Book: Из золотых полей



Из золотых полей

Александра Рипли

Из золотых полей

Эта книга посвящается Эдит Филипс с любовью и уважением

Глава 1

24 августа 1875 года

Повозка была сколочена из досок, давным-давно посеревших от солнца и ветра. У нее были высокие борта, дощатые козлы и четыре высоких колеса с ржавыми железными ободьями и спицами, на которых кое-где сохранились маленькие пятнышки красной краски. Это была обычная фермерская повозка, пригодная для многих целей, прочная, практичная, без претензий на лоск, если не считать остатков красной краски, напоминающих о некоем давно прошедшем дне, когда у ее хозяина было особенно радостное настроение или прилив оптимизма.

Повозка была похожа на большинство других фермерских повозок в центральных графствах Северной Каролины. Так же заурядно выглядела кряжистая, коротконогая мышастая лошадь, тянувшая ее. Крепкая, сытая, ухоженная и нескладная.

Должно быть, мысль покрасить колесные спицы в красный цвет принадлежала пареньку, который сидел на козлах и правил лошадью. У него было загорелое, обсыпанное веснушками лицо, энергичное и умное, и поразительные глаза — они были такого же чистого ярко-голубого цвета, как небо в солнечный летний день. Казалось, эти глаза смотрят на мир очень прямо, ничего не пропуская, и то, что они видят, им нравится.

Паренька звали Натэниэл Ричардсон, но для большинства знакомых он был просто Нэйт. Ему было восемнадцать лет, и, несмотря на молодость, он являлся признанным главой семейства, которое ехало в повозке.

Его мать сидела на козлах рядом с ним; по другую сторону от нее сидел его брат.

Мэри Ричардсон выглядела намного старше своих сорока четырех лет. Фермерские жены старились быстро, ибо жизнь у них была нелегкая: раннее замужество, частые роды и работа, которой не видно конца. Мэри была небольшого роста, а с возрастом сделалась еще ниже из-за ссутулившейся спины, отчего ее морщинистое лицо воинственно выдвинулось вперед. Однако сейчас, на склоне этого теплого летнего дня, око выражало не столько воинственность, сколько радостное ожидание. Нынче на ней было ее лучшее платье из ноского черного габардина, с белым кружевным воротничком, и надеваемая только по праздникам шляпа из блестящей черной соломки с широкой лентой в рубчик, завязанной бантом один раз на передней части тульи и еще раз — под ее острым подбородком. Время от времени узловатая рука миссис Ричардсон поглаживала колено молодого человека в темном костюме, который сидел подле нее. Это был ее старший сын Гидеон, ее радость и гордость.

Гидеон не замечал ласк матери: он был погружен в свои мысли. Он так глубоко ушел в них, что не слышал даже возбужденного гомона детей у себя за спиной.

Остальная часть семьи Ричардсонов помещалась в кузове повозки, вместе с дорожными сундуками, корзинами и бочонками. У Джошуа Ричардсона, дяди Нэйта и Гидеона, было угрюмое лицо, длинная темная борода с проседью и вместо одной ноги — деревяшка. Его жене Элве было двадцать пять лет, на двадцать пять меньше, чем Джошуа. Пронзительный смех и крики, оглашающие округу, издавали их дети: восьмилетний Майка и четырехлетняя Сюзан. У обоих были льняные волосы, как у матери, и светло-голубые глаза, как у отца. Джош обратил к детям свой холодный, тяжелый взгляд, и они немного присмирели.

Нэйт крикнул, обернувшись через плечо:

— После этого подъема дорога будет идти под гору до самого конца. Мы уже почти приехали.

— Не гони эту бедную старую лошадь под гору слишком шибко, — сказала его мать. — Я не хочу, чтобы от повозки осталась только груда щепок на дороге.

Нэйт рассмеялся.

— Не волнуйся, ма. Начез — это тебе не скаковая лошадь, и гнать его без толку — все равно не побежит. Лучше молись, чтобы он не встал на полдороге и не заснул. Как наш Гидеон, — добавил он, нагибаясь вперед и глядя мимо матери на брата.

— Ш-ш! — прошептала его мать. — Твой брат обдумывает слова проповеди, которые ему предстоит сказать.

Нэйт закусил губу, чтобы спрятать невольную улыбку. Теперь он мог бы и сам произнести все то, что приготовил Гидеон. Тот всю неделю упражнялся, стоя на пне возле сарая.

На вершине холма Нэйт остановил лошадь. Ему хотелось насладиться веющим здесь прохладным ветерком. Вместе с ветром до него долетели едва уловимые звуки музыки, и Нэйт принялся легонько притопывать правой ногой.

Наконец он шлепнул лошадь вожжами.

— Пошел, Начез, пошел! Семья Ричардсонов едет на общее молитвенное собрание!

* * *

Дядя Джош взял на себя разгрузку повозки. Желающих помочь ему было предостаточно, и Нэйт с радостью оставил дело в их руках. На ежегодном молитвенном собрании он мог встретиться с друзьями, которых не видел целый год.

На краю толпы, собравшейся вокруг помоста, где расположился оркестр, Нэйт увидел трех братьев Мартинов.

— Привет, Билли… Джим… Мэтт… Что у вас новенького? — закричал он.

Лишь один из них обернулся.

— Как поживаешь, Нэйт? — бросил Джим, помахав ему рукой, и тут же отвернулся опять.

«Интересно, на что это они там смотрят?» — подумал Нэйт и, подойдя к ним, чтобы посмотреть самому, протиснулся между Джимом и Мэттом.

На скамейке возле помоста сидела самая красивая девушка на свете.

Нэйту было восемнадцать, он был здоров, силен — и давно уже стал мужчиной. Его тело не замедлило отреагировать на девушку и на его собственные мысли; и ему пришлось развернуться и со всех ног кинуться в ближайший сосновый лесок. Хорошо, если никто не заметил продолговатой выпуклости на его штанах. То, что его мужской член имеет свою собственную, независимую от него самого волю — это сущее наказание!

«Просто возьми и выкинь ее из головы, — сказал он себе. — Беда на двух ногах — вот она кто». Но он никак не мог выбросить из памяти ни ее золотые, как коровье масло, волосы, ни большие глаза, синие, как васильки, ни полные, высокие груди под строгой, закрытой белой блузкой. А какая тоненькая у нее талия: он мог бы поспорить, что легко обхватит ее ладонями. А потом можно было бы потихоньку повести руки вверх, этак медленно и плавно…

Он громко застонал. Нэйт хорошо знал, какое наслаждение может подарить женское тело. У него было уже много женщин, и все они говорили, что им с ним так же хорошо, как и ему с ними. Тогда почему же его так заворожила эта девчонка? Знакомство с нею нарушило бы его самое главное правило: держаться подальше от незамужних девиц. Они все норовят выскочить замуж, а их папаши зорко следят за тем, чтобы так оно и произошло. А эта девушка, он это нутром чуял, не замужем: у нее такой вид, будто она чего-то ждет, но чего именно — не знает. Как бы ему хотелось просветить ее!

Ну нет, дружок, осади назад. Тут-то тебя и поджидает ловушка.

Нэйт изо всех сил постарался сосредоточить мысли на тех женщинах, которых знал. Вот, например, Джули из сельской лавки в Хо-Ривер-Бридж. Ведь она ни чуточки не хуже этой, такая же хорошенькая, разве нет? Или Милли из кафе на перекрестке Мибейн, или еще одна Милли из кафе, которое проезжаешь по дороге в Берлингтон. Или любая из многих других.

Как и большинство семей, съехавшихся на собрание, Ричардсоны выращивали табак. Правда, Нэйт пошел дальше. Он не продавал свой урожай крупным компаниям, как это делали большинство остальных фермеров. С какой стати сбывать табачный лист какой-нибудь компании, которая измельчит его, расфасует в пакетики, а потом продаст каждый такой пакетик за столько, во сколько ей обошлись двадцать фунтов листового табака?

Его мать и тетя Элва сами толкли и просеивали высушенный табак и насыпали его в кисеты с затягивающимися шнурками, которые Нэйт затем продавал. У них даже была своя собственная маленькая бумажная этикетка, как у больших табачных компаний. Этикетка гласила: «КУРИТЕЛЬНЫЙ ТАБАК-СМАК РИЧАРДСОНОВ ИЗ СЕВЕРНОЙ КАРОЛИНЫ. НАШ ТАБАК — САМЫЙ СМАК».

Нэйт был доволен тем, как раскупается их марка, хотя с того дня, когда она появилась в лавках, прошел только один сезон.

Он здорово нервничал в прошлом году, когда впервые поехал с товаром — кисетами с табаком, которыми были набиты его седельные сумки. Но вопреки его опасениям убедить хозяев сельских лавок купить несколько кисетов на пробу оказалось вовсе не трудно. У всех у них уже были в ассортименте по меньшей мере две дюжины марок курительного, жевательного и нюхательного табака. Почему бы не взять еще одну? Да еще у такого располагающего к себе молодого человека, который вырастил свой табак сам — все приятнее, чем покупать у этих расфуфыренных коммивояжеров, сбывающих известные марки, такие, как «Дерхэмский бык» или «Лиггет и Майерс». Частенько хозяева лавок приглашали Нэйта зайти в дом, чтобы выпить или перекусить, или пожевать вместе с ними табаку, Нэйт никогда не отказывался, хотя вкус табака был ему неприятен, что и немудрено, когда день-деньской работаешь с ним в поле, а ма наверняка бы рассвирепела, узнай она, что он пьет спиртное. Главное было наладить дружеские связи.

И этих связей он наладил куда больше, чем ожидал. Ему не понадобилось много времени, чтобы уразуметь, чего хотят от него жены многих владельцев магазинов. Как правило, они были намного моложе своих мужей. Прежде чем жениться, мужчине надо было завоевать себе положение в обществе, он должен был иметь дом и средства к существованию, тогда как девушка считалась готовой к замужеству и материнству, когда ей исполнялось пятнадцать лет. К восемнадцати или девятнадцати у нее уже было двое-трое детей, и она жаждала чего-нибудь более острого и захватывающего, чем стряпня, уборка и шитье или кормление кур и младенцев. Полчаса удовольствия, когда они оставались в доме одни, покуда хозяин был в лавке — ведь это никому не причинит вреда. Нэйту даже нравилось думать, что от этого всем становится жить веселее. Какой мужчина не предпочтет, чтобы его жена улыбалась и напевала песенку, а не жаловалась с кислым видом, как ее замучила домашняя работа?

Сам Нэйт, когда путешествовал по дорогам, всегда улыбался и пел песни. Жаркое солнце, студеный ветер, пыль, забивающаяся в рот, или грязь, в которой вязнешь до самого верха голенища, — все это было частью увлекательного приключения, потому что дорога может завести туда, где ты еще никогда не бывал, если, конечно, тебе этого захочется. Или привести в такое место, где, как ты уже знаешь наперед, тебе будут рады.

В общем, куда бы он ни держал путь, он знал, что движется вперед. Он твердо решил пробить себе дорогу. Он не всегда будет фермером, нет уж, только не он. Он станет большим человеком. Очень большим.

И он не позволит какой-то девчонке отвлечь его от цели, пусть даже она самая хорошенькая девчонка из всех, кого он когда-либо видел, или даже из всех, кого увидит до гробовой доски.

Нэйт расправил плечи. Он знает, что ему делать. Он будет держаться подальше от скоплений народа, и особенно от толп, состоящих из одних мужчин. Так он избежит встреч с нею, а может, даже и не увидит ее больше ни разу. Собрание продлится три дня, и у него будет чем занять себя и свои мысли. В этом году им в первый раз удалось заполучить по-настоящему знаменитого проповедника. Толковали, что Дэн Гэскинс умеет так произнести проповедь, что ты чувствуешь, как твои пятки лижет адское пламя. «А может, я даже почувствую, как в мою душу входит Святой Дух, — подумал Нэйт. — Может быть, я спасусь. То-то будет радости у ма. Да и у меня тоже.

Впрочем, если в этом году опять ничего не выйдет, то она не особенно огорчится. Ведь на нынешнем собрании будет проповедовать Гидеон, и я уверен, проповедь у него получится что надо».

Старший брат Нэйта пять лет был в отъезде и только месяц назад вернулся на ферму. В Тринити-колледже он был одним из лучших по части богослужения, его даже сделали старостой группы. Потом ему предложили место помощника проповедника в новой церкви в графстве Рэндолф, неподалеку от колледжа. Там он даже произнес несколько проповедей. Теперь ма всем, кто готов слушать ее хоть вполуха, твердит, что Гидеон — восходящая звезда методистской церкви. У него настоящее призвание свыше, Господь воистину избрал его для пастырского служения! Она всю жизнь только об этом и мечтала, и вот, по Божьей милости, ее мечта сбывается! Нэйт почти так же горячо гордился Гидеоном, как и их мать. Он всегда смотрел на своего старшего брата с восхищением, ему всегда хотелось быть таким же красивым, как Гидеон, и таким же непоколебимо уверенным в своем призвании.

Теперь, разъезжая по дорогам и продавая «Табак-смак Ричардсонов», Нэйт чувствовал, что он на верном пути. Конечно, путь этот не такой возвышенный, как у Гидеона, но ведь Христос не всякого призывает к служению себе. К тому же Нэйту нравилось то, что он делал.

А еще ему очень нравилось петь. Чего это он болтается в лесу, когда уже слышно пение, с которого начинается дневное молебствие? И он помчался на звуки музыки, уже распевая проникновенную и величественную мелодию гимна:

О, Господь, твердыня вечная,

Дай приют мне в лоне Твоем…

Пылкая любовь к церковным гимнам и погубила Нэйта. Преподобный Дэн Гэскинс не обманул ожиданий паствы — проповедовал он и вправду замечательно. На мгновение, когда в голосе проповедника послышались раскаты грома, а во взоре засверкала молния, Нэйт вдруг ощутил всю тяжесть бремени своих грехов и приготовился к тому, что сейчас Господь позовет его на Свой суд и призовет к спасению. Но этого так и не случилось… Потом голос проповедника вдруг зазвучал глуше, и в огромном шатре, где собрались многие сотни прихожан, воцарилась глубокая тишина.

— Братья и сестры, — тихо проговорил Гэскинс, — сейчас я расскажу вам об одной священной минуте, что была в моей жизни. Я опишу ее вам обычными слабыми словами, зная, что ваши любящие сердца смогут претворить их в образы яркие и зримые. Представьте себе женщину, мою возлюбленную жену, страдающую, как страдали все находящиеся здесь женщины-матери. Вы, сестры мои, лучше моего знаете, какое это счастье и какая мука: совершить чудо, принеся в этот мир новую жизнь и новую душу. Родив, моя жена подозвала меня к себе, и я увидел, что в ее хрупком теле не осталось сил, чтобы противостоять смерти. Но Дух Святой вошел в нее, и ее милое лицо сияло счастьем, в то время как земная жизнь ее уже покидала. Я плакал и умолял ее не умирать, хотя и знал, что это Божья воля: мне потерять ее, а ей — обрести жизнь вечную, в которой нет ни страданий, ни скорбей.

Тогда она приподняла руку, чтобы я унял свои рыдания. И ради нее, моей любимой, я замолчал, хотя сердце мое кричало от горя.

И вот, в этой тишине раздался звук, такой тоненький, такой слабый, что я было подумал, что ослышался. И тогда моя ненаглядная жена прошептала свои последние слова. «Это тебе дар, — шепнула она, — дар небес…»

И я своими глазами узрел это чудо, чудо жизни, явившейся там, где воцарилась смерть — ибо в тот же миг меня позвала моя новорожденная дочь, которой я дал имя Лили, потому что в тот день была Пасха, Светлое Христово Воскресение, и везде, по всей округе, цвели прекрасные полевые лилии.

И сегодня я попросил ее обратиться к вам с приветствием и своим присутствием засвидетельствовать перед каждым из вас, как любит его наш Господь. Он здесь, он ждет, чтобы вы приняли этот дар — Его любовь. Вам достаточно только раскрыть свои сердца Ему и его дару.

Дэн Гэскинс отступил в сторону, и из потемок за его спиной возникло видение несказанной красоты. Слушатели задохнулись от изумления, и их заплаканные лица осветились счастливыми безыскусными улыбками.

Маленькая тонкая фигурка была облачена в простое белое одеяние со складками, ниспадающими от плеч прямо до пола. На девушке не было никаких украшений — только блестящее золото кудрей, совершенный овал прекрасного, нежно-белого, как свежая пахта, лица и глаза, синие, словно два сапфира.

— Она похожа на ангела, — шепнул Гидеон на ухо Нэйту.

— Да, — только и смог выговорить Нэйт. На сердце его легла какая-то тяжесть, и в то же время оно рвалось из груди, словно желая взлететь ввысь. Теперь он знал — от этого бесполезно убегать, это бесполезно отрицать. Доводы рассудка и благоразумия не помогут. Он попал в плен к любви.

Лили простерла вперед руки, словно желая обнять всех собравшихся. Она запела, и ее высокий юный голос был так же чист и прекрасен, как и ее лицо:

Приду и расскажу я —

Ты только позови —

О милости Иисуса

И о его любви.

И повторять рассказ свой

Я рада вновь и вновь.

Я знаю: все в нем правда

Про чудо и любовь.

Всех грез и всех мечтаний

Чудесней мой рассказ,

Рассказ об Иисусе,

Который любит нас.

Стать лучше помогла мне

История моя,

Вот почему ее вам

Рассказываю я.

Плечи Нэйта поникли. Разве посмеет он заговорить с ангелом? Ведь он о таком и помыслить недостоин. Но нет, он непременно должен еще раз увидеть ее, поговорить с ней, дотронуться до нее, чтобы убедиться, что она не обман чувств, что она и вправду существует. Сегодня пятница. Молитвенное собрание продлится еще два дня. До тех пор надо обязательно подойти к ней и поговорить с нею наедине.



В субботу он с трудом протолкался сквозь толпу парней, которые всегда собирались вокруг Лили, где бы она ни появилась. Она была одинаково любезна со всеми, одаривала всех улыбками, никого не выделяя, и всякого, кто протискивался к ней, чтобы сказать несколько слов, выслушивала с величайшим вниманием, чуть приоткрывая при этом свои полные румяные губы. Вид ее маленьких белых зубок и розового языка сводил Нэйта с ума.

Но он не станет вести себя, как дурак, подобно всем остальным, которые наперебой предлагают принести ей лимонаду, спрашивают, не надо ли проводить ее на общее пение гимна или на молебствие, или куда-нибудь еще.

Правда, она соглашалась выпить лимонад и разрешала смельчаку проводить ее, но свора обожателей продолжала тесниться вокруг нее даже тогда, когда она шла под руку с тем, кто вызвался ее провожать.

Но Нэйту было необходимо оказаться с нею наедине. Совершенно необходимо. Поэтому он упрямо держался на краю толпы поклонников. Отойти в сторону он был не в силах, а делать то, что делали другие, ему не позволяла гордость. Он надеялся, что выражение лица у него все же не такое глупое, как у остальных, которые все до единого выглядели так, будто их только что огрели промеж глаз совковой лопатой.

Но в глубине души он страшно боялся, что и он сам выглядит не лучше.

Мать отругала его, когда вечером в субботу он занял свое место на скамье рядом с ней.

— Ты опоздал, — сердито сказала она, — да еще и на ту самую службу, во время которой будет проповедовать твой брат. Где тебя носило? Я тебя за весь день ни разу не видела, а ведь тебе надо было столько всего сделать.

— Извини, ма, — промямлил Нэйт, но так и не взглянул в ее сердитые глаза. Он не сводил взгляда с помоста, гадая, будет ли Лили сегодня петь.

Он попытался вслушаться в проповедь преподобного Гэскинса, но так и не понял ни одного слова. В прошлый раз она вышла и запела сразу же после того, как он кончил говорить…

Но сегодня она не вышла. Вместо нее на помост вышел Гидеон. Такова была церковная традиция — после того, как проповедь, основанная на библейском тексте, была окончена, ее комментировал мирянин, не имеющий духовного сана, Он должен был подробно растолковать пастве смысл проповеди, сделав ее понятнее для таких же, как он, чего сам разъездной проповедник сделать не мог, поскольку не принадлежал к мирянам.

При виде своего высокого, красивого сына, стоящего на помосте, Мэри Ричардсон не смогла сдержать удовлетворенного вздоха. На Гидеоне был новый темный костюм, белоснежная рубашка, его синий галстук был завязан безупречным узлом. Нынче утром она сама подровняла его темные волосы и внимательно посмотрела на него, по его просьбе, чтобы удостовериться, что он ровно подстриг себе бороду. Он выглядел чудесно, именно так, как должен выглядеть человек ученый, благочестивый служитель Господа. Она с облегчением откинулась на спинку скамьи. Это был триумф, увенчавший всю ее жизнь.

Она чувствовала, что рядом с нею сидит Нэйт, но на него она не смотрела. Она знала, что увидит, если посмотрит, и видеть это ей не хотелось. Волосы у него были мышиного цвета и всегда лохматые. Даже ее ножницы не могли привести их в пристойный вид. К тому же он еще и конопатый, будто его мухи обсидели, и так упрям, что ни за что не желает отрастить приличную бороду, чтобы спрятать хотя бы часть веснушек. Никогда ему не стать таким высоким, как Гидеон, таким красивым, как Гидеон, и таким одаренным, как Гидеон. Пожалуй, единственное его достоинство — это то, что он не боится тяжелой работы, да еще то, что он чистюля. От него всегда пахнет мылом, а чистоплотность все же стоит на втором месте после набожности.

Гидеон начал говорить, и ее сердце затрепетало, охваченное паникой. Он говорил так тихо, что ничего нельзя было расслышать. Но после нескольких фраз его голос окреп. Он становился все звучнее, пока не разнесся мощными раскатами над головами внимающих ему слушателей. Его мать вновь испустила вздох, полный блаженства.

Нэйт слушал своего брата и удивлялся. Он не знал, что голос Гидеона может так звучать. Слова не имели значения, Нэйт и так уже знал их наизусть. Он оглядел сидящих прихожан и наконец нашел взглядом Лили — она сидела в переднем ряду и, запрокинув голову, смотрела на его брата. Может быть, она не знает, что Гидеон его брат, может быть, то, что у него такой замечательный брат, произведет на нее впечатление? А может, все обстоит как раз наоборот, и коль скоро она дочка проповедника, то и заинтересовать ее могут только проповедники, а уж никак не их братья? Нэйт вдруг почувствовал себя так, словно кто-то изо всей мочи ударил его кулаком в грудь.

Да нет, смешно ревновать ее к своему собственному брату. Ведь Гидеон слишком старый — ему уже целых двадцать пять лет, к тому же его ничто не интересует, кроме его церковных дел. На девушек он и внимания не обращает, совсем на них не смотрит с тех пор, как уехал в колледж. А к Лили он ни разу и близко не подошел. Нэйт мог бы назвать по имени каждого, кто увивался возле нее, сказать, насколько близко от нее он стоял и кто что говорил ей и что она отвечала…

Когда он поздравлял Гидеона после службы, его похвалы и гордость за брата были искренни. Потом он незаметно отошел в сторону, чтобы их мать могла пройтись на виду у всех под руку со своим сыном-проповедником, важно слушая, как все им восторгаются.

Нэйт попробовал было разыскать Лили, но ее нигде не было видно. Тогда он пошел спать. Какой теперь прок от встреч со старыми друзьями? Ведь они все стали его соперниками, а стало быть, врагами. Глаза бы на них не глядели!

К утру воскресенья он уже до того себя не помнил, что порезался во время бритья.

Когда его тетя Элва заметила, в каком виде он идет в палатку, где были накрыты столы для завтрака, она добродушно рассмеялась.

— Дай-ка я умою твой подбородок, он ведь у тебя весь в крови, — сказала она. — Бедный мой Нэйт. Отродясь не видывала, чтобы кто-нибудь так порезался. Что же ты сразу не перерезал себе бритвой горло, чтобы все на том и прикончить?

— Элва, неужели это так заметно?

— Боюсь, что да, родной.

Голос у нее был добрый, и она касалась его настолько легко и нежно, умывая ему лицо, что Нэйту захотелось поцеловать ее за то, что она так терпеливо с ним нянчится. Элва была самым добрым и отзывчивым человеком, которого он когда-либо знал. Именно она впервые показала ему, что мужчина и женщина делают в постели, и научила, как мужчина может ублажить женщину, одновременно получая удовольствие сам. Она стала его первой возлюбленной, когда ему было еще только тринадцать лет и он никак не мог взять в толк, чего требует его тело и что с этим делать.

Она даже сумела объяснить ему, что та неистовая любовь, которую он тогда чувствовал к ней, была вовсе не так велика, как он в то время думал.

— Я убью дядю Джоша за то, что он тебе сделал! — поклялся он как-то раз, увидев синяки на лице Элвы. — Тогда ты сможешь выйти замуж за меня и мы все время будем вместе и заживем счастливо.

Нет, счастья у них не будет, сказала она и растолковала, почему. Нравится ему это или нет, но он еще мальчик и должен много чего в жизни испытать и перепробовать, прежде чем свяжет себя окончательно с какой-нибудь одной женщиной. К тому же очень скоро он пой мет, что два тела, дарящие друг другу наслаждение, — это не единственное, что есть в жизни. Сейчас ему это в новинку, но скоро прелесть новизны пройдет, и это станет для него чем-то обыденным.

«Конечно, со мной тебе удобно и покойно, — говорила Элва, — и я всегда с удовольствием пущу тебя к себе в постель, Нэйт, потому что я сама научила тебя, что нужно делать, чтобы мне было хорошо. Но удобство и покой — это еще не все, это вовсе не предал мечтаний. Ты можешь достичь куда большего. Ты не должен довольствоваться вторым сортом, Нэйт, ты должен стараться получить все самое лучшее. Тебе это можно, ведь ты мужчина, а мужчине жизнь дает такие возможности, каких у женщины не бывает и в помине».

Нэйт тогда спорил, обещал, что никогда и думать не станет ни о ком, кроме нее, не говоря уже о том, чтобы заглядываться на других женщин.

Но, конечно же, Элва была права, и со временем он это понял. Она была старше его всего на шесть лет, ей было девятнадцать против его тринадцати, но женской мудростью она сполна обладала уже тогда.

Вскоре после того, как Элва поговорила с Нэйтом, его отец ушел из дома. Как только Гидеон был принят в Тринити-колледж, Изикьел Ричардсон сообщил своей семье, что он их покидает.

— Прежде чем умереть, я хочу хоть немного пожить свободно, — сказал он. — Теперь главным мужчиной в доме станешь ты, Нэйт. Гидеон бы этого ни в жизнь не потянул, а ты потянешь.

После этого на Нэйта навалилось столько дел, что он уже не мог проводить много времени с Элвой. У него и на себя-то свободного времени не оставалось. Дядя Джош работал изо всех сил, но из-за своей деревянной ноги и вспыльчивого нрава он не мог управлять фермой. К тому же половина земли принадлежала отцу Нэйта и теперь перешла к нему. Джош не спорил и не жаловался. Взваливать на себя ответственность он не любил.

Пять лет, которые миновали с того дня, протекли почти незаметно. Нэйт уже с трудом вспоминал то время, когда он не был главой семьи. Теперь он был мужчиной, взрослым мужчиной. Во всяком случае так он считал до той минуты, когда Лили Гэскинс заставила его почувствовать себя неуклюжим и глупым мальчишкой.

— Я ума не приложу, что мне делать, Элва. Сегодня последний день собрания, и я точно сойду с ума, если завтра мне придется уехать, так и не познакомившись с Лили и не услыхав, как она произносит мое имя.

Элва крепко обхватила пальцами его подбородок и заглянула ему в глаза.

— Нэйт, ты ведь отлично знаешь, что она не из тех одиноких мужних жен, которым нужно, чтобы их приласкали.

Он весь напрягся; сама мысль о том, что Лили может быть в чем-то похожа на других женщин, казалась ему оскорбительной.

— Я знаю, какая она, Элва, знаю, что она не такая. Я бы не посмел тронуть даже волоска на ее голове. Я хочу, чтобы она стала моей женой.

Элва начала было что-то говорить, но, посмотрев на лицо Нэйта, осеклась. Она только молча поцеловала его в щеку и отпустила его подбородок.

— Пойдем со мною, Нэйт. Молодые девушки сейчас будут присматривать за детьми, пока их матери будут завтракать и сидеть на молитвенном собрании. Лили как раз приглядывает за моей Сюзан. Я прихвачу ее с собой, и ты сможешь прогуляться с Лили.

— Ох, Элва, я…

— Замолчи и иди за мной. Если будешь чересчур много думать, то совсем лишишься дара речи и не сумеешь связать двух слов.

Нэйт и правда лишился дара речи. Элва так быстро спровадила их на прогулку, что, когда она представляла его Лили, он успел выдавить из себя только «здравствуйте».

Когда он зашагал рядом с Лили, все слова мигом выскочили у него из головы. От ее близости у него язык присох к гортани. Вблизи она была еще прекраснее, а пахло от нее так, словно разом благоухали все цветы мира.

Он направился к сосновому леску, где их никто не увидит. Лили пошла с ним, не возражая, не говоря ни слова.

Внезапно она остановила его, коснувшись ладонью его предплечья. У Нэйта занялся дух.

— А я знаю, кто ты такой, Нэйт Ричардсон, — сказала она.

— Правда?! — от счастья у него закружилась голова.

Она наклонила голову вбок и посмотрела на него сквозь полуопущенные ресницы:

— Ты тот самый парень, который в пятницу один раз взглянул на меня и тут же бросился наутек. Девушкам такие вещи не очень-то нравятся. Скажи, неужели я такая страшная? Ведь сейчас ты делаешь то же самое — бежишь со всех ног, так что я еле за тобой поспеваю.

— О нет, нет! — закричал Нэйт. — Нет, — повторил он уже тише. — Мисс Гэскинс, вы самая красивая девушка в мире. Я понял это, как только взглянул на вас.

Она улыбнулась.

— Вот так-то лучше. А теперь давайте войдем в лес, где есть тень.

Она взяла его под руку. Макушка ее головы находилась лишь немногим выше его плеча Нэйт чувствовал, что готов и способен защитить ее от всего, от любых опасностей. Но как сказать ей это, и что если она станет над ним смеяться? Если она засмеется, он себя убьет.

— С тобой я чувствую себя в полной безопасности, Натэниэл — ведь ты не против, если я стану звать тебя по имени, не так ли? «Мистер Ричардсон» звучит так, словно обращаешься к какому-нибудь старику. Если мне можно называть тебя Натэниэлом, то тебе, разумеется, придется называть меня Лили. Но только когда мы одни. А то мой отец сочтет, что ты нахал, и изобьет тебя до полусмерти.

Она крепко обвила своей рукой руку Нэйта.

— Мне так нравится нарушать всякие правила! А тебе? — Она посмотрела ему в глаза, и ее щека коснулась его плеча.

Ее полураскрытые розовые губы влажно блестели и манили к себе, ее близость была такой пьянящей… Нэйт окончательно потерял голову. Он погрузил пальцы в ее густые, мягкие волосы и коснулся ладонью ее затылка. От ее всколыхнувшихся волос на него пахнуло чудным ароматом, и он жадно вдохнул его. Должно быть, именно так бывает, когда захмелеешь… Ничто уже не имело значения, кроме того, что он чувствовал, кроме этого ошеломляющего восторга, кроме этой минуты, которая затмила все. Он не мог говорить, но мог показать, что ему хочется сказать. Он прижал ее к себе и поцеловал. Губы у нее были мягкие, дыхание сладкое, как мед, груди, прижатые к его груди, были теплы и упруги.

— Нет, — сказала Лили, и от движения ее губ по всему его телу пробежал огонь. Но произнесенное ею слово проникло сквозь этот огонь и пронзило Нэйта, как меч. Какой же он мерзавец, как он посмел сделать это с ней?! И он отторг себя от того, чего жаждало его сердце.

— Прости меня, — пробормотал он, запинаясь. — Нет, я прошу слишком многого! Я самый гнусный, самый последний из всех подлецов… Теперь ты меня презираешь…

Он упал на колени и потупил голову.

— Я знаю, я недостоин целовать землю, на которую ступила твоя нога. Но я так сильно тебя люблю! Это единственное мое оправдание. Я так сильно тебя люблю, что это свело меня с ума.

Лили легко ткнула его носком своего маленького сапожка.

— Да встань же, Натэниэл, встань с земли. Так ты весь испачкаешься. Из-за тебя мы оба выглядим глупо.

Он поднял голову и посмотрел на нее глазами, в которых стояли слезы. Это были слезы стыда.

— Неужели ты меня простишь?

— Только если ты сейчас же встанешь.

Сердце Нэйта заколотилось от радости. Он схватил подол ее платья и поцеловал его, а когда снова поднял на нее взгляд, в его глазах сияла улыбка.

— Мне говорили, что именно так должен вести себя мужчина, когда он делает предложение, — сказал он. — Когда я смогу поговорить с твоим отцом о нашей свадьбе?

Лили протянула ему руку:

— Встань с земли, Натэниэл. Я вовсе не собираюсь выходить за тебя замуж, и ты сам прекрасно это знаешь.

Он тотчас вскочил на ноги, забыв о ее протянутой руке.

— Но ты должна! — выпалил он. — Я люблю тебя! Я буду любить тебя всю жизнь!

Она медленно покачала головой.

— Я польщена, Натэниэл, правда польщена, и благодарю тебя. Но если бы я согласилась выйти замуж за всех мужчин, которые говорили, что любят меня, то мои женихи не уместились бы даже в большом шатре для общих молебствий. Любовь — это еще не все, Натэниэл, одной любви для меня недостаточно. Кроме того, я собираюсь выйти замуж за твоего брата.

— За Гидеона? Ты с ним обручена? Но он никогда об этом не говорил!

— Он еще сам об этом не знает. Папа говорит, что он хорошая партия. У Гидеона блестящее будущее. Пресвитеры уже имеют на него виды.

Нэйт пошатнулся и сделал шаг назад. Он не хотел верить тому, что слышал.

— Не смотри на меня так, — резко сказала Лили. — Сейчас ты ведешь себя, как мальчишка. Где твой здравый смысл? Посуди сам, Натэниэл, — мне шестнадцать лет, и я всю свою жизнь переезжаю с места на место вместе с папой. То одна церковь, то другая, то один палаточный лагерь, то другой. Мне уже давно пора быть замужем. Мне до смерти надоело все время жить в чужих домах и благодарить за это их хозяев. И мне бы очень не хотелось еще раз переступить порог палатки. Я хочу иметь собственный дом и двор, весь усаженный цветами, и чтобы мне было где развесить свои платья и не приходилось то и дело укладывать их в дорожный сундук.

— Я смогу дать тебе дом.

— Что? Фермерский домишко с облупившейся краской? И чтобы на много миль вокруг не с кем было словом перемолвиться, а главным развлечением было бы общее молитвенное собрание в палаточном лагере, которое бывает раз в году? Нет уж, спасибо. Я хочу жить в пасторском доме в приятном, уютном городе, с настоящими магазинами и чтобы люди обращались со мною с особым уважением, потому что я жена священника. Я хочу иметь модный зонтик от солнца и хочу ходить с ним по улице, раскланиваясь направо и налево и зная имя каждого, кто будет попадаться мне на глаза.

Нэйту нечего было ответить на это.



— Но… но ведь Гидеон даже не помышляет о женитьбе, — проговорил он в отчаянии.

Губы Лили изогнулись в загадочной улыбке.

— Я сделаю так, что он будет помышлять, — сказала она, потом шагнула к Нэйту. — Можешь поцеловать меня еще раз, на прощание. А если ты что-нибудь скажешь Гидеону, я назову тебя лжецом. По правде говоря, ты нравишься мне куда больше, чем твой брат. Жаль, что хорошая партия для меня он, а не ты. Я уверена, что он целуется совсем не так здорово, как ты, Натэниэл. Мне понравилось, когда ты целовал меня. Поцелуй меня еще раз. А потом нам надо будет идти обратно.

— Нет! Не уходи!

Ладони Нэйта сомкнулись вокруг ее талии, совсем как в его фантазиях, он приподнял ее и приник к ее губам в долгом пылком поцелуе. Ее руки обняли его и крепко стиснули. Он чувствовал, что она вся дрожит.

Когда они перестали целоваться, Нэйт продолжал держать ее так, что ее ноги не касались земли.

— Выйди за меня замуж, Лили! Я обещаю тебе — когда-нибудь я разбогатею. Я далеко пойду.

Он снова поставил ее на землю.

— Выходи за меня, — повторил он. Ее поцелуй разрушил в прах все его самообладание, и его большие, крепкие руки сами легли ей на грудь.

— Я люблю тебя, — простонал он. Его ладони и все тело горели как в огне.

Лили тихо взвизгнула.

— Пусти меня! Ты противный! — И она заплакала.

Нэйт отшатнулся назад. Его жег стыд и чувство страшной вины. Его руки действовали помимо его воли. Они осквернили Лили, этого ангела! И им хотелось еще большего! Нэйт сжал их в кулаки и изо всех своих сил ударил ими по стволу ближайшего дерева. Он бил снова и снова. Он почувствовал, что Лили тянет его за плечи, но даже не обернулся. Когда он почуял запах крови, брызжущей из его разбитых рук, он остановился. Руки еще понадобятся ему, чтобы работать… До его слуха смутно донесся звук шагов убегающей Лили.

Семье он сказал, что ему пришлось отбиваться от собаки, которая на него напала. Элва перевязала его.

Ближе к концу дня Гидеон подбежал к их матери и объявил, что сам преподобный Дэн Гэскинс велел передать ему, что хочет с ним побеседовать. Он предлагает взять его с собой на испытательный срок в качестве разъездного проповедника.

— Я буду везде ездить с ним, ма, и буду у него учиться. Он будет наставлять меня, когда мне понадобится помощь. Это такая великая честь, что я просто не знаю, что делать!

Нэйт закрыл глаза и зажал руками уши. Ему хотелось умереть.

Глава 2

…Пять лет спустя…

24 августа 1880 года

Чесс увидела его издалека — он шел навстречу ей по пыльной дороге. Он был приезжий, в этом не приходилось сомневаться, ведь в здешней округе все друг друга знают. Должно быть, он чувствует себя прескверно: в этот знойный день на нем был темный костюм и темная городская шляпа, туго сидящая на голове. Чесс нагнула голову, чтобы широкие соломенные поля ее собственной шляпы заслонили слепящий блеск солнца, уже клонящегося к закату. От мысли о том, что кому-то сейчас еще жарче, чем ей, и он еще больше потеет, она почувствовала себя немного лучше. По ее шее сбежала струйка пота.

Она вскинула голову и прищурилась. Интересно, кто бы это мог быть? Приезжие тут редкость, особенно приезжие, передвигающиеся пешком. Ведь даже у самого бедного издольщика есть повозка и мул. Незнакомец подходил все ближе. Теперь она могла разглядеть форму свертка, который он нес в руке, только это был не сверток, а докторский саквояж. Неужели старый доктор Мерчисон пригласил к себе помощника? Хорошо бы, если так. Доктор Мерчисон уже так стар, что лечением заболевших обитателей плантации в основном приходится заниматься ей самой. Она может зашить глубокий порез ничуть не хуже его, а по правде сказать, даже лучше, потому что она по крайней мере видит, что делает, а доктор Мерчисон от старости стал подслеповат. Остается надеяться, что он все-таки знает, что делает, когда готовит микстуры для ее матери.

Чесс почувствовала, что ее плечи невольно сгорбились, и тут же распрямилась. До этого приезжего ей нет никакого дела, да и поздно уже. Расчистка ручья заняла больше времени, чем следовало, несмотря на то, что она сама присматривала за всем, стоя в грязи и говоря работникам, что делать. Чесс посмотрела на свой измазанный комбинезон и грязные сапоги. Что ей сейчас нужно, так это принять прохладную ванну. И вымыть волосы. Она заправила свои косы под шляпу, но наверняка грязь как-нибудь добралась и до них.

Она шлепнула мула вожжами по спине. «Ты такой же ленивый и никудышный, как и все прочие твари в этой Богом забытой дыре, — подумала она. — Но ты все-таки довези меня домой, а? Мне сегодня еще надо переделать десять тысяч дел».

Мул ненадолго ускорил шаг, потом снова затрусил еле-еле. Чесс наклонилась вперед и от души хлестнула его по крупу некогда элегантным, а теперь уже изрядно потрепанным хлыстом для верховой езды. Повозка покачнулась, подпрыгнула и покатилась быстрее вслед за встрепенувшимся, резво зарысившим мулом. Чесс вздернула подбородок, чтобы лучше ощутить дуновение воздуха на своем разгоряченном лице.

И увидела, что незнакомец идет босиком. Шнурки его сапог были связаны вместе, и сапоги болтались у него на шее.

«Хорош доктор, нечего сказать, — с презрением подумала Чесс. — Как видно, ему не на что даже поставить на свои сапоги новые подметки. Еще один под стать старику Мерчисону».

Она натянула вожжи, чтобы заставить мула перейти на шаг, перед тем как повернуть его к открытым заржавленным воротам. Когда она начала поворачивать, приезжий вдруг перешел с шага на бег.

— Эй, мистер! — закричал он. — Подождите, пожалуйста!

Чесс остановилась и обернулась, глядя на подбегающего незнакомца. Сапоги били его по груди в такт топоту его босых ступней. Маленькие клубы пыли взлетали от сапог одновременно с большими клубами, которые вздымали его ноги. Сколько же у него энергии… Да, он явно не из этой одряхлевшей части света…

Когда он подбежал к повозке, она увидела, что он нисколько не запыхался.

— Вы первая живая душа, которую я встретил за последний час, — сказал он, улыбаясь. — Где здесь дом Стэндиша? Или я его уже прошел?

Чесс моргнула.

— Хэрфилдс[1] перед вами, — сказала она и показала на ворота. На верхушке каждого из двух кирпичных воротных столбов красовалась каменная фигурка присевшего зайца.

Незнакомец поглядел на того из зайцев, который был к нему ближе. Между тем Чесс глядела на него самого. Большинство мужчин, которых она знала, носили бороды, этот же в отличие от них был чисто выбрит. Отсутствие бороды делало его похожим на юнца, но нет, он совсем не выглядел юнцом. У него были широкие плечи, а мощные бицепсы буквально распирали пройменные швы его пыльного темного костюма. Слой пыли покрывал также и его загорелое лицо, она набилась даже в его темные брови. Рубашка у него была без воротничка, и верхняя пуговица на ней была расстегнута. Чесс могла видеть его крепкую чумазую шею и влажную межключичную ямку, с которой обильные струйки пота смыли пыль.

Он обернулся, посмотрел на нее и усмехнулся.

— Да, мне тут говорили, чтоб я искал двух больших каменных зайцев. А до дома еще далеко? Вы меня не подбросите?

Не дожидаясь ответа, он швырнул свой саквояж на дно повозки рядом с покрытыми сухой коркой грязи совковыми лопатами и встал одной ногой на спицу колеса, собираясь сесть на козлы рядом с Чесс.

Она была настолько ошеломлена его нахальством, что на мгновение потеряла дар речи.

Он же болтал как ни в чем не бывало.

— Жара, сушь, и столько пришлось топать сюда от Ричмонда, — заметил он, потом потянулся, крякнул, и тут улыбка вдруг сползла с его лица.

— Боже ты мой, — пробормотал он шепотом, — да ведь вы никакой не мистер! — Улыбка тут же вернулась на место. — Простите, мэм. Издалека, знаете ли…

Он вежливо приподнял шляпу, затем натянул ее обратно, слегка сдвинув на затылок. Чесс бросила взгляд на воспаленную красную полоску на его лбу, оставленную слишком узкой тульей. Так ему и надо. Назвать ее мистером!

— Кто вы такой и что вам нужно? — спросила она.

— Меня зовут Нэйт. Натэниэл Ричардсон, Я добирался сюда аж из графства Элэманс в Северной Каролине, чтобы встретиться с мистером Огастесом Стэндишем.

Он объявил это с таким видом, будто ожидал от нее аплодисментов, подумала Чесс, или словно он уверен, что она понятия не имеет, что Северная Каролина находится вовсе не на краю света, а сразу за южной границей ее собственного штата — Виргинии. Неужели он считает ее такой дурой? И с какой стати он скалит в ухмылке все свои большие белые зубы?

— Наверное, вы считаете меня распоследним дураком, мэм, — сказал Нэйт, — ведь я принял вас за мужчину и все такое прочее. — Он медленно покачал головой, придав лицу скорбное, извиняющееся выражение. — Моя мать вечно твердит мне, что я всегда сперва прыгаю, а уж потом смотрю, где можно приземлиться.

Но вся штука в том, что в этом комбинезоне она и вправду больше смахивает на мужчину, чем на женщину, подумал Нэйт. Даже вблизи разницы почти никакой. Грудь плоская, как у мужчины, и подбородок такой же резко очерченный, только поменьше. Если бы не длинная светлая коса, свисающая из-под шляпы, он бы, наверное, до сих пор принимал ее за худого, болезненного парня, да оно и немудрено, если посмотреть на ее впалые щеки и длинный, тонкий-претонкий нос. К тому же очень уж она бледная.

И вот теперь она на него зла, и вокруг, кроме нее, ни души, а ему позарез надо получить ответы на кое-какие вопросы. Что ж, придется ему попытаться задобрить ее, чтобы расхлебать всю эту кашу.

— Здорово же я сел в лужу, — сказал он. — Угораздило-таки найти одну, хотя здесь, по всему видать, давно уже не было дождя. — И он улыбнулся, надеясь, что она рассмеется.

Но Чесс давно уже отвыкла смеяться.

— До дома еще три мили, — сказала она, — и вы все равно уже едете в моей повозке.

Она щелкнула языком, поторапливая мула, и ударила его вожжами. Нэйт перестал улыбаться. Она сидела не сгибаясь, будто кол проглотила, и смотрела прямо перед собой. Он поглядел по сторонам, думая, что бы еще сказать. Земля здесь была хорошо ухожена, это ясно, но ей наверняка скоро понадобится дождь. Там и сям поодаль от дороги стояли давно не крашенные лачуги. В некоторых дворах играли ребятишки, в одном женщина снимала с бельевой веревки просохшую одежду. Должно быть, тут живут арендаторы. Но куда подевались все мужчины?

Он задал этот вопрос вслух.

— Все они расчищали русло ручья, — ответила Чесс. — Теперь воды хватит, чтобы спасти урожай кукурузы, даже если не будет дождя.

Нэйт бросил взгляд на ее покрытые засохшей грязью сапоги. Вот оно что — теперь ему многое стало понятно. Ей приходится делать мужскую работу, потому что у нее нет мужа. Как видно, и брата у нее тоже нет, ведь в Виргинии столько мужчин полегло на войне с янки, что женщины должны все делать сами. Бедняжка. Неудивительно, что она такая угрюмая.

Он сел поудобнее и вытянул вперед ноги. Хорошо, что можно дать им отдых, и хорошо, что он уже так близко от цели. Совсем близко. Он невольно подался вперед, сгорая от нетерпения.

Нэйт не осознавал, какое впечатление он производит на свою спутницу. Он не то чтобы потеснил ее — он не был очень уж крупным. Но на нее как-то слишком ощутительно напирала его жизненная сила. От него исходила энергия… как жар от печки. Ее то и дело обдавало смешанным запахом пота, пыли и камфоры, который распространялся в воздухе при каждом его движении, а двигался он все время, словно желая тем самым ускорить движение повозки. Его голос казался ей громче обычных мужских голосов, улыбка — шире, голубые глаза — больше и ярче. Он выводил ее из равновесия.

Мир, в котором жила Чесс, вовсе не был одряхлевшим, как она думала. Но живущие в нем люди и сама земля устали. Это была самая старинная, прибрежная часть Виргинии — красивый, благодатный равнинный край, расположенный на берегах широкой реки Джеймс. Край больших плантаций. Край изобилия, непомерного богатства и безмерной красоты; край, славившийся своим широким гостеприимством, своими празднествами, охотой, балами и дуэлями; край, где множество услужливых черных рабов исполняли любое твое желание.

Так было, пока война не положила всему этому внезапный, кровавый конец. После того, как она закончилась, миновало уже пятнадцать лет, но раны, нанесенные ею, все еще не затянулись. Старый образ жизни, блестящий и утонченный, который все еще так хорошо помнили, был мертв, а новый так и не родился. Печаль тяготела над этой землей, а ее уцелевших жителей давило ощущение безысходности. Они жили в мире, где царила неопределенность, в мире воспоминаний о том, что было, где главным было прошедшее, а не настоящее.

А этот босоногий доктор явно был человеком, пришедшим из настоящего. Он был не из плантаторов — это было видно и по его дешевому, дурно сшитому костюму, и по его нахальным манерам, и по тому, что на него нисколько не действовали ее сухие и короткие ответы на его вопросы и ее нарочитое молчание. Ей никогда не приходилось сталкиваться с кем-либо, похожим на него. Он был вульгарен, он происходил из низшего класса, но это ничуть его не смущало. Он был вполне доволен собой. Он был сама жизнь, сама жизненная сила посреди той сухой отавы, которую оставила после себя коса смерти. В этом было нечто пугающее. И в душе Чесс вдруг что-то шевельнулось, что-то давно подавленное, но желающее снова начать жить.

— Да, мэм, — говорил он, — чтобы человек почувствовал, как хороша жизнь, нет ничего лучше доброго дождя, полившего как раз в ту пору, когда он особенно нужен. В прошлом месяце мы все в графстве Элэманс уже почти совсем было отчаялись. А потом наконец пошли дожди, и все вокруг враз переменилось.

Нэйт замолчал, ожидая ответа, но так и не дождался.

— Кукуруза у вас уродилась сильная, — продолжал он. — Немного воды — и урожай вырастет отменный. Вы правильно сделали, что расчистили русло ручья.

Чесс кивнула, но ничего не сказала. Нэйт посмотрел вперед. Сухие пыльные колеи на дороге казались бесконечными, но он знал, что это не так. Времени у него оставалось все меньше. И он снова повернулся к Чесс.

— Послушайте, — начал он с деланным смехом. — Мне правда жаль, что я разозлил вас, мэм, правда жаль. Я был бы вам очень признателен, если бы вы позабыли об этом и помогли мне самую малость. Дело в том, что я не знаком с этим мистером Стэндишем, но мне рассказывали о нем всякие фантастические истории. Не могли бы вы объяснить мне, что в них правда, а что вранье? Мне бы не хотелось еще раз сесть в лужу.

Чесс повернула к нему голову. Ее лицо показалось Нэйту еще бледнее прежнего. Глаза тоже были бледного цвета. Они были светло-серые и казались еще светлее из-за темных кругов, которыми были обведены. Нэйт никогда еще не видел таких абсолютно серых глаз, хотя и слышал, что такие бывают. Он были ясные, прозрачные, глядеть в них было — все равно что глядеть через слой воды. Но прочесть в них Нэйт не смог ничего. Он не представлял, о чем думает эта бледная молчаливая женщина.

— Что именно вы хотите знать? — спросила она.

Она-таки заговорила! Это было уже кое-что. Нэйт пригнул голову и спросил доверительным тоном:

— Это правда, что старый Стэндиш такой умник, что второго такого поискать? Я слыхал, будто из пучка проволоки и нескольких колес он может легко смастерить лебедку, которая будет чуть ли не сама вытягивать ведро из колодца. Или часы, которые можно будет заводить всего раз в году. Или такое устройство, которое будет лущить горох, или рвать горох, или сажать горох, или… или даже стряпать из этого гороха!

От волнения он говорил все громче и громче, щеки его раскраснелись. Он с силой хлопнул одной ручищей о другую. Чесс была ошеломлена его поведением, но он этого не заметил.

— Некоторые уверяют, что этот старикан может решить вообще любую задачку, какую бы ему ни подкинули. Вот это да! Говорят, он может изобрести все, на любой вопрос даст ответ с помощью колес, барабанов и веревок. Никто не знает и половины того, что он понаделал, да что там половины, никто не знает и одной сотой доли! Говорят, он что-то вроде волшебника. Это правда?

Лицо Нэйта осветилось надеждой, сильные руки сами собой сцепились вместе.

Чесс чувствовала ту энергию, которая клокотала в нем, и ту силу, которая держала эту энергию в узде. Она посмотрела на его руки и быстро отвела взгляд.

— Он изобретатель, это верно, — сказала она, — но он не волшебник. Он потратил два года, пытаясь построить машину, которая вызывала бы дождь, а что из этого вышло, вы видите сами. Надо полагать, это несколько охладит ваш пыл.

Но Нэйт только с жаром затряс головой.

— Вы не понимаете! — он почти кричал. — За одну попытку ничего и не может получиться, а чтоб получалось каждый раз — так тоже не бывает. Но если у тебя все-таки получилось два или три раза — да что там, даже один раз! — все, ты уже прожил свою жизнь не зря! Создать нечто такое, чего до тебя никто не создавал, придумать что-то, чего до тебя никто не придумал — это… это… — Он запнулся, не зная, как выразить свои чувства.

Чесс позабыла все свое раздражение. Любопытство оказалось сильнее.

— А что вы пытаетесь изобрести, мистер Ричардсон?

— Нет, я не изобретатель, — ответил он. — Я могу сделать, но не придумать. Но мне бы хотелось… Ох, нет, ничего. В общем, мне надо потолковать с этим стариком Стэндишем об одной машине, о которой я слыхал. Как вы считаете, он захочет со мной поговорить? Я знаю, этот старикан совсем спятил, так все говорят. Собственно, все его семейство со странностями, ну да вы об этом, наверное, к сами знаете. Ведь вы наверняка со всеми с ними знакомы.

Чесс кивнула.

— А теперь держитесь покрепче, — сказала она. — До хлева рукой подать, и как только этот мул его почует, так у него сразу откуда только возьмется прыть.

Нэйт успел ухватиться за борт повозки как раз вовремя.

— Спасибо, что предупредили, — сказал он со смехом, когда мул домчал их наконец до скотного двора. — Можно, я помоюсь под насосом до того, как пойду говорить со стариком? Мыло у меня с собой.

— Насос там, — сказала Чесс и показала рукой.

Распрягая и обтирая мула, она украдкой поглядывала поверх его спины. Когда Нэйт стащил с себя рубашку, бросил ее на землю и принялся энергично работать насосом, качая воду, у нее перехватило дыхание. Он нагнулся вперед и подставил голову под тяжелую струю воды. Кожа на его спине казалась поразительно белой по сравнению с загорелым лицом и такими же загорелыми предплечьями. Она блестела под струями воды, как мокрый шелк, а от вида стекающей по ней мыльной пены у Чесс вдруг заныли пальцы. Она сорвала с рук перчатки. Что это, что с нею творится? Ей хотелось дотронуться до этой широкой спины, ощутить под своими ладонями движение этих мышц. Хотелось еще раз вдохнуть его мужской запах, пока он его еще не смыл, хотелось почувствовать во рту вкус мыльной пены на его коже… Это было дурно, неправильно, и она была шокирована до глубины души.

«Тебе должно быть стыдно, — сказала она себе. — Не смотри на него и выбрось из головы такие мысли». Но она не могла отвести от него глаз. Чесс еще ни разу в жизни не приходилось видеть обнаженную мужскую спину. Она никогда не чувствовала искушения связать свои интимные фантазии с каким-то реальным человеком. Ей было тридцать, но ее ни разу никто не обнял, не поцеловал, и об отношениях между мужчинами и женщинами она знала лишь то, что могла прочесть в книгах. Она была совсем не готова к тем желаниям, которые так тревожили и озадачивали ее теперь. Ни Дюма, ни Вальтер Скотт ни о чем таком не писали.

Она почувствовала головокружение, когда Нэйт Ричардсон выпрямился, повернулся к ней и она увидела мокрые, блестящие спутанные волосы у него на груди. Она отвернулась.

К тому времени, когда он начал затягивать шнурки на своих сапогах, Чесс уже удалось вернуть себе видимость самообладания. Она повела его к «сараю для изобретений», все время чувствуя, что его длинная тень касается ее плеча и стелется по дорожке впереди нее. Она ощущала запах его мыла и крахмала, исходящий от свежей сорочки и воротничка, которые он вынул из своего докторского саквояжа.

Она коротко постучала, потом отворила дверь.

— Цезарь, это я, Чесс. Я привела к тебе посетителя.

У человека, подошедшего к двери, были редкие седые волосы и сгорбленные плечи. Но его морщинистое лицо выглядело удивительно молодо.

— Я близок к успеху, — сказал он. — Я уверен, что вот-вот добьюсь его. Немного пригонки, настройки — маховик надо полностью переделать, но это уже пустяки… — Он взглянул поверх ее плеча. — Кто это?

— Это Натэниэл Ричардсон, сэр, из Северной Каролины.

Чесс оглянулась на Нэйта. Он держался неестественно прямо и неподвижно, словно восковая фигура.

— Этот «спятивший старикан», мистер Ричардсон, — мой дедушка. Позвольте представить его вам — Огастес Стэндиш. — Слова «спятивший старикан» она произнесла с нажимом, так, чтобы стало ясно, что это его слова.

Нэйта передернуло, но он тут же вновь улыбнулся.

— Наконец-то, — сказал он и фыркнул от смеха. Положив руки на плечи Чесс, он отодвинул ее в сторону.

— Мистер Стэндиш, сэр, для меня большая честь познакомиться с вами. Я хотел бы поговорить с вами о Джеймсе Бонсаке.

— О Джимми? Он славный парень. Из хорошей семьи. Я знал его отца и деда. Входите, молодой человек, и расскажите мне, в чем дело.

Нэйт закрыл за собою дверь.

Чесс была почти уверена, что перед этим он подмигнул ей. А ее плечи все еще ощущали прикосновение его рук. Она повернулась и бросилась бежать к дому.

Глава 3

Когда мистер Стэндиш и Нэйт вышли из мастерской, долгие летние сумерки уже сгущались. Нэйт посмотрел на небо наметанным глазом фермера и определил, что время близится к семи. Значит, придется ему заночевать в лесу возле дороги, а когда рассветет, отправиться обратно в Ричмонд. Может статься, в город поедут какие-нибудь повозки и кто-то его подвезет, не то что сегодня.

— Похоже, в пути тебя застигла ночь, Нэйт, — сказал старый джентльмен. — Ты поешь и заночуешь у нас.

— Спасибо, сэр, — ответил Нэйт.

По правде говоря, его голодный желудок уже несколько часов давал о себе знать, только до сих пор он этого не замечал. Модели изобретений мистера Стэндиша и беседа со старым изобретателем захватили его настолько, что на время он даже смог забыть о своем горьком разочаровании. Но теперь он вновь с силой ощутил эту горечь вместе с муками голода. Нэйт заставил себя придать лицу бодрое выражение. Жаль, что нельзя сейчас отползти куда-нибудь в лес и завыть на луну.

Он был близок к цели, так близок, и все-таки потерпел поражение. Такого краха он не ожидал. Машина, которую изобрел Джеймс Бонсак, обещала настоящую революцию в табачном деле; Нэйт слышал разговоры о ней уже несколько месяцев. Он также слышал, что с этой машиной не все ладно, что она, может статься, только обещает, а на поверку толку от нее не будет. Но самым интересным было другое — слухи об одном спятившем старике, живущем где-то под Ричмондом, старике, который изобрел машину еще лучше, чем у Бонсака. И он будто бы сделал это еще до того, как Бонсак подал заявку на патент. Никто не мог сказать ничего определенного, и слухи о старике походили больше на выдумку, чем на правду. Но если они все-таки правдивы и если он сумеет разыскать этого старика и заполучить его патент, то тогда это как раз та самая удача, которую он ждал и ради которой работал все последние пять лет.

Не раскатывай губы, говорил он себе. Может, никакой машины и нет или же она ничем не лучше машины Бонсака. А может быть, в окрестностях Ричмонда вообще нет старика по фамилии Стэндиш. Когда услышанная история так хороша, что похожа на сказку, то чаще всего это оттого, что она и есть сказка.

Но он не мог подавить в себе надежду. И час за часом шагая по дороге, ведущей из Ричмонда, он не переставал строить планы, как лучше всего использовать машину старика и как забрать у него патент.

* * *

Мистер Стэндиш потряс его — и не один раз, а много. Сначала тем, что оказал ему такой радушный прием. Он, парень с маленькой фермы Северной Каролины, и помыслить не мог, что его так встретит человек, владеющий такой большой плантацией, что от ворот до дома надо ехать три мили.

Потом старик стал расспрашивать об идеях Нэйта и о жизни Нэйта и о том, как Нэйт намерен вести свой бизнес и каким видит свое будущее. Нэйт говорил с мистером Стэндишем так, как ни разу еще не говорил ни с кем за всю свою жизнь. Он рассказал ему то, о чем прежде ни за что, ни под каким видом не посмел бы и заикнуться.

— Вот теперь я чувствую, что я тебя знаю, — сказал наконец старый Стэндиш. — И ты мне нравишься, Нэйт Ричардсон. Я с удовольствием покажу тебе то, за чем ты пришел.

Потом он снял один из ящиков с полки, сплошь заставленной ящиками. И вытащил из него замысловатую деревянную модель примерно два фута длиной и столько же высотой. Сосновая древесина была отполирована до атласного блеска; она походила на старое золото. Миниатюрные зубчики на шестернях зацеплялись один за другой, тонкие цепочки наматывались на миниатюрные барабаны, крохотные резиновые ремни и малюсенькие шкивы двигались легко и бесшумно, когда Стэндиш трогал приводное колесо. Это был настоящий шедевр.

Как раз то, на что надеялся Нэйт, и даже лучше.

— Джимми Бонсак? — проговорил мистер Стэндиш с широкой улыбкой. — О да, мы с Джимми частенько беседовали. Я его знаю с пеленок. Он мальчик умный, всегда таким был. Я ему говорил, что идеи у него замечательные, и так оно и есть. Но всего, что знаю, я ему не рассказал. — Старик подмигнул. — Я вроде той кухарки, что была у нас когда-то. Она всегда с удовольствием делилась своими рецептами, но всякий раз получалось, что про какую-то мелочь она возьмет да и забудет: ну, скажем, про щепотку перца или про что-нибудь еще. Но без нее, без этой самой мелочи, соус выходил уже не тот.

— А он видел вашу модель? — спросил Нэйт. Ему хотелось, чтобы он был единственным.

— Конечно, видел. Я тщеславный старик, люблю похвастаться. Слава Богу, что ревматизм у меня в коленках, а не в пальцах. Я считаю себя самым лучшим резчиком со времен Гринлинга Гиббонса.

Это имя ничего не говорило Нэйту, но гордость Стэндиша была ему понятна.

— Конечно, так оно и есть, мистер Стэндиш, сэр, какие могут быть сомнения, — сказал он со всей искренностью. — А можно мне ее потрогать?

— Извини, сынок, но придется тебе отказать. Сама-то модель достаточно крепкая, но вся эта сбруя — цепочки и все такое прочее — их чертовски трудно установить на место, потому что уж больно они мелкие. Ты начнешь их трогать, а они возьми да и соскользни.

Нэйт был разочарован. У него прямо пальцы чесались потрогать гладкое дерево, привести в движение крохотные колесики. Но ведь пришел он не в игрушки играть. Он сделал глубокий вдох:

— Я мало что понимаю в патентах, но мне казалось, что модели надо пересылать в патентное бюро.

— А вот и нет, они предпочитают, чтобы изобретатели этого не делали. Не то придется им там чего доброго напрягать свои мозги и разбираться, что к чему. Вот Томас Джефферсон — тот бы разобрался во всем за одну минуту, и еще минута ушла бы у него на то, чтобы внести усовершенствования. Этот человек родился, чтобы стать изобретателем; жаль, что ему пришлось транжирить время на то, чтобы быть президентом… Ох, извини, сынок, старики легко отклоняются от темы. Ты спрашивал меня про патентное бюро. Так вот, они предпочитают получать чертежи, а не модели. Олухи! Они и в чертежах-то смыслят ничуть не лучше, чем в моделях, зато их легче хранить. Вот почему я решил больше не иметь с ними дела. Они написали мне, что мои модели занимают слишком много места и чтобы впредь я присылал им одни бумажки.

Из всей гневной речи мистера Стэндиша Нэйт выхватил только несколько слов:

— Вы сказали, что решили не иметь с ними дела? Вы так сказали? Стало быть, вы так и не получили патент?

— Нет, черт бы его подрал!

Нэйта словно колом по голове ударили. Он не стал разбираться в своих чувствах, просто не решился, потому что потрясение было слишком сильным. Между тем Огастес Стэндиш продолжал говорить, как ни в чем не бывало, снимая с полки еще один ящик.

— Вот с этой штукой у меня возникла особенно головоломная проблема. Тут и Архимеду пришлось бы попотеть. Понимаешь, тут у рычага был недостаточный ход, чтобы поднять полный груз. Что же делать? Я испробовал одно, потом другое, третье, двадцатое, тридцатое… И уже почти совсем собрался сдаться, когда вдруг в один прекрасный день…

Нэйт наклонился, чтобы рассмотреть модель. Свой провал он обдумает позже, сдерет с болячки чуть подсохшую корочку и посмотрит, что к чему. Сейчас он был слишком увлечен.

На полу стояло больше двух десятков пустых ящиков, когда мистер Стэндиш наконец заметил, что время уже позднее.

Он пошел впереди своего гостя по тропинке, ведущей сквозь заросли бамбука. Когда тропинка вывела их на поляну и Нэйт увидел перед собой дом, он остановился как вкопанный. В густеющих сумерках дом был виден смутно, просто темная бесформенная громада. Отчетливо выделялись только восемь огромных белых колонн, которые были выше, чем деревья на ферме Нэйта. Они, как часовые, охраняли просторную, широкую веранду. В окнах за колоннами светились неясные огоньки. Этот дом похож на Капитолий штата в Роли[2], подумал Нэйт, здание, которое он видел всего несколько раз в жизни и куда ни разу не посмел войти.

— Ну, входи, — сказал Огастес Стэндиш. Он провел Нэйта через боковую дверь и повел вверх по крутой узкой лестнице.

— Моя невестка устраивает мне жуткие сцены, если я опаздываю к обеду, — сказал он, — так что надо поторапливаться. — Потом он сообщил, что к обеду в доме принято переодеваться в вечернее платье — еще один вопрос, в котором его невестка всегда очень щепетильна. Пожалуй, Нэйту подойдет костюм, который носил один из его внуков.

Рукава и штанины костюма оказались слишком длинны. Мистер Стэндиш дал Нэйту булавки, показал, как ими пользоваться, снабдил его рубашкой, воротничком, запонками и сам сноровисто все застегнул и приладил. Но подходящих туфель у старика не нашлось.

— Держи свои сапоги под столом, — сказал он Нэйту, — и все будет в порядке.

Нэйту пришлось поверить ему на слово; сам он чувствовал себя словно разодетый цирковой медведь, которого он видел когда-то в столице штата на ярмарке. Но у мистера Стэндиша, успел подумать он, вид тоже ужасно глупый, хотя на нем костюм сидит хорошо. Однако в воздухе уже витал аппетитный запах, а ему было необходимо поесть.

Этот обед Нэйт запомнил на всю жизнь. Стол был, пожалуй, такой же длины, как его дом на ферме, а зал настолько велик, что его стены терялись в потемках. За столом было светло точно днем — Нэйт насчитал на нем две дюжины свечей в высоких блестящих канделябрах. Но ярче всего сияло ожерелье на шее леди, которая сидела во главе стола. Это была та самая невестка, которую старый Стэндиш так побаивался. Но она была совсем не похожа на женщину, которая закатывает истерики и орет, если ты опаздываешь к столу. Она была красавица со светлыми волосами, уложенными на голове крупными локонами. Один из локонов свободно ниспадал прямо перед ее левым ухом. Он доходил ей до плеча — до обнаженного плеча. Нэйт никогда еще не видел, чтобы одетая женщина настолько оголяла тело. Пышные присборенные рукава ее красного платья выглядели так, словно они тянули все платье вниз, чтобы открыть плечи и порядочную часть груди. Причем груди очень даже красивой. Она поднималась двумя небольшими холмиками под красным кружевом, обрамлявшим вырез платья. Шея леди была также обвита красным, и это наверняка были рубины, Нэйт нисколько не сомневался в том, что это именно они. Каждый красный камешек был окружен бриллиантами — а ведь так оправляют только настоящий рубин! У Нэйта из головы не шел вопрос: сколько же такая штука может стоить? Наверняка достаточно, чтобы построить на эти деньги фабрику или завод. Нэйт вспомнил те радужные надежды, с которыми он шел к старому мистеру Стэндишу, и почувствовал, что готов разреветься, как ребенок.

«Это просто потому, что я голоден, — подумал он. — Сколько же еще сидеть, пока подадут еду?»

— Мистер Ричардсон.

— Да, мэм? — Нэйт повернулся к сияющей леди.

— Вы любите ездить верхом?

— Да, мэм, стараюсь ездить всегда, когда есть такая возможность, — ответил Нэйт. Он все еще чувствовал горячую ричмондскую дорогу под своими босыми ногами.

Миссис Стэндиш улыбнулась. У нее была прелестная улыбка, освещающая все лицо.

— Превосходно. Вы должны погостить у нас до следующей охоты. Вы, конечно же, сможете выбрать себе подходящую лошадь. Мой старший сын — наш оберегермейстер, он сделает все, чтобы вы хорошо провели время.

Нэйт не мог взять в толк, о чем она говорит. Во-первых, этого ее сына не было за столом. Здесь не было никого, кроме него самого, старика, тихой женщины, которую он поначалу принял за мужчину, и дамы в красном платье.

— Моя дочь не любит охоты, — продолжала она. — Такая жалость, не правда ли? Я все время твержу ей, что она не права. Ведь амазонка так идет женщине.

И она улыбнулась легкой игривой улыбкой, глядя на женщину, сидящую рядом со стариком.

Стало быть, это ее дочь? А со стороны показалось бы наоборот. В противоположность своей матери дочь выглядела бесцветной, изможденной и тощей как жердь. Даже ее волосы казались скорее седыми, а не серебряными, не то что у матери. Может быть, это оттого, что они зачесаны назад и туго стянуты в узел на затылке, но Нэйт так не думал. Они правда казались серыми, как и ее кожа. И платье на ней тоже было серое. В комбинезоне она смотрелась куда лучше.

К столу приблизился пожилой негр. На нем, как на старом Стэндише и на Нэйте, был фрачный костюм. На руках у наш были надеты белые перчатки, и он держал серебряный поднос, уставленный серебряными кастрюльками. Нэйт с благодарностью втянул носом воздух. Наконец-то еда. Но оказалось, что время есть еще не пришло. Он сидел и с изумлением наблюдал за странным ритуалом, который разворачивался у него на глазах. Чтобы еще больше затянуть дело, кастрюли не были сразу же поставлены на стол. Вначале поднос был предложен миссис Стэндиш, и она положила что-то ложкой из каждой кастрюли на свою тарелку. Затем негр проделал длинный путь к ее дочери, чтобы та тоже могла положить себе еду. Затем, оставив старика сидеть голодным, он обошел половину длинного стола, чтобы предложить поднос Нэйту. «Сколько времени тратится впустую, — подумал Нэйт. — Я бы давно уже мог все съесть».

К его радости, пища была приготовлена без затей, и ее было много. Он положил себе большую гору оладий, коровьего гороха и тушеного мяса, похоже, кроличьего. И принялся за оладьи, орудуя столовой ложкой, которая была положена возле его тарелки.

— Мое любимое блюдо, Кэтрин, — сказал мистер Стэндиш. — Люблю тушеное мясо. Только в этом виде мои старые зубы могут справиться с олениной.

Он улыбнулся своей внучке, она улыбнулась в ответ и на мгновение стала похожа на мать.

— Я всегда испытываю несколько двойственное чувство, когда ем оленину, — проговорила миссис Стэндиш. — Олени такие красивые. Но мне очень нравится вкус их мяса. И я просто говорю себе, что ем одно из тех ужасных животных, которые поедают все наши лилии, несмотря на высокую стену сада.

— Возможно, именно луковицы лилий и придают их мясу особый вкус и аромат, мама, — сказала тихая женщина, ее дочь. — А раз так, то можно обойтись и без цветов.

— Ах, Франческа, иногда тебе в голову приходят совершенно удивительные мысли. Я не могу представить себе ничего, что было бы важнее цветов.

В самой середине стола, среди рядов подсвечников, стояла широкая красно-синяя ваза с цветами дикой моркови и веточками плюща.

Нэйт сосредоточился на еде, пока трое Стэндишей были заняты разговором. Они ели медленно, потому что слишком много говорили. Он еще раз наложил себе полную тарелку, взяв кушанья со вновь предложенного ему подноса, и доел все еще до того, как остальные осилили половину своих первых порций.

Сытый желудок настроил его на более благодушный лад. Он слушал беседу Стэндишей, и стоило кому-нибудь из них открыть рот, как он поворачивался к говорящему и приветливо улыбался. Миссис Стэндиш болтала без умолку, и почти ничего не ела. Смысла ее речей Нэйт не улавливал, но остальные, казалось, понимали ее отлично. Время от времени Нэйт бросал взгляд на тень у стены, ожидая наконец увидеть мужа и сыновей, о которых она толковала. Но они так и не появились. Он надеялся, что они сейчас где-то в отъезде, а не просто опаздывают к обеду. Ему бы не хотелось увидеть эту даму в бешенстве. Если уж сам старый Стэндиш ее побаивается, то его, Нэйта, она, наверное, перепугает до дрожи в поджилках. Ему уже сейчас было от нее немного не по себе, хотя он и не понимал почему.

