять напряжение со мной. Для меня переспать с мужчиной было все равно что высморкаться. Но если бы Шейкер был другим, он позвал бы меня еще несколько месяцев назад. Я знала, что Шейкеру нужно нечто большее, чем одна ночь. С первой недели нашего знакомства я поняла, что Шейкер Смолпис не похож на большинство мужчин. Он не стал бы спать со шлюхой или с любой другой женщиной, не связанной с ним узами брака. Думаю, до встречи со мной воздержание давалось ему легко. Я же все разрушила.

Теперь часто, ложась спать, я пыталась придумать, как бы не обидеть Шейкера, когда он наконец будет вынужден заговорить о своей страсти, ведь он не сможет скрывать ее слишком долго.


Глава пятнадцатая


Мы с Фейт попрощались с Шейкером и направились в кофейню, смеясь и пытаясь укрыться от дождя под одним зонтиком. Проходя мимо одной из глубоко утопленных в стену дверей, я увидела съежившуюся маленькую девочку, которая куталась в тонкую изорванную шаль. На груди, под шалью, она держала какой-то сверток, и я решила, что это спящий ребенок. Не обращая внимания на Фейт, которая продолжала идти, я остановилась.

Фейт оглянулась.

— Линни, что ты там делаешь? — спросила она.

Я копалась в сумочке, радуясь, что у меня при себе есть несколько пенни. Я протянула их ребенку, но, как только из-под шали показалась голая рука девочки, к нам подошла Фейт.

— Ничего не давай ей, Линни, — заявила она. — Не поощряй ее снова приходить сюда и просить милостыню.

Голос Фейт звенел от презрения, но в нем проскальзывала и жалость.

Детская рука нерешительно застыла на полпути к монеткам.

— У тебя там маленький? — спросила я. На вид девочке можно было дать лет восемь или девять.

Она кивнула.

— Это мой братик, — ответила девочка.

— Вам есть куда пойти?

Она снова кивнула.

— Да, но мама сейчас с клиентом. Она послала меня погулять, пока они не закончат.

Фейт приглушенно взвизгнула.

— Боже правый! Пошли отсюда, Линни!

— У тебя есть мелочь? — спросила я Фейт, осмелев при виде того, как сильно дрожит девочка и как пугающе неподвижен ребенок под шалью.

Фейт открыла сумочку и достала монетку.

— Это все, что я могу дать, — обиженно сказала она, словно я ее в чем-то обвиняла. На ее лице проступило сострадание, смешанное со страхом.

Я отдала деньги девочке, она зажала их в руке и снова шагнула к двери.

— Теперь давай поспешим, а то промокнем, — сказала Фейт и почти побежала. Нас обгонял ветер с Мерси, покрывая рябью лужи. Фейт беззаботно перепрыгивала через них, а у меня было тяжело на сердце.

Запыхавшись и тяжело дыша, мы вбежали в кофейню. Фейт отряхнула свою шляпку, и во все стороны полетели брызги. Дамы, сидевшие за столиком недалеко от двери, нахмурились. Увидев выражение, застывшее на их лицах, Фейт рассмеялась, чем немало удивила и их, и меня. То, что мы пришли сюда без сопровождающих, было само по себе неслыханной дерзостью, но так вызывающе себя вести означало нарушить все правила этикета.

Мы уселись за столик. Я никак не могла выбросить из головы образ двух детей, съежившихся под дверью, и те воспоминания, которые они во мне пробудили.

— Фейт, что ты думаешь о той девочке, о маленькой бедняжке, которой не на что надеяться в будущем? — спросила я.

— Что я думаю? Ну, очевидно, бедность и богатство — это как добро и зло: они всегда будут рядом с нами. Преподобный отец Томас Мальтус[14] изложил свои опасения по поводу перенаселения. Налицо такая тенденция: численность населения растет быстрее, чем увеличивается производство средств к существованию. С этой нищенкой, так же как и с ее матерью — которая приносит огромный вред обществу, — приходится мириться. В прошлом году отец прочитал «Эссе о принципах роста населения» преподобного Мальтуса и теперь часто его цитирует. Бедность и неравенство — это часть порядка, данного нам Господом. Можно лишь утешиться, зная, что все равно ничего нельзя изменить.

— А что, если кто-то попытается изменить этот порядок?

— Для всех или только для одного человека? — спросила Фейт, но в этот момент подошел официант, и нам пришлось сделать заказ. Она поставила локти на стол и положила подбородок на сложенные чашечкой ладони. Иногда Фейт пренебрегала всеми правилами этикета, в то время как я прилагала максимум усилий, чтобы выглядеть на людях должным образом.

— Давай больше не будем говорить о неприятных сторонах жизни, — сказала Фейт. — Я хочу сообщить чудесную новость, Линни, и ты должна выслушать меня до конца, потому что сначала ты можешь решить, что я сошла с ума. Кстати, родители мне не разрешали приходить сюда, и я отправилась в библиотеку одна. Они думают, что я сейчас читаю в своей комнате.

Я улыбнулась, выслушав признание в поступке, который казался Фейт почти героическим. Я думала о жареной баранине с мятным соусом, которую заказала. И знала, что тех нескольких пенни, которые мы дали девочке, хватит, чтобы купить одну горячую картофелину, или, может быть, две, если лоточник будет в хорошем настроении.

— Дело вот в чем. Я решила отправиться в Индию.

— В Индию? Что…

Фейт жестом заставила меня замолчать.

— Сначала выслушай. Как я уже когда-то тебе говорила, такая мысль иногда приходила мне в голову.

Она теребила край салфетки.

— Линни, моя жизнь кажется мне скучной и бессмысленной. Я… в апатии, по-моему. А настроение… — Фейт замолчала, и ее глаза неожиданно сделались пустыми, словно она рассматривала что-то внутри собственной головы.

— Фейт, у всех нас бывает… плохое настроение, — сказала я, но она, кажется, не слышала. Через мгновение ее взгляд обрел ясность, и Фейт улыбнулась, но улыбка получилась похожей на гримасу.

— И отец говорит, что я могу ехать, как только найду себе компаньонку, — продолжила она как ни в чем не бывало. — Конечно, на корабле будет множество почтенных замужних дам, возвращающихся к своим мужьям после того, как они привезли в Англию детей, или просто после визита к родственникам, но он и слышать не хочет о том, что я поеду одна.

Фейт говорила очень быстро. Когда она наконец остановилась, чтобы вдохнуть воздух, я задала вопрос.

— Почему тебе так хочется побывать в Индии?

Фейт оглядывала медленно наполняющийся людьми зал и молчала, потому что в этот момент официант поставил на стол заказанный нами луковый суп с клецками и петрушкой. Когда он ушел, Фейт перешла на шепот:

— Линни, в Ливерпуле очень мало интересных мужчин.

— А как же мистер Бэкк? Он показался мне довольно милым…

Она отмахнулась от моих слов.

— Он нашел работу в Лондоне. Мы расстались несколько недель назад; наверное, я забыла сказать тебе об этом.

Но за наигранной беспечностью в ее голосе угадывалось настоящее отчаяние.

— Как я уже говорила, в последнее время в Ливерпуле почти невозможно найти достойного спутника жизни.

Я подумала о всех тех мужчинах, которых знала. Похоже, Фейт была права, хотя наши мнения основывались на абсолютно разных впечатлениях.

— И это просто ужасно. Уверена, ты не против, что я так открыто говорю о своих… трудностях.

Из многочисленных рассказов Фейт я поняла, что ей скоро исполнится двадцать один год. Время, когда пора искать супруга, для нее не только пришло, но уже почти закончилось. У нее оставался максимум год. Я кивнула.

— И хотя у тебя еще достаточно времени, я не думаю, что ты знакома с большим количеством молодых людей, достойных внимания. — Она съела ложку супа. — У тебя не было такой возможности — сначала ты ухаживала за больным отцом… а теперь живешь со своими тетей и кузеном. Должна признать, это не очень-то увлекательная жизнь.

Я не ответила, но Фейт не обратила на это внимания.

— Итак, я решила, что должна отправиться в Индию, чтобы найти там подходящего жениха. — Фейт попыталась улыбнуться, но ее верхняя губа дрожала. — Если бы ты, Линни, смогла поехать со мной, у тебя тоже появился бы шанс кого-нибудь там встретить.

Я застыла с открытым ртом, не донеся до него ложку супа. Затем закрыла рот и положила ложку обратно в тарелку.

— Я правильно тебя поняла, Фейт? Ты хочешь, чтобы я вместе с тобой отправилась в путешествие в Индию?

— Да. Представь только! «Очаровательная мисс Веспри и загадочная мисс Смолпис, обе только что из Ливерпуля, прибывают в Калькутту, овеваемые легким бризом Прохладного сезона[15]». О таком пишут в романах.

Фейт была возбуждена и теперь говорила в полный голос.

Я приложила палец к губам, чтобы напомнить ей, что мы здесь не одни.

— Индия, Фейт? Это слишком… слишком неожиданно, чтобы сразу принять решение. Мне понадобится время, чтобы все обдумать, чтобы…

— О, Линни, — перебила меня Фейт, — о чем тут думать? Разве не лучше отправиться в путешествие, вместо того чтобы сидеть в библиотеке за ширмой? В Индии тебе наверняка подвернется кто-нибудь подходящий.

Я решила, что следует сказать ей правду.

— Хотя мысль об Индии и кажется мне чрезвычайно заманчивой, я пока не собираюсь выходить замуж. Я вообще не собираюсь этого делать.

На этот раз от удивления открылся рот у Фейт, она быстро его захлопнула.

— Что ты хочешь этим сказать? Что еще может интересовать таких женщин, как мы, кроме удачного замужества? — смущенно спросила она.

Я не знала, что ей ответить.

— А что насчет Селины? Я удивлена, что ты не предложила ей составить тебе компанию.

— Селине это неинтересно. Мы с ней действительно обсудили такую возможность, но ее сердце уже занято. Даже если это чувство не взаимно. — Глаза Фейт расширились. — Ты знаешь, о ком я, но она не теряет надежды и не собирается уезжать из Англии.

Я поняла, что Фейт, должно быть, успела поговорить со всеми своими подругами. Я оставалась ее последней надеждой.

— И семья согласна отпустить тебя?

— Да. По крайней мере, отец не возражает. Мама не так уверена, но отец считает, что это хорошая идея. Многие из его друзей работают на гражданской службе в Ост-Индской компании[16], поэтому он куда лучше матери разбирается в таких вещах. Вообще-то отец и сам собирается отправиться в Калькутту следующей весной, но я не хочу ждать так долго. — Она помедлила, однако продолжила: — Если я поеду с ним, то попаду в Индию в неподходящее время. Самое лучшее время — это пора развлечений, Прохладный сезон. Если я стану ждать отца, то мы прибудем как раз в конце этого сезона, а это мне не подходит. Близкие друзья нашей семьи — мистер и миссис Уотертоун — согласились принять у себя не только меня, но и мою подругу. Мы сможем оставаться у них столько, сколько это будет… необходимо.

Я чувствовала, что Фейт чего-то недоговаривает, судя по тому, как она сжимала гравированную рукоятку ножа.

— Я думаю, мама предпочла бы, чтобы я вообще не выходила замуж, хотя она, конечно, никогда в этом не признается. Но я знаю, как сильно она зависит от меня. У нее слабое здоровье, а в нашей семье кроме меня только два брата.

Я мысленно вернулась к событиям в доме Фейт, вспоминая ее бледную, обрюзгшую мать.

— Думаю, мама надеется, что я буду ухаживать за ней до тех пор, пока она будет во мне нуждаться, — а я чувствую, что нуждаться во мне она будет до последнего вздоха. Конечно, ею движут только благие намерения, и я действительно всем своим сердцем беспокоюсь о ней — но перспектива остаться старой девой и провести остаток жизни в родительском доме меня совсем не прельщает. Я хочу, чтобы у меня был свой собственный дом, Линни.

Фейт замолчала, и мне показалось, что в тишине я услышала недосказанное: «Пока еще не слишком поздно».

— В Индии на одну англичанку приходится по трое английских джентльменов, — продолжала она. — Там проводятся различные светские мероприятия — званые ленчи и обеды, балы и вечера. Там просто невозможно не найти себе жениха. Индия, конечно, не совсем то место, где хочется прожить всю жизнь, но ведь всегда можно вернуться в Англию. Пожалуйста, Линни, скажи мне, что ты подумаешь над моим предложением!

Она потянулась ко мне через столик, и я взяла ее за руку.

Фейт снова заговорила шепотом.

— Я ни в коем случае не хочу тебя оскорбить, — произнесла она. — Так что, пожалуйста, не обижайся. Мне нетрудно понять твою ситуацию, я уверена — если ты согласишься поехать со мной, отец заплатит и за твой билет, и за подходящий гардероб, и за все, что тебе может понадобиться в дороге. Он обсудит все с твоим кузеном, поскольку тот является твоим опекуном, и получит его согласие. Как только мы прибудем в Калькутту, нас примут в своем доме мистер и миссис Уотертоун. Они будут очень рады присутствию двух юных леди, которые привезут с собой кучу новостей с родины.

Фейт сделала вдох, затем затараторила дальше:

— Я разузнала о путешествии все. Оно длится четыре-пять месяцев, в зависимости от погоды. Это, должно быть, захватывающе — проплыть вдоль побережья Африки! А сколько всего можно будет увидеть! Иногда корабли, сбиваясь с курса, бросают якорь в очень странных местах. Последняя остановка перед Калькуттой — порт Аден. Ты знаешь, что у всех коренных жителей Адена на голове шапки из красных или желтых волос? Интересно почему?

Она снова повысила голос.

Обедающие за соседними столиками украдкой наблюдали за нами, некоторые из них переговаривались, не спуская глаз с Фейт.

— А в теплых водах Индийского океана полно китов и дельфинов, которые выпрыгивают из воды рядом с кораблем, словно исполняя представление для его пассажиров. Ты только представь себе, Линни!

В следующую секунду она прикрыла рот ладошкой.

— Ой, мне так жаль, — произнесла Фейт из-под ладони. — Но по выражению твоего лица я вижу, что действительно обидела тебя, слишком прямо заговорив о деньгах. Я знаю, что иногда бываю довольно бестактной. Отец считает, что именно поэтому никто так… — она умолкла.

Но Фейт неправильно истолковала мою реакцию.

Впервые в жизни я поняла, что такое искушение. Если Фейт намеревалась соблазнить меня своими словами, то ей это удалось. Она воскресила мою прежнюю мечту, так тщательно похороненную несколько месяцев назад вместе с моей малышкой Фрэнсис. Фейт задела меня за живое. То, что Фейт истолковала как обиду, было на самом деле пробуждением той мечты и жаждой перемен.

Главным препятствием к отъезду из Ливерпуля и, наверное, самым сложным поступком, который мне пришлось совершить в своей взрослой жизни, оказался разговор с Шейкером. В одно солнечное воскресенье, через несколько дней после беседы с Фейт, я попросила его прогуляться со мной. Мы с Шейкером брели по широкой пыльной дороге за окраиной Эвертона. Возле дороги рос огромный раскидистый куст бузины. Я стала в его тени и рассказала Шейкеру о предложении Фейт и о том, что собираюсь уехать. Я сказала ему, что мистер Веспри возьмет на себя все необходимые приготовления к нашему путешествию в Индию и позаботится о нашем проживании, если только Шейкер даст мне разрешение уехать.

Тот был обескуражен.

— Ты уезжаешь? — спросил он. — Бросаешь Ливерпуль? Бросаешь Англию?

Я практически услышала его отчаянное: «Бросаешь меня?», хотя эти слова так и остались невысказанными.

— Да. Корабль «Марджери Элен» отплывает всего через три недели. Мы проплывем на нем вдоль африканского побережья и высадимся в Калькутте.

— Но такие путешествия длятся несколько месяцев. И к тому же Индия полна опасностей. Что ты будешь делать, когда попадешь туда? И когда ты собираешься вернуться?

— Я не знаю, что меня там ждет, но я просто не могу упустить такую возможность. Мысли об Индии воскресили во мне то старое чувство, о котором я тебе говорила: желание бросить все и уплыть. Я мечтала об этом, еще когда работала на улице.

Шейкер молчал. Затем что-то в его лице изменилось.

— Это путешествие «Поймай последний шанс», не так ли? — спросил он, стиснув зубы.

— Я не понимаю.

Мне было трудно смотреть ему в лицо — сейчас оно выражало столько эмоций! Я читала в его душе как в открытой книге, и оттого испытывала неловкость — словно Шейкер стоял сейчас передо мной в чем мать родила.

— Никто не говорит об этом вслух, но все понимают, Линни. Отчаявшиеся девушки отправляются в длительное путешествие, чтобы найти кого-нибудь и выйти за него замуж.

— Ну, именно этим Фейт и собирается заняться, я же просто составлю ей компанию на время путешествия.

— А ты, Линни? Разве ты не собираешься использовать все, чему научилась за последнее время, пока жила у нас, чтобы найти себе мужа? — В его голосе слышалась непривычная жестокость.

— Шейкер, ты что, и впрямь мог обо мне такое подумать?

Он отвернулся в сторону, так что мне стал виден его профиль.

— А что еще я должен думать? Разве тебе тут плохо живется? Ты хочешь чего-нибудь еще?

Нет, в его голосе звучала боль, а не жестокость.

— Нет. — Мне стало стыдно. — Ты дал мне больше, чем я могла ожидать: крышу над головой, положение в обществе, уверенность в завтрашнем дне. И ты ничего не просишь взамен. Но, Шейкер, мне так хочется поехать! Извини меня, пожалуйста. Ты дал мне все, но тем не менее…

— Линни, я могу дать тебе больше. — Он повернулся ко мне.

Мое сердце екнуло, так как я догадалась, что он сейчас скажет.

— Выходи за меня замуж, — произнес Шейкер. — Пожалуйста. Ты заставила меня испытать чувства, которых я никогда не знал, о которых я даже не мечтал.

Он взял меня за руку, его ладонь была влажной от пота.

— Я люблю тебя, Линни. Ты должна это знать.

Я взглянула на наши сомкнутые, дрожащие руки.

— Я не уверена, что ты меня любишь, Шейкер. Я думаю, что я… возможно, я возбуждаю тебя, ведь тебе известно, кем я была. Потому что ты видел меня такой, какой я была раньше, и знаешь, чем я занималась. — Я очень осторожно выбирала слова, пытаясь объяснить ему, что если бы он мог взять меня столько раз, сколько захочет, то выбросил бы эти мысли из головы. Разве мог человек, всю свою жизнь делавший только добро, полюбить меня, с таким грязным прошлым?

— То, кем ты была раньше, не имеет никакого отношения к моим чувствам, — возразил Шейкер. — Все дело в том, какие переживания ты во мне вызываешь. За эти девять месяцев ты помогла победить мою нелюбовь к самому себе. Ты доказала, что я могу чувствовать себя мужчиной.

Затем он неожиданно отпустил мою руку и отступил на шаг. Теперь его лицо стало мертвенно бледным.

— Конечно, я говорил только о своих чувствах, но никогда не придавал значения тому, какие чувства я вызываю у тебя. Теперь я понимаю, что ты испытывала ко мне только жалость.

— Как ты можешь такое говорить? Возможно, я жалела тебя, когда мы только познакомились, но это давно прошло. Я видела, какой ты в общении не только со мной, но и с матерью. Я видела тебя в кругу друзей, на работе, на званых вечерах и даже в магазинах. Да я могу только восхищаться тобой!

— И как только я мог все это время не замечать, что каждый раз, когда ты мне улыбалась, когда заботилась обо мне — все это было всего лишь проявлением благодарности, смешанной с жалостью? — Шейкер попятился.

Я не нашла слов, чтобы возразить.

— Я был так увлечен собственными чувствами, Линни, что даже не принял во внимание твои. Прости меня.

Он развернулся и зашагал в сторону густой рощи, что росла рядом с пыльной дорогой. Достоинство, с которым он держал голову, не могло не вызывать восхищения.

Шейкер вернулся домой уже после того, как мы с его матерью легли спать. Я не могла заснуть и беспокоилась, что он сейчас бродит где-то в темноте, пока не услышала наконец его шаги на лестнице. Он ступал медленно и тяжело и остановился на лестничной площадке. Я затаила дыхание, думая, что Шейкер вот-вот откроет дверь, и не зная, каких слов и поступков сейчас от него можно ожидать. Но тут тихо скрипнула, открываясь, и захлопнулась дверь в его собственную комнату, и больше не раздалось ни звука.

На следующий день Шейкер не пошел вместе со мной на работу. Его мать спустилась вниз и сказала, что Шейкер просил меня передать мистеру Эббингтону, что он простудился.

— Раньше он никогда не пропускал ни одного рабочего дня. Никогда.

Беспокойство за сына придало лицу миссис Смолпис более человечное выражение, чем обычно. Я словно на миг увидела эту женщину такой, какой она была когда-то.

— Мне подняться к нему, вдруг ему что-нибудь понадобится? — спросила я, вставая из-за стола.

— Нет. Он просил, чтобы его не беспокоили, — ответила миссис Смолпис, и я снова опустилась на стул и отодвинула стоящую передо мной тарелку — мне вдруг стало трудно глотать.

Рабочий день прошел в беспокойстве за Шейкера, но когда я вернулась на Уайтфилд-лейн и вышла из экипажа, то увидела, что он ждет меня на улице. Сердце учащенно забилось от облегчения. Небо было низким и серым. Недавно прошел дождь, и теперь с крыш ритмично срывались тяжелые капли.

— Ты уже лучше себя чувствуешь? — спросила я, хотя, конечно, знала, что его недомогание никак не связано с физическим состоянием.

— Пойдем со мной, — сказал Шейкер и взял меня под руку с решительностью, которая раньше была ему не свойственна.

Он был бледен, но уверенно завел меня в расположенную неподалеку закусочную, в углу которой стояло несколько столиков. Это место оказалось чистым — пол просто сверкал, а вся медная утварь была начищена до блеска, — но практически безлюдным. Мы заказали чай и ореховый пирог.

— За последние двадцать четыре часа у меня было время все обдумать, — начал Шейкер, как только мы сели за стол. — Я хочу извиниться за то, как вел себя вчера. Мне очень стыдно за себя.

Я на миг закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки.

— Пожалуйста, Шейкер… Стыдно должно быть не тебе, а мне. Мне так жаль. Я просто… ничего не чувствую и не думаю, что способна когда-нибудь испытать какие-либо чувства. Наверное, я вообще никогда не смогу полюбить мужчину.

Я попыталась собраться с мыслями, чтобы описать то, что творится в моей душе, но не смогла подобрать слова.

— Линни, люди редко женятся по любви. Они вступают в брак, чтобы не быть одинокими, ради финансового благополучия, ради уверенности в завтрашнем дне. Это своего рода сделка. Я не уверен, что все они придают большое значение любви.

Я ждала, что Шейкер еще что-нибудь скажет, но его губы сомкнулись в тонкую линию. Стало тихо, лишь из-за занавешенного прохода в кухню доносился тихий стук деревянной ложки, которой что-то взбивали в миске.

— Я поеду в Индию, Шейкер, — тихо произнесла я. — Думаю, что я действительно люблю тебя. Но не так, как жена любит мужа. И я также думаю, что если бы я была способна полюбить мужчину, то этим мужчиной стал бы ты.

Он сглотнул.

— Значит, я должен принять эти слова и удовлетвориться ими?

Мы молча сидели, не притрагиваясь к остывающему чаю.

— Но ты можешь пообещать мне кое-что? Дай слово, что, если в Индии дела у тебя пойдут не так, как ты рассчитываешь, и ты решишь вернуться в Англию, ты вернешься ко мне.

— Я же сказала тебе, что не могу…

Шейкер не дал мне закончить.

— Не для того, чтобы выйти за меня замуж, я ведь понимаю тебя, Линни. Ты рассказала мне о своих чувствах, и я больше не буду ни о чем просить тебя. Но если тебе когда-нибудь понадобится крыша над головой или дружеская поддержка, я сделаю все от меня зависящее, чтобы тебе помочь.

Я привстала и погладила его по щеке.

— Однажды ты встретишь женщину, гораздо лучше меня, которая сможет полюбить тебя так, как я не могу. И ты забудешь обо мне, ведь так и должно быть.

Мы так и не притронулись к пирогу. Словно по молчаливому согласию, мы оставили недопитый чай и вышли на улицу. Небо посветлело, облака поднялись выше, воздух был свеж и по-летнему ароматен. До нас донеслись веселые крики детей, играющих неподалеку. Я взяла Шейкера под руку, а он прикрыл мою ладонь своей, и мы медленно молча зашагали к дому на Уайтфилд-лейн.

Той ночью я поднялась в его комнату. Он лежал с открытыми глазами, повернувшись лицом к двери, словно ждал, когда я ее открою. Мне пришло в голову, что, возможно, он ждал меня и в другие ночи, хотя, когда я в первый раз предложила себя Шейкеру, чтобы отблагодарить его единственно доступным мне способом, он повел себя так, словно счел мое поведение унизительным.

Я опустилась на колени перед кроватью, одетая только в тонкую ночную сорочку, и погладила его по голове. На этот раз Шейкер не отвернулся: вместо этого он сел на кровати и откинул одеяло в сторону. Сначала я подумала, что никогда не перестану быть шлюхой, всегда готовой предложить свое тело. Но потом испытала замешательство — я вдруг поняла, что собираюсь отдаться Шейкеру не только из благодарности, но и желая ему помочь.

Я сняла сорочку через голову, позволяя Шейкеру увидеть меня при свете луны. Он сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Когда я села рядом с ним, Шейкер выдохнул. Мы легли лицом друг к другу и теперь дышали в унисон. Его рубашка пахла карболовым мылом. Поцеловав Шейкера в губы, я ощутила слабый, приятный аромат петрушки. Как только не использовали мой рот, но я никогда раньше не целовалась. Прикосновение чужих губ оказалось приятным.

Медленно, осторожно Шейкер обнял меня, и его губы шевельнулись, отвечая на поцелуй. Он весь дрожал, и я почувствовала, что ему хватило одного-единственного нежного прикосновения, чтобы испытать возбуждение.

Я легла на спину, увлекая Шейкера за собой, и своей рукой — его руки слишком сильно дрожали — направила его внутрь себя. Я лежала не двигаясь, обхватив его бедра коленями. Через некоторое время неконтролируемая дрожь утихла, и мы неторопливо и слаженно, словно уже не в первый раз, вместе начали двигаться. Его щека, касавшаяся моей, была мокрой от слез.

Когда все закончилось, Шейкер лежал совсем неподвижно. Казалось, его дрожь ушла из его тела вместе с семенем. У меня стоял комок в горле, когда я смотрела, как он со все еще влажными ресницами спит на моей изуродованной груди. Шейкер был порядочным человеком, ему можно было довериться. С ним я была бы как за каменной стеной.

Но я также с печальной уверенностью знала, что надежность — не единственное, чего я хочу от жизни.


Глава шестнадцатая


Когда мы отчаливали от ливерпульской пристани, я стояла на палубе и смотрела на серый дым над заводскими трубами. Под ногами вздрагивала палуба. Здесь пахло железом — якорями, цепями, корабельными креплениями и крюками. Запах смолы воскресил в памяти образ Рэма Манта и его рук.

Мои собственные руки сейчас держались за влажный от тумана поручень. Я уплывала отсюда, уплывала, совсем как в своих мечтах, из этого города, который принес мне столько страданий. «Это не моя настоящая жизнь» — слова Китаянки Салли звенели у меня в ушах. И теперь я плыла к какому-то новому месту, которое станет началом моей настоящей жизни.

Я смотрела, как дымоходы Ливерпуля становятся все меньше. Я вспоминала Шейкера, стоящего на пристани, его очерченный светом силуэт и то, как он поднял руку в последнем прощальном жесте.

Август 1830 года

Мой дорогой Шейкер,

прошло уже больше месяца с того дня, как на фрегате с высокими мачтами мы покинули Ливерпуль.Сегодня уменя день рождения.Мне исполняется восемнадцать, и, чтобы отпраздновать это событие, япишу тебе письмо.Язнаю, что на доставку этого письма уйдет несколько месяцев, но мне как-то странно одиноко сегодняшним вечером, аявсегда успокаиваюсь, водя пером по бумаге.Якаждый день делаю записи ожизни на корабле вдневник, который ты мне подарил на прощание,но сегодня мне хочется обратить свои слова к тебе.Я никогда раньше не писала письма. Это первое.

Жизнь в море дается мне так легко, словно я родилась здесь.Сейчас явспоминаю своего отчима: уменя на руке есть родимое пятно вформе рыбы, ион часто говорил мне, что моим отцом был моряк.Конечно, яневерила ему: мне всегда больше нравилась история омоем благородном происхождении, рассказанная моей матерью, иявсегда буду верить ей.Но сейчас, на борту корабля, яощущаю, что море говорит со мной на языке, который я понимаю.

Мы живем в тесной и неочень чистой каюте под палубой, от других женщин нас отделяет только натянутая парусина.Здесь мало света исвежего воздуха, адвери открываются прямо втретий класс.Мы сФейт делим крошечную каюту сполной бледной женщиной неопределенного возраста миссис Кавендиш.Она живет в Дели уже четырнадцать лет и много раз путешествовала этим рейсом.После визита домой она возвращается к своему мужу, генералу Индийской армии.

Миссис Кавендиш, как самая старшая из нас, заняла кровать возле двери, и нам с Фейт пришлось удовольствоваться веревочными гамаками.Фейт приуныла от перспективы несколько месяцев спать вгамаке, но мне очень нравится засыпать каждую ночь под убаюкивающую качку волн, чувствуя, как распутывается туго смотанный клубок моей предыдущей жизни.

Я учусь играть в картыв вист и пикет, в экарте и мушку.И теперь всегда прошу разрешения понаблюдать за игрой, чтобы запомнить правила.

Время от времени здесь устраивают танцы, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы научиться танцевать ивдальнейшем неиспытывать неловкости вподобных ситуациях.Ты когда-нибудь танцевал? Непомню, чтобы ты когда-либо упоминал об этом.За время путешествия яуже освоила менуэт икадриль.Когда море спокойно, некоторые из пассажиров выносят на палубу свои скрипки, кларнеты ивиолончели иначинают играть.Явсе время меняю партнерови это несмотря на то, что б'ольшая часть пассажиров женщины!

Шейкер, тебе не кажется, что большинство людей тратят слишком много времени на заботу о своей внешности ина выходы всвет, чтобы посмотреть на других ипоказать себя? Язаметила это, пока приобретала полезные умения.Фейт, когда унее хорошее настроение, только об этом иговорито танцах, салонах и о званых вечерах, которые мы с ней будем посещать.Она даже не замечает, что все мне в новинку, хотя я уже поняла, что Фейт, как большинство самовлюбленных людей, редко замечает то, что происходит вокруг.

Мы едим в обеденном зале и наслаждаемся мясом коров иовец, находящихся на борту, иовощами, которые еще неутратили сочности ивкуса,хотя я не знаю, как долго еще они будут оставаться свежими.

В эти первые недели путешествия по серым водам Атлантики я тепло одеваюсь и много часов провожу на палубе: сижу на скамье иизучаю книги об Индии, которые мы сФейт взяли ссобой,об обычаях, погоде и хинди,гуляю по палубе, переступая через свернутые тросы и сваленные в кучу цепи, вдыхая прохладный соленый ветер и удивляясь бесконечности свинцовых волн.

С грустью замечаю, что Фейт в последнее время не очень хорошо выглядит.Она постоянно вздыхает итвердит, что от ветра мой цвет лица совсем испортится ичто мне следовало бы брать снее пример ипочаще спускаться вниз, чтобы отдохнуть.Но за свою недолгую жизнь яитак провела слишком много времени взатхлых комнатушках.

Я полна оптимизма, Шейкер, и странного радостного нетерпения.И мне это нравится.Яочень надеюсь, что утебя все идет хорошо, что ктебе заходят друзья иты тоже принимаешь от них приглашения.Тебе необходимо больше времени проводить вобществе.

Твоя Линни

Сентябрь 1830 года

Дорогой Шейкер,

надеюсь, ты будешь читать эти письма по порядкув этом письме, написанном спустя три недели после первого, я расскажу еще одну историю из моей жизни на корабле.Несмотря на то что море по-прежнему остается моим союзником, оно показало и другое свое лицо.

Привыкнув к спокойным волнам и ровному ветру, благодаря которому мы весь первый месяц шли на хорошей скорости, яуже вообразила, что иостаток путешествия пройдет так же спокойно илегко.Но на шестой неделе нашего пребывания вморе разразился шторм.Сутра небо угрожающе потемнело, ветер стал ледяным ипорывистым, аближе кполудню волны превратились вгигантские пенистые водяные горы.Мы как раз обедали, когда капитан резко посоветовал нам спуститься вкаюты ипривязаться ккроватям, пока шторм непрекратится.Фейт повернулась кмиссис Кавендиш, ита попыталась ее успокоить.

Я видела немало штормов на своем веку, моя милая, сказала она. — Когда мы обогнем мыс Доброй Надежды, они станут еще яростнее. Но корабль обычно выдерживает.

Обычно?повторила Фейт, и ее лицо приобрело зеленовато-желтый оттенок. — Вы хотите сказать Разве корабль может

Она не решилась закончить фразу.Я смотрела на нее.Шейкер, неужели она не отдавала себе отчета в том, что мы можем погибнуть по пути в Индию? Не понимала, что корабль может затонуть во время такого вот шторма? Что в теплых водах Индийского океана полно пиратов, грабящих корабли и, возможно, убивающих всех на своем пути? Я ни на минуту не забывала о том, что это может случиться, более того, это мало меня беспокоило. Но Фейт Для девушки, столь хорошо осведомленной об определенных вещах, она остается прискорбно наивной во многих случаях.

Миссис Кавендиш прошептала что-то Фейт на ухо, успокаивающе гладя ее по руке.

Я дам тебе немного имбирного корня с Ямайки. Он поможет тебе успокоить желудок, хотя бы на некоторое время, сказала она.

