Book: Убийство в стиле винтаж



Убийство в стиле винтаж

Найо Марш

Убийство в стиле винтаж

Купить книгу "Убийство в стиле винтаж" Марш Найо

Посвящается Аллану Уилки и Фредисуайд Хантер-Уоттс –

в память о нашей поездке в Новую Зеландию

Ngaio Marsh

VINTAGE MURDER

Печатается с разрешения наследников автора и литературных агентств Aitken Alexander Associates Ltd. и The Van Lear Agency

© Перевод. Соколов В.Н., 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Предисловие

Несмотря на то, что я полностью разделяю мнение тех критиков, которые выступают против создания вымышленных мест в реальных странах, должна признаться: на Северном острове Новой Зеландии нет городка Миддлтон, и за этим названием не скрывается какой-либо из настоящих городов. Дело в том, что самый крупный город в Новой Зеландии не превосходит по своим размерам, скажем, Саутгемптон. Если бы я поместила «Комедийную труппу Дэйкрес» в Окленд или Веллингтон, то детективов Уэйда, Пакера и Касса, не говоря уже о докторе Ранги Те Покиха, могли бы счесть за портреты, вернее, карикатуры на местных жителей. Расположив Миддлтон на новозеландских равнинах к югу от Охакуна, я избежала подобной опасности и могу с чистой совестью заявить, что

все действующие лица в этой истории вымышлены и не имеют никакого отношения к реальным людям.


Убийство в стиле винтаж

Действующие лица:

Родерик Аллейн, старший инспектор Скотленд-Ярда


Комедийная труппа Каролин Дэйкрес:

Сьюзен Макс, характерные роли

Хейли Хэмблдон, ведущий актер

Кортни Бродхед, второй инженю

Сент-Джон Акройд, комик

Каролин Дэйкрес, ведущая актриса

Альфред Мейер, ее муж, владелец и директор-распорядитель «Инкорпорейтед Плэйхаус лимитед»

Валери Гэйнс, дебютантка

Джордж Мэйсон, партнер Мейера, коммерческий директор «Инкорпорейтед Плэйхаус лимитед»

Тед Гаскойн, помощник режиссера

Френсис Ливерсидж, первый инженю

Брендон Вернон, характерные роли


Обслуживающий персонал:

Фред, главный механик

Берт, рабочий сцены

Боб Парсонс, гример

Гордон Палмер, юнец

Джеффри Уэстон, его ментор

Доктор Ранги Те Покиха, врач-маори


Новозеландская полиция:

Инспектор Уэйд

Сержант Пакер

Сержант Касс

Инспектор Никсон

Синглтон, вахтер в театре

Глава 1

Пролог в поезде

Высокий мужчина дремал и почти не слышал шума поезда. Он отошел куда-то на задний план, и все его внимание захватили кружившиеся перед ним фантастические лица. Мужчина смутно думал: «Я сплю, это только сон». Потом его тряхнуло: состав запыхтел громче и, набирая ход, загремел по перекладинам моста. Фантастические лица исчезли. Ему было холодно и неуютно. Он в сотый раз открыл глаза, чтобы взглянуть на тусклые лампы вагона и лица пассажиров, мертвенно-бледные и почти зловещие в контрастной игре света и теней.

«В странную компанию я попал», – подумал он.

Прямо напротив сидел ведущий актер театра – добродушный здоровяк, покачивавшийся в такт вагону с видом человека, привыкшего к тяготам дорожной жизни. Тряпичным свертком, примостившимся рядом с высоким мужчиной, была мисс Сьюзен Макс, актриса на характерных ролях. Будучи ветераном труппы, она провела сотни бессонных ночей во время бесчисленных гастролей: у себя в стране, в Австралии, в английской глубинке – пока не нашла уютное местечко в «Инкорпорейтед Плэйхаус» в лондонском Уэст-Энде. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как она впервые вышла на подмостки в Веллингтоне. И вот теперь, спустя два десятилетия, снова вернулась в Новую Зеландию. Мисс Сьюзен немигающим взглядом смотрела на тусклые отражения в окне вагона. Место напротив нее было пусто. В соседнем отсеке сидел Джордж Мэйсон, унылый и болезненный директор труппы, и играл в бесконечный вист с помощником режиссера Тедом Гаскойном.