Внезапно леди в красном встала. Мистер Стэндиш и ее дочь также поднялись. Нэйт торопливо последовал их примеру.

— Джентльмены, мы оставляем вас, чтобы вы могли покурить сигары и выпить бренди. — Рука, которую миссис Стэндиш протянула Нэйту, была унизана перстнями. — До свидания, мистер Ричардсон. Мы рады, что вы посетили нас.

Нэйт тоже протянул ей руку. Какая-то она странная… Кончики пальцев миссис Стэндиш едва коснулись его пальцев, но не пожали их. Когда она удалялась, он заметил, что на ней надета старомодная юбка с кринолином. Такая же юбка была на ее дочери, шедшей вслед за ней.

— Садитесь, мистер Ричардсон, — сказал старик, когда дверь за ними закрылась. — Боюсь, мне следовало дать вам не только фрак, но и кое-какие объяснения. Хотите виски?

— Нет, сэр, спасибо.

— Ну а я пропущу стаканчик. Пожалуй, даже два. Кэтрин сегодня была особенно несносна. Когда я увидел, что на ней надето красное платье, то сразу понял, что дело плохо. Это сигнал опасности, как красный флажок.

Из потемок появился негр с графином и двумя бокалами на подносе и бесшумно убрал тарелки со стола.

— Спасибо, Маркус, — сказал мистер Стэндиш. — А для себя ты графинчик припас?

— А как же, сэр. Стоит возле моей кровати. — Негр хихикнул, унося поднос с тарелками. — Уж я-то буду крепко спать.

Давая Нэйту объяснения, мистер Стэндиш выпил не два бокала виски, а все три.

— У меня был только один ребенок, — начал он. — Сын. По какой-то непонятной причине Бог так и не дал нам с женой второго ребенка. Впрочем, с нас Фрэнка вполне хватало. Он был сильным мальчиком и вырос сильным мужчиной. Он подарил нам много счастья.

Его мать умерла от плеврита, когда Фрэнк учился в университете. Может быть, ма было и к лучшему — пожалуй, его женитьба на Кэтрин разбила бы ей сердце. Они поженились так внезапно и так далеко. Я узнал об их браке задним числом. Фрэнк познакомился с нею, когда путешествовал по Европе после окончания университета. Ему тогда было только двадцать три года. Наверное, столько же сейчас и вам?

Старик не ждал ответа на свой вопрос. Он смотрел в бокал.

— Он говорил, что это была любовь с первого взгляда, род сумасшествия. Фрэнк совершенно потерял голову. Он женился на ней всего лишь через неделю после того, как они познакомились. Обряд совершил мэр одного маленького городка в Швейцарии.

Нэйт подумал о Лили. Счастливец Фрэнк! Теперь Лили и Гидеон женаты уже почти четыре года, а его боль все не утихает и, наверное, не утихнет никогда.

— Кэтрин, разумеется, была авантюристкой без роду без племени, но мне это было неважно. Она была Фрэнку хорошей женой, хорошей матерью для его детей, и из нее вышла великолепная хозяйка дома. О многодневных приемах в Хэрфилдсе говорила вся округа, а о рождественском бале вспоминали почти до той поры, когда надо было устраивать следующий. Но самое главное — это то, что Фрэнк не переставал любить ее и был с нею очень счастлив.

Конечно, проблемы у них были. У кого их нет? — Графин со звоном ударился о край бокала. — После того как родился их первый сын, Кэтрин стала все время плакать. Врач говорил, что это ничего, с молодыми матерями такое бывает. Но когда очень скоро после первого родился второй мальчик, с нею случился нервный срыв, который длился несколько месяцев. К счастью, доктор подобрал для нее микстуру с опием, которая помогла ей оправиться. Кэтрин всегда была легковозбудимая, нервная. Но та микстура стала ее спасением. Нед и Чарльз были хорошими мальчиками, но ведь от мальчиков много шума, они залезают на деревья, падают с них, ломают себе руки и ноги и не всегда делают то, что им говорят. А для нервов Кэтрин это было тяжело.

Когда мальчикам было одному семь лет, а другому восемь, Фрэнк повез Кэтрин в Европу. Он сказал, что у них будет второй медовый месяц. Возможно, на самом деле он просто хотел дать сыновьям возможность подрасти на приволье без изнеживающей материнской опеки. У них был замечательный учитель, молодой парень, умный как черт и сильный как бык. Спуску он им не давал, но не подавлял их натуру. В общем, чем бы Фрэнк ни руководствовался, когда увозил жену в Европу, вышло как нельзя лучше. Когда через два года они с Кэтрин вернулись, Неду было десять, Чарльзу девять, и более мужественных мальчишек, чем были они, вам вряд ли доведется увидеть. Теперь у них была еще и маленькая сестричка, родившаяся в Венеции, и они в ней души не чаяли с самого первого дня, как ее увидели. И я с тех пор тоже очень ее люблю.

Франческа. Такое имя дала ей Кэтрин, но я с самого начала стал звать ее Чесс. Не люблю иностранных вычур. Мы все звали ее Чесс[3], и ей это имя как-то подходило. Все, кроме Кэтрин. Ей нравилось называть ее Франческой, она говорила, что это звучит романтично.

Но имя именем, а малышку она обожала. Она говорила, что ей всегда хотелось иметь маленькую дочку, чтобы наряжать ее. Как же чудесно они выглядели вдвоем в своих нарядных платьях с кружевами и оборками, и волосы у обеих одного цвета — серебряно-золотистые и блестят на солнце. Мальчики были чернявые, во Фрэнка, а Чесс — вылитая мать. И она была самой счастливой девочкой на свете, все-то она смеялась или пела, а то и одно и другое разом. И какая была умница! Я научил ее играть в шахматы, когда ей было еще только пять. Она сразу полюбила эту игру и думала, что ее назвали так в ее честь. Она любила все: собак, кошек, лошадей, птиц, цветы, деревья, даже облака на небе. И еще любила всех людей, даже свою гувернантку, которую все остальные ненавидели. Правда с Чесс даже она становилась совершенно другой женщиной. Из классной комнаты весь день доносился смех.

Но когда пришла война, смех в нашем доме умолк. Мальчики тогда только что закончили университет. Они сели на коней и вместе со своим отцом уехали на войну, похожие на трех мушкетеров. Чарльз погиб в той битве в диких лесах Виргинии, где Ли надолго задержал армию янки. Нед — в битве под Геттисбергом.

Кэтрин так и не смогла поверить, что они мертвы. Даже когда их тела привезли домой и мы похоронили их на семейном кладбище, она продолжала ждать от них писем и раздражалась, что они такие нечуткие, потому что не пишут ей, что с ними все в порядке.

Она даже пожаловалась тому офицеру янки, который командовал войсками, явившимися сюда. Она обвиняла янки в том, что они будто бы перехватывают почту.

Тогда на многих окрестных плантациях хозяевам пришлось туго, но Хэрфилдс почти не пострадал. Кэтрин приглашала офицеров к ужину, и так их очаровывала, что они забывали обо всем. И держали своих солдат в строгой узде. Кроме коров, свиней и лошадей, мы почти ничего не потеряли. До того дня, когда разом было потеряно все.

Фрэнк был ранен четыре раза, но все раны были легкие. Во время осады Питерсберга его отправили домой для поправки здоровья, но причиной тому были малярия и дизентерия, а не пулевое ранение. Он приехал в Хэрфилдс, чтобы набраться сил, а потом собирался опять вернуться под начало генерала Ли. И чем отчаяннее становилось наше положение, тем непреклоннее Фрэнк верил в дело Юга.

Он почти совсем уже поправился, когда до нас дошло известие о том, что Ли капитулировал перед генералом Грантом в Аппоматоксе. Я в тот день ругался на чем свет стоит, а Фрэнк — тот не сказал ни слова. Он сам навел блеск на свои сапоги и почистил форму. Пуговицы и те отполировал. Потом он пошел на кладбище, где были похоронены его сыновья, отдавшие свои молодые жизни за дело Конфедерации. Там Фрэнк засунул себе в рот свой офицерский пистолет и выстрелил.

Голова у него превратилась в кровавое месиво. Мы бы не смогли его опознать, если б не перстень с печаткой — гербом Стэндишей.

Бедняжка Чесс, это она его нашла. Потом она много недель каждую ночь просыпалась, захлебываясь от крика.

А Кэтрин не пролила ни одной слезинки. Она просто отгородила свое сознание от гибели Фрэнка, как раньше отгородила его от гибели сыновей. Только теперь она вычеркнула из него вообще всю войну и все, что с нею было связано. В том времени, в котором живет она, нападения на форт Самтер[4] не было. Сейчас все еще 1860 год, ее мальчики в университете, а муж вернется домой с минуты на минуту. Мы все подыгрываем ей, и она счастлива. Возможно, она единственный по-настоящему счастливый человек во всей Виргинии.

Огастес Стэндиш отодвинул свой стул от стола.

— Мистер Ричардсон, я благодарен вам за вашу любезность и за то терпение, с которым вы слушали бессвязные излияния старика. Боюсь, мне придется еще раз злоупотребить вашей добротой. Я был бы вам весьма признателен, если бы вы позволили мне опереться на вашу руку, когда мы будем подниматься на второй этаж.

— Я сочту это за честь, сэр.

* * *

Улегшись в постель, Нэйт пожалел, что не выпил виски вместе со стариком. Он устал, но то не была обычная усталость, которую он знал и к которой привык. Уж лучше бы он пешком воротился в Ричмонд; тогда он чувствовал бы сейчас обычное физическое утомление, которое было ему понятно. Вместо этого он был утомлен наплывом новых мыслей и тем, что за прошедший день ему пришлось узнать слишком много и слишком быстро.

Прежде он питал инстинктивную ненависть ко всем аристократам-плантаторам. Его дядя Джош потерял в сражении ногу, чтобы они могли сохранить своих рабов. Ни у кого из его родных не было рабов, об этом никто из них даже и не думал. Дело Конфедерации вовсе не было их делом.

Но он не мог ненавидеть Огастеса Стэндиша. Он почти любил этого старика, несмотря на то, что из-за своего упрямства тот так и не получил патента, который для Нэйта означал все. Его единственный сын погиб, его внуки тоже, и все же этот старый человек держится и продолжает вести хозяйство на своей ферме, и неважно, что ее называют плантацией, все равно это просто ферма, только в ней много акров. И он по-прежнему защищает своих женщин и как может оберегает их от враждебного мира. А ведь ему никак не меньше восьмидесяти лет! Как же ему это удается? Каждый вечер садиться за стол и выслушивать речи миссис Стэндиш — уже одного этого было бы достаточно, чтобы свести его, Нэйта, с ума. Он бы такого не выдержал.

Ему говорили, что аристократы все слабаки. Но мистера Стэндиша никак не назовешь слабым. Да и тощую старую Чесс тоже, если вдуматься. Ведь и ей приходится изо дня в день сидеть за тем столом. И та леди — ее мать. Нэйт подумал о своей собственной матери и почувствовал, что ему повезло. Она была добродетельна, набожна, ко всему придиралась и никогда ничем не бывала довольна. Но она была в здравом уме.

Он решил, что по дороге домой обязательно купит ей подарок. Ей это, конечно, не понравится, и она примется читать ему мораль о неразумной трате денег, но ему все равно будет приятно что-нибудь ей подарить.

Завтра он уйдет с первым светом. Ему хотелось поскорее оставить этот дом.

* * *

— Мистер Ричардсон… — когда Нэйт уже выходил из дома, Чесс перехватила его на пороге. — В кухне вас ожидает завтрак.

— Спасибо, мэм, но думаю, мне лучше отправиться прямо теперь, пока еще не стало жарко.

— Да, вы правы, но все же я прошу вас пойти со мною. Если не хотите, можете не есть. У меня к вам деловое предложение. Выслушать его не займет у вас много времени.

Сегодня она снова была в сером, на ней было серое ситцевое платье На ее щеках розовели пятна румянца, ярко выделявшиеся на бесцветной коже.

Нэйту не оставалось ничего другого, как последовать за ней.

Чесс взялась за спинку стула, стоящего за большим столом в центре кухни с клинкерным полом. Стул слегка качнулся на неровном полу.

— Пожалуй, вам будет лучше сесть, — сказала она, — хотя если не хотите, то, конечно, не надо.

Ее голос звучал нервно.

— Нет, спасибо, — сказал Нэйт.

— Что ж, как хотите. То, что я хочу вам сказать, будет коротко и просто. Вчера вечером, после того как вы пошли спать, я поговорила о вас с дедушкой и знаю, что вам нужно от нас… то есть от него. То, что вам нужно, у меня, мистер Ричардсон. Я имею в виду патент. Я уже давно посылала в патентное бюро заявки и дедушкины чертежи, надеясь, что когда-нибудь удастся получить что-то стоящее. Полагаю, это как раз тот случай.

Нэйт издал радостный вопль. Он не мог поверить, что ему вдруг так улыбнулась удача.

— Еще бы! — воскликнул он. От улыбки у него даже челюсти заболели. — Сколько вы за него хотите? Наличных у меня немного, но мы смогли бы договориться о ежегодной выплате вам определенной суммы. Мое слово имеет вес, и я мог бы предъявить вам рекомендации.

Костяшки ее пальцев, сжимающих спинку стула, побелели.

— Я хочу, чтобы вы женились на мне, мистер Ричардсон, и увезли меня к себе, в Северную Каролину, в графство Элэманс. Я хочу иметь мужа и детей. Такова моя цена.

Глава 4

Они поженились тем же утром в маленькой епископальной церкви, стоящей возле дороги на Ричмонд. Священник был стар, почти так же стар, как Огастес Стэндиш. Его распухшие от артрита руки очень осторожно держали серебряную чашу с вином, которую он поднес им для причастия. Наверху вычеканенного на чаше старинного гербового щита, поделенного на четверти, был изображен заяц. Первый член рода Стэндишей, переселившийся в Америку, подарил ее церкви в 1697 году.

Посаженным отцом невесты был ее дед, Огастес Стэндиш. Вторым свидетелем на свадьбе была крошечная старушка — жена священника. Чесс переоделась в плохо сидящее на ней синее хлопчатобумажное платье. По тому, как неуклюже ниспадали складки ее турнюра[5], даже неискушенному взгляду Нэйта было ясно, что это платье неумело переделано из другого, сшитого тогда, когда в моде был не турнюр, а кринолин. Вокруг шеи невесты была обвита единственная нитка мелкого жемчуга. В руках у нее был букет из полевых цветов, на голове — фата из старинного кружева, тонкого, как паутина. Подбородок ее был неподвижен, но губы дрожали.

На вопросы священника Нэйт отвечал машинально. Он был как в тумане.

Они возвратились на плантацию тем же путем, каким приехали в церковь, в поспешно вычищенном по такому случаю полированном черном ландолете с сиденьями, обитыми потрескавшейся красной кожей. В ландолет был впряжен мул. Каким-то образом слух о свадьбе успел распространиться. Когда странный экипаж подъехал к воротам и повернул, они увидели, что изрытая колеями подъездная дорога к дому от начала до конца усыпана белыми цветами дикой моркови. По обеим сторонам дороги стояли темнокожие мужчины, женщины, дети. Увидев экипаж, они разразились рукоплесканиями и приветственными криками.

— Благослови вас Бог, мисс Чесс! — кричали они.

Чесс заплакала.

— Встань, моя девочка, — сказал Огастес Стэндиш. — Дай им увидеть тебя в последний раз. — Его голос дрогнул.

Чесс встала, держась для устойчивости за плечо деда. Она махала рукой, улыбалась сквозь слезы и, обращаясь к каждому негру, называла его по имени.

— До свидания, Джулия… спасибо, Фими… да благословит Господь и тебя, Персей… счастья твоему новорожденному малышу, Селия… До свидания, Пола… Юстиция… Дельфи… Сьюки… Джеймс… Язон… Зэнти… Агамемнон…

— Я всегда увлекался древнегреческой и латинской классикой, — шепнул Нэйту мистер Стэндиш. — Большинству из них имена дал я сам. Но, конечно, не детям. Те родились уже после отмены рабства.

— До свидания, до свидания, до свидания… — Чесс плакала, уже не скрывая своих слез.

Когда они вышли из экипажа, Огастес Стэндиш вытер ее лицо своим носовым платком.

— Ave atque vale, Caesar[6], — сказала она.

— Ты в этом уверена, Чесс?

Она вздернула подбородок.

— Уверена, — ответила она. Но глаза у нее были испуганные. Она сглотнула. — Моя шляпа от солнца там же, где и остальные вещи. Пожалуйста, помоги мне сложить фату и осторожно убери ее на место.

— Сделаю, — сказал ее дед.

* * *

Нэйт смотрел на каноэ со все возрастающей тревогой. В него уже были погружены большой чемодан, который взяла с собою Чесс, его докторский саквояж и ящик с моделью изобретения, которое привело его сюда. В лодке почти не осталось места для него самого, и он совершенно не представлял, где здесь может поместиться Чесс. Его жена. Эта мысль встревожила его еще больше, чем вид утлого суденышка. Крепко держась за край шаткого причала и следуя наставлениям мистера Стэндиша, он ступил в каноэ и сел. Речная вода заплескалась в опасной близости от краев бортов, когда его вес добавился к весу груза, сложенного на дне, Раньше он никогда не плавал на каноэ, и начало ему совсем не понравилось. Когда в лодку шагнула Чесс, Нэйт закрыл глаза, ожидая, что каноэ либо перевернется, либо потонет, либо и то и другое сразу.

— Отлично, — услышал он за собой ее голос, — мы поймали прилив в самом разгаре.

Она уже сидела в каноэ, которое даже не колыхнулось, когда она ступила в него. Хорошо, что она такая худая, подумал Нэйт. Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как мистер Стэндиш машет им рукой, стоя на короткой полосе песка под нависающими над водой ветвями деревьев. Нэйт не заметил, как каноэ подхватило течением, оно уплывало быстро, уносимое рекой.

Нэйт помахал старику в ответ. От этого движения борт слегка накренился, и в носок его сапога плеснула волна.

— Сидите спокойно и не делайте широких, резких движений, — послышался у него за спиной голос его невидимой жены. — Не тревожьтесь — я плавала по этой реке миллион раз.

Ее затянутые в перчатки руки держали опущенное в воду весло, уверенно направляя каноэ по нужному — курсу. Больше ничего делать было не нужно, но она то и дело меняла угол, под которым весло входило в воду, радуясь, что у нее есть о чем подумать помимо той безумной авантюры, в которую она ввязалась.

Дедушка сказал ей, что Нэйт Ричардсон — «человек надежный». Он одобрил ее брак. С печалью в сердце — ибо он предпочел бы, чтобы она вышла замуж за джентльмена, — но без колебаний. «Ты имеешь право на свою собственную жизнь, моя любимая маленькая Чесс».

Рассказывая ему о своем намерении, Чесс не ожидала, что он одобрит его столь безоговорочно. Возможно, он просто не ожидал, что у нее что-нибудь получится. Она и сама этого не ожидала.

И вот все получилось. Что же теперь с нею будет?

Она смотрела на спину Нэйта, на его ужасную шляпу. Жаль, что нельзя видеть его непокрытую голову. «Если мне предстоит прожить с этим человеком всю мою остальную жизнь, — подумала она, — то я имею полное право знать, есть ли у него на макушке вихор». От того, что в мозгу у нее рождаются такие вздорные мысли, ей хотелось разом и смеяться и плакать. Куда же подевался тот трезвый реализм, которому она выучилась столь дорогой ценой? Как бы он ей сейчас пригодился! По правде сказать, мужа себе она просто-напросто купила. Она вышла замуж — как трудно в это поверить! — вышла замуж за юнца, намного младше ее самой, потому что он был ее единственным шансом и она была готова на все.

Может быть, он ненавидит ее? Будь она на его месте, она бы ненавидела. Ведь патент изрядно походил на пистолет, приставленный к его виску.

Но ведь он мог и отказаться, а он согласился, значит, он все же не питает к ней ненависти? Во всяком случае, сильной. Если повезет, она сумеет ему понравиться. Она не будет изводить его придирками, как это делают некоторые жены, и станет работать не покладая рук. Бог свидетель, это она умеет.

А еще она умеет делать все то, чему обучали юных леди до войны. Она неплохо играет на фортепиано, научена вышивать, хотя и не очень ровно, может нарисовать довольно похожий акварельный пейзаж, говорить по-французски, танцевать менуэт, ездить верхом в дамском седле и даже перескакивать на лошади через барьеры, если они не очень высокие…

Она со злостью налегла на весло. Ну конечно, все эти «достоинства благовоспитанной девицы» будут куда как нужны в Северной Каролине! Дед сказал ей, что он даже не доктор, а простой фермер.

Он ел обед ложкой! Как она могла выйти замуж за человека, который даже не умеет пользоваться вилкой? Возможно, лучше всего для нее — немедленно вернуться домой.

Но вернуться к чему? К лямке беспросветного труда и необходимости все время притворяться, что мир не изменился, тогда как на самом деле он перевернулся вверх дном. И выбросил ее на обочину.

Нет, это немыслимо. Она поступила правильно. Ее муж — хороший человек, именно это имел в виду дедушка, когда сказал «надежный». Он не бесчестен, не жесток. Она научится понимать его, и он ей понравится. Любовь — это то, о чем пишут в книгах, а в повседневной жизни ее нет. Взаимное расположение, симпатия надежнее и долговечнее.

Спина Нэйта, облаченная в темный пиджак, казалась большой и крепкой, как стена. Это было бы таким наслаждением — знать, что рядом есть кто-то сильный, тот, кто взял на себя ответственность за все. Знать, что теперь этот груз лежит не на ней.

И вдруг воспоминание — яркое, неожиданное — враз заполнило собой все ее сознание. Эта же самая мужская спина, обнаженная, блестящая от воды и стекающей мыльной пены. Да! Да, она хочет узнать, как это бывает между мужем и женой. Она хочет, чтобы он ее обнял и даже поцеловал и чтоб было все то, что должно быть. Она хочет узнать все это, очень хочет. А он наверняка знает, как это должно быть. Мужчины знают, как это делается, а он мужчина, а вовсе никакой не юнец, он просто выглядит так молодо потому, что у него нет бороды и усов.

* * *

Нэйт потер рукой подбородок. Он одолжил у старика бритву, чтобы побриться, но от нее, похоже, было мало толку. Вернее, это от него было мало толку. У него так тряслась рука, что он только чудом не перерезал себе горло.

А может, как раз это ему и следовало сделать. Какой же безумный поступок он совершил! Женился на старой деве. На очень старой деве.

А хуже всего то, что она вдобавок ко всему прочему леди. Проку от нее на ферме будет столько же, сколько от коровы без сосков. Впрочем, их у нее, наверное, и нет, до того она плоская.

Но зато теперь у него есть патент. Вот о чем он должен помнить. Он за ним отправился, и он его получил. Патент — это то, что ему было нужно. Жена ему была не нужна, но так ли уж велика беда? Она хочет иметь детей, и это он вполне может понять. Все женщины хотят иметь детей. Что ж, он даст ей столько детей, сколько она захочет. Единственное, что он должен для этого сделать — это закрыть глаза и кое о чем подумать, а об остальном позаботится природа.

Если бы только она была обычная женщина, а не леди! Про леди он ничего не знал, до нее никогда не был знаком ни с одной.

Нэйт ничем не отличался от остальных мужчин своего времени. Он был уверен, что существует огромная разница между обычными женщинами и теми существами редкой породы, которых называют «леди». Такое различие четко проводили не только мужчины, но и женщины, в том числе многие из этих самых «леди».

Мужчины-южане ставили своих леди на пьедестал, считали их хрупкими, нежными созданиями, которых следует оберегать от суровой действительности, в том числе от откровенного языка, когда вещи называются своими именами, и от знания оборотной стороны жизни. Их полагалось боготворить, защищать и направлять, поскольку они не знали ничего о реальном мире и его мерзостях.

«Такая же и Чесс — ну и имечко, ни одна обычная, простая женщина не могла бы так зваться, — подумал Нэйт. — Она всю жизнь прожила на этой своей огромной плантации, где негры делали за нее вею работу и устилали ее путь цветами. Она привыкла, чтобы ей прислуживали и подавали ей ужин в серебряных кастрюлях. Должно быть, тогда она переоделась в мужской комбинезон ради какой-нибудь шутки. Вот и засмущалась, когда ее в таком виде увидел незнакомый мужчина. Бедняжка. Надо будет постараться никогда не упоминать при ней об этой истории».

Его губы дрогнули в усмешке. Вот была потеха! Но он никогда и словечка ей об этом не скажет.

И о ее несчастной матери тоже. Скорее всего, ему вообще не полагалось бы об этом знать. И об ее отце тоже надо будет помалкивать.

Как же много тем им придется избегать в разговоре! А что же останется, о чем можно будет говорить? Надо придумать что-нибудь веселое. Он долго думал, потом начал.

— Ярмарка штата в Роли длится целую неделю, — сказал он через плечо. — Она бывает в октябре, когда жара уже спадет, и тамошний парад — прямо заглядение.

— Прекрасно, — ответила она. — Мне бы очень хотелось взглянуть на него. Я никогда не была на ярмарке штата.

Нэйт не мог обернуться, чтобы увидеть ее лицо, но в ее ответе он услышал церемонную вежливость.

Он не знал, что еще можно сказать. Что у него есть такого, что можно было бы предложить леди вроде нее? Дом, в котором всего три комнаты, да куча табака. Очень скоро она пожалеет о той сделке, которую с ним заключила. Значит, надо будет как можно скорее перевести патент на свое имя.

* * *

— Скоро мы будем в Ричмонде, — сказала Чесс. — Уже виден дым из фабричных труб.

— Правда? По дороге мне пришлось прошагать почти полдня. А сколько времени мы плывем в этой лодке?

— Почти час. Но надо проплыть еще немного. Дым становится виден задолго до того, как покажется сам город.

— Это понятно.

— Да, конечно.

Она кашлянула, чтобы избавиться от комка, стоящего в горле.

— По дороге, которой вы шли, от города до нас почти тридцать миль, но по реке расстояние от Хэрфилдса до Ричмонда не составит и двадцати. Вот почему ближе к городу на Джеймсе будет много судов. Здесь сосредоточена вся торговля… — Ее голос замер.

— Знаете, очень трудно разговаривать, когда не можешь смотреть собеседнику в лицо, — громко выпалил Нэйт. — Мне кажется, мы могли бы поговорить и потом. А насчет каноэ вы были правы. Я приноровился, и теперь мне в нем вполне удобно. Думаю, остаток пути я буду просто блаженствовать.

— Хорошая мысль, — сразу же согласилась Чесс. «Как он тактичен, — подумала она. — Он правда хороший. Право, он уже начинает мне нравиться».

* * *

Чесс ловко провела каноэ сквозь лабиринт запрудивших реку суденышек и больших судов и пришвартовалась у причала для лодок в устье Шокоу. Она много раз привозила сюда дедушку. Прилив еще не кончился, вода стояла высоко, и ей удалось привязать каноэ к причальной тумбе, даже не потянувшись. Как хорошо наконец подняться с колен и твердо стать ногами на землю!

— Подайте мне багаж, — сказала она Нэйту. — Я поставлю его на причал.

Он подал ей ее чемодан, потом свой саквояж.

— А с этим будьте поосторожнее.

Ящик с моделью машины был не особенно тяжел, но он был очень громоздкий.

— Все в порядке, — сказала Чесс. — Можете отпустить его. Осторожно, не упадите!

Но было уже поздно. Шляпа Нэйта покачивалась на волнах над тем местом, где он рухнул в воду.

Когда он вынырнул на поверхность, трое ухмыляющихся грузчиков втащили его на причал. Он встал, кашляя и плюясь. Чесс приходилось слышать выражение «зол как мокрая курица», но только сейчас она поняла, что это может значить. Вокруг уже собралась гомонящая толпа, отовсюду слышались смех и приглушенные разговоры. Она почувствовала жалость к Нэйту и, глядя на его покрасневшее, хмурое лицо, испугалась, что сейчас он вспылит.

Потом она вдруг ощутила непривычное, давно позабытое желание — ей захотелось смеяться. Его костюм садился. Она, словно зачарованная, смотрела, как дешевая ткань съеживается на глазах. Она ясно видела, как штанины его брюк медленно укорачиваются, обнажая икры, а рукава пиджака подтягиваются все ближе к локтям.

Нэйт поскреб вдруг зачесавшееся запястье. Потом посмотрел на свой рукав. Он топнул одной ногой, потом второй, нагнулся и уставился на свои носки. Чесс затаила дыхание. Люди уже открыто показывали на него пальцами, громко восклицая:

— Смотрите, смотрите!..

Нэйт выпрямился. Он пожал плечами, еще больше натянув севшую, пропитавшуюся водой материю, и задорно улыбнулся толпе, своим спасителям-грузчикам и Чесс.

— Вот это да! — сказал он громко. — Я давно уже мечтал подрасти, и надо же — получилось! — Он откинул голову назад и захохотал от всей души.

Чесс почувствовала, как ее собственный смех подымается, переполняет ее и вырывается наружу. Это было так чудесно! Она смеялась впервые за много-много лет.

Именно в эти мгновения она полюбила Нэйта Ричардсона, своего мужа, и отдала ему свое нерастраченное, жаждущее любви сердце, отдала полностью, без оговорок и без остатка.

Люди глазели на них. Не только на Нэйта в его съеживающемся костюме, но и на Чесс тоже. Она об этом и не подозревала, но у нее был необыкновенный, совершенно особенный смех. Он сразу приковывал внимание. Он начинался у нее в груди, а потом, бурля и искрясь, выплескивался из горла подобно тому, как шампанское, откупоренное чересчур быстро, бьет безудержной струей, стремясь поскорее вырваться из плена бутылки. В ее смехе звучала чистая, ничем не замутненная радость и ликующая свобода. Мало того, в нем был еще один, добавочный звук, будто говорящий, что она счастлива еще и оттого, что смеется. Это был удивительный призвук, что-то вроде мягкого грудного мурлыканья, более низкого, чем основной звук ее смеха. Когда она смеялась, казалось, что в ней, переливаясь через край, кипит и пенится сама квинтэссенция восторга.

Нэйт был ошеломлен и этим смехом, и той внезапной переменой, которая вдруг произошла в ней. Она, как и раньше, была чересчур бледна и худа. Ее волосы по-прежнему казались безжизненными, бесцветными. Сшитое не по фигуре платье делало ее еще выше и худощавее, чем она была на самом деле.

Но широкая улыбка, сопровождавшая ее смех, открыла красивые, ровные зубы, а улыбающиеся серые глаза потемнели и засияли.

«Она словно ожила, — подумал Нэйт. — Сейчас она выглядит живой, а раньше казалось, что она мертвая, но продолжает ходить по земле с открытыми глазами».

Нэйт и не подозревал, насколько он прав. Чесс и правда чувствовала себя так, словно она неким странным и чудным образом ожила — впервые в жизни.

Так вот, что имели в виду поэты, когда описывали любовь… Почему же они не могли просто сказать, что, когда влюбляешься, все краски становятся ярче и резкие крики чаек звучат как музыка, что каждый булыжник на мостовой кажется тебе громадной, бесценной черной жемчужиной, что начинаешь ясно различать каждый листок на каждом дереве и видишь, как он прекрасен, что ноги так и просятся танцевать и что мир полон безграничных возможностей для счастья, ибо в нем живет Натэниэл Ричардсон и находит его смешным и добрым.

Глава 5

Теперь Чесс могла заговорить с Нэйтом, чувствуя себя намного уверенней. От захватившего ее чувства у нее кружилась голова, но она не догадывалась, насколько это заметно со стороны, и потому не смущалась. К тому же она могла ему помочь, могла что-то для него сделать.

— Тебе надо снять эту одежду, пока она тебя еще не задушила, — спокойно сказала она. — Пойдем со мной. У одного из друзей моего отца есть контора вот в этом здании. Там ты сможешь обсохнуть. А что до багажа, то я попрошу кого-нибудь из служащих, чтобы его поместили в надежное место.

Нэйт поднял с земли ящик с моделью.

— Это я лучше оставлю у себя. Пошли.

На стене здания огромными буквами была выведена надпись: «Аллен и Джинтер». У Нэйта загорелись глаза. Он знал, что это самая большая сигаретная компания на Юге. Ему уже давно хотелось побывать в этом здании, на их фабрике. Вслед за Чесс он вошел внутрь.

Встретивший их человек в строгом сером костюме воззрился на Нэйта с ужасом, а на Чесс — с растерянностью.

— Мисс Стэндиш, вы?

— Доброе утро, мистер Гроган. Мы идем к майору Джинтеру.

Нэйт посмотрел на свою жену со вновь проснувшимся интересом. Она, и бровью не поведя, одним только невозмутимым взглядом смогла сбить спесь с человека, который явно мнил себя очень важной персоной. И спокойно объявила, что собирается зайти к одному из самых крупных табачных воротил.

— Его здесь нет, мисс Стэндиш. Он повез семью в Саратогу.

— Вот досада! А я и забыла про скачки. Ну что ж, мистер Гроган, тогда просто откройте нам его кабинет и, пожалуйста, принесите горячего кофе.

Нэйт был потрясен. Гроган все исполнил в точности, а Чесс все продолжала отдавать приказы. Через час Нэйт был сух, напоен горячим кофе и одет в самое лучшее готовое платье, какое только можно было купить в Ричмонде. Более того он проник во владения компании «Аллен и Джинтер».

— Пока я здесь, мне бы хотелось посмотреть, как работает фабрика, — сказал он, обращаясь к своей поразительной жене.

Она улыбнулась, и он вновь изумился тому, как улыбка меняет ее лицо.

— После того, что ему придется сделать сегодня, мистер Гроган будет так зол, что, вернувшись домой, наверняка даст пинка своей собаке. Я велю ему устроить тебе обход и осмотр фабрики по самому первому разряду. Дедушка немного рассказал мне о тебе. Ты ведь будешь здесь шпионить, правда?

— В общем, да.

— Как интересно. Не позволяй Грогану торопить тебя или пропускать какие-либо детали. Мистер Джинтер служил в полку моего отца. Я даже называю его «дядя Льюис», хотя он мне не дядя. Он знает меня с пеленок.

Выражение ее лица стало серьезным.

— Прежде чем позвать мистера Грогана, я хочу внести ясность в наши отношения. Я сказала тебе, что хочу иметь детей, и это правда. Но сегодня я поняла еще кое-что. Я могу очень помочь тебе в твоем бизнесе, Нэйт. Жаль, что я не разбираюсь в табачном деле, а то я бы помогла тебе шпионить. У тебя была своя причина, чтобы жениться на мне — патент на дедушкину машину. И мне хотелось бы думать, что ты заключил выгодную сделку. Я хочу, чтобы мы стали компаньонами. Я умею вести бухгалтерию, писать деловые письма и командовать клерками вроде мистера Грогана. Если ты позволишь, я смогу сделать очень многое.

Нэйт с трудом верил, что ему так крупно повезло. Он протянул ей руку.

— Согласен. Пожмем друг другу руки, компаньон!

Вот это дело было по нему, это подходило ему куда больше, чем женитьба. Мальчишкой он терпеть не мог школу, а теперь терпеть не мог делопроизводство. Если он будет заключать сделки, а она — писать и производить впечатление на тех, кто им будет нужен, они достигнут любых высот. Они уже начали свой путь к вершине.

Чесс наслаждалась прикосновением его большой, теплой, твердой от мозолей руки. Но она не позволила своим пальцам задержаться в этой руке, прильнуть к ней. Она сможет любить его, сколько душе угодно, только пока он ни о чем не догадывается.

Облегчение, отразившееся на его лице, не укрылось от ее взгляда. Он был рад свести их брак к чисто деловым отношениям. Что ж, она готова пойти на это. Пусть у них будут только деловые отношения. Для нее будет такой радостью, если она сможет помочь ему достичь его цели! «Этого мне будет довольно», — сказала она себе. В первые восторженные минуты влюбленности она и впрямь верила, что этого ей будет довольно.

* * *

Чесс казалось, что Нэйт осматривает фабрику очень долго. Так оно и было. Когда они наконец вышли из здания компании «Аллен и Джинтер», мистер Гроган отвез их на вокзал в своей легкой двухместной коляске, чтобы они не опоздали на поезд, идущий на юг.

Войдя в здание вокзала, она спросила Нэйта об открытиях, которые он сделал на фабрике, но он только покачал головой и нахмурил брови, сказав, что нельзя говорить о деле, когда их могут подслушать. Чесс взглянула на людей, спешащих по своим собственным делам, и решила, что его осторожность есть чистейшая глупость. Впрочем, сами они тоже спешили, чтобы побыстрее сесть на поезд, и она была согласна отложить разговор о его шпионских открытиях на потом. Она с самого детства не ездила по железной дороге и с нетерпением предвкушала предстоящую поездку.

Но все оказалось совсем непохожим на то, что она помнила. В вагоне было душно, конский волос вылезал из-под обивки сиденья и через платье колол ее в спину. Но хуже всего было то, что их вагон находился как раз в том месте, где раскаленные угольки, вылетающие из паровозной трубы, попадали в каждое открытое окно. Оптимисты поднимали рамы, спасаясь от духоты, а реалисты тут же опускали их опять. Это было невыносимо. Не меньше донимало звучное теньканье выплевываемой табачной жвачки, которая шлепалась в металлические плевательницы, установленные в концах вагона. От запаха жевательного табака Чесс мутило.

— Ненавижу табак, — буркнул Нэйт.

— Но ведь табак — это твой бизнес.

Он улыбнулся:

— Мне нравится заниматься бизнесом, а табачное дело — единственное, которое я знаю.

Они сошли с поезда в Уэлдоне, маленьком городке с симпатичным кирпичным вокзальчиком старой постройки. Чесс с жадностью вдохнула чистый воздух. Она чувствовала себя так, словно провела полвечности, запертая в каком-то закутке ада, хотя поездка длилась немногим более трех часов. Было шесть часов сорок две минуты вечера. День ее свадьбы подходил к концу.

— Это здесь находится твой… наш дом? — спросила она Нэйта.

— Нет, мы пока только-только пересекли границу между Виргинией и Северной Каролиной. Нам еще предстоит долгий путь. Сейчас мы остановимся вон в той гостинице и отдохнем. Поезд на Роли отходит только в десять часов, а ты устала.

— А в какое время поезд на Роли будет отправляться завтра?

— Без четверти четыре.

Чесс видела большое кирпичное здание, стоящее всего в двух кварталах от железнодорожной станции. На кем была вывеска «ГОСТИНИЦА».

От панического страха у нее перехватило горло. Она совсем не так представляла себе свою первую брачную ночь. Совсем не так. Она мечтала о замужестве, пыталась вообразить себе, как это произойдет, и в мечтах это всегда происходило очень романтично. Сначала она искупается в воде, благоухающей от налитого в нее одеколона, и волосы у нее будут чистыми, блестящими и тоже будут благоухать одеколоном.

Она и помыслить не могла, что это может произойти так, как сейчас — когда она устала, взмокла от жары, испачкана паровозной сажей и пропахла гадкими запахами, стоявшими в вагоне.

Нет, она не может этого сделать. Не может пойти в гостиницу с мужчиной, даже с этим, которого любит. Ее слишком пугает то, что должно случиться потом.

— В десять часов? — переспросила Чесс. — Значит, ждать совсем недолго. По-моему, надо ехать сегодняшним поездом. Разве тебе самому не кажется, что так будет лучше? Ведь наше путешествие только начинается, и было бы совершенной глупостью делать остановку, пока мы еще не проехали большую часть пути.

Нэйт за всю свою жизнь никогда не слышал, чтобы чей-нибудь голос звучал так испуганно и ненатурально. Он без труда сообразил, в чем здесь суть. Леди всегда относятся с брезгливым страхом к такой животно-низменной штуке, как секс. Это общеизвестно. Он и сам ничего не ждал от их брачной ночи, но он, по крайней мере, не рассматривал ее как нечто ужасное. Он чуть было не похлопал ее по плечу, чтобы успокоить, но подумал, что это, пожалуй, испугает ее еще больше.

— Если ты не слишком устала, то так и впрямь лучше. Я пойду куплю билеты, а потом нам не мешало бы перекусить.

— О да, — сказала Чесс. — Я очень хочу есть.

Теперь, когда осуществление их брака было отложено, она поняла, что в самом деле очень голодна.

Они с аппетитом поужинали в ресторане гостиницы, теперь уже нестрашной, натянуто обсуждая поданную еду. Потом пошли прогуляться и шли медленно, поскольку Нэйт не желал расставаться с моделью и все время таскал ее с собой. В главной улице Уэлдона было всего три квартала. Они трижды прошлись по обеим ее сторонам туда и обратно.

— С меня хватит, — сдался Нэйт. — Пойдем подождем поезда на станции.

На посыпанной гравием площадке перед вокзалом не было ни одной скамейки, там не было ничего, кроме порожней грузовой платформы. Зал ожидания был заперт на замок. Нэйт водрузил ящик с моделью на высокий дощатый помост платформы, сложил ладони, чтобы Чесс могла встать на них ногой, и подсадил ее. Потом он взобрался сам, и они оба сели, свесив ноги. Бок о бок, но не слишком близко друг к другу.

Смеркалось. Было видно, как на главной улице Уэлдона зажигаются фонари и лампы. Но на станции будет темно и тихо, пока не подойдет время отправления поезда. Кажется, будто во всем мире сейчас остались только они двое. Теперь им не нужно было смотреть друг на друга при разговоре, в темноте это теряло смысл. Ночь была безветренной, теплой и уютной.

— А теперь расскажи мне о фабрике — тихо попросила Чесс. Ей хотелось спать.

Нэйт вгляделся в окружающие потемки.

— Говори тихо, — предупредил он. — Я никого вокруг не вижу, но почем знать…

Его приглушенный голос звучал доверительно и по-дружески, когда он говорил об открытиях, которые сделал на фабрике. Там несколько огромных залов с рядами столов, за которыми женщины с ловкими пальцами сыплют табак на четырехугольные листки бумаги, сворачивают их трубочкой, заклеивают, а потом кладут уже готовые сигареты в картонные коробки, а их складывают на поддоны. Мужчины с ручными тележками собирают эти поддоны и увозят их. Он знал, что именно так и работает сигаретная фабрика, но до сих пор никогда не видел этого воочию. Раньше он и представить себе не мог, как много сигарет можно изготовить всего за десять минут. Неудивительно, что «Аллен и Джинтер» стала самой крупной сигаретной компанией Америки.

Чесс была озадачена. Почему же он так скрытничал? Все это любой может увидеть, стоит только попросить, сказала она ему. Майор Джинтер очень гордится тем, что у него работают такие умелые девушки.

Нэйт едва не вспылил, но все же не повысил голоса. Он хотел выяснить — и выяснил, — сколько рабочих рук нужно для изготовления определенного количества сигарет. И еще — какая при этом используется бумага и какой клей. Он побывал не только в тех залах, где сворачивают сигареты, но и на складах, куда поступают исходные материалы и откуда вывозится готовая продукция. Он ко всему присматривался и запомнил названия фирм-поставщиков.

— Ты ведь знаешь, для чего нужна эта модель? — спросил он.

— Для чего нужна эта модель, Чесс? — тут же поправила она. Почувствовав его раздражение, она ответила ему тем же.

— Что?

— У меня есть имя, вот что. По-моему, тебе следовало бы называть меня по имени. Я, например, собираюсь звать тебя «Нэйтен». Я знаю, правильнее было бы говорить «мистер Ричардсон», но я предпочитаю называть человека по имени, а не по фамилии. Так проще, и к тому же мистером Ричардсоном я должна буду называть твоего отца.

Она слышала свой голос, вдруг ставший визгливым и язвительным. Что с ними случилось? На одну или две минуты между ними возникла такая приятная дружеская близость, а теперь они разговаривают резко, раздраженно. Она хотела прекратить это, остановиться, но не смогла.

Его ответ прозвучал почти грубо:

— У меня нет отца, а ты невнимательно слушаешь то, что важно для дела.

— Прости, Нэйтен. Я буду слушать внимательно. — Она старалась говорить очень терпеливо. — Да, я знаю, для чего нужна модель этой машины. Дядя Льюис попросил дедушку изобрести ее. Она производит сигареты. Там есть загрузочный бункер для табака, вращатели для рулонов бумаги и склеивающее устройство, и в конце процесса — резак. Бумага развертывается, двигается по транспортеру под загрузочным бункером, и на нее ровной полосой сыплется табак. Потом все шестерни и барабаны срабатывают, чтобы завернуть эту полосу табака в бумагу, чтобы получилась длинная трубка. Затем эта трубка поступает в резальное устройство, где лезвия разрезают ее на кусочки, соответствующие длине сигареты. Дедушка был очень доволен своей машиной. Он говорил, что резальное устройство точь-в-точь как гильотина, и когда он наблюдает его в действии, то ощущает себя Робеспьером. Но он так и не послал модель дяде Льюису.

— Почему? Ты хочешь сказать, что она не работает?

Нэйт схватил ее руку и начал трясти.

— Она не работает?! — почти прокричал он.

— Ну разумеется, работает. И перестань трясти мою руку. Просто дедушка рассудил, что машина отняла бы работу у всех девушек, свертывающих сигареты, а он не мог этого допустить. Они ведь порядочные девушки и происходят из семей, которым в самом деле необходим их заработок. К тому же дядя Льюис обращается с ними хорошо. У них есть общежития, их хорошо кормят и дают выходные, чтобы они могли повидать свои семьи. Что бы с ними стало, если бы их лишили работы?

Впрочем, дядя Льюис не слишком огорчился. Он с пренебрежением относится к сигаретам машинной свертки. По его словам, они будут слишком дешевы. Никто не захочет их покупать. Те, что сделаны вручную, более престижны. А дедушка говорит, что все сигареты — дешевка, независимо от того, сделаны они вручную или нет. Они всего лишь на одну ступеньку выше, чем жевательный табак. Он полагает, что если уж ты тратишь время и силы на курение, то курить стоит только сигары.

Нэйт почувствовал, что от невыразимого облегчения у него ослабели руки и ноги.

— Не вздумай больше так меня пугать, — сказал он. — Твой «дядя Льюис» со своей фабрикой и твой дед со своей парой миллионов акров земли здорово ошибаются. — Его голос звучал холодно и зло, но спокойно. — И один неотесанный деревенщина из захолустной Северной Каролины скоро это докажет. Я буду делать сигареты, в тысячу раз больше сигарет, чем твой хваленый «дядя», и сколочу себе на них состояние. И я молю Бога, чтобы никто меня не опередил. А теперь, Чесс, вот тебе тот большой секрет, который ты, как видно, не считаешь нужным хранить в секрете. Позволь мне кое-что тебе разъяснить. Джеймс Бонсак тоже изобрел сигаретную машину. О ней уже говорят, и кто-нибудь наверняка захочет ее использовать. И, может быть, скоро. Тот, кто первым начнет машинное производство сигарет, выиграет, опоздавший — проиграет. Если кто-нибудь увидит модель или прознает о моих замыслах, то они тут же ускорят осуществление своих собственных. В наше время в табачном бизнесе джентльменов нет. Тут действует закон джунглей — пожирай других, или они сожрут тебя, каждый готов бить ниже пояса и ногтями выдирать глаза — и так будет продолжаться, пока не победит самый сильный и самый крутой. И этим победителем хочу стать я.

В голосе Нэйта, понизившемся почти до шепота, дышала страсть. В сгустившейся жаркой темноте он звучал пылко и таинственно.

Чесс никогда прежде не сталкивалась с таким обнаженным честолюбием, с такой бешеной энергией и жаждой власти и могущества. Все это явственно, откровенно слышалось в голосе Нэйта, и окруженный ореолом своей неукротимой решимости, он показался Чесс каким-то сверхъестественным существом, сверхчеловеком. Она поняла, хотя он этого и не говорил, что он уничтожит любое препятствие и любого человека, который встанет на пути. В том числе и ее. Она почувствовала одновременно страх и острое волнение. Перед нею был мужчина, настоящий мужчина, а не юнец. Он никогда не удовольствуется тем, что жизнь будет давать ему сама, нет, он вступит с нею в схватку, возьмет ее за горло и вырвет то, что ему нужно. В нем нет ни грана аристократической южной меланхолии, ни капли тоски по тому, что было до войны. Натэниэл Ричардсон слишком силен и слишком полон жизни, чтобы испытывать такие чувства.

О, как же она была права, когда послушалась своего инстинкта и ринулась в его мир, прилепилась к нему. Чесс посмотрела на освещенную газовыми фонарями улицу, видневшуюся невдалеке, и ощутила острое сожаление, что они сейчас здесь, на станции, а не в гостинице. Мысленно она проклинала себя за трусость. Но как сказать ему об этом? Она не могла: нужные слова не приходили ей на ум.

Но она могла сказать о своих чувствах по-другому, так, чтобы он понял.

— Ты обязательно победишь, Нэйтен. — Она взяла его за руку. — Обязательно. Я в этом уверена.

В ее приглушенном голосе слышалась страстная убежденность — под стать его собственной.

Пальцы Нэйта сжали ее руку. Сам он никогда в себе не сомневался, но ему еще ни разу не встретился человек, который бы поверил в него. До этой минуты.

— Это будет наш секрет? — проговорил он, и его голос прозвучал хрипло от накатившего волнения.

— Да, наш секрет, — согласилась Чесс.

Рука у него была твердая и горячая, она чувствовала это тепло через тонкую кожу перчатки и жалела, что не сняла ее.

— Расскажи мне подробнее, — попросила она. — Почему ты хочешь заняться именно сигаретами? И как ты узнал про моего дедушку?

Нэйт был рад случаю выговориться. События развивались так стремительно, что у него еще не было возможности насладиться своим триумфом. Машина, делающая сигареты, принадлежала теперь ему, он совершил невозможное, и отныне все невозможное станет для него возможным и все недостижимое — достижимым.

— В общем, дело обстоит так, — начал он. Будущее за сигаретами, в этом он уверен. Конечно, большинство мужчин пока еще предпочитают жевать табак, но многие уже перешли на сигареты-самокрутки. Он знает это от владельцев магазинов, которые продают его табак. Они торгуют в графстве Элэманс, самом сердце края, где выращивают табачный лист, сбыт табака — главный источник их доходов, поэтому они примечают все, что связано с табаком, и теми, кто его покупает. О табаке там говорят все, говорят все время, и обо всем, что касается его хоть каким-то боком. О том, какой хороший вырос урожай, о том, какая плохая выдалась погода, о том, как высоки или низки оказались цены на аукционе для фермеров, которые продают выращенный лист вместо того, чтобы перерабатывать его самим.

В северных штатах сигареты уже вытеснили жевательный табак. И готовые сигареты все время теснят самокрутки, так что скоро все станут курить только их. О том, какой высокий на них спрос, можно судить по объему производства в компании майора Джинтера. Мастер на фабрике сказал ему, что в прошлом году они произвели и продали почти пятьдесят миллионов сигарет — пятьдесят миллионов! А на Севере другие компании ежегодно производят почти в десять раз больше! И при этом едва-едва удовлетворяют спрос.

Почему едва-едва? А потому, что не хватает квалифицированных работниц, которые сворачивают сигареты.

Но машина — машина заменит двадцать пять таких работниц, а может, даже и больше. И она сможет работать день и ночь, не уставая, не то что люди. «Дядя Льюис» может сколько угодно толковать о том, что никто, дескать, не захочет покупать сигареты, произведенные машиной, но сам-то он не дурак и лучше всех знает, что это ерунда. Он предложил огромную премию тому, кто изобретет сигаретоделательную машину — скорее всего, после того, как ее дедушка сказал ему, что у него ничего не вышло.

— А насколько велика премия? — спросила Чесс.

— Семьдесят пять тысяч долларов.

От этой суммы у нее захватило дух. Если бы она знала раньше… Она чувствовала, что готова убить Огастеса Стэндиша. Из-за его возвышенных принципов они продолжали прозябать в бедности, хотя могли бы жить, как короли. Господи, ведь несмотря на все ее труды семь дней в неделю, пятьдесят две недели в году, плантация приносила самое большее пятьсот долларов в год! И все они уходили на жалованье камердинеру Огастеса Стэндиша и горничной ее матери, на оплату счетов доктора Мерчисона и на микстуры с опием. А ведь можно было нанять и кухарку, и служанок, починить крышу вместо того, чтобы просто закрыть третий этаж. Можно было бы заново покрасить дом…

Но ведь тогда к ним по дороге из Ричмонда не пришел бы Нэйтен! Чесс мысленно попросила Бога простить ей злые мысли о дедушке. О чем сейчас говорил Нэйтен? Она не должна позволять себе так отвлекаться, она не хотела бы пропустить ни единого его слова.

Он опять говорил о Бонсаке. Чесс сосредоточилась и постаралась извлечь из памяти обрывки того, что он сказал, пока она витала в облаках. Ах да, Бонсак живет в Роаноке, в Виргинии, и Нэйтен встретился с ним в Дэнвилле, на табачном аукционе.

— Вот когда я услыхал имя твоего дедушки, — сказал Нэйтен. — Я слышал, как этот Джеймс Бонсак хвастается перед каким-то своим приятелем. Он говорил, что уверен: премия достанется ему, потому что он возится с этой машиной уже почти четыре года и она вот-вот заработает — но он боится, что старый мистер Стэндиш занимается тем же самым.

Вот тогда я и решил поехать и разыскать этого мистера Стэндиша. Если бы я смог заполучить его машину прежде, чем Бонсак закончит свою…

— И как ты собирался это сделать?

Нэйт засмеялся, и его тихий смех заполнил собою окружающую их темноту.

— Я бы постарался уговорами вытянуть из него патент, а если б не вышло, то предложил бы начать дело на паях.

— И не брать премию?

Рука Нэйта сжалась в кулак, до боли стиснув ее пальцы.

— Отхватить кучу денег, но только один раз — разве это дело? Нет, мои планы идут дальше… О Господи, я тебе так руку сломаю, прости, Чесс. — Он разжал пальцы, чтобы она могла убрать свои.

— Мне совсем не больно, — солгала Чесс. И не убрала руки. — Расскажи мне о табаке, — попросила она.

— Для возделывания нет ничего труднее, — ответил он. — Фермеры говорят, что на табаке надо вкалывать тринадцать месяцев в году, потому что работа на табачной ферме никогда не кончается. Он жутко противный. Из него сочится что-то вроде смолы, эта штука липнет к коже, к одежде, к волосам. После того как имел дело с табаком, нельзя остаться чистым. Не трудись спрашивать, зачем же тогда его выращивают — это я тебе и так скажу. С одного акра он дает больше дохода, чем любая другая культура с пятидесяти. После того, как все зеленые листья свезены в сушильный сарай, ты сушишь их и видишь, как они мало-помалу становятся золотыми. Вот что это за штука — табак: он у тебя на глазах превращается в золото.

Чесс подумала, что это звучит очень красиво, совсем как какая-нибудь мифологическая история. Именно такое дело подходит Нэйтену. Несколько минут она просидела молча, наслаждаясь его близостью, тем, что ее рука лежит в его руке, и тем, что у них общий секрет. Так вот что такое счастье — это обостренное восприятие всего вокруг: бархатной темноты, вечерней сырости, теплого дыхания Нэйтена на ее щеке. Счастье — это быть с ним, любить его. Любить! Как это странно и как чудесно.

Она повернула голову, чтобы взглянуть на него, но было уже так темно, что она увидела только неясный силуэт, более темный, чем окружающие потемки. Ей захотелось еще раз услышать его голос, чтобы убедиться, что он и вправду здесь.

— А что будет с дедушкиной машиной теперь, Нэйтен? В чем остальная часть секрета?

«Странно: она, похоже, читает мои мысли», — подумал Нэйт.

— Я думал об этом, — сказал он. — Прикидывал, как скоро можно будет запустить дело. Будь у меня достаточно денег, я начал бы строить фабрику прямо сейчас. Но денег у меня мало, поэтому о машине не должен знать никто, пока я все не устрою. Первым делом надо найти землю для фабрики и источник энергии, от которого бы работала машина. По-моему, самое лучшее для этого — подыскать подходящее место у проточной воды и построить там водяную мельницу. Да, я уверен, что так будет лучше всего.

По мере того как он говорил, его голос становился все тише, и Чесс поняла, что сейчас он думает вслух, возможно, даже не осознавая, что она рядом и что они держат друг друга за руки. Ее пронзило разочарование. Ей хотелось быть частью его плана, его мечты.

Но ведь то, что у нее уже есть, далеко превосходит все, на что она когда-либо надеялась прежде. Она находится рядом с ним независимо от того, помнит он об этом или нет. И она уже сейчас стала важнейшей частью его планов. Ей принадлежит патент на машину. И это привязывает их друг к другу. Он не сможет осуществить свою мечту без нее.

— Это место должно быть недалеко от Дэнвилла, — пробормотал Нэйт. — Там конечный пункт железной дороги, по которой я буду отправлять сигареты, там и аукционы» и склады для табачного листа. Но нельзя ставить фабрику слишком близко. Я не хочу чтобы Блэкуэлс или Дьюк с сыновьями дышали мне в спину. Может быть, они тоже подумывают о производстве сигарет, а я еще не готов с ними драться. Драться я смогу, только когда встану на ноги…

Внезапно он повернулся к Чесс.

— У меня все получится, Чесс. На это уйдет какое-то время, но в конце концов все получится, как я хочу. Ты мне веришь?

— Я тебе верю, — ответила она.

Она понятия не имела, как он собирается осуществлять свой замысел, но знала, что он добьется успеха.

Нэйт усмехнулся.

— Я так полон планами на будущее, что чувствую себя как надутый воздушный шар, который распирает воздух. Я бы, пожалуй, лопнул, если б не рассказал какую-то их часть. Раньше мне некому было рассказывать. Наверное, у тебя на ухе уже преогромный синяк от всей моей болтовни.

— Мне нравится, когда ты говоришь. Пожалуйста, не останавливайся.

— Да я уже почти все сказал.

— Расскажи мне еще немного. Пожалуйста. Расскажи о своей семье. У тебя есть братья и сестры? Твоя мать жива или умерла, как твой отец?

Чесс хотелось спросить, понравится ли она его семье. Сама для себя она уже твердо решила, что родственники Нэйтена ей понравятся, какими бы они ни были.

Она почувствовала, как он пожал плечами.

— Насколько я знаю, мой отец не умер. Он просто ушел от нас лет десять назад, когда я достаточно подрос, чтобы взять заботу о семье на себя. Мать у меня жива и здорова. Она заправляет фермой и всеми живыми тварями, которые там обретаются, будь то человек или скотина. У меня есть дядя, Джошуа Ричардсон, все зовут его Джош — он, его жена и дети живут вместе с нами на ферме, в своем собственном отдельном доме.

— А сколько у них детей?

— Живых трое. Старший — Майка, ему тринадцать, он уже взрослый парень. Потом Сюзан, она моя любимица, ей сейчас почти десять. И еще Сэлли, младшенькая, ей осенью будет два.

— А как зовут их мать?

— Элва. Элва тебе точно понравится. Она самая мягкая и приятная женщина, которую когда-либо создавал Господь Бог. — Он на секунду замолчал и глубоко вздохнул. — А вот о ма этого не скажешь. К ней нелегко привыкнуть.

Чесс почувствовала, как на сердце ей легла тяжесть.

Нэйт заговорил быстро, но запинаясь на словах.

— Она хорошая женщина и добрая христианка. Она немного неуживчива, вот и все, и не любит перемен. Просто не обращай внимания, если она заговорит с тобой резко. Она не думает и половины того, что говорит.

«Все хуже и хуже, — подумала Чесс. — Надеюсь, хотя бы его тетя мне поможет. А может быть…»

— Нэйтен, а у тебя есть сестры?

— Только одна. Ее зовут Мэри, так же, как ма.

Чесс улыбнулась. Но улыбка ее была недолгой.

— Она вышла замуж за парня из графства Орендж, — продолжал Нэйт, — и они решили переселиться в Орегон. Через год мы получили весточку, что они добрались туда благополучно. Так что дома остался только я один. Мой старший брат Гидеон — разъездной проповедник.

— Разъездной проповедник? Что это такое?

— Это значит, что он все время ездит по району, который ему определили, и читает проповеди в тех городках, которые слишком малы, чтобы иметь постоянного пастора. Проповедник он что надо, его проповеди так пробирают, что прямо чувствуешь, как твои пятки лижет адское пламя. Сейчас он объезжает юго-западную часть Джорджии.

— А к какой церкви вы принадлежите?

— К методистской, к какой же еще. В Северной Каролине все жители методисты, во всяком случае в нашей части штата так оно и есть… — Нэйт осекся и слегка сжал ее руку. — В этом-то вся и загвоздка, Чесс. Ма — женщина очень набожная и Библию знает как свои пять пальцев. Но она вроде как считает, что только методисты — истинные христиане, а все прочие — язычники или паписты.

Чесс попыталась рассмеяться:

— Думаю, она сочтет меня паписткой.

Смех Нэйта прозвучал более естественно:

— Ну, это все-таки лучше, чем язычница. Я рад, что тебя это не смущает.

— Конечно же, нет. — «Слава Богу, что сейчас темно и он не видит моего лица». — Расскажи мне о Гидеоне. Он женат?

— Да.

Нэйт с усилием отогнал боль, вдруг стиснувшую его горло. Зачем, зачем она об этом спросила? Зачем заставила его думать о Лили, жене его брата, и о той заповеди, которую он ежеминутно нарушает, желая ее? Боже правый, он теперь женат на старухе, а Гидеон всякий раз, когда возвращается из своих поездок, ложится в постель с Лили. Его обожгла ненависть, на глазах выступили слезы. Он ненавидел и эту женщину, свою жену, и своего брата, и больше всех — самого себя за недостойную слабость.

— Да, — повторил он. — Гидеон женат на дочери проповедника. Вот такая у меня семья — кругом сплошная религия.

Чесс расслышала муку в его голосе и решила, что понимает ее причину. Должно быть, его мать отдает предпочтение старшему брату и всячески показывает это Нэйтену. Похоже, она ужасная женщина. «Ах, если бы мы могли остаться в Уэлдоне, — в смятении подумала Чесс, — и не ездить в это графство Элэмане, где бы оно ни находилось, если бы можно было никогда не встречаться с его матерью! Я бы любила его так, что он и думать бы забыл о своей бессердечной матери и никогда больше не был бы таким печальным».

Вдалеке, словно в насмешку, раздался свисток паровоза.

— Это поезд на Роли, — сказал Нэйт. Он был рад необходимости что-то делать, это поможет ему отвязаться от тяжелых мыслей. — Я возьму твой чемодан, а потом помогу тебе спрыгнуть.

По Главной улице, топая, бежали двое мужчин. На бегу они ссорились.

— Говорил я тебе, чтобы следил за временем! — кричали они друг на друга.

Когда паровоз, шипя и скрипя тормозами, остановился, газовые фонари на станции тут же ярко вспыхнули, двери вокзала открылись, и в билетной кассе появился кассир.

Вагон, в который вошли Нэйт и Чесс, был наполовину пуст. Пассажиры спали, растянувшись на смежных сиденьях. Газовые рожки горели тускло, и свету было мало. Несколько окон было поднято, чтобы впустить внутрь свежий ночной воздух.

— Ляг поудобнее, — сказал Нэйт, — сейчас я сделаю тебе подушку.

Он снял пиджак и начал его складывать.

— Не надо, Нэйтен. Я почти не устала.

— Не разговаривай и постарайся уснуть. Нам еще долго ехать.

Нэйт сделал из пиджака тугой ком. По его виду нельзя было догадаться, как жалко ему портить лучший пиджак, который у него когда-либо был, и как потряс его вид бледного, худого лица жены. Пока они разговаривали в темноте, он забыл, какая она некрасивая.

Она смотрела на него с такой тревогой в глазах, что его сердце смягчилось от жалости. Он улыбнулся и похлопал себя по жилету.

— Кому я должен буду заплатить за этот костюм? Сначала я забыл спросить и, думаю, мне придется пожалеть, что спрашиваю теперь.

Чесс улыбнулась в ответ на его улыбку и уютно устроила голову на своей комковатой подушке.

— Это свадебный подарок от дядюшки Льюиса, — хихикнув, сказала она. — Я оставила ему счет и в придачу к нему — благодарственную записку. К счастью, он не знает, что ты намерен вытеснить его с сигаретного рынка.

Через несколько секунд она заснула. Предыдущую ночь она не спала совсем.

Нэйт неподвижно сидел в полутемном вагоне и улыбался. Она не переставала его удивлять. Это ему нравилось. А когда она улыбалась, как только что, то казалась совсем не такой старой.

* * *

Поезд прибыл в Роли в час пополуночи, точно по расписанию. Несмотря на короткий сон, Чесс от усталости едва держалась на ногах. Спотыкаясь, она побрела вслед за Нэйтом по железнодорожным путям, чтобы пересесть на другой поезд. Когда тот остановился в Хиллсборо, был уже четвертый час ночи. В первый раз в жизни Нэйт потратил деньги на извозчика, хотя до гостиницы было всего несколько кварталов.

В гостинице он усадил Чесс на скамью в вестибюле и отнес багаж в их комнату: сначала ящик с моделью, потом ее чемоданы и свой саквояж. Когда они поднимались по лестнице, он обнял ее за талию, чтобы поддержать.

— В каком чемодане твоя ночная рубашка? — спросил он.

Чесс, шатаясь, подошла к чемодану и вынула из него свои вещи. Она взяла из дома одну из ночных рубашек своей матери. Тяжелый, гладкий шелк выскальзывал из ее непослушных пальцев и едва не упал на пол.

— Помочь тебе расшнуровать корсет? — спросил Нэйт.

Чесс покачала головой. Корсет тоже принадлежал ее матери. Шнурки на спине были затянуты до отказа, но он все равно свободно болтался на худом теле Чесс. Расстегнуть крючки спереди было легко, Нэйт повернулся к ней спиной, чтобы не смущать друг друга. Он разделся и аккуратно повесил на вешалки свой новый костюм и рубашку. Затем он вымылся. Опорожнив таз и налив свежей воды, он повернулся к Чесс, протягивая ей полотенце.

Она уже лежала в кровати и спала.

— Ну что ж, — вздохнул Нэйт. Он аккуратно накрыл таз чистым полотенцем, чтобы в воду не попала пыль. Потом подошел к кровати и лег.

— Чесс, ты должна проснуться. Это будет больно, и ты испугаешься еще больше, если будешь спать и не поймешь, отчего тебе больно.

Его слова медленно просочились в ее сознание, и она открыла глаза. Его лицо было очень близко. Она улыбнулась. Как хорошо, когда он близко…

— Обними меня за шею, лапушка, и держись. Я все сделаю очень быстро.

Чесс сделала, как он сказал. Она смутно чувствовала, как он поднял ее ночную рубашку и раздвинул ее ноги. Потом она ощутила на себе его тяжесть и резкую, пронизывающую боль. Она закричала.

— Тише, лапушка, тише, успокойся. Все уже кончено, и у тебя есть муж. А теперь засыпай.

Боль прошла, и Чесс снова заснула. Нэйт еще долго лежал, глядя в темноту, пока усталость не одолела его печаль и он не погрузился в сон.

Наутро Чесс долго не просыпалась. Позавтракав, Нэйт принес ей чашку горячего кофе со сливками. Он разбудил ее и вложил чашку ей в руку. Чесс заморгала, чтобы прогнать сон.

— Спасибо, — проговорила она.

Ей хотелось сказать, что она чувствует себя счастливой, как никогда, от того, что ее будит он, но ее охватила робость.

— Ты помнишь, что случилось ночью, Чесс?

Она опустила глаза и, глядя в свою чашку, кивнула.

— Я просто хотел сказать тебе, что самое худшее уже позади. Дальше тебе будет легче. Пей свой кофе и одевайся. Лучше отправиться в путь, пока еще не слишком жарко. Я пойду поищу какую-нибудь повозку. Скоро вернусь.

Глядя, как за ним закрывается дверь, Чесс опять заморгала. Но теперь уже не для того, чтобы проснуться. Она пыталась сдержать слезы.

«Ну чего ты хнычешь? — мысленно отругала она себя, снимая ночную рубашку и складывая ее. — И вообще, чего ты ожидала?»

В ее чемодане царил беспорядок. Она начала складывать то немногое, что взяла из дома. Залатанный капот из выцветшей голубой шерсти, три муслиновые сорочки и три пары панталон, две нижние юбки, ситцевое платье, темно-коричневая юбка из плотной шелково-шерстяной ткани и белая полотняная блузка, перчатки, фильдеперсовые чулки, пестрая шотландская шаль, похожая на кашемировую, сапоги, отделанный серебром гребень, щетка для одежды и щетка для волос. Ее слезы капали на книги, которые она с таким тщанием выбирала в пыльной библиотеке в Хэрфилдсе. «Идиллии о короле»[7]. «Три мушкетера». «Сонеты с португальского»[8].

Здесь же лежал ее молитвенник. На его обложке из слоновой кости виднелись потускневшие золотые буквы — ее инициалы. А на первом листе ее отец когда-то написал: «Моей любимой дочери Франческе Огасте по случаю ее конфирмации».

Чесс от души пожалела, что мать Нэйтена не ушла из семьи вместе с его отцом.

Она вымыла и вытерла лицо, потом тело. Между ног болело, но не сильно. И она решила, что в том, что именуют тайной брака, нет ничего особенного.

И все же она замужем, хотя давно уже оставила всякие надежды на брак. И замужем за Нэйтеном, человеком, которого она любит. И неважно, что половое совокупление — вовсе не что-то необыкновенное, полностью преображающее жизнь, как она думала раньше. Зато любовь именно такова. У Чесс снова сладко закружилась голова и сердце в груди учащенно забилось.

Она быстро оделась и за несколько секунд закончила укладывать свои вещи. Нэйтен сейчас вернется. Как же ей хочется видеть его! Никогда в жизни ей ничего так сильно не хотелось.

Глава 6

— Повозка, которую я раздобыл, не так чтобы очень хороша, — предупредил ее Нэйт, когда они спускались на первый этаж.

Да, преуменьшать он явно был мастер. Возле гостиницы стояла дряхлая телега, опасно кренящаяся направо и запряженная немало пожившей лошадью, которая, похоже, спала.

Но Чесс было все равно. Они будут вместе сидеть на этих ветхих дощатых козлах. Она хихикнула, как девчонка.

— По-моему, повозка отличная, — сказала она. — Наша поездка будет настоящим приключением.

Нэйт засмеялся.

— Ты еще не все знаешь. Эта лошадь слепа на один глаз.

— Будем надеяться, что на левый. Для равновесия.

Входя в гостиницу, чтобы взять багаж и заплатить по счету, он все еще посмеивался. Да, она не нытик, этого у нее не отнимешь. По правде сказать, с ней легко и даже весело. Он удивлялся: как хорошо, оказывается, иметь собеседника, с которым можно, не таясь, говорить о своем секрете. А что касается ее лица и возраста — что ж, в лавках и кафе на всех дорогах, по которым он ездит, есть сколько угодно женщин помоложе, и многие из них не прочь поразвлечься. Конечно, люди станут потешаться над ним за его спиной, но он не будет обращать на это внимания. Ему надо беспокоиться о вещах куда более важных, чем то, что кто-то подумает или даже скажет.

Хиллсборо был красивый старинный городок с тенистыми улицами, обсаженными вековыми деревьями. Но когда они выехали на голую пыльную дорогу, зной обрушился на них, словно кулак великана. А ведь не было еще и восьми часов.

— Я прихватил из гостиницы галеты с ветчиной и галлон воды, — сказал Нэйт. — Они в мешке под сиденьем, так что давай, поешь. А я скоро захочу попить.

Чесс хотелось есть, и это ее удивило. Вчера вечером, когда они ужинали, ей тоже хотелось есть. Близость Нэйтена действовала на нее волшебным образом: ведь она уже много лет не помнила за собой никакого аппетита. Она всегда была такой усталой, что ей было не до еды.

А может быть, все дело в том, что она была несчастна, а теперь счастье возвратило ей аппетит. Ветчина была очень вкусная, а галеты намазаны превосходным свежим маслом.

— Нэйтен, это настоящий пир! Хочешь поесть?

Нэйт покачал головой.

— Утром я съел с дюжину таких штук.

Господи, да эта женщина быка уплетет! Невероятно, что она так ест и все равно такая тощая.

Лошадь плелась медленно и неохотно, но Нэйт не подгонял ее. От этого, надо думать, все равно не было бы толку, к тому же он вовсе не рвался предстать перед своей родней.

— Расскажи мне про мельницу, Нэйтен.

Он посмотрел на нее в изумлении.

— Вчера вечером ты говорил сам с собой. Пока мы ждали поезда на станции, — поспешно объяснила она.

Нэйт поморщился:

— Плохая привычка.

— Конечно, плохая для человека, у которого есть секрет. Но ты не волнуйся — рядом была только я. Расскажи мне про мельницу. Я имею право знать. Ведь я твой компаньон.

«Надо будет следить за своим языком», — подумала Чесс. Она чуть было не сказала: «твоя жена».

Нэйт кивнул и улыбнулся.