И они с Фейт направились вниз, поддерживая друг друга на скользкой палубе.Но я осталась еще на несколько минут и взглянула сквозь иллюминатор в обеденном зале на то, что творилось с океаном.

Зрелище напоминало кошмарный сон.Ревущие вокруг нас волны превратились в отвесные скалы, корабль взлетал на гребень одной волны, затем нырял вниз, только затем чтобы встретить еще одну водяную стену, а затем еще одну, итак до бесконечности.Один из матросов накричал на меня, увидев, как меня бешено швыряет из стороны в сторону, пока я цеплялась за медный поручень, прибитый к стене по периметру зала.Мне удалось добраться до сходней, и я вся мокрая спустилась вниз.

Шторм был ужасен, но, как видишь, если я пишу о немзначит, я выжила! И, должна признаться, сейчас мне даже доставляет удовольствие рассказывать тебе о пережитой трагедии.Хотя сама я, конечно, не считаю случившееся трагедией.Возможно, это переполняющее мою душу чувство свободы заставляет меня так легкомысленно относиться к подобным вещам.

Миссис Кавендиш настоятельно советует мне отправляться спать, так что мне остается только послушно откланяться.

Твоя Линни

Я не стала подробно описывать Шейкеру все то, что происходило на корабле во время шторма. Это была довольно деликатная тема, которую воспитанной юной леди не стоит затрагивать в письме.

Когда я, спотыкаясь, спустилась вниз, Фейт уже лежала в гамаке, привязанная к нему многочисленными шарфами и шалями. Она тихо и зловеще подвывала, не умолкая ни на минуту, а как только я добралась до собственного гамака, Фейт склонила голову набок, и ее вырвало. На полу расплескалась большая желтая лужа, запахло рвотой. Я привязалась к гамаку и с неистово бьющимся сердцем стала прислушиваться к доносящимся отовсюду приглушенным воплям. Мое восхищение первозданной мощью шторма сменилось тревогой, а затем паникой.

Следующие несколько часов я задавалась вопросом — а стоило ли мне покидать Ливерпуль и отказываться от обеспеченной безопасной жизни с Шейкером?

Неприятно пахло смолой, а также рвотой и прочими «телесными выделениями». Не слыша ничего, кроме ударов волн и воя ветра, я потеряла счет времени и не знала, день сейчас или ночь. Меня швыряло из стороны в сторону в полной темноте, с каждым треском корабельных балок казалось, что внутрь вот-вот хлынет ледяная вода, заливая мне нос и рот, и я утону здесь, привязанная к гамаку. Ко мне словно вернулся старый кошмар, в котором я тонула в Мерси. Я то задыхалась в душной каюте, пытаясь протолкнуть в легкие глоток воздуха, то меня била дрожь. Одежда промокла насквозь от пота. Желудок и все внутренности опустошались прямо там, где я лежала, — меня выворачивало наизнанку до тех пор, пока я не почувствовала на губах кровь.

В тот момент я мечтала оказаться на Уайтфилд-лейн, на Джек-стрит, даже на Бэк-Фиби-Анн-стрит. Я лежала, зажмурившись, и ждала, когда умру. В особо ужасные моменты мне этого даже хотелось. За всю свою жизнь я лишь однажды была настолько близка к смерти.

Наконец я поняла, что только что проснулась и почти не ощущаю качки. Я открыла глаза и увидела, что дверь открыта и пристегнута крючком к стене. В нашу загаженную каюту пробивался тусклый свет. Услышав голос Фейт, чистый и звонкий, словно у ребенка, я поняла, что это он меня разбудил.

— Линни! Ответь мне, Линни!

Я повернулась, чтобы взглянуть на ее гамак, и увидела, что на пустой кровати миссис Кавендиш нет белья и одеял.

— Где миссис Кавендиш? — Мой голос походил на хриплое карканье, горло саднило от продолжительной рвоты.

— Она пошла на палубу, постирать постельное белье. Я даже пошевелиться не могу.

Я неуклюже избавилась от удерживавших меня шарфов и шалей и, поморщившись, села. Затем, шатаясь, встала на ноги, чувствуя, что моя грудная клетка и живот болят от недавних спазмов пустого желудка. Я помогла Фейт подняться и слегка улыбнулась.

— На кого мы с тобой похожи! Нас остается только окатить ведром морской воды.

— Не шути так, Линни. У меня нет сил даже плакать. Не думаю, что когда-нибудь сумею от этого оправиться.

— Сумеешь, — заверила я ее.

— А, девочки, вы уже проснулись, — раздался на пороге звучный голос миссис Кавендиш. — Переодевайтесь, а затем выносите одежду и всю постель на палубу. Мы тут сейчас мигом приберемся. Я видала шторма и похуже. Однажды корму корабля захлестнула волна, и вода залила палубу, а затем и мою каюту. Из меня получилась прекрасная русалка. — Она весело рассмеялась. — И потом, в этом путешествии нас ожидает еще не один шторм.

Услышав это, Фейт разрыдалась, и у нас ушло около десяти минут на то, чтобы ее успокоить.

Возле западного побережья Африки наш корабль настиг еще один шторм. На этот раз он отбросил нас в сторону Бразилии, и команде потребовалось три недели, чтобы взять прежний курс. На протяжении всего этого времени я изучала хинди, вела дневник и писала письма Шейкеру. Мы находились в открытом море уже три месяца. Еда больше не доставляла удовольствия. Из мяса осталась только заготовленная впрок свинина — жесткая, жилистая и слишком соленая. В обеденном зале еду подавали, забыв про манеры, — ее бесцеремонно швыряли на столы, и тот, у кого был аппетит, подходил и брал ее. Вода приобрела цвет крепкого чая, и вкус у нее был такой же гадкий, как вид и запах. Температура стремительно повышалась, и мы сменили шерстяную одежду на легкий муслин — пока не достигли мыса Доброй Надежды, где снова похолодало. Приближаясь к воображаемой линии, разделяющей Атлантический и Индийский океаны, мы снова оказались в опасности — ветер резко поменял направление, подняв громадные волны, и наш корабль чуть не бросило на скалы.

Мы сделали короткую остановку на мысе Доброй Надежды, чтобы пополнить запасы, а затем направились в теплые воды. Но скоро мы попали в сезонный ураган. Корабль накренился, началась килевая качка, и всю мебель сорвало с креплений. Я молча молилась, чтобы корабль выдержал эту трепку и на этот раз тело не изменило мне. Когда наконец через сутки море утихло, я встала с постели спокойная и с сухими глазами, но Фейт не ответила на мою улыбку.

Затем мы попали в штиль и две недели стояли под палящим солнцем. Паруса обвисли, и стало видно дыры в них. Ни у кого не было сил разговаривать или играть в карты, а жара делала мысль о танцах невыносимой. Было тихо, слышался только дразнящий плеск воды о борт и скрип корабельных балок. Море походило на серебряный поднос — такое же твердое и неподвижное.

Команда угрюмо ворчала, ремонтируя паруса и растрепанные фалы, и бросала раздраженные взгляды на пассажиров, кружащих вокруг в надежде поймать прохладное дуновение ветра.

Затем наконец однажды утром я проснулась от движения и, выйдя на палубу, увидела, что паруса наполняет ветер. Море было гладким и спокойным, корабль стремительно разрезал водную гладь. Я испытала такой подъем, что улыбнулась самому неразговорчивому из матросов. У него были крепкие руки, все в татуировках, а под кожей играли мускулы — еще вчера он внушал мне опасения, так как напоминал Рэма Манта, но сегодня это сходство исчезло.

Стало невыносимо жарко, и мы перетащили постели на палубу. Женщины спали в одной части корабля, мужчины — в другой. Посредине в целях благопристойности натянули парус. В первую ночь на палубе я никак не могла уснуть. Я встала и направилась к поручню, переступая через Фейт и других женщин. Стоя в темноте, я смотрела на море, на отражающуюся в темной воде серебристую лунную дорожку. А затем вода вдруг озарилась изнутри переливами яркого света, словно под самой ее поверхностью зажглись мириады крошечных свечей. Я смотрела, не в силах пошевелиться, пока не заболели глаза. Было ли это какое-то подводное существо? Или знак того, что я на верном пути?

Днем в Индийском океане кипела жизнь: мимо нас шныряли летучие рыбки, похожие на длинные серебряные монеты, и, как и предсказывала Фейт, рядом с кораблем часто плыли киты и дельфины. Солнце ласкало мою кожу, прогревая меня до мозга костей: мне, наверное, никогда раньше не было так тепло. Однажды, стоя на палубе с закрытыми глазами и подставив лицо солнцу, я осознала, что ко мне уже много ночей не возвращался привычный кошмар. Так, словно солнце, куда более жаркое, чем в Англии, выжгло страх из моего мозга, въелось в него, уничтожая, совсем как нахальные крысы, шныряющие под палубой, которые вгрызались в нашу одежду, проделывая в ней дыры.

Неожиданно до поручня долетели теплые брызги. Они намочили мне лицо. Я облизнула губы, наслаждаясь древним, первобытным вкусом моря, и обернулась к стоящей недалеко от меня паре. Они поженились как раз перед отплытием и сначала направлялись в Калькутту, а затем по суше собирались ехать до Бомбея, где мужчина состоял на государственной службе в Ост-Индской компании. Мы не раз обменивались любезностями, и я ожидала, что мы вместе улыбнемся, изумившись неожиданной купели. Но, взглянув в их сторону, я увидела, что они полностью заняты друг другом и не обращают на меня внимания. Молодой человек склонил голову и слизывал соленые капли из маленькой ямочки между ключицами своей жены, а она запрокинула голову, подставив шею поцелуям. В этот самый момент я испытала глубокое, болезненное потрясение, вернувшее меня с небес на землю. Едва уловимое движение женщины и выражение ее лица развеяли мои мечты и надежды. Это нежное и покорное выражение могло означать только одно — страсть. Я никогда не знала, что это такое, и мне вдруг стало грустно. Неожиданно море утратило все свое очарование. Теперь оно казалось только утомительной волнистой бесконечностью.

Настал ноябрь. Мы находились в море почти четыре месяца. Возле корабля появились стрижи, они ныряли в воздухе, предвещая близкий берег. Миссис Кавендиш сравнила беспокойных щебечущих птиц с голубем, принесшим Ною оливковую ветвь. Она оказалась права, и на следующий день мы увидели берег и селения на нем. В море стало тесно от десятков крошечных шатких индийских лодочек. Миссис Кавендиш назвала их речными бродягами, повысив голос, чтобы докричаться до нас сквозь шум, поднятый торговцами, надеющимися продать свои кокосы, бананы, тамаринды[17] и прочие товары. Перегнувшись через поручень, я наблюдала, как местные жители забрасывали на борт корзины с привязанными к ним веревками. Некоторые из членов команды подзывали их на незнакомом мне языке, клали в корзины монеты и спускали вниз, затем корзины возвращались, наполненные заказанным товаром. Мне очень хотелось попробовать фрукты, но миссис Кавендиш покачала головой, давая понять, что такого рода торговля ниже нашего достоинства.

На протяжении последних нескольких дней, по мере того как мы приближались к нашей цели, во мне росло волнение. Сначала я объяснила его красотой окружающих нас воды и солнца, но затем поняла, что дело не в этом. Разница таилась в самой атмосфере этого места, и я не могла точно определить, было ли дело в воздухе или в жарких солнечных лучах. Возможно, необъяснимый приступ восхищения вызвали запахи, которые доносил до нас ветер. Ноздри трепетали от непривычных ароматов незнакомой растительности. Все это кружило мне голову, словно первая исполненная мною кадриль.


* * *

Мы остановились в городке Сэндхедс возле устья реки Хугли в ожидании прилива, чтобы войти в ее воды. Это был последний этап нашего путешествия и, как заметила миссис Кавендиш, довольно опасный. На шестидесяти милях вверх по бурным, пенным, бурым, богатым на отмели и подводные камни водам Хугли, прорезающей зеленую сельскую местность Бенгала, потерпели крушение немало кораблей.

— Одна только коварная мель Иоанна и Пресвятой Девы Марии отняла сотни человеческих жизней, — продолжала миссис Кавендиш, не обращая внимания на выражение лица Фейт.

Фейт тяжело далось это путешествие. Как и все остальные пассажиры, она похудела. Глаза запали, а морщинки возле рта стали заметнее.

Я старалась отвлекать ее от грустных мыслей и оказывать дружескую поддержку, но Фейт стала угрюмой и необщительной.

Меня испытания укрепили и дали новые силы, но она словно утратила былую решимость. Я же чувствовала себя так, словно стала выше ростом, хотя, конечно, знала, что это невозможно.

— Смотри, Фейт, это пальмы и бананы, совсем как в твоей книге, — сказала я, пытаясь приободрить ее, когда до Калькутты оставалось всего несколько часов пути. Ветер гнал волны по рисовым полям. Все казалось таким ярким, таким живым по сравнению с бледными красками Англии. Я лениво наблюдала за собакой на берегу, рассматривая ее выпирающие ребра и покрытую струпьями шкуру. Она трепала что-то завернутое в грязную синюю ткань. Вдруг мы с Фейт одновременно поняли, что это была человеческая нога. Фейт издала приглушенный вопль и бросилась прочь с палубы. Когда я решила последовать за ней, миссис Кавендиш положила мне на плечо ладонь.

— Оставь ее в покое, — посоветовала она. — Индия часто жестока к тем, кто так и не смог к ней привыкнуть. Другие же, — тут она выпятила грудь вперед, напомнив мне надувшегося голубя, — делают все, что в их силах, стараясь смириться с судьбой. Взгляни на меня: за четырнадцать лет я пережила всякое — лихорадку, жару, муссоны, я рожала детей — двое из них похоронены в Индии, а трое ждут меня дома. Я пережила укус змеи и языческие обряды. И это не говоря о том, что мне довелось увидеть здесь — убийства на базаре, повешение, сати[18], хотя в прошлом году сати запретили.

Она изучающе посмотрела на меня.

— Думаешь, ты со всем этим справишься?

Я кивнула.

— Тогда тебе пора всему учиться, Линни. Посмотри только на себя. Где твой зонтик? Обветренная, опаленная солнцем кожа совсем не в моде.

После полудня корабль бросил якорь в неглубоких водах пристани Чендпал. Дата на написанном в тот день письме Шейкеру гласила: 18 ноября 1830 года. Посмотрев на пристань, я разглядела только толпящуюся там плотную человеческую массу. Река кишела всевозможными плавучими транспортными средствами — рыбацкими лодками, плотами, маленькими одномачтовыми суднами и паромами. Их было так много, что они постоянно сталкивались бортами. Я подумала о бригах, тендерах[19] и шхунах, стоявших в густом тумане на пристани в Ливерпуле, сравнивая их с этими маленькими суденышками, управляемыми бронзовыми, практически голыми мужчинами.

Окраины Калькутты меня удивили. К реке спускались белоснежные виллы, изящные и роскошные; по словам миссис Кавендиш, они принадлежали разбогатевшим британским торговцам, работающим в Ост-Индской компании.

Сходив за Фейт в каюту, где она с несчастным видом сидела в гамаке, я взяла свой зонтик, и мы спустились по грубой веревочной лестнице в масулы — маленькие шаткие лодочки, доставлявшие пассажиров к берегу. Лодка раскачивалась и лавировала, и мы крепко держались за борта. Грязная вода залила ноги и намочила подолы платьев.

Фейт сказала, что нас встретит мистер Уотертоун, друг ее отца, согласившийся поселить нас у себя на все время нашего пребывания в Калькутте. Сидя между Фейт и миссис Кавендиш, я нарадоваться не могла на свой бледно-голубой, обшитый бахромой зонтик. По мере сокращения расстояния между нами и пирсом толпа казалась все больше. В шуме уже можно было различить отдельные выкрики, вопли и причитания.

— Вы видите вашего мужа, миссис Кавендиш? — прокричала я ей на ухо.

Это был глупый вопрос: различить что-либо в таком скоплении народа не представлялось возможным. Толпа пестрела яркими красками. Мне пришлось закрыть глаза, чтобы осознать увиденное. Женские сари — ярко-розовые, оранжевые и красные, тележки с горами незнакомых овощей и фруктов. Темные лица под белыми тюрбанами. Когда мы подплыли ближе к пирсу, я почувствовала запахи, определить которые не могла, но была уверена, что среди них присутствует аромат жасмина, сандала, гвоздики и имбиря, о которых я читала в книгах. Однако здесь пахло кое-чем еще. Все эти ароматы заглушал тяжелый, сильный запах мочи, грязи и гнили — насыщенная вонь разложения, знакомая мне по сточным канавам самых убогих дворов Ливерпуля.

Нас высадили на пристани, и вся яркая мешанина, за которой я наблюдала из лодки, стала реальностью. При ближайшем рассмотрении она оказалась вовсе не такой сказочно красивой, какой виделась на расстоянии. Было пыльно и жарко, мы стояли посреди бурлящей толпы, в мокрой обуви, пытаясь перекричать маленький оркестр, приветствующий прибытие нашего корабля, и попрощаться с другими пассажирами, с которыми очень сдружились за время путешествия.

Мне было трудно стоять на земле после нескольких месяцев, проведенных на раскачиваемом волнами корабле. Колени по привычке подгибались, пытаясь удержать равновесие, а голову клонило набок. Я почувствовала, как что-то навалилось мне на щиколотки, и посмотрела вниз, решив, что это выходки моего тела, отвыкшего чувствовать землю под ногами. Я увидела, что у моих ног стоит на коленях молодая девушка — почти ребенок, — держащая одной рукой истощенного голого младенца, а другой протягивающая ко мне мятую жестяную миску. Ее губы шевелились, но среди общего шума я не могла разобрать, говорила ли она, кричала или молилась. У меня еще не было индийских денег — рупий или анн[20], чтобы дать ей, и я неуверенно улыбнулась, показывая на свою сумочку и качая головой: девушка, видимо, не знала английского языка. Вдруг я с ужасом поняла, что головку ребенка — на первый взгляд покрытую черными волосами — облепил жужжащий рой мух. Девушка передвинула ребенка, чтобы ухватиться грязной рукой за мою юбку, и стало видно, что крошечный череп младенца покрывают кровоточащие язвы. Я с трудом сглотнула и попыталась отступить назад, но девушка не ослабила хватки, и тонкая ткань моей юбки слегка затрещала у талии. Цветастый муслин почернел от грязи в том месте, за которое она держалась, и я знала, что воздушная ткань прилипла к спине от пота.

Фейт, стоявшая рядом со мной, взглянула вниз и, увидев, что именно девушка держит на руках, начала оседать на землю. Я подхватила Фейт под руку, пытаясь ее поддержать и не зная, что делать с зонтиком и сумочкой. Корсет неожиданно показался слишком тесным. Было очень жарко, мне стало трудно дышать, а от незнакомых запахов взбунтовался желудок.

Вдруг в прикрытое тряпьем плечо девушки уперся острый конец зонта миссис Кавендиш и сильно уколол ее. Девушка выпустила мою юбку и поспешно скрылась среди одетых в брюки ног и развевающихся юбок.

Я тащила Фейт за собой. Ее бледная кожа походила на пергамент. Ярко пламенели волосы, контрастируя с лицом. Миссис Кавендиш следовала за нами, подобрав выроненную Фейт сумочку.

На пристани кишмя кишели люди: несущие на головах груз мужчины в обтрепанных набедренных повязках, которые, как я знала из книг, назывались доути, торговцы сладостями, предлагающие всевозможные товары — от воды до горячего чая, от орехов до бетеля[21], дети — попрошайки с огромными умоляющими глазами — и облезлые желтые собаки. Везде сидели, стояли или бродили коричневые мужчины, женщины и дети, некоторое из них ели, некоторые спали. Это была движущаяся, что-то лопочущая, дурно пахнущая человеческая масса. У меня закружилась голова. Я никогда не теряла сознания и считала, что только слабые женщины подвержены этому недугу. Но сейчас я боялась, что упаду в обморок, не выдержав удушливой жары и обилия красок, звуков и запахов. Я глубоко вдохнула, стиснув зубы, чтобы прогнать застилающий сознание туман.

Неожиданно внимание привлекли выбивающиеся из общей какофонии громкие повизгивания. Я обернулась в поисках источника нового шума. От увиденного мои мысли прояснились.

Над людьми, толкающимися на грязных камнях пристани, возвышался мужчина на роскошной гнедой лошади с черными хвостом и гривой. Он вместе с лошадью завяз в движущейся беспокойной толпе, конь испуганно ржал, выкатывая глаза, и гарцевал на месте, высоко поднимая ноги. Мужчина что-то выкрикивал громким требовательным голосом, но я не знала, обращается он к лошади или к окружающей его плотной людской массе. Он дергал кожаные поводья, стараясь направить коня в другом направлении, но лоснящееся животное продолжало вскидывать голову, встряхивая густой гривой. Если лошадь встанет на дыбы, под ее тяжелыми копытами наверняка окажется чья-нибудь нога, а то и ребенок. У мужчины были густые черные длинные волосы, забавно напоминавшие гриву его лошади. На загорелом лице сверкали белые зубы; я даже различила блеск его черных как смоль, длинных раскосых глаз. Вдруг он подался вперед, нагнулся и начал что-то говорить в лошадиное ухо. Животное немедленно прекратило дергать поводья и замерло, словно по волшебству. Конь и всадник казались единым целым, вытесанным из камня, и толпа наконец поредела настолько, что они смогли проехать. Всадник направил лошадь вдоль пристани. Он ехал, не глядя вниз, а устремив взгляд куда-то вдаль.

— Кто это был? — спросила я у миссис Кавендиш, по-прежнему поддерживая с трудом переставлявшую ноги Фейт.

— Кто, милая? — прищурившись, миссис Кавендиш изучала толпу.

Я указала ей пальцем.

— Вон тот мужчина. Высокий, на лошади.

Несмотря на усталость, возбуждение, толкотню на пристани и замешательство от ощущения твердой земли под ногами, это зрелище — мужчина на лошади, такой одинокий, выделяющийся среди толпы, — каким-то образом помогло мне собраться.

Миссис Кавендиш посмотрела в указанном мною направлении.

— Это патан, он не принадлежит к индийскому народу. Патаны родом с северо-западных пограничных территорий, это за городом Пешавар, на границе с Афганистаном. Они приезжают в Индию ради торговли лошадьми. Великолепные наездники эти патаны — или пушту, как они сами себя называют. Они негласно контролируют б'ольшую часть Афганистана. Это гордый, я бы даже сказала, благородный народ, но индийцы относятся к ним с недоверием. Женщины патанов сражаются с врагами наравне с мужчинами. Странно видеть одного из них так далеко на юге.

— Патан, — повторила я. — Патан из Афганистана.

— Слава Богу, — слабым голосом произнесла Фейт. — Этот мужчина держит табличку с моим именем. Это мистер Уотертоун.

Мы с миссис Кавендиш обнялись на прощание, и я последовала за Фейт навстречу мистеру Уотертоуну. Фейт шла, так высоко подняв плечи, что они едва не касались ушей. Мистер Уотертоун церемонно с нами поздоровался. Это был невысокий мужчина с редеющими волосами и дергающимся левым глазом, из-за чего казалось, будто он постоянно подмигивает. С ним был паланкин, который должен был доставить нас домой. Паланкин представлял собой большие деревянные носилки с потрепанными шторами, закрывающими его со всех четырех сторон; его несли четверо смуглых мужчин, одетых в крошечные грязные набедренные повязки. Фейт занервничала, садясь внутрь и стараясь не смотреть на мужчин, хотя все же украдкой бросала на них взгляды из-под ресниц. Мы с ней сели рядом, на одну из твердых деревянных скамеек, пока мистер Уотертоун давал указания по доставке нашего багажа другим паланкином. Затем он вскарабкался внутрь, задернул все шторы и сел напротив нас.

— О, пожалуйста, мистер Уотертоун, можно оставить шторы открытыми? Мне так хочется посмотреть на Калькутту.

Кажется, моя просьба его изумила, он нахмурился.

— Ну конечно же нельзя, Линни, — сказала Фейт. — Я бы чувствовала себя беззащитной под всеми этими взглядами; и потом, кто знает, какие болезни витают здесь в воздухе? Я хочу побыстрее добраться до дома мистера Уотертоуна. И не только это, — чопорно добавила она, затем прикрылась с одной стороны ладонью и прошептала: — Нам придется смотреть на этих мужчин. Они же почти голые, Линни!

Я вздохнула и выпрямилась на грозящей занозами скамье. Мы начали раскачиваться, когда мужчины положили ручки паланкина на плечи и рысью тронулись в путь. Я прислушивалась к царящему за раскачивающимися занавесками бедламу, жалея, что не могу видеть, что там происходит.

— Патан из Афганистана, — повторила я еле слышно.

— Что ты говоришь? — спросила Фейт.

— Ничего, — ответила я ей. — Просто вспомнила кое-что.


Глава семнадцатая


Когда мы вышли из паланкина, я поняла, что нас доставили к одной из тех белых вилл в классическом стиле, которые я видела с корабля. Дом стоял на широкой улице, которая, как я позже выяснила, называлась Гарден-Рич. Вход в дом и портик перед ним были переоборудованы в подобие навеса. Под этой конструкцией мы сейчас и стояли, защищаемые от солнца ее крышей.

Фейт восторженно сжала мою руку.

— Ну разве это не самый чудесный дом на свете, Линни?

Я же была разочарована. Не знаю, чего я ожидала, но этот большой и элегантный одноэтажный дом ничем не отличался от многих зданий, виденных мною в Ливерпуле. Я обернулась и заметила, что мистер Уотертоун что-то ищет в кучке монет у себя на ладони. Между ним и одним из носильщиков паланкина возникли разногласия. Мужчина в обтрепанной набедренной повязке показывал пять пальцев, мистер Уотертоун качал головой и выставлял вперед три пальца. Носильщик говорил все громче и громче, под конец к нему присоединились пронзительные голоса остальных, подняв настоящий гвалт. Наконец мистер Уотертоун бросил несколько монет на землю и повернулся к шарящим в красной пыли людям спиной. Прошло всего двенадцать месяцев с тех пор, как мне самой приходилось ползать на коленях, подбирая свою плату с грязной мостовой.

— Нужно показывать им, кто здесь хозяин, — с самодовольным видом заявил мистер Уотертоун, вытирая руки большим платком, вынутым из внутреннего кармана жилета.

Затем он снял свой головной убор, почесал блестящий от пота лоб и взъерошил скудные остатки прямых каштановых волос.

— Вам, леди, тоже придется их носить, — сказал он, держа шлем в руках. — Нужно оберегать мозги — а не то они поджарятся на солнце и совсем размягчатся. Солнце здесь адское. У нас слишком тонкая кожа, она не приспособлена для жизни в этой стране.

Прибыл второй паланкин, с нашим багажом, и к тому времени, когда его разгрузили, из виллы показалась миссис Уотертоун с зонтиком в руках и с приветливой улыбкой пригласила нас, по ее словам, в «наш английский дом вдали от дома». Мы вошли внутрь, и она второпях показала нам, каким это здание было изнутри. У меня кружилась голова: я была в Индии, однако обстановка дома заставляла в этом усомниться. Он ничем не отличался от роскошно обставленных домов в Англии. Исключением являлись только коричневые слуги, в большом количестве слонявшиеся в коридорах и в каждой комнате, — одни из них неподвижно ожидали приказов, другие сновали вдоль стен, опустив глаза. Весь дом напоминал огромный, жужжащий, занятый своей работой улей. Судя по расширившимся глазам Фейт, она тоже была потрясена.

— Мои бедные девочки, — сказала миссис Уотертоун, — вы, должно быть, совсем выбились из сил. Уверена, шум и грязь доков вас расстроили. Я уже почти забыла, каково там. Я так давно нигде не была.

Она снова улыбнулась, но на этот раз улыбка вышла неприятная.

— Слишком давно нигде не была.

Скоро я поняла, что эта утомительная страсть к повторениям была особенностью ее речи.

— Уверена, что сегодняшний день лишил вас сил и напугал. Но не волнуйтесь. Вам больше не придется наблюдать подобные ужасные зрелища. Теперь вы в безопасности и вам ничто не угрожает. Пойдемте, я отведу вас в ваши комнаты. Там вы сможете помыться и отдохнуть с дороги, чтобы к обеду прийти в себя. У нас живет еще одна юная леди, она совсем недавно вышла замуж — миссис Листон. Ее пригласили на званый обед, поэтому вы познакомитесь с ней завтра утром, за завтраком. Теперь идите. Я пошлю за вами, когда обед будет готов.

Мы с Фейт кивнули.

После того как миссис Уотертоун оставила меня в моей комнате, расположенной рядом с комнатой Фейт, я, стоя спиной к закрытой двери, принялась разглядывать огромную двуспальную кровать с пологом на четырех столбиках, которая стояла в центре просторной комнаты с балками на потолке. На тонкую деревянную раму, прикрепленную к столбикам полога со всех сторон кровати, была натянута москитная сетка, сверху свешивалась ткань балдахина. У меня перед глазами промелькнули все те кровати, на которых я спала, — убогая постель на Бэк-Фиби-Анн-стрит, ложе, которое мне приходилось делить с двумя другими девушками на Джек-стрит, и набивной матрас в комнате на Уайтфилд-лейн. Я никогда не видела таких просторных мягких кроватей, даже в номерах лучших отелей Ливерпуля, в которых мне довелось побывать.

Кроме кровати в комнате стояли секретер розового дерева, большое трюмо, маленький туалетный столик, уставленный бутылочками с лосьонами и духами, умывальник с большим кувшином и тазиком, помещенный в стенную нишу платяной шкаф, комод и два мягких стула с цветастой обивкой. Открытое окно загораживали плетенные из травы циновки, спускающиеся на подоконник, за которыми невозможно было что-либо разглядеть.

Вверху, взбалтывая неподвижный воздух, качалась вверх и вниз большая прямоугольная рама из легкого дерева, обтянутая белой тканью.

Вздрогнув от неожиданности, я поняла, что эту конструкцию приводит в движение мальчишка, сидящий, скрестив ноги, в углу. Веревка от опахала была привязана к большому пальцу его ноги. В другом углу сидела на корточках маленькая женщина, одетая во все белое. Я посмотрела на них, открыла рот, но не нашлась, что сказать.

Женщина встала и молча подошла ко мне. Она расстегнула у меня на спине ряд пуговиц моего все еще влажного от пота платья. Затем сказала что-то мальчику, который отвязал веревку от пальца, раздвинул циновки на окне и выскользнул из комнаты. Женщина сняла с меня платье, корсет и нижние юбки. Когда я оказалась в одной сорочке, женщина взяла с умывальника губку, намочила ее в прохладной, пахнущей розовым маслом воде и принялась медленно, почти нежно обмывать мне лицо, шею, грудь и руки. Ко мне никогда так не прикасалась другая женщина, да и вообще никто, кроме того мужчины, которого я называла Средой. От неожиданности светлые волосы у меня на руках встали дыбом. В комнате было тепло и тихо, и я почувствовала, как меня одолевает сонливость. Затем женщина осторожно подтолкнула меня к кровати. Я послушно легла. Женщина укрыла меня тонкой муслиновой простынью, опустила москитную сетку, снова что-то сказала, и мальчик вернулся.

Я лежала на огромной кровати, слушая скрип опахала — я вспомнила, что здесь его называют панкха, — и тихий голос женщины, напевавшей что-то под нос.

Ни в одной из книг, прочитанных мною на корабле, не говорилось ни о роскоши, царившей на виллах англичан, ни о нищете, увиденной мною на пристани. У меня болела голова, и я закрыла глаза.

Обед оказался слишком долгим и утомительным. Направляясь в столовую вместе с Фейт — мы следовали за слугой, ранее осторожно постучавшим в наши двери, — я воспользовалась возможностью получше рассмотреть дом. Хотя обстановка в нем была английская, многое указывало на то, что мы не в Англии, — потолки не были закрытыми, на них виднелись балки. В каждой комнате находились панкха, а пол в основном был вымощен прохладным камнем. Я заметила маленький столик, ножки которого были сделаны из закрученных рогов какого-то большого животного. Везде стояли вазы с незнакомыми цветами. На полу лежали звериные шкуры, а на стенах висели охотничьи трофеи. Зонтики стояли в забавной подставке, оказавшейся на поверку ногой слона. Мы с Фейт вошли в мрачную столовую, заставленную тяжелой темной мебелью. Стол был накрыт плотной белой скатертью, посредине в качестве украшения были разложены листья папоротника и виноградная лоза. Вся еда, предназначенная для обеда, была подана на стол сразу же, высоким импозантным мужчиной в высоком тюрбане и с крашеной хной бородкой.

Увидев все то, что, как предполагалось, мы должны были съесть, я пала духом — там были баранья лопатка, мясо какой-то птицы, тонко нарезанное и плавающее в клейкой подливке, огромная миска чего-то, по консистенции напоминающего картофельное пюре, но отличающегося от него по цвету, три миски с не поддающимися определению овощами и толстые ломти темного, плотного хлеба. Я ощущала тяжесть в желудке, вызванную жарой и переменой климата, а головная боль так и не прошла. Услышав слабый шум, я украдкой посмотрела вверх и увидела, что под потолком натянута белая ткань. Сквозь тонкую материю вверху угадывалось какое-то движение, словно там что-то ползало.

— Вам удалось отдохнуть? — спросила миссис Уотертоун.

Ей ответила Фейт:

— Мне было непривычно лежать неподвижно после многих месяцев корабельной качки. Сейчас я испытываю такие же неудобства на земле, как когда-то на море.

— Как же вам, должно быть, трудно пришлось, — посочувствовала ей миссис Уотертоун, похлопав Фейт по руке. — Вам понадобится некоторое время, чтобы восстановить силы.

Она взглянула на меня.

— Вы кажетесь не такой измученной, мисс Смолпис.

— Путешествие далось мне легче, чем мисс Веспри, — сказала я, не зная, гордиться мне моей выносливостью или стыдиться ее.

— Я распорядилась устроить барра канэ — большой банкет — в честь вашего прибытия, мои юные гостьи, — улыбнулась миссис Уотертоун.

Затем ее улыбка исчезла.