Там же, рядом с Брендоном Верноном, качая головой с видом китайского болванчика, пристроился комик Акройд – его забавная физиономия совершенно не соответствовала желчному характеру. Напротив Мэйсона беспокойно ерзал на месте бледный юноша. «С этим пареньком явно что-то не так, – решил высокий мужчина. – Начиная с Панамы…» Он поймал взгляд юноши и через его голову бросил взгляд на мистера Френсиса Ливерсиджа – актера-инженю, одетого как английский денди и с холодным видом принимавшего обожание сидевшей рядом мисс Валери Гэйнс. Позади него в дальнем конце вагона маячили еще какие-то смутные лица и фигуры. Английская комедийная труппа Каролин Дэйкрес совершала свое новозеландское турне.

Он чувствовал себя чужаком. Все эти люди держались особняком и казались одним целым. Само поведение в этом грохочущем поезде, мчавшемся сквозь незнакомую страну, выделяло их среди других путешественников. Впадая в дрему, он видел этих людей в каких-то древних допотопных поездах, в фургонах и повозках, пешими или верхом, с дорожными палками и узелками, но всегда особенных, всегда непохожих на других. Вот они сидят на своих местах, дружно качая головами, туда-обратно, туда-обратно…

Его разбудил сильный толчок. Поезд замедлил ход. Он протер запотевшее стекло, приставил ко лбу ладонь и попытался разглядеть, что происходит снаружи. В небе взошла луна. Он увидел пологие холмы, кучки обгоревших деревьев, заросли неведомых кустов, усыпанных белыми цветами, и пустынную дорогу. Все это выглядело странным и чужим. Где-то впереди засвистел паровоз. Деревья, холмы и дорога тронулись с места и уплыли прочь. Некоторое время за окном тянулась цепочка фонарей. Потом и она исчезла.

Обернувшись, он увидел, что Сьюзен вытирает глаза носовым платком. Она виновато улыбнулась.

– Эти белые кусты называются манука, – сказала она. – Всегда цветут в это время. Я совсем забыла.

Наступило долгое молчание. Высокий мужчина переводил взгляд с одной тусклой фигуры на другую. Наконец он почувствовал на себе взгляд Хэмблдона.

– Считаете нас чудиками? – спросил Хэмблдон таким тоном, словно это доставляло ему большое удовольствие.

– Почему вы так решили? – быстро отозвался высокий мужчина.

– Я заметил, что вы смотрите на нас, и мне стало интересно, о чем думаете. Так как, считаете нас чудиками?

Он подался вперед, чтобы не мешать Сьюзен Макс и перекричать грохот колес. Высокий мужчина сделал то же самое. Они почти соприкоснулись головами под мутной лампой, напоминая со стороны заговорщиков.

– Это было бы ужасно грубо с моей стороны, – ответил высокий мужчина, – особенно после той любезности, которую вы мне оказали.

– Любезности?.. А, вы про то, что Джордж Мэйсон пригласил вас в наш вагон?

– Да. Иначе мне пришлось бы сидеть на лавочке вместе с коммивояжерами, между болтающейся дверцей и уборной.

Хэмблдон тихо рассмеялся.

– Да уж, – согласился он, – чудики – компания далеко не худшая.

– Но я не говорил…

– Даже если бы сказали, меня бы это не удивило. Актеры – сомнительные типы.

– Последний человек, от которого я это слышал, был актером – и убийцей, – заметил высокий мужчина.

– Правда? – Хэмблдон откинул голову. – Вы случайно не о Феликсе Гарднере?

– О нем. Но как вы…

– Теперь я знаю, кто вы такой. Ну конечно! Как глупо с моей стороны! Ваши фотографии были во всех газетах. А я все думаю, где я вас видел?

Его собеседник покосился на Сьюзен Макс. Она мирно дремала, уткнувшись тройным подбородком в воротник. Ее тело ритмично покачивалось в такт движению поезда.

– Ей известно, кто я, – сообщил высокий мужчина, – но я попросил меня не выдавать. У меня отпуск.

– Я мог бы догадаться по вашей фамилии. Все-таки память – ненадежная штука. И потом, без ваших, так сказать, регалий…

– Ну да. Меня неправильно записали в списке пассажиров.

– В любом случае это очень интересно. Не бойтесь, я вас не выдам.

– Спасибо. После Миддлтона наши пути разойдутся. Я останусь на пару дней, чтобы осмотреться и сходить на ваш спектакль, а потом отправлюсь на Южный остров.

– Может быть, еще встретимся, – сказал Хэмблдон.

– Надеюсь, – сердечно ответил его собеседник.

Оба дружелюбно улыбнулись и после неловкой паузы откинулись на свои места.