— Ладно, расскажу. В общем, дело обстоит так: для машины, чтобы она работала, нужен двигатель, а в бизнес, пока он не встанет на ноги, надо все время вкладывать деньги. И увязать эти две вещи можно с помощью мельницы. У меня отложена толика денег — немного, но, думаю, хватит. Я подыщу участок земли у хорошей быстрой речки и построю там мукомольную мельницу. Днем стану за плату молоть зерно для фермеров, а ночью, когда никто не увидит, что я делаю, мельничное колесо будет двигателем для машины. А на чердаке я положу матрас, чтобы можно было там спать.

Поглощенный своими замыслами, он отпустил вожжи. Лошадь встала.

— Нам нужен будет очаг, чтобы готовить еду, — сказала Чесс и, наклонившись вперед, шевельнула вожжами.

Нэйт подхватил их и хлопнул лошадь по спине. Но та и без того уже побрела дальше.

— Не говори ерунды, — сказал он. — Такая жизнь не для тебя. Поначалу там будет трудно, Ты останешься на ферме. Когда я начну зарабатывать деньги, то построю дом, в котором мы сможем жить.

Чесс хотелось завыть от огорчения. Но она спокойно сказала:

— Нет.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать «нет». Нет, я не останусь в стороне, и нет, у тебя так ничего не выйдет. Один человек не сможет управиться с мельницей, и на сигаретной машине тоже должны работать двое. К тому же тебе иногда нужно спать.

На скуле Нэйта задергался желвак, Чесс смотрела на него как завороженная. Капли пота, скопившиеся в ее бровях, перетекли в уголки глаз, и их защипало от соли.

Лицо Нэйта расслабилось. Чесс хотела было вытереть глаза, но испугалась, что он подумает, будто она плакала.

— Ты права, — сказал Нэйт. — Я предполагал нанять какого-нибудь парнишку, чтобы он помогал на мельнице, но нельзя, чтобы кто-нибудь увидел машину. Я сделаю перегородки и устрою на чердаке настоящую жилую комнату. Ты что-нибудь знаешь о том, как мелют зерно?

— Только то, что я видела, когда ездила на мельницу. А ты?

— Так, кое-что. Но уверен, это нетрудно. Взять хотя бы того мельника, который промышляет здесь неподалеку: мозгов у него меньше, чем у майского жука.

Чесс ждала, что он скажет дальше.

— Чуть не забыл сказать тебе, — продолжал Нэйт, помолчав, — я долго действовал в одиночку, и мне еще надо привыкнуть к тому, что у меня есть компаньон.

Чесс вздохнула свободно.

— Мне тоже, — сказала она. — Мне не следовало выхватывать у тебя вожжи.

Нэйт пожал плечами:

— А я и не заметил.

Он повернулся к ней и улыбнулся, посмеиваясь над собой.

Чесс почувствовала себя так, будто она воспарила над занозистыми козлами повозки.

— Хочешь воды? — спросила она.

— Да, мэм, не откажусь.

* * *

Чесс удивлялась количеству повозок, колясок и всадников, которые ехали по дороге. Нэйт со всеми здоровался, иногда называя встречного по имени.

— Тут есть кто-нибудь, кого ты не знаешь? — спросила его Чесс.

— Сколько угодно. Но я все равно с ними здороваюсь. Вполне может статься, что через день-другой мы познакомимся. В этих местах живет не так уж много народу.

— Но на дороге очень оживленно.

— Здесь всегда так. Хиллсборо — главный город графства Орендж. Все юридические дела делаются там и вся политика — тоже. Но скоро мы свернем к графству Элэманс. Там дорога будет потише. И я наконец перестану глотать чужую пыль.

Чесс отпила воды. Ей тоже надоело глотать пыль. Мелкая пыль висела в воздухе, так до конца и не оседая. Ее темная юбка уже была покрыта тонким серым слоем. Там, где на земле ничего не росло, она напоминала песчаную почву прибрежной Виргинии. Но в отличие от родных мест Чесс здесь голая земля казалась грязной. И рядом не было широкой реки, с которой веял бы прохладный соленый ветерок, облегчая иссушающий, пыльный зной.

Впервые в жизни Чесс почувствовала пронзительную тоску по дому. Ей никогда еще не случалось уезжать так далеко. Она наклонила галлоновый ковш и глотнула еще воды. Потом передала его Нэйтену.

* * *

Около полудня они остановились, чтобы напоить лошадь из ручья, протекающего по роще среди высоких сосен. Чесс и Нэйт вымыли в нем свои разгоряченные лица и шеи, потом напились тепловатой воды, черпая ее горстями.

Нэйт растянулся на мягкой подстилке из палой хвои, а Чесс села, прислонившись к сосне, и стала обмахиваться шляпой.

— Мы проехали уже половину пути — сказал Нэйт. — Будь у нас приличная лошадь, мы бы уже добрались до дома.

— Ничего. Сейчас так жарко, что не хочется спешить.

Ровное дыхание Нэйта сделалось медленнее и глубже. Он спал.

Чесс украдкой подобралась к нему и посмотрела на него, как не осмеливалась смотреть раньше — с нескрываемой любовью в глазах. В нем не было ничего особенно красивого — здоровый молодой человек с дочерна загорелой, как у всех фермеров, кожей, на которой едва заметно проступали веснушки. Его яркие голубые глаза были закрыты, и без них он выглядел почти незнакомцем. Но зато ресницы у него были такие густые и длинные, что им позавидовала бы любая женщина. Раньше Чесс их не замечала; теперь же она вглядывалась в каждый их волосок. Потом она подивилась сложной форме завитков в его ушных раковинах. И с наслаждением полюбовалась четкими очертаниями его губ. Ей очень хотелось поцеловать их.

«Возвращайся-ка ты лучше к своему дереву», — сказала она себе. И послушалась своего совета.

Нэйт проснулся так же легко, как и заснул. Прищурившись, он взглянул на солнце сквозь густые кроны деревьев.

— Я спал чересчур долго, — заключил он. — Теперь солнце будет светить нам в глаза до конца пути.

Внезапно, впервые за время их знакомства, Чесс увидела на его лице выражение неловкости. Он откашлялся.

— Хм, перед тем как ехать дальше, я отойду на минутку в лес. — Он показал рукой налево. — Не хочешь ли… — и он махнул вправо.

— Я уже отходила, пока ты спал, — сказала Чесс. И сосредоточила внимание и взгляд на процессе надевания перчаток. Они запачкались, но она была к этому готова: в кармане у нее лежала чистая пара. Перед тем как прибыть на ферму и встретиться с семьей Нэйтена она снимет грязные перчатки и наденет чистые.

Ее перчатки были сшиты из белой лайки, тонкой и мягкой, как шелк. В чемодане у нее лежало еще десять таких пар.

У Чесс были красивые руки, тонкие и изящные. Это было единственное в ее внешности, чем она гордилась. Она знала, что некрасива, слишком высока, худа и стара. Тощая и бесцветная. Но ее руки были красивы, и она находила в этом утешение. Она уже много лет пару за парой брала перчатки из ящиков комода своей матери, чтобы защищать руки, когда ей приходилось работать ими или бывать там, где грязно. Мать ни разу не заметила пропажи. У нее были сотни пар перчаток, и она никогда не выходила из дома.

— Готова? — крикнул Нэйт. — Я сейчас запрягу этого скакуна, а ты набери воды в кувшин.


Нэйт остановил телегу и соскочил на землю.

— Я открою ворота, потом, когда ты проедешь, закрою их опять. Останови лошадь и жди меня.

Чесс напрягла глаза, но солнце стояло уже низко и прямо спереди. Она не могла разглядеть ферму в его слепящих лучах. Она взяла вожжи, брошенные Нэйтом, и ударила ими лошадь, подгоняя ее.

Когда Нэйт вновь забрался на козлы, она отдала ему вожжи и приставила руки козырьком к глазам.

Затем торопливо начала менять перчатки. Ей не хотелось смотреть на то, что она сейчас увидела.

Ферма Ричардсонов представляла собой несколько маленьких, покосившихся, посеревших от солнца и ветра деревянных строений на краю широкого, пыльного, серого поля, из которого торчали голые стебли, на вид совсем мертвые.

— Вот мы и дома, — сказал Нэйт.

* * *

— Как понимать твои дурацкие выходки, Нэйт Ричардсон? — Его мать вопила, как сова. — Ты заявляешь, что не можешь поехать на общее молитвенное собрание, притом, заметь, такое, где главным проповедником будет твой собственный брат, потому что тебе, видите ли, надо ехать в Ричмонд по коммерческим делам, а потом вдруг возвращаешься в магазинном костюме, который невесть сколько стоит, и с женщиной, которой я никогда прежде в глаза не видела и которую ты называешь своей женой. Смотри, как бы я не выставила тебя из дома и не заперла дверь.

Да, возвращение домой получилось не очень-то гладким.

Чесс охватил ужас. Перед крохотной женщиной с громким голосом и сердитым морщинистым лицом, которая была похожа на ведьму из сказки. Перед мрачной унылостью места, которое отныне будет ее домом. И более всего ее ужасало то, как Нэйтен пытался утихомирить свою мать: куда подевался мужчина, чья внутренняя сила и уверенность в себе так ее поразили?

Она осознала, что дрожит, и собственная слабость пробудила в ней отвращение. Почему она должна бояться? Она взрослая женщина, а не ребенок. Кроме того, она не какая-нибудь деревенщина, она — Стэндиш из Хэрфилдса.

И в Чесс разом ожили все снобистские предрассудки, внушенные ей в детстве. Они заполнили собой ее сознание, заставили ее надменно выпрямиться, и когда мать Нэйтена наконец подошла к ней, Чесс посмотрела на нее сверху вниз с ледяным высокомерием.

— Сколько тебе лет, девушка? — спросила старуха.

— Тридцать, — Чесс бросила этот ответ ей в лицо.

Мэри Ричардсон расплылась в довольной улыбке. На лице Нэйта промелькнуло выражение удивления.

— Семь лет разницы, — злорадно пропела его мать.

«А я думал больше», — подумал Нэйт.

Мэри Ричардсон, подбоченясь, повернулась к Нэйту.

— Ты всегда был набитый дурак, парень, — сказала она.

Чесс тотчас ринулась защищать его.

— Ваш сын — деловой человек, миссис Ричардсон, — сказала она твердо. — Он женился на мне, чтобы образовать коммерческое товарищество. Я вышла за него замуж по той же причине, и теперь мы компаньоны. Вас это совершенно не касается, и никто вашего мнения не спрашивает.

Ее тон был полон надменности и презрения. Мэри Ричардсон была ошеломлена. В ее мире матери семейств пользовались властью абсолютных диктаторов. Никто не смел им перечить, и уж тем более невестки.

Нэйт обнял мать за плечи, чтобы успокоить ее.

— Дело в том, ма, — объяснил он, — что Чесс — настоящая виргинская леди.

Но его мать не собиралась признавать свое поражение. Она нетерпеливо сбросила руку сына и тотчас вновь повернулась к Чесс, готовая к бою.

— Ты христианка?

Это прозвучало скорее как обвинение, чем как вопрос.

— Да.

— На службы ходишь?

— Хожу.

Старуха бросилась в атаку.

— А на какие службы?

— Епископальные.

— Ха!

Мэри Ричардсон преисполнилась чувства собственного превосходства. Повернувшись на каблуках, она решительно подошла к креслу-качалке и уселась в него с видом царствующей императрицы.

— Подай мне тот таз со стручками фасоли, которые я лущила. Я не могу попусту терять время с тобой и Чейс. У меня еще уйма работы.

— Ма, ее зовут не Чейс[9], а Чесс.

— Как бы ни звали, все равно это языческое имя.

* * *

Чесс кипела от ярости. Но Нэйтен посмотрел на нее, шутливо закатил глаза, а потом подмигнул. Внезапно все встало на свои места. Его мать просто смехотворна, вот и все.

Нэйт поставил таз с фасолью на колени матери.

— Пока еще не стемнело, я проведу Чесс по ферме и все ей покажу, — сказал он, стоя на пороге.

Он махнул Чесс рукой, и она подбежала к нему.

— Мне еще надо задать корма лошади и налить ей воды, — сказал он громко. И тихо добавил, обращаясь к Чесс:

— Я хочу так спрятать модель машины, чтобы она никому не попалась на глаза.

* * *

Эти первые минуты стали прообразом дальнейшей жизни Чесс на ферме. Нэйтен был ее единственным прибежищем: только он как-то скрашивал то невыносимое, доводящее до бешенства положение, в котором она оказалась. Каждый вечер после безвкусного ужина, приготовленного его матерью, он отводил Чесс на тихую, поросшую мхом полянку на берегу мелкого, изгибистого ручья, который тек через сосновый лес за домом. Он обстругивал опавшие ветки, мастерил из них маленькие водяные колеса, и они входили в прохладную воду ручья, чтобы испытать их. Они говорили о своем секретном плане строительства мельницы, пока пение древесных лягушек не напоминало им, что день прошел и пора возвращаться домой.

Длинные жаркие дни еще можно было вытерпеть, потому что Чесс знала, что ее ждет вечером, Но во всем остальном ее жизнь была сплошным мучением.

В первый день она надеялась, что Элва, тетя Нэйтена, станет ее другом. Дочь Элвы, Сюзан, сидела на крыльце, играя в ладушки со своей маленькой сестричкой, и обе девочки, похоже, сразу прониклись к Чесс симпатией. Элва же — нет. Она поздравила Нэйта, поцеловала Чесс в щеку, но в ее взгляде читалась враждебность, она отвечала Чесс односложно и не старалась поддержать разговор.

Позже, когда Чесс познакомилась с мужем Элвы Джошем и ее сыном Майкой, они поздоровались с ней и сразу же заговорили с Нэйтеном о том, что надо починить крышу сарая. Как будто ее, Чесс, здесь вовсе не было.

Семья Ричардсонов отвергала ее. Мать Нэйтена облекла это в слова:

— Тебе здесь не место, Чейс. Лучше бы ты уехала обратно, туда, откуда приехала.

— Вы же знаете, что я не могу этого сделать. Я вышла замуж за вашего сына, и «народ твой будет моим народом». Вы же знаете историю Руфи[10], не так ли, мисс Мэри?

Нескрываемая неприязнь Мэри Ричардсон пробуждала в Чесс ее самые дурные черты. Она быстро обнаружила, что, когда она цитирует Библию, старуха приходит в ярость, потому что цитаты из Писания всегда были ее собственным излюбленным оружием. Кроме того, следуя обычаям плантаторов прибрежной Виргинии, Чесс называла ее не иначе, как «мисс Мэри», чтобы тем самым еще раз напомнить о своем аристократическом происхождении. Это было еще одно уязвимое место ее свекрови: она, как и все южане, была склонна к благоговейному почитанию и возвеличиванию предков.

Других средств защиты у Чесс не было. Нэйтен держался в стороне от битвы, которую вели между собою его жена и мать. Весь день он возился с табаком, приходя домой только в полдень, чтобы вымыться и пообедать, и в шесть, чтобы еще раз вымыться и поужинать.

После ужина он уводил Чесс на их поляну на берегу ручья, и там все ее раны исцелялись. До следующего дня.

Хуже всего в этой жизни было то, что Мэри Ричардсон была права. Чесс действительно не было здесь места. Она в одиночку управляла плантацией площадью в десять тысяч акров, но понятия не имела, как вести дела на ферме, где всего сорок акров земли. Она никогда не доила корову, не сбивала масло, не умела кормить кур или сворачивать им головы. Большая часть провизии поступала в Хэрфилдс от арендаторов, в счет арендной платы. Чесс умела готовить, но Мэри Ричардсон отвергла ее предложение стряпать на всю семью.

— Я не дам тебе стряпать обед для меня и моего сына. Если ты и готовишь так же плохо, как делаешь все остальное, мы чего доброго помрем от отравления.

Миссис Ричардсон придиралась к Чесс постоянно. Она явно находила в этом удовольствие и мало-помалу стала казаться Чесс каким-то огромным, вездесущим чудовищем. Даже когда ночью Нэйтен ложился с нею в постель, Чесс казалось, что из-за тонкой перегородки между комнатами она слышит возмущенное бормотание мисс Мэри. Она была уверена, что та слышит скрип железной кровати, и была благодарна Нэйту за то, что он исполняет свой супружеский долг так быстро. Когда все было кончено, он скатывался с нее и тотчас засыпал. Тогда она прижималась щекой к его голой спине и успокаивалась, думая об их общем секрете и о мельнице, где они будут жить вместе. Одни.

Глава 7

Прошло уже почти три недели после их приезда на ферму, когда Нэйт сделал объявление. Когда настало время обеда, он подошел к столу, как всегда распространяя вокруг себя запах мыла, но вместо того, чтобы, как всегда, сесть и наброситься на еду, сложил ладонь, поднес ее ко рту и изобразил звук трубы: «та-ра-ра!»

— Нынче утром Джош и я закончили сортировку. Завтра я еду в Дэнвилл с парой сотен фунтов самого лучшего, самого желтого табачного листа, который вы когда-либо видели. Составь список того, что тебе требуется, ма, и не скупись. За этот урожай мы получим кучу долларов.

За окнами с утра лил дождь, и широкая улыбка Нэйта была как солнечный луч среди унылого ненастья.

— Сколько времени мы там пробудем, Нэйтен? — спросила Чесс, улыбаясь так же широко, как и он. О, какое счастье вырваться отсюда!

Нэйт сел за стол.

— Ты не сможешь поехать, — сказал он. — Табачный аукцион — не место для леди.

Мэри Ричардсон поставила перед Нэйтом тарелку со шпинатом и свиными отбивными.

— Ты слышала его, Чейс, — тебя не приглашают. Возьми тарелку, наложи в нее еды и хоть один раз съешь свой обед вместо того, чтобы ковырять его.

— Нэйтен, пожалуйста…

— Ну… ладно. Пожалуй, тебе все-таки следует увидеть, что заставляет фермеров выращивать табак. Но это никакие не каникулы, просто съездим туда и обратно как можно скорее, и все.

Чесс снова улыбалась во весь рот.

— Спасибо, Нэйтен, — тихо прошептала она.

В тот день она впервые увидела табак вблизи.

* * *

Нэйтен показал ей сарай, где хранился табак, небольшое строение, полное огромных желтых листьев, свисающих с жердей, укрепленных на рядах столбов, которые доходили до самого потолка. Это было похоже на осень, втиснутую в четыре стены, и пахло здесь совершенно необычно: едко и сладко. Чесс хотела было пройти в середину сарая, чтобы насладиться этим пьянящим, экзотическим ароматом, но Нэйт удержал ее на пороге.

— Это наши деньги — основа нашего будущего, — сказал он. — Смотри, не порви их.

Высушенные золотые листы были очень хрупки.

Внутри было ужасающе жарко. На земляном полу высились десять куч тлеющего древесного угля, похожие в темноте на красные глава какого-то громадного чудища. Из открытой двери потянул сквозняк, и табачные листья, подвешенные над раскаленным углем, зашуршали. Чесс смогла разглядеть лишь те, что висели ближе к двери, потом Нэйтен закрыл ее. Она была этому рада. Войдя в сарай, она автоматически прикрыла руками голову, потому что вид табачных листьев разбудил в ней давнее воспоминание. Как-то раз она вошла в сарай одного из арендаторов и потревожила колонию летучих мышей, которые спали там, вися вниз головами. Потом ей много месяцев снились кошмары, в которых летучие мыши стремительно и беспорядочно носились вокруг нее.

* * *

Чесс держала в руках два табачных листа, которые ей с гордостью вручил муж. Она гладила их пальцами, восхищенная их упругостью и нежной тонкостью.

— Они похожи на красивую желтую кожу! — воскликнула она. — Вот бы сшить из них перчатки!

Нэйт фыркнул.

— Вряд ли они для этого годятся, — сказал он. — От них у тебя уже все руки в смоле.

Он был прав. Ее руки были такими липкими, что казалось, они приклеются ко всему, чего коснутся.

— Возьми листья обратно, — сказала она. — Я хочу вымыть руки.

— Подожди до вечера, — посоветовал Нэйт. — Мы будет возиться с табаком весь день.

— Только не Чейс. — Пока они говорили, сзади подошла Мэри Ричардсон. — Она будет присматривать за малышкой Элвы, чтобы та не путалась под ногами. Любая дура может управиться с таким малым ребенком.

* * *

Чесс держала на руках извивающуюся Сэлли и наблюдала за тем, как работают остальные. О, как бы ей хотелось доказать, что мисс Мэри ошиблась!

Джош, Элва, Мэри и Сюзан сидели на скамье в большой комнате, которую они называли «фабрикой». Она была пристроена к сараю, где хранился табак, но в нее был отдельный вход, и крыша здесь была намного ниже. Три окна на северной стороне были открыты, дверь тоже, и в пристройке было светло и прохладно. Дождь прекратился, и воздух был промыт и свеж. Можно было подумать, что вот-вот спадет жара и настанет осень, хотя сентябрь на Юге нередко бывает самым жарким месяцем в году.

Четверо Ричардсонов работали, не делая ни одного лишнего движения. Они брали по пять или шесть листьев из кучи табака и быстро складывали их в пачку. Чесс была зачарована их сноровистостью и красотой их работы. Они выравнивали листья, постукивая их черешками о колено, затем проворно протаскивали еще один лист сквозь согнутые пальцы, чтобы разровнять и сложить его. Наконец — быстрее, чем поспевали ее глаза — они обертывали этот лист вокруг черешков и заправляли его торчащий край между остальных листьев связки. Мисс Мэри опять оказалась права. Она бы так не смогла.

— Пойдем, Сэлли, — прошептала она девочке.

Некоторое время Чесс постояла снаружи, чтобы выяснить, какую роль играет во всем этом Нэйтен. Вскоре он и Майка вышли, неся длинную жердь, на которую были аккуратно нанизаны связки табачных листьев. Они осторожно вставили ее в самые нижние пазы рамы, установленной на большой повозке, которая стояла перед дверью. На раме были десятки таких пазов.

— Мы посидим на крылечке, Сэлли, и я почитаю тебе сказку. Хочешь?

«Даже если Сэлли не хочет, — подумала Чесс, то я хочу». Идиллия «Инид и Джерейнт» из преданий о короле Артуре и рыцарях Круглого стола казалась ей куда ближе и понятнее, чем работа с табаком. Она прижала к себе малышку так тесно, что Сэлли запищала. «Когда-нибудь, — подумала она, — у меня будет свой ребенок. Ребенок от Нэйтена».

* * *

Когда они отправились в Дэнвилл, было темно и тихо: земля отдыхала, и все живущие на ней существа спали. Небо над головой было черно и усеяно несметными россыпями звезд. Луна едва виднелась — всего лишь бледный, тонкий серп у горизонта. Дорога впереди стлалась тусклой серебристой лентой. Поскрипывала упряжь, скрипели колеса — знакомые успокаивающие звуки в глухой тишине ночи. Чесс чувствовала тепло, исходящее от сидящего рядом с нею Нэйтена, и это тепло изгоняло холод, который несла с собой ночная тьма.

Они были совсем одни на своем собственном маленьком острове. Как на железнодорожной станции в Уэлдоне. Невидимая в темноте, она могла любить его, не заботясь об осторожности. Она чувствовала себя невесомой и свободной, юной, счастливой и спокойной. Счастье рвалось наружу из ее горла, и она рассмеялась своим удивительным смехом. Нэйт уже успел забыть, каков он, этот ее смех, от которого у любого станет светло на душе. На ферме она почти не смеялась.

Табак, который они везли, был накрыт светлым брезентом, наброшенным на высокую раму.

— Наверное, мы похожи на огромное привидение, — сказала Чесс. — Всякий фермер, который сейчас не спит, перепугается до смерти.

— Вполне возможно, — усмехнулся Нэйт. — Только испугается он не привидения. Он просто поймет, что Нэйт Ричардсон везет продавать свой табак на целый месяц раньше его самого.

— А это хорошо?

— Хорошо, если у тебя такой табак. Лучшие лимонные рубашки, какие только можно увидеть. Покупатели задерут цену выше крыши.

Нэйтен был полон воодушевления. Он рассказывал и рассказывал о выдающихся качествах покрытого брезентом табака за их спинами. Чесс едва поспевала за потоком его слов, так быстро он говорил.

…В мае и июне была такая засуха, что многие фермеры потеряли урожай. Но Ричардсоны изо дня в день по полдня таскали ведрами воду из ручья, и растения выросли сильными и прямыми. Потом, когда в июле зарядили дожди, их табак выстоял, не полег… а у многих в округе поля представляли собой жалкое зрелище. На рынке будет мало хорошего листа, все толкуют об этом уже несколько месяцев, а раз так, то за него можно будет взять высокую цену. А лист, который везут они, не просто хорош, он близок к совершенству. Почти треть обладает качеством покровного листа, а это качество самое лучшее, к тому же все покровные листы — лимонные, да, настоящие лимонные рубашки. Да, ничего не скажешь, в сушке и сортировке Джош, пожалуй, понимает больше, чем кто-либо во всей Северной Каролине. С ума можно сойти, как он цепляется за старые способы и не терпит никаких новшеств, но когда речь идет о сушке табачного листа, старые способы — самые лучшие, а Джош знает их как никто…

«Все дело в температуре, понимаешь? Как нагреть сарай сначала до девяноста градусов, потом до ста десяти, потом еще больше — до ста тридцати, а иногда и до ста сорока. И еще надо знать, как долго держать лист при каждой из этих температур и когда открывать дверь сарая, чтобы в сохнущие листья опять попало немного влаги, и когда надо подбавить в кучи древесного угля, а когда наоборот, разгрести их, чтобы они остыли. Некоторые толкуют, что тут-де существует своя раз навсегда установленная система, что-то вроде точной науки, но если бы это и впрямь было так, лимонные рубашки не были бы такой редкостью. Нет, это не наука, это почти колдовство — то, как Джош направляет сушку».

— А что такое лимонные рубашки? — спросила Чесс, когда Нэйт остановился, чтобы перевести дыхание. Она была ошеломлена, когда он вдруг обнял ее за плечи правой рукой.

— Господи помилуй, Чесс, я и забыл, как многого ты не знаешь.

Его голос звучал тепло, таким же теплым было его короткое объятие. Чесс чувствовала себя наверху блаженства; ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы прислушаться к тому, что он говорил.

Лимонными были табачные листья. Это был самый лучший цвет; другие два сорта назывались «оранжевый» и «красное дерево». Рубашка, или покровный лист, — это самый лучший лист, в него заворачивается связка жевательного табака. Каждое табачное растение дает восемнадцать листов, во всяком случае у них с Джошем. Некоторые фермеры позволяют им дорасти до двадцати четырех и даже больше, другие — только до двадцати. Нижние листья бывают покрыты песком, потому что лежат на земле, к тому же они жестче и грубее остальных. Они немногого стоят. Листья, растущие на самом верху, тоже дешевы. Настоящий урожай — это средние листья, у них самый лучший букет. Обычно их размельчают для получения курительного табака. А лучшие из всех — это те, что растут в самой середине, так, что сверху и снизу от них располагаются листья, идущие на курево. Их-то и называют покровным листом или рубашками. Фермеру повезло, если с одного растения он получил две рубашки, потому что эти листья должны быть целыми, без надрывов и без дырок, проеденных табачными гусеницами — а эти дьяволы способны сожрать лист быстрее, чем человек съест отбивную.

А если учесть, что после сушки лист почти всегда выходит оранжевым или цвета красного дерева, то становится ясно, какая это редкость — повозка, полная лимонных рубашек.

Чесс подумала, что уже достаточно узнала о табаке и с нее хватит, но не сказала об этом Нэйтену. Конечно, она предпочла бы сейчас вспоминать о том, как он ее обнял, но она любит его, поэтому ей интересно все, что связано с его жизнью, даже рассуждения об урожаях прошлого и позапрошлого годов, и о сложностях сбора семян и их сохранения до сева, и о том, как они с Джошем спорили по поводу новой системы обогрева сушильного сарая, о которой сейчас многие толкуют.

— Если она новая, то она, наверное, и впрямь лучше, Чесс. В такое время мы живем. Люди каждый день придумывают что-то новое. Говорят даже, что в этом году на ярмарке штата в Роли будет демонстрация электричества. Я имею в виду настоящий электрический свет, а не игры с каким-то там приспособлением, от которого становится щекотно ладоням. В прошлом году я говорил по телефону с одним приятелем, который был так далеко, что я даже не мог его видеть! И телефон работал, действовал — то же и с электрическим светом. Мир переменился, здорово переменился. Мать честная, люди уже научились закатывать мясо и овощи в банки, так что они никогда не испортятся и можно есть их не в сезон. А потом очередь дойдет до молока и масла и кто знает, до чего еще! Говорю тебе, Чесс, хорошо жить в такое время!

— Да, хорошо! — Она говорила искренне. И правда, как хорошо жить, особенно сейчас, в эту минуту, когда рядом находится человек, которого она любит. Ее муж!

Ее шелковая ночная рубашка лежала в саквояже, который стоял у ее ног, и она вымыла волосы. Если за табак дадут очень высокую цену, она попросит Нэйтена купить ей маленький флакон одеколона. На ночь они остановятся в гостинице.

— Расскажи мне о Дэнвилле, — попросила Чесс.

— Это настоящий большой город, — голос Нэйта зазвенел от возбуждения. — Более интересного места я и представить себе не могу. Это самая настоящая табачная столица. Там продается и покупается больше табака, чем в любом другом месте, больше, чем даже в Ричмонде. Мне с трудом верится что ты не знаешь, что из себя представляет Дэнвилл. — Он рассмеялся. — Кстати, тебе этот город должен особенно понравиться. Ведь он находится не в Северной Каролине, а через границу, в Виргинии. Так что я везу тебя в твой родной штат, Чесс.

Нэйт запел. Его сильный баритон верно выводил знакомый мотив популярной народной песни:

— «Увези меня обратно…»

Чесс тотчас подхватила:

— «В родную Виргинию…»

Они оба знали только первый куплет и повторяли его снова и снова, меж тем как повозка медленно катила по дороге и впереди, на востоке, вставала утренняя заря.

* * *

В полдень они сделали привал, чтобы напоить лошадей и подкрепиться провизией, которую Чесс взяла в дорогу. Солнце уже палило вовсю, и пыль с изрытой глубокими колеями дороги садилась на их одежду и забивалась в горло.

— Еще часа два, не больше, — пообещал Нэйт. — По всему видно, что мы уже недалеко.

Вокруг поля, на котором они остановились, стояли большие камни, на которых яркими буквами было написано:

«САМЫЕ ВЫСОКИЕ ЦЕНЫ ЗА ТАБАК…»

«У НИЛА НЕ ОБМАНУТ…»

«У НАС — ЛУЧШИЕ ВОЗМОЖНОСТИ…»

Чесс видела подобные надписи уже на протяжении нескольких миль; они кричали с придорожных камней, со стен сараев и даже домов.

— Это реклама аукционных складов, — объяснил Нэйт. — Они все время дерутся друг с другом, чтобы залучить побольше продавцов. Я пользуюсь складом «Большая звезда». Там меня знают.

Он вскочил на ноги и начал нетерпеливо ходить взад и вперед.

— Ты готова ехать?

— Готова и сгораю от нетерпения, — отвечала Чесс. — Но ты должен пообещать мне, что мы сделаем еще один привал. Я хочу привести себя в порядок, прежде чем мы въедем в город.

— Хорошая мысль. — Он уже запрягал лошадей.

* * *

— Здесь, — сказала Чесс. — Давай остановимся здесь.

Возле небольшого пруда слева от дороги густо цвели рудбекии.

Когда они въехали в город, на широких полях соломенной шляпы Чесс красовался букетик ярко-желтых цветов. Она сняла свое пропыленное синее платье и переоделась в темную юбку и свежую белую блузку. На руках у нее были чистые белые лайковые перчатки.

— Ты здорово выглядишь, — одобрительно кивнув, сказал Нэйт.

Ее лицо покрылось розовым румянцем. Это ей очень шло.

Дэнвилл привел ее в восторг. Это был старинный город, построенный в предгорьях Голубого хребта. Чесс знала только плоские равнины прибрежной Виргинии; таких холмов, как здесь, она не видела еще никогда.

Благодаря табаку Дэнвилл не пострадал от хаоса экономической депрессии, которая поразила Юг после гражданской войны. Нэйт ехал по Главной улице, мимо импозантных особняков, построенных в новейшем вкусе, потом мимо бесконечных кварталов магазинов с витринами, полными заманчивых товаров, и вывесками, гласящими: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ТАБАКОВОД!» Воздух этого растущего, процветающего города был пронизан запахом высушенного табачного листа, который нельзя было спутать ни с каким другим.

Больше всего остального Чесс понравилась широкая, быстрая река Дэн. На мощенной булыжником улице, идущей вдоль берега, запах речной воды перебивал даже крепкий мускусный запах табака. Чесс, закрыв глаза, с наслаждением вдыхала его.

— Ты похожа на охотничью собаку, почуявшую дичь, — заметил Нэйтен, но в его голосе не было недовольства. Только нервозность. Он направил лошадей на крытую подъездную дорожку возле огромного кирпичного склада «Большая звезда». Запах реки пропал, и Чесс открыла глаза.

Загорелое лицо Нэйтена было бледно. Они наконец приехали, и скоро он узнает размер куша, который ему достанется. Все зависело от этих денег. Только он знал, как скудны сбережения, которые он скопил за годы тяжелого труда. Лист у него за спиной состоял из лимонных рубашек, Он был в этом уверен. Так сказал Джош, а Джош знает, что говорит. Но по правде сказать, лишь очень немногие своими глазами видели лимонные рубашки. Это был идеал, самое высшее качество, какого только может достичь фермер, выращивающий табак.

Он остановил лошадей.

Складские рабочие окружили повозку, чтобы помочь ему выгрузить товар.

— Корзины нужны? — крикнул один. — Десять центов в день.

— Конечно, нужны, — рявкнул Нэйт. — Этот лист не коснется грязи на вашем полу. Подождите, ребята, сейчас вы сами его увидите. — Он спрыгнул с козел и начал развязывать брезент. Его руки дрожали.

Когда брезент был снят, галдящие рабочие тут же замолчали. Это был знак признания со стороны людей, всю жизнь имевших дело с высушенным табачным листом.

Нэйт усмехнулся. Он засунул руки в карманы и с важным видом прислонился к задку повозки. Он больше не дрожал. Он наблюдал за выгрузкой табака с таким удовлетворением, какого не испытывал еще никогда в жизни. Складские рабочие Дэнвилла славились своей быстрой работой, но сейчас они сгружали табак так осторожно, что их отработанные движения были медленны, как первые шаги ребенка, который учится ходить. Связки листа слой за слоем укладывались кругами в большие плоские корзины, так что черешки торчали наружу. Когда весь табак был уложен, все, включая Нэйта, посмотрели на сверкающие желтые груды в безмолвном восхищении.

— Вы Нэйт Ричардсон, верно? — сказал человек с пачкой карточек в руке.

— Да, это я.

— Вот ваш билет, на нем обозначен номер вашей повозки и упряжки.

Человек нацарапал что-то на пронумерованной карточке, разорвал ее надвое и отдал Нэйту одну половинку в качестве квитанции. Он начал было приклеивать вторую половинку к повозке, но когда увидел Чесс, его рука застыла в воздухе.

Он тотчас сдернул с головы шляпу:

— Добрый вечер, мэм.

— Добрый вечер, — ответила Чесс. — Будьте добры, скажите мистеру Ричардсону, что я готова сойти.

Нэйт поспешно подошел к повозке, чтобы помочь ей сойти на землю, хотя и помнил, что за сегодняшний день она уже четыре раза сходила сама. Подавая ей руку, он увидел искорки смеха в ее глазах и мысленно усмехнулся. Молодец! Она отлично знает, как нужно вести себя, чтобы произвести впечатление на здешних ребят и заставить их ходить по струнке.

— Супружеской паре, которая привезла им столько лимонных рубашек, должны быть оказаны все возможные почести, — шепотом сказала она ему на ухо.

Рабочий, выдававший квитанции, так и не узнал, почему Нэйт Ричардсон «вдруг так и покатился со смеху».

* * *

Густой запах табака, стоящий внутри склада, с силой обрушился на Чесс. Аукционный зал был необъятно велик, с огромными окнами в двух противоположных стенах и большими световыми люками в высоком потолке. Сквозь них лился солнечный свет, освещая длинные, тесно расположенные ряды куч высушенного табачного листа. Большая часть табака лежала навалом, без корзин.

— Осталось уже меньше половины, — сказал Нэйт.

— А я и не знала, что на свете есть столько табака, — шепнула Чесс. Она чувствовала себя круглой невеждой.

— Постой здесь, у стены, — сказал Нэйт. — Я займусь взвешиванием и получением бирок, потом пойду посмотрю, как идет торговля, и вернусь.

И он с важным видом удалился.

Чесс с любопытством рассматривала зрелище, представшее перед ее глазами. Кругом было множество мужчин, но ни одной женщины. В центре зала группа мужчин шла вдоль рядов куч табачного листа. Один из них выводил странную песню, слов которой она не понимала.

Нэйтен вернулся.

— Средние листья, те, что для курения, продаются по двенадцать с половиной центов за фунт, — сказал он. — В прошлом году было четырнадцать.

Он явно был обеспокоен, и когда уходил, от его важного вида не осталось и следа.

Чесс принялась за мысленные подсчеты. Если десять центов — так легче — умножить на четыреста с чем-то фунтов в повозке, то получится больше сорока долларов. Это же куча денег! За такие деньги можно обставить целый дом и купить самую лучшую кухонную плиту, какая только есть. Или одеться, как королева. Ее нарядные юбка и блузка были самой дорогой одеждой, которую она купила за всю свою жизнь, а они вместе стоили меньше доллара. Она бы себя не помнила от радости, если бы какую-нибудь из культур, выращиваемых в Хэрфилдсе, можно было продать по десять центов за фунт, не говоря уже о четырнадцати. Немудрено, что люди выращивают табак! А тот странный сарай на ферме буквально набит табаком. Выходит, она, сама того не зная, вышла замуж за богача. Приятное открытие.

— Чему ты улыбаешься? — спросил вернувшийся Нэйтен. Он был раздражен.

Но тут в зал внесли корзины с его табаком, и все его внимание переключилось на них. Чесс смотрела, как на пол сгрузили корзины С листом Нэйтена, затем пять куч табачного листа навалом. Разница между ними была поразительная: рядом с лимонными рубашками другой лист словно потускнел. Он казался грязно-коричневым.

— Вот это да! — проговорил Нэйт. Его глаза блестели, лицо само собой расплылось в широкой улыбке.

Вот это да! В течение следующего часа корзины Нэйта привлекали все возрастающее внимание. Фермеры с бакенбардами, одетые в выцветшие комбинезоны, садились на корточки или нагибались, чтобы пощупать листья и даже понюхать их. Они отступили в сторону, когда к корзинам подошел мужчина в темном деловом костюме и до блеска начищенных сапогах. Он наклонился, потом выпрямился, когда к табаку Нэйта подошел еще один. Все они, фермеры и бизнесмены, желали поговорить с Нэйтом. Чесс незаметно наблюдала за — ними. Нэйтен выглядел таким счастливым! «И таким красивым!» — подумала она, хотя знала, что на самом деле он вовсе не красавец. Но он казался настолько опрятнее всех остальных, даже бизнесменов в костюмах. Его джинсы вылиняли от долгой носки, но они не висели и не пузырились на коленях. А голубая рубашка была застегнута на все пуговицы, до самой шеи, не то что у многих фермеров, которые ходили расстегнутые, так что было видно исподнее. И главное — Нэйтен выглядел таким чистым. Его гладко выбритое лицо и короткие аккуратные баки составляли резкий контраст с заросшими физиономиями вокруг. Чесс почти чувствовала запах мыла, с которым он мылся в пруду, перед тем как въехать в город. Ее сердце переполняли любовь к нему и радость от того, что она любит.

Тем временем она постепенно начала разбирать слова, которые пропевал аукционист. Он быстро двигался вдоль длинных рядов, подходя все ближе к корзинам Нэйтена. Теперь она слышала — его напевный голос выводил цены.

— …Десять, и десять с четвертью, и с половиной, вот она, половина, теперь одиннадцать, кто даст еще полцента — вот, одиннадцать с половиной, теперь двенадцать, ну, последний шанс, кто даст двенадцать с половиной? Нет таких, Тогда продано Блэкуэллу. А что у нас здесь? Так, курительный лист Эда Уитбреда, двести шестьдесят три фунта, десять, десять с половиной, одиннадцать, и одиннадцать с половиной… — Было что-то захватывающее в его напевном речитативе и конечном выкрике: «Продано!»

Время от времени аукционист переставал выпевать цифры и обращался к участникам аукциона:

— Теперь, джентльмены, переходим к листу Чарли Хендерсона. Вы все знаете Чарли и помните, что недавно к нему пришла беда: дотла сгорел дом, а вместе с домом и его младший сын. Лишние полцента помогут семье Хендерсона покрыть новый дом крышей, и Господь благословит вас за щедрость. Начнем с одиннадцати, кто больше, одиннадцать, одиннадцать, и одиннадцать с половиной, и двенадцать…

В другой раз он напомнил, что чей-то табак известен своим высоким качеством, отличается им из года в год, так что даже не надо проверять лист из середины кучи. Во время следующей паузы в цифрах прозвучало напоминание о том, что Джо Уилсон все еще прикован к постели с двумя сломанными ногами и что его сыновья собрали весь урожай, до последнего листа, хотя у самого старшего парня усов не больше, чем у персика.

Чесс хотелось, чтобы он перестал исполнять роль газеты и двигался вдоль рядов побыстрее. Ей также хотелось, чтобы люди перестали щупать табак Нэйтена. К тому времени, когда он пойдет с аукциона, они в нем, пожалуй, дыры протрут.

«Ох, ну скорее же, — мысленно взмолилась она. — Не то я сейчас запрыгаю от нетерпения».

Глава 8

До корзин Нэйтена оставалось еще три партии табачного листа. Чесс так крепко сцепила руки и держала их сцепленными так долго, что ее перчатки сделались скользкими от пота.

Она больше не видела Нэйтена. Он был где-то в этой молчаливой толпе, которая все росла и росла по мере того, как продолжался аукцион. Собралось уже больше сотни человек, и все они ждали, когда начнут продавать лимонные рубашки. По всему Дэнвиллу разнесся слух, что на складе «Большая звезда» должно произойти нечто из ряда вон выходящее.

«…Продано…»

«…Продано…»

«…Продано…»

Пора. Чесс затаила дыхание.

— А теперь настал момент, которого мы все ждали…

«О, нет! Ради Бога, не болтай! Просто запой свою песню и продай его. Я больше не выдержу!»

— …Это, наверное, лучший лист, который вы видели за всю свою жизнь. Во всяком случае, я такого уже много лет не видел. Вырастил его Нэйт Ричардсон. Многие из вас знают Нэйта, а те, которые до сих пор не знали, теперь точно будут знать! Но я готов поспорить, что почти никто здесь не знает того, что знаю я — а именно того, что Нэйт привез себе молодую жену. Поэтому, джентльмены, когда будете называть цены, вспомните своих собственных молодых жен и то, какую радость они принесли в вашу жизнь. И какие расходы. Дадим Нэйту больше всех!

Сквозь громовой хохот толпы Чесс услышала голос, выпевающий цифры:

— …Четырнадцать и четырнадцать с половиной, и пятнадцать, и еще половина, и…

Когда все было кончено, толпа разразилась такими криками и аплодисментами, что скворцы в страхе сорвались со своих насестов на стропилах. Их пронзительные крики и хлопанье крыльев еще больше усилили шум.

Лимонные рубашки были проданы за рекордную цену в сорок центов за фунт.

Чесс, обессиленная, прислонилась к стене. Нэйтен пожимал руки, принимал поздравления, шатался под дружескими хлопками по спине.

Аукцион прервался почти на полчаса. Сэмюэлу Аллену, владельцу склада, пришлось вызвать из конторы всех клерков, чтобы заставить разойтись толпу и возобновить торги.

Он уже весь покрылся испариной, когда подошел к Нэйтену, чтобы тот представил его жене. Шляпу он держал в руке.

Услышав аристократический выговор Чесс, выговор плантаторской знати из прибрежной Виргинии, он поклонился, перегнувшись в поясе. Его отец, сказал он, имел честь служить в армии Конфедерации под началом джентльмена с плантации Боксвуд.

— О, разумеется. Вы имеете в виду мистера Арчибальда Макинтоша, — любезно ответила Чесс. — Когда я в следующий раз буду писать своей семье, я попрошу передать ему ваши наилучшие пожелания.

Мистер Аллен сказал, что надеется, что мистер и миссис Ричардсон окажут ему честь принять от него люкс в Плантаторском отеле, пока они будут находиться в Дэнвилле. Он будет счастлив и благодарен, если они согласятся.

Нэйт согласился, и они пожали друг другу руки.

Аллен схватил саквояжи, стоявшие у ног Чесс, и заявил, что сам отнесет их в контору. Там он вручил их клерку, чтобы тот отнес их в отель. Затем широким жестом протянул Нэйту чек на сумму выручки.

— Не забудьте, мистер Ричардсон, что склад «Большая звезда» проводит аукцион быстрее всех в Дэнвилле и вам меньше приходится ждать.

Нэйт заверил Аллена, что будет об этом помнить.

— Миссис Ричардсон, я ваш покорный слуга, мэм.

Чесс подала ему руку для пожатия. Она была исполнена дружеских чувств к человеку, который дважды назвал ее «миссис Ричардсон». Она слышала это обращение впервые, и оно ей очень понравилось.

Аллен пробормотал слова благодарности.

* * *

Пока Нэйт и Чесс шли по Главной улице, их то и дело останавливали люди, желавшие поздравить Нэйта. Она едва выбрала момент, чтобы попросить его купить ей одеколону.

Конечно, сказал он, ведь теперь он богач. Если хочет, пусть покупает хоть целую кварту. Но сначала он отнесет чек в банк. Он боится, как бы чернила не поплыли и не изменили цифру. Сто шестьдесят два доллара пять центов. Он никогда в жизни не получал такой суммы, во всяком случае за один раз.

Управляющий гостиницей сам проводил их в номер. Три комнаты! Гостиная с моднейшей резной мебелью, спальня с китайским шелковым покрывалом на массив ной кровати красного дерева и облицованная мрамором ванная комната с газовой колонкой для подогрева воды, установленной над оправленной в красное дерево ванной. Управляющий показал, как пользоваться колонкой и как зажигать газовые лампы.

Когда он наконец ушел, Нэйт встал в середине гостиной и раскинул руки.

— Кто деньгу гребет, хорошо живет! — сказал он.

Он посмотрел на Чесс, она посмотрела на него, и они оба расхохотались. Только сейчас они могли поговорить в первый раз после аукциона, и болтали как сороки, сравнивая реакцию друг друга, напоминая друг другу о том, что сказал этот, что сделал тот и как выглядел вон тот, что стоял вон там.

Ты помнишь… а ты видела… а помнишь, как… я думал, я прямо сейчас свалюсь с ног… а мне хотелось заорать во все горло… представляешь?

Они переживали заново каждое мгновение, все свое беспокойство и страхи и все самые волнующие моменты. Много раз. Договорившись до хрипоты, они спустились в ресторан, чтобы поужинать. Они только что доели суп, когда к их столику подошел щегольски одетый молодой человек и сказал, что он репортер ричмондской газеты «Диспэтч». Он хотел, чтобы Нэйт рассказал, как ему удалось вырастить табак, о котором теперь все говорят.

— Ты стал знаменитостью, — поддразнила его Чесс, когда они вернулись в номер.

— Этот щенок ни разу в жизни не видел фермы. Ты обратила внимание на его ноги? Подумать только — на нем были гетры! Он наверняка все перепутает и переврет.

Но она видела, что ему очень нравится быть знаменитым. Она тоже была довольна. Репортер обещал послать газету в Хэрфилдс. Дедушка будет очень и очень рад.

Но не так рад и счастлив, как она сейчас. Никто на свете не сможет быть так счастлив, как она! Этот день и эта ночь были лучше самого прекрасного сна, который ей когда-либо снился. Вот когда у нее будет настоящая брачная ночь. Вот как это должно произойти. Как в сказке. Роскошная обстановка, упоительное волнение, ощущение блаженства от того, что она разделила самый яркий момент в жизни Нэйтена.

Миссис Ричардсон. Она была миссис Ричардсон.

* * *

Легли они поздно. Большая ванна с холодной и горячей водой поразила воображение их обоих. Нэйт увлекся даже больше, чем Чесс. Он провел в ванной больше получаса. Она несколько раз слышала, как он подбавляет горячей воды. Когда он наконец вышел, завернувшись в одно из больших полотенец, его кожа была ярко-розовой.

— Когда-нибудь у меня тоже будет такая штука, — поклялся он. — Это лучше, чем телефон и электрический свет вместе взятые.

Погрузившись в теплую воду, Чесс поняла его восторги. Она щедро налила в ванну одеколона, и от воды подымался душистый пар. Она могла бы пролежать здесь целую вечность. Но Нэйтен — ее муж — ждал ее. И сегодня будет ее настоящая брачная ночь.

Она распустила волосы, налила на щетку одеколона и расчесала ею свои длинные прямые волосы пятьдесят раз вместо обычных пяти. Волосы под рукой были шелковистые, мягкие. Шелковая ночная рубашка нежно касалась тела. Чесс открыла дверь и, чувствуя робость, босиком подошла к кровати.

— Этот одеколон и правда приятно пахнет, — сказал Нэйтен. Он сидел в кресле около окна.

— Хорошо иметь богатого мужа, — тихо проговорила Чесс и легла в кровать.

— Ты знаешь, что меня обрадовало больше всего, Чесс?

— Нет, что?

— Мой лист купил Дибрел. Он представляет в Дэнвилле «Лиггет и Майерс». Парень, который все не отставал от него и поднимал цену, был сын Дика Рейнолдса. Ему я уже продавал свой табак раньше. Но мистер Дибрел куда разборчивее, потому что «Лиггет и Майерс» — самая крупная фирма и самая лучшая. Их товар продается в каждом магазине, в каждом городе, на каждой миле дорог по всей страна Мой табак, возможно, будет продаваться аж в Калифорнии. Как тебе это нравится?

«Как тебе нравлюсь я?» Но она не произнесла этого вслух.

Нэйт встал и начал выключать газовые лампы. Механизм их выключения захватил все его внимание.

— Ложись в кровать, Нэйтен, — сказала Чесс. И быстро добавила: — Уже поздно.

Он поднял ее шелковую ночную рубашку и лег на нее. Она обняла его за шею, почувствовала код руками его теплую спину.

— Хорошо, лапушка, так и держи. Это будет недолго.

Она раздвинула ноги, чтобы он мог войти в нее.

Он вошел в ее тело, теперь он был совсем близко, так близко. Они были вместе, каждый стал частью другого. Ей хотелось обвить ногами его талию, втолкнуть его глубже в себя, двигаться в унисон с его телом, чтобы слиться с ним до конца.

Но все уже было кончено, и Нэйт перекатился на кровать.

«Обними меня, — хотелось крикнуть ей. — Мне так понравилось, когда ты обнял меня сегодня утром. Поцелуй меня. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Люби меня. Ведь я люблю тебя».

Она скрестила руки на груди и обняла себя. Она обладает столь многим — она рядом с ним, она миссис Ричардсон; она должна быть этим удовлетворена. И она будет этим удовлетворена. Если она станет просить большего, это только отвратит его от нее. Он потеряет к ней всякое уважение, если узнает, о чем она думает, чего хочет. Она сама себе противна.

В конце концов Чесс заснула.

Глава 9

Ездить за покупками было очень приятно. Они добавили конфеты к сверткам, предназначенным для Элвы и мисс Мэри.

— Не только дети бывают сладкоежками, — сказал Нэйт и облизнулся.

Взвешивая им пшеничную муку, бакалейщик похвастался, что муки лучше и свежее, чем у него, они не найдут нигде. Он каждую неделю ездит на мельницу, чтобы заполнить бочонки. Нэйт и Чесс с многозначительным видом переглянулись. Нэйт все еще был знаменитостью. Все хотели пожать ему руку, забросать его вопросами, рассказать ему о своих собственных успехах на поприще сельского хозяйства. Дело с покупками продвигалось медленно, тем более что владельцы магазинов непременно старались продать им самые дорогие свои товары. Некоторые даже выбегали из лавок, чтобы завлечь их к себе.

— Когда мы приедем домой, будет уже темно, — сказал Нэйт, когда они наконец двинулись в обратный путь.

— Неважно.

— Это точно — неважно. Это был такой день!..

— И такой лист!

— Да уж. — И они снова начали вспоминать аукцион.

— Я с нетерпением жду следующего, — сказала Чесс. — Я знаю, это уже будет не то, что сегодня, но все равно аукцион — это страшно интересно. И твой лист опять будет лучше, чем у всех остальных. Может быть, мистер Аллен опять поселит нас в гостинице за свой счет. Пусть даже не в люксе, ведь обычные комнаты — это тоже, наверное, неплохо.

— Ха, не тешь себя иллюзиями.

И Нэйт принялся разрушать ее воздушные замки. Склад Аллена берет с продавца четырехпроцентные комиссионные, и чтобы заплатить за люкс, ему хватило бы и половины того, что ему отдал Нэйт. Но поскольку гостиница тоже принадлежит Аллену, это обошлось ему еще дешевле. К тому же они больше не поедут в Дэнвилл.

— Остальную часть листа мы не продадим. Зачем отдавать Блэкуэллу или Дьюку или кому-то еще всю прибыль от переработки? Нет, мы все сделаем сами.

И он рассказал ей, как это делается. После того, как Джош и Майка подсушивают табак еще больше, женщины готовят столы в той пристройке, которую называют «фабрикой». На первом столе Сюзан отрезает черешки и молотит лист цепом, чтобы разбить его на кусочки. На втором столе Элва размельчает кусочки пестиком в большой ступке. Мать работает за третьим столом, просеивая размельченный табак через проволочное сито.

А по вечерам они все шьют маленькие мешочки с затягивающимися шнурками и наполняют их размельченным табаком.

— «Они все» — это женщины?

— Конечно. Джош и Майка следят за сушкой. И еще пашут. До наступления холодов поле надо вспахать и унавозить. А потом за почву возьмутся зимние морозы.

Чесс заметила, что ее руки сами собой сжались в кулаки. Она представила себе картину: она тоже работает на «фабрике», делая все неуклюже, неумело, и мисс Мэри говорит ей об этом по сто раз на дню. Нэйтена можно не спрашивать: и так ясно, что остальные занимаются этой работой уже много лет и набили руку.

Нэйт между тем продолжал:

— Изготовление табака в кисетах — это чистая каторга. У нас в сарае пять тысяч фунтов листа, и мне каждую неделю надо брать с собой две тысячи кисетов и сбывать их, ездя по дорогам от магазина к магазину. До наступления весенней распутицы я должен объехать четыре графства.

— Значит, все это время ты будешь в разъездах? — Стало быть, ей будет еще хуже, чем она думала.

— Это моя работа. Вот откуда берется большая часть денег. Ты можешь сама подсчитать. Лимонных рубашек на свете наберется не так уж много, а за остальное можно получить в лучшем случае по четырнадцать центов за фунт. Вместо этого мы обрабатываем фунт листа, фасуем его в восемь мешочков по две унции каждый, а потом я сбываю их в магазины по три цента за штуку, а в магазинах их продают по пять центов Вот это и есть бизнес.

Он заметил ее стиснутые кулаки.

— Да не беспокойся ты так, Чесс. У тебя будет чем заняться. От малышки Джоша и Элвы хлопот полон рот.

Голос Нэйтена звучал дружелюбно, но она не могла вынести его покровительственного тона, особенно теперь, когда все ее надежды рухнули. Она не может требовать или ждать от него любви, но она имеет право на уважение. Она стукнула кулаком по колену.

— Послушай, Нэйтен. Мне надоело, что все вокруг смотрят на меня сверху вниз только потому, что до сих пор я жила на плантации, а не на маленькой табачной ферме в сорок акров, и не научилась тому, что требуется на такой ферме.

Я не какой-нибудь беспомощный и бесполезный оранжерейный цветок. Ты был в Хэрфилдсе совсем недолго, на обеде и на свадьбе, а думаешь, будто знаешь все и о плантации, и обо мне. Ты никогда не давал себе труда спросить: а что на самом деле представляет из себя Хэрфилдс и чем там занимаюсь я. Так вот, сейчас я тебе это расскажу, а ты, пожалуйста, выслушай меня внимательно.

Всей плантацией управляла я одна, а это десять тысяч акров земли и тридцать восемь семей арендаторов, и у меня отлично получалось. Хочешь знать, как я это делала? Вот этими двумя руками.

И она помахала перед его изумленным лицом руками, затянутыми в белые перчатки.

— Как ты думаешь, кто приготовил тот обед, который ты ел в Хэрфилдсе? Я, вот кто. Всю пищу в доме готовила я. Я вставала до рассвета, чтобы затопить кухонную плиту. Потом готовила завтрак, и пока он стоял на плите, убирала все комнаты на первом этаже. Завтрак моей матери надо было отнести ей на подносе, завтрак деда — подать в столовую. Мой тоже, поскольку Огастес Стэндиш желал иметь за завтраком интересного собеседника. И это было только начало, потому что слугам тоже надо было есть. О да, у нас были слуги. Целых двое. Одна — личная камеристка моей матери. Второго, Маркуса, ты видел. Он состоит у деда в камердинерах еще с тех пор, как был мальчишкой. У Маркуса широкие взгляды: он даже соглашается выполнять роль дворецкого и подавать вечером обед. Но еду Маркусу приходилось готовить мне. Диане — тоже. Диана — это камеристка моей матери. Однако Диана слишком важная, чтобы есть с Маркусом на кухне. Так что я должна была ставить ей еду и приборы на поднос три раза в день.

И носить подносы тоже должна была я. И выливать ночные горшки. И зарабатывать деньги, чтобы каждую неделю платить слугам жалованье и покупать им одежду.

Я вовсе не в обиде на Маркуса и Диану. Мама и дедушка не могут обходиться без слуг, к тому же без них я не смогла бы постоянно играть комедию. Ты видел мою мать. Она переодевается четыре раза в день, и каждый раз делает новую прическу. Она живет в довоенном мире. Мой отец и братья должны вернуться завтра или через день. Она даже умудряется не замечать, что я взрослая женщина, а не ребенок. Даже при самом высоком жалованье только старые, преданные, любящие слуги готовы изо дня в день выносить такое. Я вовсе не в обиде на слуг, я в обиде на тебя и на твоих родных, которые то и дело дают мне понять, что они лучше и трудолюбивее меня.

Нэйт остановил повозку на обочине.

— Расскажи мне все. Неужто ты и в поле работала?

Чесс покачала головой. С минуту она молчала, ибо не могла говорить от волнения. Она больше не сердилась. Нэйтен готов ее выслушать — какое счастье! У нее никогда не было никого, с кем она могла бы поговорить откровенно, кому могла бы рассказать всю правду. Она должна была непрестанно играть в игру — даже с дедушкой, не говоря уже о посторонних. Нужно было поддерживать видимость благополучия: со стороны все должно было выглядеть так, будто дела идут прекрасно и все счастливы.

Она откашлялась и начала:

— В поле я не работала. Я занималась управлением и планированием. Каждый день я посещала все фермы и выслушивала жалобы. Я покупала и раздавала семена и удобрения. Мулы, плуги, бороны и повозки тоже были на мне, и я отдавала их внаем арендаторам по расписанию, которое тоже составляла сама. Я следила за созреванием урожая и заставляла арендаторов заниматься прополкой, подкормкой, прореживанием и всем, чем они не желали заниматься из лени. Конечно же, я кормила и лечила мулов и чистила их стойла. После сбора урожая я торговалась с покупателями и продавала его. Затем определяла долю каждого арендатора и отдавала ему его деньги. Я каждый день вела бухгалтерию, так как у меня были расходы, которые арендаторы должны были мне возместить, а с другой стороны, я должна была им за провизию, которую они давали мне для дома.

Три дня в неделю я вела занятия в школе. Если справляли свадьбу, я одалживала невесте фату и готовила угощение для гостей.

Нэйт был поражен. Ведь он видел эту фату. Она была достойна принцессы.

— Ну, уж без фаты твоей матери они могли бы и обойтись.

— Моей прабабушки.

Внезапно Чесс рассмеялась.

— Надеюсь, это тебя не очень шокирует, Нэйтен, но видишь ли, я всегда чувствовала, что все мы в Хэрфилдсе — одна семья, включая нас, живущих в большом доме. В старые дни никогда нельзя было быть уверенным, что кто-то из негров не приходится тебе сродни. Думаю, мой отец и мой дед прижили немало детей от рабынь. Теперь эти дети выросли, и кое-кто из них, вероятно, арендует землю в Хэрфилдсе.

У Нэйта отвисла челюсть. Леди не полагается знать о подобных вещах. А если она случайно и узнает, то ей не пристало говорить о них!

— Ох, Нэйтен, не лови мух. Закрой рот. Ребенок — самое любопытное и пронырливое существо на свете. Я подслушала много такого, что было совсем не предназначено для моих ушей. Когда я была маленькая, в доме было двадцать слуг и служанок, и они все время судачили.

Ну и выражение у него сейчас! Чесс была довольна, что ей удалось шокировать его. Во всяком случае, он выслушал ее со вниманием. Она чувствовала себя гораздо лучше после того, как дала себе волю. Коль скоро она не смеет сказать ему, что любит его, то покричать, когда она на него сердита — хоть какое-то облегчение.

Но тут она вспомнила мисс Мэри, которая вечно была сердита и всячески показывала это всем вокруг. Мать у Нэйтена — сущая мегера, не хватало еще, чтобы у него в придачу была и мегера-жена.

— Извини, что я накричала на тебя, Нэйтен. Мне нет оправдания. Я правда очень сожалею.

Он улыбнулся.

— Оправдание состоит в том, что мне следовало преподать хороший урок. Хочешь знать, что я из него узнал? Я узнал, что ты умеешь делать то, чего я делать не умею, например, вести бухгалтерию и управлять работниками. Когда у нас будет своя сигаретная фабрика, мы с тобой будем идеальными компаньонами. Выходит, что день, когда я встретил тебя, — это самый удачный день в моей жизни.

Чесс благодарно улыбнулась. Дело было не только в словах; в глазах Нэйтена читалось искреннее восхищение. И уважение тоже, а ей было так нужно его уважение, может быть, даже больше, чем его любовь.

Нэйт снова стронул повозку с места. Они ехали вперед, и он рассказывал ей о том, как живется на табачной ферме осенью.

— Через две недели мы поедем в Плезент-Гроув, на праздник урожая. Думаю, тебе будет весело. Плезент-Гроув — это, конечно, не Дэнвилл, но это приятный маленький городок. Там есть почта, кузница, врач и все такое прочее. Потом, в октябре, в Роли будет проходить ежегодная ярмарка штата. Мне бы очень хотелось побывать там и посмотреть на электрический свет. Но может, придется ее пропустить. Разъезжая по дорогам и сбывая табак, я буду присматривать место для мельницы. Но помни: об этом — никому. Я не хочу ничего говорить другим, пока не придет время для переезда.

В первую неделю ноября я обязательно вернусь на ферму. В ноябре наша ближайшая соседка, старая Ливви, закалывает свиней и продает поросят. Когда она режет свиней, вся округа съезжается к ней на праздник. Мясо жарится в специальной яме, намазанное ее особым секретным соусом, и там всегда играют скрипачи и рекой льется домашнее пиво. Ни у кого не бывает так весело.

Чесс это казалось прекрасным. В Хэрфилдсе у нее не было ни подруг, ни поездок в гости, ни развлечений. Раз предстоит столько интересного и веселого, она почти не огорчалась тому, что приходится возвращаться на ферму к мисс Мэри. Почти. В конце концов, скоро они с Нэйтеном переедут. Ему только надо найти подходящий участок земли. Он заработал на аукционе достаточно денег, чтобы купить землю и построить на ней мельницу. А с прибылью от продажи кисетов с табаком у него будет как раз столько, сколько нужно, чтобы изготовить машину для производства сигарет. Скоро они начнут свой собственный бизнес.

* * *

Чесс совсем забыла про других членов семьи. Когда они с Нэйтеном прибыли на ферму, все семейство собралось у дома Мэри Ричардсон, чтобы сгрузить купленную в Дэнвилле провизию и поделить деньги, вырученные от продажи лимонных рубашек.

«Это справедливо, — сказала себе Чесс. — Джош имеет право на половину дохода. Ведь это он знает секреты сушки».

Даже когда Нэйтен разделил свою половину пополам, и отдал четверть выручки матери, Чесс нашла этому обоснование. Как-никак он жил в ее доме, она связывала табак в связки, и вообще она была его мать.

— Я довольна, Нэйт, — сказала Мэри Ричардсон. — Когда мы поедем на праздник урожая, я заплачу за почтовый перевод и отошлю эти деньги Гидеону. У него скоро должен родиться еще один ребенок, и он не только проповедник, но и миссионер — обращает людей в истинную веру.

Это было несправедливо. Гидеон не работал с табаком. У Нэйтена был сейчас такой вид, словно старуха неожиданно ударила его под ребра.

* * *

Чесс купила в Дэнвилле блокнот и несколько конвертов. Когда она села в повозку, чтобы ехать в Плезент-Гроув на праздник урожая, письмо к деду было уже готово. Оно было полно лжи о большой ферме Нэйтена, красивом доме, стоящем в тени деревьев, и доброжелательном, радушном семействе. Цезарю нравилось, когда она была бодра и весела.

Даже мисс Мэри и та была сегодня в хорошем расположении духа. Во всяком случае настолько, насколько это было возможно. У нее были деньги, которые она намеревалась послать своему любимому сыну, к тому же на празднике, возможно, будет разъездной проповедник, а значит, будет настоящее богослужение и пение гимнов. В прошлом году было именно так.

Джош был сегодня почти любезным, что прежде Чесс полагала совершенно невозможным. Кажется, в его густой, длинной ветхозаветной бороде даже пряталась улыбка.

Майка и Сюзан были полны энтузиазма. Он хвастался, что поборет всех остальных мальчиков, потому что за год вырос на три дюйма и стал намного мускулистее. Сюзан одним духом выпалила дюжину имен девочек, с которыми она непременно встретится на празднике, и перечислила все интересные зрелища, которые там могут быть. Однажды там даже была обезьянка в маленькой красной шляпке. А парад будет такой красивый, что «лучшего не сыскать на всем свете».

Элва и Нэйтен согласились с ней.

В Плезент-Гроув был отличный марширующий оркестр в ярко-красной униформе, с большими барабанами и руководителем, который мог пройтись через весь город.

Они уже почти приехали, когда показалась реклама.

— Смотрите! — воскликнул Нэйт.

На стене большого сарая был намалеван огромный черный бык. Надпись под ним гласила: «НАСТОЯЩИЙ КУРИТЕЛЬНЫЙ ТАБАК. СПРАШИВАЙТЕ МАРКУ «БЫК» — ЛУЧШИЙ ТАБАК В СЕВЕРНОЙ КАРОЛИНЕ».

— Это реклама компании Блэкуэлла, — сказал Нэйт. — Надо же, в какую глухомань они забрались. Похоже, на каждом строении, стоящем на главных дорогах, нарисован этот самый «Бык». Эта реклама есть даже на некоторых магазинах, которым я продаю табак. Похоже, Блэкуэлл со своим «Быком» собрался захватить весь рынок. Впрочем, большая часть и так уже у него.

Праздничное выражение исчезло с его лица. Но когда дорога повернула, он вдруг расхохотался. На виднеющемся впереди сарае была другая надпись: «PRO BONO PUBLICO[11],— гласила она. — ЛУЧШИЙ ТАБАК — И НИКАКОГО ВРАНЬЯ»[12].

Нэйт ухмыльнулся:

— Похоже, старый Уош Дьюк с сыновьями решили задать Блэкуэллу жару. Можно побиться об заклад, что это идея Бака.

— Не упоминай о закладе, Нэйт, — вмешалась его мать. — Азартные игры — грех.

Нэйт скорчил гримасу и подмигнул Чесс. Она еле сдержала улыбку. Теперь она была уверена, что день будет удачным.

* * *

«Замечательный получился день», — подумала Чесс, засыпая. Развлечения в самом деле удались на славу. К тому же на почте она получила письмо от дедушки. Но лучше всего были люди. Они знали, кто она, что было неудивительно. В сельской местности новости распространяются быстро. Кое-кто пялил глаза на ее перчатки и на нитку жемчуга у нее на шее, но взгляды были любопытные, а не враждебные. Все: и фермеры, и горожане — радушно приняли приезжую из Виргинии. У нее голова пухла от имен ее новых друзей.

Больше всех Чесс понравилась соседка, которую Нэйтен называл старой Ливви. Почти все называли Лавинию Олдербрук именно так, но только не в ее присутствии. Саш она никогда не думает о своем возрасте, сказала она Чесс, так зачем же позволять другим напоминать ей об этом?

Она была очень стара, лицо и руки у нее были темные и морщинистые, как сушеное яблоко. Но ее высокое, поджарое тело осталось гибким, спина — прямой, а белозубая улыбка была «своя, а не купленная в магазине». Она высказала предположение, что крепкие зубы сохранились у нее оттого, что она всегда щедро добавляла в свой утренний кофе домашнее пиво. Она называла его своим «подсластителем».

— А может быть, правы те, кто говорит, что это от того, что я не выходила замуж и не рожала детей. Они мне всегда были ни к чему; я и так помогла родиться ста двадцати с лишком младенцам, причем каждый раз мучилась не я.

Старая Ливви была известной на всю округу повитухой.

Она взяла Чесс под свое крыло, едва они встретились.

— Я рада, что Нэйт женился на тебе, — сказала она после того, как, нисколько не смущаясь, оглядела ее с головы до ног. — Мне всегда нравился этот парень, и я знаю: ему нужна сильная женщина, которая бы любила его так, как он того заслуживает. Ни у одной молоденькой девчонки нет того, что нужно, чтобы быть ему хорошей женой; у такой просто не хватило бы характера противостоять Мэри Ричардсон. Когда ты почувствуешь, что больше не в силах выносить ее кислую физиономию, загляни ко мне, Чесс. Как перейдешь ручей, до меня уже рукой подать, так что тебе не составит труда меня найти. Это будет приятная прогулка через лес, и идти-то всего милю, не больше.

Старая Ливви не обращала внимания на возраст: ни на свой, ни на чужой, она не одобряла мать Нэйтена и одобряла Чесс. Немудрено, что Чесс она понравилась больше, чем все остальные.

«Я схожу и повидаю ее очень скоро, — пообещала она себе. — Как только прекратится дождь».

Праздник преждевременно оборвался на закате, когда облака, весь день закрывавшие солнце и спасавшие от жары, вдруг разразились дождем, из-за которого пришлось отменить финальный фейерверк. Это был холодный, обложной дождь, без грозы. Лето закончилось.

Давно пора, думали многие. Жара продолжалась слишком долго.

Они не знали, что этот холодный дождь был началом самой тяжелой зимы, которую кто-либо мог припомнить.

* * *

На следующий день, после завтрака, Нэйт пошел на «фабрику» вместе со своей матерью. Вернулся он один, неся две старые седельные сумы.

— У нас уже достаточно товара для продажи. Я выезжаю сегодня, Чесс. Испеки мне, пожалуйста, на дорогу твоих вкусных печений. А я пока пойду возьму бритву, чистые носки и все остальное.

Чесс знала, что он должен уехать, но сейчас, когда пришло время отъезда, она была к этому не готова. Она замесила тесто, раскатала его и нарезала печенья. Они уже были в духовке, когда Нэйт вернулся из спальни. Седельные сумки он перекинул через плечо, а в руке держал пистолет, распространяя вокруг резкий запах ружейного масла.

— Зачем ты берешь его с собой? Я даже не знала, что у тебя есть пистолет.

— Я держу его в запертом ящике, чтобы до него не добрались дети. Он бывает мне нужен, только когда я езжу и продаю табак. Люди знают, что у коммивояжера всегда есть наличные деньги.

Чесс тут же представила себе засаду на безлюдной проселочной дороге. Но вслух она сказала только: «Конечно». Нэйтен уже много лет ездит с товаром; она должна верить, что он знает, что делает.

— Надеюсь, ты напечешь их мне целый противень, — сказал он. — Твои печенья — самые вкусные, которые я когда-либо ел. Да и все остальное тоже. С тех пор как ты взялась стряпать, еда стала намного вкуснее.

— Только не говори об этом при твоей матери. Она не хотела позволить мне готовить, но из-за работы с табаком пришлось. Ей это не по душе.

Чесс открыла духовку и поставила противень с печеньями на откинутую дверцу. Она не могла смотреть на Нэйтена; она боялась, что потеряет самообладание и станет просить его быть осторожным. Это было бы глупо. Вместо этого она сказала:

— Что ж, есть и другие способы готовки, кроме варки до переваривания с добавлением хребтового шпика для вкуса.

Нэйт засмеялся. Он вернется через семь-десять дней, сказал он. Если владельцы магазинов будут плохо раскупать табак, то, возможно, позже. Он подошел к ней и понизил голос:

— Или если я найду место для мельницы. Если повезет, то деньги для задатка у меня в седельных сумах.

Чесс торопливо завернула ему печенья. Теперь она хотела, чтобы он поскорее отправился в путь.