— Должна предупредить вас, что эти бедные необразованные люди никогда не научатся хорошо готовить. У них чаще всего получается какая-то бурда. Сколько бы времени я ни тратила, чтобы растолковать нашему бобажи самые простые рецепты, его мозг просто не способен их понять. А у него, между прочим, были лучшие рекомендации. Это проклятие, с которым мы вынуждены смириться, — закончила миссис Уотертоун. — Это проклятие.

Она вздохнула.

Когда мы уселись, миссис Уотертоун кивнула величавому мужчине.

— Кит, — сказала она. — Суп.

Мужчина, которого она назвала «кит» — позже я поняла, что это было сокращенное название его должности — китматгар, — подошел к столу с большой серебряной супницей и наполнил наши миски жидким пряным супом. Как только мы покончили с супом, он убрал миски и положил нам в тарелки понемногу от каждого блюда. Затем китматгар порезал мясо и птицу для мистера Уотертоуна, но, пока я размышляла, следует ли нам также воспользоваться его помощью или можно сделать все самим, миссис Уотертоун взяла вилку и нож, и мы с Фейт последовали ее примеру. Во время еды сверху до меня все время доносились шорохи и царапанье, словно там за белой тканью копошились огромные насекомые или мелкие зверюшки, но ни мистер Уотертоун, ни его жена не придавали этому значения. Я догадалась, что ткань здесь натянули, чтобы вся ползающая по балкам живность не падала на стол. Хозяева дома также не обращали внимания на хлопья штукатурки, слетающие на стол с рамы качающейся панкха. Я поглядела на мальчика, сидевшего в углу и дергавшего за веревку, и мне стало интересно, был ли это тот же мальчик, которого я видела у себя в комнате.

Я съела сколько смогла (мне, конечно, не хотелось обижать Уотертоунов), но, когда я отложила в сторону прибор, гора еды на тарелке почти не уменьшилась. Моему желудку требовалось время, чтобы прийти в себя после нескольких месяцев скудного питания на корабле.

— Мои милые! — воскликнула миссис Уотертоун, глядя на меня и на Фейт, чья тарелка тоже выглядела так, словно к ней не притрагивались. — Вы должны хорошо питаться. Вы обе такие худенькие после путешествия. Давайте же, в этом деле нельзя лениться. Вы согласны со мной, мистер Уотертоун?

Мистер Уотертоун оторвался от тарелки, его губы блестели от бараньего жира. Он щелкнул пальцами. Китматгар подошел к нему, промокнул его губы белой салфеткой, налил мистеру Уотертоуну второй бокал вина и снова отошел.

Мистер Уотертоун пригубил вино.

— Думаю, они скоро привыкнут к обильному столу, — сказал он, отвечая на вопрос своей жены, но при этом глядя на нас с Фейт. — Полагаю, мисс Смолпис и мисс Веспри с нетерпением ждут начала светских развлечений.

— О да, мистер Уотертоун, с огромным нетерпением, — ответила Фейт.

Ее голос был тихим и надтреснутым, и я поняла, что она совсем выбилась из сил.

— Ну конечно.

Мистер Уотертоун не заметил или не придал значения отсутствию энтузиазма в ее голосе.

— Мы дадим вам несколько дней, чтобы освоиться. Да, два-три дня, пока вы отдохнете и к вам снова вернется аппетит. Торопиться некуда. Боже мой, вас ожидают по меньшей мере четыре месяца развлечений, пока не закончится сез…

Мистер Уотертоун умолк. Прямо в подливку упал большой кусок штукатурки.

— Впрочем, не будем загадывать так далеко наперед. Я уверен, таким красивым юным леди, как вы, найдется чем заняться.

За столом повисла неловкая тишина.

— Кои-хай! — резко выкрикнула миссис Уотертоун, и мальчик-слуга поспешил к столу, чтобы убрать тарелки.

— Десерт, — сказала она, и китматгар принес с длинного стола, стоявшего у стены, лакированный поднос с тарелками.

— В вашу честь я приказала приготовить кастел бран — простите, карамельный крем, — сообщила миссис Уотертоун. — На корабле вы, должно быть, мечтали о десерте. Вот чего мне всегда хочется, когда приходится плыть домой или возвращаться сюда. Сладкого.

Мы с Фейт проглотили столько, сколько смогли. Мистер Уотертоун отказался, он явно не разделял восторга своей жены по поводу крема. Слуга налил ему чашку чая, положил в нее сахар и размешал. Я было подумала, что сейчас он поднесет чашку к губам мистера Уотертоуна, но оказалось, что тот может справиться с этим самостоятельно.

В ту первую ночь я провалилась в крепкий сон без сновидений, как только коснулась головой подушки. Когда я открыла глаза и увидела яркие лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели в циновках на окне, то не сразу вспоминала, где нахожусь, и в испуге села на кровати. Но женщина, которая, по словам миссис Уотертоун, теперь была моей айей, появилась словно ниоткуда, подняла москитные сетки и дала мне стакан чего-то молочного, сладкого и освежающего. После того как она помогла мне управиться с платьем и волосами, я почувствовала себя лучше и с нетерпением ждала, что принесет мне этот день.

Когда мы с Фейт встретились в столовой, она выглядела более свежей, чем вчера вечером, хотя под глазами все еще темнели круги. Стол снова ломился от угощений. Я пощипала сладкую булочку и съела банан. Как нам и было обещано, нас с Фейт познакомили с миссис Листон, и она мне понравилась. По-моему, миссис Листон была старше меня, но моложе Фейт. У нее были темно-русые волосы, все в кудряшках, и огромные зеленые глаза. Когда она смеялась, то широко открывала рот. К сожалению, когда-то ее лицо сильно пострадало от оспы и было все в отметинах. Миссис Листон родилась в Индии, затем еще ребенком уехала домой в Англию, а потом, три года назад, вернулась обратно, чтобы жить вместе с родителями. За все двенадцать лет, проведенных в Англии, она только три раза виделась с матерью, а с отцом вообще ни разу, что, по ее разумению, было вполне естественно.

— Естественно? — переспросила я. — Разве это естественно — увидеть мать только трижды за все эти годы?

— Мисс Смолпис, вы просто еще не привыкли к тому, как здесь живут англичане, — сказала мне миссис Уотертоун. — Здесь так принято. Мои собственные дети сейчас живут у родственников в Кембридже, где получают необходимое образование. Два года назад, когда моему младшему исполнилось пять лет, я отвезла его в Англию. Я стараюсь ездить туда каждые три года, но из-за длительности и непредсказуемости путешествия это, конечно, не всегда удается.

Мысленно я удивилась твердости характера этих женщин, которые соглашались на разлуку со своими детьми. Но это была только одна из жертв — хотя, возможно, и самая великая, — на которые шли англичанки, чтобы оказать поддержку своим мужьям.

— Как только вы освоитесь, вы увидите, что тут не бывает английских детей старше шести лет. Наших соотечественниц в Индии неминуемо ожидает разлука с детьми, — сказала миссис Листон. — Детям старше пяти-шести лет не разрешают здесь оставаться — они должны ехать домой, чтобы получить образование. Женщина должна сделать выбор: будет ли она сопровождать ребенка в путешествии или останется с мужем. Большинство решают остаться. Я все эти годы жила с дядей, тетей и тремя кузенами — и, боюсь, мои родители были неприятно удивлены, увидев, что из меня выросло. Я не оправдала их ожиданий.

На последней фразе она рассмеялась.

Я улыбнулась и посмотрела на миссис Уотертоун, которая сидела с крайне невозмутимым видом и все внимание уделяла гоголь-моголю — так она называла яичницу-болтунью. Я уже начала изучать местный жаргон.

— Мы с мистером Листоном женаты только два месяца. Он уехал, чтобы привести в порядок наш дом в Лакхнау, это на северо-востоке страны. Когда месяц назад отец уволился с гражданской службы в Ост-Индской компании и они с мамой уплыли в Англию, мистер и миссис Уотертоун проявили великодушие и позволили мне остаться у них, пока мистер Листон не вернется, чтобы меня забрать.

— А как вы познакомились с мужем? — спросила Фейт. Мне было приятно видеть, что к ней снова вернулся румянец и что она сделала себе очаровательную прическу. Платье цвета ржавчины выгодно оттеняло ее сливочного цвета кожу.

— О, через общих друзей, вскоре после моего приезда, но сначала в наших отношениях было мало романтики.

Миссис Уотертоун предупреждающе кашлянула, но миссис Листон, кажется, не придала этому значения.

— Нет, мы довольно долго были хорошими друзьями. Мы часто вместе отправлялись на прогулки верхом, с сопровождающими, разумеется, — добавила она, очевидно, специально для миссис Уотертоун. — Мы отправлялись за город, проезжали целые мили через поля, засеянные горчицей и еще какими-то бобами с чудесным запахом. По пути нам встречались павлины, а в деревнях под ноги лошадям с лаем бросались собаки. Селяне вели себя с нами вежливо и приветливо, предлагая отдых. Мой мистер Листон полон сюрпризов, и он предлагал мне всевозможные интересные и неожиданные приключения — от посещения храмов до забоя свиней. У меня никогда не лежала душа к большинству занятий, которые обычно нравятся молодым леди, — возможно, потому что я росла в сельской местности вместе со своими кузенами и никогда особенно не надеялась выйти замуж. Да ладно вам, миссис Уотертоун, — заметила миссис Листон, когда у хозяйки дома вырвался изумленный вздох, — не смотрите на меня так, вы же знаете, что это правда.

Миссис Листон улыбнулась мне.

— Я не умею играть ни на одном из музыкальных инструментов, от моего пения птицы с криками срываются с деревьев, а танцевать со мной — это все равно что волочить за собой пьяную гусыню.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Карты так и остались для меня тайной за семью печатями, — продолжала она, — а музыкальные вечера, составление букетов и рассматривание безделушек на лотках воулле[22] — это все так скучно.

Миссис Листон снова повернулась к миссис Уотертоун.

— Ну же, миссис Уотертоун, поддержите меня. Согласитесь, что даже если я и не обладаю всеми ожидаемыми достоинствами, то это еще не конец света.

— Ну конечно же нет, милая, — пробормотала миссис Уотертоун, выказывая явное неодобрение по поводу увлечений миссис Листон и ее беззастенчивого признания.

— А что насчет вас, леди, вы уже приготовились к бесчисленным светским раутам Прохладного сезона? — задала вопрос миссис Листон, отправив в рот вилку с жареным бананом.

Она жевала и глотала с явным удовольствием, и мне нравился ее аппетит.

— Несомненно, что касается меня, — сказала Фейт, отрезая крошечный кусочек от колбаски, — после ужасных месяцев, проведенных на корабле, я с нетерпением жду возможности развеяться. И должна с сожалением признать, миссис Листон, что являюсь одной из тех молодых леди, которым действительно нравятся танцы, игры в карты и все остальные аспекты светской жизни.

В голосе Фейт, уже не таком усталом, как вчера, слышалось раздражение, которое очень меня удивило: я думала, что миссис Листон ей понравится. В действительности прямота и откровенность нашей новой знакомой напомнили мне ту Фейт, которую я знала в Ливерпуле. Меня поразила перемена, происшедшая с ней во время путешествия. Возможно, когда она отдохнет и к ней вернется интерес к жизни, Фейт снова будет вызывать у меня улыбку своими скандальными заявлениями и признаниями. Я притворилась, что намазываю апельсиновый джем на булочку, и следила за Фейт из-под ресниц.

— Я собираюсь хорошо провести время, — заявила она.

— Как пожелаешь, милая, — сказала миссис Уотертоун, улыбаясь, — как пожелаешь.

В первый же день я заметила, что миссис Уотертоун резко говорит со слугами и постоянно ворчит на них. Она не обращалась к ним по именам, а только по названию работы, которую они выполняли. В то же время она, кажется, испытывала к ним привязанность — а они в свою очередь относились к ней с величайшим почтением.

Я начинала разбираться в существующей иерархии. За все хозяйство отвечал кансане, или главный слуга, который следил за всеми остальными слугами. Следующим по старшинству был китматгар — величественный мужчина, прислуживающий нам за столом, у которого было несколько помощников. Затем шел повар — биваши, или, как его называла миссис Уотертоун, бобажи. Под его началом находилась целая армия поварят, которых хозяйка именовала просто — «мальчики бобажи». Еще здесь был чапраси, или посыльный, в красивой красной ливрее. Его работа заключалась в том, чтобы, стоя в дверях, впускать гостей и принимать записки и приглашения. В доме имелись дгоби, отвечающий за стирку и глажку, бисти, который носил воду, мали, в обязанности которого входила забота о саде, и ночной сторож, или човкидар. Дарзи, или портной, был общим для нескольких семей. В доме находилось огромное количество уборщиков, каждый из которых занимался только своим делом. Мальчик, который уносил посуду со стола, не мыл ее, этим занимался другой мальчик. Еще один чистил столовое серебро. В обязанности того, кто подметал в доме, не входило подметать веранду. Мальчик, вытирающий пыль, не имел права притронуться к посуде, и так далее. Самыми младшими слугами были мальчики, приводящие в движение панкха, и те, которые, стоя позади наших стульев, обмахивали нас метелками из конского хвоста, чтобы отогнать насекомых. Единственными служанками в доме являлись айи, по одной на каждую женщину в доме; айи помогали нам одеваться, причесываться и купаться.

Существовал целый перечень строгих правил, которые сначала казались бесчисленными. Я не раз обращалась с различными просьбами к слугам в доме, на веранде или в столовой, но натыкалась на пустой взгляд. Сначала я предположила, что они не понимают тех нескольких команд, которые я выучила, но затем поняла, что просто обращалась не к тем людям. Так как большинство слуг — за исключением китматгара и чапраси — носили одинаковые белые набедренные повязки, рубашки и тюрбаны и ходили босиком, мне было трудно различать их. Однако через несколько дней я научилась узнавать их в лицо, по росту и по походке.

Под конец третьего дня, проведенного в Калькутте, выяснилось, что нам здесь абсолютно нечем заняться. Мистер Уотертоун, как, впрочем, и каждый англичанин в Индии, состоял на службе в Ост-Индской компании. Он работал директором в Земельном ведомстве, уходил сразу после завтрака, возвращался домой к обеду и снова уходил на работу до ужина. Домашняя работа выполнялась сама по себе, или, вернее, под руководством кансане. По моим наблюдениям, обязанности миссис Уотертоун сводились к тому, чтобы каждое утро ходить к бобажи и обсуждать с ним сегодняшнее меню. Затем она проверяла, чисто ли прибраны комнаты. Еще миссис Уотертоун могла заняться составлением букетов из цветов, огромные охапки которых срезал и приносил в дом мали.

Иногда она совещалась с дарзи, когда ей нужно было починить что-либо из одежды. Время от времени к нам через заднюю дверь заходил воулле и раскладывал свои товары — от лент и тканей до сковородок и чайников. Миссис Уотертоун выбирала понравившуюся ей вещь и вручала необходимое количество рупий одному из слуг, который в свою очередь передавал их торговцу. Она писала записки или отвечала на них и на приглашения, сделанные соседями. Всем этим миссис Уотертоун занималась между завтраком и обедом.

Потом следовали обильная трапеза и послеобеденный сон. Днем к ней иногда заходили гости, а затем миссис Уотертоун отправлялась на званый ужин или, если ужинать приходилось дома, в «Калькутта Клаб» или на какой-нибудь светский раут.


* * *

— Миссис Уотертоун, — позвала я, отыскав хозяйку дома в гостиной, где она сидела возле небольшого столика, листая книгу с иллюстрациями, на которых были изображены сладости. — Можно мы пойдем прогуляемся?

Шел четвертый день нашего пребывания в Калькутте. Как и предсказывал мистер Уотертоун, я чувствовала себя отдохнувшей и теперь с нетерпением желала увидеть город за пределами этого дома. Фейт читала в своей комнате, но согласилась пойти со мной на прогулку, если только нас будут сопровождать.

— Ну конечно, милая. Просто погуляйте по тропинке в саду среди цветов. Там так красиво, — ответила миссис Уотертоун, не отрываясь от книги.

— Но я не имела в виду прогулку по саду.

Миссис Уотертоун посмотрела на меня, заложив книгу пальцем.

— Не по саду? А куда вы собрались прогуляться?

— Я… Я не знаю. Я просто хотела спросить, можем ли мы с Фейт, если, конечно, миссис Листон или вы сами составите нам компанию, пойти прогуляться.

— Ты хочешь сказать, по улицам? — На ее лице отчетливо проявился ужас. — Нет, нет, моя милая! Так здесь не принято. Леди не должны разгуливать по улицам Калькутты. Это вам не Лондон и не Челтнем. Здесь все не так просто, — повторила миссис Уотертоун.

— О, — сказала я, — простите. Я не знала…

— Ничего, вы и не могли знать. Это нормально. Скоро вы узнаете, как нужно здесь себя вести.

— Может, тогда мы могли бы куда-нибудь съездить?

Она закрыла книгу.

— Съездить? В это время дня?

Я посмотрела на качающийся маятник каминных часов. Неужели я показала себя полной невежей? Нужно было сначала посоветоваться с Фейт.

— О, сейчас еще только два часа дня. Я не…

— Ну, это, конечно, не вопиющее нарушение, но мне придется приказать чапраси послать за паланкином. Куда вы хотели поехать?

Я рассматривала ковер под ногами.

— Я не знаю, миссис Уотертоун. Но мне хотелось бы увидеть город.

Губы миссис Уотертоун сжались в тонкую линию.

— В нем нет ничего интересного. После ужина можно будет поехать на майдан, чтобы насладиться вечерней прохладой. Если вы настаиваете, это можно устроить и сейчас, но я сегодня не планировала выезжать из дома. У меня прибавилось забот с составлением меню, потому что теперь в доме больше людей, чем обычно. И еще мне нужно ответить на множество приглашений.

Ее тон, стальные нотки в голосе и замечание по поводу дополнительных гостей ясно давали понять, что мне не пристало спрашивать о таких фривольных вещах, как поездка в город.

— Конечно, миссис Уотертоун. Я все поняла. Пожалуйста, простите мне мое невежество. — Я попятилась из комнаты. — Я лучше погуляю по саду.

Она снова открыла книгу.

— Да. Так будет лучше, моя дорогая. Так будет лучше.

Значит, мне придется подождать немного дольше, прежде чем я познакомлюсь со страной, в которую приехала. Миссис Уотертоун, кажется, задалась целью полностью отгородиться от Индии, спрятавшись в своем собственном мирке.

На пятый день мы начали планировать нашу «общественную жизнь». Чапраси принес множество приглашений, и мы с Фейт и миссис Уотертоун вместе начали их читать. Здесь были приглашения на танцы, званые обеды и вечера с играми в карты. Миссис Уотертоун изучала наш гардероб, разглядывая платья и восхищаясь последней модой.

— У вас прекрасные наряды, но вам их понадобится значительно больше. Не пристало ходить в одном и том же платье на несколько приемов. Мы должны заказать материал, а затем дарзи сошьет вам новые платья, в точно таком же стиле. Они чудесно воспроизводят все до последнего стежка, эти индийские дарзи. Однако приходится быть осторожными — их усердие таково, что если платье было слегка порвано и зашито, то мой дарзи скопирует даже этот шов. Храни его Господь!

Подобострастие слуг вызывало у меня неловкость. Я старалась не смотреть, когда при мне высокий чапраси в красивой униформе падал на колени, чтобы почистить запыленную обувь мистера Уотертоуна, каждый раз, когда тот заходил в дом. Я заметила обожженную до волдырей руку дгоби — скорее всего, о горячий утюг — и догадывалась, как сильно она болит. Но он приветливо поздоровался, прежде чем принять еще одну кипу практически чистого белья из рук миссис Уотертоун. Когда я неожиданно вошла в свою комнату, то увидела, что по лицу моей айи катились слезы, пока она наводила порядок на моем туалетном столике. Но, заметив меня, она широко улыбнулась, словно рада была меня видеть. Я попыталась расспросить ее, почему она плакала, но она только тщательно вытерла слезы, не переставая улыбаться. Я заметила, что у одного из самых маленьких мальчиков, обмахивающих нас опахалами, не хватало двух пальцев на правой ноге и что их ему ампутировали совсем недавно — он осторожно касался раны, когда думал, что его никто не видит. Был ли он сыном кого-то из слуг? И были ли у него вообще родители? Я о многом задумывалась, но не осмеливалась заговаривать об этом ни с Фейт, ни даже с миссис Листон: они сочли бы странным, что я беспокоюсь о людях, на которых вообще не стоит обращать внимания.

Я хотела сказать дарзи, что у всех моих платьев должен быть неглубокий вырез, который прикрывал бы шрам на моей груди. Я попыталась говорить на хинди, но никак не могла вспомнить нужные слова. Наконец, оставшись в комнате наедине с ним и с моей айей, я показала ему шрам, а затем прикрыла его лоскутом ткани. Дарзи с ничего не выражающим лицом тихо сказал:

— Мисси саиб[23] хочет, чтобы ее платья скрывали это? Я так и сделаю.

— Вы говорите по-английски?! — радостно воскликнула я, но, увидев его лицо и то, как сильно он качает головой, прижала ладонь ко рту.

Дарзи еще раз покачал головой и приложил палец к губам, давая понять, что мне не следует никому рассказывать о том, что он знает наш язык.

В тот день миссис Уотертоун оставила меня на веранде наедине с миссис Листон, которая попросила меня обращаться к ней по имени Мэг. Ну, совсем наедине в Индии остаться невозможно. В одном углу, скрестив ноги, сидел дарзи и шил мне новое платье. Он зажимал ткань между пальцами ног, а в тюрбане у него торчало множество иголок с нитками различных цветов, которыми он пользовался по мере надобности. Рядом стоял посыльный, на случай если нам что-то понадобится, а два мальчика обмахивали нас опахалами.

Веранда была самым приятным местом в доме. Решетки из бамбука обвивали растения с оранжевыми цветами, превращая веранду в прохладную зеленую комнату. На полу лежали травяные циновки и стояли горшки с розовой геранью, белыми и красными бегониями и хрупкими фиалками. Вместо жестких, набитых конским волосом диванов и кресел, которые стояли в гостиной, здесь имелись плетенные из лозы или сделанные из бамбука стулья для дам и тяжелые стулья из темного тика, предназначенные для мужчин.

В те редкие моменты, когда я оказывалась здесь одна, я позволяла себе откинуться на спинку стула, заложив руки за голову, и наслаждалась запахом зелени. Миссис Уотертоун предупредила меня, что с первым дыханием Жаркого сезона все растения завянут и погибнут, сколько бы их ни поливали, так что я могу любоваться ими, пока у меня есть такая возможность.

— Мэг, сегодня дарзи заговорил со мной по-английски, но затем, кажется, испугался, что я расскажу об этом кому-нибудь, — тихо произнесла я, чтобы дарзи не услышал.

Она поморщилась.

— Ну конечно. Если слугу считают слишком глупым, его побьют и выгонят. Если же он проявит недюжинный ум — к примеру выучит английский язык, — то к нему будут относиться с подозрением и, скорее всего, тоже выгонят. Это нечестно, но они ведут эту игру, чтобы выжить. Разумеется, в Англии все происходит практически так же, но здесь разница между хозяином и слугой намного заметнее. Возможно потому, что это не наша страна. Наша страна — Англия, и все же… — Она замолчала, словно поняла, что и так сказала слишком много.

Мэг неожиданно встала, заставив мальчика с опахалом отпрыгнуть в сторону и уступить ей дорогу. Она подошла к одному из ящиков с цветами, чтобы отщипнуть увядшее соцветие.

— В любом случае я жду не дождусь, когда наконец можно будет уехать подальше от города, с его чопорностью и чересчур навязчивой любезностью. Мне они кажутся невыносимыми. В сельской местности отношения не настолько официальны.

Она окинула меня изучающим взглядом.

— Должна ли я опасаться, что вы расскажете кому-нибудь о моих крамольных взглядах?

Несмотря на серьезность вопроса, я видела, что Мэг надеется найти во мне союзника.

— Ну конечно же нет, — ответила я. — Но я так надеюсь, что вы не уедете слишком скоро.

— Думаю, я останусь здесь еще на две недели.

Она продолжала смотреть мне в глаза, и я почувствовала укол прежнего страха. Я давно перестала волноваться по поводу того, что Фейт может раскрыть мою тайну, — несмотря на то что она действительно уделяла мне много внимания, она не ставила перед собой цели узнать меня поближе. Я догадывалась, что просто отражаю ее мысли и чувства — мой внутренний мир ее не интересовал. Конечно, это было в моих интересах, но с другими людьми я постоянно была начеку, боясь выдать себя грубым словом или незнанием манер.

В глазах Мэг светилась проницательность, которая меня напугала.

— Расскажите мне о себе, мисс Линни Смолпис, — вдруг попросила она. — Мне хотелось бы узнать, где вы побывали и что видели. Вы производите впечатление особы, которая знает больше, чем говорит, в отличие от большинства людей, которые много рассуждают о вещах, в которых ничего не смыслят.

Я была не в состоянии придумать подходящий ответ. Мои ладони вспотели. Я спрятала их в складках своего муарового шелкового платья.

— Простите, я чем-то вас обидела? — спросила Мэг. — Мои тетя, дядя, кузены — как и мой муж — привыкли к моей прямолинейности. Они не только терпят мое вольномыслие, но, по-моему, им это даже нравится. Я порой забываю, что нахожусь в благовоспитанном обществе.

В благовоспитанном обществе… Молодая миссис Листон извиняется передо мной за то, что могла показаться мне грубой. Ситуация показалась мне довольно комичной, и я бы получила от нее большое удовольствие, если бы не была так напугана.

— Нет, что вы, я не обижаюсь, — сказала я. — Я просто… испытываю неловкость, рассказывая о себе.

— Ну конечно, вам неловко. Большинство благовоспитанных молодых леди именно так себя и чувствуют. Пожалуйста, не обращайте внимания на меня и на мою неуместную фамильярность. Еще раз прошу прощения. — Она улыбнулась.

— В этом нет необходимости, — улыбнулась я в ответ, почувствовав прилив благодарности.

Попросив у меня прощения и позволив мне простить ее, миссис Листон лишь укрепила мое доброжелательное отношение к ней.


Глава восемнадцатая


Итак, мы с головой окунулись в светскую жизнь. Мы посещали обед за обедом — у разных хозяек они все проходили одинаково. Ровно в восемь часов мы собирались в гостиной, где меня, Фейт и других незамужних леди с корабля — я отказывалась употреблять выражение «девушек, ловящих последний шанс» — представляли холостым джентльменам. Затем тянулись вежливые разговоры, которые казались мне утомительными, потому что мне все время приходилось быть начеку. Необходимость каждый вечер рассказывать одну и ту же вымышленную историю, вежливо улыбаться в ответ на одни и те же любезности и изображать интерес, выслушивая рассказы мужчин о себе, приводила меня в отчаяние. Это была утомительная игра, в которую мне все время приходилось играть.

Когда я, держа бокал вспотевшей под перчаткой рукой, чувствовала, что сейчас взвою, если придется остаться здесь еще на пару минут, за нами приходил посыльный и приглашал всех в столовую. Мы заходили туда, строго придерживаясь очередности, определявшейся должностью, которую занимали на службе мужья или отцы. Иерархия среди англичан была столь же ярко выражена, как и в случае со слугами.

На многих званых обедах возле каждого стула ждал слуга, каждому приглашенному полагались столовый прибор, бокал для шампанского с серебряной крышечкой, чтобы туда не падали насекомые, и мисочка для ополаскивания пальцев, в которой плавал душистый цветок. Расположению гостей уделялось особое внимание: самые уважаемые джентльмены садились по правую руку от хозяйки дома, а самые уважаемые дамы — по правую руку от хозяина. Уотертоуны, как оказалось, занимали довольно высокое положение в обществе, в то время как Мэг, которая редко присоединялась к нам, была на более низкой ступени социальной лестницы. Но в самом низу оказались мы с Фейт — у нас не было мужей, занимающих высокий пост. Гостям подавали одну и ту же английскую еду: суп, за которым следовали рыба, мясо, тушеные овощи, а затем десерт. Первую неделю мне казалось, что люди здесь тоже все одинаковые, как сервировка стола и меню, — джентльмены в вываренных белоснежных рубашках и фраках, женщины в перьях, длинных перчатках и платьях, сшитых по одному фасону и, видимо, у одних и тех же дарзи, что объяснялось ограниченным количеством образцов для подражания.

Признаю, временами я мысленно возвращалась в шумную, переполненную людьми харчевню, где я с другими девушками с Парадайз-стрит съела немало жареных пирожков. Там истории рассказывались непринужденно, смех был искренним, а друзья — верными. Я поняла, что никто из людей, сидящих в гостиной, никогда не знал той свободы, которую мне довелось испытать.

По окончании обеда джентльменам наливали вино и мадеру, а леди в это время собирались в гостиной за ликером или наливкой и ждали, когда к ним присоединятся мужчины. Порою здесь играли на пианино, которое всегда оказывалось расстроенным. Наконец дама, занимающая самое уважаемое положение в обществе, вставала со своего места, давая понять, что всем пора расходиться. Кажется, никто не смел уходить раньше ее молчаливого разрешения.

Кроме званых обедов мы ходили на чайные вечеринки, танцевальные вечера и вечерние игры в карты, которые часто устраивались в домах на улицах Гарден-Рич, Чоурингхи и Алипур.

Мне было трудно поддерживать бесконечные светские беседы. Приходилось прилагать усилия, чтобы моя речь — правильная и с такой же интонацией, как у Шейкера или у Фейт (я начала так говорить, работая в библиотеке), — звучала естественно. Меня утомляла необходимость постоянно проявлять притворный интерес, казаться застенчивой и в то же время веселой. Я никогда не чувствовала себя непринужденно в этих гостиных: я всегда играла роль, постоянно была актрисой на сцене. Только вот пьеса никогда не заканчивалась, до тех пор пока я не оказывалась в своей комнате в доме Уотертоунов. Но и тогда мне не удавалось побыть в одиночестве. Там всегда находились слуги — дарзи, подметальщик, полировщик, мальчик, отгоняющий мух, айя и слуга, дергающий за веревку панкха.

Приехав в Индию, я все время ждала, когда же наконец смогу увидеть страну. Мне не разрешали выходить куда-либо без сопровождения миссис Уотертоун и Фейт, хотя Мэг могла проводить время с другими замужними женщинами. Единственным местом, куда мы выбирались (кроме вечеринок в других домах, ничем не отличавшихся от дома Уотертоунов), был майдан в центре Калькутты. Конечно, пока мы ехали туда, занавески паланкина были плотно задернуты. Когда мы отправились туда в первый раз, я выглянула наружу и увидела разбегающиеся во всех направлениях от главной дороги зловонные переулки и искореженные улочки — словно переплетающиеся кишки в утробе Калькутты.

Миссис Уотертоун сделала мне выговор, и остаток пути до майдана я просидела, как и Фейт, — сложив руки в перчатках на коленях. Майдан оказался огромной зеленой площадкой для прогулок, отделенной от остального города рядами цветущих деревьев, на которой тут и там были разбросаны небольшие рощи апельсиновых деревьев и проложены усыпанные гравием дорожки. Сюда не разрешалось приходить индийцам, только айям с детьми и тем, кто подметал дорожки и убирал упавшие листья и цветы. Мы сели на недавно покрашенные скамейки и беседовали, словно светские леди в Англии. Нас с Фейт заверили, что мы должны пользоваться случаем и наслаждаться этой погодой, пока есть возможность, так как в конце января здесь станет жарко. Короткий Прохладный сезон давал возможность отдохнуть от жары и изнурительной влажности, которая, как мне сказали, являлась причиной резкого повышения температуры и появления туч летающих и ползающих жалящих насекомых.

— Все это настанет очень скоро, — предупредила миссис Уотертоун. — Слишком скоро. И тогда вы почувствуете, что такое настоящая Индия.

Если бы я только могла…

15 декабря 1830 года

Дорогой Шейкер,

в Индии столько мелочей, которым мне еще следует научиться.Я словно чистый лист, готовый к тому, чтобы на нем записали все, что необходимо знать об Индии.Какое бы будущее меня ни ожидало, я уверена, что эта страна оставит на мне свой отпечаток.

Я поражена отношением к англичанам и их ролью здесь, хотя пробыла в этой стране недостаточно долго, чтобы получить об этом полное представление.Но того, что я увидела и пережила за этот месяц, хватило, чтобы заставить меня чувствовать себя неуютно из-за неестественной значимости, которую приписывают себе наши соотечественники.Несмотря на то что все встреченные мною индийцы вели себя весьма почтительно, многие из знакомых мне англичан настроены по отношению к ним крайне враждебно.К ним, понимаешь, Шейкер,и это на их собственной земле! Ост-Индская компанияздесь в разговорах ее чаще называют «Джон компани»ведет себя как суровый хозяин, заставляя индийский народ двигаться в чуждом ему направлении.И обычные английские мужчины и женщины, переехав сюда, вскоре надевают на себя личину чопорности и величия, словно это их законное право точнее словно это их долг.

Мне же эта роль кажется невыносимой.

В то время как они называют Калькутту «городом дворцов», я скорее назвала бы ее «городом контрастов».Мы с Фейт живем в доме мистера и миссис Уотертоун, на Гарден-Рич, в мире огромных белых вилл в классическом стиле, построенных здесь благодаря «Джон компани».Но рядом с богатыми магазинами и красивыми зданиями жмутся улочки из глинобитных хижин, а на берегу реки жгут человеческие трупы.Аромат жасмина здесь смешивается с вонью открытых сточных канав и разлагающихся трупов.

Шейкер, ты не поверишь тому, что я здесь увидела.Я узнала, что у Уотертоунов есть специальный слуга, который целый день стоит уреки за их домом и  сталкивает приставшие к берегу трупы над некоторыми из них уже поработали стервятникиобратно в воду. Бедняга ужасно перепугался, когда увидел меня.В воздухе стоял сладковатый запах разложения.Слуга жестами показал мне, что я должна закрыть глаза и бежать обратно в дом, так, словно был виноват в том, что я увидела, и боялся наказания.