Поезд с грохотом летел по рельсам и все больше ускорял ход. «Ход-вперед, ход-вперед» – лихорадочно отстукивали колеса, словно им наскучила вся эта поездка. По вагону прошел проводник и погасил лампы. После этого бледные лица пассажиров стали еще мертвенней и неподвижней. В воздухе висел запах табачного дыма. Все выглядело затхлым и унылым. Шум состава перекрыл хриплый смех мисс Валери Гэйнс, упивавшейся остроумием мистера Ливерсиджа. Потом она встала с места – немного мешковатая в своем меховом пальто – и двинулась по узкому проходу. Покачиваясь и хватаясь за спинки сидений, она споткнулась и упала на колени Джорджа Мэйсона. Тот безразлично пошлепал ее по спине и скорчил гримасу Гаскойну, который пробормотал что-то вроде: «Дитя природы». Мисс Гэйнс взвизгнула и вскочила на ноги. Проходя мимо Хэмблдона и высокого мужчины, она остановилась и сказала:

– Я иду в спальное купе. Здесь это «люксом» называют. Боже, что за поезд!

Пошатываясь, девушка пошла дальше. Когда она открыла дверь, в вагон хлынул железный грохот и лязг колес. С улицы ворвался влажный ночной воздух с едким запахом дыма. Какое-то время девушка возилась с дверью, стараясь закрыть ее с внешней стороны. Они увидели, как мисс Валери маячит за матовой панелью, борясь с ветром. Потом Хэмблдон встал, захлопнул дверь, и девушка исчезла.

– А вы взяли себе спальное купе? – спросил высокий мужчина.

– Нет, – ответил Хэмблдон. – Заснуть я все равно не засну, а в купе будет только хуже.

– Наверное, вы правы.

– Каролин и Мейер уже спят. Из всей труппы только они решили взять себе спальные места. Ну, и юная леди, которая любит сорить деньгами. Я про Валери.

– Да, я заметил это еще на корабле. Кто она? Старина Пофмрет Гэйнс, наш капитан, не ее родственник?

– Она его дочь. – Хэмблдон снова подался вперед. – Сложите Академию драматического искусства с кучей карманных денег, ненасытной жаждой славы и желанием увидеть слово «актриса» в своем паспорте – и вы получите Валери Гэйнс.

– Хорошо она играет?

– Ужасно.

– Тогда как…

– Помфрет, – коротко объяснил Хэмблдон, – и связи.

– Не самый честный путь в слишком популярную профессию.

– Так уж у нас все устроено, – пожал плечами актер. – В театральных делах повсюду сплошной блат и кумовство. И это всего один пример.

Голова Сьюзен Макс стала клониться набок. Хэмблдон взял дорожную подушку и подсунул ей под щеку. Она не проснулась.

– Вот кто настоящая актриса, – сказал он, снова подавшись вперед. – Ее отец был антрепренером и с детства играл в труппе своего отца. Сьюзен гастролирует уже больше сорока лет. Это у нее в крови. Она может сыграть кого угодно, от светской дамы до проститутки, и сыграть отлично.

– А мисс Дэйкрес? Или лучше сказать – миссис Мейер? Я всегда путаюсь с женатыми актерами.

– Всегда и везде она была Каролин Дэйкрес. Ну, если не считать гостевых книг в отелях. Каролин – великая актриса. И не думайте, что я говорю это для красного словца. Она правда великая. Ее отец был сельским священником, но по материнской линии у нее, кажется, есть какая-то связь с театром. Каролин вступила в гастролирующую труппу, когда ей было семнадцать. Восемь лет она ездила по провинциям, пока не устроилась в Лондоне. С тех пор ее единственным занятием был театр. – Хэмблдон замолчал и с извиняющимся видом развел руками. – Боюсь, я слишком много болтаю о своей работе.

– Почему бы нет? Я люблю, когда люди говорят о своей профессии, и не понимаю, почему это не нравится другим.

– Но сами этого не делаете.

Высокий мужчина поднял одну бровь.

– Я в отпуске. Когда мисс Дэйкрес вышла замуж за мистера Мейера?

– Десять лет назад, – коротко ответил Хэмблдон.

Он обернулся и бросил взгляд в глубину вагона. Театральная труппа Каролин Дэйкрес устраивалась на ночь. Джордж Мэйсон и Гаскойн закончили игру в вист и натянули пледы до самых подбородков. Комик накрыл голову газетой. Юный Кортни Бродхед еще бодрствовал. Мистер Ливерсидж дремал с открытым ртом, и черты его лица, безупречно подтянутые днем, несколько обвисли. Собственно, спали все, кроме Бродхеда. Хэмблдон взглянул на часы.

– Полночь, – сказал он.