* * *

Не прошло и нескольких дней, как она начала жалеть, что не уехала вместе с ним, что не ушла с ним хоть пешком, если нельзя было по-другому. До сих пор она не знала, что такое настоящее одиночество. Да, в Хэрфилдсе тоже бывало одиноко, но не так, как на этой маленькой ферме в захолустье Северной Каролины.

В Хэрфилдсе у нее был дедушка, да и арендаторы не давали скучать: с ними можно было поговорить, о них нужно было заботиться. К тому же в Хэрфилдсе она была важным человеком и выполняла важную работу.

А на ферме Ричардсонов она была никто. Даже хуже, чем никто, она была чужачка которую не любили, на которую смотрели свысока. От нее не было никакой пользы.

Чесс читала и перечитывала свои книги. Готовила все более сложные блюда. Она научилась доить корову и сворачивать шею курице. Она плакала только по ночам, в подушку, чтобы не показать злорадствующей Мэри Ричардсон, насколько она несчастна.

Глава 10

Лошадь поскользнулась на корке льда, покрывающей дорогу, ее передние ноги угодили в глубокую рытвину, и Нэйта до колен обдало ледяной водой. Его сапоги промокли и больше не защищали от холода.

Он этого почти не заметил: он и без того уже весь промок и промерз. Ледяная вода лила на него с неба, с хвои стоящих по краям дороги сосен, с полей его разбухшей от влаги фетровой шляпы. Если он не найдет способ согреться, то наверняка что-нибудь себе отморозит. Надо остановиться и развести огонь.

Он знал, что неподалеку отсюда есть развалины заброшенного дома. О доме Маллинзов знали все: молва утверждала, что там нечисто. Вся семья, которая в нем жила — десять человек, — бесследно исчезла Никто не знал, как это произошло и по какой причине. Никто не знал даже, в какой именно день они сгинули — доподлинно было известно лишь то, что это случилось давно, когда отец его отца еще был ребенком. Говорили, что на столе тогда стояла несъеденная еда, на кровати лежали стеганые одеяла, и ружье продолжало висеть на своем месте над камином. Но когда в дом зашел сосед, он не увидел там никого, ни одного живого существа, если не считать мышей, которые грызли затвердевшие как камень корки хлеба. Потом пошли толки о движущихся в темных окнах огоньках и странных звуках. С тех пор заброшенный дом обходили стороной, и земля вокруг него вновь заросла лесом.

Нэйт дрожал от холода. А может, и от страха перед привидениями. Но если он не укроется в доме Маллинзов, то наверняка погибнет. Он спешился и повел лошадь через заросли, окружающие дом. Он был голоден, продрог до костей, и ему было не по себе. Будь он сейчас самим собой, он бы посмеялся над своей нелепой боязнью. Но он не был самим собой, он был глубоко подавлен.

Он еще никогда не чувствовал себя так, как сейчас, даже в тот день, когда отец попрощался и ушел навсегда. Тогда он был уверен, что сможет занять место отца и стать главой семьи. Он верил, что сможет сделать то, что надо, и сделать хорошо. Он всегда в это верил и всегда оказывался прав.

Когда он перестал верить? Почему?

Нэйт подъехал к тому, что осталось от дома Маллинзов. С одной стороны крыша обвалилась, но с другой еще держалась, а вместе с ней и большая часть дымовой трубы. Он похлопал лошадь по шее.

— Поехали, Начез.

Если повезет, внутри окажется достаточно места для обоих, человека и лошади. К тому же Начез его согреет.

Ему повезло еще больше, чем он надеялся. Под обвалившейся крышей обнаружились сухие дрова. Вскоре в очаге уже пылал огонь, и перед ним сушилась его промокшая одежда. Нэйт вытащил из седельной сумки каравай хлеба и жестяную кружку, которую он наполнил дождевой водой. Он уже дал Начезу овса, взяв его из той же седельной сумы. От спины лошади поднимался пар, слегка завихряясь в слабом токе воздуха, порожденном жаром огня.

Поев, Нэйт растянулся на полу. Он положил голову на седло и устремил взгляд на меняющиеся оттенки спасительного пламени. Он не привык к размышлениям. Он всегда был слишком занят, чтобы остановиться и подумать о том, что он делает или к чему это может привести. И он не обладал тщеславием, потребным для того, чтобы находить сладость в мыслях о самом себе.

Но сейчас он не мог позволить себе заснуть. Он должен был поддерживать огонь, чтобы остаться в живых. Если он заснет, то его сон, пожалуй, станет вечным. А единственным способом не заснуть было заставить мозг работать.

Может быть, он придумает, как избавиться от этой тяжелой безнадежности, которая так мучит его. Она пугала его куда больше, чем привидения, которые, по слухам, водились в этом полуразрушенном доме.

Он не мог определить, откуда она взялась и когда прицепилась к нему, а от раздумий о ее причинах ему становилось еще хуже.

Лучше уж он подумает о своем плане. Этот план уже давно был центром его мира. «Он не сработает», — подумал он безнадежно и еще глубже погрузился в то, что сам называл своей «хандрой».

Патент. У него есть патент на машину, производящую сигареты. Это сделало его самым счастливым человеком на свете, не так ли? Он подумает о патенте, и это поможет ему отделаться от хандры.

Мысли о патенте привели его к мыслям о Чесс… жене, которая появилась у него, когда он не был готов жениться. О жене, которая была старше его и выглядела старше своих лет, которая была бельмом на глазу у его матери, да и у него тоже. Слишком много в ней фасону с этими ее лайковыми перчатками и вечным задиранием носа и этим томным виргинским выговором. Она была обузой, бременем, которое тянуло его ко дну.

У нее нет сердца. Он согласился дать ей детей, и он выполнял свой долг, но от этого не было радости ни ему, ни ей. Ей-то что — она леди, а ни для кого не секрет, что леди только терпят эти вещи, а удовольствия от них не получают. Но он-то всегда получал удовольствие от секса. И даже больше, чем удовольствие. Он любил секс, любил сам язык, которым говорят тела. Он по-настоящему любил женщин, ему нравился их особый образ мышления, так отличающийся от мужского, их манеры, их разговоры. Они дарили ему счастье, и он им тоже. В общем и целом, у него была счастливая жизнь.

Пока он не женился. Почему владелицей патента не оказалась обычная сельская девушка, такая, как он? А если уж патент достался леди, то почему не молодой? Тогда он, может быть, и решился бы научить ее кое-чему. Но Чесс он никогда не посмеет предложить ничего, что хоть отдаленно напоминало бы игривый секс, который так ему нравился.

Но сделка есть сделка, и, заключив ее, мужчина не должен идти на попятный. Даже отец не пошел. Он выносил нрав ма, пока Нэйт достаточно не подрос, чтобы взять на себя заботу о семье, и только после этого ушел. Все эти годы он терпел и оставался на ферме, где вся жизнь сводилась к табаку.

Нэйт ненавидел табак. Ненавидел его сладковатый запах. Клейкую смолу на листьях, которая липла к рукам, к волосам и к одежде. Никогда не кончающуюся работу: сначала сажаешь, потом растишь, потом собираешь, сушишь, продаешь. И все время зависишь от погоды, болезней листа и рогатых гусениц.

Единственный способ вырваться из этого круга — самому изготавливать товар на продажу. Но, похоже, он уже опоздал. Магазины брали его кисеты, только если он сбавлял цену на цент. «На них нет спроса», — говорили владельцы. Если он хочет, чтобы спрос был, нужна такая же реклама, как у «Быка». Наверное, то же самое будет и с сигаретами, а у него никогда не хватит денег на рекламную кампанию. Да как ему вообще могло прийти в голову, что он может побить таких гигантов, как «Блэкуэллс» или «Аллен и Джинтер»?! Как он мог связаться с женщиной, которая крупнейшего табачного фабриканта в Виргинии называет «дядей Льюисом»? Он не из их компании и никогда ему до них не дотянуться, даже если его план сработает как часы. Если этого ждет от него Чесс, то она здорово просчиталась.

А собственно, чего она от него ожидает? Она сказала, что хочет быть его компаньоном. Но компаньоном в чем? Ему никогда не удастся даже найти тот участок для мельницы, который он ей обещал, не говоря уже о том, чтобы добиться успеха.

Его мысли ходили по кругу, втягивая его все глубже и глубже в омут злобной безнадежности. Когда огонь в очаге ослабевал, он подкидывал в него новую порцию дров, хотя по временам ему хотелось дать себе забыться сном, от которого он уже не проснется.

Когда через трещины в стенах стал виден серый рассвет, он встал и собрал свою высохшую, нагретую одежду. Но он не мог одеться, не помывшись, и вышел наружу в одних сапогах, чтобы найти льда и растопить его. От холода у него захватило дух. Но по крайней мере дождь прекратился, а вместе с ним и ветер.

В это мгновение до него донеслось журчание текущей воды. Хорошо, значит, ему не придется растапливать лед. Скользя по обледенелой земле, Нэйт спустился к быстрому черному ручью за домом. Вода была такой холодной, что обжигала тело, но он все равно плескал ее на себя. Уж лучше ледяная вода, чем грязь. Не помывшись, он снова начинал ощущать на коже табачную смолу, которая липла к нему всю его жизнь.

Огонь заревел в трубе, когда он бросил в топку последние дрова. От него шел приятный жар. Такое же тепло шло от его нагретого перед очагом костюма. И от остальной одежды.

Но лучше всего был другой жар, живительный огонь решимости и надежды, который ему возвратила ледяная вода ручья. Нэйт искал уже много недель, искал как раз то, что случайно нашел сейчас, когда уже был почти готов признать свое поражение. Брошенная, никому не нужная земля и незамерзающая проточная вода.

— Спасибо тебе, Господи, — просто и искренне возблагодарил он Бога.

Хандру как рукой сняло. Теперь он ясно видел дальнейший путь. Он был готов приступить к первому этапу своего плана. Он сделает все, что должен будет сделать. Поскорее бы рассказать обо всем Чесс! Она единственная, кому он может рассказать. Она верит в него. Она — его компаньон.

Глава 11

— Не ерзай, или мы не пойдем, — строго сказала Чесс, обращаясь к Сэлли.

По крайней мере она верила, что ей удалось придать своему тону строгость. Двухлетней Сэлли слова Чесс не показались особенно строгими, но она все же перестала вертеться. Она хотела сходить к Ливви Олдербрук, чтобы поиграть с поросятами. Их было десять — столько же, сколько пальчиков у нее на ручках. Так ей сказала Чесс. Угомонившись, Сэлли позволила Чесс обернуть их обеих теплой шалью.

Чесс навещала старую Ливви всякий раз, когда позволяла погода, что случалось нечасто, пожалуй, раза два в неделю, если везло. Идти было легко: сосны защищали тропинку от дождя, и на ней не было ни глубоких луж, ни грязи.

Ливви всегда была им рада. Она была радушной женщиной, и ее состоящая из одной комнаты хижина всегда была уютной и приветливой. Ее согревали кухонная плита и яркие краски ковриков из полосок ткани, продернутых сквозь мешковину, и пестрого лоскутного одеяла, которым была застелена кровать. И еще — присутствие Ливви. Чесс почувствовала себя лучше, едва переступив порог ее хижины. Два крошечных черно-белых поросенка спали в корзине возле плиты.

— Откуда вы узнали, что мы придем? — удивилась Чесс.

— Дождь кончился час назад, — ответила старуха, улыбаясь своей горделивой улыбкой. — Налей-ка нам кофе.

Ее руки были заняты изготовлением нового коврика.

Чесс наполнила две чашки из стоящего на плите кофейника, добавила сливок, сахару, плеснула в кофе Ливви домашнего пива. Полные чашки приятно грели ее озябшие руки.

— От Кэйта нет вестей?

— Нет.

Чесс дала Ливви ее чашку, села и стала медленными глотками пить свой кофе. Ливви знала, какое жгучее беспокойство терзает ее. Нэйта не было уже три недели, а ведь он сказал, что будет в отъезде всего одну. Старуха не пыталась говорить ей успокоительные глупости, она знала, что Чесс не станет лучше ни от каких слов, а только от вида Нэйтена, живого и здорового, вернувшегося домой.

— Может быть, мне следует поучиться у вас делать коврики, — сказала она. — Кроме стряпни, у меня нет никаких занятий, и это сводит меня с ума. На плантации у меня всегда было столько дел, что не было времени думать. Нет, безделье не по мне.

Сэлли подошла к Ливви и дернула ее за рукав.

— В чем дело, дорогуша? Хочешь молочка?

— Свинок, — сказала Сэлли.

Под мышками она держала по поросенку. Один запищал. Сэлли присела на корточки и выпустила обоих поросят на пол, потом встала и протянула заинтригованной старухе пухлые ручки. Большие пальцы были прижаты к ладоням.

— Хочу еще свинок, — потребовала она.

Старая Ливви рассмеялась.

— Ну, ты и хитрюга! Будь довольна тем, что имеешь. Большая старая свинья разорвет меня в клочки, если я заберу всех ее младенчиков. Когда тебе будет пора идти домой, мы отнесем этих двоих к их братикам и сестричкам, и ты сможешь увидеть их всех сразу. Согласна?

Удовлетворенная Сэлли кивнула и побежала ловить своих поросят.

— Послушай меня, Чесс. Знаешь, что ты можешь делать? Учить девочек Элвы. Майка не захочет, но я знаю, что Сюзан будет счастлива научиться читать и писать. У нее золотой характер, и она очень умненькая.

— Но, Ливви, Сюзан уже десятый год. Неужели она совсем не ходила в школу?

— Ни дня. Джош не хотел.

Чесс была поражена. Как можно быть против учения? Она полагала, что дети Ричардсонов ходили в школу хотя бы несколько лет. Конечно, до Плезент-Гроув далеко и долго добираться, но ведь сельские дети все-таки ездят туда. Она это точно знала. Нэйтен рассказывал ей, как он ездил в школу, сидя без седла позади своего брата на лошади, на которой пахали поле.

Должно быть, Ливви ошибается. Чесс так ей и сказала, стараясь выражаться как можно тактичнее.

Ливви нахмурилась:

— Вот потому-то Джош и настроен против учения, старый дурень. Он видел, до чего оно довело его брата. Это из-за Гидеона тот ушел из дома. Из-за Гидеона и его учебы.

Сердце Чесс забилось быстрее. Наконец-то она все узнает о Гидеоне. Имя брата Нэйтена было окружено интригующей таинственностью. Мисс Мэри говорила о нем непрестанно. По ее мнению, он был само совершенство. А Нэйтен не говорил о нем ничего. Она как-то попросила его рассказать ей о своем брате, но он сказал, что рассказывать нечего, Гидеон был проповедником, он уехал с фермы пять лет назад, вот и весь сказ.

Именно то, как он произнес «вот и весь сказ», навело Чесс на мысль, что сказать можно было бы еще очень многое. Ливви допила свой кофе со спиртным и взяла полоску яркой шерстяной ткани. Она обернула ее вокруг большого костяного крючка, потом подставила левую руку под мешковину, растянутую на раме. Чесс ждала.

— Я пыталась припомнить, в каком году это началось, — сказала старая Ливви.

Ее голос звучал сейчас по-особому, напевно и отрешенно. Таким голосом она рассказывала истории.

— Изикьел и Мэри поженились в 1846 году, больше тридцати лет назад. Ей тогда только что сравнялось пятнадцать, и она было премиленькая девушка, очень веселая и бойкая. Она приехала из Мэри-Оукс, что неподалеку от Ридсвилла, погостить у своей кузины в Плезент-Гроув. Зик был завидная партия. У него и его брата Джоша была своя ферма. Родители у них умерли, но они оба были уже взрослые мужчины: Зику было двадцать пять, а Джошу — на пять лет меньше. Джош уже три года как был женат — одна из тех любовных историй, где в конце концов вмешивается папаша с дробовиком и заставляет парня жениться. У него с Элли уже был один ребенок и еще один на подходе.

Очень скоро и Мэри понесла. Она и Элли часто бегали ко мне, чтобы показать свои животы и поспрашивать меня про роды. Элли-то, конечно, уже все знала, но не хотела рассказывать Мэри, чтобы не испугать ее. Она-то со своим первенцем крепко намучилась. Но вторые роды, как водится, прошли легче. Под Рождество у нее родилась прехорошенькая светловолосая девочка. Потом, в январе, пришло и время Мэри: она родила мальчика, который появился на свет Божий, вопя во все горло. Зик сказал, что такой крик он слышал разве что во время молитвенных собраний, когда паства очень уж воодушевлялась и входила в раж. Но Джоном Уэсли Мэри назвала малыша не поэтому. Она была очень набожной девушкой из благочестивой семьи. В Ридсвилле уже тогда была постоянная церковь.

На следующий год Мэри родила еще одного ребенка, и назвала его Чарльзом Уэсли[13]. Элли тоже родила, но бедный малыш родился мертвым. Тем декабрем она и померла, в аккурат под Рождество. Она так и не окрепла после третьих родов.

Мэри взяла двоих детей Элли к себе. Она была любящей матерью всем четырем детишкам. И тем, которые народились позже, — тоже. У нее родилась еще девочка, Мэри, потом Гидеон, а потом еще одна девочка — Люсинда.

С семью детьми дом уже трещал по всем швам, и Зик собирался пристроить к нему еще одну комнату. Но еще до того, как он начал, новая комната уже стала не нужна. Вспыхнула дифтерия — страшное было дело. Из всех семерых выжил только Гидеон.

У Чесс перехватило дыхание. Она знала, как хрупка жизнь ребенка. На фермах арендаторов в Хэрфилдсе умирало немало детей, но ни разу ни в одной семье не умерло шестеро зараз.

Ливви продолжала:

— За утешением Мэри обратилась к Богу. И к Гидеону. Она не спускала этого малыша с рук. Через год она произвела на свет еще одного мальчика. Она назвала его Джоном Уэсли, как первого, но вложила в это имя больше значения, чем в первый раз. Она говорила, что дает ребенку это имя в знак благодарности церкви, которая помогла ей пережить ее горе.

Она все еще была молодая, ей исполнился только двадцать один год. И крепкая. Хоть росточком она была и мала, а в поле могла ломить наравне с мужчинами, Зиком и Джошем. За следующие четыре года она нарожала еще четверых детей. Теперь у нее было шестеро, и в доме снова стало тесно. Но самым любимым оставался Гидеон. Мэри говорила, что он — дар, который ей ниспослал Господь.

Ему было одиннадцать, когда началась война. Нэйту тогда было всего пять, он был самый младший. Джош и Зик, конечно, ушли воевать. Мэри с помощью соседей убрала весь урожай. А потом, сразу после Нового года, ко мне прибежал Нэйт, весь в слезах. Сказал, что дети, все до одного, больны, а их мать просто сидит в углу, раскачивается из стороны в сторону и молится. Нэйт ужас как задыхался, и я сразу поняла, что у него коклюш. Я взяла его на руки и побежала со всех ног. Они у меня тогда были куда моложе.

Старая Ливви пошарила в мешке, где у нее хранились обрезки тканей.

— И сколько же умерло? — прошептала Чесс.

— Половина. Гидеон тоже едва не помер, но все ж таки выкарабкался. Мэри все твердила, что это чудо. Она почти и не замечала, что ее малютка Мэри и еще один сын тоже живы. У этих бедных детей почитай и не было матери, пока Джош, вернувшись с войны, не привел в дом Элву. Она дала им столько любви, сколько они согласились от нее принять. Элва была добрая девушка и совсем молоденькая: ей тогда было всего пятнадцать. Если бы на войне не полегло столько мужчин, она могла бы найти себе жениха намного лучше Джоша. Он был ранен в живот, и это чудо, что он выжил. Но боль его так и не отпустила; после той раны он разучился радоваться жизни. И Элва состарилась быстрее, чем ей было положено природой.

Но все же в утешение Бог послал ей детей. Двоих детишек Мэри и тех, которые родились у нее самой. А вот у Изикьела Ричардсона не было утешения. К тому времени, когда он вернулся домой, Мэри совсем помешалась на религии. Для нее существовал один Гидеон, больше ей ни до кого не было дела. Я всегда подозревала, что и ему она слегка своротила мозги набекрень, все время твердя, что Господь избрал его среди всех остальных, чтобы спасти от дифтерии, а потом от коклюша. Ему было тринадцать, когда он испытал восторг единения с Богом. Так проповедует методистская церковь. Если ты в самом деле веруешь, что Иисус Христос умер за тебя и что он омоет тебя от грехов и будет твоим Спасителем, тогда Христос войдет в твое сердце и ты почувствуешь восторг единения с Богом.

На это надо надеяться, к этому надо стремиться, но лишь очень немногие сподобляются почувствовать это. Гидеон сподобился. Или поверил, что сподобился. Или сказал, что поверил, что сподобился. Мэри-то в это поверила сразу и безоговорочно. Теперь уж ничего не оставалось делать, как дать ему образование, чтобы он стал настоящим проповедником, посвященным в духовный сан. Она шпыняла Зика каждый день, не давая ему ни минуты покоя, чтобы он больше сеял табака и больше выращивал, чтобы было чем платить за Гидеона: и за жилье, и за стол, и за книги, и по счетам всяким, и за хорошую одежду. В конце концов Гидеона посвятили в сан. Вот тогда Зик просто взял и ушел. Он дал ей то единственное, чего она желала, наполовину угробив при этом себя самого, и дал Нэйту единственное, что у него осталось — половину фермы, а сам пошел искать себе хоть немного счастья.

— И что с ним стало?

— Никто не знает. Я молю Бога, чтобы он-таки нашел себе толику счастья. Малютка Мэри сделала то же самое, что и ее отец. Она уехала как только нашла мужчину, который хотел жениться на ней и увезти ее подальше от дома.

То, как Мэри понимает религию, отравило сам воздух в этом доме. Удивительно, что Нэйт вырос таким, какой есть — добрым и великодушным. Думаю, это заслуга Элвы. А Мэри я жалею. Но любить ее трудно, хотя Библия и велит нам любить ближних. Такие, как она, только отвращают людей от веры. У нее на все один ответ: «нельзя» и «это грех». Она мне не нравится, а больше я такого ни о ком не могу сказать.

Старая Ливви посмотрела через плечо.

— Хороша картинка, — сказала она своим обычным голосом, не тем, который приберегала для историй. Взгляд Чесс последовал за ее взглядом. Сэлли и поросята мирно спали в корзине.

— Ты лучше отнеси девчушку домой, Чесс, — посоветовала Ливви. — Уже смеркается.

— Да, я знаю, вы правы. Но скажите мне еще одну вещь. Что из себя представляет жена Гидеона?

— Лили хороша, как ангел. Но какова она внутри, я не знаю. Ее отец — знаменитый проповедник, спасший много душ, так что для проповедника она должна быть хорошей женой. Я видела ее всего дважды, на наших ежегодных молитвенных собраниях под открытым небом. Она не только хороша, как ангел, но и поет ангельским голосом. Но я заметила, что она вовсе не рвется навестить Мэри, да и Гидеона не посылает. Вот я и думаю: может, она ангел только снаружи, а внутри — все-таки женщина.

Чесс поцеловала Ливви в загорелую морщинистую щеку.

— Спасибо, — сказала она. — Вы отвлекли меня от беспокойства за Нэйтена на целый день.

— Заходи в любое время, я всегда тебе рада.

Всю дорогу до дома Сэлли спала. Чесс была этому рада. Ей нужно было о многом подумать.

Самое главное — это то, что она была несправедлива к родным Нэйтена. По сравнению с их горестной жизнью ее собственные прошлые беды бледнели. Она должна быть с ними более терпимой, более мягкой. Особенно с мисс Мэри. Но она никогда не простит ей того, как она в детстве обращалась с Нэйтеном. И того, как она обращалась с ним теперь.

На следующий день, когда Сэлли заснула после обеда, Чесс пошла на «фабрику», где работали Элва, Сюзан и мисс Мэри. Она испекла печенья с патокой. Они лежали у нее в корзине, теплые и мягкие. Чесс знала, что мисс Мэри питает слабость к сладкому.

Она постаралась сформулировать свое предложение как можно деликатнее. Вместо того чтобы шить вечером кисеты в двух разных домах, сказала она, они все могли бы собраться в доме мисс Мэри за ужином, который приготовит она. Джош и Майка тоже. Потом, после ужина, собравшись все вместе, они могли бы шить, не сходя с места, и здесь же наполнять кисеты табаком. Таким образом Элве и Сюзан не придется тратить время на стряпню, и они смогут сшить и наполнить больше кисетов.

После восхитительной тушеной оленины — с похвалами в адрес Майки, который подстрелил оленя — шитье в доме мисс Мэри прошло в приятном и спокойном общении.

Чесс уложила Сэлли, потом принесла из своей комнаты «Идиллии о короле».

— Почему бы мне не почитать вслух, а не про себя? — сказала она непринужденным тоном. — Это развеет скуку.

Мисс Мэри возразила:

— Это языческие истории. Я не стану их слушать.

Элва и Сюзан сказали, что с удовольствием послушают.

Мэри Ричардсон заткнула уши лоскутками миткаля.

Не прошло и недели, как Чесс далеко углубилась в сагу о рыцарях короля Артура и об их поисках чаши святого Грааля[14].

А после того, как Элва уносила спящую Сэлли домой, Сюзан оставалась еще на час, чтобы научиться читать самой.

Чесс была благодарна старой Ливви за добрый совет. Преподавание и чтение вслух поглощали несколько часов в день.

Но ничем не занятых часов было еще больше, и она вся извелась от тревоги. Был уже ноябрь, и стояли лютые холода, Когда темнело и температура опускалась ниже нуля, путник на дороге мог замерзнуть насмерть. Если только какой-нибудь грабитель не убил его раньше ради лошади и содержимого седельных сумок.

Глава 12

— Чесс, где ма?

— О, Нэйт! Слава Богу, ты жив! Я так беспокоилась…

— Где сейчас ма, Чесс?

Чесс охватила ярость. Его не было больше месяца, она едва не сошла с ума от тревоги, и это единственное, что он может ей сказать?!

— Она на «фабрике», где же еще ей быть?

— Отлично! Мне столько всего нужно тебе рассказать, что меня просто распирает. Разведи пожарче огонь и поставь кофе. Я отведу Начеза в стойло, задам ему корма и сразу же вернусь.

Чесс пришлось сесть. Колени у нее подгибались. Он был жив. И даже более полон жизни, чем когда-либо прежде. Она никогда еще не видела его таким взволнованным, даже в Дэнвилле. И он хотел рассказать ей обо всем. А она, глупая, рассердилась!

Ему хочется кофе. И чтобы она пожарче растопила очаг. Она вскочила. Должно быть, он страшно голоден! У нее было яйцо: одна из кур забыла, что на дворе зима. И она нарежет ему хлеба: большими толстыми ломтями, как он любит. На кости осталось еще немного ветчины. А пока он будет все это есть, она сварит ему овсяную кашу…

Каша выкипела и подгорела, но это не имело значения. Нэйт изголодался по разговору куда больше, чем по еде.

— …Я осмотрел семь участков и каждый раз либо место не подходило, либо цена была слишком высока. Я уже готов был все бросить и повернул домой. Я совсем пал духом. Потом начался дождь, подул ветер, и все вокруг превратилось в лед. Я бы замерз, если б не нашел, где укрыться, а единственным укрытием на много миль вокруг был дом с привидениями — эй, Чесс, ты ведь не веришь в привидения, правда? Конечно, не веришь, не для того тебя столько учили. В общем, выбирать не приходилось, и тогда…

Ей хотелось обнять его изо всех сил, прижать к себе, почувствовать, что он и впрямь вернулся и рад быть снова с ней. Но она спросила, что было дальше. Именно этого он хотел.

— …Этот участок просто идеален. И он достался мне дешево — из-за привидений. Я купил сто акров. Тридцать вокруг дома и еще семьдесят на другом берегу ручья. Там мы и поставим мельницу. Там, где ручей образует излучину, берега достаточно крутые, так что построить мост будет нетрудно. А дорога оттуда идет прямо на Дерхэм. Всего пять миль. Вот где дела делаются, Чесс! За последние десять лет Дерхэм вырос вдесятеро. Там изготовляют табак «Бык», и Дьюк с сыновьями тоже там устроился, и железная дорога там есть. Кое-кто говорит, что Уинстон-де растет и того быстрей, особенно на это напирает Дик Рейнолдс, но Уинстон расположен далеко на западе, а нам, по-моему, лучше обосноваться в самой середине табачного пояса, а не на краю.

Сначала, как мы и предполагали, построим мукомольную мельницу. Другой поблизости нет, так что конкурентов не будет. На помоле зерна будем зарабатывать кое-какие деньги, чтобы было на что жить, пока не раскрутим дело. Но главная штука в том, что мельничное колесо станет двигателем для сигаретной машины.

А когда начнем продавать много сигарет, построим фабрику и перенесем машину туда. А потом установим еще машины.

От усталости его глаза были обведены темными кругами. Внезапно их наполнили слезы волнения.

— О, Чесс, мы взаправду это сделаем. Это уже начинается. Нет, уже началось. Не знаю, как мне удастся сохранить это в тайне. Мне хочется кричать об этом всему миру.

Нэйт запрокинул голову и, сложив обмороженные руки рупором, приставил их ко рту.

— Берегись, мир! Мы идем! — заорал он.

— Тише! — она так смеялась, что едва смогла выдавить из себя это слово. Нэйт вдруг схватил ее за талию. Не успела она понять, в чем дело, как его сильные руки подняли ее в воздух. Потом он закружил ее еще и еще! Когда он поставил ее на пол, у нее кружилась голова.

— Теперь ты знаешь, как я себя чувствую. Это лучше, чем хмель. Ты счастлива, Чесс?

— О да, да, Нэйтен!

— Я так и знал. Я гнал эту бедную усталую лошадь всю ночь. Мне необходимо было поскорее очутиться дома. Я должен был рассказать кому-нибудь, не то меня разорвало бы на миллион клочков!

Внезапно его лицо посерьезнело.

— Это все еще тайна, Чесс. Ма и Джош меня вовек не поймут, сколько бы я их ни убеждал. Я не хочу, чтобы меня отчитывали или изводили насмешками. Только не сейчас. Я так счастлив, что мне не хочется этого портит К тому же я слишком устал, чтобы ссориться.

Его лицо снова прояснилось.

— Сейчас я тебе расскажу про того адвоката из Хиллсборо, которого мне пришлось нанять, чтобы вызнать, как купить эту землю. Потому что, видишь ли, и дом, и участок были заброшены, и у них не было хозяина.

Ну так вот, этот самый мистер Кларенс Монтгомери повел меня в суд графства. Нет, не так. Сперва он взял с меня пять долларов наличными, а уж потом повел в суд. Оказалось, что земля принадлежит штату, но до сих пор штат этого не замечал. Тут старина Монтгомери вот таким манером прикладывает палец к носу — и Нэйт изобразил заговорщическую мину адвоката — и говорит: «Вы попали в очень интересную ситуацию, мистер Ричардсон». — Нэйт передразнил голос адвоката, низкий рокочущий бас. — Я все-таки не настолько деревенщина, чтобы не смекнуть, куда он клонит. Он собирался надуть меня, этак ловко выпихнуть из выгодной сделки.

Тогда я заговорил как настоящий деревенский пентюх, как будто во рту у меня сено, да и в голове тоже:

— «A-а, мистер, так вы, стало быть, чаете, что из-за привидений эта хибара должна стоить дороже? Ох нет, это не по мне: платить за то, чего не видишь. Да и нету там ничего, разве что всякие чудные шумы по ночам».

Он на меня посмотрел этаким зорким взглядом, чтобы проверить, не морочу ли я ему голову. — Глаза Нэйта сузились. — Тогда я прикинулся полным дураком. — Он широко раскрыл глаза и сделал пустой взгляд. — В общем, привидения быстро отбили у него охоту самому прибрать к рукам дом и землю.

Он в два счета перелистал кучу бумаг, пулей промчался по четырем разным кабинетам и провернул дело в суде с судьей и всем, что полагается — и все за один день. Еще не до конца стемнело, как я уже стал владельцем ста акров отличнейшей земли и проточной воды, «которую никто не имеет права отвернуть в сторону при помощи плотины или иных препятствий». И за все про все я заплатил ровно столько, сколько отложил для задатка. Плюс пять долларов адвокату.

Пятьдесят центов за акр, Чесс, ты можешь в это поверить?! Осуществление моей мечты всего за пятьдесят центов за… — Нэйт осекся, услышав шаги матери.

Мэри Ричардсон вошла в комнату и тут же втянула носом воздух.

— С какой стати ты вздумала сжечь наш ужин, Чейс?

— Ма, я вернулся.

— Давно пора. Элва и я чуть глаза себе не надорвали, сидя за шитьем, кучу табака тебе наготовили для продажи, а ты столько времени и носа не казал! Наверное, вместо того, чтобы спешить домой, ты поехал на эту языческую ярмарку штата.

— Нет, мэм. Меня задержал лед на дорогах.

Чесс хотелось огреть мать Нэйтена кастрюлей с подгорелой овсянкой, которую она держала в руках.

— Нэйтен как раз собирался лечь спать, мисс Мэри, — сказала она. — Я обещала разбудить его к ужину.

И она улыбнулась своей самой приветливой улыбкой:

— Сегодня у нас на десерт будет пирог из сладкого картофеля.

Но мисс Мэри не смягчилась. Только когда Нэйт отдал ей письма, которые он взял на почте в Плезент-Гроув, ее лицо просветлело. Среди них было письмо от Гидеона.

Он и Лили собирались приехать с детьми на Рождество.

— Иди поспи, — сказала Нэйтену Чесс.

Он был мертвенно-бледен от усталости.

* * *

Через два дня он нагрузил другую лошадь и снова уехал. Начез был слишком вымотан для новых поездок. Ежась от холода, Нэйт направил тяжело нагруженную кобылу по обочине обледеневшей дороги. Придорожные сорняки тоже промерзли, но на них было все же не так скользко, как на льду, который покрывал дорогу.

Письмо Гидеона было для него страшным ударом. Он был уверен, что вся пачка писем адресована Чесс. И то сказать: верхнее письмо было от Огастеса Стэндиша и нижнее тоже. Ему даже не пришло в голову разрезать бечевку, которой была стянута пачка, и заглянуть в середину.

Впрочем, это ничего бы не изменило. Гидеон все равно бы приехал на Рождество. Вместе с Лили и их детьми.

Нет, он не будет об этом думать. Он будет думать о своих ста акрах и мельнице, которую он на них построит. Это сделало его таким счастливым. Много дней он ни разу не вспомнил о Лили. Он снова сможет это сделать, он должен. Надо просто сосредоточиться… Нэйт зажмурил глаза в отчаянном усилии вернуть недавнее чувство ликования.

Кобыла поскользнулась и едва не сбросила его. Нэйт осторожно натянул поводья.

— Спокойней, Мисси, спокойней. Просто постой минутку и отдышись. — Он нагнулся и погладил ее шею.

— Вот так, хорошо. Ничего не случилось, все обошлось. Я знаю, как ты испугалась. Но все уже прошло. Теперь уже нет причины так дрожать. Ну-ну, успокойся, Мисси, успокойся…

Не успел он проехать и трех миль, как начало смеркаться. Он заночевал на ферме одного знакомого, улегшись в хлеву, где его согревало тепло лошадей и коров. Вскоре после полуночи его разбудил голос, прошептавший: «Нэйт!» Он ублажил жену фермера с таким пылом, что, кончая, она завопила во все горло. Нэйт тоже громко вскрикнул, когда выпустил семя в ее теплое тело. Пусть муж услышит. Наплевать. От пули ему будет не так больно, как от воспоминаний о Лили.

* * *

Чесс распечатала свои письма только после отъезда Нэйтена. Ей не хотелось терять ни секунды из времени, проведенного рядом с ним, даже на вести из дома. Она улыбнулась, потом тихо рассмеялась. В письме Огастес Стэндиш выражался с тем же сдержанным юмором, что и в разговоре.

Сцилла, писал он, которая теперь заняла место постоянной кухарки, еще тверже вознамерилась отравить его, нежели в те две недели, когда она работала в Хэрфилдсе, заменяя заболевшую гриппом Чесс. Но теперь она стала много изощреннее, восхищенно повествовал Огастес Стэндиш. Она больше не добавляет во все подряд коричневый сахар, как она это делала раньше. Ошеломляющий эффект, который этот эксперимент имел в случае с репой, так врезался ему в память, что он абсолютно уверен, что не преминул упомянуть о нем, когда это произошло. Теперь же вся без исключения еда в доме приправляется медом. Причем не обычным клеверным медом, который сам по себе тоже выглядел бы весьма примечательно на таком прозаическом предмете, как говяжья грудинка. Нет, Сцилла сумела совершить эпохальное открытие в энтомологии — она открыла разновидность пчелы, которая собирает нектар с репейника! Эти чудо-пчелы настолько обогнали в развитии своих собратьев, что им удается вместе с медом вбирать в себя с репейника также и шипы, дабы затем перемещать их в горло тех, кто этот мед потребляет. Испытываемые при этом ощущения, увы, неподвластны перу человека с таким слабым воображением, как у него…

«Милый, старый обманщик», — подумала Чесс. Она знала, что Сцилла — великолепная повариха. Она сама брала у нее уроки в начале своей карьеры у кухонной плиты, но как она ни старалась, ей так и не удалось приготовить такой же вкусный мясной соус.

* * *

Второе послание было написано более прозаично. Единственным комментарием к восторженному описанию ее новой жизни, которому она посвятила свое первое письмо, было краткое «молодец!». Было непонятно, за что он хвалит ее: то ли за удачный выбор мужа, то ли за умение скрыть истинное положение вещей.

Она положила часто исписанные листки вместе с первым письмом, которое получила от него. Каким далеким казался ей теперь тот радостный день праздника урожая! А между тем с тех пор миновало немногим больше месяца.

Какая удивительная штука время. Иной раз ей казалось, что она прожила на этой ферме всю жизнь. А порою она чувствовала, что это всего лишь краткая остановка на пути к другому месту, которое ей пока еще неведомо.

«Я предпочитаю последнее, — решила Чесс. — Так оно и будет, правда, я еще точно не знаю — где. Это место находится неподалеку от Дерхэма — где бы он ни находился, — на берегу быстрого ручья, и скоро там встанет мукомольная мельница, а внутри нее будет установлена сигаретная машина».

Внезапно ее пронзила тоска по Нэйтену. Ей хотелось, чтобы он снова поднял ее и закружил. Как счастлива она была в те короткие минуты! Такие минуты у них еще будут, и их будет много, она в этом уверена. В последние два дня он был так замкнут и молчалив просто оттого, что совсем вымотался. «Господи, прошу тебя, пусть он больше не ездит по дорогам холодными ночами. Сделай так, чтобы он нашел ночлег где-нибудь, где тепло».

* * *

В течение ноября Нэйтен еще трижды возвращался на ферму. Для Чесс его приезд всегда был праздником: пасмурные небеса вмиг светлели, а тесный убогий дом превращался в уютное гнездышко, где она могла упиваться блаженством быть рядом с ним.

Но первое ликование всегда длилось недолго. Нэйтен был чем-то озабочен; иногда он даже не слышал, что она ему говорит. И он почти ничего не ел, хотя она старалась все приготовить как можно вкуснее несмотря на то, что зимние запасы провизии не отличались разнообразием.

— Ты стал таким же малоежкой, как Чейс, — брюзжала его мать. — Смотри, если заболеешь, то будешь сам виноват.

Именно этого Чесс больше всего и боялась — что он заболел. Нэйтен всегда был хорошим едоком, даже когда еда на столе выглядела куда менее привлекательно, чем то, что готовила она. У нее самой был плохой аппетит, но это было нормально. Она уже и не помнила, когда он был хорошим. Несколько раз, особенно когда она была вместе с Нэйтеном, ее аппетит улучшался, но в основном ей было все равно, ела она что-либо или нет. В Хэрфилдсе она часто вообще пропускала завтрак или обед или только делала вид, что ест, потому что сидела за одним столом с дедушкой.

Ей это было нипочем, но ему — нет. Ему нужна сила, чтобы ездить по холоду от магазина к магазину. Когда она смотрела, как она грузит на лошадь тяжелые седельные сумы с табаком, у нее сердце начинало щемить от тревоги. Но она каждый раз махала ему на прощанье с широкой улыбкой на лице. Это было единственное, что она могла ему подарить.

В декабре она не выдержала и стала просить его не уезжать.

— Не уезжай, прошу тебя! В том, чтобы остаться дома, нет ничего стыдного. Такой суровой зимы, как нынешняя, еще никогда не было, даже Ливви Олдербрук так говорит. В этом году она даже не устроила свой праздник с жареной свининой, а такого с нею еще ни разу не бывало.

— Стыдного и правда нет ничего, зато дома и денег не заработаешь. Моя работа — продавать кисеты с табаком, когда они сшиты и наполнены.

Он даже не был раздражен. Он просто говорил с нею так, словно она была кем-то, кого он едва знал.

Когда фигура Нэйтена пропала вдали, Чесс зарыдала, закрыв лицо плечом. Он нес лопату, шагая впереди тяжело нагруженной кобылы и ведя ее на поводу сквозь густой снегопад, который начался с утра.

Она боялась, что никогда больше его не увидит.

Старая Ливви отругала ее.

— Разве он не сказал тебе, что вернется, чтобы отпраздновать Рождество? Значит, так оно и будет. Нэйт Ричардсон не из тех, кто нарушает свое слово.

— А что, если он попадет в буран? Он может замерзнуть насмерть, пытаясь добраться до дома.

— Нэйт Ричардсон слишком упрям, чтобы умереть. Если он сказал, что воротится к Рождеству, значит, непременно воротится.

* * *

Нэйт спешился. Дорогу опять перегородил занос. Он наполнил торбу овсом, надел ее на морду кобылы, потом отстегнул от седла лопату. Он был не прочь побросать снег. Яркое солнце приятно грело его плечи. К тому же работа отдаляла прибытие домой. Ему не хотелось на ферму. Гидеон и Лили, наверное, уже там. Ведь до Рождества осталось только два дня.

Он вонзил лопату в искрящийся белый снег. Выхода нет: он должен встретиться со своим братом — и с женой своего брата. Он знал, что может это сделать. Мужчина находит в себе силы сделать то, что должен, а если нет, то он не мужчина.

Но вся штука в том, что сейчас он не чувствует себя мужчиной. Он снова стал тем мальчишкой на ежегодном молитвенном собрании, который видел перед собою самую прекрасную девушку в мире. Почему это воспоминание так четко, так ярко? И — о, Господи, — почему его руки до сих пор помнят ее мягкие груди, ее тонкую талию? Нэйт застонал. Его губы горели, как тогда, так же, как горели ее губы, когда он их целовал. Как же он сможет быть с нею в одной комнате и не прикоснуться к ней, не прижать к себе ее тело, не приласкать ее? Жену своего родного брата!

Как он посмотрит Гидеону в глаза, когда ему хочется согрешить с его женой? Как сумеет удержаться от ненависти к своему собственному брату, когда, увидит, как его рука обнимает Лили за талию?

Бог свидетель, он не желает этих чувств, этих мук. Но ничего не может с собой поделать.

Лопата снова и снова вонзалась в снег; наконец путь был свободен. Нэйт провел кобылу по обледенелому, скользкому проходу, снял с ее шеи торбу, приторочил лопату к седлу. Он долго стоял, прислонившись к теплому боку Мисси. Потом сел в седло. На этот раз ему не удастся избежать встречи с Лили и Гидеоном. Он ухитрился не попасть на их свадьбу и пропустить молитвенное собрание в этом году, на которое они приезжали. Но у него нет предлога не приехать домой на Рождество. Попробуй не приехать — все начнут задаваться вопросом: почему? Он ни за что не допустит, чтобы кто-нибудь догадался о его чувствах. Тогда он умер бы от стыда.

* * *

Когда Нэйт вошел в дом, он увидел сгорбленную спину человека, греющегося у очага. Пар, поднимающийся от его заиндевелой одежды, скрывал очертания его головы. Поначалу Нэйт решил, что это Гидеон. Он заставил себя улыбнуться.

— Может, дашь и мне погреться, брат? — сказал он.

Человек обернулся. Нэйт видел его в первый раз.

Услыхав голос Нэйтена, в комнату вбежала Чесс.

— Добро пожаловать домой, Нэйтен! Сядь поближе к огню и познакомься с Джимом Монро. Снимай свой мокрый плащ и шляпу и давай их сюда, я просушу их около плиты. И вы тоже, мистер Монро. Без них вы обсохнете быстрее.

Она подошла вплотную к Нэйту.

— Поспеши, — сказала она Нэйту тихо. — Твоя мать слегла в постель и не хочет, чтобы я ее утешала. Мистер Монро прибыл всего несколько минут назад с известием, что Гидеон не приедет из-за льда и заносов на дорогах.

О, Нэйтен, на нее жалко смотреть! Мисс Мэри целыми днями напролет стояла у окна, дыша на стекло, чтобы проделать дырочку в инее. Все глядела, не едет ли Гидеон.

Чесс не сказала, что сама делала то же самое, высматривая его.

— Иди же, Нэйтен. Пожми скорее руку нашему гостю и иди к матери. Я уже поставила кофейник. Я принесу тебе чашку.

Нэйт с радостью подчинился. Он так ослабел от облегчения, что ему срочно надо было где-нибудь присесть, хотя бы и на край кровати матери. Но сначала нужно успокоиться. Он ни в коем случае не должен показать, что благодарит Бога за то, что Гидеон не приехал.

Джим Монро остался на ночь, потом на Рождество, а потом, в январе, начал помогать в работе на ферме. Ему было за сорок, он был вдовец, у которого по его собственному выражению, не было «ни цыпленка, ни ребенка», и он был готов с радостью делать любую работу за вкусный харч, который стряпала «миссис Нэйт», за соломенный тюфяк у жаркого очага и за истории из книжки, которые она так здорово читала.

Табак наконец был весь измельчен, просеян и насыпан в кисеты. Вместо шитья кисетов Элва и мисс Мэри были теперь заняты починкой прохудившейся одежды. Чесс начала перечитывать вслух «Идиллии о короле», а Сюзан стояла у нее за спиной и заглядывала в книгу через ее плечо, уча новые слова.

Нэйт не остался, чтобы послушать. Теперь его работу на ферме делал Джим, и он мог спокойно погрузить на лошадь оставшиеся две тысячи кисетов и снова пуститься в путь, чтобы распродать их.

— Еще я съезжу на участок, где буду строить мельницу, — сказал он Чесс, когда они остались одни.

— Мне нужно точно узнать, какова там дорога зимой и замерзает ли ручей. Если кто-нибудь станет спрашивать, отчего меня нет так долго, скажи, что это из-за льда и заносов на дорогах.

— В этом нет нужды. Любому видно, что дороги в этом году ужасны.

После густых декабрьских снегопадов зарядили ледяные дожди со снегом, и все дороги покрылись коркой льда. Но холода немного ослабели. Теперь Чесс меньше тревожилась за Нэйтена. К тому же общество Джима Монро доставляло ей огромное удовольствие.

Как с нескрываемым восхищением сказал Нэйт, Джим был «непревзойденный мастак по части ругани». Мэри Ричардсон то и дело обрушивалась на него за то, что он упоминает имя Господа всуе и все время поминает черта. Джим обещал исправиться, и каждый раз, когда он не выдерживал и снова впадал в грех, Чесс находила это очень забавным.

Работник Джим был отменный. В короткие промозглые дни января всякий раз, когда прекращался дождь или мокрый снег, он присоединялся к Джошу и Майке, которые занимались каторжным трудом: расчищали и выжигали участок для выращивания рассады. Сначала они все трое валили деревья и распиливали их на чурбаки. Затем выкорчевывали пни и корни, засыпали образовавшиеся ямы, складывали чурбаки на подставку и поджигали их. Таким образом на расчищенной земле уничтожались семена сорняков и вредные насекомые. Если начинался дождь, то когда небо прояснялось, огонь зажигали снова. После расчистки и выжигания одного небольшого участка мужчины громадными железными крючьями перетаскивали подставку на следующий, а Майка подбавлял в огонь еще дров.

Работа была уже почти завершена, когда в конце января возвратился Нэйтен. Настроение у него было превосходное.

— Дни становятся все длиннее, дороги раскисли — сплошная грязь, чуть прикрытая тонюсенькой корочкой льда, и на днях я видел птицу, очень похожую на малиновку.

Он тут же включился в работу. Через два дня выжигание участка под рассаду было закончено. Еще два дня работы: сначала мотыгами, потом граблями — и дело было сделано. Земля была мягкой, рыхлой, готовой к посеву.

Нэйт сходил к Ливви Олдербрук и вернулся с кувшином ее домашнего пива, который мужчины, включая Майку, распили, передавая из рук в руки. Окончание работы надо было отметить.

Джим неохотно заметил, что ему, наверно, пора уходить. Если только, добавил он с надеждой, Нэйту и Джошу не понадобится чертовски хороший работник, который помог бы им засеять и даже вспахать эту чертову мерзлую землю на этом окаянном поле, которое, похоже, перенес из ада на землю сам сатана. А с лошадьми он умеет управляться в два счета и укротит любую, какую бы ни послал ему Бог.

— Чесс, лучшего и желать нельзя! — Нэйт был полон ликования. — Джим — это ангел, посланный нам с небес. Теперь я смогу начать постройку мельницы прямо сейчас. Но сначала еще нужно посеять рассаду. Мы с Джошем наверняка крупно поспорим по этому поводу, потому что я слышал об одном новшестве в способах сева, а Джош будет отбиваться от него всеми силами. Ну да ничего, это займет только один-два дня, а потом я смогу удрать в графство Орендж.

Ты бы посмотрела на это место, Чесс. Я провел там два дня и две ночи. Исходил там каждый дюйм. Сто акров! Там столько леса, что можно построить целый город. А ручей — он мчится в излучине, образуя невысокие пороги, и его журчание, когда он перепрыгивает с камня на камень, — оно как песня.

Там есть и выход скальной породы. У нас будет такой прочный фундамент, что даже целому племени великанов было бы не под силу поколебать его. И подвал тоже будет, а может, даже и ледник, если нам захочется его иметь. У меня просто руки чешутся побыстрее начать строить.

И вот что я собираюсь сделать. Я скажу ма, что Джим остается работать у нас. Потом мы посеем рассаду. А потом я соберу их всех и расскажу о наших планах.

Но, конечно, не обо всех. Сигаретное дело останется нашей тайной. Достаточно будет сказать им, что я собираюсь стать мельником, потому что ненавижу заниматься сельским хозяйством. — И он придал своему лицу решительное и мрачное выражение, чтобы продемонстрировать всю силу своей ненависти.

Потом его лицо снова осветила счастливая улыбка.

— Наконец-то я уйду от этой жизни, как всегда мечтал. Господь всемогущий, как же я рад!

* * *

— Можешь нанять этого Джима Монро, коли уж ты так решил, Нэйт, — визгливым голосом сказала Мэри Ричардсон. — Но я ни за что не стану делить свой кров с богохульником. Если он останется, то я уйду. Выбирай: или он, или я.

Глава 13

Нэйтен опрометью выбежал из дома. Чесс не было нужды спрашивать, в чем дело. Пронзительный голос мисс Мэри проник через деревянную дверь, как через марлю.

Чесс заступила ему дорогу. Он поднял было руку, чтобы оттолкнуть ее в сторону, потом с видимым усилием опустил.

— Отойди, Чесс. Я должен пойти и уволить Джима Монро, чтобы он мог уйти, пока еще не стемнело.

— Если ты уволишь его пятью минутами позже, это ничего не изменит. Пойдем в сарай, где «фабрика». Я прошу тебя, Нэйтен. Если мы подумаем над этим вместе, то, может быть, и найдем решение.

Это заняло немного больше пяти минут, но они нашли решение. Вернее, его нашла Чесс. Она убедила Нэйтена, что ему нет надобности оставаться, потому что она и Сюзан вдвоем смогут выполнять работу мужчины, ту работу, для которой был нужен Джим.

Когда Нэйтен наконец согласился, что стоит попробовать, они быстро обговорили все детали. Он отведет Джима к Ливви Олдербрук, где тот затаится, пока Нэйт не будет готов к отъезду. Тогда Джим поедет вместе с ним строить мельницу.

А Чесс станет каждую неделю ездить в Плезент-Гроув с письмом о состоянии дел на ферме. Если она напишет, что необходимо присутствие Нэйта, он вернется.

— И ты тоже каждую неделю пиши, как идут дела. Ты сможешь отправлять свое письмо, когда будешь брать мое.

Она молча смотрела на него, пока он не согласился.

* * *

«Глядя на него, никак не подумаешь, что нас ждет грандиозный скандал, — думала Чесс. — Да, Нэйтену нужно быть настороже. Когда речь зашла о Джиме Монро, его мать вопила так, что и мертвый бы проснулся. Что же она сделает, когда Нэйтен объявит, что уезжает с фермы навсегда? Да и остальное тоже…» Она была уверена, что в гневе Джош будет ужасен.


Но Нэйтен только улыбался и даже смеялся над возмущенными попытками маленькой Сэлли разорвать тряпичный поводок, которым она была привязана к дереву близка — но не слишком близко — от участка, где была посеяна рассада.

С севом Нэйтен уже закончил. Чесс поразило это зрелище. Табачные семена были такие маленькие: как же может такое крохотное семечко превратиться в растение, у которого каждый лист больше, чем блюдо?

— Из столовой ложки семян может вырасти десять тысяч растений, — сказала Сюзан, гордясь тем, что и она может кое-чему научить свою учительницу.

Ловкие движения Нэйтена завораживали. Семена, смешанные с песком, находились в суме, подвешенной к его поясу. Рука Нэйтена погружалась в суму, затем описывала в воздухе дугу. Он проходил участок из конца в конец, затем возвращался параллельно своему предыдущему маршруту, затем шел обратно и снова поворачивал, то и дело запуская руку в суму и разбрасывая семена. Это было прекрасно. Когда он закончил, ей захотелось от восхищения захлопать в ладоши.

У Джоша тоже висела на поясе сума с семенами. Несмотря на свою деревянную ногу, он исполнял тот же изящный ритуал, пересекая участок для рассады в направлении перпендикулярном тому, которым двигался Нэйт.

Чесс вместе с остальными встала в ряд на краю участка. Медленно, очень медленно они пошли вперед, вдоль участка, держась бок о бок и осторожно переставляя ноги, так, чтобы носок упирался в пятку. Потом обратно по той же тропе, потом поворот, снова утаптывание, поворот, утаптывание, поворот…

Нэйтен смеялся над потугами Сэлли. Они все смеялись. От этого их требующая особого тщания работа казалась менее утомительной.

Когда все было закончено, ноги Чесс под ситцевым платьем дрожали, и ей хотелось сесть прямо там, где она стояла, хотя вокруг участка для рассады земля еще не оттаяла. Она посмотрела на Нэйтена, надеясь, что он ее похвалит. Разве она только что не доказала, что может управляться с работой не хуже, чем Джим Монро?

— Отвяжи этого бедного ребенка, сказал он ей, — отведи ее в дом и свари нам кофе в большом кофейнике. После того, как мы унавозим почву, мы его точно заслужим.

Джош и Элва уже взваливали на плечи пахучие джутовые мешки. Чесс возвратилась с кофейником, чашками, чайной ложкой, сахаром и сливками, неся все это в лохани для мытья посуды. Сэлли семенила сзади с корзинкой, полной ломтиков хлеба, толсто намазанных маслом и посыпанных сахаром.

Мисс Мэри, Элва, Сюзан, Джош и Нэйтен шли по участку, разбрасывая сухой, рассыпающийся в пыль конский навоз. Чесс снова привязала Сэлли к дереву, пока девочка была поглощена поеданием обсахаренного хлеба. Слава Богу, что ей не пришлось разбрасывать навоз вместе с другими. Его запах не был ей противен. В Хэрфилдсе часто пахло навозом. Но тогда ей пришлось бы надеть перчатки, а отмыть их потом было бы ох как трудно…

Нет, она не должна так думать. Ведь она твердо решила работать наравне с остальными.

Она побежала в дом и, надев перчатки, бегом вернулась обратно.

— Можно, я помогу? — закричала она.

— Ты только напортишь, — крикнула в ответ мисс Мэри.

Подавленная, Чесс села рядом с Сэлли.

— Если она злится на меня уже сейчас, то совсем выйдет из себя, когда услышит то, что ей скажет Нэйтен, — сказала она ничего не понимающей девчушке.

* * *

— Надеюсь, что сегодня у тебя будет особенно вкусный обед, — сказал Нэйт.

Он сидел с Сэлли на коленях, давая ей откусывать от своего ломтика хлеба и с удовольствием потягивая горячий ароматный кофе. Все Ричардсоны сидели вместе на краю участка для рассады.

— Горячий кофе — это как раз то, что нам нужно, Чесс, — сказала Элва, улыбаясь одной из своих редких улыбок. С тех пор как Чесс начала учить Сюзан читать, она стала относиться к ней намного дружелюбнее.

Сюзан придвинулась к Чесс вплотную.

— Ты печешь хлеб лучше всех, — шепнула она.

Последнее время Чесс стала предметом ее пылкого обожания. Чесс это нравилось. До сих пор ее еще никто не обожал.

Чтобы Сюзан его не услышала, Нэйту пришлось шептать Чесс в самое ухо. Это ей тоже понравилось. Она с наслаждением ощущала на щеке его теплое дыхание, прикосновение его плеча к своему.

— Накорми сегодня Джоша получше, — прошептал он. — После обеда у нас с ним будет небольшая стычка, и я хочу, чтобы он был в духе, насколько это возможно.

— Но почему нельзя пообедать прямо сейчас? — удивилась Чесс.

Она говорила вслух, не видя надобности в шепоте. Все набросились на принесенный ею хлеб так жадно, что было ясно, что они очень голодны.

— Потому что работа еще не закончена. — Нэйт расправил натруженные плечи. — Пошли, мисс Сэлли, пора тебе обратно к твоему дереву.

Как оказалось, Чесс все-таки пригодились ее перчатки. Вся семья, кроме орущей во все горло Сэлли, принялась наваливать на участке футовые кучи из срезанных веток колючего сухого кустарника.

— Это чтобы отпугнуть диких зверей, — объяснила Элва, когда Чесс спросила, зачем это делается.

— В лесу полно лис, оленей, енотов и опоссумов. А по ночам они выходят из леса и бродят повсюду.

После того, как было съедено сочное тушеное мясо, которое Чесс начала готовить еще с утра, выяснилось, что кучи веток нужны и для другой цели.

— В дерхэмской газете я вычитал про одну новую штуку — небрежно сказал Нэйт. — И я хочу ее испробовать. Надо растянуть над участком для рассады большие рулоны миткаля и прицепить его к тем кучам колючих веток, чтобы не снес ветер. В газете это названо «защитным брезентом». Не знаю почему, но там говорится, что так на рассаду не попадут мухи.

— Чушь собачья, — тут же отозвался Джош. — Мухи все равно изведут четверть рассады, и ничего ты с этим не поделаешь. Так всегда было и всегда будет. Можно побрызгать землю керосином, это, может, чуток и поможет. Но все равно, как только появятся первые ростки, мухи будут тут как тут.

— Я купил миткаль, и мы его растянем. — Нэйт положил ложку на стол.

— Если твой миткаль от чего и прикроет рассаду, так только от одного — от дождя. Тогда вместо четверти пропадет весь урожай.

Джош бросил ложку на стол и достал нож из нагрудного кармана комбинезона. Он откинулся на стуле, так что тот встал на две задние ножки, вынул из брючного кармана пачку жевательного табака, отрезал кусок и положил его себе в рот. Когда его челюсти задвигалась, он оттолкнул от себя тарелку. Тушеное мясо на ней было съедено только наполовину. Его глаза не отрываясь смотрели на Нэйта.

— По-моему… — начал Майка.

Джош поднял руку, и мальчик тут же замолчал. Он закончил обед, не поднимая глаз от тарелки, точно так же, как это сделали женщины. Чесс кусок не лез в горло. Она хотела поднять взгляд, но воцарившееся за столом напряжение удержало ее. После долгого молчания, когда подливка на тарелке Джоша уже застыла и загустела, Нэйт отодвинул свой стул от стола.

— Пошли, — сказал он.

Чесс посмотрела на него, потом на Сюзан, потом на Элву. Обе они не сводили глаз с Нэйтена.

— Пойдем, а посуду я вымою потом, — сказала она.

Она встала и улыбнулась Нэйту. Он направился к двери, и она последовала за ним, сдернув с крючка свою шаль.

Еще до заката участок с рассадой был покрыт брезентом. Все помогали натягивать его, даже Джош. Нэйтен шутил над акробатическими трюками, которые выделывала Сэлли, стараясь освободиться от привязи, и все смеялись. Все было так, будто столкновения за обедом не было вовсе.

Но Чесс знала, что, когда Нэйт уедет, отстаивать брезент над рассадой придется именно ей. А вообще-то, если судить по тому, как благополучно все обошлось сегодня, может, дело обернется и не так уж плохо, когда он наконец объявит им о своем отъезде? Она все еще чувствовала ту силу, которая исходила от него, когда он разговаривал с Джошем, силу и непреклонную решимость. Она уже ощущала их раньше, в тот первый вечер на железнодорожной станции в Уэлдоне. Тогда это взволновало ее до глубины души, а сейчас ее охватило еще более острое волнение. Он ничему и никому не позволит встать на его пути. Какая же увлекательная у них будет жизнь!

* * *

— Сегодня за обедом ты была мне настоящим компаньоном, — сказал он, когда они легли в постель.

Эти слова наполнили ее сердце счастьем. Ей даже показалось, что этой ночью он немного по-другому обошелся с ее телом, хотя их совокупление было таким же кратким, как и всегда. После того, как он заснул, она еще долго улыбалась в темноте.

* * *

Он разбудил ее еще до света.

— Тише, — прошептал он, — все нормально. Мне нужно кое-что сделать, и я хочу, чтобы мы сделали это вместе. Оденься потеплее и выходи на цыпочках. Я буду ждать тебя за дверью.

Они направились к сараю-«фабрике». Белесый свет заходящей луны казался зловещим и враждебным, а холод пробирал до костей. Войдя внутрь, Нэйт зажег керосиновую лампу, отдал ее Чесс и из самого темного угла вытащил на середину комнаты древний, окованный железом сундук.

— Подыми лампу, — сказал он.

Чесс услышала скрежет ключа, поворачиваемого в замке. Затем Нэйтен откинул тяжелую крышку. Внизу, отсвечивая золотом, лежал полированный сосновый ящик Огастеса Стэндиша. Нэйт любовно провел по нему ладонями.

— Какой красивый, — прошептал он.

Он сделал глубокий вдох, потом вынул из сундука блестящий полировкой куб и поставил его на пол.

— Знать, что он все время здесь, и не иметь возможности увидеть его — я уже стал бояться, что мне все померещилось, а на самом деле его здесь и вовсе нет. Я все дни мечтал об этой минуте.

Он отпер медные задвижки и снял с ящика крышку. Показалась модель машины, изобретенной Огастесом. Нэйт испустил восхищенный вздох, такой сильный, что от него закрутилась одна из крошечных деревянных шестеренок и тонкий деревянный стерженек задвигался вверх-вниз.

— Это как волшебство! — выдохнул Нэйт. — Настоящее волшебство!

Пламя в лампе отражалось в его глазах, преломляясь в непролитых слезах волнения. Чесс затаила дыхание. Никогда в жизни не видела она на лице человека выражения такого ликования и любви. Для нее модель была просто еще одним увлечением деда, которое он воплотил во что-то вроде игрушки. Нэйтен же смотрел на нее совсем другими глазами. Теперь она понимала, почему он прятал модель от всех и настаивал, чтобы она никому о ней не говорила. Он не смог бы сказать своему дяде: «Это как волшебство». Джош не верил в идеи Нэйта, он не ставил их ни во что. Остальные думали так же. Они верили только в то, во что привыкли верить, в то, что они, по их разумению, хорошо знали. Они бы не поняли его замыслов, его мечты о волшебстве, которое ждет, чтобы его применили, они бы вообще ничего не поняли, а потому подняли бы его на смех или отвергли все с порога.

— Я позабочусь о ней, Нэйтен, — сказала она.

От звука ее голоса он вздрогнул, настолько далеко унесся он в мыслях от этого тесного сарая. Он заставил себя вернуться на землю.

— Здесь есть еще кое-что, — вдруг заметил он.

Его большая рука осторожно просунулась между моделью и стенкой ящика и вытащила оттуда большой плоский футляр из полированной древесины. Когда он открыл его, Чесс едва не вскрикнула.

— Это мое, — проговорила она. — Дедушка вырезал их специально для меня. Подержи лампу, Нэйтен, и я покажу тебе.

Это были шахматные фигурки и доска. Чесс одну за другой поднимала к свету фигуры, поворачивая их то одной стороной, то другой.

— У короля — лицо моего отца. А королева — это моя мама.

От подступивших слез у нее в горле стоял комок.

— Рыцари на конях — это мои братья, а вот это — я, изображенная на туре. Девушка, выглядывающая из окна башни. Мне было только десять, когда дедушка смастерил для меня эти шахматы. Слоны — их еще называют офицерами или епископами, и здесь они вырезаны именно в виде епископов — это мистер Бондьюрант, священник из нашей церкви — ты наверняка его помнишь. А пешкам дедушка придал форму зайцев из-за названия нашей плантации — Хэрфилдс[15].

Я и не знала, что он положил их сюда. И не поблагодарила его. Мой милый, заботливый старый Цезарь!

— Да погоди ты, — сказал Нэйт. Ему явно было не до ее сантиментов. — Оставь у себя свои игрушки; я сейчас запру все опять, и ты должна будешь позаботиться, чтобы никто, понимаешь, никто не добрался до модели.

Он был так зол, что руки у него тряслись и пальцы с трудом справлялись с запорами. Когда он выронил ключ от сундука, собственная неловкость разозлила его еще больше. Как Чесс может быть такой ребячливой! Будущее со всеми его возможностями и риском было воплощено в этой модели, а ее только и интересует, что какая-то там заумная, тонкая игра, которой она увлекалась в прошлом. Ее глупые воспоминания грубо вторглись в его мечты и как раз тогда, когда он держал в руках средство для их осуществления. Он так долго ждал этого, все время помня о драгоценной модели, ждал и ждал той минуты, когда сможет наконец дотронуться до нее, разглядеть замысловатые механизмы, насладиться торжеством обладания. А она взяла и все испортила. Она разрушила сладкое очарование этой минуты, и на одно жгучее, ослепляющее мгновение он почувствовал, что ненавидит ее.

Но Нэйт отбросил свой гнев: чувства мешали делу.

— Запомни, куда я положу ключ, — велел он Чесс. — На случай какой-нибудь крайней нужды в сундуке есть еще и деньги.

Он закрыл и запер крышку соснового ящика, потом — крышку сундука. Его грезам придется подождать. Он хотел, чтобы это мгновение было совершенным, но сегодня Чесс его испортила.

Чесс сделала над собой усилие и запомнила потайное место, куда он положил ключ, но это затронуло лишь поверхность ее сознания. Сейчас она удалилась в себя, в мир воспоминаний и мифов, мир, где ее красивые отец и мать были королем и королевой на пышных многодневных приемах, где ее удалые братья скакали на своих любимых конях, выбранных из четырех десятков горячих чистокровных скакунов, что стояли в конюшне, а всеми любимая и балуемая маленькая девочка училась рассуждать, играя в старинную игру со своим строгим, но снисходительным дедушкой.

Тоска по дому чугунной тяжестью легла на ее сердце. «Полно, ты тоскуешь по тому дому, который был у тебя двадцать лет назад, а не по каторжному труду на пришедшей в упадок плантации, поделенной на участки, где хозяйничают арендаторы. Того, что минуло, уже не вернуть.

Я живу сегодня, я замужем за человеком, которого люблю, и у нас впереди миллионы завтрашних дней, о которых и нужно думать».

Она улыбнулась Нэйтену:

— Не беспокойся, я присмотрю за ней, пока тебя не будет.

Как жаль, что он ничего ей не ответил. Должно быть, он думает о том шуме, который подымет его мать.

* * *

Но вопреки ее ожиданиям никакого шума заявление Нэйта о том, что он уходит из дома, не наделало. Все были слишком ошеломлены.

Он объявил о своем намерении и ушел. Пешком, с мешком за плечами. Лошади понадобятся Джошу и Майке для работы на ферме.

Чесс проводила его до дороги. Может быть, здесь, где их никто не увидит, он поцелует ее на прощание…

На дороге, поджидая Нэйта, стоял Джим Монро. Она помахала вслед им обоим.

Одно хорошо — на растущих у дороги кустах гамамелиса появились бледно-зеленые почки. Значит, зима кончилась, хотя пока все еще стоят холода.

Глава 14

Нэйт и Джим проделали путь от фермы до Дерхэма, не заходя на участок для постройки мельницы. Прежде чем начать работу, им надо было обзавестись инструментами, мулом и повозкой для перевозки грузов. Дорога заняла у них больше недели. Долгожданная оттепель превратила дороги в сплошную скользкую грязь, изрытую ухабами, в которых вода стояла по колено. Поначалу они с радостной готовностью соглашались на предложения подвезти их, но после того, как им в пятый раз пришлось вытаскивать из ямы застрявшую повозку очередного благодетеля, они решили, что, как выразился Джим, «по этой дьявольской, Богом проклятой дороге, где сам черт ногу сломит, идти пешком не в пример легче и быстрее».

* * *

Внезапно раздавшийся рев, мощный, громоподобный, ужасающий, до того перепугал Джима, что он со всех ног кинулся бежать под защиту деревьев, которые росли вдоль дороги. Когда он поскользнулся и, растянувшись на земле, заорал благим матом, Нэйт покатился со смеху.

— Вставай, парень. Этот рев должен быть для тебя слаще музыки. Раз мы его слышим, значит, до Дерхэма уже рукой подать.

Когда они добрались до города, он показал Джиму источник рева. Дерхэмский бык был огромным глянцево-черным чудовищем с ярко-красными ноздрями и злобными белыми глазищами. В нем было пятнадцать футов роста и двадцать пять футов длины, и все это было намалевано на листах железа, скрепленных между собой болтами и прикрепленных к фасаду самого большого здания в городе — здания табачной компании «Уильям Т. Блэкуэлл». Джим преисполнился благоговейным трепетом. Уже не перед самим «быком», а перед домом, где тот обитал. Он никогда в жизни не видел ничего похожего на эту грандиозную пятиэтажную кирпичную фабрику, занимающую целый квартал. Она стояла в самом центре города на огороженном забором участке в пятнадцать акров. Место было выбрано как нельзя лучше. Фабрика Блэкуэлла являлась сердцем всей деловой жизни Дерхэма и причиной его стремительного превращения из деревни в город.

Это была самая крупная в мире фабрика по выработке курительного табака. То, что Нэйт и его семья делали в пристройке с односкатной крышей, «Уильям Т. Блэкуэлл табэко компани» производила в тысячекратном размере, применяя при этом многочисленные машины, с помощью которых наемные рабочие измельчали табак, насыпали его в кисеты и оптовыми партиями запаковывали в ящики, которые затем перевозились на погрузочную платформу на собственной подъездной железнодорожной ветке компании. Табак «Дерхэмский бык» был широко известен, его продавали и курили во всем мире. Каждый день за вычетом воскресений из ворот гигантской фабрики вывозили двадцать пять тысяч фунтов готового табака.

Без малого пятьсот рабочих жили и трудились по распорядку, задаваемому паровым фабричным гудком, который ревел трижды в день: в час открытия фабрики, ее закрытия и в полдень. Его рев был слышен на десять миль вокруг и являл собою как нельзя более подходящий символ для самодовольной и хвастливой гордости, присущей обитателям Дерхэма. За десять лет их поселение превратилось из грязного полустанка с населением в двести пятьдесят восемь человек и четырьмя обшарпанными салунами на главной улице в процветающий город (хотя его немощеные улицы были все так же грязны) с почти тремя тысячами жителей; фабриками, занимающими целую квадратную милю; складами; одноэтажными деревянными домами с верандами; магазинами, мельницами, церквями и большими особняками со всем, что полагается: башенками, куполами и широкими парадными подъездами. Нынче в Дерхэме было уже семь салунов, но теперь они назывались барами.

То же самое происходило по всей Америке, где развивающийся бизнес нес с собою прогресс, а прогресс рождал гордость, и где старые прибрежные города больше не имели монополии на крупную торговлю. В Бэтл-Крике, штат Мичиган, производили готовые крупяные продукты к завтраку, в Равенне, штат Огайо, изготовляли овсяные хлопья, в Индианополисе, столице штата Индиана, молодой ветеран гражданской войны Илай Лилли наладил производство упакованных лекарств, отпускаемых только по рецептам врачей. В Кливленде, штат Огайо, выпускали готовые к употреблению краски в жестяных банках… в Сан-Антонио, штат Техас, изобрели колючую проволоку… в Миннеаполисе, штат Миннесота, на мельницах Чарльза Пилсбери вместо каменных жерновов стали применять вращающиеся стальные валки, чтобы увеличить производство муки…

Молодые люди, не колеблясь, рисковали, ища новые пути, они разрабатывали новые технологии, новые продукты, новые подходы, новые взгляды на жизнь. Будущее представлялось им бесконечным, в нем таились беспредельные возможности, и оно уже началось.