Индийцам здесь не оказывают никакой медицинской помощи.Я только вчера спросила миссис Уотертоун, почему здесь столько больных и калек. Она рассмеялась, давая мне понять, что это очень глупый вопрос.Это сильно меня задело, однако я постаралась скрыть свой гнев, так как все-таки живу в ее доме.Затем она рассказала мне, что у этих «дикарей» есть свои обряды, которые они считают целительными, но это, конечно, полная чепуха, уверила она меня.Я была убеждена, что их медицина не ограничивается обрядами, о которых известно миссис Уотертоун, но сочла, что лучше промолчать.Я спросила, оказывают ли индийцам помощь врачи и хирурги, работающие в Ост-Индской компании, но миссис Уотертоун только покачала головой и сказала: «Еще чего!»

Мне приходится следить за каждым своим шагом.

С нами здесь живет интересная женщина. Ее зовут Мэг Листон.Я многое от нее узнаю и многому у  нее учусь.

Теперь у тебя есть наш адрес, если ты захочешь мне написать.

Надеюсь, что у тебя все в порядке, и молюсь за твое благополучие.

Линни

Это Мэг вселила в меня надежду на то, что у меня в Индии есть будущее: она была полна идей и так и сыпала вопросами. Она сказала мне, что пишет книгу об индийских храмах и делает зарисовки местных обычаев, и собирается продолжить работу, путешествуя по деревенькам в окрестностях Лакхнау. А еще она открыто спорила с мистером Уотертоуном.

— Здесь очень просто устроиться, мистер Уотертоун, ведь в Индии у вас нет европейских конкурентов, — заявила она однажды вечером, незадолго до приезда своего мужа. — И после поражения — я бы сказала, сокрушительного поражения маратхов в англо-маратхской войне[24] двенадцать лет назад у вас не осталось соперников и среди индусов. Компания управляет огромными территориями этой страны, но вы все равно отказываетесь найти общий язык с ее народом.

Левый глаз мистера Уотертоуна бешено дергался.

— Мы искренне желаем научить этих дикарей тому, что нам было ниспослано всемогущим Господом. Без нас в этой стране царила бы анархия. Хороший индус — это послушный индус, который полностью зависит от нас. Мы должны верить в то, что наши ценности помогут нам установить здесь порядок.

— Наши ценности? Ха! — воскликнула Мэг.

Я прикрыла улыбку салфеткой.

— И чего же мы достигли на сегодняшний день?

— Мэг, могу я предложить вам еще фруктового компота? — спросила миссис Уотертоун, глядя на своего мужа с застывшей кислой улыбкой. — Повар приложил все силы, чтобы правильно его приготовить. Я работаю над этим уже…

— Чего мы достигли? — повторил мистер Уотертоун. — Достигли? Почему бы вам, миссис Листон, не оглянуться вокруг? Разве вы не верите в общественную иерархию? Разве вы не верите, что англичане находятся на ее верхней ступени и потому им дана возможность контролировать другие народы и нести просвещение?

— А почему вы думаете, что на верхней ступени общества находимся только мы? — спросила я.

Все головы повернулись ко мне, и я забеспокоилась.

— Прекрасно, Линни, — сказала Мэг. — Вы видите? Она со мной согласна. Мы — это новое поколение. Линни, я и… Фейт, — добавила она после секундного замешательства. — Мы уверенные в себе женщины, которые готовы бросить вызов обществу.

Фейт издала звук, который в равной степени можно было расценить и как согласие, и как протест. Мне захотелось ее встряхнуть. Почему она молчала? У нее всегда было множество мыслей по любому поводу — порою я даже думала, что их слишком много. Иногда мне казалось, что Фейт оставила часть своей души в Ливерпуле. Возможно, она решила, что уж если прежняя Фейт не смогла получить предложения руки и сердца, то теперь ей следует вжиться в новую, более традиционную роль, благодаря которой у нее будет больше шансов добиться успеха. Меня так и подмывало расспросить ее об этом.

— О, дорогие мои, — проговорила миссис Уотертоун, улыбка исчезла с ее лица. — Боюсь, нам придется перейти на веранду, чтобы выпить кофе. Там гораздо свежее. Пожалуйста, пройдемте на веранду.

Она встала, и мы были вынуждены подняться и последовать за ней. Мистер Уотертоун извинился и ушел курить в бильярдную, а разговор — настойчиво направляемый миссис Уотертоун в другое русло — перешел на обсуждение погоды и ее влияния на цветы.

— И все эти прелестные флоксы и настурции погибнут с первым же дуновением горячего ветра! — восклицала она.

Я видела, что грудь Мэг поднималась и опускалась слишком часто, хотя она неподвижно сидела на краю стула, не вступая в разговор и даже не обращая внимания на попытки миссис Уотертоун завязать беседу. Наконец Мэг встала, извинилась и вышла в сад. Я смотрела, как за нею направился мали с легким стулом, на случай если ей захочется присесть. Она нетерпеливо от него отмахнулась. Он поставил стул и сел рядом с ним на корточки, не спуская с Мэг глаз, словно надеялся, что она передумает и воспользуется его услугами.

Когда она отошла слишком далеко, чтобы нас услышать, миссис Уотертоун покачала головой.

— Удивляюсь, как муж с ней справляется. Она слишком выставляет напоказ свою образованность. А это нежелательная черта для леди. Совершенно нежелательная.

Я посмотрела на Фейт, которая рассеянно теребила полоску ротанга, выбившуюся из плетеного подлокотника ее стула. В платье из бледно-розового батиста и в такого же цвета розовых сатиновых домашних туфлях она казалась очень милой, но апатичной.

В конце недели приехал муж Мэг. Он оказался симпатичным молодым человеком с черной повязкой на левом глазу, которая только добавляла ему экстравагантной привлекательности. Они с Мэг уехали, занятые разговорами о предстоящих приключениях. Махая им на прощание, я знала, что буду скучать. Я завидовала Мэг: несомненно, в Индии были и другие англичанки, которые не желали идти на поводу у большинства, но, судя по всему, их было совсем немного.

Мы прожили в этой стране уже целый месяц, а мне все еще не удалось узнать хоть что-то о настоящей Индии. Моя жизнь здесь ничем не отличалась от жизни в Англии: мы ели английскую пищу, слышали только английскую речь, видели только то, на что нам разрешали смотреть. Я знала, что Индия понравилась бы мне, и уже начала впадать в отчаяние: когда и при каких обстоятельствах я смогу увидеть Калькутту и вообще страну? В Калькутте я чувствовала себя пленницей, как некогда в Ливерпуле, а затем в Эвертоне. С каждым днем это беспокоящее меня чувство только усиливалось.

Незадолго до отъезда Мэг я спросила ее, было ли ей трудно дожидаться здесь своего мужа, жить такой спокойной, скучной жизнью в доме Уотертоунов, не имея возможности начать свою собственную жизнь. Настоящую жизнь, как когда-то давно выразилась Китаянка Салли из Ливерпуля. Я думала, что Мэг с нетерпением ждала этой возможности.

— Жизнь в Индии научила меня терпению, — ответила она мне. — Порою мне помогала пословица народа пушту: «Терпение горько, но оно приносит сладкие плоды».

Теперь я повторяла эти слова много раз на день.

Фейт, кажется, не нуждалась в пословицах. Ее вполне удовлетворяли неторопливые поездки на майдан, составление меню вместе с миссис Уотертоун, сочинение ответов на приглашения и прогулки по саду. Ну и, конечно, посещение бесконечных светских раутов. Она оказалась права — на каждую женщину здесь действительно приходилось по трое мужчин.

Я все больше задумывалась о поведении Фейт. Сначала я думала, что она просто устала за время долгого путешествия и через некоторое время сможет прийти в себя. Но шли недели, и мне стало понятно, что здесь, в Калькутте, Фейт решила поставить себя в тесные рамки приличий, которые она все время нарушала, пока жила в Ливерпуле. Она резко оборвала меня, когда я усомнилась в том, что она полностью согласна с фривольной и пустой жизнью на Гарден-Рич.

— Линни, в Индию никто не едет просто так, без определенной цели, — произнесла она. — Светская жизнь здесь занимает очень важное место.

Фейт откинула назад прядь волос, выбившуюся из прически.

— Я не вынесу позора, если вернусь домой без мужа, как говорят, «без улова».

И она старалась изо всех сил. До меня часто доносился ее веселый смех, но только я могла уловить в нем нотку отчаяния. Обычно Фейт всегда была окружена мужским вниманием. После каждой вечеринки, когда мы возвращались домой, она приходила ко мне в комнату, садилась на мою кровать и рассказывала мне о каждом мужчине, с которым познакомилась, и обо всем, что они ей говорили. Больше всего Фейт нравился стеснительный смуглый мужчина, мистер Сноу, — или Чарлз, как она мне доверительно сообщила, — который почти не говорил, но, кажется, был очарован ее щебетом и ярким цветом ее волос.

Мне же толпы оценивающе разглядывающих меня молодых людей казались утомительными, и мне не нравился ни один из них. Я пыталась заинтересоваться хоть кем-нибудь, но моментально находила в нем кучу недостатков. Некоторые из мужчин были суровыми и педантичными, но большинство — самовлюбленными и тщеславными. Они самоуверенно прохаживались неподалеку, напоминая мне расфуфыренных павлинов на лужайке.

Быть может, так случалось, потому что я, в отличие от других находившихся здесь молодых леди, слишком хорошо знала мужчин?

За неделю до Рождества на одной из вечеринок я встретила Сомерса Инграма.

Он был высоким и довольно привлекательным — с густыми волнистыми темными волосами и тщательно подстриженными усиками. У него были темно-карие глаза и правильные черты лица — орлиный нос, немного пухлые губы и волевой подбородок. Кожа его лица была загорелой. Когда нас представляли друг другу, он склонился над моей рукой, задержал ее на мгновение дольше, чем того требовали приличия, и медленно мне улыбнулся. Я хорошо знала такой тип мужчин, но, возможно, за его широкой улыбкой и безупречной внешностью скрывалось что-то еще, тщательно сдерживаемое. Я улыбнулась в ответ, заверив его, что очень рада знакомству.

— Значит, вы приплыли сюда на ноябрьском корабле? — спросил мистер Инграм.

— Да. А вы уже давно живете в Индии?

— Пять лет.

— Должно быть, вы столько всего здесь пережили.

Это была игра. Стандартные вопросы, стандартные ответы. Интересно, ему так же скучно, как и мне?

— О да. А какое у вас сложилось впечатление о стране?

Этот вопрос мне задавал каждый мужчина, с которым я заговаривала. На этот случай я заготовила краткую речь, которую не раз слышала от Фейт и других женщин. О чудесах и странностях жизни здесь, об экзотических различиях между Индией и Англией. Конечно, все это была чистой воды выдумка. Мне не позволили увидеть здесь ничего индийского, что могло бы меня поразить. Пока что впечатления оставались сугубо английскими — бесконечный груз правил приличного поведения, снобизм, царящий в кругах джентльменов, которые занимали посты на службе в компании, попытки питаться только английской едой, неуважение, проявляемое к слугам. Сама же Индия оставалась для меня манящей тайной за семью печатями.

Тем вечером я чувствовала себя уставшей и была совсем не в духе. Я вздохнула.

— Мне хотелось бы научиться разговаривать со слугами, — сказала я. — Должно быть, вы прекрасно знаете хинди, после того как провели здесь столько времени, мистер Инграм?

— Только то, что мне необходимо. В основном — приказы и выговоры.

Воцарилось молчание. Мистер Инграм ждал, что я ему скажу. Должна ли я поступить так, как это принято, и согласиться с ним? Нет. Я посмотрела ему прямо в глаза и, кажется, заметила в них проблеск интереса. Я решила, что мистер Инграм не тот человек, с которым нужно лукавить. Я заинтересую его, если выскажу свои мысли.

— Ну, мне бы хотелось большего. Я изучаю язык, но это так трудно. Я пыталась заговорить со слугами в доме Уотертоунов, но они не желают мне отвечать. Я даже не знаю, в чем причина: в том, что я неправильно произношу слова, или в том, что они просто боятся мне отвечать.

— Скорее всего, причина в другом. — Мистер Инграм слегка сузил глаза. — Они чувствуют себя неуютно, когда вы пытаетесь снизойти до их уровня. Это их смущает. Не знаю, почему это так вас беспокоит. Вам будет достаточно только поверхностного знания языка, чтобы ими управлять. Они же совсем как дети. И лучше всего обращаться с ними твердо. И последовательно. Их собственный мир настолько беспорядочен и лишен всякой дисциплины, что они гораздо лучше себя чувствуют, когда им говорят, что делать, и когда они знают, чего ожидать в случае неповиновения.

Я не ответила. Он ничем не отличался от остальных, такой же самоуверенный. Я попыталась придумать достойный ответ, как, несомненно, поступила бы Мэг, но не смогла. Я разочаровалась в мистере Инграме: мне уж было показалось, что в нем есть нечто, отличающее его от других.

Моя досада все росла, пока мы стояли в водовороте шелка и дорогой шерсти, смеха и болтовни. Мистер Инграм, похоже, испытывал такое же чувство: его взгляд блуждал по комнате. Но приличного способа закончить разговор просто не существовало.

— У вас есть семья в Англии, мистер Инграм?

— У меня никого нет. Мать умерла, когда я был еще ребенком. Я все время жил в Лондоне и только пять лет назад решил переехать сюда, сразу после смерти своего отца. А вы из Лондона, мисс Смолпис? — Он неожиданно пытливо посмотрел мне в глаза.

— Из Ливерпуля.

— Ни разу не приходилось там бывать. Там живет ваша семья?

— Моих родителей тоже уже нет в живых, — сказала я. — Я жила с тетей и кузеном.

На простые вопросы было легче отвечать.

— Полагаю, они живут на Маунт-Плезант?

— Нет, в северной части города, в Эвертоне. Но вы же говорили, что никогда не бывали в Ливерпуле, мистер Инграм.

Выражение его лица не изменилось, но он моргнул, а затем пригладил усы. За секунду до того, как он ответил, я уже знала, что он соврет. Искусный лжец всегда узнает другого лжеца.

— Ну, хотя я там и не бывал, зато многое слышал об этом городе.

— Полагаю, что это так, — сказала я.

Он прокашлялся и посмотрел куда-то через мое плечо. В тот же миг возле меня появился пожилой джентльмен. Мистер Инграм представил нас и вежливо откланялся.

Позже, этим же вечером, когда я вместе с Фейт и миссис Уотертоун уже собиралась уходить, я увидела мистера Инграма, занятого разговором с другим молодым мужчиной. В руке он держал бокал и внимательно слушал собеседника. Неожиданно он поднял взгляд, и наши глаза встретились. Мы смотрели друг на друга чуть дольше, чем следовало. Ни один из нас не улыбнулся.

Привлекательный мистер Инграм показался мне интересным, но немного пугающим: когда он был рядом, мне все время хотелось броситься наутек. Он непонятным образом одновременно и притягивал меня, и отталкивал. Это чувство не давало мне покоя. Раньше я никогда не испытывала ничего подобного.

Но теперь я хорошо знаю, что это было за чувство.


Глава девятнадцатая


На следующее утро после знакомства с Сомерсом Инграмом я спросила Фейт, знает ли она его. Она призналась, что они знакомы и что он показался ей очаровательным.

— Я слышала, он занимает важную должность в компании, — сказала она. — О нем все говорят, ведь он в свои годы уже поднялся так высоко. Кроме того, мистер Инграм из богатой семьи. Злые языки болтают, что это именно благодаря деньгам своего отца он добился такого стремительного взлета в карьере. Но нельзя верить всему услышанному.

Я кивнула.

— Линни, а почему ты спрашиваешь?

— Вчера я познакомилась с ним, — ответила я. — По-моему, он слишком заносчив.

— Ничего подобного, Линни. Уж если кто и заносчив, так это мистер Уайтингтон. Тебе приходилось с ним разговаривать?

Она продолжала болтать о других холостяках, но я ее не слушала. Мне не давал покоя вопрос: что же такое приходилось скрывать мистеру Инграму и когда наши пути снова пересекутся?

Это произошло во время бала, устраиваемого в «Калькутта Клаб». В число приглашенных входила почти вся элита Калькутты — более трехсот человек. Мое расписание танцев было заполнено уже на две недели вперед. Я надела бальное платье, заказанное по настоянию Фейт еще в Ливерпуле, — золотая парча и муаровый шелк, — накинув поверх кружевную косынку, чтобы прикрыть низкий вырез лифа. Оглядев себя в полный рост в зеркале при мерцающем свете свечей, игравшем на дорогой ткани, я увидела, что выгляжу просто замечательно.

Я сильно изменилась с того дня, когда с ужасом не могла отвести взгляда от зеркала в доме Шейкера после той кошмарной ночи, когда он спас мне жизнь. Волосы снова обрели пышность и блеск, глаза стали ясными, а лицо посвежело. Когда айя укладывала мне волосы, я уже знала, что Сомерс Инграм тоже придет на бал. Как только мы прибыли туда, я поймала себя на том, что ищу его глазами. Хотя я не видела мистера Инграма на приеме и во время обеда, он возник сразу же, как только начались танцы, и вежливо мне поклонился.

— Мисс Смолпис, — произнес он, и меня снова поразили его осанка, гладкость его кожи, его полные губы. — Миссис Уотертоун, могу ли я позволить себе удовольствие станцевать с мисс Смолпис?

Он протянул мне руку в перчатке.

Миссис Уотертоун оживилась, всматриваясь в мое расписание.

— Но, мистер Инграм, я не вижу здесь вашего имени.

— Ну пожалуйста, миссис Уотертоун! — взмолился он. — Конечно, если только мисс Смолпис не возражает.

— Миссис Уотертоун, — протянула я, глядя на нее. Мне хотелось с ним потанцевать — очень хотелось.

— Ну конечно, моя дорогая. Когда появится ваш расстроенный партнер, я передам ему ваши извинения.

Мы плавно кружились в вальсе. Мистер Инграм говорил не переставая, так что мне не составляло труда поддерживать беседу. Он восхищался достойной организацией бала, рассказывал о проблемах со своим кансане и о спортивном мероприятии, которое недавно посетил.

— Вы великолепно танцуете, сэр, — сказала я ему. Одна моя рука лежала у него на плече, другую же он крепко держал в своей руке, затянутой в перчатку.

— Спасибо, мисс Смолпис, — поблагодарил мистер Инграм и придвинулся чуть ближе. Я почувствовала, как его бедро прижалось к моему. Никто из холостых мужчин не вел себя со мной так дерзко — большинство из них держало более чем приличную дистанцию.

— А вот я чувствую неуверенность в ваших движениях. Вам скучно танцевать или просто не хватает практики?

Его нелестное замечание меня потрясло. Я резко остановилась.

— Сэр, по-моему, вы совсем не следите за своими словами, — возмущенно сказала я.

Мне не понравился его намек на то, что я, должно быть, не занималась регулярно танцами в престижных салонах и в бальных комнатах. Я вспомнила Мэг Листон и ее признание в неумении танцевать.

— Не все столь талантливы, как вы, мистер Инграм, — добавила я, теперь уже с дерзкой ноткой в голосе. — И некоторые предпочитают тратить свое время на более интеллектуальные и культурные занятия.

Я заметила, что его глаза расширились, и добавила:

— По правде говоря, ваши слова свидетельствуют о том, что вы больше склонны к оттачиванию техники исполнения, а интеллектуальная сторона вас мало интересует.

Он открыто и приятно рассмеялся.

— Хорошо сказано, мисс Смолпис. Вы действительно поставили меня на место. Конечно же, вы прекрасно танцуете. Я позволил себе эту дерзость только потому, что почувствовал, как вам скучно здесь, и мне стало интересно, как вы отреагируете на замечание, более грубое, нежели все те любезности, которыми мы вынуждены обмениваться каждый раз во время танца.

Меня пронзило удивление, поскольку он в точности описал то, что я чувствовала. И у него хватило нахальства… нет, мужества заговорить об этом. Значит, мне не удавалось полностью скрывать свои чувства.

Мы снова закружились в танце.

— Так значит, вы меня испытывали? Это так?

Мистер Инграм улыбнулся.

— Ну, можно и так сказать. И, мисс Смолпис, я приятно удивлен тем, что вы прошли это испытание. У вас есть выдержка, которой не хватает многим юным леди, которых я здесь встречал. А еще у вас есть характер — у вас до сих пор горят глаза. Должен высказать свое восхищение тем, как вы метали в меня молнии.

Теперь он откровенно флиртовал. За несколько секунд он умудрился перейти от оскорблений к комплиментам. Я не знала, как себя вести с таким мужчиной, как Сомерс Инграм.

— Чем вы занимаетесь в компании, мистер Инграм? — спросила я, глубоко дыша.

— Я работаю главным аудитором, — сказал он.

Я понятия не имела, что это могло означать.

— Как чудесно.

— Вы так думаете? Почему? Мне интересно узнать: что такого «чудесного» вы могли найти в моей работе?

Он что, снова читал мои мысли? Да как он осмелился поставить меня в столь неловкое положение? Большинство мужчин просто приняли бы комплимент и рассказали мне о своей работе, таким образом я бы выяснила, чем именно они занимаются. Они не стали бы интересоваться моей реакцией.

— Вы же понятия не имеете о том, чем занимается главный аудитор, или я не прав?

Я прищелкнула языком и шаловливо улыбнулась. В конце концов, я тоже умею флиртовать.

— Мистер Инграм, вы просто невыносимый человек.

— О, мисс Смолпис, перестаньте. Это вам не идет.

— Что именно?

— Эта напускная обида. Почему вы назвали мою работу чудесной, если вы не знаете, что это такое, и, стало быть, она вас совсем не интересует?

Прежде чем я успела ответить, танец закончился, и мистер Инграм отвел меня обратно к миссис Уотертоун.

— Вы не будете столь любезны позволить мне снова потанцевать с мисс Смолпис? — спросил он.

— Многие молодые джентльмены хотят потанцевать с ней, — сказала миссис Уотертоун, обмахиваясь моим расписанием. — Мисс Смолпис не должна проявлять бестактность по отношению к ним.

— Ну конечно же, — согласился мистер Инграм и снова поклонился. Я испытала легкое разочарование, смешанное с облегчением из-за того, что он больше не будет ставить меня в неловкое положение своим непредсказуемым поведением.

— Тем не менее, — добавила миссис Уотертоун, — к концу вечера она освободится.

Мистер Инграм склонился над моей рукой, которую до сих пор не выпустил, и прижался губами к перчатке.

— Я с нетерпением буду ждать этого момента, — сказал он и ушел.

Но он так и не вернулся, и я не видела его среди приглашенных. Я испытала нечто вроде досады… Нет, не досады, так как это значило бы, что мне чего-то не хватало. Скорее всего, чувство, испытанное мною, когда мистер Инграм не вернулся к последнему танцу, имело нечто общее с той неудовлетворенностью, которую я ощущала, сидя взаперти с Фейт и Уотертоунами на Гарден-Рич, в то время как Индия была совсем рядом.

Я поняла, что думаю о том, когда снова смогу увидеть Сомерса Инграма, — но не желала быть рядом с ним. Скорее меня в нем что-то беспокоило.

Через некоторое время, в январе, мы снова встретились на званом вечере в «Калькутта Клаб». Сейчас загар мистера Инграма еще больше потемнел, словно он много времени проводил на свежем воздухе. В присутствии других людей мы обменивались фразами на стандартные темы: погода (прохладная и приятная), архитектура (реконструкция нескольких залов в Доме писателей), индийская политика (слухи о возникших трудностях с правительством Раджи в Майсуре), новости из дома (увлекательные перспективы парового судоходства).

Когда остальные приглашенные разошлись и мы обнаружили, что остались одни и стоим возле высоких дверей, я решила сделать ему комплимент.

— Вы очень хорошо выглядите, мистер Инграм, — сказала я. — Вы занимались каким-нибудь спортом?

— Всю прошлую неделю я провел на охоте, наслаждаясь восхитительной погодой, которая, боюсь, недолго продержится. Мы должны использовать для прогулки любую возможность. Вы любите ездить верхом, мисс Смолпис?

Я провела пальцем вдоль манжета платья.

— Не совсем. Я еще ни разу не сидела на лошади.

— Я думаю, вам хотелось бы выбраться на природу, почувствовать солнце и ветер Прохладного сезона, проскакать галопом по окрестностям и осмотреть их. У вас ведь еще не было такой возможности?

Если бы он только знал, как мне хотелось это сделать!

— Может, вы согласитесь присоединиться к небольшой компании? Несколько моих друзей и леди, таких же как вы, и сопровождающие нас мистер и миссис Вэймаус планируют выехать на природу на следующей неделе.

— Не думаю, мистер Инграм. Огромное вам спасибо за ваше приглашение, но…

— Пожалуйста, отбросьте напускную скромность, мисс Смолпис. Я уже говорил, что это вам не идет.

— Я вовсе не пытаюсь выглядеть скромницей, — возразила я с раздражением.

— Правда? Тогда в чем же дело? Вы знаете, что ваше лицо полностью вас выдает? Вы же почти сердитесь. Я вижу, вы сейчас боретесь сами с собой. Что вам мешает принять мое предложение? Ну же, мисс Смолпис! Я хочу знать правду. Я же вижу, что вам приятно мое общество.

Эта его нахальная самоуверенность действительно меня разозлила. Я почувствовала, как краснею от гнева.

— Леди не нуждаются в объяснениях по поводу своего решения, — отрывисто произнесла я.

— Леди также никогда не забываются, — парировал мистер Инграм. — Кажется, вы повысили голос? — Он притворно ахнул.

— Я не в восторге от ваших манер, сэр, — ответила я, на этот раз тихо. — И могу заверить вас, что я не забываюсь. Никогда.

Он раздражающе насмешливо поднял бровь.

— Неужели?

Мистер Инграм пристально посмотрел мне в глаза, затем прошептал, касаясь губами моей щеки:

— Я вам не верю.

Я почувствовала тепло его дыхания, а затем он уж чересчур нахально положил руку мне на предплечье и погладил его поверх рукава.

У меня в ушах зашумела кровь. Его лицо было совсем рядом с моим, на нем появилась легкая улыбка. Это была снисходительная улыбка человека, который полагал, что я такая же глупышка, как и все остальные девушки, что я сейчас сознание потеряю от его близости и упаду в обморок прямо на его руки. Мистер Инграм казался мне привлекательным, но я ненавидела его за нахальство и уверенность в собственной неотразимости.

Я придвинула лицо чуть ближе к нему.

— Мистер Инграм, — прошептала я чуть слышно.

Он медленно повернул голову, чтобы я могла говорить ему на ухо. Я дрожала от переполнявшего меня негодования.

— Уберите от меня свои чертовы руки! — добавила я, вложив в свои слова столько злобы, сколько смогла.

Он резко отдернул голову, словно я дала ему пощечину. И в этот момент я поняла, что наделала — и чего от меня добивался Сомерс Инграм. Последние два месяца я вела себя как леди, за которую себя выдавала, — невзирая на внутреннюю борьбу. А этот мужчина заставил меня забыть о том, кем меня здесь считают: он бросил мне вызов, а я глупо попалась на его удочку.

Сомерс Инграм смотрел мне прямо в глаза, и то, что я там увидела, заставило меня моментально их закрыть. Как я могла быть такой дурой? Я же так старалась…

— Я правильно вас понял, мисс Смолпис? — спросил он, отпуская меня, и отступил на шаг назад с выражением триумфа на лице. По его лицу было ясно, что он добился того, на что надеялся.

— Я… Я… — Я прижала перчатки к пылающим щекам. Между тугими завязками моего корсета выступил пот.

Мистер Инграм огляделся по сторонам, убедившись, что за нами никто не наблюдает, и взял мою ладонь в свою, ненавязчиво, но все равно чересчур интимно. Он провел большим пальцем по моей ладони, и от этой ласки я задрожала. Затем он произнес тихим и довольным голосом:

— Моя дорогая мисс Смолпис, последний раз со мной подобным образом говорили в турецких банях в восточной части Лондона.

Мне было нечего сказать.

Мистер Инграм выпустил мою руку и отошел на почтительное расстояние.

— Мисс Смолпис, я нахожу вашу… прямоту выражений освежающей. Я и сам не чураюсь простого языка, в подходящей обстановке. Значит, это был твердый отказ от моего приглашения?

Я развернулась и ушла, шурша юбками и надеясь, что произвожу достойное впечатление.

Тридцать первого января Клаттербаки устраивали вечер игры в карты, на который были приглашены Уотертоуны и мы с Фейт. У меня было отличное настроение. Сегодня днем мне удалось уговорить Фейт ускользнуть со мной с майдана на целых полчаса. Обычно бдительная миссис Уотертоун сегодня отвлеклась, потому что встретила здесь старую подругу, жившую в поселении на севере страны, и они увлеклись беседой. Мы с Фейт сидели напротив них на скамейке, затем я вежливо прервала их разговор и попросила разрешения погулять по майдану вместе с Фейт. Миссис Уотертоун рассеянно кивнула.

Как только мы оказались вне ее поля зрения, я потащила Фейт к дорожке, ведущей к выходу. Затем провела ее мимо рядов рикш и паланкинов. Фейт колебалась, но я крепко держала ее за руку.

— Линни, Линни, остановись. Куда мы идем? — спросила она, раскрасневшись от волнения.

— Я не знаю. И это прекрасно, — засмеялась я.

— Но нам нельзя, Линни. Что, если нас кто-нибудь увидит? Что, если с нами что-то случится? Что, если кто-то…

Я не обращала внимания на ее несмелые протесты, и через несколько минут мы оказались на рынке. Цветы — я узнала среди них розы и бархатцы — лежали беспорядочными кипами, за ними шли фрукты и овощи, которых я раньше никогда не видела. Я остановилась перед одной из тележек и стянула перчатку, чтобы потрогать лежащие передо мной гладкие продолговатые плоды; некоторые из них были цвета слоновой кости, другие — темно-красные. Сидевший возле тележки мужчина в тюрбане вскочил на ноги и протянул мне блестящий пурпурный плод. Я покачала головой — нет, нет — и медленно сказала ему на хинди, что у меня нет денег, но он осторожно вложил мне плод в руки и сделал приветственный жест. Я поняла, что это подарок. Я благодарно склонила голову, и он с достоинством кивнул.

— Что это такое? И что ты собираешься с ним делать? — спросила Фейт, стараясь держаться поближе ко мне.

— Я не знаю ответа ни на один из твоих вопросов, — сказала я. — Но я просто не могла обидеть его отказом.

Мы шли по узким проходам между базарными рядами, вдыхая запахи масла, на котором что-то жарили, чеснока и табачного дыма. Я узнала имбирь и гвоздику, но кроме них здесь было еще множество других пряностей, названия которых были мне неизвестны. В один миг нас окутывал дивный аромат сандалового дерева, а в следующий — резкая вонь паленого коровьего навоза. Фейт зажала нос перчаткой. Когда мы проходили мимо жаровен, на которых женщины готовили какие-то продолговатые куски теста, я поняла, что голодна и ужасно хочу попробовать то, что они сначала лепили в руках, а затем бросали на плоские разогретые сковороды и жарили. Я слышала доносящиеся до нас обрывки чужой музыки, исполняемой на незнакомых инструментах, звяканье колокольчиков и скрип запряженных волами повозок.

Я неожиданно остановилась, и на меня сзади налетела Фейт. Стоя неподвижно, я закрыла глаза и прислушалась.

— Почему ты остановилась, Линни? Ты знаешь обратную дорогу к майдану? О Боже, посмотри только на этого ребенка! Он что, здесь совсем один?

Открыв глаза, я увидела голенького мальчика двух лет, который ковылял по утоптанной земле. К его запястью был привязан красный шнурок. Я проследила за шнурком и увидела, что другой его конец привязан к запястью молодой матери, прижимавшей к своему сари младенца. Она торговалась с продавцом за отрез ярко-желтой ткани, который держала в другой руке.

— Нет. Смотри, вон там его мать.

Мальчик подошел прямо ко мне, остановился и посмотрел на меня. Его маленький кулачок сомкнулся на крапчатом поплине моего платья. Я улыбнулась и погладила его по головке. Волосы мальчика были на ощупь как шелк.

— Не прикасайся к нему, Линни, — глухим голосом произнесла Фейт. — Ты можешь чем-нибудь заразиться.

— Это всего лишь ребенок, Фейт, — сказала я. — Ты только посмотри, какой он хорошенький!

— Все равно, какой стыд! На нем совсем нет одежды!

Ребенок смотрел на блестящий пурпурный плод у меня в руке. Он выпустил мое платье и потянулся к нему обеими ручками. Глаза у мальчика были огромными, черными и блестящими. Он захныкал, как хнычут дети во всем мире, когда хотят что-то получить. Я вложила плод в его протянутые ладошки. Когда мальчик брал его, шнурок на его запястье натянулся. Я взглянула на его мать и встретила ее обеспокоенный взгляд. Я улыбнулась ей. На лице женщины отразилось облегчение, и она улыбнулась мне в ответ.

Фейт дернула меня за рукав.

— Линни, мы должны отыскать дорогу обратно. Прошло уже много времени. Миссис Уотертоун может отправиться на поиски и скоро выяснит, что нас нет на майдане.

— Хорошо, хорошо, — сказала я, бросив еще один взгляд на ребенка, который ковылял на маленьких кривых ножках к матери, смеясь и протягивая ей плод.

Я инстинктивно разобралась в местоположении рядов на рынке — он почти не отличался от того рынка в Ливерпуле, через который я в детстве ходила каждый день.

Фейт облегченно вздохнула, когда впереди показались аккуратные очертания майдана.

— Ну разве мы не проказницы? — сказала она, радуясь, что мы удачно пережили приключение, которое было, по ее мнению, невероятно смелой выходкой.

От хаоса рынка остались только слабые воспоминания о звуках и запахах.

— У миссис Уотертоун случилось бы несварение желудка, если бы она узнала, где мы только что были.

— Будет лучше, если она никогда об этом не узнает, — ответила я Фейт и улыбнулась.