Полночь. Незнакомая страна, быстро мелькавшая за окнами, тоже погрузилась в сон. Озаренные луной одинокие фермы, стада овец, дремавшие или щипавшие свежую траву, крутые холмы, волна за волной пробегавшие в оконных рамах, и усыпанные белыми цветами заросли кустов, которые заставили прослезиться Сьюзен: все это было совсем рядом – только руку протяни – и в то же время в каком-то другом мире, не имевшем никакого отношения к бешено мчавшемуся поезду с его торговцами, актерами и туристами.

Ему пришло в голову, что очарование железнодорожных путешествий как-то связано с этим странным противоречием между отчужденностью окрестного пейзажа и сознанием того, что он совсем близко. На любой станции можно разрушить чары и выйти из поезда в реальный мир. Но пока мы остаемся в вагоне, все, что находится снаружи, выглядит только сном. Прекрасной сказочной страной… Он закрыл глаза и почти сразу же заснул, погрузился в поток долгих и тревожных сновидений, которые постоянно нарушало чувство дискомфорта. Проснувшись в очередной раз, он обнаружил, что окоченел от холода. Хэмблдон, как он заметил, все еще не спал.

Их состав все время поворачивал. Высокий мужчина представил себе гигантский штопор, по которому поезд нарезает бесконечные круги. Он взглянул на часы.

– Господи, помилуй, – пробормотал он. – Десять минут третьего. Не нужно было спать. Сон сидя – это какое-то недоразумение.

– Десять минут третьего, – повторил Хэмблдон. – Самое время для задушевных разговоров. Вы уверены, что не заснете?

– Абсолютно. О чем мы говорили, пока я не отключился? О мисс Дэйкрес?

– Да. Вы спрашивали о ее браке. Трудно сказать, почему она решила выйти замуж за Альфреда Мейера. Во всяком случае, не из-за того, что он крупная шишка в «Инкорпорейтед Плэйхаус». Каролин не нуждается в таких подспорьях. Она сама себе хозяйка. Возможно, она вышла за него потому, что он – воплощенная заурядность. Это позволяет сбалансировать ее собственный характер. У нее поистине артистический темперамент.

Высокий мужчина поморщился. Хэмблдон употребил выражение, которое он не выносил.

– Не поймите меня неправильно, – серьезно продолжал актер. – Алф – хороший парень. Он прекрасно разбирается в делах. Но… Скажем так – романтизма в нем немного. Он живет только бизнесом. Организовали дело двое – Алф и Джордж Мэйсон. Я работаю в «ИП» уже двенадцать лет. Играл в восьми пьесах, и почти всегда в паре с Каролин.

У Хэмблдона была актерская привычка придавать каждой своей фразе драматический характер. Он говорил красивым, хорошо поставленным голосом, в котором звучали романтические нотки.

– Она чудесный человек, – добавил он.

«И из этого следует, – заключил его собеседник, – что он в нее влюблен».

Он вспомнил свое долгое морское путешествие с Каролин Дэйкрес в роли признанной звезды, но, слава богу, не «великой актрисы». Она и ее бледный, пухлый, незаметный, малоинтересный муж всегда сидели на палубе вдвоем: он с портативной пишущей машинкой, а она – с открытой книгой. Очень часто рядом с ней оказывался Хэмблдон, тоже с книгой. Оба никогда не участвовали в ночных покерных баталиях, которые устраивали Кортни Бродхед, Ливерсидж и Валери Гэйнс. Вспомнив об этих людях, он обернулся. Бродхед по-прежнему сидел с открытыми глазами, глядел в темное окно. Словно почувствовав на себе взгляд, Бродхед дернул головой, резко встал и зашагал через весь вагон. И, проходя мимо них, обронил:

– Пойду в тамбур. Подышу свежим воздухом.

– Вот у кого ветер в голове, – заметил Хэмблдон, когда за ним закрылась дверь. – Прожигает деньги почем зря. Хотя с его гонораром особо не пофорсишь.

Они посмотрели на стеклянную дверь, за которой темнела спина Бродхеда.

– Я беспокоюсь об этом пареньке, – продолжал Хэмблдон. – Конечно, это не мое дело, но я не могу спокойно смотреть, как он катится вниз.

– Игра идет по-крупному?

– Я видел пачку пятифунтовых банкнот. Заглянул как-то в курилку перед сном. Ливерсидж выиграл все. Кортни весь побледнел. В начале поездки я пытался его урезонить, но потом он связался с этой парочкой – щенком и его хозяином.

– Вы о Уэстоне и Палмере?

– Да. Они тоже в поезде. Боюсь, малец теперь от нас не отвяжется.

– Заядлый театрал?