— Чтоб мне провалиться, да это же мистер Лимонная Рубашка собственной персоной! Как поживаешь, Нэйт?

— Отлично, Бак. Рад тебя видеть.

Нэйт улыбнулся рыжему верзиле, который остановил его возле прилавка универсального магазина Энджира. От того, что при разговоре приходилось задирать голову, у Нэйта заболела шея, впрочем, общение с Баком Дьюком и без того всегда выбивало его из колеи. В последние годы они то и дело встречались в самых разных местах. Бак продавал курительный табак, принадлежащий его семье, тем же магазинам, куда Нэйт сбывал свой, и с самого начала их знакомства Нэйт понял, что Бак — опасный конкурент. Бак работал так же усердно, как и он, так же хорошо разбирался в табаке, и его так же, как и Нэйта, везде принимали с распростертыми объятиями как славного, простого, свойского парня. И он был, Нэйт это чувствовал, так же честолюбив. Нэйт не сомневался, что и Бак почуял в нем самом это свойство. Они были сделаны из одного и того же теста, поэтому с Баком Дьюком надо держать ухо востро. Бак был хитер, и у него было преимущество — он завел свое дело раньше. Он давно уже распростился с фермерским трудом и вместе с отцом и братом владел довольно большой табачной фабрикой. До фабрики Блэкуэлла ей было, конечно, далеко, но это было внушительное кирпичное строение, стоящее на Главной улице Дерхэма, с машинами, наемными рабочими и объемом производства, который по мрачным прикидкам Нэйта составлял около тысячи фунтов в день. К тому же фирма Дьюков уже начала свою собственную рекламную кампанию.

В Дерхэме имелось двенадцать табачных фабрик. Фабрика Бака Дьюка и его семьи не была самой крупной из них, но именно ее опасался Нэйт. Потому что он опасался самого Бака.

— Ты надолго к нам в Дерхэм, Нэйт? Мы могли бы вместе перекусить — выпить я тебе не предлагаю, ведь ты, верно, как и раньше, совсем не пьешь.

«Хорошо, — подумал Нэйт, — он, как видно, тоже меня опасается. Хотя нет, ничего хорошего тут нету, я ведь не хочу, чтобы он слишком внимательно присматривался к моим делам».

— Вот, накуплю здесь всяких припасов, а потом подамся к себе. Ты, наверное, еще не слыхал, что я бросил выращивать табак. Я так считаю, человеку лучше всего выйти из игры именно тогда, когда он всех обошел, а лимонные рубашки — это предел того, что я мог сделать как фермер. К тому же я женился, и жене не нравится, когда я езжу по дорогам и сбываю табак.

Дьюк расхохотался. Они оба знали, какие соблазны поджидают коммивояжера во время придорожных ночлегов.

— Я начинаю строить мельницу на земле, которую недавно купил. Это всего в пяти милях отсюда, так что я часто стану наезжать в Дерхэм. Мою жену тянет к городской жизни. Она ведь из-под Ричмонда.

Скорее всего, Бак уже знает про Чесс. Табачный бизнес — это тесный круг, и там любят посудачить. Пусть Бак думает, что он подкаблучник, которым вертит жена Это развеет его опасения. И уменьшит любопытство.

Двое соперников распрощались так же сердечно, как и встретились. Нэйт был доволен тем, как ему удалось провести Бака. Пока не узнал час спустя, что Бак на своей фабрике приступил к изготовлению сигарет.

— Да, сэр, это у нас тут самая громкая новость с тех пор, как пожар слизнул половину домов на Главной улице, — сказал ему человек, продававший мулов. — По этому делу к нам понаехало целых сто евреев из Нью-Йорка. Вы бы на них посмотрели — у всех рожи бледные-пребледные, что твое рыбье брюхо. Сразу видать, что они всю жизнь горбатились на какой-нибудь фабрике. Им тут долго не продержаться, они и по-английски-то толком говорить не умеют… Вот отличный сильный мул, уж он-то вытянет повозку из любой грязи, будь она глубиной хоть десять футов.

Нэйт слышал, как сильно и часто бьется его сердце. Бак опередил его. У него на фабрике недолго будут сворачивать сигареты вручную. Если, конечно, машина Бонсака наконец заработает и Бак сумеет заполучить ее.

Нэйт заплатил за мула дороже, чем ему бы хотелось. Теперь время значило больше, чем деньги. Через час он и Джим уже шагали по дороге к тому месту, где должна была встать мельница.

— Черт побери, Нэйт, ты же говорил, что мы заночуем в Дерхэме. Я хочу еще раз услышать, как вопит этот чертов бык, словно его живьем жарят на адском пламени.

— Если ветер подует в нашу сторону, ты сможешь услышать его на мельнице. Пошли, пошли, нам надо браться за работу.

Глава

Чесс аккуратно сложила письмо Нэйта вдвое, потом вчетверо, как будто уменьшая его размер, она могла ослабить ту дурную весть, которая в нем содержалась.

«В такое время я должна находиться рядом с ним», — подумала она. Ей хотелось плакать. Он не должен, не должен быть сейчас один, не иметь никого, кому можно было бы излить душу. Нет, дело обстоит еще хуже: там с ним Джим, стало быть, ему приходится вести себя так, будто ничего не случилось.

Ей хотелось тотчас же сесть на кобылу и поехать из Плезент-Гроув к Нэйтену, а не обратно на ферму. Но она не могла. Она должна была вернуться.

На ферме дела шли не так уж плохо. Как она написала в своем письме Нэйтену, шум, вызванный его уходом, улегся уже через несколько дней, и теперь жизнь опять вошла в свое обычное, спокойное русло. По вечерам она теперь читает вслух новую книгу — «Три мушкетера», — но имена произносит не по-французски, а на английский манер — и его мать с удовольствием сосредоточила свое негодование на проклятом паписте кардинале Риш-лу.

А днем Чесс с радостью подмечала все новые признаки наступающей весны. На всех деревьях и кустарниках уже набухли почки, а солнце еще задолго до полудня полностью растапливало весь намерзший за ночь иней.

На участке для рассады еще не было зеленых ростков. В теплое дневное время Чесс, Элва и Сюзан снимали растянутый над ним брезент, а перед заходом солнца и ночными заморозками возвращали его на место.

На поле кое-где пробивалась зеленая трава, но Джош и Майка сразу же запахивал и ее, чтобы не дать сорнякам разрастись.

Чесс не могла поверить, что Нэйтен в самом деле беспокоится о ней из-за того, что ей пришлось занять место Джима Монро. Ее нынешние занятия только с натяжкой можно было подвести под понятие «работа». И уж, разумеется, никак не назовешь работой ее еженедельные поездки в Плезент-Гроув, чтобы отправить очередное письмо. Для нее было наслаждением смотреть, как оживает лес, а распутица нисколько ей не мешала, потому что она ездила по обочине, где не было вязкой грязи. А в городке ей всегда встречался кто-нибудь из знакомых, и часто даже не один, а несколько. Ей нравилось с ними общаться. И еще больше нравилось ходить к Ливви Олдербрук. Она навещала ее почти каждый день.

Сейчас жизнь на ферме стала куда приятнее, чем прежде. Несмотря на то, что там не было Нэйтена.

* * *

Март, против обыкновения, выдался ласковым и теплым. Ночные заморозки больше не угрожали рассаде, и Чесс с Элвой свернули брезент и убрали его в сарай.

Им приходилось таскать ведрами воду из ручья и поливать участок с рассадой. Дождей не было. Все, даже мужчины, помогали с поливом. За весь период выращивания табачного листа время до пересадки рассады в поле было самым опасным и ответственным.

Когда на участке проклюнулись крохотные зеленые росточки, Чесс достала из укромного уголка припрятанный сахар и испекла торт с глазурью.

На следующий день полил дождь. Образцовый весенний дождь, теплый и долгий. После него все запахло такой свежестью, как будто мир только что заново родился.

Чесс начала учить Сюзан писать. Та схватывала все так быстро, что Чесс заподозрила, что девочка уже несколько недель как сама стала учиться выводить буквы.

— Я научу тебя кое-чему еще, — сказала она. — Чудесной игре, в которой есть короли и королевы и рыцари на конях.

— Как в «Идиллиях о короле»! — воскликнула восхищенная Сюзан.

Увидев шахматы, она пошла и тщательно вымыла руки, прежде чем дотронуться до фигур. Потом она долго разглядывала каждую.

— Я еще никогда в жизни не видела такой красоты, — проговорила она. — Скажи, Чесс, их, наверное, назвали в честь тебя? Они чем-то на тебя похожи.

Чесс крепко обняла девочку. Она очень привязалась к Сюзан. Когда той хватило всего полчаса, чтобы выучить ходы, Чесс не удивилась: она уже поняла, как умна дочь Элвы.

Но когда через три дня Сюзан чуть было не обыграла ее, Чесс была поражена.

— Мне пришлось затратить намного больше времени, чтобы научиться играть так хорошо, — призналась она Сюзан.

Она бы с удовольствием играла чаще. Ее мозг изнывал от праздности, и ей очень хотелось заняться каким-нибудь умственным трудом.

Но вместо труда умственного пришлось целиком отдаться физическому. В апреле ростки рассады достигли высоты в шесть дюймов. Пришла пора пересаживать их на поле.

И начался ад.

* * *

Джош и Майка еще раз вспахали поле. А потом еще, уже в поперечном направлении, так что борозды образовали что-то вроде сетки. Там, где гребни борозд пересекались, выросли бугорки рыхлой песчаной почвы.

Пока мужчины пахали второй раз, женщины носили воду из ручья. Затем, оставив полные ведра возле участка с рассадой, они принесли из сарая деревянные поддоны. Поддоны выглядели необычно, с четырьмя высокими штырями по углам и слабо натянутыми на них ситцевыми навесами. Рассаду надо было бережно укрывать от солнца, пока ее корни были обнажены.

— Ты, Чесс, не перетруждайся, — сказала Элва. У нее были самые добрые намерения. — Возьми ведро и лей пару ковшей в середину каждого бугорка, пока не вычерпаешь все до дна.

Чесс подавила усталый вздох. У нее уже спина разламывалась от переноски тяжелого ведра от ручья к участку. «Помни, — сказала она себе, — когда втянешься в работу, станет легче». И, взяв ведро, быстро пошла вперед. Ведра воды хватило на двадцать бугорков. Она оглядела поле. Там были сотни бугорков, многие сотни.

А вернувшись к участку с рассадой, она увидела многие сотни ростков.

Процесс пересаживания проходил так: небольшую часть участка с рассадой щедро брызгали водой. Потом каждое растение осторожно извлекалось из влажной почвы. Главное было не повредить его тоненькие белые корешки. После этого его быстро клали на поддон с навесом. Полный поддон переносили к полю, после чего одна из женщин начинала бросать рассаду — по одному растению на край каждого бугорка. Идущая вслед за нею вторая женщина коротким сажальным колом делала лунку в центре бугорка и сажала в нее растение. За второй шла третья и приминала землю вокруг корней и нижней части стебля.

Женщины выполняли все три вида работы поочередно, и к концу дня Чесс выучила все приемы. Не прошло и недели, как она стала работать почти так же быстро, как Сюзан. Элва делала все необыкновенно проворно и аккуратно, словно это не стоило ей ни малейшего труда Она пересаживала рассаду с тех пор, когда была еще младше, чем Сюзан.

Мисс Мэри ушла в дом сразу после того, как все ведра были наполнены. Ее спина уже не выдерживала постоянных наклонов. К тому же кому-то надо было готовить еду.

— У Чейс больше не будет на это времени, — сказала она.

Чесс через силу сгибалась и разгибалась, у нее непрестанно ныла спина. Когда она узнала, что не все растения принимаются и что больные или засохшие надо вырывать и сажать вместо них другие, она не выдержала.

— Но мы же еще не кончили сажать их по первому разу! — жалобно воскликнула она.

— Обычно пересаживание занимает шесть-семь недель, — объяснила ей Элва. — А если не будет дождя, придется все поливать.

Чесс так сильно закусила губу, что выступила кровь. Потом она наклонилась и выдернула засохшее растение. Она сумеет с этим справиться. Она должна: ведь она обещала Нэйтену.

«Пересаживание идет прекрасно, — написала она ему. — Это так приятно — проводить все дни на свежем весеннем воздухе». Она тщательно вытирала платком слезы, чтобы ни одна не капнула на письмо.

Рассада была такой нежной, что ее нельзя было брать в перчатках. В покрасневшую кожу рук Чесс въелась грязь, и сколько она ни пыталась их отмыть, ничего не получалось. Грязь была смешана с липкой смолой, которую выделяли листья крошечных растений.

«Хотела бы я знать, — подумала она, — может быть, в его письмах так же много лжи, как и в моих?»

Он писал, что каменный фундамент уже готов, а каркасные стены с каменно-глиняной набивкой растут с такой скоростью, с какой дерхэмская лесопилка распиливает бревна на доски.

Что ж, правда это или ложь, все равно его письма — это ее единственное спасение. Они давали ей силу держаться и терпеть. Слава Богу, что она подружилась с миссис Хендерсон, почтмейстершей, которая устроила почту в гостиной своего собственного дома. Она разрешала Чесс получать и отправлять письма по воскресеньям, когда мисс Мэри запрещала всякую работу на ферме.

* * *

— О, Господи, до чего же хорошо, — сказала Элва.

— Аминь, — согласилась Чесс.

Она сняла свою пропыленную соломенную шляпу и подняла потное лицо, подставив его под струи дождя. Благодарение Богу, сегодня не придется таскать ведра и поливать. Она нагнулась, чтобы примять бугорок вокруг пересаженного растения. О боли в спине она больше не думала, эта боль стала такой привычной, что она уже забыла то время, когда ее не было.

— Ну все, это последнее в поддоне, — сказала Элва, сажая растение в лунку. — Сюзан, сходи принеси нам холодной воды вон под то дерево.

Дождь усилился. Он наверняка вымоет из земли те растения, которые пересадили недавно. Чесс знала, что вместо них придется сажать новые: такое уже случалось раньше. Она думала об этом с тупой покорностью, с которой научилась принимать все, что было связано с тем беспрестанным, тяжким трудом, которого требовал табак.

Раскидистые ветви болотной сосны надежно укрывали их от дождя, и в ее густой тени было прохладно. Чесс жадно выпила принесенную воду. Когда работаешь в поле, на самом солнцепеке, апрель становится таким же жарким, как лето.

Она окинула взглядом табачное поле и, несмотря на усталость, на нее нахлынуло волнение. Ряды зелени были прямы, как стрелы, а растения, пересаженные первыми, стали вдвое выше, чем вначале. Она почувствовала гордость за свой труд.

— Мама, можно я побегу домой и почитаю, пока не перестанет дождь? — спросила Сюзан.

Элва кивнула, и девочка быстро унеслась прочь.

Чесс ощутила новый прилив гордости, ведь это она научила Сюзан читать.

— Она замечательная девочка, — сказала она Элве.

— Ты смотри, как она припустилась, — вздохнула Элва. — Молодые ноги совсем устали не знают, как посмотрю, так прямо завидки берут. Мои-то как свинцом налились.

Она стащила с ног сапоги, подняла подол юбки до колен и полила водой свои распухшие лодыжки.

— Отличная мысль, — сказала Чесс и сделала то же самое. — Настоящее блаженство.

Порывистый ветерок, играющий со струями дождя, овевал мокрые от пота волосы на ее висках, и она радовалась его прохладе. Она радовалась и всему остальному, а особенно — товарищеским отношениям, которые сложились у нее с Элвой. Теперь они общались друг с другом по-приятельски. Они переговаривались во время работы, и иногда Элва рассказывала случаи из жизни Нэйта и его сестры, когда они были детьми и тоже пересаживали рассаду. О Гидеоне она не говорила никогда.

— Ох уж мне этот Гидеон! — сказала она, возмущенно фыркнув, когда Чесс попросила рассказать о нем. — Мэри навсегда увела его с поля, едва только на него снизошел восторг единения. С тех пор он только и делал, что читал и изучал Библию. Любимый маменькин сыночек. А остальных двоих пострелят пришлось растить мне одной.

Чесс считала Элву подругой. Хотя между ними и не было тесной дружеской близости, их объединяли долгие часы, проведенные в поле, и неприязнь к Мэри Ричардсон. Чесс изо всех сил старалась относиться благожелательно к матери Нэйта из-за трагедии, которую той пришлось пережить. Но она не могла заставить себя испытывать к ней симпатию.

Непрекращающийся ливень был словно занавес вокруг надежного зонта из разлапистой старой сосны. Сейчас Чесс и Элва были отгорожены от фермы, работы и от всех остальных. Это придало Элве смелости.

— Чесс, ты умеешь хранить тайну?

Мысленно Чесс улыбнулась: хранить тайну — это как раз по ее части.

— Конечно, — ответила она.

Она пошлет Сюзан в школу в Плезент-Гроув, сообщила по секрету Элва. И Сэлли тоже, когда та достаточно подрастет. И плевать ей на то, что скажет Джош, уж на этот раз она будет стоять на своем. Ее девочки получат образование. Сюзан совершенно переменилась с тех пор, как выучилась читать книжки. Она теперь все время такая счастливая. Смотришь на нее — и сердце так радуется, что и не передать.

Чесс не знала, что сказать в ответ. Элва смотрела на нее глазами, полными слез. Когда она отвернулась, обратив лицо в сторону дождя, Чесс почувствовала облегчение.

— Я считаю, что ты поступишь правильно.

Этих ли слов ждала от нее Элва?

— Странно, что именно ты доставила мне такую радость, — сказала Элва. — Я-то совсем не обрадовалась, когда ты здесь появилась прошлым летом. Я тогда думала только об одном — что пришел конец той единственной радости, которая была у меня с Нэйтом.

Ему было всего девять лет, когда я поселилась на ферме, и он был очень милый мальчик. Даже когда он проказил, то без всякой зловредности. И такой был смешной — иной раз смешил меня до колик. Мы с ним резвились, как двое малых ребятишек, хоть я и была на шесть лет старше. Его сестра Мэри, та держалась куда взрослее при всем том, что она была младше Нэйта на четыре года.

Само собой, когда рядом был Джош, я вела себя чинно. Он мой муж, и я понимаю свои обязанности. При Джоше не пошутишь и не посмеешься.

Ох, и забавно было смотреть на бедного Нэйта, когда у него начались все эти подростковые трудности. Вот Майка, тот ужасно злится, когда у него голос ломается или член вдруг встает без всякой причины. А Нэйт был не такой, в нем злобности никогда не было, ни капельки, даже когда его донимали все эти дела. А когда я показала ему, что с этим делать, ну, как мужчина с женщиной вместе ложатся, тут он сразу сделался до того счастливый, будто воткнул лопату в землю, а там оказалась золотая жила. Ну а когда я научила его, как потешить женщину, доставить ей, стало быть, удовольствие, в то же самое время как получаешь его сам, тут уж я почувствовала себя так, будто сама нашла золото. Иной раз мы с ним проводили в лесу по два-три часа, занимаясь этим еще и еще. Он и мужчиной остался таким же милым и нежным, каким был мальчиком. Он всегда говорил мне «лапушка» или «моя сладкая».

Ясное дело, он тогда прямо раздулся от гордости, важный такой ходил, как петух. Но о том, что мне надо, не забывал. Проведенные с ним часочки я звала про себя своим сладким временем. Все эти годы я ждала его возвращений, предвкушая, как мне с ним будет хорошо. Но когда он привез домой жену, я поняла, что теперь всему этому конец. Теперь у меня есть только Джош, тот просто выполняет свою мужнину обязанность, когда ему придет охота, будто в меня насосом воду накачивает, а как кончит, так отвалится и храпит во сна В общем, Чесс, как я тебе уже говорила, я сильно огорчилась, когда ты забрала у меня Нэйта, но то, что ты дала моей Сюзан, значит куда больше. Матери ее ребенок важнее себя самой, или она вообще не мать… ой, Чесс, да что это с тобой?

Чесс рвало, но ее желудок был пуст, из него нечему было выходить наружу. Издаваемые ею звуки были ужасны.

— На, выпей воды, — убеждала ее Элва.

Чесс выбила ковш из ее руки, неуклюже вскочила на ноги и бросилась в лес. Прочь отсюда! Куда угодно. Только прочь от этого места!

Наконец ее усталые ноги подкосились и она упала. Под ней была толстая подстилка из опавшей хвои. Она не знала, где находится, ведь она, кажется, долго бежала… Но сейчас у нее совсем не осталось сил. Чувство, от которого она бежала, обрушилось на нее, захватив ее всю, и она раскинула руки и закричала. Она кричала до тех пор, пока не охрипла.

За свою жизнь Чесс уже испытала большую часть тех чувств, которые повелевают людьми. Она хорошо знала, что такое зависть, часто, слишком часто ей приходилось испытывать гаев, она познала отчаяние, радость, гордость, стыд. Даже любовь настигла ее и удивила своей силой. Но ничто из этого не подготовило ее к пронзительной, раздирающей все ее существо муке ревности.

Физически она была вконец обессилена, но ревность обдала ее жаром и наполнила иллюзией силы. Она чувствовала себя титаном и хотела расплющить Элву, вырвать ей руки из суставов, изуродовать лицо, набить грязью рот, горло, глаза — чтобы навсегда заставить замолчать ее голос и похоронить то, что она знала.

Она чувствовала, как эта страшная сила клокочет в ее крови, это от нее она бежала. Иначе она бы убила Элву.

«Потому что Нэйтен любит ее. «Тешит» ее. А со мной он только «выполняет мужнюю обязанность». Как Джош с Элвой».

Но сейчас Нэйтен больше не «тешит» ее. Чесс ухватилась за эту спасительную мысль. «С тех пор, как мы поженились, у него больше ничего не было с Элвой. Ничего. Он хранит верность своим брачным обетам».

— Я хочу то, что он давал ей! — выкрикнула она в пасмурное небо.

«Но у меня этого нет, — мысленно признала она. — Я должна быть довольна тем, что имею. Ведь это больше того, на что я когда-либо надеялась».

Чесс медленно села. Все ее тело, от головы до пальцев ног, ныло.

Она с изумлением обнаружила, что ее ноги босы. Какой же неопрятный, должно быть, у нее вид. Несмотря ни на что, никто не должен догадаться, что она ревнует. Никто никогда не должен заподозрить, что ее брак не образец совершенства. Никто никогда, никогда не должен ее жалеть. Она не допустит, чтобы ее жалели!

Она Стэндиш, а Стэндиши всегда умели высоко держать голову. Они не скулили и никогда не опускались до жалости к себе.

Выбирая из волос сосновые иголки и стряхивая их с платья, Чесс начала обдумывать, что ей теперь делать. Она поставила себя в неловкое положение перед Элвой, начала блевать, как заболевшая собака. А что, если Элва поймет, в чем тут дело, сообразит, что все это из-за ее признаний?

«Я скажу, что это случилось со мной от чересчур жирного завтрака, который приготовила мисс Мэри. Элва не знает, что я к нему не притронулась. Я скажу ей, что убежала, чтобы меня рвало в другом месте, подальше от фермы, а потом я пошла к Ливви, чтобы она дала мне своего травяного настоя. Все знают, что у Ливви я пропадаю часами. Так что сколько бы времени я ни провела в лесу, никто не удивится. Никто ничего не заподозрит».

Чесс хорошо вымуштровали в детстве. Самое главное в жизни — это держать себя в руках и делать вид, что у тебя все хорошо.

* * *

— Силы небесные, деточка, да у тебя вид, как у утопленной крысы. Скорее входи и сушись.

Ливви Олдербрук сдернула с кровати лоскутное одеяло и обернула им Чесс.

— Еще недостаточно тепло, чтобы так сильно вымокнуть и не подхватить при этом простуды. Я сейчас сварю тебе кофе, одна минута — и он будет готов.

Чесс с благодарностью приняла сердечную заботу Ливви. Здесь по крайней мере у нее есть настоящий друг. Не то что Элва… нет, она не должна об этом думать. Она должна сделать то, что задумала, а потом возвратиться обратно на ферму. Если дождь прекратится, то, может быть, у них даже будет время покончить с последней порцией поддонов.

Внезапно для нее стало очень важно завершить пересаживание рассады.

— Пей. Ты наверняка насмерть уморилась. Я знаю, какое это мучение — пересаживать табак. Вы, наверное, уже почти закончили? Ты ко мне уже несколько месяцев не заглядывала: ни слуху ни духу, и мне сильно тебя недоставало. Я бы сама пришла тебя навестить, да знаю: когда засаживаешь поле табаком, тут уж не до бесед с соседями.

Искренняя симпатия старой Ливви согрела Чесс еще больше, чем ее крепкий, сладкий кофе.

— Мне вас тоже не хватало, — сказала она с жаром.

Потом она рассмеялась, надеясь, что смех звучит естественно.

— Но я пришла за лечением, Ливви, а не только ради удовольствия снова увидеть вас. Похоже, пристрастие мисс Мэри к свиному шпику нарастает с каждым днем. От того, что я съела нынче утром, меня вырвало.

Ливви положила узловатую руку на лоб Чесс.

— Жара у тебя нет, — сказала она, — так что она тебя по крайней мере не отравила. А ну-ка, сбрось одеяло и дай мне пощупать твой живот. Встань у плиты, здесь самое теплое место.

Чесс терпеливо подчинилась.

— Ты не закричала, стало быть, аппендицита у тебя нет, — сказала Ливви. — Это очень хорошо, ведь я не хирург. А когда у тебя были последние месячные?

Этот вопрос озадачил Чесс. Никто никогда не рассказывал ей о менструации, и Чесс понятия не имела, что она должна повторяться каждый месяц. Она столько лет недоедала, что у нее не было ничего похожего на регулярный менструальный цикл.

— Я не помню, — ответила она.

— Я так и думала! — радостно воскликнула Ливви. — Так вот: Мэри Ричардсон тут ни при чем. Сдается мне, что где-то около Дня Всех Святых[16] у тебя будет ребенок.

Она хитро подмигнула Чесс.

— Должно быть, когда ты провожала Нэйта в дорогу, на лице у него была широченная улыбка.

Чесс прижала ладони к своему плоскому животу. Нет, она совсем ничего не чувствовала.

— Ливви, а вы в этом уверены? — спросила она и подумала: «Не может быть, это было бы слишком прекрасно!»

— Что за вопрос? Да ведь я была акушеркой еще за много-много лет до того, как ты появилась на свет. Если я в чем и разбираюсь, так это в беременностях, родах и младенцах.

Чесс смотрела на нее, не в силах вымолвить ни слова. Она была потрясена. Ливви пустилась объяснять ей, как надо вести себя в ее положении. Во-первых, она должна сейчас же начать побольше есть, потому что она слишком худая. И пить каждый день молоко, уйму молока, чуть ли не ведро в день, и притом и в завтрак, и в обед, и в ужин, да еще всякий раз вбивать в него сырое яйцо.

— И еще не ходи босиком, всегда носи сапоги, — повелительным тоном продолжала Ливви. — Ты же не хочешь, чтобы твой ребеночек родился со стригущим лишаем?

Чесс порывисто обняла свою старую подругу и расплакалась.

— Я так счастлива! — всхлипывала она, уткнувшись в костлявое плечо Ливви. — Так счастлива!

— Никому об этом не рассказывайте, — попросила Чесс, уходя. — Я хочу, чтобы первым узнал Нэйтен.

— По тебе скоро все равно станет заметно.

— Но ведь не сразу, правда? А до тех пор пусть это будет наш с вами секрет, Ливви. Я люблю секреты.

Глава 16

Когда мисс Мэри заснула (это было слышно по ее ровному дыханию за стеной), Чесс тихо подошла к буфету, где хранились молоко и яйца, и, вбив сырое яйцо в кастрюлю с молоком, приготовила себе то, что она мысленно называла своей «детской смесью». Потом вышла с ней во двор и села на скамейку. Ночь была ясная, луна и звезды ярко блестели на безоблачном небе. Было прохладно, и Чесс порадовалась, что накинула поверх рубашки свой старый шерстяной капот.

Завтра воскресенье, и она поедет в Плезент-Гроув на почту. Письмо Нэйтену было уже готово, но она не написала ему про ребенка. Ведь Ливви могла и ошибиться. Чесс чувствовала себя как обычно, никаких перемен, в животе тоже не было новых ощущений. Она не могла поверить, что в самом деле беременна. Во всяком случае, у нее не было в этом полной уверенности.

Она начала пить молоко с яйцом. Это заняло довольно много времени, потому что она то и дело давилась. В следующий раз надо будет добавить в него немного сахара. Она будет аккуратно пить свою смесь, будет делать все, что ей сказала Ливви. Потому что Ливви, возможно, права.

Чесс запрокинула голову и посмотрела на далекое, полное таинственной красоты небо.

— Спасибо, — прошептала она.

Интересно, что сейчас делает Нэйтен? Может быть, он тоже не спит и смотрит на небо? Нет, думать так — романтическая глупость, и она не станет терять эти драгоценные минуты на подобную чепуху. Просто сидеть здесь, на скамейке, сознавать, что в ней, возможно, растет его ребенок, и любить его всем сердцем, всей душой — ей и этого довольно.

Завтра она получит его письмо и узнает, как подвигается строительство мельницы. Даже если ее стены выросли всего на одну-единственную доску, все равно это хорошая новость. Теперь каждый день приближает то время, когда они наконец заживут своим домом.

В ее письме тоже есть хорошие новости. К вечеру дождь прекратился, земля теперь мягкая, податливая, и пересаживание рассады на поле завершено.

И ей больше не надо работать бок о бок с Элвой.

* * *

— Мы поедем в город на повозке, Чейс, — щеки мисс Мэри раскраснелись от возбуждения. — Пока ты точила лясы со старой Ливви Олдербрук, приходил человек и принес добрую весть. В Плезент-Гроув приехал проповедник! Так что нынче у нас будет богослужение!

Чесс почувствовала, как к ее щекам тоже приливает краска. Значит, теперь она сможет провести в городе целый день, а не просто съездить в спешке туда и обратно. Там будет множество народа… музыка… жизнь… праздник…

Она надела жемчужные бусы и свой самый лучший наряд: юбку и белую блузку.

Молоко с яйцом она выпила без труда, потому что на сей раз добавила туда три ложки сахара. Свекрови Чесс сказала, что это укрепляющее средство, которое ей прописала Ливви.

— Она говорит, что у меня истощенный вид, — пояснила она.

Мэри Ричардсон фыркнула.

— Ну, конечно, это ведь не ее коровы и куры, — сказала она, но в ее голосе не было злобы. Она уже напевала свой любимый религиозный гимн.

Вечером, возвращаясь домой, вся семья распевала гимны. Чесс пела так же громко, как и остальные. Оказывается, у методистов намного больше красивых, мелодичных гимнов, чем у епископальной церкви. К ее немалому удивлению, методистское богослужение тоже мало чем отличалось от того, к чему привыкла она. Большинство текстов были те же, что и в молитвеннике, которым она пользовалась в маленькой старинной церкви около Хэрфилдса.

Пусть ее ребенок воспитывается в методистском вероисповедании, у нее не будет никаких возражений.

Если у нее все-таки родится ребенок. Сегодня она горячо молилась, чтобы старая Ливви оказалась права.

Майка играл на губной гармонике, аккомпанируя их ликующему пению. Допев один гимн, они тут же запевали другой. «Вперед, Христовы воины…», «Встаньте смело за Иисуса, о, воины креста…», «О, Господь, твердыня вечная, дай приют мне в лоне твоем…», «Велика милость твоя…», «Пребудь со мной…»

Воспоем любовь Господню

К нам, творениям его.

Он могучий вседержитель,

Уповаем на него.

Он прибежище и щит нам,

Вечен и неколебим,

Осиян нетленной славой

И вовеки нами чтим.

Нэйтен написал, что мельница уже построена. Они с Джимом начали сооружать водяное колесо.

* * *

Чесс приподняла толстый лист на несколько дюймов от земли и, согнувшись в три погибели, осмотрела его нижнюю поверхность. Слава Богу, все в порядке: гусениц нет.

Она ненавидела этих тварей. Они были длиннее, чем ее средний палец, и толще, чем большой. Их тела состояли из члеников, и если гусеница ползла, то казалось, что в середине у нее горб. Но по большей части они неподвижно сидели на нижней поверхности листа, который поедали, такие же ярко-зеленые, как и сам лист. Под каждым члеником у них было по четыре ножки, цепких, как крючки, и надо было одной рукой держать лист, а другой — отдирать их от него. Ножки-крючки упорно цеплялись за добычу, а тут еще липкая табачная смола, действующая, как клей. Но самое противное — это когда наконец отрываешь гусеницу от листа и она обвивается вокруг твоих пальцев или запястья, как будто ты табачный лист и она сейчас вцепится в тебя и начнет тебя обкусывать и есть. Когда держишь эту пакость в руке, становится ясно видно, что у нее есть самые настоящие рога.

Табачная гусеница была жутким, омерзительным чудовищем. Впервые увидев этого огромного зеленого членистого червя, Чесс завизжала.

Отдирая гусениц от табачных листьев, Чесс давила их ногами. Она изо всех сил топала ногой, вне себя от ненависти к отвращения. Иногда она продолжала топать, когда хруст под ее каблуком переходил в хлюпанье.

Сюзан тоже давила гусениц ногами. Остальные применяли другой способ: они брали гусеницу четырьмя пальцами и ногтем большого пальца распарывали ей живот. Получалось быстрее, но Чесс знала: если она дотронется до этого рогатого червяка голой рукой, то завизжит во все горло и уже не сможет остановиться. Ее белые перчатки почернели от смолы, но они все же представляли собой какую-то защиту.

Она приподняла следующий лист. По нему ползла гусеница. От отвращения у Чесс так перехватило горло, что она едва могла дышать. Она схватила зеленого червяка пальцами и отодрала его от листа.

Впереди нее работала Сюзан. Они обрабатывали один ряд растений.

Сюзан осматривала первое растение, Чесс — второе и так далее, Майка обирал гусениц с соседнего ряда табака и уже опережал Чесс и Сюзан на несколько ярдов.

Джош и Элва трудились далеко впереди: они тяпали мотыгами сорняки на обоих рядах растений.

Весь день от зари до зари шесть дней в неделю они четверо проводили на табачном поле. В иные дни Чесс работала мотыгой. Она предпочитала мотыгу гусеницам, но и все остальные — тоже, поэтому каждый чередовал один вид работы с другим. Обирания гусениц не мог избежать никто.

Работе не было конца. К тому времени, когда они кончали пропалывать и обирать последние ряды растений, гусеницы и сорняки вновь появлялись на тех, с которых они начали много дней назад. И так будет продолжаться, пока урожай табака не будет собран, то есть до августа.

А сейчас был только конец мая.

Но зато теперь Чесс вполне уверилась, что она и вправду беременна. Живот у нее был по-прежнему плоским, но груди округлились. Ей нравилось смотреть на них. Раньше они были почти незаметны, не то что у других женщин. Ее талия тоже раздалась, и бедра стали шире. Конечно, возможно, причиной тому были молоко и яйца, но она предпочитала думать, что ее фигура изменилась из-за ребенка, которого она носила.

Ложась спать, она всякий раз клала руки на живот. Ливви сказала, что скоро она почувствует, как малыш бьет ножками. Но она всегда сразу же засыпала и не успевала ничего ощутить.

Как только она почувствует шевеление там, внутри, она напишет Нэйтену и сообщит ему, что у них будет ребенок.

Она была бы счастливейшей женщиной в мире, если бы Бог не создал гусениц, поедающих табак.

* * *

В начале июня Чесс проснулась в середине ночи от движения в животе под ее ладонями.

«Наконец!» — подумала она, ликуя, и улыбнулась в темноте.

«Здравствуй, малыш», — тихо сказала она. Она наслаждалась этим сладостным ощущением более получаса. В женских делах Чесс была несведуща. Она и не подозревала, что у нее начались схватки. Только когда ее тело раскаленным ножом пронзила боль, она поняла, что произошло что-то неладное. Тогда она закричала.

После выкидыша Мэри Ричардсон отнеслась к ней с сочувствием.

— Я знаю, каково это — потерять ребенка, — сказала она. — Поспи, Чесс. Во сне ты сможешь хоть на время забыть о том, что случилось.

Это был единственный раз, когда мисс Мэри выказала своей невестке какое-то родственное чувство, единственный раз, когда она отбросила свою враждебность и не стала нарочно коверкать имя Чесс. Если бы Чесс не окаменела от горя, она бы заметила эту перемену и была бы рада. Но она ничего не замечала, ни на что не реагировала. Между нею и остальным миром непроницаемой стеною встало отчаяние.

Глава 17

Мертворожденного мальчика похоронили на следующий день. Ливви Олдербрук поддерживала Чесс с одной стороны, Мэри Ричардсон — с другой. Джош читал заупокойную молитву.

Чесс не могла смотреть, как хоронят ее ребенка. Она глядела на свои пыльные сапоги. В ее мозгу проносились обрывочные мысли: «Надо не забыть купить шнурки для ботинок… Как сладко пахнет душистый горошек — пожалуй, нарву его и поставлю дома в кувшин… Дедушка, наверное, думает, что я забыла правила хорошего тона: я не писала ему целую вечность… Как сойка хлопает крыльями — будто хочет привлечь к себе всеобщее внимание… Какая жара — я бы продала душу за мороженое из заварного крема, которое подавали на мои дни рождения, когда я была маленькой… Нельзя было доводить эти сапоги до такого ужасного состояния. Надо будет стащить немного мыла для чистки седел и почистить их… Хорошо бы узнать, на какой из своих трав Ливви настаивает воду, которой ополаскивает волосы — от нее так свежо пахнет… Почему все вдруг запели? Никогда не слышала этого гимна…

Господь был опорою нам всегда

И с нами пребудет вовек…

Ливви встряхнула руку Чесс. Чесс подняла голову.

— Хочешь дать своему сыну имя, Чесс? Джош вырежет его на могильном камне.

— Что? Имя? Да. Я хочу назвать его в честь моего отца — Фрэнсис Стэндиш. Нет, не Фрэнсис, а Фрэнк. Все называли его Фрэнк. Фрэнк Стэндиш. Он тоже умер.

Ливви посмотрела на Мэри Ричардсон. Они обе думали об одном и том же: Чесс не пролила ни одной слезы, а это было ненормально.

— Никто из нас не знал, что она ждет ребенка, — сказала Мэри Ричардсон старой Ливви после похорон. — Она должна была сказать нам об этом. Тогда мы бы не пускали ее в поле в самые жаркие часы.

— Она и Нэйту ничего не сообщила. Я сегодня же напишу ему письмо. В такое время он должен быть рядом со своей женой. Когда муж обнимет ее, она сможет заплакать.

— Это не настоящий брак, Ливви. Он скорее похож на коммерческую сделку.

— Нэйт сделал ей ребенка. Что же здесь ненастоящего?

* * *

Никто не хотел, чтобы Чесс так рано возвращалась к работе в поле, но она сама настояла.

— Мне необходимо что-то делать! — крикнула она. — Неужели вы не понимаете?

Когда повозка с впряженным в нее мулом въехала в ворота фермы, Чесс рубила мотыгой сорняки и даже не подняла головы. Она ни к чему не чувствовала интереса. Она больше ничего не чувствовала. Ничего — это было неизмеримо лучше, чем боль.

— Чесс! — крикнул Нэйт, бросившись к ней. — Чесс! Чесс!

Он поднял ее на руки.

— О, Чесс, тебе нельзя находиться на солнцепеке. — Его лицо было залито слезами. — О, Чесс…

Не отвечая на приветствия своих родственников, он отнес ее в дом.

— Ма, сходи в гости к Ливви, — сказал он, увидев мисс Мэри. — И возьми с собой Сэлли.

Нэйт усадил Чесс на стул и встал подле нее на колени. Она обхватил ее лицо ладонями, заглянул ей в глаза.

— Мы должны разделить это горе, — тихо произнес он. — Он был не только твой сын, но и мой. Мы станем горевать вместе, Чесс: я — с тобой, а ты — со мной.

Его глаза были полны слез. Он был настоящий мужчина и потому не стыдился плакать.

— Нэйтен, — прошептала Чесс.

Ее пробрала дрожь, и она заплакала. Он обнял ее и прижал к себе.

* * *

— На что это ты там смотришь?

Мисс Мэри вернулась и сообщила, что Ливви зайдет вечером, чтобы повидать Нэйта и поужинать в гостях. Мать Нэйта резала зелень и чистила картошку. И смотрела на Чесс, которая, застыв, как статуя, стояла в дверном проеме, не замечая Сэлли, дергающей ее за юбку.

— Пытаюсь понять, что они все делают в поле, — ответила Чесс.

Она видела, что Нэйтен, жестикулируя, разговаривает о чем-то с Джошем, Майкой и Элвой. В некотором отдалении от них Сюзан тяпала мотыгой сорняки.

Элва смеялась, может быть, над чем-то, что сказал ей Нэйтен, и Чесс мучила ревность. Элва так молодела, когда смеялась; в такие моменты она была почти хорошенькой.

Свою шляпу от солнца она сдвинула так далеко на затылок, что та спала у нее с головы и, держась на завязках, болталась на спине.

— Отвяжись, Сэлли. Оставь меня в покое! — выкрикнула Чесс.

Сэлли заревела.

— Я не могу сидеть в четырех стенах. Я ухожу. — Ей необходимо было узнать, что происходит там, на табачном поле.

Увидев ее, Нэйтен поспешил ей навстречу.

— Тебе не стоит выходить из дома, — сказал он.

Чесс стало нестерпимо больно. Он предпочитает быть с Элвой, а не с ней. Она крепко сцепила пальцы, чтобы не поддаться желанию схватить его за руку.

— Сейчас уже не жарко, — проговорила она, злясь от того, что в ее голосе звучит умоляющая нотка.

— Я не хочу, чтобы ты возилась с табаком! — сердито бросил Нэйт. — Я ненавижу этот проклятый табак, и ты тоже должна его ненавидеть.

— Да? Тогда зачем же ты топчешься здесь, посреди табачного поля?

Ну почему, почему она не в силах сдержаться, почему затевает этот спор, почему не может оставить все как есть? Чесс ничего не могла с собой поделать, ревность была сильнее ее.

— Успокойся, Чесс, будь благоразумна. Вернись в дом. Мы с Джошем спорили насчет вершкования.

— Что такое вершкование? — не унималась Чесс. Она хотела, чтобы он рассказал ей больше, чтобы объяснил, чему смеялась Элва, но она не могла спросить его об этом прямо. Единственное, что она могла сделать, — это не отпускать его от себя, чтобы он говорил с нею, а не с Элвой, даже если это и приводит его в ярость.

— О Господи! — Нэйт был раздражен до крайности. Он протянул руку и отломил верхушку ближайшего растения. Раздался резкий хруст, похожий на отдаленный винтовочный выстрел. Нэйт всунул в руку Чесс отломленную бледно-зеленую верхушку.

— Это верхушка, она скоро зацветет, и ее надо отломить, чтобы в рост шли листья, а не цветы. Вот что такое вершкование. Я считаю, что его надо будет произвести через неделю, а Джош — что через две.

— Но ты смеялся. Почему?

— Да почем я знаю? Что это вдруг на тебя нашло?

Чесс смяла в кулаке зеленый обломок, и он тут же прилип к ее коже. Ей следует сейчас же остановиться, она ведет себя глупо.

— Извини, — сказала она. — Мне было просто любопытно. Я пойду в дом и помогу твоей матери. К ужину мы ждем Ливви Олдербрук.

Идя к дому, Чесс изо всех сил старалась не споткнуться. Ноги у нее были как ватные.

«Ты больше никогда не должна этого делать, — твердила она себе. — Ты выживаешь его из дома, даже не поблагодарив за то, что приехал. Вот что важно. Он приехал, чтобы утешить тебя.

Будь он проклят. Ему не было нужды оставлять тебя, едва его мать вернулась домой, пусть даже ты выплакалась задолго до ее возвращения».

* * *

— Я рад, что ты пришла, Ливви, — с улыбкой сказал Нэйт и в знак приветствия поднял свою чашку. Она была наполовину полна крепкого домашнего пива, которое старая Ливви принесла с собой. Остальную половину он уже выпил и был под хмельком. Мисс Мэри сидела насупившись. Они не одобряла алкогольные напитки.

Ливви тоже подняла чашку.

— Я пью за процветание мельницы Ричардсонов, — провозгласила она. — Когда ты запустишь колесо?

Нэйт спьяну расхвастался о своих планах по поводу мукомольной мельницы.

— Скоро, — заверил он и повернулся к Чесс. — Ты сможешь уложить свои вещи к завтрашнему дню? Сейчас я оседлаю лошадь и объеду всех соседей, чтобы попрощаться. Мы можем уехать хоть завтра.

Вокруг стола мисс Мэри сидело все семейство Ричардсонов. Чесс с трудом удержалась, чтобы не взглянуть на Элву.

— Завтра утром я буду готова, — сказала она.

* * *

Нэйтен соорудил навес над козлами повозки. Он ругал себя за то, что позволил Чесс работать в поле. Ему следовало помнить, что она леди. Ее надо оберегать.

А Чесс была счастлива, что уезжает в их новый дом, навстречу будущему. Прощай, одиночество и каторжный труд. И табак, пачкающий все, что к нему прикасается.

Но больше всего ей хотелось покинуть тот уголок их с Нэйтеном комнаты, где она собиралась поставить колыбель, и избавиться от обманчивого ощущения довольства и умиротворенности, которое подчас охватывало ее, когда она забывала, что драгоценной жизни, растущей в ее чреве, больше нет.

Ребенок, которого она потеряла, был для нее так же реален, как если бы она доносила его до срока, родила и держала на руках. Она неутешно горевала о том, что так и не сбылось, и временами ее охватывал страх: она боялась, что больше не выдержит, не сможет продолжать притворяться и пяти минут, будто она уже оправилась после своей утраты.

Фрэнк. Теперь она жалела, что дала сыну имя своего отца, потому что это имя воскресило в ее душе страшные воспоминания о его смерти и боль от того, что он ее покинул, боль, так и не утихшую за все эти годы.

Она никогда, никогда не сделает больно своему ребенку. Чесс дважды в день пила детскую смесь, которую ей прописала Ливви. Она станет здоровой и крепкой и даст своему следующему ребенку силу и здоровье, которые понадобятся ему, чтобы выжить.

Она думала о будущем. И спешила навстречу ему.

Но из-за многолетней привычки к ответственности за все совесть ее была неспокойна. Она еще никогда не бросала начатого дела на полдороге.

— Что же теперь будет с Джошем, Элвой и всеми остальными? — спросила она Нэйтена.

Тот рассмеялся.

— О, тут все ясно, — сказал он. — Джош просто-напросто вернется к тому, что они делали раньше, и будет очень доволен. Работу на «фабрике» забросят, и весь табак пойдет на аукцион. И четверть рассады, как и прежде, станут поедать мухи.

И Нэйт показал большим пальцем через плечо, туда, где в кузове повозки стоял ящик с моделью машины Огастеса Стэндиша. Ящик был обернут многими ярдами миткаля. Джош все равно не станет больше натягивать его над участком для рассады, вот он и забрал его с собой.

Чесс незачем беспокоиться. Джош — отличный фермер, всегда таким был. На табачных аукционах семья Ричардсонов получит уйму денег, так что им будет на что жить. К тому же он переписал на Джоша свою половину фермы.

И вообще только чокнутый захочет ишачить на табачном поле вплоть до конца уборки урожая. После того, как закончится вершкование, на стебле, возле каждого листа, начнут расти волчки — толстые боковые усы. Их тоже надо будет прищипывать вручную. Но они сразу же отрастают опять, и их надо удалять снова, и снова, и снова. И чем дальше, тем больше на листьях будет рогатых гусениц.

— Я их ненавижу!

Нэйт ухмыльнулся:

— Уверен, что ты давила их ногой, а не распарывала им брюхо ногтем.

Чесс призналась, что так оно и было.

— Когда я был мальчишкой, мы отдирали их от листьев, а потом откусывали им головы. Если ты мог расправляться с ними таким способом, это доказывало, что ты настоящий мужчина.

Чесс застонала. От одной только мысли об этом ей сделалось дурно. Но ненадолго. Есть достаточно приятных вещей, о которых она может подумать. Мельница, сигаретная машина и, главное, Дерхэм — настоящий город, где много людей и вовсю кипит жизнь. Там есть почта, и от мельницы до нее будет всего пять миль по хорошей дороге. С опозданием в несколько недель Чесс написала письмо Огастесу Стэндишу. Она отправит его из Дерхэма.

Ей хотелось поскорее доехать туда.

* * *

На дорогу ушло четыре дня. По пути они услышали, что убийца застрелил президента Гарфильда. В самом начале первого года его президентского срока.

— Ну и что, — сказал Нэйт, — ведь это произошло далеко: в Вашингтоне, округ Колумбия. На нашей жизни это никак не скажется. Убийца рассчитывал получить место на государственной службе, но не получил. Лично я считаю, что те, кто выпрашивает подачки, не имеют права стрелять, это их самих надо отстреливать.

Глава 18

— Ох, Чесс, до чего же я рад тебя видеть, лопни к чертям мои глаза! Добро пожаловать в нашу дыру — так я называю эту проклятую чертову мельницу, на которой этот дьявол, твой муж, заставил меня чертоломить, пока я чуть не отдал Богу душу.

Джим Монро помог Чесс сойти с повозки. Он был с нею так бережен, словно она была из хрупкого фарфора: он знал, что недавно она пережила выкидыш.

Чесс держала его руку, не отпуская. Она была искренне рада увидеть его знакомое, улыбающееся лицо и хотела, чтобы он об этом знал.

— Спасибо, Джим. Мне тоже очень приятно увидеть тебя опять. Нам так тебя не хватало — всем, кроме мисс Мэри.

Ей хотелось обнять его, но такое поведение не подобало леди. К тому же Джим был очень стеснителен.

Но увидев подарок, который он ей приготовил, она все-таки обняла его, отчего он вспыхнул до корней волос. Пока Нэйт был в отъезде, Джим починил крышу и стены старого заброшенного дома. Они с Нэйтом жили в нем с самого начала, но все это время обходились без ремонта. Главное было построить мельницу. Теперь же дом стал прочным и уютным. А мулы стояли в хлеву, который Джим соорудил из материалов, взятых из его обрушившейся части. Пока они с Нэйтом занимали вдвоем уцелевшую комнату, соседство с обвалившимися стенами и крышей их не беспокоило, но, по разумению Джима, такое убогое жилище никак не годилось для Чесс.

Он не только отремонтировал устоявшую половину дома, но и навел в ней чистоту. Пол был тщательно вымыт и блестел. Возле очага стояло кресло, сколоченное из расколотых надвое чурбаков.

— Садись, Чесс, в ногах правды нет, — сказал Джим Монро, указывая ей на него.

— Джим, ты все сделал прекрасно! — солгала Чесс.

Остальная мебель состояла из самодельного стола — нескольких досок, прибитых к козлам для пилки дров, двух трехногих табуретов, на ножках которых все еще виднелись лоскутки несчищенной коры, и больших куч соломы, покрытых сверху одеялами. Да, здесь ей придется немало потрудиться.

Но сначала она хотела увидеть мельницу.

Это было впечатляющее сооружение, и Чесс не скрыла от мужа своего восхищения. Нэйт и Джим упивались ее похвалами.

Фундамент был сложен из серых и коричневых каменных глыб, Высокое, четырехугольное здание было выстроено из свежеоструганных досок, напиленных из стволов крупных сосен, которые срубили в роще за мельницей. По бокам больших квадратных окон были навешаны ставни, а дверь выходила на каменное крыльцо с несколькими широкими ступенями. Рядом высилось громадное мельничное колесо, погруженное своей нижней частью в ручей. Под напором бегущей воды оно вращалось с величавой, основательной неторопливостью, при этом с его ковшеобразных лопастей стекали сверкающие на солнце радужные струи.

— В нем сорок восемь с половиной футов высоты, — объявил Нэйтен, — и его можно будет подсоединить к жерновам, как только они у меня появятся.

— Ну, за этим-то дело не станет, — добавил. Джим. — Эта чертова сушь стоит уже целых три недели, и если простоит еще одну, то один ручеек тут неподалеку как пить дать пересохнет к чертям собачьим. Тогда этот несчастный, Богом убитый сукин сын, тамошний мельник, разорится вчистую. И чтоб меня черт побрал, если Нэйт не заполучит его жернова почти что задаром.

Но чтобы приволочь эти чертовы камни сюда, ему придется соорудить салазки, потому что во всем мире не сыскать такой прочной повозки или таких крепких колес, которые не рассыпались бы к свиньям под такой дьявольской тяжестью.

Чесс покачала головой в знак восхищения. Она была восхищена несколькими вещами сразу: ораторским искусством Джима, который умудрялся вставлять бранное слово в каждую фразу, деловой хваткой Нэйтена, добротным, сбитым из толстых досок мостом, который они перекинули через ручей, чтобы по нему проезжали повозки с зерном. И существующими пока лишь в воображении огромными салазками с погруженным на них гигантским гранитным жерновом.

— Вы оба заслужили самый вкусный ужин, который я только способна приготовить. Кто из вас подстрелит дичь к столу? Второму тоже найдется дело: он принесет ведро воды из ручья и разведет в очаге огонь.

На следующий день они отправились в Дерхэм за покупками. Чесс морщилась от запаха табака, которым был пропитан город, но была очарована его опрятными, ладными домиками, каждый из которых стоял на небольшом участке земли, обнесенном аккуратно побеленным штакетником. А вот большие особняки с коваными чугунными оградами, напротив, не произвели на нее впечатления. Рядом с Хэрфилдсом любой из них показался бы маленьким и жалким. Когда в полдень раздался оглушающий рев «быка», Чесс закрыла уши руками. Но когда рев прекратился, она захлопала в ладоши. Дерхэм ей очень понравился. Этот город был совсем не похож на Ричмонд, собственно, это был не город, а городок, во всяком случае — пока. Но пыльная, немощеная проезжая часть его улиц была заполнена повозками и колясками, а дощатые тротуары — запружены народом.

Приятнее всего было то, что в здешнем универсальном магазине имелось все необходимое для дома, а хозяин оказался человеком любезным, услужливым и готовым помочь. Чесс отобрала то, что было ей нужно в первую очередь, а за остальным обещала приехать позже. При этом она назвала хозяину свое имя.

Она очень осторожно уложила в повозку свои немногочисленные покупки. Каждая из них была для нее величайшей драгоценностью, ведь они были нужны для обустройства ее дома, дома, где она будет хозяйкой. Отправляя письмо деду, Чесс не преминула представиться также и служащим местной почты и взяла с них обещание очень аккуратно обращаться со всей корреспонденцией, поступающей на имя мистера или миссис Ричардсон.

— Теперь мы здесь постоянные жители, Нэйтен, — сказала она, когда они вышли из здания почты. — Нам остается только завести корову, кур и петуха. Когда мы приедем домой, я посею семена, которые мы сегодня купили.

Домой. Какое прекрасное слово.

— У нас будет своя собственная кукуруза, которую мы будем молоть на своей собственной мельнице. И я буду печь тебе такой вкусный кукурузный хлеб, какого ты еще никогда не пробовал.

— К тому времени я успею жутко проголодаться, Чесс. Надеюсь, ты все-таки купила немного муки, чтобы перебиться до той поры, когда у нас появится собственная?

На мельницу они вернулись без Джима Монро. Кэйт в осторожных выражениях объяснил, что Джиму приглянулась в Дерхэме одна девушка, которая тоже прониклась к нему дружеской симпатией. При этом он не упомянул, что эта «девушка» работает официанткой в одном из городских салунов — то есть не салунов, а баров.

Джим явился только через три дня. Чесс налила ему чашку кофе и добавила туда крепкого домашнего пива — прощального подарка Ливви Олдербрук. Пока он пил его, она проглотила свой собственный напиток из молока, яиц и сахара.

* * *

Проходил день за днем, а небо по-прежнему было безоблачно, и солнце палило вовсю. На рассвете Нэйт ходил к соседней мельнице и тайком примечал уровень воды в ручье, на берегу которого она стояла.

— Со вчерашнего дня он здорово упал, — говорил он, возвращаясь, и на лице его появлялась хищная улыбка. Проверяя их собственный ручей и удостоверяясь, что он все так же глубок и темен, он всякий раз довольно ухмылялся.

Наконец в середине июля он решил, что пришло время действовать. Утром он отправился с визитом на соседнюю мельницу.

— Джим, запрягай мулов в салазки! — крикнул он, возвратившись.

Чтобы перевезти жернова, пришлось сделать две ездки и подрядить в помощь двух человек. Диаметр каждого жернова был более четырех футов, а толщина — четырнадцать дюймов. Когда их установили на место, очертания предметов уже были размыты вечерними сумерками.

— Чесс, плесни ребятам «подсластителя» старой Ливви, — сказал Нэйт со сдавленным смешком. — Это придаст им сил, чтобы дотащиться домой. А мне надо сделать сегодня еще одну ездку, на этот раз на повозке. Я купил у этого горе-мельника не только жернова, но и бочонки для муки. Мы станем продавать их тем клиентам, которые забудут взять свои собственные.

Он вернулся домой, когда уже почти стемнело. Вместе с бочонками в кузове повозки стоял большой красивый сосновый стол на крепких точеных ножках.

Чесс вытянула руки во всю длину, положила их на его гладкую столешницу, потом наклонилась и поцеловала ее.

— Больше у нас в супе не будет щепок. Какое счастье!

На следующее утро она вымыла волосы, выгладила белую блузку, выстиранную накануне, и принарядилась для работы на их новой мельнице.

— Имей в виду, что скоро ты будешь вся в муке, — предупредил ее Нэйт.

— Это пустяки. Мне хочется быть нарядной в день, когда мы начинаем наше дело. Нэйтен, пожалуйста, повтори мне еще раз, как мы будем работать.

— Значит, так. К мельнице подъезжает фермер с мешками зерна. Джим помогает ему сгрузить их. Я подхожу к большому окну на втором этаже и спускаю вниз веревку с крюком на конце. Джим обвязывает мешок с зерном, цепляет к нему крюк, и я поднимаю его наверх с помощью ворота. Когда все мешки подняты, Джим заходит внутрь мельницы, нажимает на рычаг, приводит в действие зубчатую передачу, и жернова начинают вращаться, а я тем временем сыплю в них зерно по загрузочному желобу. Когда помол закончен, Джим останавливает жернова, и ты совком насыпаешь муку в бочонок клиента или в тот, который мы ему продали.

А потом нам остается только взвесить муку и получить с фермера деньги. Очень просто.

— Да, просто, — согласилась Чесс.

Когда она переходила через мост, ведущий на мельницу, ноги сами несли ее вперед. Когда в конце дня она возвращалась домой, они были словно налиты свинцом. Никто так и не приехал к ним молоть зерно. Сначала Чесс, Нэйт и Джим стояли перед дверью, поджидая клиентов. Потом запустили механизм, вращающий жернова, чтобы испытать его. Потом вымыли и жернова и пол, и без того чистые. Потом еще раз испытали механизм. Нэйтен чуть-чуть подрегулировал его, сказав, что это улучшит сцепление. Затем они испытали все снова.

«Мне кажется, в сегодняшнем дне было сто часов», — подумала Чесс.

После ужина Джим сказал, что хочет сходить в Дерхэм. До темноты еще несколько часов, а ему охота размять ноги. Он обещал вернуться к рассвету, в аккурат к началу работы.

— Как ты думаешь, он в самом деле вернется вовремя? — спросила Чесс Нэйта. — В прошлый раз его не было три дня.

Нэйт был уверен, что Джим сделает, как обещал.

— Джим хороший парень, — сказал он.

Затем он вытащил из укромного уголка ящик с моделью сигаретной машины, поставил его на стол и развернул миткаль, которым он был обернут.

Чесс принялась мыть грязные тарелки, оставшиеся после ужина.

«Это несправедливо, несправедливо! — мысленно повторяла она, вне себя от возмущения. — Он столько работал, и вот все идет из рук вон плохо без всякой его вины. Наверное, он сейчас совсем пал духом».

Вымыв и убрав посуду, она подошла к своему чемодану. Он заменял ей комод, которого у нее не было. Она достала оттуда газетную вырезку со статьей о прошлогоднем триумфе Нэйтена, когда он привез на аукцион лимонные рубашки. Дешевая бумага уже начала желтеть.

— Смотри, что я нашла, когда прибирала свои вещи, — сказала она и, пройдя через всю комнату, протянула вырезку Нэйтену.

Он поднял взгляд от модели. Увидев, что она держит в руке, он расхохотался.

— Ты что, намекаешь, что тебе хочется бросить мельницу и опять растить табак? В эту пору на нем бывает особенно много гусениц.

Ответом ему было брезгливое выражение, исказившее ее лицо.

— Я сказал это в шутку. Не беспокойся, Чесс. Один день еще ни о чем не говорит, кроме как о том, что иной раз я веду себя как отпетый дурак. Когда мы с Джимом только здесь поселились, я объездил всех окрестных фермеров, рассказал им о мельнице и они обещали, что будут ею пользоваться. Не понимаю, как я мог вообразить, что на этом можно успокоиться. Если хочешь чего-нибудь добиться, надо постоянно напоминать людям, кто ты такой и что им предлагаешь. Ты должен буквально впихивать это им в глотки.

Завтра, как только Джим вернется, мы с тобой сделаем вот что: намалюем краской объявления на каждом придорожном камне и стене. Если кто-нибудь вдруг вздумает явиться на мельницу с зерном, им займется Джим. В крайности с помолом может справиться и один работник.

Так что выбрось эту старую бумажку, Чесс. С прошлым покончено. Теперь меня волнует только будущее.

Нэйт осторожно тронул пальцем модель сигаретной машины, и ее миниатюрный вал-шестерня задвигался вверх-вниз.

— Гениальная работа, — сказал он убежденно. — Когда будешь сочинять письмо старику, так и напиши.

— В этом нет нужды. Огастес Стэндиш никогда не сомневался в том, что он — гений.

— Ты сильно скучаешь по дому?

— О чем ты, Нэйтен? Мой дом — здесь.

Нэйт обвел взглядом комнату.

— Но ведь это совсем не похоже на то, к чему ты привыкла. Я уже не раз об этом думал.

Чесс пренебрежительно фыркнула:

— Фу, что за чушь! Ты сможешь построить мне такой же дом, как Хэрфилдс, когда станешь сигаретным королем Северной Каролины.

— Что-о? Северной Каролины? — прорычал Нэйт в шутливом негодовании. Он улыбался. — Ты недооцениваешь меня, женщина! Самое малое — всех Соединенных Штатов!

Он опять коснулся пальцем модели.

— Обещаю: так оно и будет, — на этот раз он уже не шутил.

— В конце этой недели я дам расчет Джиму, — продолжал он. — Если он еще не уволился сам.

— Нэйтен, как ты можешь уволить Джима?! Ведь он твой друг!

Он взглянул на нее так, словно она заговорила на иностранном языке:

— Речь идет о бизнесе. Причем здесь дружба?

И он снова принялся разглядывать модель. С минуту Чесс наблюдала за ним, затем отвела взгляд.

«Я совсем его не знаю. Я замужем за ним. Я его люблю. Но, в сущности говоря, он остается для меня незнакомцем. Интересно, наступит ли когда-нибудь день, когда он перестанет меня удивлять? Надеюсь, что нет».

* * *

— Я решил перебраться в город, — едва войдя, объявил Джим.

У Чесс словно камень с души свалился.

— Мне будет тебя не хватать, — сказала она.

— Придется тебе подождать до завтра, — заметил Нэйт. — Нам с Чесс надо сегодня кое-что сделать, и мы сейчас уедем. А ты останешься на мельнице.

— Завтра так завтра, — добродушно согласился Джим и улыбнулся своей обычной смущенной улыбкой. — Когда будешь в Дерхэме, Чесс, заходи проведать меня. Я буду работать в магазине мистера Энджира.

А она-то беспокоилась из-за того, что Нэйтен собрался его уволить. Видно, ей еще многое предстоит узнать о том, как делается бизнес.

* * *

В доме было слышно, как повозка, груженная зерном, едет по дороге, ведущей к их мосту, и они выходили ей навстречу и вместе с клиентом шли на мельницу. При этом Чесс всякий раз испытывала несказанное облегчение. Деньги, получаемые за помол, были нужны им позарез, ведь прежние сбережения Нэйта таяли с ужасающей быстротой.

Он же, напротив, досадовал из-за того, что клиентов становится все больше, так как целиком был поглощен работой, которой занимался в доме, и не желал от нее отрываться.

Он создавал сигаретную машину, со скрупулезной точностью вырезая из дерева каждую деталь. При этом размеры модели Огастеса Стэндиша увеличивались в четыре раза.

Чесс любила наблюдать, как он работает, особенно по вечерам, когда свет керосиновой лампы накладывал мягкие тени на его лицо и горло, подчеркивая каждую впадинку. Он был полностью сосредоточен на своей работе и не замечал, что она на него смотрит. Тонкие светлые стружки, закручиваясь в колечки, скользили вниз из-под его резца и бесшумно опускались на пол, словно падающие звезды.

Чесс с удовольствием вдыхала бодрящий, свежий аромат дерева. Было тихо, только за окном стрекотали кузнечики и по временам доносился далекий крик совы. Чесс упивалась этой безмятежной интимностью, как шампанским.

По утрам она сметала все стружки вместе и ссыпала в мешок, сшитый из миткаля, который был когда-то натянут над табачной рассадой. Стружек набралось уже немало. К тому времени, когда Нэйтен завершит работу, у них вместо кучи соломы будет матрас. Тогда она скажет ему, что хочет родить от него еще одного ребенка.

* * *

В отличие от Нэйтена, Чесс выбегала навстречу фермерским повозкам, радуясь от всей души. Мельница нравилась ей необычайно, и все, что было с нею связано — тоже. Внутри было очень хорошо: просторно, потолок высокий, окна огромные, много воздуха и света. Она обожала наблюдать, как мелется зерно; от грохота вращающихся гранитных жерновов деревянный пол под ее ногами вибрировал, а разлетающиеся веером отруби напоминали рябящую под ветром реку в Хэрфилдсе.

Мука была на ощупь совсем как шелк, и пальцы оставляли потом белые следы на всем, к чему прикасались. К концу дня пол бывал покрыт тонким белым налетом. Это выглядело так красиво, что Чесс было жалко подметать и мыть его: не хотелось уничтожать эту безупречную белизну. Зато наутро, открывая дверь перед первым клиентом, она ощущала прилив гордости за то, что у нее так чисто. Она была уверена: чистота играет далеко не последнюю роль в том, что клиентов у них с каждой неделей становится все больше. Чесс хорошо помнила противный кислый запах, который стоял на мельнице, что находилась неподалеку от Хэрфилдса. Она терпеть не могла туда ездить.

Большинство фермеров ждали снаружи, когда смелется их зерно, но некоторые желали присутствовать при помоле, так как подозревали, что мельник может присвоить часть их муки. Чесс очень нравилось разговаривать с ними, перекрикивая громыхание жерновов. При этом она всегда просила клиента взять с собой жену, когда он поедет на мельницу в следующий раз.

— Я приехала сюда недавно и только начинаю знакомиться, — кричала она. — Мне хочется завести много подруг!

Однажды в октябре ей пришлось мысленно отругать себя за чрезмерную общительность. Клиент был высокий худощавый мужчина со светлыми волосами и длинным носом с интригующей горбинкой на переносице. Увидев горбинку, Чесс подумала:

«Интересно, кто победил в той драке?»

Когда жернова остановились и она начала наполнять мукой его бочонок, он вдруг приблизился к ней, пройдя по россыпи отрубей.

— Прошу прощения, миссис Ричардсон, но я не могу удержаться от вопроса: вы случайно не из Виргинии? У вас, если я не ошибаюсь, виргинский выговор.

Его учтивая, культурная речь разительно отличалась от говора северокаролинских фермеров. Чесс посмотрела на него с любопытством.

— Я с Джеймса, — ответила она.

«Интересно, знает ли он, где это!»

Он отвесил ей низкий поклон.

— Мадам, позвольте представиться. Мое имя — Генри Хортон. Возможно, вы знаете моего кузена, Хортона Бартона?

— Ну, конечно же, знаю! Ведь это я была той маленькой негодницей, которая столкнула его в реку в тот самый день, когда ему исполнилось шесть лет и его родители устроили детский праздник. Как он сейчас поживает? Он здоров?

Чесс была в восторге. Услышать имя старого знакомого — лучше этого могла быть только встреча с ним.

Смех Генри Хортона был похож на паровозный гудок: такой же пронзительный и ошеломляющий. Он оборвался так же внезапно, как и разразился.

— А знаете ли вы, — сказал он, — что с тех пор он безумно боится воды?

Его глаза весело блеснули. Чесс подумала, что Генри Хортон, должно быть, не слишком любит своего кузена.

Она протянула ему руку, обсыпанную мукой.

— Здравствуйте, мистер Хортон. Я вела себя крайне невежливо. Мне следовало тотчас же назвать вам свое имя. Франческа Ричардсон. До замужества — Франческа Стэндиш.

— Миссис Ричардсон, я ваш покорный слуга.

Хортон взял ее руку и низко склонился над ней, но не поцеловал. Все было проделано абсолютно comme il faut[17].

— Какой счастливый случай свел нас вместе, — сказал он. — Моя жена непременно захочет нанести вам визит, если это удобно. У нас тут неподалеку плантация. Надеюсь в самом ближайшем будущем принять в нашем доме вас и мистера Ричардсона.

Чесс улыбнулась.

— Благодарю вас, мистер Хортон. Я буду счастлива навестить вас.

Сердце у нее упало. Ведь для этого визита ей нечего надеть! Ее лучший наряд был сейчас на ней, истончившийся чуть ли не до дыр от ежедневной стирки. Конечно, ей очень хочется завести друзей среди соседей, но не таких, в обществе которых ей было бы неловко за то, как она одета.

Со второго этажа спустился Нэйтен.

— Еще одна повозка подъезжает. Пойду разгружу ее и обвяжу мешки.

Чесс взяла метлу, чтобы обмести жернов и приготовить его для следующего клиента.

«Глупо беспокоиться об этом визите, — подумала она. — Нэйтен ни за что не согласится оторваться от работы над, своей машиной ради того, чтобы пойти в гости. О Господи, да ведь я забыла отдать мистеру Хортону его муку!»

* * *

— Само собой, пойдем, раз нас пригласили, — сказал Нэйт, когда Чесс рассказала ему о разговоре с Генри Хортоном. — Я слышал о нем. У него земли больше трех тысяч акров, и немалая ее часть занята пшеницей и кукурузой. Он мог бы в одиночку обеспечить нашу мельницу работой.

К тому же, у кого земля, у того и влияние. У Хортона наверняка полно друзей в законодательном собрании и администрации штата. В будущем его связи могут нам понадобиться.

— Но, Нэйтен, я не могу пойти. У меня нет подходящего платья.

— Платье купим в Дерхэме. И не одно, а два. Но ты, кажется, сказала, что его жена приедет к нам сюда? — Нэйт обвел взглядом убогую комнату. — Так вот оно что — ты не хочешь, чтобы они увидели, как мы живем. Что ж, я понимаю. Напиши им записку, сошлись на занятость, а я отвезу ее Хортонам вместе с мукой.

Чесс захотелось его ударить.

— Ничего ты не понимаешь, Нэйтен Ричардсон. Я вовсе не о том думаю, чтобы пустить Хортонам пыль в глаза. Если миссис Хортон приедет к нам, она примет меня такой, какая я есть, и неважно, как я буду одета и какова будет обстановка. Но если мы поедем к ним с визитом, я должна быть одета так, как принято в ее доме. Таковы правила.

— Так ты пригласишь ее сюда?

— Разумеется. Надо будет здесь прибраться. Все покрыто мучным налетом.

Нэйт изумленно покачал головой.

— Чесс, ты настоящая леди, — сказал он с восхищением. — Гонору в тебе на пятерых, но одного у тебя никак не отнимешь — ты леди с головы до пят.

* * *

Эдит Хортон тоже была настоящая леди. Она ни словом, ни взглядом не дала понять, что для нее непривычно, когда кто-то из ее знакомых живет в доме, где всего одна комната, и пьет кофе из жестяных кружек. Она сказала Чесс, что обожает показывать гостям свой розарий, и спросила, смогут ли мистер и миссис Ричардсон быть на званом ленче, который она дает восемнадцатого октября. Если хорошая погода продержится до тех пор, она сможет поставить столы в саду, среди роз.

Чесс приняла приглашение.

— Эдит Хортон — настоящая леди, — сказала она Нэйту. — Она дала мне почти две недели, чтобы я могла сшить себе платье, и пригласила на ленч, а не на обед, поскольку понимает, что вечерний туалет был бы мне совершенно ни к чему.

Нэйт рассмеялся:

— Хорошо, что мне приходится вести дела с мужчинами, а не с дамами. По части всяких хитрых штучек вы, дамы, дадите сто очков вперед самому продувному из мужчин.

Глава 19

Погода стояла чудесная — все еще длилось бабье лето, теплое, но не жаркое. Многие из розовых кустов Эдит Хортон зацвели во второй раз, и мягкий, порывистый ветерок был напоен ароматом роз. Чесс хотелось, чтобы время остановилось и прием в саду продолжался вечно.