Сквозь новый образ моей подруги снова пробивалась прежняя Фейт. Я надела перчатки и поднесла одну из них к лицу. На ней остался слабый запах дыма и специй, запах Индии, которую я хотела узнать. Я взяла Фейт под руку, и мы поспешили к миссис Уотертоун.

Когда позже мы прибыли в дом Клаттербаков, меня все еще переполняла радость испытанной сегодня днем свободы. Там было несколько приглашенных, и через пару минут у дверей на веранду я встретила мистера Инграма. Увидев его, я почувствовала не только легкое удовольствие от встречи, но и беспокойство — я не желала с ним разговаривать и не хотела, чтобы он на меня многозначительно смотрел, провоцируя на глупости. Я боялась, что он испортит мне настроение. На данный момент я нуждалась только в глотке свежего воздуха. Комнаты были переполнены, и в них нельзя было продохнуть от женских духов, а еще от запаха олеандра, жасмина и цветов королева ночи, стоявших повсюду в огромных вазах.

Но мистер Инграм не упустил возможности заговорить со мной, несмотря на то что я не глядела в его сторону.

— О, мисс Смолпис, очень приятно снова с вами встретиться, — сказал он.

Ну просто само воплощение вежливости.

— Мне тоже приятно, сэр, — ответила я, стараясь говорить нежным голосом и не смотреть ему в глаза.

В воздухе повисло напряжение.

К нам подошел молодой стройный слуга в белых накрахмаленных брюках и тюрбане. В руках он держал серебряный поднос с гранеными бокалами, наполненными алой жидкостью. Бокалы подрагивали и еле слышно позвякивали, касаясь друг друга. Я заметила струйку пота, стекавшую у слуги из-под тюрбана. Он направился к нам, протягивая мне поднос, но глядя в сторону мистера Инграма.

— Вам кларет или, может быть, мадеры? — спросил меня мистер Инграм.

— Нет, благодарю вас, — отказалась я, но слуга не двинулся с места.

Наконец мистер Инграм взял себе бокал. Юноша все еще чего-то ждал. Мистер Инграм отпустил его, что-то тихо проговорив на хинди.

В этот самый миг хозяйка дома захлопала в мясистые ладоши, объявляя, что теперь мы должны разбиться на пары для игры в вист.

— Мисс Смолпис, я ненадолго отлучусь из дома, чтобы выкурить сигару. Меня мало интересуют игры, в которых не делают высоких ставок.

Мистер Инграм просиял своей заученной улыбкой и поставил полный бокал на ближайший столик.

Я смотрела, как он выходит в открытую дверь. Он вел себя так, словно десять дней назад между нами не произошло ничего неприятного. Я глубоко вдохнула, уверяя себя, что воспитание не позволит ему упомянуть о моем вульгарном поведении.

Я сыграла несколько партий в вист, но испытывала нервозность и раздражение. Я почувствовала, что сейчас прокушу себе язык насквозь, если миссис Клаттербак еще раз спросит, что у нас козыри, или пожалуется, что ей снова достались только не фигурные карты и ни одной «картинки». Я отказалась от следующей игры, выскользнула через открытые двери на веранду и проследовала по широким каменным ступеням в сад. Сад был прекрасным, с прямоугольными клумбами, на которых росли высокие, по грудь, каны и лилии и большое «храмовое дерево»[25] с нежными, словно высеченными из мрамора цветами, испускающими дурманящий запах. На небе сияла полная белая луна. Я остановилась, чтобы воткнуть себе за ухо цветок. Меня вдруг переполнило странное чувство, словно я вот-вот взлечу вверх, к звездному ночному небу. Ощущение оказалось непривычным, но приятным. Я улыбнулась, вспоминая торговца, подарившего мне плод, и шелковистость волос того ребенка, а затем вдруг раскинула руки и закружилась в свете луны. Я чувствовала, как что-то холодное, темное и жесткое внутри меня растворяется и исчезает, и осознала, что это странное чувство было счастьем. Я счастлива, думала я. Я в саду, в Калькутте. Я Линни Гау, и я больше не мечтаю о другой жизни. Это и есть моя жизнь.

— Я счастлива! — выкрикнула я в темноту сада. Слова показались мне яркими, круглыми и серебряными, словно они отражали луну.

Кажется, я ни разу за всю свою жизнь не дышала полной грудью, она всегда была напряжена. Теперь же, выдохнув слова «я счастлива», я наконец смогла расслабиться и сделать полноценный вдох.

Я остановилась и замерла, стоя на освещенной луной траве. Мне не хотелось возвращаться в шумную и душную гостиную. Я медленно зашагала по тропинке, ведущей к жилищам слуг — простым сарайчикам, жмущимся друг к другу, откуда доносился монотонный гул голосов и ритмичный стук барабана. Возле одной из хижин сидела молодая женщина и, опершись спиной о шершавую стену, кормила грудью ребенка. Увидев меня, она вскочила и попыталась одновременно прикрыть голую грудь своим сари и поприветствовать меня. Младенец, оторванный от соска, тоненько закричал.

— Пожалуйста, — сказала я на ломаном хинди, — пожалуйста, продолжайте.

Направляясь дальше по извилистой тропинке, я проходила мимо мужчин и женщин, которые сидели на корточках вокруг стоящих на земле свечей и тихо разговаривали. При моем появлении все они вскакивали и замолкали. Я улыбалась им, зная, что смущаю их своим присутствием, но мне было все равно. Оставалась еще одна хижина, и в свете луны, благодаря которому все было видно отчетливо, словно днем, я заметила за ней узкую тропинку, которая, видимо, поворачивала обратно к дому. Я обрадовалась, что не придется возвращаться и снова беспокоить слуг.

Хижина стояла на некотором расстоянии от остальных. Когда я проходила мимо открытой двери, знакомые звуки совокупления заставили меня остановиться и заглянуть внутрь. В полумраке я различила на циновке две ритмично двигающиеся фигуры. Мне следовало продолжить свой путь, но я стояла, слушая хриплое учащенное дыхание любовников. В этот момент меня осенило, что это вовсе не мужчина и женщина, как я предполагала, а двое мужчин. Мои глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы увидеть, что один из них стоял на коленях, опираясь на локти. Его изящное стройное тело было темным и блестело от пота. Другой, крупнее и более крепкого сложения, стоял на коленях позади первого. Он был одет в белую рубашку, жемчужные пуговицы на которой поблескивали, пока он настойчиво вклинивался в партнера, обхватив его худощавые бедра руками.

Прежде чем я успела уйти или хотя бы отвести взгляд, мужчина, исполнявший активную роль, повернулся ко мне, и я поняла, что смотрю в лицо Сомерса Инграма. Он резко прекратил движения, и звуки барабана, доносившиеся откуда-то сзади, вдруг показались мне оглушительными. Другой мужчина — теперь я узнала в нем молодого слугу из гостиной — тоже повернул голову к двери и испуганно вскрикнул. Мистер Инграм отодвинулся от него, и юноша откатился в сторону, схватив свою рубашку и набросив ее себе на лицо.

Было слишком поздно притворяться, будто я ничего не видела.

— Мне так жаль, что я вам помешала, — сказала я. Слова звучали нелепо и почти смешно. — Я, правда, ужасно сожалею, что я… заблудилась.

Мистер Инграм смотрел на меня, даже не пытаясь прикрыться. Было заметно, что он все еще возбужден.

Я поспешила прочь, обнаружив, что дышу с трудом. Я не знала, почему все это так меня потрясло — меня, которая не только видела извращения во всевозможных проявлениях, но и сама в них участвовала. Я проклинала себя за решение прогуляться. Недавнее приподнятое настроение исчезло, ему на смену пришло смущение и раздражительность. Я вытащила из-за уха цветок и бросила его на землю. Я не могла разобраться, расстроило ли меня то, что я узнала о пристрастиях Сомерса Инграма, или то, что он заставлял меня испытывать неловкость во время наших разговоров, хотя на самом деле его интересовали мужчины, а не женщины? Он никогда не питал ко мне интереса, и я поняла, что обиделась.

Мне удалось пройти совсем немного, когда Сомерс Инграм догнал меня. Под его ногами хрустели раковины дорожки.

— Мисс Смолпис?

Я повернулась к нему. Он привел себя в порядок и был так же аккуратен и опрятен, как и раньше в гостиной.

— Не думаю, что нам есть о чем говорить, сэр, — сказала я, подняв подбородок.

— Пожалуйста, позвольте мне проводить вас обратно в дом, — произнес он и крепко взял меня за руку.

Когда я попыталась выдернуть руку, мистер Инграм сжал ее еще сильнее, так, чтобы мне не удалось вырваться. Я пошла быстрее, но он вынудил меня к медленному прогулочному шагу.

— Мисс Смолпис, — сказал он. — Нам нужно откровенно поговорить.

Я презрительно фыркнула.

— Вы что же, думаете, что я собираюсь о чем-то с вами разговаривать?

Мистер Инграм выпустил мою ладонь, но теперь держал меня за предплечье. Он повернулся ко мне лицом.

— Видите ли, — произнес он, явно не заботясь о том, желаю я его слушать или нет, — то, что только что случилось, подтверждает мои опасения о вас. То, чему вы стали свидетельницей… Увидев меня с моим Ганимедом, вы повели себя совсем не так, как отреагировала бы любая другая молодая леди вашего круга. Вы не закричали от ужаса и не упали в обморок. Вы не потеряли дар речи и не задрожали, чего следовало бы ожидать от молодой английской девственницы, увидевшей то, что большинство из них не могут себе представить даже в самых изощренных эротических фантазиях — так как все они берегут невинность. Я видел выражение вашего лица — или, вернее, отсутствие всякого выражения, когда вы застали нас… скажем так, fragrante delicto[26]. На вашем лице читалось безразличие. Что наталкивает меня на мысль, что вы не были шокированы или хотя бы напуганы. Так, словно вы уже видели то, чего никогда не должна видеть молодая леди из приличной семьи. Разве я не прав?

Его ладонь обжигала меня сквозь тонкий шелк рукава.

Я знала, что стою над пропастью: еще один неверный шаг, и я в нее упаду.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — в мой голос вкралась нотка отчаяния.

— Все это, в сочетании с вашими словами, которые удивили меня во время нашей прошлой встречи, заставляет задуматься.

«Он знает, он знает» — звенело у меня в голове, громко, словно церковный колокол.

— С вами все в порядке, мисс Смолпис? Возможно, вы все-таки пережили потрясение? Вы выглядите напуганной. — У него хватило наглости улыбнуться.

Я выдернула свою руку, подобрала юбки и побежала прямо по сырой траве, не думая о туфлях. Я вернулась в гостиную, нашла тихий уголок и села, глубоко дыша и обмахиваясь рукой, пытаясь восстановить дыхание. Я все время смотрела на дверь веранды, ожидая, что оттуда в любой момент появится Сомерс Инграм, и думая, удастся ли мне в таком случае сохранить самообладание. Я допустила слишком много ошибок в его присутствии и была напугана.

Но он так и не вернулся, и спустя полчаса я с благодарностью взглянула на миссис Уотертоун, которая решила, что нам пора уходить.


Глава двадцатая


Пятого февраля нас с Фейт пригласили на вечер с легким фуршетом и камерной музыкой, который должен был состояться в доме на улице Алипур, где жили сразу несколько холостых джентльменов, в том числе и Сомерс Инграм. Вечер устраивало Сообщество уважаемых леди из «Калькутта Клаб». Миссис Уотертоун объяснила Фейт, что эти леди часто помогают неженатым мужчинам с организацией подобных вечеров, пока те не найдут себе жен, способных взять эти заботы на себя.

— Думаю, возможность принять гостей у себя дома вносит приятное разнообразие в жизнь джентльмена, — сказала нам она.

Как только я услышала, что мистер Инграм является одним из хозяев вечера, я сразу же попыталась найти причину для отказа. Однако Фейт горела желанием пойти — в последнее время она все чаще виделась с мистером Сноу, а он должен был там присутствовать.

— Если ты не составишь мне компанию, миссис Уотертоун тоже откажется туда пойти. Линни, пожалуйста, ты должна это сделать — хотя бы ради меня.

В конце концов я согласилась, предчувствуя, что на этом вечере буду чувствовать себя не в своей тарелке. Но я не могла все время избегать мистера Инграма: наши пути еще не раз пересекутся на различных светских раутах, и к тому же мне придется когда-нибудь покинуть дом Уотертоунов.

Здание на улице Алипур оказалось просторным, здесь было гораздо меньше мебели, чем в домах супружеских пар, в которых мне доводилось бывать. За исключением «уважаемых леди», с важным видом снующих по дому, все приглашенные были довольно молодыми. Гости громко смеялись, оживленно разговаривали, и атмосфера вечера была не такой официальной, как обычно.

К нам тут же подошел Чарлз Сноу, чтобы поприветствовать Фейт. Она взяла его под руку, и они вместе отошли, склонив головы друг к другу и увлеченно разговаривая. Я поддерживала беседу с несколькими леди, потягивая лимонный ликер и радуясь тому, что мистера Инграма не было поблизости.

Однако, как только нас пригласили в музыкальную комнату, он возник рядом со мной словно из небытия.

— Мисс Смолпис, — произнес он.

— Добрый вечер, мистер Инграм, — холодно поздоровалась я.

Теперь была его очередь поддерживать разговор. Лицо мистера Инграма ничего не выражало.

— Как хорошо, что вы пришли. Добро пожаловать в мой дом.

— Благодарю.

— Я надеялся, что мы вскоре снова встретимся, мисс Смолпис. По правде говоря, я посодействовал организации этого вечера, чтобы получить возможность побеседовать с вами как можно скорее. Я решил послать вам приглашение, однако боялся, что вы отклоните его либо же миссис Уотертоун составит вам компанию.

— А почему ее присутствие должно вас смущать, мистер Инграм?

Не отвечая, он повел меня по широкому холлу. Я оглянулась, размышляя, стоит ли мне вырваться из его цепкой хватки и присоединиться к остальным, и о том, обратит ли кто-нибудь внимание на такое неподобающее поведение. Но сейчас все направлялись в другую сторону, повернувшись к нам спиной, так что я позволила мистеру Инграму увести меня.

Мы вошли в комнату, и мистер Инграм закрыл за нами двери. Комната оказалась спальней — там стояла кровать под балдахином. Еще одна дверь, широко распахнутая, вела на террасу позади дома.

— Это ваша комната, мистер Инграм? Вы переступаете границы приличий.

В углу я заметила мальчика, лениво дергающего за веревку панкха.

— За кого вы меня принимаете, если решили, что я могу прийти к джентльмену домой и…

Мистер Инграм не дал мне закончить.

— Давайте прекратим этот театр. Нам с вами необходимо поговорить с глазу на глаз, — сказал он.

Что-то в голосе мистера Инграма убедило меня, что мое первоначальное мнение о нем оказалось верным. Когда он повернулся ко мне в тускло освещенной комнате, я увидела, что он сбросил маску, которую ему приходилось носить в присутствии других людей. В этот момент я смогла рассмотреть его истинное лицо: Сомерс Инграм был уверен, что сумеет добиться всего, чего пожелает. Любой ценой.

— Не вижу смысла уходить от предмета беседы, мисс Смолпис. А ее предметом является, конечно же, открытие, сделанное вами в тот злополучный вечер, когда вы играли в карты у Клаттербаков.

— Не понимаю, что тут можно обсуждать, — ответила я. — То, чем вы занимаетесь, — ваши предпочтения и времяпрепровождение — вряд ли можно считать подходящей темой для беседы. По крайней мере, я так считаю.

Сомерс Инграм сел на табурет, глядя на меня с тем же выражением, которое было на его лице тогда, в освещенной луной хижине. То, что он сел, когда я продолжала стоять, свидетельствовало о его неуважении ко мне. Чувствуя себя неуютно под его немигающим взглядом, я тоже опустилась в небольшое кресло.

Несмотря на то что вечерний ветерок веял прохладой в открытые окна, в комнате было душно. Воздух, перегоняемый панкха, казался густым как кисель. До нас доносилось отдаленное звяканье и скрип настраиваемых инструментов. Затем стало тихо, а через мгновение раздались приглушенные аплодисменты, за которыми последовала прелюдия одной из знакомых мелодий Моцарта.

Я ждала, несмотря на то что больше всего мне сейчас хотелось подняться, всем своим видом выражая надменное достоинство (на которое я теперь имела право), и покинуть комнату, невзирая на все ухищрения мистера Инграма. Он не смог бы меня удержать. Я была вольна уйти, когда пожелаю. Но я осталась.

— Я знаю, на что похожи девушки, приезжающие сюда за «последним шансом», — сказал он. — Вы решились на отчаянный шаг. Вы готовы на все, лишь бы найти себе мужа, разве не так? Мысль о том, что вы вернетесь домой без улова, не дает вам покоя, не так ли? Я почему-то уверен, что это страшит вас больше, чем что бы то ни было, с тех пор как вы ступили на индийскую землю. Я хотел спросить, могу ли я оказать вам какую-нибудь услугу, в обмен на то что вы забудете о том, что случайно увидели. Возможно, вы хотите, чтобы я представил вас кому-нибудь из мужчин, которые еще не знакомы со всеми вашими достоинствами.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи, мистер Инграм, — ответила я. — И, как я уже говорила, ваша личная жизнь меня не касается. Меня не нужно подкупать. Я умею хранить секреты. И я вовсе не принадлежу к числу отчаявшихся созданий, описанных вами. Вы заблуждаетесь: я вовсе не горю желанием найти себе мужа.

В манерах мистера Инграма, насмешливом тоне, с которым он говорил о «последнем шансе» и об «улове», сквозило такое снисхождение, что мне захотелось поставить его на место, дать ему понять, что я отличаюсь от остальных.

Внешне он оставался невозмутимым и даже осмелился улыбнуться. Однако я заметила блеск пота у него на лбу и то, как он машинально коснулся усов костяшками пальцев. Этот жест свидетельствовал о том, что мистер Инграм нервничал. Это придало мне уверенности. Он закинул ногу на ногу.

— Но ведь у незамужней женщины, приехавшей в Индию, не может быть иной цели, или я не прав? О, я знаю, некоторые из вас прикрываются заботой о брате или же утверждают, что приехали сюда для того, чтобы скрасить старость одинокой матери, но мы все знаем правду. Ни одна одинокая женщина не приезжает сюда с иными намерениями, кроме замужества, разве что миссионерки. Может ли быть так, что ваше высокомерное замечание — о том, что вы не собираетесь выходить замуж, — является следствием того, что ваши дела на этом фронте далеко не блестящи? Я просто не мог не заметить, как часто вы сидите одна.

Я выдержала его взгляд.

— Я приехала сюда в качестве компаньонки мисс Веспри.

— И вы собираетесь отправиться обратно в Англию, как только она найдет себе подходящую партию?

Я колебалась. Никто ни разу не спрашивал меня о моих дальнейших планах.

— Нет. Я не хочу возвращаться в Англию. По крайней мере, не так скоро. — Мне просто некуда возвращаться, хотя я ни за что тебе в этом не признаюсь.

— И?..

Мистер Инграм болтал ногой.

— Что вы будете здесь делать, когда мисс Веспри станет мэм-саиб? Несомненно, ей не потребуется компаньонка, когда она найдет себе мужа.

— Я не знаю наверняка. Я… Я подумываю о том, чтобы найти работу. Одно время я работала в библиотеке. И мне это очень нравилось.

Он резко поднял голову.

— Вы работали? И вы верите, что здесь, в Калькутте, все будет точно так же, как дома? Мой Бог, мисс Смолпис! Я никому не скажу о ваших словах. Такая новость подорвет вашу репутацию. Ни одна белая женщина в Индии ни за что не станет работать. И ни одна белая женщина не остается здесь надолго, если ей не удается выйти замуж или если у нее нет в Индии родителей или брата. Безусловно, вам известно об этом, мисс Смолпис. О чем вы только думаете?

Я встала.

— Знаете, мистер Инграм, вы ведете себя слишком грубо. Я не понимаю, почему согласилась поговорить с вами. Мы больше не будем обсуждать вашу… тайну. Я никогда не воспользуюсь тем, что мне известно, чтобы угрожать вам, даже несмотря на то что содомия карается повешением. Мы приложим максимум усилий, чтобы не обращать друг на друга внимания, когда судьба снова сведет нас в обществе.

Он склонил голову набок и прищурился. Когда я встала, мистер Инграм непочтительно остался сидеть.

— Вы снова удивляете меня, мисс Смолпис. С каждым днем все больше. Откуда вам известно, что содомия — это преступление? И что вам вообще о ней может быть известно? Даже то, что вы знаете это слово…

Я высоко подняла подбородок и направилась к двери.

— В вас есть что-то, что не… — мистер Инграм посмотрел на открытую дверь, — не совсем…

Он снова замолчал.

— …я не могу выразить это словами.

Теперь его улыбка превратилась в кривую линию, спрятанную под усами.

— Я всегда считал, что хорошо разбираюсь в людях. И теперь, как мне кажется, все встает на свои места. То, что вас стороной обходят мужчины. Ваше категоричное заявление о том, что вас не интересует замужество. Так, словно вы не любите мужчин, мисс Смолпис. Да, думаю, в этом все дело, — сказал мистер Инграм, словно удивившись собственной проницательности. — Вы можете пытаться скрыть этот факт, но теперь он для меня очевиден. И мужчины чувствуют вашу неприязнь. Других причин для сдержанности нет. Вы не лишены определенной привлекательности, и, хотя эталоном классической красоты вас назвать нельзя, вы выглядите ничем не хуже остальных девушек. Давайте говорить начистоту, мисс Смолпис.

Я была уже на полпути к двери.

— С какой это стати вы позволяете себе так грубо и непочтительно разговаривать со мной?

В голове у меня предупреждающе зазвенело. Как жаль, что Фейт не заметила моего исчезновения. Где-то далеко продолжала играть музыка. Панкха лениво раскачивалась над головой, а из темноты за террасой донесся крик павлина и последовавший за ним страстный ответ самки.

Мистер Инграм издал лающий смешок.

— Непочтительно? Кажется, вы уже видели меня в самом непочтительном виде, который только можно себе представить.

В этот момент с потолочной балки свалился геккон, приземлившись как раз на рукав моего бледно-фиолетового шелкового платья. Я охнула от неожиданности, пытаясь смахнуть маленькую ящерицу на пол, но та вцепилась в платье мертвой хваткой. В действие вступил мистер Инграм. Он повел себя как истинный джентльмен, не раздумывая. Сделав несколько шагов, он пересек комнату и взял геккона двумя пальцами. Крошечные коготки запутались в тонкой ткани, и, когда мистер Инграм попытался снять его с меня, геккон потащил за собой широкий рукав, который задрался до самого локтя.

Тут мистер Инграм застыл, все еще сжимая в пальцах хрупкое зеленое тельце. Я взглянула на его лицо, на котором застыло забавное выражение. Другой рукой он отцепил безобидную рептилию, осторожно удерживая ее большим и указательным пальцами.

— Забери это, — произнес мистер Инграм.

Из тени выступил мальчик и взял у него геккона.

Я поправила рукав и увидела, что мистер Инграм все еще продолжает смотреть на мою руку странным, задумчивым взглядом. Затем его загорелая кожа посерела так, словно от нее отхлынула вся кровь. На какое-то мгновение я поверила, что он испугался ящерицы.

— Покажите мне его еще раз, — потребовал мистер Инграм. — Тот знак на внутренней стороне вашей руки.

Тихий предупреждающий звон у меня в голове превратился в тревожный набат. В висках жарко застучало, словно в моих венах вдруг оказалось слишком много крови, потому что мистер Инграм немыслимым образом перекачал мне свою. В то время как его лицо медленно, но верно приобретало цвет нутряного жира, я пылала румянцем. Я продолжала хлопотать над рукавом, поправляя его и приглаживая, словно не слышала его просьбу.

Его глаза цепко осматривали мои волосы, мое лицо, затем без предупреждения он схватил меня за руку и грубо задрал рукав вверх. Мистер Инграм поглядел на гладкую кожу и на родимое пятно в форме рыбки, затем выпустил мою руку и поспешно отступил, словно почувствовал гнилостное дыхание заразной болезни.

Я прикрыла пятно ладонью, с ужасом глядя на него.

— Это всего лишь родимое пятно, мистер Инграм, — сказала я, — в нем нет ничего необычного.

— Оно мне знакомо. Я видел его где-то раньше. — Он говорил тихо, тщательно подбирая слова.

— Вы не могли его видеть, — запинаясь, возразила я.

Но он продолжал смотреть на меня все с тем же странным выражением на лице, и я поняла, что произошло самое худшее. Его слова подтвердили мои опасения.

— Я видел вас раньше, теперь я в этом уверен. Я не помню вашего лица, однако эта рыбка — слишком яркая примета. Я решил не говорить вам об этом, однако я действительно бывал в Ливерпуле, где регулярно встречался с разными мужчинами… и женщинами. Несмотря на то что я довольно смутно помню подробности этих встреч, некоторые вещи все же остаются в памяти, вы согласны?

О Боже, только не это! Такие, как мистер Инграм, редко заглядывали на Парадайз-стрит. Неужели он когда-то был моим клиентом? Но разве я не запомнила бы его среди всех остальных лиц и тел, с которыми мне приходилось иметь дело? Я всегда думала, что у меня хорошая память: она хранила даже такие подробности, о которых я предпочла бы забыть.

Я стояла в ожидании. По улыбке, играющей сейчас на все еще бескровных губах мистера Инграма, было понятно, что он убедился в том, что раскрыл мое прошлое, и теперь использует это, чтобы уничтожить меня. Его улыбка не оставляла сомнений, что все это он проделает с удовольствием. Но почему? Я заверила его, что сохраню его секрет. Я говорила правду: меня абсолютно не интересовали чужие грехи, мне достаточно было и своих.

Я расправила плечи, и мой шрам неожиданно отозвался тянущей болью, словно там снова образовалась свежая рана. Нужно было играть свою роль до конца, отрицая все выдвинутые мистером Инграмом обвинения.

— Что вы хотите этим сказать? Я требую объяснений, сэр! — воскликнула я, стараясь изобразить праведный гнев, однако с ужасом почувствовала, что мой прежний голос уличной девки вот-вот прорвется наружу.

Я сглотнула. Несмотря на то что в состоянии испуга я могла случайно произнести грубую фразу, я уже начала верить, что этот голос — не только интонация, но и резкость произношения — остался в далеком прошлом. Но в тот момент, когда я непроизвольно чуть не заговорила им, я поняла: он, как и Бэк-Фиби-Анн-стрит, и Парадайз-стрит, въелся в меня навечно, как бы я ни старалась держать эту часть своей души под контролем.

— Полагаю, вам лучше присесть, мисс Смолпис. Вы плохо выглядите, очень плохо.

Лицо мистера Инграма постепенно приобретало обычный цвет, а на скулах зажглись два ярких пятна румянца.

— Вот. Позвольте мне вам помочь, — сказал мистер Инграм.

Он взял меня под руку и отвел на несколько шагов назад, пока я не коснулась икрами кресла и не опустилась в него.

Он внимательно смотрел на меня. Затем оглядел комнату. Мальчик-слуга, выбросивший геккона, тихо проскользнул в комнату и снова приступил к работе, но я знала, что мистер Инграм не придавал его присутствию никакого значения.

— Теперь мне понятно, какую тайну видел я на твоем лице, пытался прочесть в твоем сердце. Теперь я точно знаю, что ты… — прошептал мистер Инграм.

Не кто, а что. Шлюха.

Меня раскрыли. Это конец.

Я не упала в обморок. Что-то, возможно отчаяние, придало мне сил, и я смогла развеять туман, сгущающийся у меня в голове, и встать с кресла. Я убежала, спотыкаясь, прочь из этой комнаты, прочь от Сомерса Инграма. Я миновала безлюдный холл и музыкальную комнату, ощутив дыхание горячего, пропахшего духами воздуха, услышав звуки валторн и виолончелей. Я выбежала из дома на широкую подъездную аллею, где меня остановил один из слуг. Я с отчаянием в голосе попросила его отвезти меня домой. На его невозмутимом лице под высоким тюрбаном совсем не отразилось удивления по поводу того, что белая девушка бегает как сумасшедшая, запыхавшись и хватая ртом воздух. Слуга подозвал для меня маленький паланкин и носильщиков.

Я не помню, как объясняла, куда меня надо доставить, и как доехала до дома Уотертоунов. Я разогнала слуг, окруживших меня, как только я переступила порог, и не раздеваясь рухнула на кровать. По прошествии нескольких минут меня начала бить нервная дрожь. Зубы стучали, и я никак не могла согреться, несмотря на довольно теплый вечер. Я натянула на себя одеяло, но это не помогло. В коридоре раздался голос Фейт. Послышался шорох тафты, когда она заглянула в мою комнату, а затем дверь закрылась. Видимо, Фейт решила, что я сплю.

Вскоре после этого мне стало плохо.

Фейт услышала, как меня стошнило в умывальник, и снова вошла в мою комнату. Она приложила прохладную гладкую ладонь к моей щеке.

— Мы все заволновались, когда ты исчезла. Я забеспокоилась и вернулась домой раньше, еще до фуршета. Надеюсь, это не малярия, Линни. Ты принимала хинин?

Я кивнула.

— Это не малярия, — прошептала я. — Наверное, я что-то не то съела.

— Думаешь, это гороховый плов с дичью, который мы ели во время ленча? Он был чересчур жирным. А может, и миндальный пудинг. Тебе что-нибудь принести? — Фейт смотрела на коврик, лежавший у кровати. — Где твоя айя?

— Я отослала ее. Мне хотелось побыть одной. Я просто посплю, и завтра все будет в порядке, я уверена.

Мои зубы снова возобновили свою пляску.

— Что бы ты ни говорила, я все равно собираюсь позвать твою айю. Она поможет тебе переодеться. Ты заболела, и тебе нельзя оставаться одной. Айя сможет разбудить меня, если ночью тебе станет хуже.

Я кивнула, слишком слабая, чтобы спорить, и айя вернулась в мою комнату. Я позволила ей переодеть меня, расчесать мои волосы и обмыть лицо и руки прохладной водой. Но даже звук ее размеренного дыхания в тихой комнате, который стал слышен, когда айя заснула, не мог исцелить мой недуг, вызванный не испорченной пищей, а страхом. Я знала, что мне не удастся заснуть этой ночью и, возможно, меня ждет еще немало бессонных ночей.


Глава двадцать первая


Прошел день, за ним другой. Я не выходила из комнаты, ссылаясь на плохое самочувствие. Миссис Уотертоун настаивала на визите доктора, но я убедила ее, что мое недомогание вызвано всего-навсего месячными неудобствами и со временем пройдет.

Однако я не могла сидеть на месте и кругами ходила по спальне, беря в руки различные безделушки и ставя их на место. Я была не в состоянии спать, есть и даже читать и пыталась представить, как мистер Инграм воспользуется полученной информацией.

На третий день я была в таком взвинченном состоянии, что больше не могла оставаться в одиночестве. Сидя с Фейт и Уотертоунами за обеденным столом, я старалась вести себя как обычно. Я чувствовала, как мои губы растягиваются в улыбке, как еда, сухая, словно пепел, с трудом продвигается вниз по пищеводу, слышала собственный голос, сообщающий о какой-то чепухе. Этим вечером в клубе устраивали праздник: мистер Сноу пригласил Фейт сопровождать его, и Уотертоуны тоже собирались туда пойти. Я твердила всем, что они не должны отказывать себе в удовольствии, а затем добавляла, что сама еще недостаточно окрепла для вечеринок. Я боялась снова столкнуться с мистером Инграмом — хотя, может, мне как раз стоило встретиться с ним лицом к лицу и выяснить, что он собирается делать дальше. Несомненно, такой вариант был гораздо лучше того, от чего я страдала сейчас, — неизвестности.

Едва паланкин Уотертоунов успел скрыться из виду, как в гостиной, где я сидела перед чистым листом бумаги с пером в руке, возник чапраси. Я собиралась написать письмо Шейкеру, надеясь, что, описывая мелкие бытовые подробности, смогу успокоиться. Поправляя свой ярко-красный кушак, чапраси сообщил мне о прибытии мистера Инграма.

Перо выпало у меня из пальцев, оставив на бумаге причудливую кляксу. Неужели мистер Инграм следил за домом Уотертоунов, дожидаясь, когда я останусь одна, чтобы затем нанести визит? «Как это неприлично, — мелькнула у меня безумная мысль, — являться без предупреждения, да еще когда я одна в доме». В следующее мгновение я горько рассмеялась над собственным лицемерием. Я рассуждала точно так же, как те женщины, которых я втайне презирала. И кроме того, требовать от мистера Инграма соблюдения приличий было уже слишком поздно.

Чапраси провел мистера Инграма в гостиную; их сопровождал китматгар. Когда чапраси с поклоном вышел из комнаты, китматгар подошел к буфету и налил гостю порцию темного рома в тяжелый хрустальный стакан. Китматгар поднес его мистеру Инграму на подносе, затем склонился передо мной.

— Нет. Мне ничего не надо, — сказала я.

Китматгар снова поклонился и занял пост у буфета.

— Линни, — начал мистер Инграм, улыбаясь, после того как сделал глоток.

Его улыбка могла бы показаться простодушной, но меня не так легко было обмануть.

— Думаю, нам больше нет смысла утомлять себя всеми этими обращениями вроде «мисс Смолпис», ты согласна? Несомненно, теперь — когда я знаю, кто ты такая, — в притворстве нет нужды.

Я подошла к нему чуть ближе, ответив на его фальшивую усмешку еще более неискренней улыбкой.

— Единственное, чего я хочу, — это иметь возможность остаться здесь, и, если вы предадите огласке то, что вам известно, конечно, мне это не удастся. Вам нет никакого смысла портить мне жизнь, мистер Инграм, — сказала я, произнеся его имя с тем же нажимом, что и он мое. — Вы сохраните в тайне мой секрет, а я сохраню ваш.

По крайней мере, у меня была призрачная надежда, что я тоже могу подпортить его репутацию. Но последующие слова мистера Инграма не оставили от этой надежды и следа.