– Про таких говорят «фанат». Вертится вокруг Каролин. Думаю, вы заметили. Она говорила мне, что его отец – сэр Какой-то-там Палмер, богач, – отправил его в Новую Зеландию вместе с Уэстоном, чтобы научить уму разуму. Уэстон – его кузен. Я слышал, парня с треском выгнали из частной школы. Дорожные сплетни.

– Странно, – заметил высокий мужчина, – что некоторые англичане до сих пор считают доминионы чем-то средним между мусорной корзиной и чистилищем.

– Вы сами не из колоний, верно?

– Да, но я не имею таких предубеждений. Кажется, мы останавливаемся.

Где-то вдалеке просвистел гудок, потом дружно захлопали двери, и мужской голос выкрикнул что-то неразборчивое. Постепенно звуки приближались и становились громче. Наконец дверь в их вагон распахнулась, и появился проводник.



– Станция Охакун, стоянка пять минут, предлагаются легкие напитки, – объявил он и проследовал дальше.

Бродхед отступил в сторону, чтобы дать ему пойти.

– Легкие напитки! – воскликнул Хэмблдон. – Что они имеют в виду?

– Не знаю. Скорее всего, кофе. А может, просто глоток свежего воздуха.

– Наверное, вы правы. Как, он сказал, называется станция?

– Я не разобрал. Похоже на какой-то стих или заклинание.

– О-ха-кун, – неожиданно подала голос Сьюзен Макс.

– А, Сьюзи, вы уже проснулись? – спросил Хэмблдон.

– Я вовсе не спала, дорогуша, – возразила Сьюзен. – Трудно назвать это настоящим сном.

– Надо же, я успел забыть, что вы австралийка.

– Я не австралийка. Я родилась в Новой Зеландии. До Австралии четыре дня пути от…

– Знаю, знаю, – перебил Хэмблдон, подмигнув высокому мужчине.

– Как вы можете такое говорить, – возмущенно продолжала мисс Макс. – Мы не любим, когда нас называют австралийцами. Хотя я ничего не имею против оззи. Они мне просто безразличны.

За окнами проплыла цепочка желтых фонарей. Поезд остановился и испустил глубокий вздох. В вагоне послышались возня и зевки пассажиров.

– Будь проклят тот день, когда моя матушка встретилась с моим отцом, – пробурчал комик.

– Пойдемте на улицу, – предложил Хэмблдон высокому мужчине.

Они направились к двери. Бродхед все еще стоял в тесном тамбуре. Он поднял воротник и надвинул на глаза шляпу. Вид у него был угрюмый и подавленный. Двое мужчин спустились на платформу. После духоты в вагоне ночной воздух казался кристально-чистым. В нем чувствовалось что-то острое и бодрящее.

– Пахнет как в цветочном магазине, – заметил Хэмблдон. – Мхом, влажной землей и еще чем-то терпким. Наверное, мы высоко над уровнем моря?

– Похоже на то. Это напоминает горный воздух.

– Как насчет кофе?

Они взяли в буфете две дымящиеся чашки и понесли их на платформу.

– Хейли! Хейли!

В одном из спальных купе открылось окно, и в нем появилась женская голова.

– Каролин! – Хэмблдон быстро подошел к окну. – Вы не спите? Уже половина третьего.

Тусклый свет, падавший от уличного фонаря на женщину, подчеркивал темные пятна под ее скулами и глубокие впадины глазниц. Высокий мужчина никогда не мог понять, нравится ли ему лицо Каролин Дэйкрес. Какое оно – красивое? Или увядшее? И действительно ли она так умна, как обещает ее внешность? Вглядываясь в ее черты, он заметил, что актриса чем-то взволнована. Она заговорила быстро и вполголоса. Хэмблдон бросил на нее удивленный взгляд и что-то ответил. Оба оглянулись на высокого мужчину. Женщина, похоже, колебалась.

– Осторожно, поезд сейчас тронется.

Прозвенел звонок. Высокий мужчина поднялся на площадку своего вагона, где Кортни Бродхед все еще стоял у перил, съежившись в своем пальто. По составу пробежал металлический лязг отправляющегося поезда. Хэмблдон, не выпуская из рук горячую чашку, поспешил войти в тамбур. Станция стала медленно уплывать в ночную тьму. Кортни Бродхед, покосившись на высокого мужчину, что-то пробурчал себе под нос и вернулся в вагон. Высокий мужчина остался снаружи. Корпус соседнего вагона покачивался и ходил из стороны в сторону, железный стык между площадками дергался взад и вперед. Вскоре из спального вагона появился Хэмблдон и, хватаясь за железные перила, перебрался на его сторону. Когда они оказались рядом, он прокричал:

– …очень напуган… никогда не видел… просит вас…

– Я вас не слышу.