Впервые за много лет на ней было платье, сшитое для нее на заказ, а не переделанное из старого платья матери, и она знала, что выглядит в нем отлично — да и как могло быть иначе? Джим Монро направил Чесс к модистке, делавшей покупки в магазине Энджира, а эта модистка, мисс Маккензи, выписывала альбомы выкроек прямо из Европы. Она и просветила Чесс по части моды. К тому же сегодня на Чесс впервые в жизни был ее собственный, а не материнский корсет, длинный и узкий, как предписывала последняя мода. Женщинам высоким и худым такие корсеты подходили идеально, а маленьких и пухленьких делали смешными. Чесс наслаждалась, сравнивая себя с большинством приглашенных дам.

Новое платье в белую и серую полоску придавало ей гордый, величественный вид. Оно было не отрезное по талии, а цельнокроенное; далеко не каждая женщина могла носить такой фасон. Стройность ее фигуры еще больше подчеркивали продольные полосы и белая плоеная треугольная вставка на груди, обшитая черной бархатной тесьмой. Юбка поверх турнюра была отделана плоеным белым кружевом, а между турнюром и белеющими снизу стильными пышными сборками плоеной нижней юбки красовался большой черный бант.

Сапожки на Чесс тоже были самые модные: сшитые из тонкой черной кожи, с узкими каблуками в дюйм высотой и рядами блестящих черных пуговиц по бокам.

Белые пуговицы на своих белых лайковых перчатках она также заменила на черные.

Прибавив ко всему этому пеструю шотландскую шаль, доставшуюся ей от бабушки, и старинное фамильное жемчужное ожерелье, Чесс чувствовала себя королевой.

Окружающие обращались с нею так, словно она ею и была. Любовь южан к своей истории и тоска по утраченному величию Юга превратили в их глазах плантаторов прибрежной Виргинии в своего рода аристократию, единственную, которой могла бы похвастаться Америка. Чесс была олицетворением этой аристократии, и ее почти боготворили.

Она надеялась, что Нэйтен заметил это и испытывает гордость за свою жену. Что касается ее, то она, конечно, гордилась своим мужем. Он выглядел превосходно в своем ричмондском костюме, купленном в день их свадьбы, а стрижка, которую ему сделал дерхэмский парикмахер, шла ему не в пример больше, чем его обычная прическа — результат собственноручного подрезания волос охотничьим ножом. Он явно не скучал, и трое мужчин, с которыми он разговаривал, тоже: они покатывались со смеху. Рядом с Нэйтеном все трое казались бледными и заурядными.

Хорошо бы, если б к десерту подали шампанское. Нэйтену оно подошло бы как нельзя лучше. Ведь сегодня особый день — и дело здесь не только в чудесной погоде, розах или радостях общения. Сегодня, в час пополуночи, Нэйтен кончил вырезать последнюю деталь сигаретной машины. Чтобы отметить такое событие, нужно шампанское, никак не меньше.

И шампанское действительно подали, а изысканный ленч состоял из семи блюд. Задолго до того, как он закончился, Чесс почувствовала, что модный узкий корсет ей жмет.

Она сказала об этом Нэйтену, когда они возвращались домой. Он долго посмеивался. Он был полностью удовлетворен тем, как прошел день. Нет, сам ленч ему не понравился, уж чересчур затейливо все было приготовлено, так что он не узнал половины еды, которую клал в рот. Но зато на этом ленче он познакомился с тремя членами законодательного собрания штата, которых весьма позабавил его рассказ о том, как адвокат в Хиллсборо попытался его надуть, когда он покупал землю. А еще он узнал немало интересного о закулисной стороне деловой жизни Дерхэма.

Приехав домой, он сначала расплатился с двумя работниками, которых нанял на день для работы на мельнице, а когда они ушли, пересказал Чесс то, что слышал на ленче. Джеймс Бонсак закончил переделывать свою сигаретную машину и получил на нее новый патент, в котором она описывается как «усовершенствованная». Кроме того, он основал компанию, которая будет продвигать ее на рынок.

— Он бы не стал этого делать, Чесс, если бы его машина не работала. Я чувствую, как он дышит мне в спину. Аллен и Джинтер уже начали испытывать эту машину на своей фабрике.

Она перебила его:

— Я сегодня же напишу дедушке. Он может разузнать у дяди Льюиса, как она работает.

— Как раз об этом я и хотел тебя попросить. Предположим, машина Бонсака работает. Что это будет значить для нас? Для того, чтобы заработала наша, нам нужно самое малое четыре месяца, а потом появятся и другие проблемы: покупка табака, бумаги, клея и сбыт готовых сигарет.

— Но разве в Дерхэме нет табачных аукционов? Нет, вопрос глупый, можешь на него не отвечать. На аукционе тебя бы сразу узнали. А как насчет…

Они проговорили несколько часов, намечая план своих дальнейших действий, прикидывая издержки и возможную прибыль от мельницы, обсуждая будущие трудности и записывая, какие сведения им понадобятся, чтобы принять окончательные решения.

* * *

Нэйт отгородил угол в просторной комнате, где были установлены жернова. И стены и дверь он соорудил из крепких толстых досок. Дверь загородки запиралась на железный засов с висячим замком. Ключ от него Нэйт носил на шее, на кожаном шнурке.

Модель Огастеса Стэндиша была перенесена в загородку и водружена на специальную подставку. Вырезанные из дерева части машины Нэйт сложил на полу.

Чесс написала запросы поставщикам сигаретной бумаги.

Теперь надо было собрать машину. Втайне. По ночам. А днем они по-прежнему будут работать на мельнице. Когда машина будет собрана, они узнают, работает она или нет. Ее модель работала — без табака и без бумаги. Но модель — это идея, а не настоящая машина.

* * *

— Нэйтен, так нельзя. Так ты надорвешься.

Глаза Чесс покраснели от недосыпания, под ними темнели круги. Керосиновая лампа в ее руке качалась.

— Ты что, не можешь держать лампу неподвижно? Как я буду работать при таком свете?

Несмотря на ночной холод, он весь вспотел, стараясь удержать в нужном положении громоздкую деталь машины.

— Никак не будешь, — резко ответила Чесс и поставила лампу на пол.

Нэйт уронил тяжелый деревянный загрузочный бункер, который держал в руке.

— Я мог бы убить тебя! — заорал он.

— Ты оказал бы мне этим услугу, до того я сейчас устала. Нэйтен, послушай, хватит на сегодня. Скоро уже рассветет, а мы с тобой совсем не спали.

Он испустил тяжелый вздох, похожий на стон.

— Ты права, ты права. Я начал делать ошибки. Пойдем спать. Но сначала все-таки посвети мне минутку, пока я не поставлю этот бункер куда-нибудь, откуда он не упадет… О-ох, он еще тяжелее, чем мне казалось. Наверное, придется его постругать.

— Положи эту гадкую штуку на пол и иди спать.

Они оба падали с ног от усталости, и виной тому было не только недосыпание, накапливающееся из ночи в ночь. Хуже всего было то, что для идеальной подгонки отдельных частей друг к другу Нэйту приходилось обстругивать каждую крупную деталь или шлифовать ее наждачной бумагой. А некоторые и вовсе нужно было вырезать заново. Он шесть недель работал как проклятый, но успел собрать только остов машины. Уже наступил декабрь и было ясно, что ему не удастся завершить работу до весны, как он рассчитывал вначале.

Между тем по всей округе с валунов, стен сараев и плакатов, установленных на деревьях, кричали надписи, превозносящие достоинства сигарет, изготовленных на фабрике Дьюка. В Дерхэме поговаривали, что рабочие-евреи, привезенные из Нью-Йорка, произвели для старого Дьюка с сыновьями больше девяти миллионов сигарет и все сигареты до единой уже проданы.

Из всех новостей последнего времени хорошей была только одна, та, которую сообщил в своем письме Огастес Стэндиш. Машина Бонсака так часто ломалась, писал старый Стэндиш, что Аллен и Джинтер отказались покупать ее. Оказалось, что девушки-работницы сворачивают сигареты быстрее. В письме содержалось еще одно известие, сопровождаемое ироническим комментарием:

«Вы, несомненно, слышали о несчастье, постигшем первую машину Джимми Бонсака. Во время перевозки на фабрику Льюиса Джинтера она была оставлена на ночь на грузовом дворе в Линчберге, где неким таинственным образом воспламенилась и сгорела дотла.

Моя дорогая Чесс, мне было бы весьма любопытно узнать, перечитывала ли ты в последнее время сказки Ганса-Христиана Андерсена? У него есть сказка с названием, которое почему-то никак не выходит у меня из ума — «Огниво».

* * *

— Причем здесь сказки? — удивился Нэйт. — На что он намекает?

— Он интересуется, не мы ли сожгли машину Бонсака. — Чесс вдруг подняла голову и пристально посмотрела на мужа. — Не может быть, чтобы ты…

— Почему не может быть? Именно так бы я и поступил, если б узнал, что машину Бонсака оставили на ночь без присмотра. Но к Линчбергу я и близко не подъезжал. К тому же от этого поджога все равно не было толку — ведь Бонсак просто взял и изготовил другую машину. А вот мне это было бы не под силу. Я и одну никак не могу собрать.

В конце своего письма Огастес Стэндиш без ложной скромности замечал, что конструкция его машины не имеет ни одного из тех недостатков, коими изобилует изобретение Бонсака.

— Во всех недостатках виноват я, — с ожесточением сказал Нэйт. — Но я их одолею, даже если это будет стоить мне жизни.

* * *

Одиннадцатого декабря они смололи больше зерна, чем когда-либо прежде — фермерские повозки подъезжали одна за другой. Наплыв клиентов объяснялся просто — день был воскресный, а по воскресеньям из всех мельниц округи работала только мельница Ричардсонов. Работа в священный день Отдохновения, который следовало посвятить Богу, многими порицалась, но зато давала немалый доход.

К концу дня Чесс уже с великим трудом удерживала на лице приветливую улыбку и обрадовалась раннему зимнему закату. Когда она махала рукой вслед удаляющейся повозке последнего клиента, небо на западе было уже красным. Голова у нее раскалывалась, потому что она с самого рассвета ничего не ела, на это просто не было времени. Дома она с сознанием выполняемого долга выпила свою яично-молочную смесь, но на ужин пришлось довольствоваться остатками обеда. Правда, Нэйтен этого не заметил.

Чесс легла спать, а он еще несколько часов работал, обстругивая и шлифуя детали машины. Когда он наконец лег, то сразу же заснул как убитый, едва его голова коснулась подушки. Однако через полчаса он вдруг проснулся и сел на кровати. Это резкое движение разбудило Чесс, она повернула голову к мужу, но в темноте не могла различить его лица.

— В чем дело? — спросила она, но он тут же зажал ей рукой рот, а вместе с ним и нос.

— Тсс, молчи, — прошептал он, наклонившись к ее уху. Потом убрал руку с ее лица, и она снова смогла дышать.

По чуть слышным звукам она поняла, что он натягивает на себя джинсы и вынимает из сумки револьвер. Но она не могла взять в толк, что означает другой звук — тупые, тяжелые удары, доносившиеся со стороны мельницы. Чесс села и опустила ноги на ледяной пол.

От внезапного шепота Нэйтена она вздрогнула всем телом. Она не слышала, как он подошел.

— Возьми дробовик, — прошептал он, вкладывая оружие ей в руки. Сталь стволов была такой холодной, что в первое мгновение обожгла ее пальцы.

— Сядь на корточки за матрасом и целься в дверь. Если кто-нибудь попытается войти, прострели в нем дырку, и неважно, куда попадешь, главное — попасть. Если это буду я, то сразу же выкрикну твое имя. Если услышишь его — не стреляй.

Чесс осознала, что безотчетно затаила дыхание, только когда от недостатка воздуха перед ее глазами заплясали разноцветные точки. Она глубоко вздохнула, и тотчас услышала выстрелы. Бах! Бах-бах! Бах! Бах!

Ее руки вдруг сделались скользкими. Неужели она вспотела — в таком-то холоде? Все тело ныло от неподвижности. Но вокруг снова было тихо. Потом она различила шаги на мосту. Кто-то шел к дому, ступая почти бесшумно. Чесс вытерла руки о ночную рубашку: сначала одну ладонь, затем другую, вскинула дробовик и прижала приклад к плечу.

«Ненавижу дробовики, — подумала она. — От выстрелов на плече наверняка будет синяк».

Она едва удержалась, чтобы не хихикнуть.

— Чесс!

Она была уже готова выстрелить, когда услышала свое имя. Ее тело непроизвольно дернулось, и она опустила ружье.

Нэйт торопливо вошел в дом и кинул горсть щепок на тлеющие в очаге угли. Сухая растопка мгновенно вспыхнула и затрещала. Ее треск показался Чесс очень громким. Когда Нэйт бросил в очаг полено, от него взвился рой искр.

— Когда в следующий раз к нам посреди ночи явятся непрошеные гости, напомни мне, пожалуйста, чтобы я встретил их в сапогах.

Он улыбался, но при свете огня было видно, что улыбка эта вымученная.

— Что случилось? С тобой все в порядке?

— Положи ружье. Хватит с нас стрельбы!

Он вдруг резко наклонился, словно его скрутила острая боль.

— Ты ранен! — Она уронила дробовик на матрас, вскочила на ноги и бросилась к нему.

Он вскинул руку, показывая ей, чтобы она не приближалась.

— Нет, я не ранен. Я не дал им такой возможности — вообще не дал им ни одного шанса. О Господи… — В его голосе звучало отчаяние и мольба о прощении. — Их было двое. Один прижимал одеяло к двери загородки, где я собираю машину, а другой бил топором по замку.

Они меня даже не видели, Чесс. Я убил их выстрелами в спину.

Он смотрел на нее так, словно она его в чем-то обвиняла. Лицо его было перекошено от стыда.

— Ну скажи, что мне было делать? Вызывать их на дуэль? Я просто взял и застрелил их, как будто это были хорьки или вонючие скунсы. Ничего другого эта дрянь не заслуживала.

Он смотрел на Чесс расширенными, потрясенными глазами.

— Сегодня я в первый раз в жизни выстрелил в человека, — тихо проговорил он, и его начала колотить дрожь. Чесс крепко обняла его и левой рукой прижала его голову к своему плечу.

Она чувствовала странную успокоенность и безграничную любовь к этому человеку. Она закрыла глаза и изо всех сил пожелала, чтобы ее спокойствие передалось ему.

Овладев наконец собой, Нэйт вытер лицо краем ее юбки.

— Прости меня, — пробормотал он.

— Простить? За что, Нэйтен? Напротив, я горжусь тобой. Горжусь потому, что ты сделал то, что должен был сделать, и потому, что от этого у тебя так скверно на душе. А куда ты денешь трупы?

— Я уже сбросил их в ручей. Течение унесет их далеко. Когда достаточно развиднеется, я вымою пол.

— Я помогу тебе.

В эту ночь они больше не ложились спать. Чесс сварила кофе, потом они пили его и разговаривали. Первая загадка: откуда посторонние могли узнать про их машину? В том, что тем двоим нужна была именно она, сомневаться не приходилось, ведь дневную выручку они не тронули — деньги оставались в кассе, откуда Чесс из-за усталости забыла их взять.

И вторая загадка: кто послал их и зачем? Чтобы украсть модель? Чтобы уничтожить машину?

В конце концов Нэйт сказал, что хватит строить догадки. Им все равно никогда не узнать точных ответов. Одно ясно: кто бы ни послал тех двоих и какую бы цель им ни поставил, он никогда не дознается, что с ними стало. А самое главное — вот что: кто-то знает про их машину и считает ее настолько серьезной угрозой своим интересам, что даже нанял тех двоих и отправил их на ночной разбой.

— Помнишь, что случилось с первой машиной Бонсака? — сказала Чесс. — Ее сожгли в Линчберге.

— Помню. Возможно, за всем этим стоит один и тот же человек. Как бы то ни было, впредь мы должны быть вдвойне осторожны. И мне надо съездить в Дерхэм, чтобы послушать, о чем там говорят.

После тщательного мытья и посыпания мукой, кровавые пятна на полу сделались совсем незаметными. Об убийстве никто не узнал.

Но по ночам Чесс стали сниться сны, старые страшные сны, которые не тревожили ее вот уже много лег.

Ей снилось, что ей пятнадцать лет, кругом весна и везде: и у ее ног, и на ветвях деревца над ее головой — цветут цветы. Это кизиловое деревце и его белые-белые цветки осыпаются, срываемые душистым ветерком. Вниз, вниз — на бесформенную, мокрую, красную массу — и белые лепестки вмиг алеют… Рядом лежит серая, в красных брызгах шляпа, а вот мундир, тоже мокрый и красный, и на красном — золотые точки пуговиц… И чуть поодаль — откинутая в сторону изящная рука с золотым кольцом на мизинце.

Ей снова снился тот кошмар, который мучил ее после смерти отца. Только теперь в нем было два изуродованных тела и куда больше крови, много-много крови, столько, что она сливалась в красный поток, и этот поток уносил расстрелянные тела прочь — медленно, очень медленно, пока они не пропадали из глаз. Оставался только запах смерти, смешанный с запахом забрызганной кровью свежей муки.

К счастью, просыпаясь, она тут же забывала свой сон. И осознавала только, что она рада пробуждению, хотя за ночь нисколько не отдохнула.

* * *

Нэйт объявил, что собирается нанять человека для работы на мельнице. Самого здоровенного, какого сможет найти, и самого что ни на есть злобного вида.

— Он будет заменять меня на мельнице по вторникам и средам. Это даст мне время, чтобы здесь, в доме, довести до ума детали машины и иногда ездить в Дерхэм.

Деньги на заработную плату у них были: мельница приносила изрядный доход, и они уже немало скопили.

— Прежде чем нанимать, покажи его мне, — сказала Чесс. — Ведь мне с ним работать. И к твоим двум дням я хочу добавить еще один свой — в этот день ты будешь работать на пару с ним, а я буду оставаться дома. Я хочу немного украсить наше жилище, а то оно стало похоже на хлев. И еще мне хочется иногда принимать гостей. На мельнице я познакомилась с женами многих здешних фермеров, к тому же четыре дамы из тех, что были на ленче у Эдит Хортон, приезжали с визитами и, не застав меня дома, оставили свои визитные карточки.

— А почему они не могли просто перейти через мост и зайти к тебе на мельницу?

— Потому что это были светские визиты.

— Опять ваши хитрые дамские правила, да?

— Не ломай себе над этим голову, Нэйтен. Просто выбери еще один день, когда ты будешь работать на мельнице вместе со своим монстром, а я буду предоставлена самой себе.

Да, вот еще что — привези мне из Дерхэма хорошей бумаги для писем. Мне нужно известить знакомых, когда я бываю дома.

По четвергам Чесс стала ездить с визитами к тем фермерским женам, которые жили ближе всего. Только самый лютый мороз мог остановить ее — так истосковалась она по дружескому общению. И по нормальной, размеренной жизни. Мало-помалу ей перестал сниться кровавый кошмар.

Нэйт ездил в Дерхэм по вторникам. Городская еженедельная газета «Табачный листок» выходила днем в понедельник, и Нэйт всегда покупал ее.

Одна из двух загадок: как посторонним стало известно о машине — разрешилась при самой первой его поездке в город. Джек Берлингтон, дерхэмский почтмейстер, поздоровался с ним фамильярно, как со старым приятелем:

— Привет, Нэйт. Тебя тут так долго не было, что мы уж было решили, что ты отправился в Калифорнию мыть золотишко.

Щекастая, оплывшая физиономия Берлингтона была багрового цвета, и хотя было еще только десять часов утра, от него уже вовсю разило виски и жевательным табаком. Его маленькие с набрякшими мешками глазки горели жадным любопытством.

Нэйт, ничем не выдав охватившего его отвращения, присоединился к его хохоту — Берлингтон во все горло смеялся над собственной шуткой. Калифорнийское золото уже двадцать с лишним лет как иссякло, и только самые легковерные и неискушенные олухи могли поверить, что это не так. Профессиональные мошенники, переезжающие из города в город, продавали акции несуществующих золотых приисков доверчивым фермерам-табаководам и выманивали у них деньги, вырученные на табачных аукционах. Нэйт решил сохранить в памяти это оскорбление.

«Настанет день, — мысленно пообещал он Джеку Берлингтону, — когда, обращаясь ко мне, ты будешь называть меня «мистер Ричардсон» да еще и снимать при этом шляпу».

— Для меня есть письма? — спросил он, когда счел, что просмеялся уже достаточно долго.

— Большая пачка, — ответил Берлингтон. — Перед Рождеством всегда так: все шлют друг другу поздравления, а почта должна отдуваться.

Он положил на прилавок перед Нэйтом толстую стопку писем. На самом верху лежал конверт с адресом, напечатанным на машинке. Он был отправлен «Бумажной компанией Эланси».

— У тебя что, есть родня, делающая сигареты? — поинтересовался Берлингтон. — Фирма «Блэкуэлл» все время получает большущие пачки такой бумаги с тех пор, как взялась свертывать эти идиотские трубочки.

И он смачно выпустил струю табачного сока в плевательницу, стоящую возле его ног. Этот жест должен был означать, что настоящие крутые мужчины могут испытывать только презрение к несчастным неженкам, курящим сигареты.

— Муж моей сестры занимается этим делом, — солгал Нэйт.

Он знал, что даже если Берлингтон ему поверит — что было маловероятно, — все равно теперь уже слишком поздно, слух успел уже разнестись. Доказательством тому был ночной налет на мельницу.

Ну что ж, теперь он по крайней мере знает, почему к нему пожаловали те двое. И еще он узнал, что компания «Блэкуэлл» — изготовитель знаменитого «Быка» — тоже верит, что будущее за готовыми сигаретами. Итак, времени у него осталось совсем мало.

Он чувствовал себя так, словно железный кулак ударил его под дых. Но он не подал виду и продолжал как ни в чем не бывало тратить драгоценное время, обсуждая с почтмейстером тонкости мукомольного ремесла. Неспешные многословные беседы были обязательной принадлежностью любого дела. Торопливость внушала подозрение и порождала пересуды.

Нэйт сунул письма в карман, не читая. Они могут подождать. А вот разговор с Джимом Монро не терпит отлагательств. Джиму известно то, о чем не пишут в газете. В универсальном магазине, где он служит, можно много чего услышать, а в баре, где работает его подружка Дорина, — и того больше, и она все ему пересказывает, когда они лежат в постели.

Джим слышал, что и Блэкуэлл, и Бак Дьюк ведут переговоры с представителями Бонсака. Но в разговоре он ни разу не упомянул о таинственном исчезновении кого-либо из жителей Дерхэма — это значило, что Нэйт, по всей вероятности, так никогда и не узнает, кто были те двое, которых он убил.

Они с Джимом сытно пообедали свиными отбивными с вареной ботвой репы в баре «Дикси», где работала Дорина. Она принесла им полные тарелки, и Нэйт обменялся с ней парой-тройкой шутливых реплик, соглашаясь, что зимние холода повышают у мужчин аппетит, что Рождество всегда наступает так быстро, что застает тебя врасплох и что Джим сделался заправским щеголем с тех пор, как поступил на работу в магазин.

— А она у тебя видная женщина, — заметил он, когда Дорина отошла от их стола.

— Это точно! — согласился Джим и нагнулся к уху Нэйта. — Между прочим, у нее есть подруга, которая была бы не прочь познакомиться с кем-нибудь из моих друзей. Ее зовут Джули. Она весьма приятная девица, хорошенькая, как картинка, и очень чистоплотная.

— Спасибо, Джим, спасибо, но нет. Странное дело — когда берешься по-настоящему вкалывать, тебе уже не до женщин.

— Черт меня побери, Нэйт, это, пожалуй, самая печальная история, какую я слышал в жизни!

— И потом, Джим, у меня ведь есть жена.

Джим покраснел. Присутствие Чесс и даже упоминание о ней отчего-то всегда вгоняли его в краску.

Нэйт наклонил голову, чтобы спрятать невольную улыбку. Но желание смеяться тут же пропало. Он вел себя нечестно по отношению к Чесс. Он обещал ей ребенка, но ничего не делал для этого вот уже почти полгода.

После обеда он купил ей подарок в магазине Энджира. Это была яркая картонная открытка для поздравления с Рождеством — по словам Джима, партию этих новомодных штучек только что доставили в магазин по чертовой железной дороге.

— Положи ее в расписную жестянку с конфетами, — сказал Нэйт. — В ту, на которой нарисован младенец Иисус в яслях.

Ночью он приподнял ее ночную рубашку. Чесс раздвинула ноги, чтобы он мог войти в нее.

— Обними меня за шею, лапушка, ну, ты помнишь, и все будет хорошо, — пробормотал Нэйт.

Чесс с силой оттолкнула его.

— Не называй меня лапушкой! — крикнула она. — Никогда не называй! — В ее ушах звучал мечтательный голос Элвы, предающейся сладким воспоминаниям. — Я терпеть не могу это слово!

Он не мог взять в толк, отчего она злится. Наверное, она стала бояться после того, как потеряла Фрэнка.

— Ты хочешь сделать еще одного ребенка, Чесс?

Она слышала беспокойство в его голосе, видела недоумение на его освещенном луной лице.

— Да, хочу. Но я хочу, чтобы ты называл меня по имени.

— Хорошо, Чесс. Держись за мою шею, Чесс. Обещаю — я не сделаю тебе больно.

Она обняла его за шею и закрыла глаза, чтобы лучше прочувствовать краткие мгновения близости и обладания.

* * *

На Рождество она преподнесла ему матрас, набитый стружками. От него шел свежий, чистый аромат; он принадлежал только им двоим, и Чесс наконец смогла забыть об Элве.

Глава 20

Зверовидного великана, подряженного работать на мельнице, звали Бобби Фред Хэмилтон, но Нэйт обращался к нему не по имени, а по прозвищу — «Солдат». У него была окладистая, густая, с проседью борода, благодаря которой он казался еще огромнее и страшнее. В первый же день работы он выяснил, что Чесс — дочь офицера, воевавшего в армии генерала Роберта Эдварда Ли, и с этой минуты стал ее рыцарем и почтительным слугой.

Сам Бобби Фред сражался под командованием Нэйтена Бедфорда Фореста, и когда он рассказывал о смерти своего генерала в 1877 году, у него перехватывало горло. Но его голос становился звучным и звонким, когда он повествовал о славных днях кавалерийских налетов на вонючих чертовых янки в теннесийских холмах — «ох, мэм, простите за грубое слово, как-то сорвалось с языка». Чесс слушала его часами, сидя на каменной ступеньке крыльца под бледными лучами зимнего солнца. Теперь по мосту редко грохотали фермерские повозки: Рождество прошло, праздничных пирогов и печений больше не пекли, поля были схвачены морозом, а дороги превратились в ледяной каток, опасный для лошадей. Бобби Фред жил в трех милях от мельницы, на ферме своего двоюродного брата, и ходил на работу пешком. Когда он приходил на мельницу, его борода была покрыта инеем.

Чесс беспокоилась за него: ведь он был уже немолод, и к тому же в сражении при Виксбурге его ранили в грудь.

А Бобби Фред беспокоился за нее. Благородная леди, чей папаша был офицером в армии генерала Ли, не должна засыпать муку в бочонки и мыть грязные полы.

Вскоре они стали задушевными друзьями.

— Я готов жизнь положить за миссис Ричардсон, Нэйт, — сказал как-то старый солдат. Он упрямо не желал обращаться к Чесс по-свойски и звать ее по имени. Но Нэйт был другое дело — ведь его папаша ничем не отличился на войне.

— Я тебе верю, Солдат. Пока ты с ней, я за нее спокоен.

Нэйт платил ему скрепя сердце, поскольку работы на мельнице почти не было.

Но зато Хэмилтон был известен в округе как меткий стрелок и опасный кулачный боец, который в драке может вырвать противнику глаз, Он стоил тех денег, которые ему платили, потому что отпугивал злоумышленников.


— Боюсь, что, когда наступит оттепель и люди опять повезут на мельницу зерно, он распугает всех наших клиентов, — со смехом предположила Чесс. — Я уже представляю себе, как фермеры что есть силы нахлестывают лошадей, чтобы побыстрее унести ноги.

— Невелика беда. К тому времени мы уже будем производить сигареты. — В голосе Нэйта звучала непоколебимая убежденность.

Чесс молилась, чтобы он оказался прав. Работа над машиной поглощала его все больше и больше, так что он уже не мог ни думать, ни говорить ни о чем другом.

* * *

К середине февраля сигаретная машина была наконец собрана. Теперь надо было испытать ее.

* * *

Не обошлось без проблем. Зубчатая передача, передававшая вращение от водяного колеса к машине, была точно такой же, как и та, которая приводила в движение мельничный жернов, и из-за этого механизмы машины работали слишком медленно.

Но валы вращались, и зубцы деревянных шестерней зацеплялись пусть и неторопливо, но равномерно; лоток, отходящий от загрузочного бункера, ритмично открывался и закрывался; барабан для бумаги вращался без бумаги; и кордный транспортер медленно двигался под кистью, прикрепленной к пустой емкости для клея, подвигаясь к резаку-гильотинке, который мерно клацал, разрезая воздух.

Чесс и Нэйт ошеломленно глядели друг на друга Когда мечта вдруг становится реальностью, первое побуждение всегда одно — не верить своим глазам. Только очень маленькие дети убеждены, что, когда мечты сбываются, это в порядке вещей.

— А что дальше? — прошептала Чесс.

* * *

За нужными материалами: специальным клеем, рулонами сигаретной и оберточной бумаги, картонными коробками — Нэйт отправился не в Дерхэм, а в далекий Ричмонд. Табачный лист курительного сорта он приобрел на четырех разных складах, везде платя наличными, покупая понемногу и называясь вымышленным именем, притом каждый раз — другим. Фабрику Аллена и Джинтера он обходил стороной. Конечно, вряд ли кто-нибудь в Ричмонде мог его узнать, но теперь, когда цель была уже так близка, он стал особенно осторожен.

На протяжении всего долгого, тяжкого пути домой Нэйт ночевал в повозке, держа револьвер под рукой. Впервые за последние двадцать лет он в течение многих дней ни разу не помылся.

Чесс вполуха слушала военные рассказы Бобби Фреда и не отрываясь смотрела на дорогу.

* * *

Чтобы Солдат не увидел, чем нагружена повозка, Нэйт подъехал к мельнице ночью. Бобби Фред чуть было не застрелил его: он прятался в лесу, чтобы в случае чего защитить Чесс.

— Благодари Бога, что ночь выдалась лунная, — сказал он Нэйту. — Давай, я помогу тебе разгрузиться.

При этом он дал «слово солдата Конфедерации», что никому не расскажет, что он сегодня видел.

Нэйт беспокоился, что теперь его секрет может раскрыться; Чесс же оставалась совершенно спокойной. Им еще многое оставалось сделать. Нужно было освободить табачные листья от черешков и измельчить их, переделать зубчатую передачу, соединявшую машину с водяным колесом, и наконец — дать их фирме название и зарегистрировать ее в окружном суде в Хиллсборо.

— Мы назовем нашу фирму «Стэндиш сигарет компани», — объявил Нэйт. — Но сделаем это в самую последнюю очередь, после того как изготовим и продадим первую партию сигарет. Ведь когда фирма будет зарегистрирована, все смогут узнать, чем мы занимаемся, и на нас коршунами налетят конкуренты.

Первого апреля Солдат помог Нэйту погрузить в повозку пятьсот картонных коробок. В каждой коробке было сто бумажных пакетиков, а в каждом пакетике — десяток сигарет.

— Сегодня первое апреля, то есть день самый что ни на есть подходящий для валяния дурака, — смеясь, сказал Нэйт.

Чесс ясно видела по его оживленному лицу, что он наслаждается риском и жаждет ввязаться в бой.

— Я поеду прямиком в Дерхэм, — решил он. — Именно там Блэкуэлл со своим «Быком» и Бак Дьюк наиболее сильны. Я нанесу им удар прежде, чем они атакуют меня.

Когда он сворачивал на большую дорогу, по мосту проезжала первая за это утро повозка с зерном. Холода уже миновали, и работы на мельнице прибавлялось с каждым днем.

«По крайней мере теперь я буду занята делом, — подумала Чесс. — Когда работаешь, время идет быстрее, и становится легче ждать».

Она засыпала муку в бочонок клиента, когда Нэйтен вдруг появился в дверях. От неожиданности рука, в которой она держала совок, чуть вскинулась, и мука просыпалась мимо бочонка. Нэйтен пробыл в городе меньше, чем полдня. Почему он так рано вернулся? Что стряслось?

— Все до единой! — закричал он с порога. — Чесс, я продал все сигареты до единой! Я нанял адвоката, и он сейчас подает документы на регистрацию. У нас уже есть счет в банке Морхеда, и я привез целую повозку курительного табака, причем уже измельченного. Держись за шляпу, Чесс, ракета вот-вот взлетит!

Тут он заметил, что на мельнице есть клиент, владелец одной из соседних ферм.

— Алек, — громко обратился к нему Нэйт, — дай мне пожать твою руку. Сегодня помол не будет стоить тебе ни цента. Мне чертовски повезло, и я хочу, чтобы и тебе перепало от моей удачи.

— Ну, спасибо, Нэйт.

Вернувшись домой, Алек сказал жене, что «этот малый Ричардсон совсем спятил с ума».

* * *

Причина столь быстрой распродажи сигарет «Стэндиш» была проста: они были необыкновенно дешевы. Сигареты фабрик Блэкуэлла, Дьюка и Аллена и Джинтера, свернутые вручную, сбывались розничным торговцам по пять долларов за тысячу, а Нэйт продавал свои за три доллара семьдесят пять центов.

— Я только что купил эти проклятые пошлинные марки и пошел к Джиму, чтобы он помог мне наклеить их на коробки. В магазине Энджира в это время как раз был коммивояжер фирмы твоего дяди Льюиса, и он тут же купил у меня весь товар. Он собирается распродать его тем магазинам, в которые будет заезжать. Не исключено, что он сжульничает — станет продавать сигареты отдельно, а пошлинные марки — отдельно, но это уже не мое дело. Свою квитанцию от бюро налоговых сборов я получил, так что перед законом я чист.

Джим жутко разозлился из-за того, что его магазину ничего не осталось. Я и сам рассчитывал, что он возьмет тысячу или две. Теперь, поскольку ему и этого не досталось, он хочет взять все пять тысяч.

Нэйт позвал Бобби Фреда:

— Слезай вниз, Солдат! Сейчас ты получишь повышение.

Когда тот слез по лестнице, Нэйт с силой хлопнул его по спине в знак дружеского расположения.

— Солдат, я решил нанять еще одного работника. Он будет работать под твоим началом. С этой минуты на мельнице будешь распоряжаться ты. А мы с миссис Ричардсон будем строить сигаретную фабрику.

Сказав это, он так стремительно вышел вон, что Чесс не успела задать ему ни одного вопроса. Она посмотрела на Бобби Фреда. Тот пожал плечами. Потом они оба улыбнулись. Мчаться в экспрессе, которым правил Нэйт, было одно удовольствие.

На следующий день сигаретная машина работала все то время, когда мельница не молола зерно клиентов. В конце концов Нэйт отсоединил силовой привод от жерновов. Он был недоволен слишком малой выработкой — всего пять тысяч сигарет в сутки.

— Но этого же достаточно, чтобы выполнить заказ Джима, Нэйтен. А времени на их изготовление ушло совсем мало.

— Как ты не понимаешь? Если бы мы делали сигареты весь день, без перерывов, то дневная выработка увеличилась бы до пятидесяти тысяч штук! Выручка от их продажи составила бы около двухсот долларов. Если отнять расходы на пошлинные марки — доллар семьдесят пять центов, то у нас все равно оставалось бы пятьдесят долларов чистой прибыли в день. Каждый день, Чесс! Если машина станет работать без перерывов, к концу недели мы заработаем больше денег, чем я получил за лимонные рубашки.

— Мне неприятно разбивать твои радужные надежды, Нэйтен, но нет никакой гарантии, что ты сможешь реализовать пятьдесят тысяч сигарет в месяц, не говоря уже о том, чтобы продавать столько каждый день. Зато мы знаем наверняка, что мельница дает почти двадцать долларов прибыли ежемесячно. Это большие деньги.

— Разве я говорил, что мы перестанем молоть зерно? Я сказал, что мы построим отдельную фабрику, которая будет производить только сигареты. Да ведь у нас теперь больше четырехсот долларов на счету в банке, женщина, ты понимаешь, что это значит? Стоит нам захотеть, и на такие деньги мы могли бы отгрохать себе настоящий дворец.

У Чесс подогнулись колени, и она села, где стояла, больно ударившись об пол. Четыреста долларов? Какая огромная сумма! Впрочем, тут нечему удивляться; в конце концов они с Нэйтом вместе делали подсчеты, а потом вместе установили цену. Но она производила все выкладки в расчете на одну тысячу сигарет. Как же она могла упустить из виду, что прибыль на тысячу штук нужно умножить на пятьсот, ведь вчера было продано полмиллиона сигарет? Придя в себя, она решительно сказала:

— Надо нанять бригаду рабочих, чтобы соорудить для фабрики еще одно водяное колесо. У вас с Джимом ушло на это почти два месяца, потому что вас было только двое. И я считаю, что фабрику следует строить из кирпича, а не из дерева, иначе пожар может все погубить.

В это мгновение она сделалась очень похожа на своего мужа. Все дело было в одинаковом выражении глаз.

* * *

Три дня спустя к мельнице подъехал шериф графства Дерхэм в сопровождении двух помощников, вооруженных винтовками. Пока один из помощников стоял на карауле, он вручил Нэйту уведомление о том, что против него возбуждено дело в суде. Компания Бонсака обвинила его в нарушении прав, защищенных патентом, и предъявила ему иск о возмещении убытков на пятьдесят тысяч долларов.

Шериф забил гвоздями дверь мельницы и велел помощнику охранять ее.

— В это помещение запрещено входить вплоть до окончания судебного дела, — сказал он. — Устройство, которое у вас там находится, будет представлено в суде в качестве вещественного доказательства.

Бобби Фред Хэмилтон заметил, нарочито растягивая слова на теннесийский манер, что он, пожалуй, побудет поблизости какое-то время.

— Мне всегда казалось, что не дело ставить лису охранять курятник. Так что я пригляжу за этим малышом с шерифской звездочкой.

— Эй, мистер, попридержи язык, — окрысился помощник шерифа и с вызовом уставился на Бобби Фреда. Но через несколько секунд отвел глаза куда-то вбок. Потом он повернулся и демонстративно подергал ручку двери, как будто желал удостовериться, надежно ли она забита.

Нэйт взял Чесс под руку и отвел в дом.

— Доставай патент, — сказал он нетерпеливо. — Мы сейчас же едем к Питу Бингему, тому дерхэмскому адвокату, о котором я тебе говорил. Этот шериф не внушает мне доверия. Он явился сюда, не имея на это никакого права: ведь мы находимся не в графстве Дерхэм, а в графстве Орендж. Помнишь, я тебе говорил, что едва мы начнем дело, как на нас коршунами налетят конкуренты? Так оно и вышло: кто-то в Дерхэме разозлился до чертиков и решил нас прихлопнуть.

— Но в уведомлении сказано, что обвинение предъявил Бонсак.

— Его наверняка надоумил какой-то тип — или типы — из Дерхэма. До Роанока, где обосновался Бонсак, слишком далеко. Ну да ничего, Пит уладит это дело в два счета. Машина твоего дедушки была запатентована раньше, так что нам не о чем беспокоиться.

— Я в этом не так уверена. Погоди минуту, дай мне подумать…

Машина Бонсака по-прежнему то и дело ломалась — они знали это из письма Огастеса Стэндиша, — тогда как машина самого Огастеса работала как часы. Значит, их конструкции существенно различались. Скорее всего, они смогут добиться судебного запрета на использование машины Бонсака, предъявив в суде свой патент, выданный раньше. Но не лучше ли позволить конкурентам использовать сигаретную машину Бонсака со всеми ее недостатками? Если дело будет разбираться в суде, машина Огастеса Стэндиша будет представлена там в качестве вещественного доказательства; тогда адвокаты противной стороны получат право изучать ее, сколько они пожелают, и, конечно, постараются выведать, что именно делает ее лучше машины Бонсака.

— Послушай, Нэйтен: будь ты на их месте, ты бы послал к конкуренту инженера, который выдавал бы себя за адвоката? Лично я бы послала. И он смог бы делать замеры и рисовать чертежи, сколько душе угодно.

Поэтому я считаю, что мы должны поехать прямо к Бонсаку и заключить с ним сделку. Мы пообещаем не трогать его, если он не будет трогать нас. Надо договориться с ним напрямую, без участия адвокатов.

Нэйт некоторое время молчал, обдумывая ее слова.

— Ты говоришь дело, компаньон, — сказал он наконец. — Но прежде чем ехать, надо будет кое-что уладить. Мы должны сделать так, чтобы этот шериф не смог забрать нашу машину или привести кого-нибудь, чтобы тот осмотрел ее. У меня есть одна идея…

Вскоре Чесс уже выходила из дома, неся поднос, на котором стоял и три чашки и кофейник. От свежесваренного кофе шел соблазнительный аромат.

— Мне стало так жаль вас двоих, — воскликнула она, подходя к двери мельницы.

Подавая чашку Бобби Фреду, она шепнула:

— Скажите, что вам не хочется кофе, и идите к Нэйтену: он ждет вас у колеса.

Пока она и помощник шерифа беседовали о том о сем и попивали кофе, Нэйт и Солдат оседлали лопасти водяного колеса, доехали на них до второго этажа мельницы и взобрались на помост под окном. Бобби Фред обвязал себя веревкой, Нэйт спустил другой ее конец в люк, где находился отсоединенный силовой привод, и, разувшись, соскользнул по ней вниз.

Чесс болтала и смеялась, пока у нее не заболело горло. Но она все равно продолжала болтать и смеяться. Тем временем Нэйт разобрал машину до остова, сложил все детали в бочонки для муки, а потом, обвязывая бочонки по одному веревкой, отправил их наверх Бобби Фреду.

Вскарабкавшись обратно на помост, Нэйт перебрался с него на лопасть колеса и съехал вниз. Солдат спустил ему на веревке бочонки, потом отвязал ее от своей талии, сбросил на руки Нэйту и тоже съехал вниз на лопасти мельничного колеса.

Вдвоем они спрятали бочонки в лесу, забросав их прошлогодней листвой.

— Давно я так не веселился, — пробасил Бобби Фред. — Почитай, с тех пор, как служил разведчиком в армии.

* * *

— Мистер Бонсак, я полагаю, вы не раз беседовали с моим дедом. Его имя Огастес Стэндиш, он владелец плантации Хэрфилдс.

Чесс знала, что выглядит очень элегантно в своем бело-сером полосатом платье, модном корсете и соломенной шляпке, которую Джим Монро продал ей в кредит. Счет Нэйта в банке Морхеда был заморожен до конца процесса.

Адвокат Бонсака попытался было вставить слово от имени своего клиента, но Нэйт тут же вмешался и посоветовал ему помолчать.

— Мистер, моя жена еще не кончила говорить. Ведь у вас достанет благовоспитанности не перебивать леди, не так ли? Имейте в виду, я могу расценить это как оскорбление.

— По выражению вашего лица, мистер Бонсак, — продолжала Чесс, — я вижу, что вы опасаетесь того, что я могу сейчас сказать. Но вам незачем беспокоиться…

Не прошло и часа, как они пришли к соглашению. Нэйт проводил адвоката до дверей местного отделения телеграфной компании «Вестерн юнион».

— Я хочу удостовериться, что вы действительно отзываете свою свору, и притом окончательно, — пояснил он.

На самом деле его больше интересовало другое: имена тех, из кого эта свора состояла.

— Как я и предполагал, — сказал он Чесс по дороге домой, — за всем этим стояли Бак Дьюк и Блэкуэлл со своим «быком». А также твой дядя Льюис.

Чесс задохнулась от изумления.

— Как же так? Ведь он знает, что ты — мой муж. И к тому же он друг дедушки.

— Я ведь уже говорил тебе, Чесс: в бизнесе нет места дружбе. В нем всяк норовит посильнее боднуть конкурента. Как говорится, каждый за себя и к черту проигравших.

Когда они возвратились на мельницу, Нэйт и Солдат наняли дюжину человек для охраны. Только после этого Нэйт снова собрал машину. Но прежде чем приступить к сборке, он заменил старый висячий замок на двери и добавил к нему еще два засова с замками.

— Ну все, теперь можно опять взяться за дело, — сказал он, когда машина была готова. Его глаза азартно блестели. — Мы заставим этих ублюдков трястись от страха — ведь они попытались проделать это с нами.

Глава 21

Чесс беспокоилась, что теперь уже никто не повезет на их мельницу зерно, потому что до того, как иск был отозван, помощники шерифа заворачивали все повозки обратно.

Однако ее опасения не оправдались: каждый день, с рассвета до темноты, у мельницы стояла вереница груженных зерном фермерских повозок. Всем приходилось ждать, но никто не выказывал неудовольствия. Атмосфера в очереди была веселая, праздничная, какая бывает на ярмарках и гуляньях.

— Ах, Нэйтен, как это мило с их стороны, не правда ли? Я падаю с ног от усталости, но это неважно. Так приятно сознавать, что все хотят оказать нам поддержку.

Нэйт посмеялся ее наивности.

— Все хотят посмотреть на ловких преступников, Чесс. Многие фермеры даже взяли с собой свои семьи. Они не знают, что именно мы совершили, но видят, что это сошло нам с рук, и в их глазах мы теперь герои. Сельские жители не любят шерифов. Закон непрошенно влезает в их дела, а такое никому не нравится, в особенности у нас, на Юге.

Теперь он ездил в Дерхэм каждый день. У него были дела в городе: так, он заказал кирпичи для фабрики, сказав, что они нужны для дома, который он собирается построить. Еще он доставил Джиму Монро обещанные пять тысяч сигарет. И оставил во всех других городских магазинах, а в придачу к ним и в барах по пробной коробке с сотней сигарет.

— За пробу денег не беру, — говорил он везде. — Покурите их сами, испытайте на своих клиентах. Если решите сделать заказ, то при продажной цене в пять центов за десять штук заработаете на каждом десятке цент с четвертью.

Но главное в этих поездках было показаться на людях, и прежде всего — попасться на глаза тем, кто делал бизнес на табаке. Пусть увидят, как он улыбается, пусть еще раз уверятся, что он силен, сильнее, чем они думали, что он — победитель. Он счел необходимым «извиниться» перед Юджином Морхедом, президентом городского банка, за «неудобство, причиненное недавним недоразумением».

После чего принял извинение Морхеда за затруднения и неудобства, причиненные ему самому.

Выходя из банка, он чувствовал себя так, словно роста в нем стало десять футов. Подумать только, он, Нэйт Ричардсон из графства Элэманс, заходит в банк, и президент банка встречает и приветствует его! Это было именно то, о чем он мечтал, и вот так оно и случилось. И это только начало.

— Привет, Нэйт! Это ты?

Нэйт оглянулся и увидел своего брата Гидеона. Он страшно обрадовался.

— Привет, брат! Ты отлично выглядишь.

Это была правда. Гидеон был строен, мускулист, и его кожа была покрыта здоровым загаром. Он был одет в дорогой костюм-тройку, и на его жилете блестела золотая цепочка для часов. У него был вид преуспевающего человека.

«Как и у меня», — подумал Нэйт. Да, оба брата Ричардсоны победители. Он хлопнул Гидеона по спине. Может быть, они пообедают вместе, или проповедникам нельзя ходить в такие злачные места, как бар «Дикси»?

Но прежде чем он открыл рот, чтобы спросить, Гидеон сказал:

— Я сейчас тороплюсь на поезд. Жаль, я не знал, что встречу здесь тебя, тогда я устроил бы все иначе. Я очень рад видеть тебя, Нэйт. А как там ма и остальные — ты знаешь? Я уже два месяца как в разъездах и не имею от них никаких вестей.

Нэйт смущенно пробормотал, что в последнее время был ужасно занят и вообще не мастер писать письма.

— Вот и я тоже. У нас в семье этим занимается Лили. Она пишет ма каждый месяц.

Лили. Ее образ уже так давно не возникал перед ним. Работа, сигаретная машина, планы на будущее вытеснили ее из его мыслей. Но сейчас он снова ясно видел ее золотые волосы, и в пропитанном запахом табака воздухе Дерхэма ему вдруг почудился нежный аромат ее духов. Его плоть напряглась; это было болезненно из-за плотной, туго обтягивающей материи джинсов. Нэйт испугался, что по его виду брат узнает его секрет, узнает, что он, Нэйт, вожделеет к его жене. И ему захотелось избить Гидеона до бесчувствия за то, что Лили принадлежит ему.

— Поезд меня ждать не будет, — сказал Гидеон. — Если я опоздаю, то не поспею на пересадку в Роли, так что мне надо спешить. Да благословит тебя Бог, Нэйт.

Нэйт стоял и смотрел ему вслед. Потом, с трудом передвигая ноги, которые будто налились свинцом, побрел в бар «Дикси».

— Нэйт! Все в городке только о тебе и толкуют, ну да ты это, наверно, и сам знаешь.

Дорина, подружка Джима, была раздушена, накрашена и игрива — подходи и покупай. Нэйт смотрел на нее, и его терзало воспоминание о свежей, невинной красоте Лили. И еще — о ее полных грудях, тоненькой талии и розовых, мягких, обиженно надутых губах.

— Дорина, где сейчас твоя подруга Джули? Я хочу с ней познакомиться.

* * *

Чесс наливала чай в чашку Эдит Хортон. Сегодня был четверг, день, когда она принимала гостей в своем полуразрушенном, кое-как подправленном однокомнатном домишке. Чесс сидела на одной из трехногих табуреток, аккуратно расправив пышную полосатую юбку своего лучшего платья. Эдит Хортон она предложила кресло, сбитое Джимом из половинок чурбаков.

— Добавить тебе сливок и сахара?

— Спасибо, не надо. Терпеть не могу черный кофе, но ничего не поделаешь — мне надо сбросить лишний вес. Как же тебе повезло, Чесс: ты все еще стройна, как девушка.

Эдит мало-помалу становилась ей той задушевной подругой, которую Чесс всегда хотелось иметь. С ней можно было без стеснения поговорить о личном, о женском.

— Жаль, ты не видела, какой тощей я была два года назад, Эдит. Точь-в-точь как ручка от метлы. Мне приходится пить молоко чуть ли не ведрами, если бы не оно, мне бы до сих пор было нечем отбрасывать тень. У меня никогда не было аппетита… вот только последнее время отчего-то постоянно хочется есть. Ты случайно не знаешь, такое бывает, когда ждешь ребенка?

— О, Чесс, как замечательно! А когда он должен родиться?

— Не знаю. Я даже не уверена, что в самом деле беременна. У меня всегда были нерегулярные месячные.

— Тебе надо показаться врачу. Я в таких случаях всегда пользовалась услугами доктора Артура Мэйсона, он живет в Роли. Он лучший врач в Северной Каролине. Я сейчас же напишу ему, нет, лучше попрошу Генри отправить ему из Дерхэма телеграмму — впрочем, и это не годится, такие вещи не для телеграммы, ведь ты же не хочешь, чтобы о твоих личных делах узнали посторонние. О Господи, я просто не знаю, что делать… А, вот что — я напишу ему и спрошу, практикует ли он теперь, какие у него часы приема, ну и так далее. Ты же знаешь, Чесс, Джесси, моему младшему, уже почти двенадцать, вот я и потеряла доктора Мэйсона из виду. А теперь расскажи мне, тошнит ли тебя по утрам.

В разговорах о беременностях, младенцах, детях Эдит, докторе Мэйсоне, возможных именах для мальчика и девочки день пролетел быстро и весело. Чесс еще никогда в жизни не было так хорошо.

Конечно, если не считать времени, которое она проводит с Нэйтеном. Но это совершенно другое дело. От Нэйтена словно отлетают искры, он весь — воплощенная энергия, риск, приключение, он заражает своей жизненной силой и ее, да так, что порой ей становится страшно.

С Эдит же, напротив, она чувствует себя спокойно, безмятежно, уютно.

«Какая я счастливая, — подумала Чесс. — У меня есть они оба!»

* * *

Сигаретная машина производила сильный шум, но работать на ней было нетрудно. Нэйт засыпал табак в бункер, регулировал натяжение длинной бумажной ленты и запускал приводное колесо. Громко стуча, завывая, дребезжа и лязгая, машина изрыгала сигареты в ящик, поставленный под резаком-гильотинкой. Чесс поправляла их, чтобы получались ровные, аккуратные слои, а когда ящик заполнялся, заменяла его следующим.

После того как Нэйт выключал машину, они вынимали сигареты из ящика, тщательно осматривали их и отбраковывали те, у которых находили дефекты. Потом укладывали их по десять штук на квадратные листки картона, положенные на середину больших по размеру листков бумаги, загибали края этих бумажных листов и клали получившиеся пакетики в картонную коробку.

Когда они заворачивали сигареты вечером в четверг, Чесс сказал Нэйту, что она, возможно, беременна.

— Господи Боже, Чесс, тебе нельзя паковать сигареты, тебе надо сесть и сидеть. Иди в дом и отдохни. Я могу закончить работу один. Сейчас провожу тебя до дома и вернусь.

Как и бессчетным тысячам других жен на протяжении многих веков, Чесс было приятно и немного забавно ощущать себя предметом такой преувеличенной заботы.

— Не говори глупостей, — ответила она. — Я скажу тебе, если устану. — Она засмеялась, и Нэйт уверился, что все хорошо, что все идет как надо. От ее смеха у него всегда появлялось такое чувство.

* * *

Огаста Мэри Ричардсон родилась 10 октября 1882 года. Она появилась на свет на мягкой перине, в хорошо обставленной спальне на втором этаже добротного кирпичного дома с самыми современными удобствами, а также с передним и задним дворами, обнесенными белым штакетником. Роды принимал доктор Артур Мэйсон-младший, заранее приехавший по такому случаю из Роли. Миссис Натэниэл Ричардсон могла позволить себе все самое лучшее.

Ведь ее муж был очень преуспевающий человек.

За домом, на берегу ручья, стояло большое кирпичное здание. Большие окна, расположенные под самой крышей, широкой лентой опоясывали три его стены. Снаружи они были защищены стальными решетками. Напротив четвертой стены высилось огромное водяное колесо, превосходящее по величине колесо мельницы, стоящей на другом берегу.

Надпись, сделанная краской на входной двери, гласила: «Фабрика Ричардсона», а фасад кирпичного здания украшали высокие черные буквы: «Стэндиш сигарет компани». Под ними буквами поменьше было выведено: «Собственность Н. Ричардсона».

Невдалеке от фабрики строилось еще одно кирпичное сооружение, оно было уже почти закончено. Его стены были глухими, без окон, а крыша имела ту же высоту, что и громадная гора угля, насыпанная рядом. В этом сооружении, когда оно будет готово, предстояло разместить оборудование для сжигания угля и получения из него газа, тогда в доме и на фабрике будет газовое освещение. Уже были подведены трубы к медному паровому котлу, установленному в великолепной ванной комнате нового дома. Ее стены и пол были облицованы мрамором в точности так же, как в люксе «Плантаторского отеля» в Дэнвилле.

Чесс перестала работать вместе с Нэйтом на сигаретной машине только тогда, когда до родов оставалось две недели. Доктор Артур Мэйсон-младший не возражал, поскольку придерживался в этом вопросе самых передовых воззрений. Еще он советовал Чесс побольше гулять и запретил носить корсеты.

Теперь, после родов, Чесс чувствовала себя и выглядела лучше, чем когда-либо раньше.

Она по-прежнему была некрасива, так уж ей было суждено. Она была бледна, тогда как, по понятиям ее времени, для того, чтобы считаться хорошенькой, надо было быть румяной. Ее светлые волосы были гладко зачесаны над высоким лбом, меж тем как желательно было иметь кудрявую челку. Тонкий аристократический нос был слишком длинным и острым, чтобы его можно было счесть красивым, а серые, с тяжелыми веками глаза были мало заметны на фоне бледной кожи из-за обрамлявших их серебряно-золотистых бровей и ресниц. Из-за высоких скул щеки Чесс казались впалыми, рот был широкий, губы довольно тонкие. Но кожа у нее была чистая, белая, упругая, от блестящих серебряно-золотистых волос и ясных серых глаз веяло здоровьем, и кости больше не выпирали из-за чрезмерной худобы, они обросли крепкой, тугой плотью. Она была счастлива и оттого похорошела.

Сигареты компании «Стэндиш» тоже стали выглядеть привлекательнее. На бумаге, в которую они упаковывались, появилось отпечатанное название марки — «Кэсл»[18] и изображение шахматной фигуры, похожей на замковую башню и известной как ладья или тура. Ниже мелкими буковками было напечатано название фирмы: «Стэндиш сигарет компани», причем над буквой «с» в слове «Стэндиш» и буквой «к» в слове «компани» были изображены крошечные короны. Под названием сообщался адрес: Дерхэм, Северная Каролина. Такие же надписи и рисунки имелись на почтовой бумаге, используемой для деловых писем, на чеках, а также на бланках заказов и счетов-фактур.

Продукция оптом сбывалась торговой фирме «М.И. Макдауэлл энд компани», расположенной в Филадельфии. Эта фирма покупала столько сигарет, сколько «Стэндиш сигарет компани» могла ей продать, и просила увеличить их производство.

Многое случилось за последние шесть месяцев. Но в предстоящие полгода предстояло сделать еще больше. В Нэйте фонтаном била энергия, он был полон новых идей и планов. Чесс предпочла бы на время остановиться и передохнуть, наслаждаясь столь стремительно достигнутым благополучием. Но она знала, что такая передышка была бы противна деятельной натуре ее мужа, поэтому не стала даже заводить о ней речь.

— Съезди в Роли, на ярмарку штата, Нэйтен, — сказала она на исходе октября. — Ты пропустил последние две, но уверяю тебя, нет никакой надобности пропускать еще и эту. Можешь не беспокоиться, со мной будет все в порядке и с Огастой тоже. За нами будут присматривать Бобби Фред и Бонни.

Солдат теперь жил в том однокомнатном домике, который раньше занимали они. Бонни, жена одного из окрестных фермеров, нанятая для помощи по хозяйству, спала в свободной комнате нового дома. Она обещала остаться до тех пор, пока доктор Мэйсон-младший не разрешит Чесс снова делать домашнюю работу самой.

Роды у Чесс были трудными, схватки продолжались более девятнадцати часов. Но когда ребенок наконец родился и она взяла его на руки, все пережитые мучения показались ей пустяком. Разумом она понимала, что ее Огаста — некрасивый ребенок; мягкие кости ее черепа, деформированные акушерскими щипцами, еще не обрели правильную форму. Но ее сердце видело в девочке только совершенство и было переполнено благоговением перед ниспосланным ей чудом. Она еще раз благословила передовые воззрения доктора Мэйсона-младшего. Его отец не разрешал Эдит Хортон кормить своих детей самой и настаивал на том, чтобы она брала кормилицу. Чесс же было дано ни с чем не сравнимое блаженство прикладывать Огасту к своей груди.

* * *

Весь Роли был расцвечен флагами. Улицы вокруг здания законодательного собрания штата были запружены людьми, которые, задрав головы, разглядывали его массивный, обшитый блестящей медью купол, или рассматривали товары, выставленные в витринах ближайших магазинов. Нэйт протиснулся сквозь толпу к самому краю тротуара, чтобы ничто не мешало ему любоваться парадом. Он был уверен, что, доживи он даже до ста лет, его и тогда не перестанет волновать музыка, играющая на парадах.

Когда колонна марширующих оркестров подошла ближе, ноги чуть было не вынесли его на мостовую, а когда они проходили мимо, он громко кричал и хлопал. Оркестров было семь, на два больше, чем тогда, когда он был на ярмарке в последний раз.

Рекламные платформы на колесах тоже были хороши, хотя до оркестров им было далеко. Особенно удалась платформа компании «Блэкуэлл» с большой статуей быка, стоящей рядом с пирамидой из папье-маше и пальмами из сухих табачных листьев. В толпе говорили, что торговые агенты «Блэкуэлл» намалевали рекламу табака «Дерхэмский бык» на одной из этих здоровенных треугольных штук в Египта Нэйт был готов в это поверить. Как и все жители Северной Каролины, он гордился «быком». Но пусть «Блэкуэлл», как и раньше, направляет все усилия на рекламу и сбыт своего курительного табака и не увеличивает производства сигарет, которое пока невелико.

Может быть, когда-нибудь и он захочет иметь в ярмарочной процессии свою платформу. Чесс наверняка смогла бы выдать на этот счет несколько неплохих идей. Ведь это она придумала марку «Кэсл» и изображение туры тоже — и притом в два счета. Может быть, она захочет, чтобы на платформе стоял большой замок с девушкой, выглядывающей из окна башни, как в тех шахматах, которые для нее вырезал старик Огастес. Хорошо, что у нее наконец есть ребенок, которого она так хотела иметь, и она чувствует себя счастливой. Она так здорово держалась, когда им приходилось туго, ни разу не пожаловалась. Теперь он позаботится, чтобы у нее было все, чего она захочет.

Наверняка в выставочных палатках найдутся какие-нибудь полезные новинки, последние изобретения вроде того отжимного устройства, которое он купил, чтобы облегчить ей стирку, или автоматической картофелечистки, или ножемойки. И чего только не придумают люди — он никогда не перестанет удивляться их изобретательности. Из всего, что бывает на ярмарке штата, выставка уступает только параду оркестров.

Нэйт присоединился к толпе, повалившей вслед за марширующими оркестрами в сторону ярмарочной площади. Почти все шагали в такт маршу, который играли оркестры. А когда они заиграли «Дикси»[19], воздух огласился боевым кличем конфедератов.

Нэйт отпрянул вправо, когда возле его левого уха раздался чей-то особенно пронзительный визг. Он невольно посмотрел на своего соседа и увидел, что это девушка.

— Вот уж никогда бы не подумал, что такая малышка, как ты, может издавать такой сильный шум, — сказал он с улыбкой.

Девушка была очень хорошенькая.

Она взяла его под руку, и ее темные глаза взглянули ему в лицо из-под завитой золотисто-рыжей челки.

— Это потому, что я рыжая, — ответила она. — Мы от природы такие — более шумливые, чем большинство остальных.

— Тогда я буду звать тебя «Рыжей», — сказал Нэйт.

Чуть позже она задрала для него свои юбки за задней стенкой павильона, где можно было выиграть расписанную вручную вазу, если удастся накинуть на ее горлышко три обруча. Павильон принадлежал мужу Рыжей.

Потом он провел несколько часов на выставке «Электричество и дом». Там были электрические утюги, вращающийся от электричества вентилятор, электрические лампы и люстры, тостер, поджаривающий хлеб с двух сторон, и медный чайник, нагревающий воду до кипения. Нэйт слышал разговоры об электричестве, читал о нем в газете, но ничто из того, что он слышал или читал, не подготовило его к тому, что он видел сейчас. Уже давно стемнело, а он все никак не мог наговориться с рабочими, обслуживающими большой генератор.

* * *

— Видела бы ты, какой оно дает свет, Чесс! Ярче дневного. Говорю тебе, это самое большое чудо света!

Нэйт не мог говорить ни о чем другом. В Нью-Йорке уже есть здания, целиком освещенные электричеством, а в Лондоне — том, что в Англии — даже целые улицы.

— Может быть, тебе стоит съездить по железной дороге в Нью-Йорк и посмотреть самому?

— Я хочу не видеть электрическое освещение, а иметь его здесь. И в скором времени оно у меня будет. Тогда фабрика сможет работать и днем, и ночью. Машины тоже могут работать на электричестве, дюжина машин, даже сотня, если для такого количества сигарет найдется рынок. Чесс, что ты думаешь насчет расширения нашего дела?

Она улыбнулась:

— Я этого ожидала.

На следующий день, как всегда покормив ребенка в шесть утра, Чесс встала с постели и стала одеваться. Бонни запротестовала: как можно, ведь доктор велел ей оставаться в постели шесть-семь недель после родов, а прошло еще только три.

— Если я сейчас же не займусь каким-нибудь делом, то сойду с ума, а зачем Огасте сумасшедшая мать?

Чесс надела свой старый шерстяной капот. Ей хотелось поговорить с Нэйтеном до того, как он отправится на фабрику, или в Дерхэм, или куда-нибудь еще.

* * *

Они так увлеклись, что проговорили больше часа, смеясь, заканчивая фразы друг друга, охваченные одинаковым энтузиазмом. В конце концов они решили все до последнего цента вложить в расширение дела и упрочение своего положения в дерхэмском обществе.

Нэйт и Солдат сделают гипсовые слепки всех деталей машины Огастеса Стэндиша, развезут их по разным дальним кузницам и литейным фабрикам, а когда те выполнят заказы, соберут пять новых машин, но уже не из дерева, а из прочного, неразрушимого железа.

Пока металлические детали будут изготавливаться, надо построить дома для рабочих и магазин, где они смогут делать покупки.

— В первую очередь надо построить магазин, — настаивал Нэйт. — Туда сразу же потянутся фермеры, привозящие к нам зерно. Ожидая, когда их обслужат, они будут пользоваться случаем, чтобы купить моток веревки, несколько фунтов гвоздей или мешок удобрений.

— Или пачку «Кэсла», — добавила Чесс. — Еще нам понадобится несколько новых повозок, чтобы было на чем перевозить такое количество сигарет на железнодорожную станцию. И пока суд да дело, надо расширить конюшни, прикупить мулов и лошадей и начать подыскивать возчиков, грузчиков и конюхов. Лучше всего нанимать тех, кто может быть попеременно и тем, и другим, и третьим.

Но прежде всего мне нужна хорошая двухместная коляска, и купить ее надо прямо сейчас. Мы не можем ездить на воскресные богослужения на громоздкой фермерской колымаге.

Ради будущего Огасты и утверждения общественного положения Нэйтена в качестве всеми уважаемого бизнесмена было необходимо как можно быстрее вступить в дерхэмскую общину методистской церкви, в которой состояли все влиятельные люди округи.

— Да и мне так будет спокойнее. Мы с дедушкой ездили в церковь каждое воскресенье, и я чувствую себя неуютно от того, что больше не бываю на богослужении. Конечно, для выездов в церковь мне будет нужно несколько новых платьев, но я и так собиралась их шить. Ни одно из старых на меня теперь не налезает. И еще мне надо заняться подготовкой крестин Огасты. Эдит уже согласилась быть ей крестной матерью, теперь надо выбрать крестного отца. Может быть, тебе написать письмо брату и попросить его?

— Нет! — выпалил Нэйт, но тут же одернул себя и спокойно пояснил, что Гидеон сейчас слишком далеко и его передвижения целиком зависят от воли епископов. Лучше пригласить в крестные отцы Солдата.

— Отлично, — сказала Чесс. — Пойди и попроси его прямо сейчас. Нам надо торопиться. Уже почти ноябрь, а зимой вся жизнь замирает.

— Когда Чесс что-то забрала себе в голову, лучше с ней не спорить, — заметил Нэйт в заключение своего разговора с Бобби Фредом. — Я сейчас еду в город купить ей коляску пошикарнее. Советую тебе не мешкать — иди в дом и получи указания.

— А заодно навещу мою крестницу, — улыбаясь, сказал Бобби Фред.

Глаза сурового ветерана кавалерии генерала Фореста подозрительно блестели.

По дороге в Дерхэм Нэйт думал о том, что ему надо успеть сделать за сегодняшний день, а дел у него было немало. Нужно было переговорить со строителями, узнать, как идет отливка деталей, выяснить у Джима Монро, как продаются сигареты «Кэсл» у него в магазине. Еще надо зайти в банк, а потом — в домик, который он снял для Джули, своей содержанки. Сегодня он вручит ей пухлый конверт с деньгами и железнодорожный билет, чтобы она уехала из города. Жаль, что приходится порывать с ней, ведь иметь в городе постоянную любовницу очень удобно. Но Джули слишком много пьет и может выкинуть что угодно — чего доброго еще явится в церковь и устроит ему сцену при всем честном народе.

А, ничего, не она, так другая, ведь кругом полно девчонок вроде той Рыжей.

Обратно он возвращался в коляске, сверкающей черным лаком. Она была не двухместная, а четырехместная, с кожаным верхом, который можно было опускать в хорошую погоду.

Перед тем как подъехать к дому, Нэйт остановился и зажег привешенные к верху коляски блестящие латунные фонари, заправленные маслом. Он хотел показать их Чесс, ведь они были самой новой конструкции. К тому же было уже почти совсем темно.

* * *

В воскресенье, девятнадцатого ноября, заднюю скамью методистской церкви Дерхэма занимали Эдит и Генри Хортон, Бобби Фред Хэмилтон, Натэниэл и Франческа Ричардсон, а также мисс Огаста Мэри Ричардсон, которой сегодня исполнилось пять недель и четыре дня. Воскресная служба была долгой, со множеством гимнов, распеваемых с большим подъемом и весьма громко, поскольку вся церковь была заполнена прихожанами. Но мисс Ричардсон мирно проспала все это время — один час и сорок минут.

После окончания службы преподобный Сэндерс попросил свою паству остаться и поприветствовать семью, недавно вступившую в церковную общину.

Многие из собравшихся так и сделали, включая все семейство Дьюков и одного из партнеров фирмы «Блэкуэлл», седовласого джентльмена с аристократической внешностью, который представился как Джул Карр.

Позднее Нэйт сказал Чесс, что их взгляды были как удары ножом в спину.

После окончания обряда крещения преподобный Сэндерс пошел проводить Огасту и ее свиту к двери и вместе с ними вышел из церкви. Вслед за ним из вестибюля выскочила его жена, жаждущая поворковать над младенцем. Огаста зашевелилась и принялась колотить ножками под длинным шелковым крестильным платьицем.

— Ах, — прощебетала миссис Сэндерс, — какая прелестная вышивка, миссис Ричардсон! — Она пощупала платьице. — Вы вышивали его сами?

— Нет, — мило улыбаясь, ответила Чесс. — Я так и не научилась достаточно гладко вышивать гладью.

Ей хотелось ударить миссис Сэндерс. Потревоженная Огаста извивалась у нее на руках, личико ее исказилось. Сейчас она заревет.

Положение спасла Эдит Хортон.

— Миссис Сэндерс, простите великодушно, что я вас перебиваю, но я хотела спросить вас о цветах, что стояли на алтаре. Где вы взяли такие изумительные хризантемы?

Она подхватила жену пастора под руку и, продолжая болтать, увела ее. Огаста замахала крошечными кулачками, пустила пузырь и угомонилась.

Чесс улыбалась и вежливо отвечала на бесконечные приветствия и пожелания многочисленных доброхотов. Нэйтен и Бобби Фред также претерпевали это испытание, которому их подвергали из самых лучших побуждений. Откуда-то справа до Чесс донесся смех Генри Хортона, похожий на паровозный гудок.

День выдался чудесный, солнечный и свежий. Всепроникающий запах табака сегодня казался Чесс приятным, и она подумала, что в нем есть что-то осеннее. Она чувствовала себя очень счастливой. Они станут здесь своими, подружатся с этими добрыми, приветливыми людьми. У нее будет все то, чего она всегда хотела, и она даст Огасте самую счастливую жизнь, какая только может быть у ребенка.

* * *

Эдит и Генри взяли на себя роли хозяина и хозяйки на обеде, который был устроен в дерхэмском пансионе, известном своей превосходной кухней, а Чесс тем временем в отведенной ей комнате переодевала и кормила Огасту. Потом все отправились в студию разъездного фотографа, приехавшего в Дерхэм на неделю.

Сначала он снял семейный портрет: Чесс, сидящая на стуле с ребенком на руках, и стоящий за ее спиной муж.

Потом сделал такой же портрет Эдит и Генри — только без младенца. После этого Чесс настояла, чтобы он сфотографировал Бобби Фреда с Огастой на руках.

И наконец и Эдит, и она снялись отдельно. Пока одна позировала для портрета, другая держала Огасту. Эти фотографии были нужны для визитных карточек, которые они собирались заказать. Визитные карточки с портретами были последним криком моды — так сказала мисс Маккензи, модистка и законодательница местных вкусов.

Еще одной модной новинкой были пышные, замысловато задрапированные турнюры.

— Турнюры опять в моде! — радостно и пронзительно объявила мисс Маккензи всем своим клиенткам. — И они стали еще пышнее, чем раньше.

Чесс еще не привыкла к большой подушке, прикрепляемой сзади при помощи стального каркаса, и испытывала немалые неудобства. Это модное сооружение было тяжелым и тянуло туловище назад. Она то и дело невольно оглядывалась назад, проверяя, не съехал ли турнюр набок и не перекосились ли затейливо уложенные сборки ее обшитой галуном коричневой бархатной юбки.

Отделанный таким же галуном жакет был, напротив, удобен; достаточно было просто затянуть расположенную спереди шнуровку, и концы шнурков оказывались именно там, где им и надлежало быть — на центральных складках переда юбки. Особенно Чесс нравилось украшающее жакет пышное жабо из кремовых кружев. Нэйтен купил ей золотую филигранную брошку в форме полумесяца, которая тоже оживляла строгий бархатный костюм.

Она наслаждалась новой одеждой, легкомысленными капризами моды и всеми теми новообретенными радостями, которые несло с собой богатство. По сравнению с этим тесные корсеты и неудобные стальные каркасы, надеваемые под юбку, казались ей сущим пустяком.