— Так значит, ты мне угрожаешь? Неужели ты думаешь, что кто-то поверит твоим россказням? Ты можешь себе представить, чтобы кто-то согласился с тем, что ты — прожив в Индии всего несколько месяцев — сможешь бросить тень на имя уважаемого во всей Калькутте человека? Все, что ты скажешь, будет расценено как месть озлобленной женщины, отвергнутой предметом ее страсти. Твои попытки напугать меня выглядят довольно жалко.

— Значит, вы уже начали свою клеветническую кампанию? Стоит ли мне готовиться к тому, что меня вышвырнут из дома Уотертоунов прямо сегодня?

Кажется, мистеру Инграму нравилось причинять мне страдания. Он, улыбаясь, покачал головой.

— Или вы воспользуетесь этой информацией, чтобы удовлетворить свою похоть, когда у вас будет подходящее настроение?! — закричала я. — Вы думаете, что можете делать со мной все, что захотите, раз уже использовали однажды, — хотя я совсем вас не помню. Однако, должно быть, вы тогда оказались не на высоте.

Я увидела, как он стиснул зубы.

— Тогда, да и сейчас, такая сделка вряд ли меня заинтересовала бы. Мой интерес, как ты уже знаешь, распространяется только на сильный пол. Хоть сам я никогда не мог воспользоваться тобой, это пятно мне знакомо, и я знаю, что оно имеет отношение к временам, проведенным мною в злачных местах Ливерпуля.

Странно, что с ним у меня не связано никаких воспоминаний, только смутный ускользающий шепот, рожденный, видимо, моим нынешним страхом.

— Мужчины часто приглашали тебя составить им компанию? У тебя есть какие-либо перспективы? Есть ли хоть кто-нибудь, кто всерьез тобой заинтересовался?

Лукавить с Сомерсом Инграмом не имело смысла. Я знала, что не пользуюсь популярностью у молодых людей, живущих в Калькутте. Если я не отпугивала их при первом же знакомстве, то ставила в такое неловкое положение, что они больше не приближались ко мне и на пушечный выстрел. Я понимала, что им было нужно: сдержанная, возможно даже стеснительная, любезная девушка — а разве в этом обществе встречались другие? Но образ застенчивой прелестницы давался мне с трудом. Как бы я ни старалась изображать интерес к рассказам джентльменов, кокетливо опуская ресницы, отбрасывающие тень на щеки, я знала, что не справлюсь с этой ролью — к ней у меня не лежала душа. Я покачала головой.

— Но как же ты собираешься остаться в Индии, Линни, если никто не сделает тебе предложение?

— Как я уже говорила… Возможно, я смогу работать…

— В самом деле, Линни, хватит витать в облаках.

Меня обдало запахом рома.

Я знала, что мистер Инграм прав. Думаю, что еще по прибытии в Калькутту я в глубине души понимала, что мне придется найти мужа, если я захочу остаться в Индии, но отказывалась это признать. Мы с Фейт могли гостить у Уотертоунов максимум шесть или семь месяцев, пока кто-нибудь не сделает нам предложение, а сейчас шел уже четвертый месяц нашего пребывания здесь. Я знала — мне необходимо одурачить только одного мужчину, и сейчас поняла, что мне все равно, кем он окажется. Столкнувшись с мыслью об отъезде из Индии и возвращении в Ливерпуль, я поняла, что готова идти до конца. Я согласилась бы выйти замуж за кого угодно. Мне вспомнился Шейкер и мои слова о том, что я не выйду замуж в Индии. Но если вставал выбор между тем, оставаться здесь в качестве замужней женщины или уезжать… В этой стране, где все домашние дела выполняют слуги, у меня не будет никаких обязанностей, одни развлечения. Я привыкну вести бесконечные скучные беседы за столом, отдавать приказы слугам, организовывать званые приемы и составлять меню. А что касается всего остального, то мне вовсе не составит труда раздвигать ноги перед безликим мужем на кровати под москитной сеткой. Такие вещи ничего для меня не значили: это была невысокая цена за возможность остаться в Индии — стране, которая пришлась мне по сердцу. Если уж мне суждено быть пленницей, то лучше быть пленницей в Индии, где я в конце концов смогу добиться некоторой свободы и проводить часть своего времени вдали от занавешенных паланкинов, майдана и «Калькутта Клаба».

Я подумала о Мэг Листон, уехавшей с мужем в глубь страны. Сейчас она пишет книгу и занимается исследованиями. Для меня это тоже может стать возможным.

— Линни, ты меня слушаешь? Я сказал, что у меня есть план.

Я моргнула.

— План?

Мистер Инграм сел на диван и кивнул на стоявшее возле него кресло.

— Я лучше постою.

— Как пожелаешь. Но эта мысль не выходит у меня из головы последние несколько дней.

Он окинул взглядом комнату, а затем снова посмотрел на темную жидкость на дне стакана. Ухоженной рукой Сомерс откинул назад волнистые темные волосы.

— Грубо говоря, мне нужна жена. Я больше не могу ждать и намеревался выбрать кого-нибудь с этого корабля. Если честно, некоторое время я думал, что остановлю свой выбор на этой маленькой писклявой канарейке, вместе с которой ты приехала, — на мисс Веспри. Кажется, с ней легко поладить, и она не настолько уродлива, чтобы меня тошнило за завтраком, хоть и довольно легкомысленна и порой неуравновешенна. Могу также допустить, что она оцепенеет от страха, если ее коснется мужчина, и первое время это тоже могло бы оказаться для меня полезным — ей, конечно же, не с кем меня сравнивать.

Он продолжал приглаживать волосы, глядя в свой стакан, затем перевел взгляд на меня.

— В любом случае это уже не имеет никакого значения. Недавно мне пришло в голову, что мы с тобой — идеальная пара.

— Пара? Мы с вами? Ничего подобного. Пожалуйста, не надо нас сравнивать, я считаю это оскорблением.

Неожиданно мистер Инграм громко рассмеялся.

— Очень мило — тебя, ливерпульскую портовую шлюху, оскорбляет сравнение со мной.

Он снова засмеялся, подзывая жестом китматгара. Тот немедленно подошел, с серебряным подносом наготове. Его выкрашенная хной борода дрожала, пока мистер Инграм ставил стакан на поднос. Китматгар вернулся к буфету, снова наполнил стакан и поднес его мистеру Инграму. Затем растворился в углу комнаты.

Мистер Инграм сделал осторожный глоток.

— Но мы и в самом деле подходящая пара, моя дорогая. По той простой причине, что нам обоим есть что скрывать и мы можем воспользоваться друг другом для достижения собственных целей. Кроме того, ни ты, ни я здесь ни к кому не привязаны.

Я наблюдала за китматгаром, который стоял в темном углу, по-прежнему глядя в пол.

— Почему вы так торопитесь с женитьбой?

Мистер Инграм снова отпил из стакана.

— Я жду, когда смогу полностью получить наследство. Мой отец сколотил состояние благодаря интуиции и продуманным инвестициям в строительную промышленность, хотя за последние годы б'ольшая часть этих денег была пущена на ветер из-за его… пристрастий, недостойных джентльмена. — Мистер Инграм умолк и нетерпеливо, сердито мотнул головой. — Я единственный наследник. Несмотря на чудовищные траты, сумма наследства все еще довольно велика. Ее, конечно, не хватит на то, чтобы провести остаток жизни в праздности, но с ее помощью я мог бы расширить свои возможности. В завещании мой отец оговорил, что я получу наследство, когда мне исполнится двадцать пять лет, если при этом будут соблюдены все условия. Одно из этих условий — моя женитьба. Через три месяца мне исполняется двадцать пять.

Он осушил стакан.

— Я хочу сказать, Линни, что мы с тобой оба находимся в затруднительном положении, ты согласна? И самый простой выход из него — женитьба. Ты сможешь остаться в Индии. Мне эта страна тоже нравится, несмотря на царящие здесь беспорядок, грязь и идолопоклонство. Я не знаю, что привлекло здесь тебя, но я могу жить в Индии так, как мне заблагорассудится, — любой мой каприз немедленно исполняется слугами. Не говоря уже о богатстве и свежих мальчиках, которые охотно становятся любовниками того, кого они считают своим господином. Индия — это чудесное место для такого, как я. Родись я на полвека раньше, я стал бы купцом или солдатом удачи. Но дни купечества миновали. Теперь мы отвечаем за управление индусами. Нет, мы не только управляем ими, но и пытаемся им помочь. Индия — это отсталая страна.

Мистер Инграм перевел дух.

— Моя должность главного аудитора в «Джон-компани» позволит мне завоевать уважение, которого я никогда не смогу добиться в Лондоне. А женившись на тебе, Линни, я стану достаточно богатым, чтобы заниматься тем, что мне нравится, и выглядеть должным образом в глазах общественности. Пылкий молодой мужчина с женой, со своей второй половинкой, которая позволит ему войти в высший свет английской Индии. Положение холостяка начинает приносить мне некоторые неудобства — за время моего пребывания здесь это уже пятый корабль с жаждущими замужества девушками. Люди могут заинтересоваться — почему ни одна из этих милых молодых леди мне не понравилась, невзирая на все своднические усилия матрон, озабоченных устройством моей личной жизни.

Китматгар снова подошел к мистеру Инграму с подносом, но тот нетерпеливо отмахнулся от него.

— Ты должна признать, что больше, чем я, заинтересована в этой сделке, Линни. Ты останешься в Индии, в то время как у меня появится иждивенка. Однако ты поможешь мне получить деньги и свободу для удовлетворения собственных нужд. Конечно, у нас не будет детей. Я не собираюсь к тебе притрагиваться. Но это можно будет объяснить твоим бесплодием. Благодаря этому ты добьешься сочувствия других женщин.

— А что, если я откажусь? В конце концов я могу найти себе кого-то другого, кто захочет на мне жениться.

Я хваталась за соломинку, и мистеру Инграму это было прекрасно известно. Так же как и мне.

Он поставил пустой стакан на полированный столик рядом с диваном. Затем взял сигару из стоявшей там же коробки и понюхал ее.

— Если ты откажешься, что ж, моя милая Линни, тогда ты отправишься домой со следующим кораблем. А поскольку самое любимое времяпрепровождение здесь — это сплетни, то все в Калькутте, да и многие за ее пределами, узн' ают нечто интересное о мисс Линни Смолпис. Каким-то образом, благодаря неизвестно кем пущенному слуху, все узнают, что ты совсем не та, за кого себя выдаешь. Что ты — шлюха из бедного ливерпульского квартала. Представь себе состояние мисс Веспри! Уотертоуны будут морально раздавлены. А мужчины станут кивать друг другу, осознав, что же именно они учуяли, находясь рядом с тобой. Да что там, скоро пойдут слухи, будто ты предлагала свои услуги кому-то из членов клуба.

Он взял сигару в рот.

— Женщины, конечно, будут в ужасе и начнут говорить друг другу, что всегда чувствовали, будто с этой мисс Смолпис что-то не то.

Мистер Инграм покачал головой.

— И конечно же, новости дойдут до Ливерпуля. Они плохо отразятся на твоей семье — кузене и тете, если я не ошибаюсь? Или это еще один обман? Одним словом, ты уже не сможешь возвратиться туда, откуда приехала. Не правда ли, ты преуспела в искусстве одурачивания людей, Линни?

Это был риторический вопрос.

— Тебе пришлось пройти долгий путь. Я даже представить себе не могу, каким образом тебе удалось подняться до такого уровня. Что тебе пришлось для этого сделать?

Мистер Инграм вздохнул.

— Восхитительно! Ты мне почти нравишься за это.

Я подошла к широкому окну и посмотрела в темноту. Неожиданно эта страна показалась мне зловещей, словно хищник, не спускающий с меня глаз.

— Даже если я приму ваше предложение, нам не удастся скрыть наши истинные отношения. Ведь мы не сможем притворяться, что любим друг друга.

— Это будет несложно, милая. Мы оба поднаторели во лжи. Мы будем жить, словно муж и жена, под одной крышей, однако проводить друг с другом как можно меньше времени. Нам даже не придется обедать вместе, за исключением тех случаев, когда у нас будут гости. Моя работа в компании, — мистер Инграм улыбнулся и щелкнул пальцами китматгару, который подошел к нему с зажженной лучиной, — занимает б'ольшую часть моего времени. Я неделями не бываю дома. К тому же я люблю ездить в джунгли на охоту. Так что нам не придется слишком часто видеться. А когда мы будем вынуждены вместе появляться в обществе или принимать гостей в собственном доме, ты станешь вести себя как истинная леди. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

— Мне от тебя нужно только две вещи, — продолжал он. — Во-первых, ты должна держать в тайне, чем я занимаюсь и с кем. Ну, это понятно. А во-вторых, если ты посмеешь вернуться к старым привычкам и опозоришь меня, то вылетишь из моего дома быстрее, чем я успею раскурить эту сигару. Я не собираюсь становиться рогоносцем. И при этом ты не получишь ни цента.

Мистер Инграм сделал глубокую затяжку, пока китматгар держал лучину у конца его сигары. Я смотрела на красивое лицо Сомерса, озаренное огнем, и размышляла, осмелюсь ли я принять брошенный мне вызов. В следующий миг я вздрогнула, представив себе, в какой ад этот человек сумеет превратить мою жизнь: мне все время придется плясать под его дудку.

— Ты все поняла, Линни?

— О да. Да, мистер Инграм. Все.

— И ты согласна на мое предложение?

Не дождавшись ответа, он встал и подошел ко мне.

— Через три дня в Англию отплывает корабль «Бенгальский торговец». Если ты ответишь отрицательно, то с позором отправишься на нем домой.

Я сказала мистеру Инграму, что мне необходимо время для того, чтобы принять решение. Ранним утром третьего дня я сложила свои вещи, затем послала свою айю разбудить миссис Уотертоун и сообщить ей, что я уезжаю. Потом я вошла в комнату Фейт и разбудила ее. Сидя на краю ее кровати, я сообщила о своем решении.

На лице Фейт отразилось недоверие, за ним последовали недоумение, разочарование и печаль.

— Ты покидаешь Калькутту? Прямо сейчас? Но… но почему, Линни? Я не понимаю. И потом, я думала, мы договаривались, что ты будешь моей компаньонкой до тех пор, пока… пока я не вернусь домой или (если мои надежды оправдаются) у меня появится причина, чтобы остаться. Сейчас еще только февраль. Официально сезон заканчивается только в начале апреля, и даже после этого у нас еще есть некоторое время.

Она по-прежнему лежала в кровати и теперь опустила взгляд.

— Я думала, тебе здесь понравилось. Ты говорила мне, что полюбила эту страну, Линни, что ты никогда не была так счастлива. А теперь ты уезжаешь. Ты и правда хочешь вернуться обратно в Эвертон? Ты соскучилась по кузену и тете? Тебя одолела тоска по родине?

Прежде чем у меня появилась возможность ответить, Фейт продолжила.

— Но никто, никто не отправляется в утомительное путешествие домой так скоро. Это неслыханно. И… и… — она замолчала, пытаясь найти еще какие-нибудь причины, которые могли бы заставить меня остаться. — И моему отцу это не понравится. В данный момент он сам плывет сюда, на корабле, который прибудет в Калькутту через пару месяцев. Он разрешил мне отправиться в Индию раньше только потому, что я очень хорошо о тебе отзывалась. А теперь, если он приедет, а тебя здесь нет… мой отец сообщит мистеру Смолпису, твоему опекуну, что ты нарушила свою часть уговора, и неловкое положение, в которое попадет твой кузен, будет полностью на твоей совести. Ты не можешь уехать, Линни. Ты просто не можешь этого сделать.

Фейт выбралась из постели и схватила меня за руки, и мне пришлось повернуться к ней лицом.

— Пожалуйста! Скажи, что ты остаешься!

Я взглянула в красивое лицо Фейт. С тех пор как мы отчалили от ливерпульской пристани, моя подруга сильно изменилась. Я все ждала, что Фейт привыкнет к жизни в Индии, но у нее к этой стране, кажется, не лежала душа, даже несмотря на английскую атмосферу, царившую в Калькутте. Фейт стала более обходительной, не такой прямолинейной и даже какой-то напуганной, в то время как я наконец отыскала свое место под солнцем. Фейт потеряла часть себя, а я осталась целостной. Вернее, была такой до недавнего времени.

— Я не могу тебе сказать, почему должна уехать, — произнесла я, молясь, чтобы мистер Инграм не стал распускать сплетни, если я исчезну без предупреждения. Однако он может начать злословить обо мне просто из желания отомстить.

— Но до конца сезона осталось еще полтора месяца, как я уже говорила. У нас есть еще время, — сказала Фейт.

— Для чего?

— Чтобы заинтересовать кого-нибудь.

— Разве мистер Сноу не ухаживает за тобой?

— Я имела в виду тебя, Линни: необходимо время, чтобы кто-то сделал тебе предложение. Не нужно отчаиваться.

— Дело не в этом, — сказала я. — Я приехала сюда в качестве твоей компаньонки. Я не собиралась выходить замуж, о чем и говорила тебе еще перед отъездом. Я просто думала, что… смогу остаться…

Мои слова снова ни в чем ее не убедили. Я вышла из комнаты Фейт. Она, заливаясь слезами, в пеньюаре последовала за мной до ожидающего возле дома паланкина. К ней присоединилась одетая в спешке миссис Уотертоун — было видно, что на ней нет корсета. Она заламывала руки, а ее лицо перекосилось от ужаса. Я видела, как из-за двери высунулась голова мистера Уотертоуна, а затем скрылась обратно.

— Дорогая моя, это плохо отразится на нашей репутации. Все решат, что мы были недостаточно внимательны к вам, — сказала миссис Уотертоун. — Мистер Веспри поручил нам заботиться о вас с Фейт. А сейчас вы отплываете обратно домой, без сопровождающего. Я не знаю, есть ли на «Бенгальском торговце» замужние женщины. Так не пристало поступать — такие вещи необходимо планировать заранее.

— Я велела чапраси включить меня в список пассажиров и воспользуюсь обратным билетом, купленным мистером Веспри. Обещаю, что смогу о себе позаботиться, — заверила я миссис Уотертоун и поблагодарила на оказанное гостеприимство. Носильщики погрузили мой багаж в паланкин, и я отправилась в порт. Оглянувшись, я увидела двух женщин, стоявших возле ослепительно белой виллы, залитой солнечными лучами. Миссис Уотертоун махала мне вслед платочком, а Фейт закрыла лицо ладонями и плакала. Ее плечи вздрагивали.

Я не стала задергивать занавески. Это была моя первая и последняя поездка через Калькутту, во время которой я могла беспрепятственно смотреть на Индию. Как и в первый день, на пристани везде царило потрясшее меня буйство красок. Солнце заливало все вокруг желтыми лучами. Я подумала о блеклом, голубоватом солнечном свете в Англии, в котором все казалось обветшалым, — мягкие, навевающие сон лучи, превращавшие жизнь в рутину. Мне вдруг показалось, будто мои веки сгорели, — я никак не могла закрыть глаза.

Мы проехали мимо последнего дома на Гарден-Рич, затем свернули на более узкую улицу. Здесь дома также были построены в европейском стиле, но были поменьше и победнее. Крыши, крытые тростником, стены, тронутые плесенью. Это были дома внештатных сотрудников Ост-Индской компании, англоиндийцев, которые родились здесь и в жилах которых текла толика индийской крови, независимо от того, насколько дальним было это родство. Индийская кровь лишала их всякой надежды когда-нибудь подняться выше занимаемой низкооплачиваемой должности в компании. Вокруг бегали дети-полукровки — внуки и правнуки индийских женщин и мужчин, работавших на «Джон-компани». Англичане вступали в брак с индусками, когда английским женщинам еще не позволяли приезжать в эту дикую, полную опасностей страну. Некоторые из англоиндийцев выглядели совсем как европейцы, другие больше походили на индусов.

Наконец мы прибыли в порт. Жизнь здесь кипела, точно так же как и в день нашего приезда. Я вспомнила о том утре, когда мы с Фейт отплыли из Ливерпуля, о клубившемся вокруг тумане, от которого кожа и одежда становились влажными, о том, как мы ежились от холода, о царившей вокруг тишине. Я представила себе, как снова высаживаюсь в том же тумане, пытаюсь найти экипаж, а затем еду на Уайтфилд-лейн мимо Парадайз-стрит, Болд-стрит и Лицея. Я представила радость в глазах Шейкера, когда он меня увидит. А затем я увидела себя, много лет спустя, все еще живущую в Эвертоне, — сморщенную старуху в черной одежде и выцветшей шляпке. Я представила себе свое лицо, зрение, ухудшающееся с каждым днем, теряющий твердость почерк, то, как я сижу, согнувшись над читательскими карточками в библиотеке, за скрывающими меня от постороннего взгляда кипами книг.

Я стояла возле сложенного на пристани багажа, сжимая в руке билет на корабль. Вдруг, словно из ниоткуда, пробираясь с криками сквозь толпу равнодушных женщин в лиловых, бирюзовых и оранжевых сари, ко мне подошел практически обнаженный садху — святой. Его черное тело, натертое древесным углем, отливало синевой, густые жесткие волосы свалялись и походили на перекрученные веревки, пробор был выкрашен киноварью. На лбу садху виднелись три горизонтальные линии, нарисованные какой-то белой густой субстанцией, которые свидетельствовали о том, что он последователь Шивы — бога смерти. Садху подходил все ближе и ближе, многочисленные бусы у него на груди подпрыгивали и звенели. Он направлялся прямо ко мне, словно специально искал меня, и я посмотрела в его налитые кровью глаза. Он выкрикнул что-то мне в лицо, обрызгав слюной и обдав кислым дыханием, в котором смешивался запах бетеля и вонь нездорового желудка. Я не поняла слов, но догадалась, что они означали. Это было предупреждение, предостережение. Мужчина в военной форме и пробковом шлеме грубо оттолкнул садху от меня, а затем спросил, все ли в порядке. Я кивнула, не в состоянии говорить.

Я поняла, что садху был знамением, и вернулась в паланкин.

Чапраси, открывший мне дверь, посмотрел на меня, затем заглянул за мою спину, ужаснувшись вопиющему нарушению приличий — я приехала в дом джентльмена одна, без сопровождающего.

— Мне нужно поговорить с мистером Инграмом, — сказала я. — Он еще дома?

Чапраси кивнул, но не пошевелился, загораживая своим телом вход в дом.

— Пойди позови своего хозяина, — приказала я, протискиваясь мимо слуги в холл. — Мне необходимо с ним увидеться. Приведи мистера Инграма сюда.

Чапраси продолжал неподвижно стоять. Я направилась к комнате, в которой мы с мистером Инграмом разговаривали последний раз. По пути ко мне присоединилась небольшая группа слуг, следовавших за мной по пятам и пораженных моей наглостью.

Остановившись у приоткрытой двери, я уже подняла руку, чтобы постучать, но тут дверь задребезжала от сквозняка, и внутри комнаты что-то зашуршало. Возможно, находившийся там мистер Инграм заметил мою тень.

— Хази? Это ты? Ты принес мне чистый воротничок?

Я открыла дверь.

— Это я, мистер Инграм, — сказала я, входя в комнату и закрывая дверь перед носом у озабоченных слуг.

Сомерс Инграм стоял возле письменного стола. На нем были только брюки и расстегнутая рубашка без накладного воротничка и манжет. Его волосы, которые он обычно приглаживал с помощью помады, спадали волнами на уши и шею. Несмотря на то что произошло между нами, его внешность по-прежнему меня впечатляла.

Я почувствовала за спиной закрытую дверь.

Мистер Инграм направился ко мне с непроницаемым лицом.

— Чем вызван столь ранний визит? — спросил он.

— Я приняла решение.

Он подошел еще ближе. Я почувствовала запах мыла и крахмала, исходивший от его рубашки.

— И?

Хоть он и старался это скрыть, я видела, как мелко и часто вздымается его обнаженная грудь, свидетельствуя о том, что безразличие мистера Инграма было наигранным.

— Я принимаю ваше предложение.

— Ты решила стать моей женой, — уточнил он без привычной уверенности. Когда я кивнула, мистер Инграм потянулся к усам согнутым указательным пальцем — жест, уже ставший знакомым. И, заметив его непроизвольную реакцию, я испытала гордость, так как знала — сколько бы он ни притворялся, будто мое решение для него ничего не значило, в глубине души он надеялся, что я соглашусь.

— Ты приняла верное решение, Линни. Мы с тобой просто созданы друг для друга. Мы оба что-то скрываем и дорожим положением в обществе. Вдвоем нам будет проще удержаться на плаву. Нам не нужно притворяться. Мы понимаем друг друга с полуслова. Разве ты этого еще не заметила? — произнес мистер Инграм.

Я не ответила. В то время как некоторые черты моего характера казались ему отвратительными (а мне многое не нравилось в нем), нельзя было отрицать, что, несмотря на все его угрозы и хвастовство, я имела над Сомерсом Инграмом некоторую власть.


Глава двадцать вторая


15 февраля 1831 года

Мой дорогой Шейкер,

мне тяжело писать это письмо, потому что я никогда не думала, что придется сообщать тебе о чем-то подобном.Я знаю, оно попадет к тебе вместе с предыдущими письмами, в которых я рассказывала о своей новой жизни.Я писала те письма с радостным сердцем.Я ощущала легкость, думая, что прошлая жизнь отброшена прочь и началась новая.Это письмо написано совсем с другим настроением.У меня тяжело на сердце.Правда звучит так: через две недели я выхожу замуж.Конечно, к тому времени, когда ты прочитаешь эти строки, со дня свадьбы пройдет уже несколько месяцев.

Произошли неожиданные, непредвиденные события.Прошлым летом, произнося те слова перед отъездом из Ливерпуля, я не лукавила.Пожалуйста, не надо воображать себе романтические встречи, страсть или даже намек на дружеские отношения с этим человеком.Этот брак не имеет никакого отношения к чувствам, моим или моего избранника. Мы женимся по расчету.Больше я ничего не могу тебе сказать, хотя и знаю, о чем ты подумаешь.Брак по расчету? Разве я сам не предлагал ей эту возможность, говоря, что мы оба от этого выиграем?

Но, Шейкер, здесь все сложнее, намного сложнее.Этому браку предшествовали события, о которых я вынуждена умолчать, целая цепь совпадений, прочно связанных с моим прошлым.Именно из-за своего темного прошлого я должна стать миссис Сомерс Инграм.Этот джентльмен приехал из Лондона, он состоит на службе в Ост-Индской компании.

Сейчас я не могу написать тебе больше.У меня дрожат руки (об этом ты можешь догадаться по моему почерку).Пожалуйста, прости меня и, я очень, очень тебя прошу, ответь мне на это письмо.Я с нетерпением жду каждый корабль из Англии.Если ты решишь, что не можешь больше продолжать нашу переписку, я пойму.Но, пожалуйста, прошу тебя, Шейкер, не вычеркивай меня из своей жизни, потому что сейчас ты мне нужен, как никогда.

С искренней любовью,

Линни

Писать это письмо было очень тяжело. Это оказалось самым трудным аспектом моего предстоящего замужества. Еще более трудным, чем объяснение с Фейт. После того как я приняла предложение Сомерса (как я его теперь называла), мы условились о дне свадьбы — чем скорее, тем лучше (Сомерс не любил промедлений и напыщенных свадебных обрядов). Я вернулась в дом Уотертоунов. Фейт, бледная и апатичная, сидела на веранде. За нею стоял слуга, обмахивавший ее опахалом из перьев павлина. Когда я переступила через порог, Фейт вздрогнула и открыла рот.

— Ты не уехала… Ты передумала? — спросила она, вскакивая на ноги.

Я кивнула.

— Я знала, что ты не бросишь меня, Линни. Я так и знала!

Она обняла меня.

— Фейт, я должна рассказать тебе о своих планах, — сказала я. — Пожалуйста, сядь.

Она опустилась на плетенный из ротанга диван, и мальчик снова принялся ее обмахивать.

— Планах?

Я села рядом с Фейт и взяла ее за руки.

— Я выхожу замуж, Фейт.

Ее руки непроизвольно сжались, впиваясь ногтями в тыльную сторону моих ладоней.

— Замуж? Но… но за кого? Никто не…

— Я знаю. Все произошло очень неожиданно. За Сомерса Инграма.

Фейт нахмурилась.

— За Сомерса Инграма? Мистера Инграма?

— Да.

— Но он даже ни разу не зашел к нам. Вы с ним почти не разговаривали и танцевали всего несколько раз. Линни, я… я не знаю, что и думать. И что сказать.

Тишину нарушали только взмахи опахала.

— Свадьба состоится через две недели, двадцать восьмого февраля. Сомерс — мистер Инграм — говорит, что нужно успеть до начала Жаркого сезона.

Услышав эти слова, Фейт вырвала свои руки и встала.

— Что ж. Ты, оказывается, хитрее, чем я думала. Я вижу, ты вполне способна неплохо устроиться! А я еще тебя жалела. — Она задыхалась от злости. — Видимо, ты использовала какую-то черную индусскую магию, втайне от меня — втайне от всех. Всем хорошо известно, что мистер Инграм славится своей неприступностью — и, как ты знаешь, он красив и обаятелен — завидная добыча. А учитывая его высокую должность в компании… Что ж, Линни, ты теперь станешь одной из первых леди Калькутты. По общественному положению ты будешь даже выше миссис Уотертоун.

Я сглотнула. Мысль о моем новом положении в обществе в качестве жены Сомерса как-то не приходила мне в голову.

— Многие девушки пытались вскружить ему голову, но он не проявлял к ним интереса, — продолжала Фейт. — Конечно, ходят слухи, что у него есть черная любовница, и еще… другие.

— Какие другие?

Неужели тайна Сомерса ни для кого не была тайной? Но следующая фраза Фейт убедила меня в обратном.

— Говорят, что ему нравятся… порочные женщины, что он ищет острых ощущений. И, возможно, мы тебя действительно недооценивали, Линни. Что есть в тебе такого, что смогло привлечь мистера Сомерса, в то время как всем остальным это не удалось? И почему ты скрывала все от меня? Почему ты вела себя так эгоистично?

— Все совсем не так, Фейт.

— Нет? Ты не говорила мне даже, что мистер Инграм тебе нравится. А я кокетничала с ним, как дура, только пару недель назад, посчитав, что мистер Сноу слишком робок, чтобы сделать мне предложение. И мистер Инграм, казалось, проявлял интерес ко мне. Как ты, должно быть, смеялась надо мной!

Она подхватила юбки и прошла мимо меня, задержавшись у входа на веранду.

— Не надейся, что я приду на твою свадьбу, Линни Смолпис, ты мне больше не подруга. Мне следовало прислушаться к своим предчувствиям и к словам тех, кто говорил мне, что это не очень удачная идея — ехать в Индию с тобой. Ты знала об этом, Линни? Меня не единожды предупреждали, чтобы я с тобой не связывалась. И сегодня утром я подумала, что они были правы, когда ты сказала, что уезжаешь из Индии, бросая меня. Но это! Выйти замуж, прежде чем я получу предложение! И это девушка, которую я вытащила из скучной библиотеки, избавила от тоскливого прозябания в Эвертоне, привезла сюда по доброте душевной, на деньги своего отца. Ты отчетливо дала мне понять, что не собираешься выходить замуж. И теперь ты осмеливаешься первой получить предложение и выходишь замуж до неприличия скоро! Похоже, все это время ты лгала мне. Это слишком для меня, Линни. Чересчур.

Фейт ушла с веранды, оставив меня наедине с мальчиком и его опахалом, который ни разу не сбился с ритма.

Бедная миссис Уотертоун еще не успела оправиться от потрясения, вызванного моим отъездом, когда я вошла к ней в спальню, где она отдыхала на диване с мокрым компрессом на голове. Я слово в слово повторила ей все, что сказала Фейт.

Как я и предполагала, миссис Уотертоун была потрясена. Она села и сбросила компресс на пол, повторяя одно и то же:

— Мистер Инграм? Мистер Инграм, надо же! Ну надо же, мистер Инграм!

Из чего следовало, что она и подумать не могла, что такой джентльмен, как он, может заинтересоваться моей персоной.

— Но к чему такая спешка? Почему свадьба должна состояться немедленно? — спрашивала она, когда я сообщила ей о назначенной дате. — Вам ведь еще столько всего необходимо сделать! Чтобы должным образом подготовиться к свадьбе, понадобится несколько месяцев. Вы не можете пожениться в конце февраля.

— Мне жаль, миссис Уотертоун, но на этом настоял мистер Инграм.

— А разве вы не можете переубедить его, уговорить продлить время помолвки и пожениться следующей осенью, с наступлением Прохладного сезона?

Я покачала головой.

— Мне очень жаль, миссис Уотертоун.

Какое-то время она молчала, и я видела, что на ее лице проявляется подозрение. Затем она сделала глубокий вдох, встала и раскрыла объятия.

— Ну, что бы я обо всем этом ни думала, примите поздравления, моя дорогая. Уверена, вы будете очень счастливы.

Она крепко меня обняла.

Я была благодарна миссис Уотертоун. Я знала, чего ей это стоило, но она старалась быть доброжелательной.

Успокоившись, миссис Уотертоун отступила назад. Я знала, что она, следуя приличиям, больше не будет расспрашивать меня о странностях возникшей ситуации, и знала также, что меньше чем через пару часов все английское общество Калькутты начнет вовсю перемывать нам с Сомерсом косточки.

— У нас даже нет времени, чтобы сделать приличные пригласительные открытки, — вздохнула миссис Уотертоун, — первым делом нужно заняться свадебным платьем.

Она открыла дверь гостиной, выкрикнула: «Кои-хай?» («Есть здесь кто-нибудь?») — и послала подбежавшего слугу за дарзи.