– Мистер Мейер… нет, так не выйдет. Идемте со мной.

Они перешли по узкому мостику и оказались в тамбуре спального вагона.

– Речь идет о Мейере, – сказал Хэмблдон. – Он уверен, что кто-то пытался его убить.

Глава 2

Мистер Мейер в опасности

Высокий мужчина продолжал молча смотреть на Хэмблдона, и тот решил, что он не расслышал его потрясающую фразу.

– Кто-то пытался убить Альфреда Мейера, – прокричал он громче.

– Я понял, – ответил высокий мужчина.

Вид у него был недовольный и слегка встревоженный.

– Каролин просит вас пройти в ее купе.

– Надеюсь, вы ей не сказали…

– Нет, нет. Но я прошу вас разрешить мне…

Внутренняя дверь вагона резко распахнулась, хлопнув по спине Хэмблдона. В проеме появилось бледное лицо мистера Альфреда Мейера.

– Хейли, заходите. Что вы тут… а!

Он уставился на высокого мужчину.

– Мы уже идем, – отозвался Хэмблдон.

Они протиснулись в узкий коридор, соединявший два спальных купе. Мейер миновал первую дверь и пригласил их во вторую. «Люкс» оказался небольшим купе с двумя узкими кроватями и умывальником. Каролин Дэйкрес, облаченная в роскошный халат, сидела на нижней полке. Она слегка подалась вперед, обхватив руками колени. Ее пышные рыжевато-каштановые волосы были рассыпаны по плечам.

– Привет, – поздоровалась она, взглянув на высокого мужчину. – Хейли считает, что вы должны об этом знать.

– Поверьте, у меня нет никакого желания вмешиваться в ваши дела. Я буду только рад, если вы обсудите все между собой.

– Нет, постойте, – вмешался Хэмблдон. – Позвольте, я объясню… в смысле – насчет вас?

– Хорошо, – вежливо согласился высокий мужчина.

– Мы все знаем его как «мистера Р. Аллена», – начал Хэмблдон. – Так он значится в списке пассажиров. Но буквально сегодня ночью я узнал, что это не кто иной, как Родерик Аллейн, старший инспектор Скотленд-Ярда… здесь должны быть фанфары и торжественный салют.

– Бог ты мой, – жалобно протянул мистер Мейер. Это была его обычная присказка.

– Но позвольте, – начала Каролин Дэйкрес, – почему же вы тогда… ах да, конечно. «Неотразимый инспектор». Помнишь, Пух? Дело Гарднера? Наши фотографии тогда оказались на одной странице «Татлера», мистер Аллейн.

– И это был единственный раз, – заметил инспектор Аллейн, – когда я получил такую прекрасную компенсацию за свою публичность.

– Компенсацию? – воскликнул мистер Мейер. – Бог ты мой! Но раз уж вы такой эксперт, может, выслушаете мою историю. Садитесь, пожалуйста. Кэрол, подвинься.

Аллейн сел на дорожный сундук, Хэмблдон пристроился на полу, а Мейер плюхнулся на полку рядом со своей женой. Его круглое лицо было бледно, пухлые руки слегка дрожали.

– Мне не по себе, – пробормотал он.

– Давайте я объясню, – предложила мисс Дэйкрес. – Видите ли, дорогой Хейли, и вы тоже, мистер Аллейн, мой Альфи-Пух часто засиживается допоздна. У него обширная корреспонденция, и он взял с собой пишущую машинку. Так вот, незадолго до того, как мы прибыли на последнюю станцию, он решил освежиться и вышел на открытую площадку в конце вагона. Верно, милый?

Мистер Мейер мрачно кивнул.

– В это время мы ехали вверх или вниз по такой штуке, которую на железной дороге называют штопором. Нам это объяснил проводник, очень милый молодой человек, и к тому же весьма информированный. Так вот, когда поезд попадает в штопор…

– Серпантин, – поправил мистер Мейер.

– Да, милый. Когда поезд попадает в серпантин, происходит замечательная вещь. Состав как бы постоянно догоняет свой хвост. Иногда даже случается, что последний вагон оказывается впереди локомотива.

– Однако, Каролин! – запротестовал Хэмблдон.

– Ну, или что-то в этом роде. Для нашего рассказа это не имеет большого значения. Главное, что нужно помнить: проезжая по спирали, поезд все время поворачивает, нарезая круги.

– То есть?

– Каролин, не превращай все в комедию, – взмолился мистер Мейер. – Это серьезное дело.