Глава 22

Зима наступила поздно. В конце ноября и в декабре земля по утрам бывала покрыта инеем, но днем было солнечно и тепло, как ранней осенью. Чесс радовалась хорошей погоде.

Огасту надо было часто кормить, поэтому она не могла отлучаться далеко от дома, но это ей даже нравилось. Она открывала для себя прелести досуга, прежде ей неведомые. Она с интересом наблюдала за ходом строительства магазина и домиков для рабочих, составляла списки товаров, которые ей хотелось заказать для магазина через Джима Монро, написала дедушке и мисс Мэри длинные письма об Огасте, приложив к каждому семейный фотографический портрет. Она играла с дочкой, купала ее и расчесывала ее редкие золотистые волосики серебряной щеткой с мягкой щетиной.

Но главное, теперь она могла вволю читать. Она выписала множество книг, газет и журналов и наслаждалась обилием печатных слов. Вскоре гостиная небольшого уютного домика оказалась загромождена стопками книг, тогда Чесс заказала одному из плотников столько полок для своих сокровищ, что хватило на все четыре стены комнаты для гостей. Бонни по-прежнему приходила по утрам, чтобы протереть пыль, подмести и вымыть полы, но она больше не спала в доме.

По вечерам, после ужина, можно было читать допоздна при ярком газовом свете. Нэйт сосредоточенно изучал журнал «Сайентифик америкэн», черпая сведения о технических новинках, или просматривал полдюжины изданий, посвященных табаку, а Чесс смеялась про себя над шутками Марка Твена. Тишину в комнате нарушали только шелест переворачиваемых страниц, тихое гудение газа в лампах и шуршание угольков, рассыпающихся в камине. По временам Чесс закладывала книгу пальцем, закрывала глаза и молча упивалась своим безмятежным счастьем.

Утром по воскресеньям Огаста вручалась попечению Бобби Фреда, а Нэйт и Чесс ехали в церковь. Там Чесс тоже чувствовала себя счастливой, но по-другому. Ей нравилось слушать музыку, петь гимны, нравились оживленные разговоры в церковном дворе, куда толпа прихожан высыпала после службы. Она узнавала новые имена, знакомилась с людьми, о которых читала в «Табачном листке», и брала на заметку тех, с кем ей хотелось бы подружиться или кто мог бы быть полезен Нэйтену. Или же, напротив, опасен.

По дороге домой они обменивались впечатлениями, пели и говорили о будущем. Нэйт ждал его с нетерпением.

Когда будут готовы новые машины… когда будут построены дома… когда откроется магазин…

Нэйт нанял паренька, чтобы он вместо Чесс разравнивал сигареты, падающие в ящик, и по мере заполнения заменял его новым. Теперь он продавал двести тысяч сигарет в неделю и имел на этом почти двести долларов прибыли. Средний человек был бы этим вполне удовлетворен, однако Нэйт не был средним. Он тратил двести пятьдесят долларов в неделю — расширял свой бизнес.

Чесс была в курсе всех его дел, ведь она регистрировала операции компании и вела бухгалтерские книги. Для нее не было секретом, что их банковский счет тает, как масло на сковородке.

* * *

Бак Дьюк появился в среду сразу после Рождества. Чесс ощипывала курицу на ужин и пела Огасте, которая лежала в корзинке, поставленной на табурет, смешную детскую песенку с абсурдными словами. Бак Дьюк открыл дверь кухни и сказал: «Привет». От неожиданности и испуга Чесс выронила курицу.

— Что вы себе позволяете? — Она не на шутку рассердилась.

— Честное слово, я постучал. Наверное, вы не слышали, потому что пели. Можно войти?

Чесс рассердилась еще больше, но теперь уже на себя. Как она могла быть такой невежливой? Она заставила себя улыбнуться:

— Конечно, входите.

Входя, Дьюк нагнул голову, чтобы не удариться о притолоку. Он был очень высок. И очень обаятелен. Он поднял с пола курицу, сел и начал ощипывать перья.

— Я Бак Дьюк, — сказал он, улыбаясь с видом старого, доброго друга.

— Да, я знаю. Я видела вас в церкви, мистер Дьюк. Подайте мне, пожалуйста, курицу.

— Лучше я сам ее ощипаю, а вы тем временем приведите сюда вашего мужа. Я бы сходил сам, но боюсь, ему не понравится, если я нагряну к нему на фабрику.

И он весело прищурился, как бы призывая ее оценить его юмор.

Разумеется, он был прав. Чесс кивнула:

— Я схожу за ним.

— Вы не будете возражать, если я спою что-нибудь вашей прелестной дочке? Правда, у меня неважный слух.

— Ничего, она не очень разборчива. Пойте.

* * *

Когда Нэйт и Чесс вошли в кухню, Бак оборвал пение и встал с табурета.

— У тебя хорошая семья, Нэйт, — сказал он радушно. Курица была ощипана так чисто, что не осталось и пеньков. — У меня к тебе деловое предложение. Где бы мы могли поговорить?

— Да прямо здесь, Бак. Жена — мой компаньон в деле. Присаживайся.

Дьюк удивленно поднял брови и бросил на Чесс оценивающий и вместе с тем восхищенный взгляд. Он сел, Нэйт и Чесс тоже уселись.

— Суть моего предложения вот в чем, — начал Бак. — Толкуют, что в последнее время ты чересчур потратился. Так вот, я приехал за тем, чтобы выкупить у тебя твою машину или стать твоим компаньоном — выбирай то, что тебе больше нравится.

Он говорил медленно и негромко, и в его словах слышалась угроза, не высказанная, но не очень скрываемая.

Нэйт откинулся на спинку стула и усмехнулся.

— Это очень любезно с твоей стороны, Бак. Но зря ты доверяешь толкам. Люди вечно все путают. Вот мне, например, какой-то болван недавно сказал, что рабочие, которых ты привез из Нью-Йорка, чтобы они сворачивали твои сигареты, сильно затосковали по дому и собираются уволиться.

Этот разговор напоминал поединок. Чесс переводила взгляд с Нэйтена на Бака и обратно. Как эти двое похожи. За их улыбками скрывается желание победить другого любой ценой.

— Я могу предложить тебе очень выгодные условия, Нэйт. И мне бы не хотелось ждать до того дня, когда все твое имущество пойдет с молотка для погашения твоих долгов.

— Тебе пришлось бы ждать, пока ад не замерзнет.

Дьюк пожал плечами:

— Холода в этом году сильно запоздали, — произнес он с нарочитой медленностью, — но теперь уже грянут со дня на день.

Он поднялся и с улыбкой поглядел на Чесс.

— Рад был снова увидеть вас, миссис Ричардсон. Будь здоров, Нэйт.

И вышел вон.

Через несколько секунд до них донесся стук подков его лошади. Когда он затих, Нэйт обхватил руками голову.

— Может, я и в самом деле подошел к опасной черте, — проговорил он. — Я боюсь, Чесс.

На миг у нее занялось дыхание. Но она тут же овладела собой и когда заговорила, в ее голосе звучала твердая убежденность.

— Какая чепуха! Я уверена, что ты победишь.

— В этом году Бак продал девять миллионов сигарет ручной свертки.

— А мы в будущем году продадим все двадцать.

Нэйт поднял голову и негромко рассмеялся.

— Ты говоришь очень убедительно, компаньон.

Он встал, потянулся, потом накачал в раковину воды и вымыл руки.

— Скоро я наконец окончательно избавлюсь от табачной смолы, — сказал он. — Как же мне надоело с ней возиться! — Он засмеялся, лениво и добродушно: — Жаль, что я упустил случай нагнать страху на старину Бака. Но делать было нечего: как только я зашел на кухню, желудок напомнил мне, что я зверски голоден. И все то время, пока мы с Баком препирались, я боялся, как бы у меня не заурчало в животе.

* * *

«18 февраля 1883 года, — записала Чесс в книге регистрации деловых операций. — Пущены в эксплуатацию две железные машины конструкции Стэндиша. В домики для рабочих вселились четыре негритянских семьи. Открыт магазин. Торговать в кем будут Джим Монро и его жена Дорина. Дневной выпуск сигарет — 100 000 штук. Опасность миновала».

* * *

Книга регистрации деловых операций была уже почти вся исписана, в ней осталась только одна чистая страница. Чесс решила, что не станет жалеть денег и купит сразу несколько новых. Теперь она будет вести четыре отдельные книги: для мельницы, для фабрики, для магазина и для арендной платы, которую рабочие будут вносить за свои дома. Но старая книга, пожалуй, навсегда останется самой любимой. Чесс открыла ее на первой странице.

* * *

17 июля 1881 года

Открыли мукомольную мельницу. Клиентов не было.

18 июля

Писали рекламные объявления на валунах.

19 июля

Доход — 14 центов.

20 июля

Доход — 22 цента.

* * *

Чесс улыбнулась. Это было всего полтора года назад, а кажется, что с тех пор прошло столько времени. Ее улыбка становилась все шире, по мере того как она переворачивала страницы и читала записи о найме Бобби Фреда, испытании сигаретной машины, выборе названия для компании и для сигарет, строительстве дома, рождении и крещении Огасты. Да, эта книга, несомненно, навсегда останется самой любимой. Она положит ее в какое-нибудь очень надежное место и подарит Огасте, когда та вырастет.

* * *

Еще одно поворотное событие Чесс не занесла в регистрационную книгу. Она отняла Огасту от груди и теперь могла покидать дом хоть на целый день, если ей того хотелось. Бонни была этому очень рада, поскольку теперь на ее долю доставалось больше работы по дому и ей больше платили.

Визитные карточки были извлечены из шкатулки, и Чесс стала с особым интересом следить за погодой. В теплые дни она садилась в свою коляску и отправлялась с визитами на окрестные плантации. Их было шесть, и Чесс объезжала все. Ближе всего жила Эдит, и Чесс всегда начинала с нее, а потом Эдит нередко присоединялась к ней, и они ехали дальше вдвоем. Жен плантаторов объединяли крепкие узы. Всем им было между тридцатью и пятьюдесятью, они помнили, как жилось до гражданской войны, и изо всех сил старались поддерживать видимость прежнего благополучия в ветшающих фамильных гнездах своих супругов.

Очень часто они сводили разговор к печальным сравнениям между прежними годами и нынешним временем, когда все кругом скупают выскочки с их вульгарными новоиспеченными деньгами. Эти замечания уязвляли Чесс: ведь одним из этих «выскочек» был Нэйтен. И стоило беседе свернуть в это русло, как она тут же призывала на помощь все свое аристократическое высокомерие. В самом деле, что такое была в прежние годы какая-то там Северная Каролина по сравнению с утонченной Виргинией?

И все же ей нравилось общество и Дарси Эндрюс, и Луэллы Симс, и Хэрриэт Трулав, и Бег Филдинг. Но самой близкой ее подругой была, разумеется, Эдит Хортон.

* * *

Именно плантаторский образ мыслей стал причиной первой крупной размолвки между Чесс и Нэйтом.

Все началось с Джима Монро.

— Дорина чертовски здорово разукрасила наши комнаты на втором этаже, — похвалился он Нэйту, когда тот зашел в новый магазин. — Ты за всю свою жизнь не видел такую чертову уйму бахромы. Может, придешь к нам сегодня вечером вместе с Чесс и ребенком и посмотришь, как мы живем?

— Я туда не пойду, — резко сказала Чесс, когда Нэйт передал ей приглашение. — Как ты мог согласиться?! И мне все равно, что Джим помогал тебе строить мельницу и отремонтировал для меня дом. Пусть он хоть всю жизнь рыдает из-за того, что мы не придем, — я не изменю своего решения. Эта его Дорина — дрянь. У нее все лицо раскрашено, и от нее разит крепкими духами. Если мы пойдем к ним в гости, нам придется пригласить их сюда, а я не желаю принимать в своем доме эту презренную особу.

Чесс дрожала от ярости.

Нэйт тоже рассердился. Он сразу же осознал свою ошибку, едва только сказал Джиму «да». Конечно, он тогда ответил не подумав, но теперь уже ничего не поделаешь, и от одного-единственного ужина большого вреда не будет. Чесс вовсе необязательно приглашать их сюда. Он все объяснит Джиму.

— Надо полагать, после объяснения ты еще и извинишься перед ним за мои дурные манеры.

— Вообще-то я не собирался, но раз уж ты сама об этом заговорила, то, может, и извинюсь. Но не из-за Дорины. Ты права, она неподходящая компания для леди. Но ты со своими плантаторскими замашками заходишь слишком далеко. Мне надо бы перед многими за тебя извиниться.

— Тебе? Извиниться за меня? Позволь узнать: это перед кем же?

— Перед кем? — передразнил он ее, говоря фальцетом, потом закричал: — Перед рабочими, арендующими новые дома, вот перед кем! Мне стыдно смотреть, когда ты важно расхаживаешь среди них, расспрашивая об их делах и гладя их по головке.

— Как ты смеешь?! Я заботилась о неграх-арендаторах, когда ты босиком ходил за плугом на табачном поле! Да кто ты такой, чтобы стыдиться меня?

— Не надо задирать передо мной нос, Чесс, и смотреть на меня так, будто я грязь у тебя под ногами. Время плантаторов вроде тебя прошло давным-давно, уже двадцать лет тому назад, и как бы ты, или Эдит Хортон, или прочие твои подруги ни старались, его уже не вернуть.

Эти слова ударили Чесс в самое сердце, потому что все в них было правдой. Ее глаза наполнились слезами. Она разозлилась на себя за слабость, но не смогла сдержаться и расплакалась.

— О Господи Боже! — вскричал Нэйт. — Все, я ухожу к Джиму. Не могу больше этого терпеть.

Чесс продолжала плакать. То, как они кричали друг на друга, привело ее в ужас.

Нэйт не пошел к Джиму, а отправился в лес. Слезы Чесс вывели его из равновесия. Раньше он никогда не видел ее плачущей; в слезах она казалась незнакомкой.

* * *

Приняв приглашение Дорины, он, конечно, ошибся, это Нэйт понимал. Но насчет рабочих-негров он был прав.

Чесс тоже была уверена, что она права.

Каждый из них был прав и в то же время не прав.

Негры, поселившиеся вместе с семьями в новых коттеджах, были бывшими рабами или детьми рабов с плантации Фэрлон, самой большой в предгорной части Северной Каролины.

Для Чесс, воспитанной в плантаторских традициях, они были чем-то вроде детей, которых следует опекать и направлять.

Нэйт же с малолетства помнил свободных черных фермеров-табаководов, которые противостояли тем же врагам, что и их белые соседи: погоде, мухам и рогатым гусеницам. Одни из них побеждали в этой борьбе, другие терпели поражение — так же, как и белые. Будь они черные или белые, слабаки и неудачники проигрывали, а сильные одерживали победу. Победителей Нэйт уважал, о проигравших не думал и ни перед кем из них не имел обязательств. Рабочие, которых он нанял, арендовали дома, которыми он владел. Или они будут хорошо работать на его фабрике, или он их уволит. Или они будут платить арендную плату за жилье, или он их выселит.

Чесс хотела, чтобы они были счастливы. Она и не подозревала, что у них может быть гордость.

Нэйт уважал достоинство человека, умеющего хорошо работать. А до остальных его чувств ему не было дела.

Черные арендаторы новых коттеджей держались вместе, поскольку были связаны общим опытом и родственными узами. Несколько поколений рабов плантации Фэрлон женились, заводили детей, потом эти дети тоже женились между собой. Некоторые из них чувствовали себя неуютно из-за того, что о них никто не печется и надо полагаться только на себя. Одни были рады вниманию Чесс. Другие же ценили свободу больше, чем возможность не заботиться о жилье и пропитании, — этих опека хозяйки только раздражала. И все они хорошо помнили, что одни белые сделали их рабами, другие белые посулили им свободу, а третьи превратили эту свободу в необходимость работать за гроши на хозяина, что было просто еще одной формой рабства.

Что ж, они знают, как надо держаться с белыми хозяевами, этому они выучились, когда были рабами. Белому мужчине и белой женщине они будут говорить то, что те хотят слышать. А откровенность приберегут для своего круга и своей родни. Белых они не подпустят к своим секретам, ведь белым людям нельзя доверять.

Нэйт и Чесс поссорились из-за людей, которых ни он, ни она не понимали.

* * *

— Прости меня, — сказала Чесс, когда Нэйт наконец вернулся домой. — Мне жаль, что я наговорила тебе все эти ужасные вещи.

— Ты меня тоже прости. Я понимаю, что ты не можешь пойти в гости к Дорине.

Больше они не говорили о неграх. Чесс стала наведываться в их дома реже, однако полностью своих посещений не прекратила.

Все до единого кирпичи для строительства Нэйт покупал у бизнесмена-негра Ричарда Фицджеральда, так как ни у кого другого не было таких хороших кирпичей. Но говоря с Джимом или с Солдатом, он называл черных рабочих «черномазыми».

* * *

Когда Огасте исполнилось шесть месяцев, Чесс решила свозить ее в Хэрфилдс.

— Знаешь, Нэйтен, в последние несколько месяцев дедушкин почерк стал ужасно неразборчивым. Боюсь, что он угасает, хотя сам он и уверяет, что это не так. Ты ведь знаешь — он уже совсем старый. Думаю, для него было бы очень важно увидеть правнучку, которую назвали в его честь.

Чесс была подавлена.

— К тому же, если конец уже и впрямь близок, мне надо будет позаботиться о маме и найти кого-нибудь, кто смог бы управлять плантацией. Я еще не знаю, как именно я это сделаю, но сделать это необходимо. Возможно, мне что-нибудь посоветует мистер Перри. Он дедушкин адвокат уже много лет… если только он не умер или не ушел на покой. — Она вздохнула. — Не хочется ехать. Я бы предпочла остаться дома.

Нэйт сказал, что она правильно сделала, что решила поехать и уладить все дела.

— Мы сядем в поезд и возьмем с собой Бонни Уилсон, чтобы она помогала тебе управляться с малышкой. Я буду рад увидеться со стариком. Видит Бог, мне есть за что его поблагодарить. И потом, мне бы хотелось узнать, что он еще изобрел.

А как ты посмотришь, если мы проведем несколько дней в Ричмонде? Я думаю отказаться от услуг филадельфийского оптовика и заключить контракт с одной тамошней оптовой фирмой, но прежде чем окончательно решиться, я хочу лично переговорить с ее хозяевами.

— Я буду просто в восторге! Ведь Ричмонд — настоящий город, а не захолустная дыра вроде Дерхэма. Там есть тротуары и клинкерные мостовые, а какие там магазины! Когда я там бывала, то столько всего видела в витринах, но ничего не могла купить.

— А теперь положение малость изменилось.

— Ничего себе малость! Да у нас теперь денег что грязи!

— Не говори мне о грязи, Чесс, а то мне сразу вспоминается эта мерзкая табачная смола. Еще немного — и у меня все начнет чесаться.

— Но ведь деньги-то заработаны на табаке.

— Нет у тебя ко мне никакой жалости. Вот возьму и закажу прислать сюда рогатых гусениц. И пущу их тебе за воротник.

Чесс сделала вид, что ежится от страха.

— Сдаюсь, сдаюсь! Наши деньги чистые-пречистые, новые-преновые. А мы с тобой новоиспеченные богачи. Nouveau riche[20]. И мне это очень, очень нравится. И в Ричмонде мы замечательно проведем время.

Глава 23

— Смотри, Огаста, здесь поженились папа и мама. Вот в этой маленькой красивой церкви.

Чесс подняла девочку, чтобы та могла смотреть в окно экипажа. Нэйтен не пожалел денег и нанял элегантную четырехместную темно-зеленую карету с пожилым, величавым кучером-негром в шикарной темно-зеленой ливрее и черной касторовой шляпе с высокой тульей.

— Погляди, моя радость, — видишь тех больших каменных зайчиков? Вот мы и дома. Это Хэрфилдс.

Она не думала, что будет чувствовать себя подобным образом. Ведь теперь ее дом в графстве Орендж, в Северной Каролине. Опрятный новый кирпичный дом. Но едва только до нее долетел запах реки, когда поезд подъезжал к Ричмонду, как она почувствовала: ее зовет Хэрфилдс. Перед нею теснились воспоминания детства, когда мир был прекрасен, а жизнь в нем — уютна и безопасна. Она вспомнила качели, висящие на толстом суку дуба, увитого глицинией. Чаепитие понарошку, когда на широкой лужайке ставили и накрывали ее собственный низенький столик и она усаживала вокруг него — каждую на отдельный стульчик — своих французских кукол, наряженных в шелк и кружева. Книжки с картинками и чудесными историями, которые она читала, сидя в качалке на широкой веранде. И музыку, доносящуюся сверху, из бального зала, и сверкающих драгоценностями дам, поднимающихся по лестнице под руку с красивыми джентльменами — как раз напротив щелки между дверью и косяком, в которую она потихоньку подглядывала, хотя ей давно полагалось спать.

Глициния сейчас цветет, и прилив в самом разгаре, поэтому в воздухе так сильно пахнет морской солью. Скорее, скорее бы оказаться дома!

Карета въехала в ворота, и Чесс вдруг увидела множество людей, бегущих к подъездной дорожке. Это были арендаторы Хэрфилдса. Мужчины, женщины, дети. Они бежали со своих полей, выбегали из домов, выкрикивая ее имя, радуясь, что она вернулась домой. Чесс не могла проехать мимо них, ведь видеть их было таким счастьем.

— Стой! — закричала она. — Останови экипаж.

Она положила ребенка на колени Бонни и попыталась открыть дверцу экипажа. Дверная ручка была незнакомой конструкции, и это ей удалось не сразу.

— Я вернулась! — крикнула она и ступила на заросшую травой дорожку.

— Сцилла, здравствуй, — закричала она кухарке. — Это я, мисс Чесс, и знаешь, я до сих пор так и не научилась хорошо готовить соус… Что… что случилось? Что стряслось?

Бегущие люди горестно вопили, а лицо Сциллы было залито слезами. Она обняла Чесс и прижала ее к себе.

— Бедная моя девочка, — проговорила она, рыдая. — Бедная сиротка. Они померли: и старый масса Гастес, и твоя несчастная мама. Пастор не знал, как тебя сыскать, и их схоронили без тебя, мисс Чесс, уже три дня как схоронили.

Руки Чесс еще крепче обняли крупное, сильное тело Сциллы.

— Нет! — закричала она.

Ее голое потонул в пронзительных причитаниях женщин, басовитых стенаниях мужчин и судорожных всхлипах детей. Из экипажа послышался плач Огасты.

Крепкие руки сжали ее плечи.

— Расскажи мне, — обратился Нэйтен к Сцилле, — как это произошло. Что здесь случилось? Я муж мисс Чесс.

Он оторвал Чесс от негритянки и обнял ее сам.

Сцилла начала раскачиваться взад и вперед.

— Пожар, — простонала она. — В доме приключился пожар. Ночью. Небо осветилось, как в полдень.

Она, плача, закрыла лицо фартуком.

Чесс оттолкнула от себя Нэйта.

— Я должна это увидеть, — сказала она глухим, безжизненным голосом. — Должна увидеть.

Она поставила ногу на подножку кареты.

— Черт бы тебя взял! — заорала она на кучера. — Подхлестни своих лошадей и отвези меня домой. Я должна это увидеть.

Нэйт схватил ее за руку выше локтя и втащил на сиденье. Турнюр под ее платьем съехал набок, словно на бедре у нее вдруг вырос горб. Нэйт взобрался на козлы и выхватил у кучера вожжи.

— Мы едем, — крикнул он. — Посторонись!

Он что есть сил хлестнул лошадей; удар прозвучал громко, словно пистолетный выстрел.

* * *

Он и представить себе не мог, что дом был так велик. Шесть почерневших труб все еще стояли, будто траурные обелиски. Над головой ветер клубил хлопья серого пепла. Они кружились в воздухе, словно играли в какую-то жуткую игру, отплясывали мрачную пляску смерти.

Чесс была так же неподвижна и безмолвна, как торчащие черные трубы, и бледна, как белые перчатки на ее сцепленных руках. Она не мигая смотрела на то, что осталось от ее прошлого, не замечая ни вихрящегося пепла, ни громкого плача своей дочери, ни того, что рядом с нею стоит ее муж.

Наконец она обернулась. Ее взгляд встретился со взглядом Нэйта.

— Я это увидела, — медленно произнесла она, — и должна этому поверить. Я никогда не прощу себе, что так долго не приезжала. Пожалуйста, отвези меня в Ричмонд, Нэйтен. Мне надо увидеться с мистером Перри.

Глава 24

Джинтеры настаивали, чтобы они остановились в их доме. Миссис Джинтер попросила Нэйта уговорить Чесс, он ответил, что пробовал, но у него ничего не вышло.

Тогда Льюис Джинтер предоставил в их распоряжение целый этаж в своем отеле, приказав служащим не селить никого в пустующие номера и поставить на особое обслуживание люкс, в котором остановились мистер и миссис Ричардсон.

А его жена прислала свою портниху, чтобы та сняла с Чесс мерку для пошива траурной одежды. Вскоре в люкс доставили коробки с черными вуалями, перчатками, чулками, шалью, платьем, накидкой, шляпой и носовыми платками.

Пока ей шили траур, Чесс продолжала носить голубое шелковое платье, сшитое для поездки. Именно в нем она была, когда обговаривала с мистером Перри юридические вопросы и просматривала бумаги. Нэйт молча сидел рядом, пока старый адвокат рассказывал ей, как умирал Хэрфилдс.

Огастес Стэндиш еще при жизни передал землю арендаторам-неграм, которые за это должны были снабжать дом провизией, а также Сцилле, которая обязалась работать в Хэрфилдсе кухаркой вплоть до кончины своего старого хозяина. Согласно его завещанию, его невестку, миссис Кэтрин Стэндиш, надлежало определить в Дом призрения вдов и сирот воинов Конфедерации в Ричмонде. Дом, называемый Хэрфилдсом, и окружающую его землю площадью в десять акров он оставлял своей внучке, Франческе Стэндиш Ричардсон.

Налог на недвижимость за 1881 и 1882 годы не был уплачен.

— Пусть все забирает штат, — сказала Чесс.

Нэйт хотел было напомнить, что сумма неуплаченного налога совсем невелика. Он с удовольствием заплатит. Но она опередила его:

— То, что там осталось, мне не нужно.

Потом она просмотрела фотографии с образцами надгробий и выбрала простые гранитные плиты со строгими, без украшений буквами.

— Я не знаю дат рождения Маркуса и Дианы, — сказала она. — Придется указать только дату их смерти. Я хочу, чтобы их перезахоронили. Они должны лежать вместе с членами моей семьи.

— Возможно, рубиновое ожерелье твоей матери пережило пожар, — заметил Нэйт. — Камни можно было бы оправить заново.

Чесс покачала головой.

— Они фальшивые, — ответила она. — Настоящие были проданы еще в конце шестидесятых. Мама об этом так и не узнала.

Затем она дала адвокату поручение, которое Нэйту показалось странным.

— Я хочу, чтобы вокруг кладбища посадили каштаны. Не американские карликовые каштаны, мистер Перри, а настоящие, такие, какие растут в Европе. Найдите их. Ведь кладбище не разрешается трогать, не так ли, независимо от того, к кому переходит земля?

— Да, это так. Но эти деревья…

— Это не подлежит обсуждению, мистер Перри. Просто увеличьте свой гонорар в связи со сложностью данного вам поручения.

* * *

Причину этого необычного распоряжения Нэйт узнал следующей ночью. Огаста проснулась и позвала свою мать. Чесс встала и подошла к ее кроватке. Нэйт последовал за ней, чтобы в случае чего помочь. Он молча стоял в темноте, незамеченный женой, пока Чесс сидела с ребенком на руках, озаряемая лунным светом, льющимся в окно.

Она успокаивала раскапризничавшуюся Огасту, гладя ее волосы и тихо разговаривая с ней:

— Ш-ш, ш-ш, моя крошка, успокойся, засни, тебе нечего бояться. Твоя мама здесь, с тобой.

Какая ты у меня красивая, мой ангелочек, твои волосы похожи на лунный свет, все серебряные, блестящие. У твоей бабушки были такие же. Иногда она позволяла мне расчесать их своей щеткой из слоновой кости. Они струились по ее спине до самого сиденья скамьи, на которой она сидела. Как серебристо-золотой шелк. Я гладила их, как сейчас глажу твои, чтобы ощутить их мягкую, гладкую шелковистость.

Она любила, когда ей расчесывали волосы. А я обожала их расчесывать. Она закрывала глаза и рассказывала мне о том времени, когда она была молода и мой отец тоже и они вместе ездили в Европу на больших кораблях. Они танцевали на набережных Парижа, когда кругом цвели каштаны, и в королевском дворце в Лондоне, когда розы наполняли воздух сладким ароматом, и среди развалин Рима, когда на темных ветвях магнолий сияли большие белые цветы…

Она покинула меня, Огаста, когда я так в ней нуждалась. Она ушла в мир своих историй, стала жить в нем, покинула меня, и я осталась совсем одна. А вот я никогда тебя не покину, никогда-никогда. Я всегда, до скончания моих дней буду любить и оберегать тебя. Ты никогда не будешь страдать от одиночества или страха.

Я так любила ее, и вот ее больше нет. Как же это печально, как печально…

До сих пор Чесс не могла заплакать о Хэрфилдсе и тех, кто сгорел вместе с ним. Но сейчас, когда она говорила со своей маленькой дочкой, по ее лицу текли слезы. Оно блестело, как серебро, в бледном свете луны. Нэйт молча отошел, оставив ее наедине с ее горем.

* * *

— Слушай, Чесс, я вроде как оказался в каноэ на середине реки, а весла у меня нет. Ты мне поможешь?

Чесс заставила себя изобразить интерес. Но по мере того, как муж излагал ей свою проблему, притворный интерес превращался в настоящий.

Большую часть дня Нэйт провел в конторе фирмы «Джозеф Баркер и Сыновья», которая занималась оптовой торговлей табачными изделиями. Баркер хотел закупать сигареты «Кэсл», но только при условии, что Нэйт начнет их активно рекламировать.

— Без рекламы вы проиграете, — сказал он, — даже если у вас крупная фирма. Низкие цены, конечно, очень способствуют сбыту, но в наше время их уже недостаточно. Человек, которому вы стараетесь продать ваши сигареты, должен захотеть купить именно их, а не какие-то другие. Это азы конкуренции.

Нэйт вручил Чесс пачку бумаг, которую ему дал Баркер.

— После того как Блэкуэлл продал свою компанию Джулу Карру, «Дерхэмский бык» заревел еще громче. Теперь в каждый десятицентовый кисет с табаком на фабрике вкладывают стопочку листков сигаретной бумаги, чтобы покупатель мог выбрать между самокруткой и курением трубки. И они трубят о себе по всему свету.

Чесс быстро просмотрела газетные сообщения, поступавшие из самых разных мест Североамериканского континента. О гигантских, высотой в сто пятьдесят футов афишах с изображениями «Быка» писали газеты Нового Орлеана и Мехико, Сиэттла и Сан-Франциско, Бостона и Квебека. «Бык» смотрел на читателей с занимающих полстраницы рекламных объявлений в журналах и крупных городских газетах.

— Должно быть, Джул Карр потратил на это целое состояние, — в изумлении заметила Чесс.

— Уж будь уверена. Но на увеличении объема продаж он заработал вдвое больше. Поезд уже набирает скорость, Чесс, и нам надо успеть запрыгнуть на подножку. Остальные готовы шагать по головам друг друга, лишь бы попасть в вагон. Посмотри-ка на эту чикагскую газету — «Лиггет и Майерс» купили у нее почти целую страницу. А майор Джинтер расхваливает свои сигареты в журнале «Сэтердей ивнинг поуст».

Нам тоже надо включаться в гонку. Ну как, ты справишься? Ведь это ты придумала название «Кэсл», рисунок и так далее. Это дело как раз по твоей части.

У Чесс голова шла кругом.

— Мне понадобится помощь. Я понятия не имею, в каких городах есть газеты, а журналов в стране, наверное, выходит целая сотня, а может быть, и все пятьсот. Как увлекательно. Конечно же, я этим займусь. Во всяком случае — попытаюсь.

— Вот и отлично. Я скажу Баркеру, что мы согласны, и попрошу подыскать для нас кого-нибудь, кто знает рекламное дело.

Чесс начала перечитывать пачку газетных вырезок, на этот раз медленно. На ее бледных щеках выступил слабый румянец. Трагедия в Хэрфилдсе больше уже не занимала все ее мысли.

* * *

— Доброе утро, миссис Ричардсон. Доктор Фицджеральд к вашим услугам.

В дверях стоял молодой человек, очень высокий и очень худой. Чесс смотрела на него в замешательстве.

— Вы, вероятно, ошиблись этажом, доктор. Здесь все, слава Богу, здоровы.

Молодой человек с наслаждением рассмеялся.

— Вот видите, миссис Ричардсон, перед вами яркий пример словесных ассоциаций в действии. Я — тот специалист по рекламе, которого вы искали, а вовсе не врач. Доктор — это имя, которым меня нарекли при крещении; однако вы, как и следовало ожидать, решили, что это моя профессия. Некоторые и вовсе сразу же начинают показывать мне место, где у них поясничный прострел. Можно мне войти? У нас с вами масса работы.

Чесс, ошеломленная его быстрой, безостановочной речью и фонтанирующей самоуверенностью, невольно посторонилась, пропуская его в комнату. На какую-либо иную реакцию у нее просто не было времени.

Ей только что был преподан наглядный урок, как надо рекламировать товар. Доктор Фицджеральд был одновременно и рекламным агентом, и товаром, который этот агент рекламировал.

— Я велел, чтобы в номер принесли кофе с печеньями, — сказал он. — Пока мы будем есть, я расскажу вам все о себе, а вы расскажете мне все о вашей фирме. Итак, где мы сядем? Пожалуй, вот здесь, в гостиной, здесь очень мило. Прошу вас — он указал рукой на стул, — присаживайтесь.

* * *

— Я села, — рассказывала позднее Чесс Нэйту, — поскольку ничего другого мне не оставалось. Я была совершенно ошарашена. Когда принесли кофе и печенья, я увидела, что на подносе, кроме них, есть еще яичница с ветчиной, овсяная каша и сосиски, но не сказала по этому поводу ни единого слова.

Нэйтен, ты глазам своим не поверишь, когда увидишь, как этот человек ест. Я бы могла поклясться, что он ничего не жует, и более того — не глотает. Пища попадает в его рот, а затем просто исчезает, меж тем как он продолжает без умолку говорить.

Он из графства Хайленд в Виргинии, это в Аппалачских горах. По его словам, он седьмой сын седьмого Сына, вот почему ему дали имя «Доктор». Предполагалось, что седьмой сын седьмого сына должен обладать сверхчеловеческими способностями, такими, например, как ясновидение. Могу засвидетельствовать, что у этого господина и впрямь имеется сверхчеловеческая способность. Он мог бы одним своим разговором сокрушить в пыль стены Иерихона, и никакая труба ему бы не понадобилась.

Я все же умудрилась вставить несколько слов — спросила о его образовании, квалификации и опыте работы. Он тут же разразился хвалебным гимном в свою собственную честь, строф этак в двести.

В конце концов выяснилось, что он изучал античные языки и литературу в Виргинском университете. Услышав это, я было засомневалась, тот ли он человек, который нам нужен. Но когда он не моргнув глазом сказал, что его поймали за жульничеством при игре в карты и выгнали, я поняла, что лучшего кандидата на место консультанта по рекламе нам не найти.

Чесс засмеялась. Ее удивительный, брызжущий счастливым весельем смех с особым мурлыкающим призвуком лучше всяких слов сказал Нэйту, что все опять хорошо. Он наймет этого типа со странным именем «Доктор» уже за одно то, что благодаря ему Чесс снова стала смеяться.

— Я предложила ему зайти завтра утром, чтобы поговорить с тобой, — посмеиваясь, продолжала Чесс. — Так что постарайся сегодня поспать покрепче и подольше. Завтра тебе понадобится вся твоя выносливость.

* * *

— О-ох, — сказал Бобби Фред. — С этим Доктором недолго и спятить. Такого как он не всякий выдержит.

Чесс рассмеялась.

— Вот потому-то я и предложила ему пожить у вас. Он уже поднимался на второй этаж, направляясь в комнату для гостей, но тут я очнулась и приняла меры. Не беспокойтесь, это ненадолго. Завтра он отбывает. Ему предстоит объехать все крупные оптовые фирмы, торгующие сигаретами, а к тому времени, когда он вернется, для него уже будет построен отдельный дом.

Грохот колес повозок, визг пил, стук молотков и топоров и крики рабочих не утихали от восхода до заката. Работы велись на трех объектах сразу.

Вниз по течению от первой строилась вторая сигаретная фабрика, вверх по течению возводилась лесопилка, а в лесу за мельницей десять человек валили деревья, расчищая место для дороги, которая возьмет начало от моста через ручей.

Расходы опять вдвое превышали доходы.

— Такой уж у твоего папы стиль работы, детка, — сказала Чесс Огасте. — Скоро все опять успокоится… но ненадолго.

Она почувствовала облегчение, узнав, что дощатый мост будет оставлен в своем первозданном виде. Какое-то время у нее были опасения, что насчет него Нэйтен лелеет какие-то грандиозные планы, слишком уж бурно он восторгался конструкцией одного моста, построенного недавно в штате Нью-Йорк, в местечке, называемом Бруклин.

Неделю назад Нэйтен уехал на Север, чтобы увидеть этот мост своими глазами. Чесс не знала, когда ждать его обратно, но надеялась, что он все же не захочет пропустить ярмарку штата. Ей очень хотелось побывать на ней. Вполне возможно, что после общения с Доктором Фицджеральдом ярмарка покажется ей чем-то тихим и покойным.

Ей и Нэйтену изрядно повезло, когда Джозеф Баркер отделался от Доктора, послав его к ним в отель. Благодаря ему у них уже набралось несколько полок, забитых журналами и газетами, причем к каждому изданию приложен перечень его расценок на рекламу. Эти полки сейчас занимают половину столовой, но скоро новое здание фабрики будет закончено, тогда они перекочуют в кабинет Доктора.

У Нэйтена тоже будет там отдельный кабинет, только вряд ли он станет проводить в нем много времени. Ему нравится быть на открытом воздухе, там, где строят и прокладывают дорогу, и самому следить за тем, как расширяется его дело.

А мечтает он о еще большем. Когда она спросила, зачем ему лесопилка, он ответил ей так, словно недоумевал, как она может не понимать таких простых вещей.

— Чтобы распиливать бревна, зачем же еще? Десять домиков для рабочих обошлись мне в пятьсот долларов, и почти половина этой суммы ушла на пиломатериалы. Если они у меня будут свои, я смогу построить таких домов вдвое больше.

Чесс сочла за лучшее не спрашивать, для кого предназначаются будущие дома. Новый дом нужен для Доктора, но для кого еще?

* * *

Это она узнала, когда наступило Рождество. Нэйт посадил ее и Огасту в экипаж и по новой дороге подвез их к новенькому, с иголочки белому дому, похожему на замысловато украшенный торт, который Чесс видела в витрине одной кондитерской в Ричмонде.

В нем было три этажа, а сверх того еще круглая башенка и мансарда со слуховыми окнами, над которыми возвышались стрельчатые арки. Весь дом был изукрашен выпиленными из дерева ажурными узорами, они красовались даже на широких качелях, подвешенных к балке просторного крыльца, и на ящиках для цветов, прикрепленных под окнами.

— Нэйтен, какой он огромный! И какой красивый! Почему ты мне о нем раньше не сказал? Мы могли бы справить здесь Рождество. Эти двери смотрелись бы так чудесно, если б были украшены венками из остролиста, и я уверена, что внутри достаточно места для огромной елки. Но что же мы стоим здесь, давай зайдем.

— Еще рано. То есть я, конечно, хочу показать дом тебе изнутри и узнать твое мнение, но витражи еще не доставлены, поэтому в нем пока холодно и гуляет ветер.

Чесс вскинула брови.

— По-моему, дело здесь не только в витражах. Есть что-то еще, не так ли?

— Ну, раз уж ты об этом заговорила, то да, есть. Я собирался устроить в нем электрическое освещение, но электрическую станцию не удастся построить раньше будущего лета. Сначала надо изготовить в Нью-Йорке динамо-машину и доставить ее поездом сюда.

— Ах, вот оно что. — Она рассмеялась. — Пожалуйста, Нэйтен, пообещай мне, что сюда не пришлют еще и Бруклинский мост. По-моему, ты и на это способен.

Нэйт улыбнулся.

— Я слыхал, что городские мошенники, бывает, продают его деревенским олухам, но меня эта участь миновала. Во всяком случае — пока.

Осмотр недостроенного дома стал гвоздем программы на рождественском празднике, который устроили Чесс и Нэйт. Маленький кирпичный дом был в этот день открыт для всех. В его столовой и гостиной весь день толпились люди. Одни приходили, другие уходили: плантаторские семейства, семьи фермеров, которые мололи зерно на мельнице и делали покупки в магазине, даже Джим с Дориной и рабочие, живущие в арендованных коттеджах. Для поездок к новому дому на одной из фабричных повозок были специально сооружены скамейки. Бобби Фред и Доктор поочередно возили на ней гостей по новой дороге, чтобы те могли полюбоваться этой достопримечательностью. На дверях нового дома висели венки остролиста, а внутри его, на ажурной отделке перил широкой лестницы — сосульки.

Перед уходом все поздравляли Чесс и благодарили ее за гостеприимство. Нэйт, занятый Огастой и сосанием ячменного сахара, мог только молча махать вслед гостям из окна столовой.

Дорина вдруг ухватила Чесс за локоть и вытащила ее за собой на крыльцо. Чесс поняла, что она напилась пунша, предназначавшегося для мужчин, и попыталась высвободиться.

Джим подхватил шатающуюся Дорину.

— Черт побери, Дорри, стой прямо, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Извини, Чесс.

— Джим просил меня, чтоб я тебя поблагодарила за приглашение. Но я ему сказала: дудки, мне не нравится, когда меня ставят на одну доску с черномазыми.

Чесс отшатнулась, услышав это мерзкое слово.

— Мне очень жаль, что вы так на это смотрите, миссис Монро. В дни праздников моя семья всегда оказывала гостеприимство своим черным арендаторам.

И кому какое дело, до чего жалким было гостеприимство в Хэрфилдсе и как мало там бывало гостей помимо арендаторов.

— Скажите пожалуйста! — с насмешкой протянула Дорина. — Значит, гостеприимство, да? Вот и все, что ты можешь предложить. Неудивительно, что твой муж завел еще один дом в городе — для Джули.

— Черт возьми, женщина, заткни свой рот, — рявкнул Джим и ударил ее по лицу. — Она пьяна, Чесс, и не понимает, что говорит.

Дорина вытянула шею и воинственно выдвинула вперед подбородок. Оплеуха Джима размазала толстый слой помады у нее на губах.

— Не понимаю? Черта с два! Эта сука заставила Нэйта спровадить Джули, такую славную девчонку, прочь из города. И теперь она, бедняжка, помирает от чахотки. Лучше бы она осталась у нас в «Дикси», тогда бы у нее все было в порядке.

— Отпусти мою руку, не то я тебя убью, — проговорила Чесс.

Ее голос был тих и полон яростной злобы. Дорина, спотыкаясь, попятилась. Джим стащил ее с лестницы и потянул за собой по дороге.

Чесс обвила рукой столб крыльца, чтобы не упасть. «Я не могу дышать, — подумала она, — мой корсет слишком туго затянут. И меня тошнит». Ее разум отказывался принять то, что она услышала, и вместо него среагировало тело. Жгуче-кислая, горячая рвота брызнула у нее из носа и изо рта. Она едва успела перегнуться через перила, чтобы не испачкать платье.

Она вынула из кармана носовой платок, вытерла губы и вернулась в дом, где еще были гости. Она заставила себя улыбнуться.

— Мама, — весело пропела Огаста. Чесс не могла смотреть на счастливое личико своей маленькой дочки — пока та сидела на коленях у своего отца.

«У меня гости, — сказала она себе. — Я должна улыбаться и непринужденно болтать. Даже если это убьет меня. Даже если я хочу умереть».

Глава 25

Чесс уже забыла эту боль, забыла, как она велика, как сильна. Теперь, когда боль снова раздирала ее, она вспомнила. Вспомнила и ласковый голос Элвы, и ее жестокие, мимоходом брошенные слова «он меня тешил», и ту муку, которую они породили. Чесс схватилась руками за горло, пытаясь разжать тиски спазмы, которая не давала ей дышать и постепенно сжимала ее всю: сначала сердце, потом желудок, потом кишки. Все ее тело превратилось в клубок мучительной боли. Железные когти ревности стискивали ее, стискивали все сильнее, раздирали ее тело.

На этот раз боль была еще ужаснее, чем прежде, ужаснее, чем ее разум мог себе представить. Чесс подумала о Джули, этой шлюхе; о, конечно же, она была шлюхой, Чесс знала, что из себя представляет бар «Дикси». Наглядным свидетельством тому была Дорина.

Получить выговор от этой дряни — какое унижение! Такая женщина не должна сметь даже заговаривать с ней, даже говорить ей «доброе утро».

«Как мог Нэйтен касаться такой низкой твари? О, Господи Боже, что же неладно со мной, почему ему понадобилось ходить к шлюхе? Разве недостаточно того, что мы каждую ночь пытаемся зачать еще одного ребенка? Я ненавижу ее. Я надеюсь, что у нее и в самом деле чахотка. Пусть она задохнется собственной кровью, как я задыхаюсь от этой боли. От сознания того, что меня предали, Нэйтен предал меня».

Сердце ее пронзила огненная стрела.

Чесс, хотя и через силу, но примирилась с тем, что было между Нэйтеном и Элвой. Это было до их свадьбы, до того, как он стал ее мужем. То, что она узнала сейчас, было в тысячу, в миллион раз хуже, это было чудовищное предательство.

Она оглядела комнату, скользнула взглядом по гостям. О, почему они не уходят домой? Неужели они не чувствуют, неужели им не видно, что она терпит сейчас все муки ада? Нет, они ни о чем не подозревают, и слава Богу. Хорошо, что у нее еще осталась гордость. Вот что ее поддержит.

Чесс улыбалась, разговаривала, вновь и вновь наполняла пуншем бокалы. И улыбалась… улыбалась…

Она продержалась до тех пор, когда все гости разошлись. А потом до тех пор, когда Огаста была накормлена, выкупана, уложена в постель, когда она прочитала свою детскую молитву, выслушала сказку и подставила щечку для поцелуя.

Чесс медленно сошла по лестнице вниз, крепко держась за перила, чтобы не упасть. Боль была нестерпимой, но она должна была ее вытерпеть.

— Вечер удался на славу, Чесс, — сказал Нэйт. — При виде нашего нового дома у всех глаза лезли на лоб, ты это заметила?

— Да, заметила, — внезапно ее объяло ледяное спокойствие. Наверное, именно такой бывает смерть.

— Дом для Джули ты тоже построил или просто купил?

Улыбка на миг сошла с его лица, но тут же расплылась еще шире.

— Что за чепуха? О чем ты толкуешь?

— Ради всего святого, не лги! Хватит и того, что ты прелюбодей. Так не будь еще и лжецом!

Нэйт пожал плечами. Он больше не улыбался.

— Надо полагать, тут не обошлось без Дорины. Мы больше не будем приглашать ее и Джима, в этом ты была права. Извини.

— Извини? И это все, что ты собираешься мне сказать? Неужели ты считаешь, что это слово все исправит? Нэйтен, «извини» говорят, когда разбивают тарелку или опаздывают к ужину. После того, что совершил ты, этого недостаточно.

— Господи Боже мой, Чесс, было бы из-за чего подымать шум! Ты ведь уже не ребенок, и тебе известно, что у мужчин есть потребности, я хочу сказать: физические потребности, о которых леди не имеют ни малейшего понятия. Ты же сама мне говорила про своего отца и его черных рабынь. Не понимаю, чего ты так огорчилась.

Он был раздосадован, но пока еще не рассержен. Наверняка все дело здесь в причудах нелогичной, непостижимой женской натуры. Мужчине в таких случаях остается только одно — переждать, когда приступ сумасбродства пройдет сам собой. Он сожалел, что Дорина поставила Чесс в неловкое положение. Если на то пошло, вообще жаль, что Джим женился на Дорине: от нее одни неприятности. Но при чем здесь он, Нэйт? Это не его вина. Почему он должен чувствовать себя виноватым только из-за того, что он мужчина?

Горькая печаль охватила Чесс. Тяжкая, тяжкая печаль и бесконечная усталость. Жгучая, пронзительная боль прошла; ее место заняла печаль. Что ему ответить? Что ее отец тоже поступал очень дурно; что ее мать, должно быть, так же страдала, как сейчас страдает она; что не понимать этого было с ее стороны верхом слепоты и бессердечия — но никакие ее слова ничего не изменят. Нэйтену нет дела ни до нее, ни до ее родных.

Она все же попыталась объяснить ему, что она чувствует:

— Но ты же мне не отец, Нэйтен, ты мой муж, и ты сделал мне очень больно.

Тут он уже по-настоящему рассердился.

— Я никогда, никогда не делал ничего такого, что могло бы причинить тебе боль, Чесс. Как ты можешь так говорить? То, чем я занимаюсь с такой женщиной, как Джули, никак тебя не касается. Ты моя жена. Я чту тебя, как муж обязан чтить жену, более того — я уважаю тебя и восхищаюсь тобой, а о большинстве мужей этого не скажешь. Мы с тобой компаньоны в деле, а не просто супруги.

И хватит с меня этих глупостей. Я сейчас пойду на фабрику, посмотрю, на каком уровне там материальные запасы. Надеюсь, что к тому времени, когда я вернусь домой, ты наконец образумишься.

Чесс бессильно опустилась на диван. Чтит… уважает… восхищается… Но не любит. Что ж, она всегда это знала, так почему же сейчас ей вдруг сделалось так больно? Все дело в том, что она позволила себе забрести в мир иллюзий, вообразила, что раз они так счастливы вместе, стало быть, он, должно быть, любит ее. Но… они же были счастливы, разве нет? Не только она, но и Нэйтен тоже?

Она вспомнила, как они смеялись, поддразнивая друг друга, строили планы, какая увлекательная была у них жизнь, вспомнила тихие вечера в гостиной, проведенные за чтением. Вне всяких сомнений: Нэйтен был счастлив. Просто он не любил ее, вот и все.

Он никогда ее не любил, и несмотря на это, она была счастлива. Надо перестать думать об Элве и о Джули и жить дальше. Она сумеет опять стать счастливой. Обязательно сумеет.

* * *

Ночью ей приснился сон: ее отец расстегивает свой офицерский мундир и брюки. Перед ним на диване лежит нагая женщина и протягивает к нему руки. Она улыбается, приоткрыв рот, и смотрит на него со страстью. А потом истошно кричит, когда он наклоняется, чтобы обнять ее, потому что под его шляпой нет лица, на его месте бесформенное кровавое месиво.

Чесс проснулась; в ее горле застрял крик. Судорожная боль свела все ее тело, и чтобы облегчить ее, она поджала колени к груди.

Ее резкое движение наполовину разбудило Нэйтена.

— В чем дело? — пробормотал он спросонок.

— Судорога, — ответила она.

Ей было больно говорить, голос звучал сдавленно.

Он сел на кровати.

— Одеяло соскользнуло, и ты замерзла.

Он поправил одеяло и подоткнул его ей под спину.

— Спи.

Сам он мгновенно заснул опять. Чесс положила руку ему на спину и стала дышать в такт его медленному, ровному, глубокому дыханию, пока не заснула тоже.

Наутро она проснулась, чувствуя себя усталой и разбитой. Она не помнила свой сон. Зато хорошо помнила, что поклялась себе быть счастливой.

«Все зависит от меня самой, — сказала она себе. — Я вела себя глупо и даже хуже того — проявила слабость. Только слабодушная, бесхребетная дурочка станет оценивать свою жизнь и саму себя в зависимости от того, как часто какой-то человек улыбается ей, и от того, доволен он ею или нет. Я так беспокоилась о том, уважает ли меня Нэйтен. А почему он должен меня уважать? Почему меня вообще кто-то должен уважать, коли уж на то пошло? Если я дошла до того, что сама себя не уважаю. Да, не уважаю, раз униженно выпрашиваю внимания к себе, как дворняжка выпрашивает крошки, оставшиеся от обеда.

У меня есть очень многое. Все, чего я когда-либо хотела, и даже больше. Я мечтала иметь мужа, ребенка, собственный дом, и вот они у меня есть. А в придачу ко всему этому я еще и богата — а ведь желать богатства мне никогда и в голову не приходило. Я с четырнадцати лет обходилась без него. А теперь я могу получить все, что захочу. Все, что понадобится для меня, для моего ребенка, для обустройства моего дома.

Романтическая любовь бывает только в книгах, в жизни ей места нет. Веря в нее, желая достать луну с неба, я попусту тратила свое время. Для чего желать несбыточного, когда уже обладаешь тем, что намного лучше?

Мы с Нэйтеном компаньоны, мы вместе трудимся, чтобы расширить наше дело и сделать лучше нашу жизнь. Это куда больше, чем то, что есть у большинства женщин. Обычный удел женщины — быть покорной, делать то, что говорит муж, и выставлять на стол готовую еду всякий раз, когда он захочет поесть.

И с чего это мне вздумалось себя жалеть? Право же, мне стыдно за себя. Это необходимо прекратить. Немедленно, у меня есть куда более интересные занятия».

* * *

Эдит Хортон с восторгом приняла приглашение Чесс съездить на десять дней в Роли. Она даже предложила воспользоваться ее собственным экипажем и кучером. Что до развлечений, то их обеспечивала Чесс. Она обставляла свой новый дом, заказывая в самых роскошных магазинах мебель и убранство по образцам и каталогам, а что могло быть увлекательнее?

Чесс купила все изукрашенные вазы и вазочки, с широкими и узкими горлышками, на ножках и без ножек, которые смогла найти. Она накупила множество материи для занавесок и штор с бахромой на каждое окно; узорчатых ковров; резной мебели с бархатной обивкой; зеркал в позолоченных рамах; написанных маслом пейзажей с утесами и натюрмортов с цветами в вазах, грудами фруктов и битыми птицами, живописно уложенными рядом.

По совету Эдит она заказала четыре разных фарфоровых сервиза. И двадцать четыре массивных серебряных столовых прибора из двенадцати предметов каждый. А сверх того — отдельные серебряные посудины для солений, маслин, сардин, сыров, соусов, супов, пунша, пирогов, торта, сандвичей, пирожных, пудингов, салатов, рыбы, отбивных котлет, жаркого, ветчины, бекона, колбасы, дичи, черепашьего мяса и мороженого. Еще она приобрела десять дюжин простыней, пододеяльников, наволочек, скатертей, салфеток и полотенец для рук и для лица.

— Неужели твой Нэйтен не рассердится, узнав про такие траты? — изумилась Эдит.

— Нисколько, — ответила Чесс. — Он настолько поглощен строительством электрической станции, что ничего не заметит. К тому времени, когда электричество будет проведено, я рассчитываю закончить меблировку дома, и мы сразу же въедем.

Эдит состроила гримасу.

— Мой Генри замечает все, даже то, что в подсвечники вставлены новые свечи. Он требует, чтобы я сообщала ему обо всех своих расходах до последнего цента. Тебе очень повезло, Чесс.

— Я знаю это и благодарю судьбу. «И я счастлива, — мысленно напомнила она себе. — Быть богатой очень и очень приятно».

* * *

Пять машин конструкции Стэндиша вырабатывали четверть миллиона сигарет в день, шесть дней в неделю. Мельница была загружена от восхода до заката с понедельника по субботу, а для некоторых клиентов работала и в воскресенье. Торговля в магазине шла так бойко, что Джиму пришлось нанять в помощь мальчика и не закрывать дверей до восьми часов вечера.

Доллары текли рекой, только успевай тратить.

* * *

Наступала золотая эпоха американского бизнеса. Его мощное развитие стремительно двигало вперед всю страну. Во все стороны протягивались железные дороги, они строились во всех штатах и пересекали континент из конца в конец. На патентное бюро изо дня в день обрушивался шквал изобретений, и каждую неделю на рынке появлялись новые товары, делающие жизнь более легкой, удобной, утонченной и увлекательной. Везде вставали фабрики, рождая новые города там, где прежде были только перекрестки сельских дорог. Повсюду энергичные молодые люди сколачивали себе состояния. Нэйт Ричардсон был всего лишь одним из многих и многих тысяч.

Стимулом прогресса были деньги. Их можно было делать всюду, и для того, чтобы получить свою долю богатства, притом за очень короткий срок, нужны были только целеустремленность и упорный труд. Со всего мира люди стремились в Америку, где улицы были вымощены золотом.

В стране шел бурный рост. Росло население, богатство, росли возможности — и все благодаря бизнесу. Предприниматели становились новой аристократией, а такие воротилы, как Вандербильты, заняли место особ королевской крови. Всего лишь одно поколение назад некто Вандербильт выращивал овощи на небольшом острове в окрестностях Нью-Йорка. В прошлом году сын и невестка этого Вандербильта устроили прием, на который ушло 250 000 долларов.

Жить в Америке в 1884 году было чертовски интересно.

Глава 26

30 апреля Бак Дьюк установил на своей фабрике на Прэтт-стрит сигаретную машину конструкции Бонсака. В последовавшие за тем шесть лет он неизменно оставался самой важной фигурой среди конкурентов Нэйта и Чесс.

Но жизнь не останавливалась, пока они сражались с Дьюком, она продолжала идти своим чередом. Напряженная, увлекательная, полная перемен. Электрическая станция Нэйта была завершена вскоре после того, как в пяти милях от нее, в Дерхэме, появилась машина Бонсака, и все лето люди приезжали из ближних и дальних мест, чтобы своими глазами увидеть яркий свет, горящий в окнах фабрики, мельницы и магазина. Это было похоже на ярмарку: вокруг выросло множество наспех сколоченных ларьков, в которых продавали жаренное на вертеле мясо, галеты с ветчиной, вареные початки кукурузы с маслом, пироги, пирожные, фрукты, овощи, отварные яйца и всякие кустарные изделия. Привлеченные скоплением публики, приезжали продавцы чудодейственных эликсиров и во всеуслышание обещали покупателям исцелить их от всех недугов. Здесь же выступали скрипачи и жонглеры. Закончив представление, они пускали свои шляпы по кругу.

Чесс и Нэйт стали самой популярной парой в дерхэмском обществе, их наперебой приглашали на всяческие приемы и вечеринки. Сами они каждую неделю устраивали прием гостей в своем сверкающем электрическими огнями новом доме. Нэйт получил приглашение вступить в клуб, в котором состояли самые влиятельные бизнесмены Дерхэма. Чесс стала членом дерхэмского Литературного общества. У них появилась собственная ложа на ипподроме в Блэкуэлл-парке.

В их небольшом поселке открылись скобяная лавка, кузница и платная конюшня. Другие предприниматели стали советоваться с Нэйтом о приобретении или аренде зданий с электрическим освещением. А заказов на пиленый лес было так много, что он расширил лесопилку.

Потом Нэйт построил хлопкопрядильную фабрику. Двумя годами позже открыл банк, который стал обслуживать растущее население поселка, включая выдачу ссуд на развитие предприятий и под залог недвижимости. В лесу за мельницей были проложены улицы. Самую широкую Нэйт окрестил Ричардсон-авеню.

Но когда численность населения городка приблизилась к тысяче и в нем открылась почта, жители назвали его «Стэндиш». К этому времени у «Стэндиш сигарет компани» было уже две сигаретные фабрики и административное здание, где располагалось управление обеими фабриками, хлопкопрядильней, мельницей и лесопилкой. А сверх того — склады, амбары и помещения для повозок и лошадей. И новая большая электрическая станция.

Для Чесс время измерялось тем, как росла Огаста. Что касается роста города, то это было делом второстепенным. Огасте было четыре года, когда она открыла для себя новое увлекательное занятие — скакать на лошади, сидя впереди Бобби Фреда, который с боевым кличем конфедератов атаковал пехоту янки, замаскированную под высокие сорняки. Бобби Фред звал ее «Гасси» и малышка решила, что именно это и будет ее имя. Нэйтен сказал, что оно и впрямь очень ей подходит; в конце концов и Чесс пришлось согласиться на переименование.

Как и все дети, Гасси время от времени болела детскими болезнями, набивала себе синяки, шишки, разбивала в кровь локти и коленки, поэтому Чесс была очень довольна, когда в Стэндише поселился врач.

Нэйт перевез из графства Элэманс в Стэндиш свою семью, так у Гасси появились бабушка и две кузины, одна из которых была старше ее всего на четыре года.

Когда она пошла в школу для девочек в Дерхэме, Сэлли училась там в пятом классе и могла помочь ей освоиться, а Сюзан была помощницей учительницы чтения и чистописания. Чесс была очень рада, что Сюзан живет поблизости. Она скучала по милой девочке, которую оставила на ферме, и, встретив ее снова, почувствовала гордость за сдержанную молодую леди, в которую та превратилась.

Когда-то Чесс мечтала о дочери, хорошенькой, как куколка, с локонами, в шелковом платьице в мелкую сборку. Теперь она души не чаяла в отчаянной, упрямой девчонке с веснушками и толстыми, растрепанными серебряно-золотистыми косами — своей Гасси. Нэйт обожал дочь не меньше. Когда ей было пять, он купил ей тележку с запряженным в нее козликом и научил править ею. Два года спустя, когда в продаже появились велосипеды, он купил два: ей и себе, и они вместе научились кататься ценой многочисленных падений и ушибов.

Все, кто знал их, считали Ричардсонов семьей, обладающей всем, чем благосклонное Провидение может одарить своих избранников.

Но за закрытыми дверями библиотеки их фешенебельного дома они вели непрерывную борьбу за то, чтобы выжить в беспощадном мире табачного бизнеса.

* * *

— Машина Бонсака не работает, — злорадно сказал Нэйт, узнав, что Бак Дьюк установил ее на своей фабрике. — Аллен и Джинтер испытали ее у себя и убедились, что от нее нет никакого проку. Старина Бак купил Бруклинский мост. Знаешь, на каких условиях Бонсак заключал с ним сделку? Он сдал Баку внаем машину и механика, который на ней работает. Бак выкладывает деньги за прокат и платит жалование механику — и все за бесполезную кучу железа.

Доктор Фицджеральд недовольно поморщился.

— Все равно то, что я вам говорил, остается в силе. Каждый день Дьюк производит и продает двести тысяч сигарет, свернутых вручную. Продает! Вот в чем все дело! Его торговый агент некто Смолл — истинный гений, уверяю вас, а уж я-то знаю, что говорю, поскольку и сам гениален.

Смолл только что произвел переворот в рекламе сигарет. Вместо того чтобы расхваливать марку Дьюка на стенах придорожных сараев, он обратился к половому инстинкту покупателей сигарет и ловко использовал их интерес к «клубничке» и скандалам. Остановившись как-то раз в Атланте во время деловой поездки, он обнаружил, что весь город взахлеб обсуждает весьма пикантный французский фарс, недавно поставленный в одном из местных театров, а также играющую в нем мадам Реа, примадонну с умопомрачительным декольте. Смолл уговорил ее разрешить ему использовать афишу с ее изображением, вывешенную на фасаде театра. Он воспроизвел эту афишу на плакатах с одним добавлением: в руке актрисы появилась пачка сигарет «Дьюк оф Дерхэм». Вскоре этот плакат красовался в витрине каждого табачного магазина Атланты, а городская газета отвела под него полстраницы. Добропорядочные люди были шокированы; однако покупатели сигарет начали спрашивать не сигареты вообще, а именно марку «Дьюк оф Дерхэм».

— Мадам Реа не единственная, есть и другие актрисы, — сказал Нэйт. — Как нам найти подходящих, Доктор?

— Нет, — тут же вмешалась Чесс. — Если мы начнем копировать все, что делает Дьюк, он загоняет нас до изнеможения, но мы все равно будем только вторыми. Мы должны придумать что-то другое.

— Например что? — поинтересовался Доктор.

— Не знаю, — призналась Чесс.

Они втроем потратили на обсуждение этой проблемы почти неделю. В конце концов ответ нашел Нэйт.

— Чесс, я знаю, что делать! — возвестил он. — Те, кто предпочитает готовые сигареты самокруткам, — по большей части горожане. А большинство горожан — это бывшие сельские жители. Такие, как я. Такие, как Бак. Им нравится думать, что теперь у них достаточно шика и лоска, но их не оставляет сомнение: а вдруг со стороны они все еще выглядят деревенщинами? Ну так вот: мы внушим им, что если они будут курить сигареты компании «Стэндиш», то никто не усомнится, что они подлинные джентльмены.

Загоревшийся этой идеей Доктор тут же принялся высказывать свои предложения.

Нэйт усмехнулся.

— Обращайтесь со всем этим к Чесс, Доктор. Настоящий авторитет здесь она. Ведь она — леди.

Реплика Чесс изумила их донельзя.

— Кроме этого, в рекламе непременно должен быть секс, — проговорила она задумчиво.

Нэйт и Доктор были потрясены. Леди не полагалось знать это слово и уж тем более — произносить его.


На первом плакате, рекламирующем сигареты «Кэсл», был изображен крепко скроенный мужчина с грубоватым лицом, в элегантном фраке, но без цилиндра на густых, не напомаженных волосах. Он стоял на крыльце роскошного особняка Вандербильта, здания, знакомого всем американцам по фотографиям в газетах и журналах. Соблазнительная дама с оголенными плечами держала его под руку и глядела ему в лицо влюбленным взором. В ее протянутой руке, затянутой в длинную белую перчатку, была пачка сигарет «Кэсл».

— «Не забудь их, Стэндиш, — гласила подпись под картинкой. — Мне нравятся мужчины, которые курят «Кэсл».

Плакат был на два дюйма длиннее и на столько же шире, чем наводнившие всю страну плакаты Дьюка. Другие производители сигарет срывали плакаты фирм Дьюка, Кинни или Аллена и Джинтера и расклеивали вместо них свои, так что Нэйт в своих усилиях был не одинок. Плакаты «Стэндиш» просто-напросто клеились поверх рекламы конкурентов.

В дальнейшем появились плакаты, живописующие «Стэндиша» на собственной яхте, на скачках, на козлах шикарного кабриолета, и везде рядом с ним была его обольстительная подруга. Со временем имя «Стэндиш» стало олицетворять собой американский идеал мужественности. Мальчиков стали нарекать при крещении «Стэндишами», в романтических романах появились герои, носящие это имя, а девушка, говоря о каком-нибудь привлекательном холостяке, говорила, что он «настоящий Стэндиш».

Но плакаты составляли лишь малую часть арсенала Бака Дьюка.

* * *

Через полгода после того, как в Дерхэме была установлена сигаретная машина Бонсака, Бак Дьюк переселился в Нью-Йорк.

— Мы заставили его дать тягу! — возликовала Чесс.

— Не обольщайся, — заметил на это Нэйт. — Бак не из тех, кто легко сдается. Он просто перебрался туда, где делаются большие деньги. Все самые крупные игроки сосредоточены в Нью-Йорке, на Уолл-стрит, вот Бак и решил обосноваться там. У него далеко идущие планы.

На следующей неделе фешенебельный клуб, членом которого состоял Нэйт, облетела сенсационная новость. Машина Бонсака начала выдавать по 100 000 сигарет в день. Каковы бы ни были ее первоначальные изъяны, все они были устранены.

Ко всему прочему, Дьюк открыл в Нью-Йорке сигаретную фабрику для обслуживания рынка северных и западных штатов. Для производств в Дерхэме и Нью-Йорке были заказаны новые машины конструкции Бонсака.

Сигареты, изготовленные на машине Бонсака, получили название «Кросс катс»[21]. На картонной карточке, вложенной в каждую пачку, была изображена знаменитая красавица-актриса Лилиан Рассел.

* * *

— Нам нужен штат коммивояжеров, — заявил Доктор. — Оптовая фирма не может сама заниматься проталкиванием наших сигарет, а я уже не могу, как раньше, ездить в каждый город и лично подряжать на день расклейщиков плакатов.

— Тогда нам понадобится больше денег, — сказал Нэйт. — Коммивояжерам надо платить. Мы выбросили на рынок новую марку сигарет по пять центов за пачку, как у остальных. А «Кэсл» будет по-прежнему стоить четыре.

Все согласились, что надо расширить производство, а значит, заказать новую партию машин.

* * *

Сигареты «Найт»[22] продавались уже не в бумажной обертке, а в выдвижной картонной коробке. Под названием марки был нарисован шахматный конь. Имелся на пачке и другой рисунок — изображение Венеры Милосской. Она красовалась на внутренней стороне коробки, где ее нагота была скрыта от чересчур стыдливых.

Нэйт уволил клерка, который глубокой ночью был пойман в конторе за списыванием названий фирм-клиентов и данных об объемах продаж.

Чесс уволила горничную, которую Гасси застала за подслушиванием под дверью библиотеки. Потом она прочла Гасси нотацию о том, как нехорошо быть ябедой и втихомолку подсматривать за людьми в то время» когда ей полагается спать в своей постельке.

Доктор скрепя сердце прекратил визиты к одной чрезмерно любопытной молодой особе, чье общество доставляло ему немало удовольствия, когда он наезжал в Сент-Луис.

Никто из них не удивился. В табачном бизнесе всегда хватало двурушничества» подкупа, шпионов, засланных к конкурентам, жульничества с ценами, неправильных весов — всех грязных уловок, какие только способен измыслить человеческий ум. У Нэйта было два соглядатая на фабрике Бака Дьюка, шпионка, выведывающая секреты фирмы «Аллен и Джинтер»; он имел глаза и уши в конторах всех крупных табачных компаний: «Кинни», «Гудвин», «В.С. Кимбал». Сообщение от тайных осведомителей поступали регулярно и оплачивались в течение суток. Шпионаж был естественной и неотъемлемой частью бизнеса.

* * *

Неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом шла непрерывная война.

Чтобы разместить еще несколько машин конструкции Стэндиша, была выстроена новая фабрика. Нэйт открыл собственную типографию, чтобы печатать свои рекламные плакаты и карточки быстрее и в больших количествах.

Дьюк пополнял и пополнял свой парк сигаретных машин конструкции Бонсака.

Нэйт заказывал все новые машины конструкции Стэндиша.

Еще несколько машин конструкции Бонсака… Еще несколько машин конструкции Стэндиша… еще… еще…

Дьюк выпустил на рынок сигареты «Камея» в выдвижной картонной коробке. Однако победу одержала компания «Стэндиш» со своей маркой «Найт».

Дьюк начал предоставлять своим главным оптовикам тайные ценовые скидки. Заказы на сигареты компании «Стэндиш» резко упали.

Доктор тоже начал предоставлять тайные скидки с обозначенной в контракте цены. Однако в отличие от Дьюка он платил золотом. Объем заказов тут же подскочил.

Продажа сигарет в США увеличивалась с ошеломляющей быстротой. Мелкие изготовители не выдерживали конкуренции и уходили с рынка.

Дьюк начал осуществлять программу стимулирования продаж. Розничные торговцы, заказывающие не меньше тысячи пачек «Кросс катс», стали получать вознаграждение — деревянный складной стул.

— Эта мерзкая штука прищемила мне одно место, которое я не решаюсь упомянуть в присутствии дамы, — посетовал Доктор.

После чего компания «Стэндиш» тоже начала выдавать стулья, но с мягкими сиденьями.

Дьюк стал вкладывать в пачки сигарет премиальные купоны. В магазинах вручали покупателям бесплатные альбомы для наклеивания этих купонов. Заполненные альбомы можно было обменивать на вещевые премии: неизменный складной стул, каминные часы, карманные часы, а за пятьсот купонов — высокие напольные часы.

Фирма «Стэндиш» не отставала. К тем вещевым премиям, которые предлагал Дьюк, она добавила новые: фарфоровые чайные сервизы, большие хрустальные вазы, расписные тазы и кувшины для умывания.

— Пусть жены и матери поощряют курение своих мужчин, — посмеиваясь, сказала Чесс. — Теперь-то они выгоняют бедняг из дома, не глядя, какая на дворе стоит погода.

Она получала немалое удовольствие от этого состязания умов. Хотя теперь, когда дело так выросло, она больше не занималась ведением учета, препоручив его квалифицированным бухгалтерам, ей очень нравилось просматривать цифры, говорящие о том, сколь многого они с Нэйтеном достигли. Война с Баком требовала ужасающих расходов, но Чесс это не смущало; ей была по душе роль стратега. Нэйтен все больше устранялся от участия в кампании, оставляя руководство боевыми действиями на усмотрение Чесс и Доктора Фицджеральда. Сам он сосредоточил свои усилия на другом: ему хотелось проложить железнодорожную ветку от Стэндиша до Дерхэма, чтобы облегчить перевозку материалов и готовой продукции.

— И чтобы было с чем поиграть, — поддразнила его Чесс.

— Верно, — признался он со своей мальчишеской улыбкой, от которой у Чесс дрогнуло сердце. Порой она задавала себе вопрос: почему он до сих пор имеет такую власть над ее чувствами? Что ж, как видно, пути любви неисповедимы.