Столкнувшись с практически невыполнимой задачей — создать свадебный наряд в такие сжатые сроки, дарзи отчаянно заметался из угла в угол. Затем он созвал небольшой совет из своих коллег, и всего за неделю круглосуточной работы платье было готово. Миссис Уотертоун следила за работой дарзи, советуя мне, какой фасон и какие украшения будут более уместными. Этим она словно выказывала мне свое покровительство, и поскольку я была ее гостьей, которая доставила ей столько беспокойства, то безоговорочно соглашалась с ее пожеланиями. Конечно, миссис Уотертоун и представить себе не могла, с каким облегчением я позволила ей взять на себя пошив платья и подготовку к свадьбе. Вместо того чтобы меня наказать, как она, видимо, намеревалась, миссис Уотертоун дала мне возможность и дальше играть свою роль. Я понятия не имела о том, как обычно проходят свадьбы. Единственный раз я оказалась неподалеку от жениха с невестой, спускавшихся по ступеням, когда проходила мимо церкви в Ливерпуле.

Платье сшили из нежнейшего шелка цвета слоновой кости, с широкими рукавами-фонариками. Так как модное платье могло быть только с глубоким декольте, на первой примерке миссис Уотертоун подошла ко мне и увидела шрам. Я всегда прятала его за широкими отложными воротниками, шарфиками и кружевными косынками. Даже Фейт не подозревала о существовании шрама. Единственными людьми в Индии, знавшими о его существовании, были моя айя и дарзи.

— О Боже, я не знала… Ума не приложу, как мы… — расстроилась миссис Уотертоун.

Я стояла посреди ее просторной спальни, вокруг меня хлопотало сразу три дарзи. Миссис Уотертоун упала в кресло, нервно обмахиваясь веером. Я прочла в ее глазах сочувствие и понадеялась, что это смягчит ее гнев.

Чуть раньше она обсудила фасон платья с дарзи, и они остановились на глубоком декольте. Явно жалея меня, миссис Уотертоун бурно восхищалась формой и белизной моих плеч и заверила меня, что ту небольшую часть моей «проблемы», которая будет выглядывать из-под платья, можно замаскировать при помощи пудры.

Затем она принялась восхищаться тугим поясом и лифом в форме перевернутого треугольника, которые подчеркивали линию моей талии, и кринолином, поддерживающим юбку, что, по ее словам, было восхитительным образцом лондонского стиля.

Что я могу сказать об этой лишенной любви церемонии? Мы огласили свои имена, и оказалось, что никаких документов предъявлять не нужно. Слов мистера и миссис Уотертоун, подтверждавших мою личность, было достаточно, а все детали миссис Уотертоун также взяла на себя. Незамысловатая служба прошла в церкви Святого Иоанна. Когда священник произнес во время церемонии мое имя — «мисс Линнет Смолпис», — я заметила удивленный взгляд Сомерса. Он даже не знал моего полного христианского имени. В тот день я не раз вспомнила маму и стыдилась этой фальши.

Продолжение церемонии состоялось в бальном зале официальной резиденции губернатора. Свадебный прием отличался безупречным вкусом. На нашу свадьбу были приглашены все близкие знакомые Уотертоунов, друзья Сомерса и девушки, приплывшие со мной на корабле. Миссис Уотертоун постоянно окружала компания почтенных матрон, которые с мрачными лицами помогали ей с организацией этого непростительно неожиданного события. Большинство из этих дам, видимо питавших надежду женить мистера Сомерса на собственных дочерях или гостьях, разговаривали со мной холодно, почти грубо.

Но несмотря на гнетущую атмосферу, церемония получилась очень красивой. Зал сверкал зеркалами и стеклянными канделябрами, небольшие диванчики, обитые синим сатином, стояли между рядами белых сверкающих колонн. Изысканный белый свадебный торт на подставке окружали подарки — вазы, столовое серебро, часы и всевозможная домашняя утварь, которая должна была помочь молодой паре обустроиться в собственном жилище. Показалось ли кому-нибудь странным, что жених с невестой практически не разговаривали после церемонии бракосочетания?

Пока гости с невозмутимым видом передавали друг другу подносы с деликатесами, мой новоиспеченный муж со своими друзьями скрылся в курительной комнате. Меня окружили девушки, искренне восхищавшиеся моим платьем, разнообразием подарков и моим якобы счастливым видом. Они говорили громкими, веселыми голосами, которые, однако, не могли скрыть истинные чувства, как правило, варьировавшиеся от недоверия к тому факту, что я, та самая странноватая мисс Смолпис, вышла замуж за самого завидного холостяка в Калькутте, до открытой зависти, потому что им самим вряд ли в скором будущем придется планировать собственные свадьбы.

Несмотря на свое заявление, Фейт все-таки пришла, но, видимо, только чтобы избежать сплетен, которые могло вызвать ее отсутствие. Последние две недели она старалась держаться от меня на расстоянии, оставаясь в комнате, пока миссис Уотертоун хлопотала вокруг меня, и ссылаясь на головную боль или усталость, когда я стучала к ней в дверь. На протяжении этого долгого свадебного вечера с лица Фейт не сходила улыбка, которая казалась приклеенной.

Я чувствовала себя так, словно витала где-то высоко над всей этой суматохой, мне казалось, что я вижу себя со стороны: как я улыбаюсь, выслушиваю комплименты, киваю. В конце концов друзья Сомерса привели его обратно ко мне. Его поведение свидетельствовало о внушительном количестве вина и бренди, выпитых им за последние несколько часов. Мой супруг обнял меня рукой за плечи, что считалось довольно неприличным жестом, даже на свадьбе, и запечатлел на моей щеке весьма слюнявый поцелуй.

— Мистер Инграм, — прощебетала я, поскольку окружающие не сводили с нас глаз, — пожалуйста, по-моему, нам уже пора отправляться домой.

Затем я, кокетливо прикрыв рот рукой, склонилась к его уху, так, словно хотела сообщить что-то личное и милое, и прошептала: «Не переигрывай, Сомерс. Я хочу сохранить свою репутацию».

Он рассмеялся, и толпа присоединилась к его смеху, понятия не имея о том, что только что произошло, однако посчитав это трогательным моментом в отношениях двух влюбленных.

Когда мы с Сомерсом прощались с гостями, я поискала взглядом Фейт, но она куда-то исчезла. Я надеялась, что она смягчится и хотя бы пожелает мне удачи, перед тем как я уйду, чтобы начать новую жизнь замужней леди, но ее нигде не было видно.

Прощаясь, миссис Уотертоун обняла меня.

— Мужайтесь, Линни. Молите Господа о спасении сегодня ночью и знайте — я тоже буду молиться, чтобы он помог вам выдержать это испытание.

Я отступила и посмотрела в ее наполненные слезами глаза. Плакала ли она от искреннего сочувствия ко мне или просто от усталости — и облегчения, поскольку больше не несла за меня ответственности?

— Благодарю вас, миссис Уотертоун, — сказала я, — за все ваши хлопоты и за ваши молитвы. Мне они действительно понадобятся.

Затем, так как я многим была ей обязана, я произнесла слова, которые она, несомненно, хотела услышать:

— Вы были для меня как мать, и я никогда не забуду ваше доброе отношение.

Тут она окончательно разрыдалась, прижимая меня к себе и гладя по волосам. Затем тихо произнесла, так, чтобы никто не мог услышать:

— Позвольте мне сказать то, что сказала бы вам ваша мать. Прячьте ваш… ну, вы знаете, ваш… — она незаметно коснулась выреза моего платья, — под ночной сорочкой. Если вы сразу покажете это вашему мужу, он может сильно расстроиться. Подождите некоторое время и подготовьте мистера Инграма, чтобы потрясение оказалось не слишком сильным.

— Я так и сделаю.

Словно я вообще могу чем-либо шокировать Сомерса Инграма. Все равно он никогда не узнает о шраме.

— Спасибо за мудрый совет, миссис Уотертоун.

Затем мы с Сомерсом поднялись в роскошный церемониальный паланкин с шелковыми занавесками и покрытыми серебром шестами и отправились обратно на улицу Алипур, в холостяцкую квартиру Сомерса — остальные молодые джентльмены временно съехали, — где мы должны были жить, пока мой муж не найдет для нас дом.

Я была измучена церемонией и необходимостью целый день изображать из себя взволнованную, застенчивую невесту. Сомерс был очень пьян, хотя пока что держался на ногах. Когда чапраси провел нас в дом, навстречу вышли кансане и невысокая женщина, которые, видимо, нас ждали. Женщина опустилась на колени у моих ног в ритуальном приветствии. Она была одета в простое белое сари с синей окантовкой.

— Это твоя айя, Линни, — сказал Сомерс заплетающимся языком.

Женщина поднялась и встала передо мной, все еще не поднимая головы.

— Я иду спать, — сообщил Сомерс. — Она покажет тебе твою комнату. Полагаю, твои вещи уже доставили.

Он не мог сосредоточить на мне взгляд и пьяно моргал.

Я кивнула. Хотя я и знала, что не интересую его в физическом плане, однако неожиданно почувствовала странную грусть. Сейчас я бы предпочла бессмысленную близость опустошающему одиночеству.

— Тогда спокойной ночи, — сказал мой муж и зашагал нетвердой походкой по коридору. Его кансане следовал за ним, вытянув руки, словно собирался поймать его в случае, если Сомерс упадет.

Мы с айей молча стояли, пока я не вспомнила, что она ждет от меня указаний.

— Пожалуйста, отведи меня в мою комнату.

Она развернулась и мягко затопотала босыми ногами в направлении, противоположном тому, в котором направился Сомерс. Айя открыла дверь в тускло освещенную несколькими свечами спальню и, все еще не говоря ни слова, помогла мне раздеться и надеть ночную сорочку, а затем расчесала мне волосы. После этого она принесла душистой воды, чтобы обмыть мне лицо, руки и ноги. Затем айя разостлала постель и, когда я легла в нее, накрыла меня одеялом и опустила москитную сетку. Если она и считала странным то, что юная невеста проводит свою первую брачную ночь в одиночестве, то ничем себя не выдала.

— Ты говоришь по-английски? — спросила я.

Впервые айя взглянула мне в глаза сквозь частую сетку, и я услышала несмелое: «Да, немного». Ее голос оказался тихим и мелодичным. Из темноты за окном раздался далекий вой шакала и последовавший за ним лай бродячих собак.

— Мэм-саиб желает, чтобы я осталась?

Я моргнула, услышав свой новый титул.

— Да, — сказала я ей, отворачиваясь. Мои глаза обожгли слезы. Я снова задумалась о том, что не давало мне покоя уже две недели: правильный ли я сделала выбор?

— Да, пожалуйста, останься, — повторила я твердым голосом, не поворачиваясь к ней.

Но когда женщина задула свечи, мое бездонное одиночество стало еще глубже. Айя бесшумно устроилась на циновке в углу комнаты.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Малти.

— У твоего имени есть какое-нибудь значение?

Какое-то время она молчала, затем тихо произнесла:

— Это такой маленький цветок. Очень маленький и очень красивый.

— О.

Воцарилась тишина. Затем я заговорила снова:

— Хотя все называют меня Линни, мое настоящее имя — Линнет. Это такая птичка. Тоже маленькая.

— Очень хорошо, мэм-саиб.

И так мы лежали вместе в темноте — маленький индийский цветок и маленькая английская птичка.


Глава двадцать третья


Наша супружеская жизнь началась спокойно. В первый день Сомерс сообщил мне, что я должна устраивать приемы два раза в неделю и принимать все присланные нам приглашения. Пары, приходившие к нам на званые обеды, кажется, страстно желали, чтобы их включили в список приглашенных, — все-таки мистер Сомерс Инграм занимал высокое положение, и теперь, когда он наконец женился и мог устраивать у себя приемы, многие хотели погреться в лучах его славы.

Работа моего мужа мало меня заботила: мы оба совсем не интересовались тем, как каждый из нас проводит время, хотя иногда Сомерс возвращался таким уставшим, что становилось ясно — он несет большую ответственность.

Составлять меню и давать указания повару оказалось несложной и совсем не утомительной задачей. На званых вечерах нам с Сомерсом приходилось изображать идеальную супружескую пару. Мы оба были великолепными актерами. Иногда, улыбаясь ему через акр ослепительно белой шелковой скатерти и сверкающего при свете свечей столового серебра и слушая смех наших гостей, я почти верила, что мы действительно такие, какими стараемся казаться. Сомерс был просто очарователен в обществе, и я чувствовала, как меня окутывают яркие лучи его обаяния. Но когда за последним гостем закрывалась дверь, очарование исчезало и Сомерс уходил в свою спальню, прихватив с собой бутылку. Я возвращалась в свою комнату, вдруг осознав, что у меня затекла шея, а лицо болит от маски, которую я постоянно должна была носить.

Временами, когда я была слишком уставшей, моя маска сползала. Сомерс первым замечал это и бросал на меня строгий взгляд. Думаю, через некоторое время остальные тоже стали обращать на это внимание: часто, когда я сидела со своей стороны стола, все головы были повернуты к Сомерсу, словно меня не было в комнате.

После одного особенно утомительного вечера Сомерс повернулся ко мне, и я застыла, ожидая выговора.

— Ты сегодня, наверное, очень устала, Линни? — спросил он неожиданно тихим голосом.

Я кивнула.

— Да, очень. Это было заметно?

Он говорил со мной почти с уважением, и я постаралась ответить ему тем же.

— Я правда очень старалась, Сомерс. Но майор Коутон так много говорил, что через некоторое время стало очень тяжело изображать интерес к его рассказу.

— Мне сегодня тоже нелегко пришлось, — сказал мой муж со вздохом.

Я неожиданно почувствовала к нему симпатию, так как мы впервые пришли к соглашению, и коснулась его рукава.

— Нам обязательно принимать у себя так много людей и делать это так часто?

— Боюсь, что да. Мы вызовем всеобщее неодобрение, если не будем придерживаться общепринятых правил. — Сомерс посмотрел на мои волосы. — У тебя сегодня красивая прическа.

— Малти попробовала сделать что-то новое, — ответила я.

Куда подевались его надменность и тяга к словесным перепалкам, в которых мы пытались перещеголять друг друга?

— Ну, тогда спокойной ночи, — сказал Сомерс, но в его голосе прозвучало какое-то сомнение, которое я почти — почти — приняла за отчаяние. Я подумала о том, как одиноко бывает мне в потоке ежедневных празднеств и визитов, среди людей, которым на меня наплевать. В тот момент я в неожиданном порыве чувств обняла Сомерса и положила голову ему на грудь.

Сомерс немедленно меня оттолкнул.

— Зачем ты это сделала? — спросил он голосом, которым обычно делал мне замечания.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я почувствовала… А мне не следовало этого делать?

Неужели он питал ко мне такое отвращение, что не мог стерпеть простого прикосновения?

Сомерс не ответил и вышел, оставив меня на пороге. Вскоре до меня донеслись приглушенные звуки исторгаемого обратно ужина.

Через три месяца после того, как состоялась наша с Сомерсом свадьба, Фейт вышла замуж за Чарлза Сноу. И хотя она обручилась в такой же спешке, как и я, их свадьба была совсем не такой роскошной, как моя. Она представляла собой простой обмен клятвами в церкви и небольшой прием после церемонии. Бедная миссис Уотертоун — она, должно быть, прокляла тот день, когда открыла свой дом для гостей: менее чем за год ей пришлось сдерживать непомерный пыл прямолинейной и своенравной миссис Листон, заниматься организацией моей свадьбы и столкнуться с ужасным скандалом, разгоревшимся вокруг Чарлза и Фейт, в который она невольно оказалась вовлечена, что негативно отразилось на ее репутации.

Когда отец Фейт приехал в Калькутту, через три недели после того как мы с Сомерсом поженились, Чарлз уже сделал Фейт предложение, и она его приняла. Я услышала всю эту историю от досужих сплетников, поскольку Фейт по-прежнему не отвечала на мои приглашения. Я думала о ней каждый день. Скучала и не желала верить, что Фейт может так легко отказаться от нашей дружбы. Иногда я ловила себя на том, что представляю себе, как бы она посмеялась над каким-нибудь недоразумением, как бы ей понравилась прочитанная мною книга. Я постоянно мысленно разговаривала с ней.

Сразу же после приезда отец Фейт запретил ей выходить замуж за Чарлза Сноу. Сначала никто не знал, почему мистер Веспри был так категоричен, однако вскоре стремительно поползли слухи: Чарлз оказался англоиндийцем, но скрывал этот факт, пока они с Фейт не объявили о помолвке. Чарлз рассказал невесте о своей наследственности. Фейт однажды созналась мне (когда мы снова начали разговаривать), что она и не подозревала, какие сплетни и какое пренебрежение это может повлечь за собой. Неизвестно, кто впервые упомянул об индусских корнях ее избранника, но Чарлз, будучи честным человеком, не стал ничего отрицать. Кроме блестящих черных волос, в его внешности ничто не указывало на то, что его мать, которая умерла при родах, была индианкой. Мистер Веспри пришел в ярость, узнав о позоре, которым его дочь могла покрыть доброе имя семьи, выйдя замуж за полукровку. Говорят, он крикнул Фейт на ступенях «Калькутта Клаб», что проклянет ее, если она решит вступить в брак с Чарлзом.

Именно тогда Фейт возобновила нашу дружбу. Она пришла к нам в дом, даже не прислав записки, и стояла в холле, без перчаток, со слезами на глазах спрашивая моего совета. Я молча обняла ее, и она ответила на мои объятия. У меня словно камень упал с души, и хотя я искренне жалела свою подругу, но все же почувствовала невольную радость.

Когда мы сели в гостиной, я, отослав слуг, решила откровенно поговорить с ней.

— Ты его любишь, Фейт?

— Да, Линни. Я никогда не думала, что смогу испытать такое чувство. И, конечно, никто — абсолютно никто — меня не поддерживает. И хотя я очень сильно надеюсь на обратное, я пойму, если ты поступишь так же.

Нижняя губа Фейт обветрилась, и она постоянно прикусывала шелушащуюся кожу зубами.

— Но мне почему-то кажется, что ты сможешь меня понять, и я пришла к тебе, надеясь, что, увидев меня у порога, ты пустишь меня в дом. Я не стала посылать записку, боясь отказа.

— Я поддерживаю тебя, Фейт, — тихо сказала я.

Я лучше, чем кто бы то ни было, знала, как порой важно следовать велению своего сердца.

— Если брак с Чарлзом — это то, чего ты хочешь, тогда я на твоей стороне.

На лице моей подруги появилось выражение облегчения.

— Я больше не могу обходиться без твоей дружбы, Линни, даже несмотря на то что я пойму, если ты решишь не возобновлять наши отношения после того, как я себя вела.

Она расплакалась. Я вынула из рукава носовой платок и протянула его Фейт — она, кажется, не захватила с собой даже сумочки.

— Мое поведение, должно быть, показалось тебе странным, когда я так бурно отреагировала на сообщение о твоей свадьбе. Я была очень напугана… — Фейт помолчала, словно размышляя, стоит ли продолжать, затем сделала глубокий вдох. — Моя милая Линни, я так боялась, что меня отошлют домой. Я надеялась на то, что Чарлз сделает мне предложение, и затем, когда ты объявила, что выходишь замуж, а я… Мне так жаль, Линни! Пожалуйста, прости меня! С тех пор как Чарлз предложил мне стать его женой и я узнала, насколько глубоки его чувства ко мне, я стала совсем другим человеком. Я счастлива, Линни, счастлива, как никогда. Меня не заботят угрозы отца. И мне все равно, даже если Чарлза понизят до внештатного сотрудника и наш уровень жизни значительно ухудшится. Глядя на его лицо, я понимаю, что мне наплевать на все это. Я люблю его, а он любит меня.

Фейт тяжело вздохнула.

Я взяла ее за руки.

— Фейт, тогда ты должна выйти за Чарлза. Как часто, в конце концов, человек влюбляется и ему отвечают взаимностью?

Она попыталась улыбнуться.

— Я знаю, что правильно поступила, решив поговорить с тобой. Я понимаю, что вела себя невыносимо, с тех пор как мы покинули Ливерпуль, Линни. Ты всегда была такой бесстрашной и сильной. Что бы я ни говорила тебе в гневе, знай — я никогда не взяла бы с собой никого другого. Ты сможешь меня простить?

Я улыбнулась.

— Конечно. И я так рада за тебя, Фейт, — произнесла я. — Мы с тобой всегда будем друзьями.

— Но ты ведь стала такой уважаемой леди, а Чарлз… Ну, теперь мое положение в обществе гораздо ниже твоего, — сказала Фейт.

— Я не допущу, чтобы это встало между нами. — Я щелкнула пальцами. — И мне плевать, если кто-то будет сплетничать о нашей дружбе.

Она обняла меня в порыве чувств.

— Линни, разве это не чудесно — быть так сильно и искренне любимой? Только подумай! Мы обе стали мэм-саиб в Калькутте. Ты когда-нибудь мечтала о такой жизни?

— Нет, — искренне ответила я. — Никогда.

Итак, Фейт предпочла выйти замуж за Чарлза, несмотря на запрет отца, который лишил ее наследства и возможности вернуться к прежней жизни в Ливерпуле. Мне нравился мистер Сноу. Он был деликатным и довольно привлекательным. Избранник Фейт работал комиссионером в одной из мелких контор компании, но, как только там узнали о его происхождении, Чарлза сразу же понизили в должности до внештатного сотрудника. Теперь он получал лишь часть того жалованья, которое ему платили раньше. Сразу после свадьбы английское общество отвернулось от Фейт, и приглашения на званые обеды и праздники прекратились. Положение в обществе и светская жизнь много значили для моей подруги, но я надеялась, что она сможет с этим справиться, поддерживаемая любовью Чарлза. После замужества она расцвела.

Но я совершила ошибку, включив чету Сноу в список приглашенных. Мы с Сомерсом были женаты уже четыре месяца, и он часто позволял мне составлять этот список, выбирая из предложенных им фамилий. Однажды я пригласила двух девушек, которых мы с Фейт хорошо знали. Они уже обручились с молодыми людьми, которых Сомерс одобрил и которые раньше работали с Чарлзом, до того как он впал в немилость. Еще в числе приглашенных была одна замужняя пара постарше, которых Сомерс знал чуть ли не со дня своего приезда в Индию и которые могли взять на себя роль сопровождающих для помолвленных пар. Я пригласила Чарлза и Фейт, не сказав об этом своему мужу.

Когда в гостиной объявили о прибытии мистера и миссис Сноу, в комнате воцарилась мертвая тишина. Я поспешила поприветствовать их. Фейт потрясающе выглядела в цветастом поплиновом платье и яркой красно-коричневой нижней юбке, которая, конечно же, прекрасно гармонировала с цветом ее волос. Однако глаза Фейт были широко открыты, и в них читалась нерешительность. Чарлз с неестественно прямой спиной стоял рядом с ней.

— Пожалуйста, пожалуйста, проходите, — сказала я и повернулась, чтобы посмотреть на остальных приглашенных. На их лицах не было приветливых улыбок, никто не здоровался с Чарлзом и Фейт. Сомерс повернулся к супругам Сноу спиной и громко заговорил с одним из джентльменов о каком-то несущественном деле, задавая тон сегодняшнего приема.

Это было ужасно. Я попыталась вовлечь Фейт и Чарлза в общий разговор за столом, однако оба они держались очень скованно. Поймав мрачный понимающий взгляд Чарлза, я устыдилась того, что поставила их с Фейт в такое неловкое положение.

Когда последний из гостей ушел, Сомерс повернулся ко мне.

— Как ты осмелилась так со мной поступить?! — прорычал он. — Из всех идиотских, неуместных…

— Только не говори мне, что ты тоже пляшешь под эту дудку, Сомерс, — устало сказала я. — Ты же сам говорил мне, что подумывал о том, чтобы жениться на Фейт, когда мы только приехали в Индию. И это именно она привезла меня сюда, она…

Но он перебил меня.

— Эти грязные полукровки! Знаешь, они все на одно лицо. И этот чирикающий акцент! Они все время кланяются и пресмыкаются перед тобой, но никогда не упустят случая ударить тебя в спину. Метисы! — фыркнул он. — Если в тебе есть примесь индийской крови, ты никогда не сможешь удержать свое происхождение в тайне. Рано или поздно оно все равно выплывет наружу.

— Пока ты не знал о происхождении Чарлза, тебе ничто не мешало с ним общаться, — сказала я. — И он говорит не хуже, чем ты.

— Я всегда подозревал, что с ним что-то не так, — ответил Сомерс. — Точно так же, как догадывался о том, что ты что-то скрываешь, с тех пор как впервые тебя встретил. Я всегда чую обман. Ты должна была это понять.

Он повернулся, чтобы уйти в свою комнату, однако задержался.

— Больше никогда меня так не унижай. Тебе все понятно?

— Да, — ответила я.

Сомерс постоял на месте еще несколько секунд, пристально глядя на меня, затем широкой походкой, выдававшей его раздражение, зашагал в свою комнату и захлопнул за собой дверь.

На следующий день я послала Фейт записку с просьбой прийти сегодня ко мне после ленча, когда Сомерс будет на работе. Она вернула записку, написав на ней большими буквами: «ДА».

Когда Фейт пришла, я взяла ее за руки.

— Я так сожалею о вчерашнем вечере, Фейт. Пожалуйста, прости меня. Я и представить себе не могла, что к вам так несправедливо отнесутся.

Она сжала мои ладони.

— Все в порядке. Чарлз не хотел приходить, но я убедила его, надувая губы и заставляя его чувствовать себя виноватым. Я говорила ему, что ты — моя единственная настоящая подруга в Калькутте и что если он не пойдет, то я никогда ему этого не прощу. Теперь я об этом жалею. Как и ты, я понятия не имела, что наше присутствие будет встречено в штыки.

Мы вместе сели на диван, все еще держась за руки. На тот момент нам было больше нечего сказать.

15 июля 1831 года

Дорогой Шейкер,

спасибо, спасибо, спасибо! Я и передать тебе не могу, как бешено у меня стучало сердце, когда я получила твое письмо.Я сразу же узнала почерк мистера Уорса.Это так мило сего стороны писать для тебя. Он по-прежнему сам ведет всю документацию?

Меня очень опечалило известие о смерти твоей матери.Я хорошо понимаю, каким трудным для тебя выдался этот год, ведь миссис Смолпис нуждалась в постоянном внимании.Хорошо, что Селина Брансвик и ее мать пришли к тебе с соболезнованиями.Фейт всегда прекрасно отзывалась о Селине, восхищаясь ее добродетелями и способностями к музыке.

Прошло уже более четырех месяцев, с тех пор как я стала замужней дамой мэм-саиб. Мой муж Сомерс получил наследство, которое позволило ему приобрести для нас дом на улице Чоурингхи спустя два месяца после свадьбы.Дом находится в одном из тщательно спланированных районов Калькутты, недалеко от реки, которая радует нас прохладой. Это оштукатуренная вилла, окруженная молодым садом. Она очень милая, однако слишком просторная.Сомерс с удовольствием взял на себя заботы по дому, обставляя комнаты английской мебелью и украшая их коврами и безделушками, которые мне не очень нравятся.

Но я обожаю широкие веранды в задней и передней половинах дома.Веранды просто незаменимы в Жаркий сезон, который сейчас в самом разгаре. Дуют знойные ветры. Мне сказали, что они являются предвестниками Сезона дождей, который начнется уже через месяц.Солнце, которому я так радовалась по прибытии в Индию, превратилось в жестокого грозного хозяина.Его лучи такие яркие, что кажется, будто от них выгорают деревья, дороги, сады, камни и даже наши лица.Ни к чему невозможно притронуться так все раскалено солнцем. Оно буквально жалит кожу.Воздух невыносимо влажный и горячий.Я вся покрыта сыпью.Насекомые здесь просто не поддаются описанию.Даже слова (когда я нахожу силы говорить) словно тают, едва вылетев изо рта, и растворяются подобно сахару, теряя при этом свое значение.

Но несмотря на это жестокое небесное светило, чем сильнее жара, тем слаще становятся фрукты, красивее и ароматнее цветы.

Я не выхожу из своего логова, пытаясь охладиться всеми возможными способами.Тут в каждом доме есть специальные, установленные над головой опахала панкха,хотя они только перегоняют влажный горячий воздух и от них мало пользы. Таттитростниковые ширмы на окнах и на дверяхпостоянно смачивают водой в надежде охладить проникающий сквозь них ветер.Кроме того, у меня еще есть термантидот конструкция, которая должна разгонять охлажденный воздух по комнате,но, несмотря на оглушающий грохот, от него тоже мало толку.

Когда Сомерс бывает дома, мы наносим светские визиты. Здесь существует своего рода принудительная система увеселенийс пригласительными билетами и обязательными ежедневными походами в гости между одиннадцатью и двумя часами днякак раз когда солнце находится в зените, которая мне кажется откровенно скучной.Но когда Сомерса нет дома (что случается довольно часто, когда он отправляется охотиться на кабанов или ездит по служебным делам в другие представительства компаниив Бомбей или Мадрас), о, Шейкер, тогда я открываю для себя мир Индии, хотя, конечно, мне приходится держать свои похождения в секрете. Возможно, это рискованно, но мне так удобнее.Теперь я ясно вижу, что мне всегда приходилось скрывать от других большую часть своей жизни, и, скорее всего, так будет всегда.

Когда Сомерса нет дома, я отклоняю все приглашения и вместо этого остаюсь дома, убираю толстые ковры и хожу босиком, наслаждаясь прохладой каменного пола.Я постоянно читаюздесь есть небольшая, но очень хорошая библиотека при клубе, и я там частый гость.Я не отдаю приказов повару, отчего у него портится настроение.И стараюсь меньше есть постоянно присутствующее на столе мясооленину, говядину, баранину, телятину и птицуи другую обильную английскую еду, которую так упорно старается приготовить наш бедный повар (часто с забавными результатами).

Я уверена, слуги считают меня сумасшедшей, за исключением моей любимой айи Малти (ее имяэто название маленького душистого цветка, и оно ей очень подходит).Слуги делают вид, что не смотрят на меня, когда я босая танцую по дому, надев одно из сари Малти и распустив волосы, питаюсь рисом, миндалем, дыней, манго и иногда карри. Они осмелели настолько, что по моему требованию разговаривают со мной на хинди, когда «господина саиба» нет дома.Мои познания в языке стали гораздо глубже.

Еще я научилась ездить верхом.И снова мне пришлось хранить уроки втайнекак я могла объяснить знатным леди Калькутты то обстоятельство, что ни разу не ездила на лошади? Английские дети, даже самые маленькие, учатся этому чуть ли не с пеленок.Я разыскала конюшню вдали от клуба, с терпеливым конюхоманглоиндийцем, которого не волновала моя неопытность, и за несколько месяцев научилась довольно уверенно чувствовать себя в седле.Я пока не пыталась осваивать прыжки или что-то более сложное, чем рысь, кантер[27] или галоп, однако теперь я могу ездить на лошади, не привлекая к себе лишнего внимания.

Порой я исследую Калькутту под предлогом покупок. Какое мне до них дело, Шейкер? Ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понять, что это излюбленное занятие всех английских мэм-саиб оставляет меня глубоко равнодушной.Вместо этого я даю своей наперснице Малти которая, кажется, обожает меня только за то, что ей приказали заботиться обо мне,список покупок, большую корзину и чеки.Она едет на базар и покупает все необходимые продукты или отправляется в магазин Тайлера, с его сверкающим столовым серебром, мерцающим фарфором, хрусталем, драгоценностями и другими английскими вещами. Ей нравится делать покупки, благодаря этому она чувствует свою важность.Малти говорит, что другие айи завидуют ей, так как их мэм-саиб никогда не поручают им такие важные дела.

Пока Малти занимается покупками, я исследую город.Я хожу на открытые базары. Самый большой из нихэто Боу-базар, с его жизнерадостным, однако несколько запущенным обилием лотков.Я видела здесь такие вещи, о существовании которых и не догадывалась, вещи, которые не описаны ни в одной из книг, которые я изучала, прежде чем приехать сюда.Тут есть забавные идолы и незнакомые ткани, ароматные специи, душистые смолы и огромные оплетенные стеклянные бутыли с маслом и розовой водой.Тут можно купить настоящую слоновую кость из Цейлона и рог носорога, привезенный из Занзибара.Здесь я чувствую себя в полной безопасностивсе мэм-саиб пользуются в Индии негласным и, подозреваю, неискренним, но всеобщим уважением. Неискреннимпотому что у индусов просто нет другого выбора.Это уважение рождается не из восхищения, а напрямую связано с цветом кожи.Меня это несколько беспокоит, и еще я поняла, что Индия это страна, где все зависит от того, кем ты родился.

В общем, жизнь здесь мало отличается от жизни в Англии.

Полагаю, тебе уже известно, что Фейт вышла замуж, ее свадьба состоялась вскоре после моей.Я знаю, что она писала об этом Селине, и надеюсь, что та сообщила тебе эту новость.Я стараюсь как можно чаще видеться сФейт. Ее здоровье оказалось довольно хрупким. Муж Фейт, мистер Сноу,доброжелательный, серьезный и в то же время очень заботливый человек, который ее боготворит.Несмотря на счастливый брак, Фейт с трудом переносит жизнь в Индии.Она поговаривает о возвращении домой в следующем году, что, на мой взгляд, довольно хорошая идея, однако прежде Фейт необходимо поправить свое здоровье, чтобы выдержать тяготы путешествия.

Еще раз спасибо тебе за письмо, Шейкер.Я не теряла надежды получить от тебя весть с тех самых пор, как уехала из Ливерпуля, около года назад.Твое письмо словно распахнуло передо мною двери в твой дом.

И еще раз, Шейкер, прими мои искренние соболезнования по поводу смерти твоей матери.

Всегда твоя,

Линни

P. S.В будущем твои письма придут точно по адресу, если ты отправишь их на имя миссис Сомерс Инграм (теперь ко мне обращаются именно так).

Я не стала описывать Шейкеру некоторые подробности своей жизни. Я не рассказала ему о моих визитах на кладбище возле церкви Святого Иоанна, побоявшись, что он усомнится в моем душевном здоровье. Мне кажется, что для некоторых английских женщин визиты на кладбище становятся навязчивой идеей. На кладбищенских воротах написано: «Здесь кончается слава мирская». Тут я нашла покой, вернувший мне воспоминания о моей маме и моей малышке. Здесь было похоронено так много — слишком много — детей, умерших от холеры, от энтерита, от оспы, от лихорадки, от… непостижимой и в то же время ужасной Индии. Но, несмотря на печаль, меня охватило умиротворение. Когда начались дожди, омывшие надгробные камни и очистившие от пыли надписи, а из трещин полезла молодая поросль, кладбище стало поистине священным местом.