– Конечно, милый, кто же спорит? Так вот, мистер Аллейн, Альфи вышел на площадку, а поезд все время поворачивал, очень быстро, и выглядело это впечатляюще. Альфи был взволнован и увлечен происходящим, хотя в темноте почти ничего не видел, только часть вагонов впереди и сзади. Потом он услышал, как хлопнула дверь, но не обернулся, подумав, что кто-то просто идет по составу. Он крепко держался обеими руками за перила. Что было очень кстати. Потому что когда этот человек его толкнул, он мог…

– Постой, – решительно вмешался мистер Мейер, – я сам расскажу. Я стоял на площадке спиной к проходу. Дверь на лестницу была открыта, а за ней зияла тьма. Все время дул жуткий ветер. Я слышал, как за спиной иногда проходили люди, перебираясь в другой вагон, но не оборачивался. Потом начался очередной крутой поворот, поезд поддал ходу, и тут кто-то пнул меня в спину. Со всей силы. Клянусь богом, я чуть не вылетел с площадки. Буквально повис на волоске. Ступеньки оказались у меня перед носом. Левой рукой я попытался ухватиться за дверь, но она распахнулась настежь, словно я хотел выйти и захлопнуть ее за собой. Понимаете, о чем я? Правой я успел вцепиться в перила, точнее, поймал их на лету уже у самой стойки, там, где начинаются ступеньки. Мне казалось, что время остановилось. Потом вагон качнуло в другую сторону, и я отлетел назад. Понятное дело, когда я пришел в себя и оглянулся, сзади уже никого не было. Господи, я с ума сойду! Хейли, поищите в той сумке. Там должно быть бренди.

Мейер выпучил свои бледные глаза на Аллейна:

– Что вы об этом думаете?

– Неприятная история, – ответил Аллейн.

– Неприятная? Нет, вы послушайте, что он говорит!

– Бедный Альфи, – вставила его жена. – К счастью, у нас полно бренди. Налейте ему, Хейли. Вот стаканы. Давайте выпьем, а мистер Аллейн расскажет нам, кто хотел убить бедного Пуха. Осторожно, Хейли, не пролейте. Отлично. Итак, мистер Аллейн?

Она ободряюще взглянула на инспектора. «Ее правда это забавляет? – подумал Аллейн. – Она не похожа на тех двуличных женщин, которые прикидываются дурочками, а сами хитры как черти. Или похожа? Нет, она просто разыгрывает для нас маленький спектакль с собой в главной роли. Наверное, так привыкла к этому занятию, что уже не может остановиться».

– Я одного не понимаю – что мне теперь делать? – простонал Мейер.

– Остановить поезд и сказать проводнику? – предложила Каролин, глотнув бренди. – Тянешь за сигнальную веревку, платишь пять фунтов, а потом появляется какая-нибудь женщина и говорит, что вы пытались…

– Каролин, помолчите, – с улыбкой попросил Хэмблдон. – Так что вы об этом думаете, Аллейн?

– Вы уверены, что вас толкнули нарочно? – спросил инспектор. – Может быть, кого-то просто занесло на повороте, и он потерял равновесие, а потом и голову, решив, что отправил вас за борт?

– Говорю вам, меня пнули со всей силы. Спорю на что угодно – у меня там здоровенный синяк.

– Милый! Мы можем устроить тебя в цирк и показывать за деньги.

– Что мне теперь делать, Аллейн?

– Дорогой мистер Мейер, я… не знаю. Наверное, надо сообщить проводнику и известить полицию на следующей станции. В соседнем вагоне едет компания пьяных футболистов. Возможно…

– Ну конечно! – с энтузиазмом подхватила Каролин. – Блестящая мысль, мистер Аллейн. Это был пьяный футболист. Все сходится, не правда ли? Он спортсмен, знает, как бить ногами. Вспомните «Олл Блэкс»[Новозеландская команда регби. – Здесь и далее: примеч. пер., кроме особо оговоренных случаев.].

Мейер мрачно выслушал ее слова. Хэмблдон вдруг разразился смехом. Аллейн поспешно закурил.

– Хорошо тебе смеяться, – пробурчал Мейер. Он осторожно потер поясницу, глядя на Аллейна. – Насчет полиции я сомневаюсь, – добавил он. – Будет пресса и тому подобное, а нам не нужна такая реклама. Как вам кажется, Хейли? «Покушение на известного театрального менеджера». Звучит неважно. Другое дело, если бы это была Каролин.

– Да, пожалуй, – с запинкой ответил Хэмблдон.

– Наверняка, – ввернула Каролин.

– Мистер Мейер, – произнес Аллейн, – у вас есть враги в вашей компании?

– Господи, конечно, нет. Мы все – одна дружная семья. Я хорошо обращаюсь с сотрудниками, и они меня уважают. У нас не бывает ссор.