Нэйтен обращается с ней скорее не как с женщиной, а как с мужчиной, с другом. Женщиной она становится для него только ночью, в постели — но почему, почему она все никак не может зачать еще одного ребенка? Он не любит ее, это ясно, он просто испытывает к ней дружескую симпатию. За все эти годы он ни разу не поцеловал ее, за столько лет ни одного поцелуя. Почему же она до сих пор продолжает любить его? Это нелепо, но от этого никуда не уйти.

* * *

Никто не предполагал, что карточки с картинками, вкладываемые в сигаретные пачки, приобретут такое невероятное значение. Они почти затмили сами сигареты: покупатели стали спрашивать ту или иную марку сигарет, потому что хотели иметь ту или иную карточку.

«Стэндиш сигарет компани» начала использовать карточки почти одновременно с Баком Дьюком. Если на первых карточках Дьюка красовалась Лилиан Рассел, то «Стэндиш» по настоянию Чесс поместила на свои портрет Сары Бернар.

— Тут она в роли Дамы с камелиями, — заметила Чесс и пояснила, что это была знаменитая проститутка, которая умерла от кашля потому, что носила чересчур глубокие декольте.

«Аллен и Джинтер», не желая отставать от конкурентов, напечатали карточку с изображением актрисы Флорадоры.

На это «Стэндиш сигарет компани» ответила заменой Сары Бернар на молодую Элеонору Дузе, портрет которой Чесс увидела в журнале «Харперс базар».

Так началась гонка. К портрету Лилиан Рассел Дьюк добавил изображение Лили Лэнгтри, мадам Реа и еще семерых актрис — всего десять карточек. Публика увлеклась собиранием полного комплекта.

Доктор был безутешен.

— Ну почему, почему это не пришло в голову мне? — жалобно проблеял он.

— Перестаньте, — сердито сказала Чесс. — От вас столько шума, что я не могу думать. Знаменитых актрис на всех не хватит, а изображать всяких полуголых бездарностей я не намерена. Нам надо попробовать что-то другое. Если все дело в том, что публике нравится коллекционирование, то на карточках можно изображать все что угодно, лишь бы этого набралось хотя бы десять разновидностей. Чем больше, тем лучше. А тем, кто соберет полный комплект, мы будем дарить бесплатные альбомы для наклеивания. Выдавать их будут магазины.

Сигаретные карточки сыпались на страну как из рога изобилия. Президенты Соединенных Штатов. Короли и королевы Англии. Великие композиторы. Великие писатели. Знаменитые реки. Виды экипажей, породы лошадей, собак, различные виды птиц. Каждая сигаретная компания придумывала что-то свое, стараясь во что бы то ни стало переплюнуть конкурентов.

Когда газеты дружно взялись писать о таинственном Джеке Потрошителе, Доктор родил идею, благодаря которой компания «Стэндиш» должна была, по его глубокому убеждению, утереть нос всем и вся. Серия, придуманная им для сигарет «Кэсл», называлась «Великие убийцы всемирной истории» и начиналась с карточки, на которой Брут убивал Цезаря. Вскоре после этого Нэйта опять навестил Бак Дьюк.

* * *

Как и в первый раз, он явился в дом, а не в контору. И опять, как и много лет назад, когда Огаста была грудным младенцем, спящим в корзинке, сказал Чесс, что у нее прелестная дочь.

Но на этом сходство между давним визитом и нынешним заканчивалось. Бак был одет в великолепный костюм, явно сшитый у шикарного портного в большом городе. И если в прошлый раз исходившая от него угроза была чуть прикрытой, неявной, то сегодня с нее были сброшены все покровы.

— Я уже послал своего человека за Нэйтом, — сказал он. — Мне надо кое-что сказать ему, и если он человек разумный, он ко мне прислушается.

— Иди к Солдату, Огаста, — велела Чесс дочери. — Пусть он покатает тебя на твоем пони. Идемте в библиотеку, мистер Дьюк. Все деловые переговоры мы с мужем ведем там.

Она не предложила Баку Дьюку сесть и выпить кофе.

* * *

Дьюк продолжал стоять до самого прихода Нэйта. Когда тот вошел в библиотеку, он шагнул ему навстречу, протягивая руку для пожатия.

«Он ведет себя так, будто он здесь хозяин», — с возмущением подумала Чесс. Когда мужчины стали пожимать друг другу руки, у нее мелькнула другая мысль: «Право же, цивилизованность — ужасно занятная штука. Насколько естественнее выглядели бы эти двое, если бы вместо рукопожатия сразу же принялись бы дубасить друг друга. Возможно, запрещение дуэлей вовсе не так прогрессивно, как все уверяют».

— Не желаешь ли сесть, Бак? — любезно спросил Нэйт. Этим приглашением он давал понять, что хозяин здесь он, и предупреждал Дьюка, что тот в его доме непрошеный гость. Нэйт уселся в свое любимое кресло, Чесс села в другое, стоящее рядом. Баку досталась жесткая тахта, набитая конским волосом. Однако он, казалось, не замечал ее неудобства. Вид у него был до того спокойный и непринужденный, что это выводило из себя.

— Должен поздравить тебя с успехом твоих «Великих убийц», Нэйт, — сказал он. — Объем продаж твоего «Кэсла» уже две недели почти вдвое превосходит объем продаж «Кросс катс». Твой друг Доктор всегда умел задать жару ребятам из моей команды.

Нэйт молчал, ожидая, что последует дальше.

— Но, по-моему, время сигаретных карточек и тому подобных ухищрений уже прошло, — медленно проговорил Дьюк. — Они стоят всем нам слишком много денег, которые можно было бы потратить с куда большей пользой.

«А кто все это затеял, лицемер?» — подумала Чесс.

— Я затеял все это, чтобы люди обратили внимание на мои сигареты и чтобы очистить рынок от всякой мелюзги. Теперь нас осталось только шестеро, прочие не в счет. Мы с тобой — двое выскочек. Пока остальные смеялись над нашими претензиями, мы догнали и Кинни, и Гудвина, и Кимбала. Два парня с Юга утерли нос ньюйоркцам, так что теперь им станет понятнее, как случилось, что наши отцы чуть не выиграли у них гражданскую войну. Мы показали даже лучшим из лучших — Аллену и Джинтеру.

Нэйт перебил его.

— Бак, ты слишком усердствуешь, гладя себя по головке, не ровен час натрудишь руку. Почему бы тебе не перейти прямо к делу?

Дьюк улыбнулся.

— Ты раскусил меня, Нэйт. Твоя правда, я пытался обработать тебя, чтобы вернее сбыть свой товар. Забыл, что ты и сам занимался разъездной торговлей.

«Остерегайся его, Нэйтен, — мысленно призвала мужа Чесс. — Он неспроста сделался так мил».

Бак слегка подвинулся на тахте, чуть подался вперед, и с его лица исчезла улыбка.

— Я собираюсь всех объединить. Нет, не слить все шесть компаний воедино, а просто объединить, чтобы мы перестали тратить так много денег в попытках перегрызть друг другу глотки. Если наша шестерка объединит свои усилия, мы сможем делать с сигаретным рынком все, что захотим. Мы сможем устанавливать какие угодно цены и на сигареты, и на покупаемый нами табак. Постепенно мы упраздним все эти премии и прочую чепуху и снова поставим курильщиков на место. Их дело покупать у нас сигареты и курить их. И все.

— Мысль здравая, — заметил Нэйт, одобрительно кивая. — Ну а кто будет в этой ассоциации главным?

— Каждому участнику будет выделена определенная доля, зависящая от суммы его активов и объема продаж.

Нэйт усмехнулся.

— Здорово придумано, — сказал он. — Я восхищаюсь тобою, Бак, честное слово, восхищаюсь. С пряником все понятно, а каков будет кнут? Чем ты угрожаешь тем, кто не пожелает поддержать твой план?

— А мне и угрожать не надо. Они сами отлично знают, что их ждет. Они просто прогорят. «Кинни» уже пришлось прикрыть свою фабрику в Балтиморе, потому что фирма продает так мало сигарет, что им нечем платить рабочим. Теперь у них осталась только фабрика в Нью-Йорке. А ведь пять лет назад они были самой крупной табачной компанией в стране.

Нэйт поднялся.

— Ну-у, Бак, теперь я вроде как понял что к чему, — он произнес это с подчеркнуто захолустным выговором, нарочно растягивая каждый гласный звук. — Лично я не намерен ни вступать в это твое объединение, ни прогорать. И готов поспорить, что ты не станешь тратить усилия на то, чтобы похоронить меня, во всяком случае до тех пор, пока не ощиплешь остальных — я имею в виду твоих компаньонов по соглашению. Так что хлопот у тебя и без меня хватит надолго. Кстати, и у меня дел хватало, когда твой посыльный примчался ко мне в контору с таким видом, будто на нем загорелись штаны, и попросил, чтобы я как можно быстрее шел в дом, потому что там-де мне сообщат что-то важное. Так теперь я, пожалуй, вернусь к своей работе. Пока, Бак.

Нэйт протянул руку, Бак Дьюк встал, пожал ее, кивнул Чесс и посмотрел на дверь.

— Знаешь, Нэйт, если кто-то проводит на земле черту и говорит мне: «Попробуй, перейди» — я считаю своим долгом пойти ему навстречу.

Их взгляды встретились, и какое-то время они сверлили друг друга глазами.

— Я ничем не отличаюсь от тебя, Бак. Вот только издержки у меня в два раза ниже, так что в своих действиях я куда свободнее, чем ты.

— Ну-ну. Только не забудь почаще оглядываться.

Пока наружная дверь не закрылась за ним, в библиотеке стояла тишина. Потом Чесс спросила:

— Ему это по силам?

— Ты имеешь в виду — разорить меня? — Нэйт пожал плечами. — Конечно, по силам. Но он этого не знает. К тому же чем бы его попытки ни кончились, на них ушла бы уйма времени. А этой самой уймы времени у Бака как раз и нет. Он любит сильный удар и быструю победу. Как я уже сказал, я готов поспорить, что сейчас он не станет тратить усилия на то, чтобы похоронить меня. Наши силы равны, каждый держит другого на мушке, так что до стрельбы дело не дойдет.

— По-моему, тебе все это ужасно нравится, Натэниэл Ричардсон!

— Еще бы не нравилось. За всеми этими светскими вычурами я уже почти забыл, какое это удовольствие — открытая схватка лицом к лицу. Это придает жизни приятную остроту.

* * *

«Америкэн табэко компани» была официально учреждена 31 января 1890 года. Она была зарегистрирована в штате Нью-Джерси, где законодательство, регулирующее деятельность корпораций, было особенно благоприятным.

«Стэндиш сигарет компани» тут же сделала ответный ход, пустив в продажу комплект из сигарет и коробка спичек, упакованных в одну большую выдвижную коробку. На крышке коробки был рисунок — белые и черные клетки, поверх которых ярко-красными буквами было напечатано название новой марки: «Чекмэйт»[23]. Покупателям было объявлено, что тот, кто соберет десять пустых коробок, получит бесплатно шахматы и самоучитель игры.

Глава 27

Чесс держала ножницы наготове, пока оркестр не завершил свой музыкальный номер громким звоном медных тарелок. Тогда она разрезала широкую красную ленточку, тарелки ударили еще раз, и в Стэндише официально открылась станция железной дороги.

Маленькое здание было прелестно. У него была восьмиугольная форма и остроконечная, затейливо украшенная крыша с далеко выступающими, загнутыми вверх краями. На всех восьми углах стояли ящики с яркими цветами, а по бокам входной двери были поставлены ажурные чугунные скамейки. Чесс, принимавшей некоторое участие в ее проектировании, станция нравилась, и все же ей было немного грустно видеть это новенькое, с иголочки здание на том самом месте, где некогда стоял полуразрушенный дом с привидениями.

Как все изменилось с тех пор, как они с Нэйтеном поселились в той продуваемой насквозь комнатенке. Казалось, это было тысячу лет назад, хотя на самом деле не прошло и десяти. Доктор Фицджеральд уехал. Невиданное прежде предприятие, именуемое «рекламным агентством», переманило его к себе. Джим Монро также уехал, а Бобби Фред заметно постарел. Мельница тоже состарилась, и скоро на месте ветшающего здания надо будет поставить новое.

«Интересно, — вдруг подумала Чесс, — когда я перестала дружить с фермерскими женами? Когда мы жили в однокомнатной развалюхе, они часто заходили ко мне на чашечку кофе, пока мололось их зерно. В кирпичный домик они, по-моему, тоже наведывались, хотя в этом я уже не уверена».

Она улыбнулась. «Если уж на то пошло, я не могу припомнить, когда я сама в последний раз пила кофе у себя на кухне». Чесс переадресовала свою улыбку фоторепортеру. Дерхэмская газета делала большой репортаж о железнодорожной ветке, которую построил Нэйтен, и об особом вагоне, принадлежащем лично ему.

«Еще одна игрушка Нэйтена. Сколько их у него: и железная дорога, и собственный духовой оркестр, который ему всегда хотелось иметь, и отделение телеграфной компании «Вестерн юнион», открывшееся на прошлой неделе в здании почты. Уверена, что следующей его игрушкой будет телефонная связь. Уж если он что-либо задумал, то тем, кто стоит у него на пути, лучше сразу же посторониться».

Фотограф выбрался из-под плотной черной ткани, которой он накрывался, когда фотографировал, и учтиво сказал:

— Спасибо, миссис Ричардсон.

— И вам спасибо. Надеюсь, вы примете участие в пикнике.

— Большое спасибо, мэм.

Теперь Чесс могла присоединиться к торжествам. Она обернулась, ни на секунду не переставая улыбаться, и позволила собравшимся подойти и поприветствовать ее.

Как-никак она была первой дамой города. Все в Стэндише были преисполнены уважения и даже некоторого благоговения перед супругой человека, владевшего предприятиями, которые дали городу жизнь. Из-за этого Чесс чувствовала себя очень старой. Однако какая-то часть ее сердца находила в таком положении немалую приятность. В детстве ей внушили, что она не такая, как другие, что она аристократка, стоящая по рождению выше всех остальных людей, кроме тех, что, как и ее семья, были крупными землевладельцами на протяжении многих поколений. Восхищение и зависть тех, кто не имел счастья принадлежать к этому классу, представлялись ей чем-то естественным, и она держалась с ними так, как ее учили: любезно, однако сохраняя некоторую дистанцию.

Управляющий банком услужливо помог ей сесть в двухместный экипаж, зеленый, с золотыми вензелями железнодорожной компании «Стэндиш — Дерхэм» на дверцах и с верхом, отделанным бахромой, которая весело разлеталась при езде. В нем Чесс доехала до лужайки для пикников в Ричардсон-парке, где ее ждали Гасси, Нэйтен и его родня. Сзади под громкие звуки марша шла толпа, собравшаяся, чтобы поглазеть на открытие железнодорожной станции. Она направлялась в парк, чтобы слиться с еще большей толпой участников пикника. Во второй половине дня оркестр даст в парке концерт, впрочем, это дело обычное, такие же концерты он дает днем по воскресеньям и вечером по четвергам с начала апреля по конец октября. Жизнь в Стэндише была устроена приятно и удобно. Его главная улица, Ричардсон-авеню, состоящая из трех кварталов, имела булыжную мостовую и клинкерные тротуары, которые летом сплошь затенялись навесами, сооружаемыми хозяевами магазинов. При начальной школе имелась просторная лужайка для игр. Две баптистские церкви: одна для белых прихожан, другая для более многочисленных черных — были уже почти достроены, а пару недель назад был вырыт котлован для фундамента методистской церкви.

Втайне Чесс желала, чтобы методистскую церковь так никогда и не построили. Теперь, когда в городе есть железная дорога, ездить по воскресеньям в Дерхэм будет очень просто, а все их с Нэйтеном друзья ходят в тамошнюю методистскую церковь Пресвятой Троицы. Но делать нечего, когда в Стэндише появится своя церковь, придется перейти из дерхэмской общины в местную. Кто точно будет этим доволен, так это Гасси. Ее лучшая подруга, Элли Уилсон, живет здесь, в Стэндише, и когда построят церковь, они станут вместе учиться в воскресной школе… О Господи, о чем думает Нэйтен?! Он что, с ума сошел — позволить Гасси поливать жиром свиные туши, жарящиеся в яме на раскаленных углях! Она же может упасть прямо на угли!

Чесс бросила вожжи ближайшей паре протянутых к ней рук и, соскочив на землю, со всех ног кинулась спасать своего ребенка.

* * *

— Ну, разумеется, Эдит, она страшно разозлилась, — рассказывала потом Чесс своей лучшей подруге. — Ты же знаешь Гасси — она терпеть не может, когда ей мешают делать то, что она хочет, даже если ее занятия смертельно опасны.

— Но послушай, Чесс, она ведь осталась жива-здорова, так что, возможно, в ее точке зрения все-таки что-то есть.

— Терпеть не могу, когда ты начинаешь переубеждать меня, вооружившись всякими разумными доводами вместо того, чтобы просто взять и согласиться!

— Не кажется ли тебе, что тогда наши разговоры стали бы на редкость скучными?

— Ах, скучными? Тогда, может быть, поговорим о родословных скаковых лошадей?

— О, какая жестокость! Чесс, как ты можешь быть настолько безжалостной к такому несчастному, беззащитному существу, как я?

Муж Эдит Хортон, Генри, занимался разведением скаковых лошадей уже четыре года, с тех самых пор, как продал Нэйту большую часть своих земельных владений. Он с головой ушел в новое дело, отдался ему целиком, и был этим совершенно счастлив. Как следствие, разговор его сделался ужасно скучным для всех, исключая любителей лошадей, и Эдит постоянно жаловалась на это Чесс.

Та в ответ сетовала на очередное увлечение Нэйтена. Хуже всего было тогда, когда его страстью стали железные дороги. Чесс была уверена, что ее муж знает название, протяженность и расположение главных станций каждой из нескольких сотен американских железных дорог. Он подарил Гасси уйму игрушечных паровозиков, и они вдвоем часами играли на крыльце, катая их на предельной скорости и пронзительно подражая паровозным гудкам.

Чесс посмотрела на отца и дочь, раздающих тарелки с пряным мясом и салатом из сырых овощей смеющимся голодным участникам пикника. Обоим явно нравилось это занятие. И почему-то никто не испытывал перед Нэйтеном ни малейшего трепета.

— Можно нам будет съездить на скачки в вашем частном вагоне? — спросила Эдит. — Мне ужасно хочется поваляться на одной из этих роскошных кроватей.

Чесс рассмеялась.

— До Дерхэма ехать всего пятнадцать минут, Эдит. Пятимильная ветка — это тебе не Северная Тихоокеанская железная дорога.

— Все равно это самое близкое подобие Восточного экспресса[24], которое мне когда-либо доведется увидеть. А когда вы прицепите свой вагон к поезду, идущему в какое-нибудь интересное место, скажем, во Флориду, Калифорнию или Саратогу? Генри в последнее время ужасно много говорит о Саратоге.

— Это было бы восхитительно. Я смутно помню, что мои родители тоже как-то говорили что-то о Саратоге. Я подброшу эту мысль Нэйтену и погляжу, что получится.

— А как насчет того, чтобы все-таки прицепить ваш вагон к поезду, идущему в Дерхэм?

— Посмотрим. Кстати, какая-нибудь из лошадей Генри участвует в сегодняшних скачках?

— Откуда мне знать? Я и спрашивать об этом боюсь. Он непременно начал бы перечислять мне имена всех предков этой лошади вплоть до жеребца и кобылы, впряженных в ту повозку, на которой Адам и Ева выехали из рая.

* * *

Хортоны и Ричардсоны все же съездили в Дерхэм в частном вагоне, однако это случилось только в конце лета, когда на ипподроме в Блэкуэлл-парке состоялись последние скачки сезона. Хотя Эдит так и не повалялась на большой кровати в спальне, расположенной в задней части вагона, зато она всласть повертелась в одном из крытых бархатом вращающихся кресел, стоящих в салоне.

Они чудесно провели время на скачках — впрочем, так было всякий раз. На трибуне всегда было весело и многолюдно.

Однако перед заключительным заездом было сделано неожиданное объявление. Зрители были извещены, что предстоящий заезд — последний. Всем известный и всеми любимый поборник прогресса и покровитель искусств мистер Джулиан Шекспир Карр дарит парк вместе с ипподромом такому в высшей степени достойному учреждению, как колледж Пресвятой Троицы. Мистер Карр любезно согласился выступить перед собравшимися и сейчас скажет им несколько слов…

— Старина Джул запросто заговорит всех до потери сознания, — пробормотал Нэйт. — Пойду-ка я лучше прогуляюсь.

Чесс и Хортоны были так потрясены, что даже не заметили его ухода. Ипподром закрывается! Значит, бизнесу Генри конец.

«Теперь им придется переехать в Саратогу, — подумала Чесс. — Как же я буду обходиться без Эдит? Она моя единственная по-настоящему близкая подруга. Я никогда не смогу найти никого, похожего на нее».

— Генри, — сказала Эдит, — ты, кажется, говорил мне, что в последнем забеге есть одна темная лошадка, о которой никто не знает ничего определенного? Поставь на нее, пожалуйста, за меня и за Чесс.

Она говорила спокойно, с ноткой нарочитой легкомысленности в голосе, как и подобает леди, кокетливо разыгрывающей из себя азартного игрока. Глядя на нее, никто бы не догадался, что вся жизнь этой женщины только что превратилась в груду обломков. Истинные леди не теряют самообладания в общественных местах.

Чесс положила ладонь на предплечье Эдит и слегка сжала его в знак восхищения ее мужеством и выдержкой.

После окончания заезда обе пары: Чесс с Эдит и Нэйт с Генри — пошли прогуляться по парку, как всегда в дни скачек. Эдит и Чесс, держа над головами украшенные ленточками зонты от солнца, раскланивались и здоровались со знакомыми, улыбались и непринужденно болтали, спокойно соглашаясь, что переезд в Дерхэм колледжа Пресвятой Троицы заметно повысит возможности интеллектуального роста населения.

Нэйт отвел Генри в тихий уголок за трибуной и предложил ему хлебнуть из фляжки, которую он заранее купил и наполнил спиртным, когда ушел с ипподрома перед последним заездом.

Но когда они возвращались в Стэндиш в своем отдельном вагоне, им уже не было надобности делать вид, что ничего не произошло. Эдит положила голову на плечо Чесс и зарыдала. Генри сосредоточил все усилия на том, чтобы поскорее напиться.

— Нет, вы только полюбуйтесь на них, — сказал Нэйт после пяти минут молчания. — Ни моя жена, ни мой сосед не соизволили поздравить меня с такой удачей. Я безуспешно ломал голову над тем, как окупить затраты на строительство железной дороги Стэндиш — Дерхэм, и вот сегодня Джул Карр преподносит мне такую возможность на блюдечке. Я, не откладывая, закажу для моей ветки еще один пассажирский вагон. Двух имеющихся наверняка не хватит, чтобы вместить всех тех, кто будет ездить из Дерхэма на тот ипподром, который я построю.

Счастливый смех Генри Хортона, похожий на паровозный гудок, едва не оглушил остальных трех пассажиров частного вагона.

Чесс украдкой посмотрела на Нэйтена. Прорех в его рассуждениях было не меньше, чем в чулках Гасси после целого дня лазания по деревьям. Однако его непринужденный вид как будто не свидетельствовал о наличии задней мысли.

Вечером, когда они остались одни, Чесс горячо поблагодарила мужа за великодушие, которое он проявил, выручая Генри и Эдит.

— Ничего такого я не проявлял, — возразил он. — Я деловой человек, а не благотворитель. Если жители Дерхэма станут ездить в Стэндиш на скачки и увидят, как мало на это уходит времени, они косяками начнут перебираться сюда на жительство, чтобы наслаждаться чистым воздухом. К тому же здесь им не придется по три раза на дню слушать бычий рев Джула Карра. Вот увидишь: скоро участки земли и пиленый лес пойдут у меня нарасхват, а ссуд под залог строящихся домов я стану выдавать столько, что банку придется работать день и ночь.

Да, Нэйтен говорил логично и убедительно. И все же Чесс сомневалась, сказал ли он ей всю правду о своих мотивах.

* * *

Нэйт завел свои часы, захлопнул крышку и сунул их в жилетный карман. Потом надел пиджак и повел плечами, чтобы он лучше сел по фигуре.

— Твой новый костюм очень элегантен, — заметила Чесс. — А куда это ты так принарядился?

— Пожалуй, надо будет съездить в Роли и заказать у этого портного еще несколько костюмов. А принарядился я для визита к ма. Когда она узнает, что я собираюсь вложить капитал в такое греховное предприятие, как скачки, то полезет на стенку. Так что чем скорее я покончу с этим делом, тем лучше.

— Желаю удачи.

— Во всем мире не наберется столько удачи, сколько сейчас требуется мне.

Чесс фыркнула. Бедный Нэйтен. Характер мисс Мэри нисколько не смягчился после того, как сын подарил ей красивый дом, купил лошадь и кабриолет и нанял для нее экономку и кучера. Она осталась такой же вздорной и сварливой, как и тогда, когда ей приходилось гнуть спину в темной, тесной хибаре в графстве Элэманс.

Чесс она не особенно докучала, разве что иногда выговаривала ей за то, что «Гасси совсем отбилась от рук». Всю свою немалую энергию она приберегала для обличения грехов и беззаконий Нэйтена, и прежде всего его «мотовства».

Чесс так и подмывало сказать ей: «Наглядный пример этого самого мотовства — ваш новый дом и слуги». Но она сдерживалась и даже не обсуждала ату тему с Нэйтеном. Он был до того почтительным сыном и так неукоснительно соблюдал заповедь «чти мать свою», что иногда ей хотелось дать ему пинка.

И все же надо признать, что родня Нэйтена давала ей очень мало поводов для недовольства. По воскресеньям вся семья отправлялась в Дерхэм на богослужение, а потом вместе обедала в пансионе миссис Мэтти Браун, где подавали незатейливые деревенские блюда во вкусе мисс Мэри. В остальное время Чесс редко виделась с родственниками мужа. Элва быстро обзавелась в Стэндише подругами. Сюзан и Сэлли — тоже. Джош и Майка целыми днями трудились. Нэйтен купил много земли, чтобы выращивать на ней табак для сигаретной фабрики, и его дядя и двоюродный брат присматривали за работой арендаторов-табаководов.

Ричардсоны не играли почти никакой роли в нынешней жизни Чесс. Ее прежняя ревность к Элве казалась ей теперь нелепой и наивной. Она едва помнила, что когда-то испытывала это чувство. Она — жена Нэйтена, и ее положение никто не поколеблет. Чесс не сомневалась, что у ее мужа есть на стороне женщина и, может быть, даже не одна. Возможно, она или они живут в Роли, ведь он часто ездит туда, чтобы обеспечить себе поддержку политиков в том или ином деле.

Чесс не желала об этом думать. Связи Нэйтена с другими женщинами не имели к ней никакого отношения.

Вместо этого она предавалась размышлениям о том, что называла про себя своим «маленьким секретом». Она чувствовала себя невероятно счастливой. После того, как напряженная, увлекательная рекламная война с Дьюком сошла на нет, Чесс захандрила. У нее появилось слишком много времени, которое ей было нечем заполнить. Но теперь этому пришел конец.

Конец меланхолии. Конец ощущению собственной ненужности. Отныне все будет хорошо. И даже не хорошо, а чудесно.

* * *

Чесс доехала до Дерхэма и пересела на поезд, идущий в Роли. Она отправилась в путь одна, без провожатых, что никак не подобало леди, но это ее нисколько не смущало. У ее поездки была совершенно особая цель, слишком важная и драгоценная, чтобы посвящать в нее других. Она даже Нэйтену ничего не сказала, потому что еще не время. Она ехала, чтобы показаться доктору Артуру Мэйсону-младшему. После стольких лет неудачных попыток у нее наконец будет еще один ребенок.

Чесс улыбнулась своему отражению в закоптелом окне вагона и тут же отвела взгляд. О Господи, она чересчур стара для новой беременности. Гасси почувствует себя оскорбленной. Это слово вошло в ее лексикон недавно, но Чесс уже успела горько пожалеть, что ее дочь научилась употреблять его. В последние несколько недель Гасси «оскорбляло» все подряд.

Какой прекрасный выдался сегодня день! Небо синее-синее, с высокими, легкими облачками, воздух теплый, в лицо веет свежий ветерок. Чесс решила дойти до приемной доктора Мэйсона пешком. Она не стала посылать ему письмо с просьбой назначить ей день и час приема, потому что не хотела, чтобы на почте прочли обратный адрес на его ответе. Тогда новость о ее беременности сделалась бы известной всему городу. Но Чесс был уверена, что непременно застанет его и попадет на прием. В такой прекрасный день все должно быть прекрасно.

Прошло уже два месяца с тех пар, как у нее прекратились месячные. Если она не ошиблась в своих расчетах, в будущем году, на Пасху у Гасси появится маленький братик или сестричка.

* * *

— Мне очень жаль огорчать вас, миссис Ричардсон, но вы не беременны, — доктор Мэйсон был полон сочувствия. — Я убежден, что дурную весть всегда следует сообщать, не откладывая, а затем постараться смягчить ее воздействие на пациента, насколько это возможно.

— Я вам не верю. У меня уже два месяца как нет менструации. Раньше, в течение очень многих лет, у меня часто бывали длительные задержки, но это дело прошлое. С тех пор как родилась Гасси, месячные всегда приходили в срок.

— Не было ли у вас в последнее время тошноты? Судорог? Головных болей? Бессонницы?

Он дотошно расспрашивал ее в течение двадцати минут.

— Да нет же, доктор, нет. Уверяю вас, со мной все в порядке. Я просто беременна, вот и все. Говорю вам, вы ошиблись. Может быть, если я приеду к вам через месяц…

В конце концов доктор Мэйсон сказал Чесс, что, судя по всему, у нее начался климакс.

— Это невозможно! В июле мне исполнилось сорок. В таком возрасте ни у кого не может быть климакса, это слишком рано.

Он ответил, что с некоторыми женщинами, весьма немногими, это все-таки случается, и она — одна из них. Чесс не хотела верить, но он говорил очень убедительно. А больше всего убеждало его неподдельное сочувствие.

— На некоторое время я оставлю вас в кабинете одну, миссис Ричардсон. Иногда старые средства лучше всего. Вам надо как следует выплакаться.

И он положил на стол возле ее руки свежевыстиранный носовой платок. Но она не могла плакать. То, что она узнала, было настолько ужасно, что просто взять и залиться слезами было бы легкомыслием, роскошью, которую она не может себе позволить. Ее жизнь как женщины закончилась всего лишь через десять лет после того, как началась. Слава Богу, что об этом никто не узнает.

Она собиралась накупить подарков Нэйтену и Гасси и преподнести их им вместе с доброй вестью. Она не сможет сообщить им добрую весть, но купить подарки сможет. А еще она купит что-нибудь для себя. Чтобы подбодриться.

Глава 28

Это Нэйтен во всем виноват! Если бы он не уезжал от нее так часто и так надолго… не работал по стольку часов, что его семя ослабевало… не ложился с другими женщинами и не тратил свое семя на них… Из глубин своего невежества Чесс черпала выдуманные ею самой причины, которые могли бы объяснить приговор, который вынес ей врач. У нее не будет больше детей.

Потому что она слишком старая.

Когда она возвратилась домой, Нэйт и Гасси катались по лужайке на велосипедах. Значит, весной вместо свежей зелени здесь появятся полосы мертвой бурой травы. И в этом будет виноват Нэйтен. Во всех несчастьях виноват он.

Чесс взбежала по лестнице, ворвалась в их спальню и принялась вываливать на кровать содержимое ящиков своего комода. Потом выбросила туда свои платья, а вслед за ними — обувь. «Я не стану плакать, не стану», — мысленно повторяла она.

— Боже правый, Чесс, что ты делаешь?! Ты что, затеяла весеннюю чистку шкафов? В сентябре?

В дверях стоял Нэйтен, его голубые глаза были широко раскрыты, губы растянулись в улыбке. Он был в одной рубашке, а пиджак и жилет перекинул через плечо, придерживая их за петли указательным пальцем. Он был похож на мальчишку. Это было несправедливо!

— Я собираюсь перенести свои вещи в угловую комнату в задней части дома, — ее голос звучал буднично, и Чесс этим гордилась. — Я была сегодня на приеме у врача, и он сказал, что у меня больше не может быть детей. Так что нам больше незачем жить в одной комнате.

Глаза Нэйта затуманились, улыбка сошла с его лица.

— Я не понимаю, — проговорил он.

— Ты ведь помнишь наше соглашение? В обмен на патент ты женишься на мне и дашь мне детей. Все это ты выполнил — у нас есть Гасси. Но больше у меня не будет детей, поэтому теперь нам незачем спать в одной постели.

Нэйт подумал о том, как уютно было им засыпать и просыпаться бок о бок. Он так привык к этому; наверное, именно такой и должна быть семейная жизнь. Но он ни разу не задумался, как к этому относится Чесс. Теперь он узнал. Значит, все эти годы она просто мирилась с этим, скрепя сердце. Как же глупо с его стороны было забыть, что она леди.

— Ты бы лучше позвала горничных, — сказал он. — Здесь так много вещей.

* * *

Вещей и впрямь было много, ужасно много. И, решила Чесс, почти все они вышли из моды. Согласно последним номерам журналов мод, турнюры уже почти не носили. Правда, в Северной Каролине это событие прошло незамеченным, но чего еще можно ждать от этой глухомани, где Дерхэм считается образцом современного благоустройства, потому что в нем есть уличные фонари и дощатые тротуары. Чтобы попасть с одной стороны улицы на другую, не испачкав подол и сапоги в грязи или пыли, там до сих пор приходится ступать по особым камням для перехода.

Чесс отправилась в Ричмонд, где улицы были замощены и в магазинах продавалась более модная одежда, и начала покупать себе наряды, соря деньгами направо и налево. Вернулась она усталая и подавленная, с огромным ворохом вещей.

— Зачем на тебе столько кружев и оборок? — с любопытством спросила Гасси.

Гасси покатилась со смеху.

— Это платье, надеваемое к чаю, — объяснила ей Чесс. — Все модные дамы переодеваются днем в такие платья, чтобы пить в них чай.

— Особое платье для того, чтобы просто-напросто выпить чашку чая? В жизни не слышала ничего глупее! — закричала она с неумолимой логикой восьмилетнего ребенка.

Чесс свирепо уставилась на свою дочь, потом невольно прыснула и вскоре уже хохотала так же громко, как Гасси.

— Иди сюда и обними меня, гадкая девчонка.

— Фу! — фыркнула Гасси, задыхаясь в обилии кружев.

Чесс мысленно призналась себе, что покупка платьев для чая была ошибкой. Тем не менее она продолжала тратить все свободное время, которого у нее теперь было невыносимо много, на то, чтобы украшать свою жизнь. В углах гостиной, расположенной в передней части дома, она поставила четыре высокие напольные вазы с пучками павлиньих перьев; гостиную, расположенную в задней половине, декорировала композициями из огромных восковых цветов под стеклянными, колпаками, а в центре обеденного стола в столовой ее стараниями была водружена трехфутовая мраморная ваза, наполненная мраморными фруктами. Прежнюю мебель в своей спальне Чесс заменила гарнитуром из розового дерева, все предметы которого были украшены резным позолоченным орнаментом из переплетенных веточек плюща. На широком туалетном столике появились новые комплекты щеток и гребней, сосуды с притираниями и маникюрные приборы, причем ручки всех щеток, гребней и приборов и крышки всех сосудов были из золота и на них были выгравированы листья плюща.

На праздновании Нового года Чесс уговорила Джеймса Дайка перевести свой книжный магазин из Дерхэма в Стэндиш. Город, как и предсказывал Нэйтен, рос словно на дрожжах, и в нем было уже достаточно читающих жителей, чтобы книжный магазин мог приносить прибыль. Чесс искренне восхищалась Джеймсом Дайком, однако его ученость вселяла в нее некоторый трепет. В его обществе она чувствовала себя не совсем уютно и потому не могла бы с уверенностью сказать, что этот человек ей нравится. В Дерхэме он поселился давно, переехав туда из Бостона, где зимы были слишком суровы и угрожали его слабому здоровью. Дайк был бледен и несколько вял, а Чесс нравились мужчины сильные и энергичные. Как Нэйтен. Она чувствовала себя несчастной из-за того, что они отдалились друг от друга. Она бы затруднилась сказать, в чем именно изменились их отношения, но что-то между ними было не так, и она не знала, как это исправить. Он был постоянно занят, и она тоже.

Джеймс Дайк был признанным главой Литературного общества Дерхэма. Когда он перебрался в Стэндиш, Чесс организовала здесь литературный кружок. Сначала десять, потом четырнадцать, а потом и двадцать дам стали еженедельно собираться в ее гостиной, чтобы обсуждать книгу, которую они все читали. Серия романов Троллопа об английском светском обществе и хитросплетениях лондонской политики обещала им занимательное чтение, которого хватит не на один год.

В том же году, летом, Нэйтен открыл в Стэндише ипподром. На сей раз ленточку разрезала Эдит Хортон, так как проектированием ипподрома руководил Генри, и он же был избран президентом Скакового клуба, члены которого имели на трибуне собственные ложи.

Много месяцев в Стэндише стоял ужасающий шум; стучали топоры, визжали пилы. К первоначальным трем кварталам Ричардсон-авеню добавлялись все новые и новые, в лесу прорубили еще несколько улиц, и на обеих их сторонах возводились просторные дома в викторианском стиле. По мере того как увеличивалось население города, на главной торговой улице, Ричардсон-авеню, строились новые магазины.

Ко Дню Благодарения в Стэндише уже имелись выборный городской совет, тюрьма и театральный кружок, члены которого играли сокращенные и приглаженные пьесы Шекспира. Театром им служил банкетный зал дома Ричардсонов, который Чесс предоставила в их распоряжение.

Билеты на представления продавались, но не всякой публике, а только избранной. С появлением железной дороги Стэндиш превратился в настоящий город с зажиточными кварталами и окраиной, где жили те, у кого были небольшие средства. Железнодорожные пути были проложены между ручьем и дорогой, рядом с мельницей. На вокзале в Стэндише они не обрывались, а шли дальше, поскольку ко всем предприятиям «Стэндиш сигарет компани» были подведены подъездные ветки. Дома для рабочих, первый магазин, где некогда хозяйничал Джим Монро, и все ранние постройки оказались с одной стороны железнодорожного полотна, на бедной городской окраине.

В той части города, что оказалась на другой стороне железной дороги, жизнь била ключом. Чесс была здесь первой дамой, у нее была масса дел, она то и дело принимала в своем доме гостей, все время болтала, все время смеялась, доказывая себе, что она вовсе не старая и еще может приносить пользу.

Прием, который чета Ричардсонов устроила по случаю наступления нового, 1891 года превзошел все. Ни один из гостей не видел такого многолюдного, пышного и хорошо организованного празднества. Гасси и ее лучшая подруга Элли еще несколько дней ходили с зеленоватыми лицами из-за того, что переели сладостей и тайком напились шампанского.

Нэйт преподнес Чесс великолепный гарнитур женских украшений с жемчугом и драгоценными камнями: ожерелье, два браслета, брошь, серьги и диадему. Чесс изобразила перед гостями бурный восторг, умолчав о том, что она выбирала все это сама, вместе с Эдит Хортон. Когда же она нашла время, чтобы насладиться подарком Джеймса Дайка, восторг ее был неподдельным. Дайк подарил ей подписку на английский ежемесячный журнал «Стрэнд мэгэзин». На первых страницах январского номера был напечатан рассказ о некоем Шерлоке Холмсе.

— Вы будете находить рассказ о нем в каждом номере, — обещал Джеймс. — Если верить одному моему другу, в Англии вся читающая публика с ума сходит по этому Холмсу.

— По-моему, это вполне естественно, — заметила Чесс. — Рассказ очень оригинален. Думаю, он понравился бы даже моему мужу, хотя ему, как правило, бывает интересно читать только о бизнесе и о новых изобретениях.

Джеймс Дайк улыбнулся.

— Я закажу несколько книг специально для вас. Скажите, вы когда-нибудь слышали о таком писателе, как Жюль Верн?

Чесс наконец решила для себя, что Джеймс Дайк ей нравится, и даже очень. И зря она подозревала его в чрезмерной интеллектуальности — он совсем не такой. Теперь у нее будет чем занять время зимой: она будет читать интересные книги.

* * *

— Чесс, мне надо поговорить с тобой, — начал Нэйт.

Она насторожилась. Может быть, он собирается посетовать на то, что на приемы и вечеринки уходит слишком много денег, или на то, что в доме постоянно толчется множество людей? Пусть только попробует» Ведь это и ее дом, не так ли, и у нее есть свои права.

Но он заговорил о другом.

— Бак Дьюк выкатил орудия большого калибра.

Чесс поспешила закрыть двери библиотеки.

После учреждения «Америкэн табэко компани» прошло уже два года. За это время осведомители не раз сообщали о распрях между участниками объединения, в которых всякий раз побеждал Дьюк. Множество служащих было уволено, и теперь «Америкэн табэко» имела единый для всех штат торговых агентов, единый финансовый отдел и единую администрацию. Ко всему прочему, как не преминули отметить Нэйт и Чесс, все премии и ценовые скидки на продукцию фирм-участниц неуклонно уменьшались, пока не сгинули совсем.

— А теперь они пустили в ход шантаж, — спокойно сообщил Нэйт, — Бак собирается предъявить оптовикам ультиматум. Если они будут продавать сигареты, которые дешевле марок, выпускаемых «Америкэн табэко», то попадут в черный список. «Америкэн табэко» перестанет поставлять им свои сигареты.

— Бак метит в «Кэсл», нашу самую ходовую марку.

— Вот именно. Мы должны придумать, как переиграть его.

Чесс понимала, что ей следовало бы огорчиться и, может быть, даже пасть духом. Ведь все, ради чего они с Нэйтом столько трудились, было под угрозой. Но она могла думать только об одном: теперь они будут вместе, снова вместе. Нэйтен нуждается в ней. Они по-прежнему компаньоны.

Они проговорили до поздней ночи.

И весь следующий день. И еще половину ночи. Нет, они не станут заменять «Кэсл» новой маркой, эти сигареты слишком хорошо продаются. И повышать их цену тоже нельзя — покупатели возмутятся и будут совершенно правы.

На обсуждение проблемы ушло столько времени и столько идей было высказано и отвергнуто, что когда наконец был найден спасительный ответ, никто из них не смог бы сказать, кому первому он пришел в голову. Сигареты «Чекмэйт» с самого начала продавались в больших коробках. «Кэсл» тоже должны стать больше. Длиннее. Но они по-прежнему будут называться «Кэсл». В рекламных объявлениях удлиненные сигареты будут именоваться «королевскими». Не только потому, что у них такой большой размер, но и потому, что короли живут в замках. В рекламе надо будет это обыграть. Цену «королевских» сигарет можно будет повысить с четырех центов за пачку до пяти, как у марок «Америкэн табэко».

В сигаретных машинах конструкции Огастеса Стэндиша придется кое-что переделать, но переделки будут незначительными. А вот с бумагой будет сложнее. Надо будет подыскать другого изготовителя, такого, о котором табачные компании слыхом не слыхивали, иначе их ход, нейтрализующий угрозу Дьюка, станет известен еще до того, как первая «королевская» сигарета попадет под машинный резак-гильотинку.

— Неплохое сочетание, — со смешком заметила Чесс. — Король и гильотина. — И она напела мотив «Марсельезы».

Нэйт озадаченно сдвинул брови, потом уразумел смысл шутки и рассмеялся. Наконец-то. Они так долго не смеялись вместе. Смеясь, Чесс чувствовала, как на ее глаза навертываются слезы. Нэйт не замечал этих слез. Он был счастлив снова слышать ее переливчатый, воркующий смех.

В конце концов они решили, что единственный выход — это начать производство своей собственной бумаги. Времени на строительство бумагоделательной фабрики у них не было, и Нэйт сказал, что купит уже готовую. Такую, где можно будет переналадить оборудование в соответствии с их потребностями. Такую, которая никогда не имела дел с табачными компаниями.

— Когда я ее найду, — заключил Нэйт, — то не стану торговаться, а сразу же куплю.

Его лицо вдруг просияло.

— Слушай, Чесс, а что если нам купить еще и целлюлозный завод? Да и собственная газета Стэндишу бы не помешала.

Чесс ощутила такой прилив любви, что ей показалось: еще немного, и у нее разорвется сердце.

* * *

Как всегда, когда Нэйт брался за какое-нибудь дело, действия его были энергичны, стремительны и обречены на успех. 1 мая 1892 года рекламные плакаты и газеты во всех городах Америки раструбили новость о «королевских» сигаретах. Причем раструбили в буквальном смысле слова. На всех объявлениях был изображен стройный юноша в костюме пажа, трубящий в длинный горн с привешенным к нему вымпелом. На вымпеле была помещена надпись, оповещающая о новинке, а также изображение новой, «королевской» пачки сигарет «Кэсл». В самых крупных городах страны на углах улиц появились музыканты в ярких старинных костюмах, играющие на настоящих медных горнах, а рядом молодые женщины в соблазнительных нарядах французских поселянок раздавали прохожим бесплатные пачки «королевских» сигарет.

Доктор Фицджеральд прислал Нэйту и Чесс поздравительную телеграмму:

НЕВЕРОЯТНЫЙ УСПЕХ ТЧК ДАЖЕ БЕЗ МЕНЯ ТЧК ОТЛИЧНАЯ РАБОТА ТЧК БРАВО ТЧК СКУЧАЮ ПО ВАС ТЧК ДОКТОР.

* * *

Чесс написала ему длинное теплое письмо и вложила в конверт первый номер новоиспеченной стэндишской газеты «Курьер».

«В ней пока всего четыре страницы, и она выходит только раз в неделю, но Вы же знаете Нэйтена: он на этом не остановится», — написала она на первой полосе над заголовком. — Возвращайтесь домой и станьте нашим Джеймсом Гордоном Беннетом[25] — только вы, разумеется, будете лучше».

* * *

ЗАКОЛИТЕ ОТКОРМЛЕННОГО ТЕЛЬЦА ДЛЯ ВСТРЕЧИ БЛУДНОГО СЫНА ТЧК ПРИЕДУ 2 ИЮНЯ ТЧК ДОКТОР


Первый номер «Курьера» под редакцией Доктора вышел в свет под заголовком: «ОДНА ЗАБАСТОВКА — И ТЫ УВОЛЕН!» На первой полосе был помещен полный текст речи, которую Нэйт произнес перед рабочими всех предприятий «Стэндиш сигарет компани», собранными по такому случаю вместе, Во время этой речи они сидели на трибуне ипподрома, а он стоял на скаковом поле, облокотившись на ограждение.

«Пять или шесть лег назад некто по фамилии Гомперс[26] возомнил, что если много людей собьется в шайку, то они смогут навязать свою волю всем остальным. Ему следовало бы зваться не Гомперсом, а Громперсом, потому что именно к этому он призывает: громи хозяев. Громить он собирается с помощью выдуманной им штуки, именуемой «профсоюз». Этот самый «профсоюз» действует следующим манером. Несколько типов, у которых нет работы, если не считать той грязной работенки, которую они выполняют для мистера Громперса, разъезжают по стране и охмуряют тех, у кого работа есть. Они говорят: ребята, объединяйтесь, а потом откажитесь работать, тогда ваш хозяин ужасно перепугается, что его фабрика не сможет выполнить заказы, и в придачу к воскресенью предоставит вам еще один выходной день — субботу, вдвое увеличит вам зарплату и вообще сделает все, что вы захотите. Это называется забастовкой.

Еще раз напомню: у мистера Громперса нет работы и у его организаторов — тоже. Знаете, на что они живут? Сейчас я вам скажу. Все, кто вступает в их профсоюзы, должны платить из своего кармана за эту великую привилегию: состоять в профсоюзе и делать то, что приказывает мистер Громперс. Нетрудно догадаться, на что тратятся эти деньги.

Я не собираюсь призывать вас облегчить свои карманы и отдать мне часть своих кровных денег, заработанных честным трудом. По мне, лучше уж просадите их на скачках, поставив на какую-нибудь тихоходную лошадь. Так я заработаю на вас еще больше, а именно это мне и надо, потому что никакая прибыль не бывает лишней. Пока что подручные мистера Громперса еще не добрались до Северной Каролины. Они уже побывали в Канзасе, в Иллинойсе, в Нью-Йорке и недавно добрались до Пенсильвании. Один из забастовщиков подстрелил мистера Фрика, тамошнего фабриканта. Правда, не до смерти, но все же вряд ли мистеру Фрику это понравилось.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас подстрелил меня, и вообще не хочу никаких забастовок. Поэтому я обращаюсь к вам еще до того, как сюда явятся прихвостни Громперса и начнут сбивать вас с толку. Профсоюз — штука паршивая, и я вам объясню почему. Во-первых, вам придется платить членские взносы вместо того, чтобы приятно проводить время на субботних вечерних скачках. Во-вторых, по закону Громперс обязан сообщить хозяину фабрики фамилии всех членов сколоченного им профсоюза. Так вот, едва только такой список поступит ко мне, как я тут же уволю всех, кто в нем значится. Нет ничего проще. На окрестных фермах полным-полно молодых парней, которые с радостью бросят свою нынешнюю работу, на которой им приходится трубить семь дней в неделю, а деньги получать только в конце сезона, да и то, если повезет. Они обеими руками ухватятся за ту работу, которая сейчас есть у вас, чтобы каждую субботу спокойно получать свой конверт с долларами и не зависеть от таких вещей, как засуха или нашествие жуков.

Я не думаю, что до этого дойдет. Вы слишком умны и понимаете, в чем ваша выгода. Но я не люблю ничего откладывать на потом, поэтому я решил заранее выложить свои карты на стол, пока между нами еще не начались недоразумения.

Вот и все, что я хотел сказать. Если кому-то что-то не ясно, пусть зайдет ко мне».

* * *

— Нэйт, вы стали таким же многоречивым, как Джул Карр, — пожаловался Доктор. — Между прочим, на первой полосе я собирался поместить другой материал — рассказ о блистательном новом главном редакторе «Курьера». Но все место заняла ваша речь.

— Бросьте, Доктор. Что такое для вас какая-то жалкая первая страница? Вам бы ее и на один зуб не хватило — да вы это и сами отлично знаете.

— Хорошо, что вы вернулись, — вступила в разговор Чесс. — Кстати, у меня для вас есть ужасная новость. Гасси решила стать журналисткой.

— Да что вы говорите? Я полагал, что она собирается стать паровозным машинистом.

— Вы отстали от жизни, Доктор. Жаль, вас тут не было, когда она желала стать жокеем. Но эта стадия уже позади. Теперь она намерена пойти по стопам Нелли Блай[27], но хочет побить ее рекорд. Гасси планирует объехать вокруг света еще быстрее — за пятьдесят дней. Или стать президентом Соединенных Штатов — она отдает предпочтение то первому, то второму в зависимости от настроения.

— Вы меня пугаете. А где сейчас обретается неустрашимая мисс Ричардсон?

— В гостях у своей подруги Элли Уилсон. У ее родителей есть в горах летний домик.

— Может статься, Гасси встретит там Джорджа Вандербильта и, устрашив его, заставит на себе жениться?

Все были наслышаны о последней и самой грандиозной причуде Вандербильтов. Джордж, тридцатилетний холостяк, купил в Северной Каролине несколько тысяч акров земли и строил там дом, который, как утверждали некоторые, должен был стать самым большим зданием в мире.

— Да поможет Бог бедному Джорджу, — сказал Нэйт.

Но в глубине души он был убежден, что даже Вандербильт недостаточно хорош для Гасси.

Когда она вернулась домой, чтобы не пропустить скачки, концерт городского оркестра и фейерверк, которыми жители Стэндиша намеревались отметить День Независимости — 4 июля, то почти сразу же заговорила о Джордже Вандербильте.

Услышав это, ее отец и мать переглянулись и вдруг захохотали, чем привели ее в полное недоумение.

Оскорбленная, она выбежала из гостиной и бросилась по лестнице наверх, в свою комнату.

— Я пойду мириться, — сказала Чесс.

Прежде чем выйти из гостиной, она заметила выражение, появившееся на лице мужа, и улыбнулась. Гасси говорила об огромных машинах, работающих на стройке у Вандербильта, машинах, способных чуть ли не за одну ночь возвести целый город, чтобы разместить рабочих, которые будут строить пресловутый дом.

«Уверена, что Нэйтен прибудет на эту стройку в окрестностях Эшвилля уже послезавтра», — сказала себе Чесс.

Она ошиблась на сутки. Нэйт отправился в Эшвилль следующим утром.

После обеда Чесс сидела в кресле-качалке и спорила с Доктором, который, вышагивая перед нею взад и вперед, упрямо отказывался напечатать в «Курьере» еще одну статью о «шекспировской драматической труппе».

— Мама…

Возле нижней ступеньки крыльца стояла Гасси. Лицо ее было смертельно-бледно и блестело от обильного пота.

Чесс вскочила на ноги.

— Девочка моя…

Гасси вскрикнула от боли и упала на колени. Потом ее вырвало с такой силой, что кусочки непереваренной пищи и струя какой-то противной желто-зеленой жидкости пролетели три фута, прежде чем упасть на землю.

Чесс бежала вниз по лестнице, крича Доктору:

— Бегите за доктором Кэмпбеллом! Скорее, скорее!

Глава 29

Чесс взяла свою дочку на руки и понесла ее в спальню на второй этаж. Гасси было уже почти десять, она была тяжелая, к тому же тело ее конвульсивно дергалось, и ее то и дело рвало.

— Про-ости, — прохрипела она, потом ее снова потряс припадок рвоты.

— Успокойся, моя крошка, успокойся, все будет хорошо. Успокойся, родная, мама тебе поможет. Милая моя, любимая, ангел мой ненаглядный…

Чесс уложила Гасси на кровать и положила руку ей на лоб, думая, что у нее жар. Но кожа Гасси была холодна. Холодна как смерть.

— Мама…

Чесс подавила в себе ужас.

— Твоя мама здесь, мой ангел, здесь, рядом с тобой. Сейчас придет доктор Кэмпбелл и даст тебе лекарство.

Гасси вдруг закричала, судорожно схватилась за живот, и ее опять вырвало какой-то водянистой темной жидкостью. Чесс закусила губу. «Надо сохранять спокойствие. Надо быть сильной, чтобы придать сил Гасси и унять ее страх. О, Господи, что же мне делать? Искупать ее? Нет, она замерзла, от купания ей может стать еще хуже. Я обниму ее, чтобы согреть». Чесс прижала Гасси к груди, но та захныкала и попыталась оттолкнуть ее слабыми руками. Чесс отпустила ее.

Она торопливо подошла к умывальнику, намочила водой полотенце и выжала его. Губы Гасси были облеплены сохнущей рвотой. Надо обтереть их, уж от этого-то не может быть вреда. Из-за гадкого запаха девочка чувствует себя еще хуже.

Гасси тихонько поскуливала, пока Чесс обтирала ей лицо. Глаза у нее были испуганные, и вместе с тем Чесс читала в них благодарность, от которой у нее разрывалось сердце.

— Все будет хорошо, детка, — сказала она. — Уже скоро. Я знаю, сейчас тебе очень плохо, но скоро станет лучше.

«Господи, пожалуйста, помоги», — мысленно взмолилась Чесс.

Арчи Кэмпбелл взбежал по лестнице, перескакивая сразу через три ступеньки. Он был молод, подвижен и до смерти боялся того, что могло ждать его на втором этаже.

Доктор Фицджеральд задержался внизу лишь для того, чтобы приказать слугам вымыть крыльцо и вычистить ковровую дорожку на лестнице, потом бросился в комнату Гасси. Резкая вонь рвоты остановила его в дверях. Он увидел Чесс в запачканном, дурно пахнущем платье, бледную от ужаса, но с улыбкой на лице, ласковой и полной бесконечной любви. Доктор Кэмпбелл склонился над лежащей на кровати девочкой.

— Здесь болит, Гасси? А здесь… здесь… здесь?

Гасси опять натужилась, надсадно засипела, и скудная жидкая рвота потекла по ее подбородку. Доктор Кэмпбелл пристально всмотрелся в темную струю.

— Тебе хочется пить, Гасси?

Гасси что-то невнятно просипела.

— Дайте ей воды в ложке, — отрывисто бросил доктор стоящей рядом Чесс.

Ее правая рука так тряслась, что ей пришлось придержать ее левой, чтобы не расплескать воду в ложке. Девочка жадно всосала ее в себя, потом вторую ложку. Внезапно ее снова вырвало.

— Миссис Ричардсон, — сказал доктор Кэмпбелл, — велите, пожалуйста, принести теплой воды. Я хочу обмыть Гасси.

— Позвольте сходить мне. — Чесс обернулась и увидела Доктора, стоящего в дверях. — Я скажу слугам.

«Да простит меня Бог, — подумал Доктор, — но я рад уйти». Он видел лицо Гасси. Ее кожа посинела.

Внизу не было видно ни души. Куда подевались слуги? Что же делать? Доктор стоял, парализованный нарастающей паникой. Потом он услышал могучий бас, доносящийся откуда-то из задней части дома, и торопливый топот тяжелых сапог.

Бобби Фред Хэмилтон отодвинул его в сторону и начал подниматься на второй этаж. Доктор заметил, что старый солдат пытается ступать на носки своих грубых, поношенных рабочих сапог. Это выглядело нелепо, но по какой-то непонятной причине вывело Доктора из состояния паники. Очнувшись от оцепенения, он поспешил в кухню, чтобы передать слугам распоряжение врача.

* * *

Молодой доктор Кэмпбелл пытался успокоить Чесс, но было слишком очевидно, что он не верит в благополучный исход.

— У нее в наличии все симптомы, о которых нам говорили в университете, — сказал он. — Я почти полностью уверен, что это холера. У этой болезни внезапное острое начало, но ее течение редко бывает продолжительным. Она почти всегда длится самое большее сорок восемь часов…

Он осекся. Чесс знала, что он недоговорил. Двое суток, а потом — смерть.

— Дайте старому Солдату взглянуть на свою девочку. — Огромная долговязая фигура решительно оттерла Чесс плечом в сторону и опустилась на одно колено возле кровати.

— Здорово, кавалерист, — тихо обратился он к Гасси и взял ее маленькую ручку в свою. — Говорят, у тебя живот заболел. Генерал Нэйтен Брэдфорд Форест всегда говорил, что уж лучше он проскачет сквозь тонну картечи, чем будет мучиться от боли в животе.

Он повернулся к Чесс, игнорируя молоденького доктора.

— У малышки холера, миссис Ричардсон. У нее вот-вот начнется понос. Несите сюда побольше простыней и полотенец. Я перевидел много больных холерой. Мы с вами вытащим Гасси, вот увидите.

— Ах да, да, диарея — вторичный симптом холеры, — промямлил доктор Кэмпбелл.

Солдат так на него посмотрел, что он запнулся и замолчал.

— У вас с собой есть опий?

Кэмпбелл торопливо схватил свою кожаную сумку.

— Дайте миссис Ричардсон горсть пилюль и горсть пакетиков с порошком, — скомандовал Солдат. — А потом дуйте отсюда, чтоб духу вашего тут не было.

Отдавая распоряжения Чесс, он говорил совсем по-другому, мягко.

— Переоденьтесь в чистое платье, миссис Ричардсон. Во что-нибудь веселенькое, чтобы Гасси было приятно смотреть.

Потом он направил все свое внимание на девочку. Он подсунул согнутую руку ей под голову и плечи, приподнял ее и начал ложкой вливать воду в ее полуоткрытый рот. Рука, держащая ложку, не дрожала.

* * *

Чесс вернулась через пять минут. На ней был розовый пеньюар, которым Гасси часто восторгалась, а под ним — только домашняя кофта и нижняя юбка. Корсет она сняла для большей свободы движений.

— Простыни и полотенца я отнесла в мою спальню, Бобби Фред. Надо будет перенести Гасси туда. Моя кровать выше, чем ее, и нам будет удобнее за ней ухаживать.

Солдат кивнул в знак одобрения. Чесс выглядела спокойной и сосредоточенной, готовой к бою.

Гасси вскрикнула, тело ее конвульсивно изогнулось, и кишечник исторг из себя струю зловонной черной жидкости и комочки кала.

— Помогите мне раздеть ее, — сказал Солдат. — Потом мы перенесем ее к вам.

Чесс вдруг подумалось: «Как это я раньше не замечала, какие огромные у Бобби Фреда руки?» Мысль была нелепая, шальная, но спасительная, ведь она мешала ей целиком отдаться ужасу, который она чувствовала, глядя на своего ребенка, бледного как смерть, с гримасой страха и боли на маленьком личике.

— Ты всегда терпеть не могла это платье, Гасси. Правда, здорово, что на тебе сейчас надето оно, а не твой любимый комбинезон?

Голос Чесс звучал ласково, и в нем даже слышались подтрунивающие нотки. Теперь ей было намного легче успокаивать Гасси, ведь у нее самой появилась опора — старый солдат Бобби Фред.

* * *

Чесс постелила на свою кровать дюжину простыней. Каждая была сложена вдвое, чтобы ее легче было убрать, когда она загрязнится. В течение часа у Гасси продолжались конвульсии и темный жидкий зловонный понос. К тому времени, когда ее кишечник опорожнился, на полу за дверью скопилось десять испачканных простыней. Солдат всякий раз нежно обнимал свою крестницу и приподнимал ее с кровати, а Чесс обмывала ее тельце и вытирала его полотенцем. Рядом с кроватью выросла гора мокрых полотенец и испачканной ветоши.

Гасси была похожа на труп, начинающий разлагаться. Ее глаза ввалились, кожа вокруг них приняла фиолетовый оттенок. Все кости явственно выступили, обтянутые одной только кожей, потому что плоть под нею истончилась от резкого обезвоживания. Пульс на запястье не прощупывался. Только частое, сиплое, неровное дыхание девочки говорило о том, что она жива.

Гасси так ослабела, что больше не могла глотать. Чесс пришлось отложить в сторону оставшийся опиум и смотреть, как ее ненаглядную малютку снова начинает терзать ничем не смягченная боль.

«Отдай мне ее боль, — молила Чесс Бога. — Свою боль я смогла бы вынести, но ее — нет».

— Разорвите полотенце, — сказал Бобби Фред. — Я сделаю ей из него поильник.

Его мозолистые пальцы бережно вложили скрученный и смоченный водой кончик полотенца в рот Гасси, потом он начал по капле лить на него воду.

В открытых глазах Гасси отразилось что-то, похожее на облегчение.

Почему она в сознании? Почему опиум не усыпил ее? В бессильном негодовании Чесс стиснула руки в кулаки. Ей хотелось громко завыть от сознания несправедливости. Но вместо этого она разжала руки и погладила лоб Гасси.

— Скоро тебе станет лучше, детка, — сказала она тихо и ласково. — Намного лучше. Ты очень храбрая, Гасси, куда храбрее, чем Нелли Блай, храбрее всех на свете.

Бобби Фред перебил ее:

— Погодите, мэм. Никто, даже Гасси, не сравнится по храбрости с генералом Нэйтеном Брэдфордом Форестом.

Гасси попыталась улыбнуться.

Чесс смотрела на нее, и у нее разрывалось сердце.

— Ей полегчало, — тихо сказал Солдат. — Поставьте ей горчичник, это ее согреет.

— Я сейчас вернусь, моя хорошая, — сказала Чесс Гасси.

Она наклонилась, поцеловала дочку в лоб и шепнула ей на ухо:

— Ты в десять раз храбрее любого генерала.

Когда Чесс расстелила на животе Гасси желтую от горчицы ткань, лицо девочки исказилось. У Чесс перехватило дыхание. «Господи, избавь ее от боли, ведь она уже столько страдала».

Некоторое время в комнате стояла тишина, слышалось только тяжелое, затрудненное дыхание Гасси. Потом глаза ее вдруг расширились, и она жалобно застонала. Ее левая ножка начала дергаться, сначала слабо, потом все сильнее и сильнее.

— Судорога, — определил Солдат. — Начинайте растирать.

Вскоре вслед за левой ногой задергалась и правая, и ему пришлось оставить капельное вливание воды по полотенцу и тоже заняться разминанием сведенных судорогой мышц девочки. Ножка Гасси казалась очень маленькой в его огромных ручищах. Пальцы у Солдата были шишковатые, покрытые старыми рубцами, кожа на ладонях вся в мозолях от многих лет тяжкого труда, но эти громадные загрубелые руки массировали сведенные судорогой мышцы Гасси так уверенно и вместе с тем так нежно, что Чесс подумала: наверное, именно таким бывает прикосновение ангела. Она старалась делать все так же, как и он.

Стоны Гасси походили на мяуканье крошечного котенка. Через несколько часов они прекратились.

«Она умерла!» — раздалось в душе Чесс. Ножка Гасси была неподвижной и холодной, но Чесс продолжала растирать ее, страстно желая возвратить в нее тепло и жизнь.

Бобби Фред положил свою тяжелую руку ей на плечо.

— Остановитесь, — сказал он.

— Нет, нет! Ни за что.

Солдат сжал твердыми пальцами оба запястья Чесс и с силой отвел ее руки в сторону.

— В этом уже нет нужды. Гасси заснула. Самое худшее позади. Где тут одеяло? Надо ее укрыть.

Сначала Чесс не поверила ему. Она вырвала руки, потрогала холодное личико Гасси, ее ледяные руки и ноги. Потом увидела, что грудь девочки поднимается и опускается в такт медленному, ровному дыханию.

Чесс обернулась в Солдату.

— О, Бобби Фред, — прошептала она.

Она обхватила руками его талию, прижалась лицом к его груди, и в слезах и судорожных всхлипах излила свое облегчение и безмерную тяжесть долгих часов, наполненных страхом. Пока она рыдала, Бобби Фред крепко обнимал ее. Выплакавшись, она подняла голову и посмотрела на Солдата промытыми потоком слез, сияющими глазами.

— Спасибо вам, старый друг.

Бобби Фред улыбнулся. Вид у него был усталый, но торжествующий.

— Укройте малышку, и подите умойтесь. Начинайте капать воду на полотенце, а я пойду поищу себе виски.

* * *

Нэйт вернулся домой, перегруженный сведениями о технических чудесах, которые он наблюдал на строительстве дома Вандербильта. Услышав, что случилось в его отсутствие, он был потрясен.

— Я больше никогда не оставлю Гасси, даже на час, — сказал он убежденно.

Увидев, какой слабой стала его дочь, Нэйт был поражен.

Чесс засмеялась.

— Ты забыл, что представляет из себя Гасси, когда она здорова. Она способна вконец измотать тебя за полдня.

Теперь Чесс могла смеяться. Состояние Гасси улучшалось чуть ли не с каждым часом.

Однако она все еще была очень слаба. Она часто и помногу спала, и могла есть только мягкие пудинги и пить молочные напитки, которые для нее готовила Чесс. Ей хотелось, чтобы ей читали вслух вместо того, чтобы читать самой, а визиты подруг и родственников были для нее явно утомительны. Слабость словно вернула ее в более ранний возраст. Теперь ей больше всего нравилось заново слушать рассказы Чесс, которые она обожала, когда была маленькой. Это были рассказы о Хэрфилдсе. Гасси требовала их снова и снова.

— Мама, расскажи, как ты жила, когда была маленькая.

Чесс уселась на стульчик, поставленный у постели Гасси.

— Когда я была маленькая, — начала она. Гасси удобно улеглась в своем гнездышке из подушек и испустила блаженный вздох. — …Я жила в большом белом доме на берегу широкой красивой реки. У меня были качели, а над ними цвела глициния…

— Совсем как у меня, — сказала Гасси.

— Совсем как у тебя. И я качалась на этих качелях часами в тени большого-большого дерева. А потом шла на лужайку перед домом и устраивала чаепитие для своих кукол.

— Кукол? Фу!

Гасси явно осталась сама собой, хоть и ослабела.

Чесс улыбнулась.

— Я раскладывала на столике маленькие сандвичи и пирожные. Птички слетали вниз и клевали их, а я делала вид, что их ели мои куклы.

— Ты была очень глупенькая.

— Да, я была очень глупенькая. И очень счастливая. Я часто подымалась на второй этаж в большую залу и, раскинув руки, кружилась на сверкающем, натертом воском полу, скользя и смеясь. А потом, если меня никто не видел, съезжала вниз по перилам лестницы.

— Расскажи мне про эту лестницу.

— Ее называли «летящей лестницей», потому что она была прикреплена к круглой стене только с одной стороны, а вторая, та, где были перила, как бы парила в воздухе, уходя вверх широкой дугой, и если смотреть на нее снизу, начинала кружиться голова. А высоко-высоко, на самом верху, в крыше, было большое овальное окно, похожее формой на яйцо. Стекла в нем были граненые, и, проходя сквозь них, солнечные лучи играли всеми цветами радуги.

Голос у Гасси сделался сонным.

— Оно было такое же, как наш витраж с цветами?

— Нет, родная, не такое. На его стеклах не было изображений цветов. А какой цветок на нашем витраже тебе нравится больше всего?

На этот вопрос Гасси всегда отвечала: «Ирис», и тогда Чесс говорила ей, что у древних греков Ирис была богиней радуги. Но сегодня Гасси не ответила. Она спала.

Чесс отвела с ее бледного лба прядь густых прямых волос и поцеловала лежащую на одеяле теплую ручку. Она еще долго сидела, глядя на величайшее сокровище, которое ей дала жизнь — свою маленькую дочь. Потом, стараясь ступать как можно тише, вышла из комнаты. На дворе моросил дождь, и легкий ветерок шевелил кружевные занавески на окнах. Все было объято покоем.

Чесс медленно сошла по изукрашенной парадной лестнице, вошла в гостиную. «Сколько вещей, сколько же здесь вещей, — сердито подумала она. — Неудивительно, что в комнате так душно, это от того, что здесь тесно, просто негде повернуться. Она раздвинула портьеры и занавески и подняла окно с дорогим оптическим стеклом. Одна из тяжелых шелковых кистей, которыми были отделаны портьеры, ударила ее по плечу, и ей вдруг вспомнилось, как она спорила с владельцем магазина: она желала непременно иметь портьеры именно этого оттенка зеленого, а не того, который был у него в ассортименте. Сколько же времени она потратила на погоню за вещами! Отчего ей казалось, что обладание большим и все возрастающим количеством вещей так важно?

В гостиную вошел Нэйт и тут же спросил:

— Как она?

— Хорошо. Опять заснула. Сейчас сон для нее — лучшее лекарство. Она съела всю порцию заварного крема.

— Я, пожалуй, пойду посижу с ней. Вдруг она проснется и захочет чего-нибудь.

— Да, конечно, — сказала Чесс. Оба они по многу раз на дню ощущали потребность побыть с Гасси, чтобы вполне увериться, что с нею и вправду все в порядке.

* * *

Нэйт смотрел на спящую Гасси, и сердце его сжималось от страха. Впервые в жизни он чувствовал собственную уязвимость. Он не был человеком, склонным к самоанализу, и когда обнаружил в себе неизвестную ранее способность к глубоким переживаниям, ему стало не по себе и он попытался освободиться от них. Однако это оказалось ему не под силу. Он едва удерживался, чтобы не обнять Гасси, не оградить ее своим телом от опасностей, которые — теперь он это знал — грозили ей отовсюду.

Никто из родных Нэйта: ни мать, ни отец, ни дядя — никогда не ласкал его. Пока Джош не привел в семью Элву, он не знал ни объятий, ни поцелуев, ни каких-либо иных открытых выражений любви. И сейчас властное желание обнять свою дочь, прижать ее к груди смущало его. Ее детские объятия и поцелуи всегда доставляли ему радость, но прежде он не видел особой разницы между ними и ласками щенка, восторженно лижущего лицо своему хозяину. Только теперь он понял, что дары, которые так щедро дарила ему его маленькая дочурка, были для него дороже всех его богатств.

Слово «любовь» не приходило ему на ум. Это было расхожее, обыденное слово, ведь люди «любят» персики или какую-нибудь песню. То, что чувствовал он, не имело названия. А если имело, то он его не знал. Он вообще был не знаток по части слов. Он знал только, что он слаб и беспомощен перед теми силами, которые едва не отняли у него его дитя, и что он с радостью отдал бы свою жизнь вместо ее жизни, если бы эти силы вернулись. Гасси была хозяйкой его сердца.

Помимо своей воли он протянул руку и коснулся пальцем ее ладони. Гасси не проснулась, но крепко сжала пальчиками его палец, как делала тогда, когда была еще совсем крошкой. И улыбнулась во сне.

У Нэйта перехватило горло. По его щекам медленно потекли слезы.

Глава 30

Способность стремительно восстанавливать свои силы, свойственная юности, уже через две недели вновь сделала Гасси прежней — шумливой и неугомонной. Нэйту и Чесс ничего не оставалось, как примириться с неизбежным.

И милосердное забвение, защищающее людей от чересчур тяжких воспоминаний, постепенно изгладило поселившийся в их душах страх.

Но Чесс все время возвращалась мыслями к рассказам, которые так нравилось слушать Гасси, и вспоминала свое счастливое детство в Хэрфилдсе. И родной дом стал казаться ей чуть ли не более реальным, чем тогда, когда она в нем жила.

Однажды на исходе теплого осеннего дня, когда в воздухе стоял бередящий память за