Были и другие вещи, свидетельницей которых я оказалась, но о которых я не стала писать Шейкеру. Одно из них — это сати. Несмотря на запрет, изданный правительством за год до моего приезда, я случайно натолкнулась на дымящиеся остатки погребального костра, где какая-то вдова сожгла себя. Судя по возрасту двух мальчиков, плачущих у кучки темной золы, и обугленных человеческих останков, она была совсем молодой. Я смотрела на детей, думая, понимают ли они, что их мать принесла себя в жертву не только ради их отца — ее смерть гарантировала ему счастливое перерождение, — но и ради них. Теперь, когда их мать заняла свое место на небесах, у ног отца, все состояние семьи по закону полностью переходило детям. Мне стало интересно, есть ли у них сестры, и если есть, то какая судьба их ждет.

В другой раз, стоя в тени храма, я увидела толпу людей, которая тащила к поляне, расположенной между двумя храмами, человека, чьи руки и ноги были крепко связаны полосами ткани. Его заставили опуститься на колени и положить голову на большую деревянную плаху.

— Чоор, чоор, — бормотала быстро собирающаяся толпа, и я поняла, что этот человек — вор.

Затем погонщик привел на поляну дрессированного затейливо разукрашенного слона, с колокольчиками, звенящими на массивных ногах животного. Толпа замолчала. По команде погонщика слон занес над головой вора огромную морщинистую ногу. Медленно, почти аккуратно, тяжелая нога опустилась, размозжив череп вора о плаху. Я не могла отвести взгляда. Благоговейная тишина продолжалась, пока слона не увели обратно, затем толпа начала расходиться. В этот же миг двое судр, неприкасаемых, поспешили убрать тело с кровавым месивом выше шеи. Остальные люди расступались перед ними широкой просекой. Судры прошли совсем рядом со мной, волоча за собой ужасную ношу, и меня стошнило. Затем я вытерлась краем подола и направилась к аллее, которая должна была привести меня обратно к базару.

Там я купила немного бетеля и принялась жевать густую вязкую смесь из специй, листьев и орехов, чтобы успокоить желудок. Я слушала, как сморщенный слепой старик играл на ситаре: его музыка была непривычной для моего слуха, однако не лишенной приятности. Закончив, старик поднял голову к небу, и я увидела слезы, катившиеся по его грязному лицу, в то время как его губы улыбались. Я присела возле него на корточки и вложила в его руку остатки бетеля. Старик взял меня за руку, пробежался пальцами по ладони и запястью и беззубо прошептал благословение. Я вздрогнула от отвращения, и еще от зависти. Да, ему не нужно было ничего, кроме его ситара и тепла солнечных лучей. Он знал свое место в мире и смирился с ним.

Несмотря на то что судьба привела меня в безопасное место — прекрасный дом, где я ни в чем не нуждалась, — временами ко мне возвращалось странное чувство. Что за опустошающая боль терзала меня, обеспеченную и всеми уважаемую мэм-саиб?

Уходя от слепого старика, я ругала себя за эти эгоистичные мысли.


Глава двадцать четвертая


Я беспокоилась о Фейт. Они с Чарлзом были вынуждены переселиться в обветшалый район для внештатных гражданских служащих, мимо которого я не раз проходила. Дом Сноу стоял в самом конце Читпоур-роуд, рядом с такими же приземистыми, на скорую руку построенными бунгало, из стен которых сквозь широкие трещины пробивалась поросль сорняков.

Впервые я зашла к Фейт в самом начале Жаркого сезона. Бунгало оказалось маленьким, но аккуратным, обстановка в отличие от часто посещаемых мною домов на Гарден-Рич, Чоурингхи и Алипур свидетельствовала о том, что Чарлз и Фейт живут в Индии. Все было очень просто, но мило — плетенная из ротанга мебель, медные столики на коротких ножках. Белые стены украшало всего несколько тканых гобеленов, а пол прикрывали циновки из тростника. Несмотря на изменение положения в обществе, поначалу Фейт, кажется, была счастлива в браке с Чарлзом и радовалась возможности заняться обустройством своего собственного дома. В бунгало не было веранды, и дверь открывалась прямо во двор. В безветренную погоду здесь было нечем дышать.

У Фейт было минимальное количество слуг: худенькая робкая девочка лет двенадцати, исполняющая обязанности айи, ее младший брат, отвечающий за всю уборку в доме, и пожилой мужчина, слонявшийся по дому, ничего толком не делая. Повар, дгоби и дарзи у Фейт и у владельцев трех других бунгало были общие.

Шло время, на Калькутту обрушилась изматывающая жара, и Фейт, отвечая на мои записки, в которых я приглашала ее зайти к нам днем или спрашивала разрешения самой ее проведать, начала ограничиваться сожалениями и извинениями, ссылаясь на разнообразные причины, от жары и плохого самочувствия до проблем со слугами. Когда со времени нашей последней встречи прошло более трех недель, я решила сама навестить ее, невзирая на беспощадное солнце.

У двери меня встретила айя, проводившая меня в крошечную гостиную. Она ушла за Фейт, и я, ожидая ее в комнате и испытывая головокружение от недостатка воздуха, просто не могла не заметить белых муравьев на полу и кислый запах нестираного белья. Повсюду лежал толстый слой пыли. В открытую дверь я увидела гору немытых тарелок и чашек, стоявших на небольшом круглом обеденном столе. Наконец в гостиную вошла Фейт. Она была бледной, а ее одежда — помятой. Прическа Фейт совсем растрепалась.

— Здравствуй, Линни, — сказала Фейт. — Я решила, что если буду лежать совсем без движения, то мне станет прохладнее. Пожалуйста, извини меня за беспорядок в доме. Мы совсем не ждали гостей, сейчас слишком жарко.

— Ну что ты, в такой зной у всех опускаются руки, — ответила я.

Мы сели, и Фейт попросила айю принести мне холодного чая. Вместе с чаем девочка принесла нам печенье на тарелке. От нее сильно пахло топленым маслом, которым она смазывала волосы. Фейт и не взглянула на тарелку, но я заметила, что вид у печенья подозрительный.

Мы попытались завязать беседу, но Фейт казалась смущенной. Давая айе указания для повара, она дважды их меняла. Фейт приказала уборщику выполнить кучу мелких необязательных поручений, в то время как над грязной посудой жужжали мухи. Когда я сообщила, что через полчаса мне придется уйти, Фейт принялась кружить по комнате, выглядывая в окна.

— Фейт, с тобой правда все в порядке? — спросила я.

Я заметила, что она не надела корсет и нижние юбки, из-за чего ее бежевое платье некрасиво обвисло. Под мышками и на спине виднелись пятна от пота. В такую жару я переодевалась не менее четырех раз в день: Малти готовила для меня прохладную ванну и чистую одежду.

Фейт растерянно на меня посмотрела.

— Да. Я тут только что подумала, может, сегодня Чарлз придет домой раньше, чем обычно. Я на это надеюсь. Я не люблю оставаться здесь одна.

— Но ты не одна. В доме есть слуги, а рядом — другие женщины, твои соседки. Ты не ходишь к ним в гости?

Она снова взглянула в окно.

— Я только хотела сказать… Я надеюсь, что Чарлз вернется раньше, чем ты уйдешь. — Фейт подошла ближе. — Это все слуги. Они постоянно за мной наблюдают, и я думаю, что они меня не любят.

— Может, тебе нужно почаще выбираться из дому? — предположила я. — Я знаю, что в такую жару это непросто, но сидеть здесь одной целыми днями тоже никуда не годится.

— Меня не приглашают в те дома, куда ходишь ты, Линни.

— Но я часто хожу с Малти и по другим делам. В «Калькутта Клаб» есть небольшая библиотека.

— Чарлз не является членом клуба.

— Но я могу взять тебя с собой как свою гостью.

— Это все так утомительно, — сказала Фейт.

Когда спустя двадцать минут я собралась уходить, Фейт с рассеянным видом беспокоилась из-за неприбранного стола и из-за того, что Чарлзу может не понравиться обед.

Несмотря на то что некоторые аспекты жизни в Индии вызывали мое недовольство, я многое здесь полюбила. Я провела немало счастливых часов в библиотеке. Мистер Пиндерель, пожилой мужчина, заведовавший библиотекой, скоро начал меня узнавать — думаю, он радовался, когда сюда хоть кто-то приходил. Я посещала библиотеку раз в четыре или пять дней, чтобы обменять книги, и ни разу не встретила здесь ни одного посетителя. Спустя несколько месяцев мистер Пиндерель стал приберегать для меня новые книги, которые привозили на кораблях. Однажды, увидев, как я изучаю переплет прекрасно оформленной книги, мистер Пиндерель нахмурился.

— Уверяю вас, миссис Инграм, в переплетах нет червей. Я сам проверяю каждую книгу, прежде чем поставить ее на полку. Я прилагаю очень много усилий, чтобы сохранить книги в этом климате.

— О, я вовсе не искала червей, мистер Пиндерель. Я рассматривала детали переплета. Книга интересно брошюрирована, — я показала ему. — Я такого никогда раньше не видела.

— Ну, если так, — глаза мистера Пиндереля загорелись, — значит, вас интересует оформление книг?

— О да, — ответила я. — Я изучала книжное дело… Ну, еще в детстве. Мне оно всегда нравилось.

Мистер Пиндерель мигом приволок целую кипу книг, и мы добрых полчаса обсуждали их обложки и тиснение на переплетах. Я уже давно так оживленно не беседовала.

Визиты в библиотеку, встречи с Фейт и частые отъезды Сомерса, заботящегося о собственных развлечениях, — в эти первые месяцы своего замужества я как никогда была близка к мысли, что достигла в жизни всего, чего хотела.

28 июля 1831 года

Милый Шейкер,

в конце июля у нас начинает дуть жаркий красный ветер с запада.Он приносит ссобой мелкую пыль, от которой нигде невозможно укрыться: она проникает везде, словно запах, просачивается вдома сквозь щели итрещины.Она набивается мне вглаза, уши, нос идаже между зубами. Кажется, пыль причиняет неудобства даже слугам.

Но что хуже всего, сила ветра такова, что он отрывает хлипкие жилища от земли и сгибает деревья почти вдвое.Говорят, он приносит безумие англичанам, и, возможно, так оно и естьвсех нас охватывает временное умопомрачение, потому что бесконечные завывания ветра въедаются в мозг и вызывают симптомы, сходные с воспалением. Когда ветер умолкает, все замирают, прислушиваясь, так как тишина теперь кажется угрожающей.

После ветра начинаются первые дожди.Впечатление такое, словно небеса разверзлись и оттуда, словно из ведра, на город бесцеремонно обрушились потоки воды.Улицы превращаются в бурные грязные реки, истановится невозможно ходить вэтих тяжелых, подметающих землю платьях, многочисленных нижних юбках икринолинах, которые здесь приходится надевать, выходя из дома.Ежедневные ливни продолжаются несколько часов, азатем заканчиваются так же неожиданно, как иначались.Горячим влажным воздухом трудно дышать, ииногда мне кажется, что япытаюсь продохнуть сквозь кусок мокрой ткани.После краткой передышки, когда показывается на удивление синее небо идрожащее вгорячем мареве солнце, снова собираются тучи, небесная синь приобретает зловещий свинцово-серый оттенок, иливень обрушивается сновой силой.

Все, что сделано из ткани, бумаги или кожи, за ночь покрывается изумрудно-зеленой плесенью, даже если вещи находятся в доме.Я узнала, для чего предназначаются странные, обитые изнутри жестью коробки, которые яобнаружила водной из пустых спален, итеперь храню вних свою одежду.Если мы неожидаем гостей, слуги накрывают всю мебель простынями.Большую часть времени япровожу на веранде, возле своей спальни.

Сквозь открытые окна в дом десятками проникают мухи и другие летающие, ползающие ижужжащие насекомые, которые, кажется, рождаются здесь прямо из влажного воздуха.Вчера вечером, во время ужина, среди всего, что ползало по столу, яузнала чешуйницу, белых муравьев, жуков-навозников, гусениц исороконожек.Конечно, втакой компании трудно есть.Стоит только открыть тарелку, как над ней сразу же начинают порхать илетать тучи насекомых, невзирая на отчаянные усилия мальчиков, отгоняющих их метелками.За моей спиной стоит слуга сложкой, которой он снимает сменя крупных жуков ибукашек, сыплющихся мне на волосы иплечи.Сомерс почти неест дома, аобедает видеально чистой, чуть ли нестерильной гостиной для джентльменов усебя на службе.

Я больше никому, кроме тебя, в этом не признаюсь, Шейкер, но многие насекомые кажутся мне удивительными. Некоторые мотыльки, крылышки которых словно покрыты сусальным золотом, вызывают мое восхищениетакие они хрупкие и красивые.Я поймала громадную (более двадцати сантиметров длиной) сороконожку в зеленую и желтую полоску и больше недели держала ее в стеклянной банке.Каждое утро я бросала ей в банку листья и с благоговейным трепетом наблюдала, как она расправляется с едой. Даже мухи, Шейкер, обычные мухи!это не простые синие мухи, которых полно в Англии.У многих из них ярко-зеленые или винно-красные брюшки.

Я научилась обертывать постель несколькими слоями прозрачного муслина и каждый вечер, прежде чем забраться в кровать, убираю покрывала ипровожу тщательную проверку белья, чтобы непригреть под боком спящего скорпиона.Затем япроверяю тяжелый тканевый полог над кроватью, чтобы убедиться, что он вполном порядке.Однажды среди ночи меня весьма неприятно разбудил жук-навозник размером сгрецкий орех, который свалился мне на лицо сбалки.Это был первый ипоследний раз, когда япроявила невнимательность, ложась впостель.Еще яобнаружила (ни капельки неиспугавшись), что скорпионы обожают жить вбанных губках.

Каждое утро я принимаю хинин ужасно большую ложку, содрогаясь от его горечи. Меня предупредили, что вероятность заболеть малярией особенно высока во время Сезона дождей.Сомерс пал жертвой этого недуга еще во время первого года пребывания в Индии, около пяти лет назад, и до сих пор подвержен приступам.

Во время приступов он предпочитает держаться от меня подальше, поэтому за ним ухаживают слуги.Но я слышала его стоны и вопли: он кричал, что его кости словно сминает гигантская безжалостная рука, авголове, сводя его сума, без умолку звенят литавры.Хотя он совсем нерассказывал мне освоих родителях, вгорячечном бреду Сомерс зовет покойную мать, словно ребенок, ипроклинает жестокого отца, воспоминания окотором недают ему покоя.

Во время последнего припадка его так сильно колотило, что Сомерс надколол себе один зуб. Бедняга!

На этом я завершаю письмо, с обещанием, что обязательно напишу тебе еще, мой дорогой Шейкер.

Твоя Линни

Я упомянула Сомерса всего в нескольких строчках, ведь что особенного я могла о нем рассказать? Сначала я считала его чересчур эгоцентричным, но незлым человеком. Мы продолжали общаться, словно равнодушные друг к другу, но вежливые соседи, живущие под одной крышей. Иногда Сомерс грубо разговаривал со мной, обвиняя во всех грехах, но такое случалось, только когда он выпивал больше, чем обычно, или был разочарован свиданием. На следующий день он всегда извинялся, преподнося мне небольшие подарки — какую-нибудь безделушку или драгоценность, нечто безличное, за чем он мог послать одного из слуг в магазин Тайлера. В такие моменты я видела, что Сомерс понимал необоснованность своих обвинений, и, хотя искренняя улыбка или доброе слово значили бы для меня гораздо больше, нежели бесполезные мелочи, кажется, он просто не умел извиняться по-другому.

Иногда я замечала, что Сомерс странно на меня смотрит, но он всегда поспешно отворачивался в сторону и все отрицал, когда я интересовалась, в чем дело. Я чувствовала, что, несмотря на напускную браваду и шарм, перед которым трудно было устоять, Сомерс глубоко несчастен. Однажды я спросила о его детстве в Лондоне, о матери и об отце, но он отказался говорить со мной о своем прошлом.

Как оказалось, Сомерс не желал обсуждать не только свою прошлую, но и нынешнюю жизнь. И совсем не интересовался тем, как я провожу время. Когда я спрашивала его о работе, он отвечал, что мне это будет неинтересно. Когда я пыталась рассказать ему о прочитанных книгах и о беседах с мистером Пиндерелем в библиотеке клуба, ему становилось скучно. В те редкие вечера, которые мы проводили наедине, мы беседовали только о домашних делах и о слугах, о предстоящих развлечениях и светских раутах, на которые нас пригласили. Мы никогда не обсуждали свои мысли и переживания.

Ситуация стала ухудшаться, когда дожди наконец прекратились и начался приятно умеренный Прохладный сезон. К тому времени я прожила в Индии почти год.

Сомерс воспользовался благоприятной погодой, чтобы в компании еще нескольких мужчин отправиться на охоту, и отсутствовал почти три недели. Когда он вернулся домой, на его лице резко выделялись незагорелые пятна от солнцезащитных очков, а сам он казался очень уставшим и угрюмым из-за отсутствия трофеев, в чем он винил своих загонщиков. Сомерс рассказал, что, несмотря на большое количество животных — тигров, пантер, диких кабанов, — загонщики боялись собственной тени, после того как один из них был убит в результате неожиданного нападения раненого тигра.

— Проклятые трусы, — добавил Сомерс. — Они лезли на деревья при каждом шорохе и упускали крупную добычу.

— Но ведь у них действительно была причина…

— Это не оправдание, Линни. Это их работа, за которую им заплатили.

Мы находились в гостиной. Он ходил туда-сюда перед диваном, обитым дамастом, где я сидела, держа в руках книжку, которую читала перед его приездом. Я никогда не видела Сомерса в таком плохом настроении и поэтому молчала, пока он возмущался по поводу своей неудачной охоты. Наконец он крикнул, подзывая слуг, и все они прибежали к нему. Сомерс приказал им наполнить водой ванну у него в комнате и дал указания приготовить плотный английский обед, включающий в себя несколько блюд, в том числе седло барашка, ростбиф и йоркширский пудинг с мясной подливкой. Затем Сомерс взял бутылку вина из шкафчика и исчез на весь день.

Когда начало смеркаться, он пригласил меня присоединиться к нему за обедом. Пищу подавали с привычной помпой, на дорогом фарфоре и начищенном до блеска серебре. Сомерс поставил рядом со своей тарелкой бокал разбавленной водой мадеры и запивал ею каждый кусок, постоянно приказывая китматгару вновь наполнить бокал.

Пока Сомерс довольно неуклюже резал мясо и медленно, но с удовольствием его жевал, я возила по тарелке прожаренный с кровью ломоть мяса и потягивала воду из своего изящного хрустального кубка.

Наконец Сомерс поднял голову.

— Мясо недостаточно хорошо прожарено для тебя?

У него заплетался язык, и я никогда не видела его настолько пьяным. Я подумала, не начало ли это нового приступа малярии.

— Я совсем недавно съела ленч, а это тяжелая пища.

— Ну, тогда пускай тебе принесут что-нибудь другое. Рагул, — обратился Сомерс к мальчику, проходившему через комнату со стопкой чистых салфеток, — унеси тарелку миссис Инграм.

Мальчик посмотрел на стол. Его глаза расширились, и он опустил голову.

— Забери эту тарелку, Рагул, — повторил приказ Сомерс.

Не поднимая головы, мальчик попятился.

— Сомерс, ты же знаешь, что он не может этого сделать, — сказала я. — Позови кого-нибудь другого…

В один миг Сомерс отодвинул свой жалобно заскрипевший стул от стола и оказался перед мальчиком. Он грубо схватил слугу за тонкую руку. Салфетки упали на пол, словно стайка упорхнувших голубей.

— Когда я говорю тебе…

Я подбежала к ним и попыталась высвободить руку Рагула из железной хватки Сомерса.

— Оставь его в покое!

— Когда я приказываю ему, он обязан подчиниться!

Шея и лицо Сомерса налились кровью, он все сильнее стискивал руку мальчика.

— Но ему не нравится выполнять приказы. Я узнал об этом сегодня днем, не так ли, Рагул?

Значит, дело здесь было не только в тарелке. Я всем сердцем была на стороне мальчика, которому на вид было не больше четырнадцати лет. Все его тело тряслось от страха. Одна мысль о том, что могло случиться с ним несколько часов назад, наполнила меня отвращением к Сомерсу.

— Сомерс, — тихо сказала я, — отпусти его.

— Да как ты смеешь перечить мне при слугах?!

— Он индус. Он не может прикасаться к тарелке, на которой лежит говядина. Ты прекрасно это знаешь, — сказала я, все еще не повышая голоса и пытаясь ослабить его хватку. — Ты можешь избить этого мальчика до потери сознания, но он все равно к ней не притронется. Рагул, позови Гохара. Гохар сможет забрать тарелку. Сомерс, отпусти его!

Последние слова я почти выкрикнула, чего не позволяла себе с тех пор, как мы с Сомерсом поженились.

В следующий момент Сомерс мне улыбнулся. Вернее, неестественно оскалился. Затем он выпустил руку Рагула. Мальчик убежал, а через несколько секунд возле стола возник другой мальчик и молча забрал тарелку. Остальные слуги в столовой — тот, что приводил в движение панкха, китматгар и мальчики, отгоняющие мух, — продолжали свою работу, словно ничего не случилось.

Мы снова сели за стол. Сомерс методично поглощал обед. Я взяла фигу с тарелки с фруктами и орехами, стоявшей посреди стола рядом с подсвечником. Я надкусила ее, но фига оказалась переспелой, а мне не лез кусок в горло. Кремовый шелковый жилет Сомерса был забрызган спереди кровянистым мясным соком, под бакенбардами выступил пот.

Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь трепетом крыльев мотылька, кружившегося возле подсвечника, пока Сомерс не закончил обедать. Затем он молча встал из-за стола и ушел.

Я подумала, что инцидент исчерпан, и собиралась лечь спать. Но как только Малти помогла мне облачиться в ночную сорочку, в мою спальню вошел Сомерс. Он прислонился к дверному косяку и одним отрывистым словом отослал мою айю прочь. Она выскользнула из комнаты, неловко, боком протиснувшись в дверь, чтобы избежать прикосновения к нему. За все время нашего брака Сомерс ни разу не заходил ко мне в спальню, так же как и я к нему.

— Сомерс, — начала я. — Почему…

Я замолчала. Из-за спины он достал хлыст для верховой езды.

— Если ты когда-нибудь еще унизишь меня перед другими, я заставлю тебя вспомнить об этой ночи и молиться, чтобы все было, как сейчас, — потому что это только предупреждение.

— Что ты хочешь сказать? Ты же не собираешься меня высечь? — уверенно произнесла я, зная, что в доме находится как минимум двадцать слуг, которые меня услышат.

— А почему бы и нет? — спросил Сомерс. Он выждал мгновение, затем подступил ближе, улыбаясь, словно прочитал мои мысли. — Ты думаешь, слуги тебе помогут? Неужели ты так ничего и не поняла об этой стране? Неужели ты так слепа, что считаешь, будто кому-то есть дело до того, что с тобой происходит? Ты думаешь, что хоть один из этих услужливых трусливых ублюдков осмелится помешать мне воспитывать мою собственную жену?

Я открыла рот, но, прежде чем я успела что-либо сказать, Сомерс схватил меня спереди за ночную рубашку и притянул к себе. Я била его в грудь кулаками, но он был гораздо сильнее меня, и, кроме того, им руководила ярость, усиленная алкоголем. Он швырнул меня на кровать. Незажженная лампа упала на пол и разбилась, наполнив комнату запахом вылившегося из нее кокосового масла. Сомерс перевернул мой туалетный столик. Затем он без усилий развернул меня к себе спиной и уперся коленом мне в поясницу, прижимая меня к матрасу. Удерживая мои запястья одной рукой, он взял хлыст в другую руку и с силой стегнул сплетенным из кожаных ремешков хлыстом по моей спине. Я почувствовала, как тонкая ткань треснула, а моя кожа лопнула от удара. Мой муж хлестал меня, а я вопила что есть мочи, выкрикивая самые оскорбительные ругательства, которые знала, — на таком языке говорили мои старые подруги Хелен, Анабель, Дори, Ягненок и Худышка Мо. Неожиданно Сомерс остановился, и я взглянула на него через плечо. Он тяжело дышал, по его искаженному лицу сбегали струйки пота. Сомерс смотрел на мою истерзанную окровавленную спину, глаза у него странно блестели, и я с содроганием поняла, что это масленое выражение может означать только одно — похоть. Затем он отбросил хлыст, расстегнул штаны и притянул меня за бедра к себе, вынудив встать на колени. Я принялась вырываться и с силой вывернулась из его рук, пока он возился с одеждой. Затем я сжалась в углу кровати, прикрывшись покрывалом и глядя ему в лицо. Сомерс посмотрел вниз, выругался и отвернулся от меня. Матрас подпрыгнул, когда мой муж практически упал с кровати.

— Я не могу пролить в тебя свое семя, — сказал он, поднимаясь на ноги, заправляя рубашку, застегивая брюки и приглаживая волосы. — И я никогда больше не стану пачкаться, прикасаясь к тебе. Маленькая индусская задница Рагула в сто раз чище тебя. Мне следовало бы воспользоваться рукояткой хлыста, хотя я не хочу испачкать и его.

Сомерс ушел, а я поняла, что соглашение, которое мы с ним заключили, оказалось совсем не таким, как я себе представляла. Я была его пленницей, точно так же как когда-то была пленницей Рэма Манта.

На следующий день Сомерс извинился самым обычным образом. Когда он пришел домой в конце дня, я сидела на веранде. Каждое движение отзывалось болью. Я знала, что от глубоких ран останутся шрамы. Когда вчера ночью Сомерс вывалился из моей спальни, ко мне сразу же прибежала Малти. Она плакала и причитала на хинди, обмывая и перевязывая раны и смазывая мне спину какой-то мазью с запахом миндаля. Ее ладони успокаивали боль. Закончив с перевязкой, Малти села на пол возле кровати и принялась тихо напевать, чтобы успокоить меня, пока я наконец не забылась тревожным сном. Когда я проснулась ранним утром, она все еще сидела возле меня, положив голову на край кровати.

Сомерс принес большую корзину и поставил ее передо мной.

— Что там? — спросила я, не желая на него смотреть. Корзина вздрагивала, и из нее доносились нерешительные сопящие звуки. В следующее мгновение крышка отлетела в сторону, и из корзины выглянул щенок, со свесившимся набок розовым влажным языком. Я обхватила его маленькую твердую черную голову ладонями и заглянула в янтарные глаза.

— Это помесь двух разных пород. Я не могу выговорить индийское слово, но оно означает, что родители этого щенка — специально отобранные кобель и сука. Эти собаки хорошо приживаются в Индии благодаря крепкому телосложению и короткой шерсти. В отличие от наших собак они не страдают от парши. Это свирепые, но преданные животные.

Сомерс говорил тихо, в его голосе слышалось что-то такое, что я не смогла определить. Неловкость или раскаяние?

— Эти собаки — редкость, — продолжал он. — И тяжело достать такую собаку без предварительного заказа. Мне повезло, что я нашел этого щенка. Думаю, в нем есть кровь терьера, судя по жилистому телосложению. Их разведением специально для англичан здесь занимается один метис.

Я вытащила щенка из корзины и посадила себе на колени, морщась при каждом движении. Несмотря на то что песик был еще небольшой, лапы у него оказались длинными и неуклюжими. Он положил передние лапы мне на плечи и облизал лицо, переступая задними по моему платью и стараясь найти точку опоры.

— У него есть индусское имя, но ты можешь называть его, как захочешь. Его отняли от суки несколько недель назад, и он быстро научится слушаться, как меня заверил заводчик. — Сомерс наклонился и почесал щенка за ушами. — Они прекрасные ищейки.

Щенок бешено завилял обрубком хвоста. Я посмотрела на Сомерса. Его глаза покрывала сеточка розовых сосудов, а под глазами налились мешки. После нашей свадьбы он заметно прибавил в весе, и сейчас его лицо казалось одутловатым. Сомерс имел довольно жалкий вид, и дело было не только в выпитом им вчера спиртном. Я знала, что он стыдится содеянного.

Тем не менее я не поблагодарила его за щенка. Я решила, что больше никогда не стану его благодарить. Я не испытывала благодарности за все то, что он мне предлагал, и после незначительной ссоры, происшедшей неделю назад, когда я отказалась от флакона туалетной воды, я решила, что больше не приму от него ни одного подарка.

Но я хотела щенка. У меня никогда не было ничего, что принадлежало бы только мне.

Я назвала щенка Нил, на хинди это значит «синий»: его лоснящийся мех был настолько черным, что отливал синевой.


Глава двадцать пятая


12 марта 1832 года

Мой дорогой Шейкер,

огромное спасибо тебе за последнее письмо.Мне было очень интересно узнать, что ты заинтересовался новым гомеопатическим методом лечения, и я рада, что теперь ему найдется применение и в Англии. Индусы широко используют растения для лечения различных заболеваний.Если тебе это будет интересно, я попрошу Малти рассказать более подробно о тех из них, которые она считает лекарственными.

Через несколько дней я уезжаю в поселение в горах и хочу отправить это письмо до своего отъезда.Я отравляюсь в Симлу, которая находится в Гималаях, и останусь там на протяжении всего Жаркого сезона.Узнав, что это такое, в прошлом году, я искренне благодарна Сомерсу, предложившему мне провести следующие несколько месяцев вдали от калькуттской жары и пыли.Как мне сказали, такая поездка является обязательной для всех мэм-саиб, если только муж может себе это позволить и если леди достаточно здорова, чтобы выдержать тяготы путешествия.Нам предстоит проехать тысячу двести миль на север, сначала на весельных лодках по рекам Хугли, Ганг и Джамна, а затем нас ожидает длинный утомительный подъем в горы на паланкинах.Очевидно, что перспектива провести лето в прохладе зеленых гор кажется весьма заманчивой.Насколько я поняла, мэм-саиб без зазрения совести оставляют своих мужей изнемогать от зноя в городах, в то время как сами наслаждаются свежим, благоуханным горным воздухом.

Я очень рада, что Фейт согласилась составить мне компанию.Сомерс настоял, чтобы я путешествовала с подругой.В этом есть некоторая ирония.

Но Фейт меня беспокоит, Шейкер. Похоже, она серьезно больна.Иногда мне кажется, что она унаследовала от матери черную меланхолию, хотя, когда я осторожно пытаюсь расспросить Фейт о ее здоровье, она отказывается говорить на эту тему.Несмотря на глубокую привязанность и любовь к Чарлзу, обстоятельства их брака только усугубляют этот недуг.Когда я вспоминаю ту милую смешливую девушку, с которой познакомилась в Ливерпуле, у меня становится тяжело на сердце.Я действительно боюсь за Фейт и желаю хоть чем-нибудь ей помочь.

Надеюсь, отдых в Симле благотворно скажется на ее самочувствии.

Твой верный друг,

Линни

P. S.Джугул, или индийский беделлум, выделяет душистую смолу, которую собирают и используют для лечения водянки и болезненного воспаления суставов.

Когда я впервые предложила Фейт составить мне компанию во время путешествия в Симлу, рассказав им с Чарлзом о том, что Сомерс уже снял бунгало (правда), организовал и оплатил дорогу (правда) и согласился, что со мной поедет Фейт (ложь), Чарлз убедил жену воспользоваться предоставившейся возможностью. Подразумевалось, что сам он не может позволить себе оплатить это путешествие. Фейт сказала, что не перенесет такой долгой разлуки, но Чарлз не хотел, чтобы она провела еще один Жаркий сезон в Калькутте. В прошлом году Фейт слегла от странной лихорадки, затем ее тело покрылось нарывами и лишаями. Во время Сезона дождей ситуация только ухудшилась: нарывы превратились в язвы. Фейт металась в горячке, она очень ослабела и почти не говорила.

В конце концов она выздоровела, но утратила способность весело щебетать и улыбаться. Вместо этого Фейт часами неподвижно сидела на стуле у окна.

После того как супруги Сноу приняли мое приглашение, Чарлз сознался мне, что боится, что Фейт не переживет еще одного Жаркого сезона, если останется в Калькутте, так как она еще не оправилась от прошлогодних болезней. Сейчас при мысли о том, что его жена проведет эти несколько месяцев в приятной прохладе Симлы, Чарлз радовался как ребенок. Он хотел, чтобы Фейт снова была счастлива, чтобы она опять улыбалась, читала, спорила и рисовала птиц, за которыми раньше обожала наблюдать. Подозреваю, он полагал, что в Симле Фейт окажут более радушный прием, поскольку его не будет рядом с ней. Это было прекрасное, хотя и временное решение проблемы.

Но Сомерс, узнав о том, что я предложила Фейт сопровождать меня, пришел в ярость. Я знала с самого начала, что так будет и что я могу пострадать от последствий своего поступка, но решила пойти на риск. Я специально не говорила ему об этом до вечера перед отъездом. Сомерс как раз собирался пойти в клуб, когда я остановила его в дверях и все рассказала.

Сомерс нахмурился.

— Тебе, должно быть, хорошо известно, что я уже договорился с миссис Партридж о том, что она будет тебя сопровождать. — Он комкал в руках шляпу, оставляя на мягком сукне глубокие следы от пальцев. — Ты не имеешь права принимать решения, не посоветовавшись со мной. Я переговорил с полковником Партриджем еще месяц назад. И раз уж миссис Партридж все равно едет, она охотно согласилась жить с тобой в одном бунгало и быть твоей…

— И следить за каждым моим шагом, Сомерс?

— …компаньонкой. Мы же договорились, что ты едешь в Симлу со спутницей. А ты снова позоришь фамилию Инграм, водя дружбу с этой женщиной. Ты должна найти способ от нее избавиться.

Сомерс взялся за дверную ручку, словно вопрос был решен.

Я потянула его за рукав.

<