– Вы сказали, что пока вы стояли на площадке, мимо вас прошло несколько человек, – продолжал инспектор. – Вы не заметили, кто это был?

– Нет. Я стоял спиной к проходу.

– Скажите, вы не помните, – спросил Аллейн после небольшой паузы, – не было ли кого-нибудь на соседней площадке, по другую сторону переходного мостика – той, что относится к нашему вагону?

– Вряд ли. По крайней мере, когда я вышел, там никого не было. Может быть, он появился позже. Понимаете, там было темно, а еще этот шум и ветер. Я надвинул шляпу почти до глаз и замотался в шарф. К тому же я стоял у перил, почти спиной к площадке.

– Это было перед тем, как мы подъехали к последней станции, как ее там – Охакун?

– Да, минут за тридцать.

– Который был час, – обратился Аллейн к Хэмблдону, – когда я проснулся и мы начали беседовать? Я тогда посмотрел на время, помните?

– Десять минут третьего. А что?

– Ничего. В Охакун мы прибыли в два сорок пять.

Хэмблдон бросил на него быстрый взгляд. Каролин широко зевнула и устало прикрыла глаза.

– Уверен, вам хочется спать. Хэмблдон, идемте.

Он встал и уже собирался пожелать спокойной ночи, когда в дверь кто-то постучал.

– Ну вот, пожалуйста, – развела руками Каролин. – Что на этот раз? Они хотят проделать еще одну дырку в моем билете? Войдите!

В купе влетела Валери Гэйнс. На ней были блестящая пижама и легкий пеньюар – живая реклама нижнего белья из модного журнала. Она бросилась к Каролин, возбужденно размахивая руками.

– Я услышала ваши голоса и побежала к вам. Ради бога, простите меня, мисс Дэйкрес, но случилось нечто ужасное.

– Да, я знаю, – живо отозвалась Каролин. – Вам дал пинка пьяный футболист.

Мисс Гэйнс воззрилась на нее в недоумении:

– С чего вы… нет. Я даже не знаю, как сказать. Меня… обокрали!

– Обокрали? Пух, дорогой мой, до чего удивительный поезд. Ты слышал, что она сказала?

– Ужасно, правда? Только я легла спать…

– Валери, – перебила мисс Дэйкрес, – вы ведь знакомы с мистером Аллейном? Представьте себе, он знаменитый детектив, и ему ничего не стоит найти ваши бриллианты, как только он разберется с убийцей Пуха. Право, как удачно, что вы приехали в Новую Зеландию, мистер Аллейн.

– Рад, что вы так думаете, – сдержанно ответил Аллейн. – Но я буду очень благодарен, – добавил он, – если вы оставите мое ремесло в тайне. Путешествие часто превращается в пытку, как только вашим спутникам становится известно, что вы из уголовного розыска.

– Разумеется. К тому же так вам будет легче найти бриллианты Валери, правда?

– Не бриллианты, а деньги, – возразила мисс Гэйнс. – Крупную сумму. Перед отъездом папа дал мне кое-какие ценные бумаги, чтобы я могла обменять их в Новой Зеландии. Часть из них я взяла на корабль и дала на хранение судовому казначею, а перед прибытием в порт забрала обратно, и… с ними было все в порядке… и я…

– Хотите бренди? – внезапно предложила Каролин.

– Спасибо. Папа меня убьет, если узнает. Самое скверное, что я не могу даже вспомнить, когда они пропали. Глупейшее положение. Забрав бумаги у казначея, я положила их в кожаную папку и убрала в свой чемодан…

– Что было чертовски глупо, – мрачно вставил мистер Мейер.

– Наверное, но я ничего в этом не смыслю. Господи, какая же я дура! Короче, сегодня утром, открыв зачем-то чемодан, я пощупала эту папку: там захрустело, и я подумала – ну, все в порядке. Но буквально только что… мне не спалось в этом чертовом поезде, и я решила написать письмо… достала папку, а там – полно бумаги.

– Какой бумаги? – спросила Каролин с сонным видом.

– Такой, что я сразу подумала: не устроил ли мне кто-то дурацкий розыгрыш.

– Зачем? – спросил Аллейн.

– Что значит зачем? – нетерпеливо воскликнула мисс Гэйнс. – Вы в Скотленд-Ярде все такие добрые и наивные?

Хэмблдон что-то пробормотал на ухо Аллейну, и тот ответил: «Да, вижу».

– Бумага того же сорта, что была на корабле. Я сразу это заметила. Здорово, правда? Я имею в виду – то, что я это заметила. И что мне теперь делать, мистер Аллейн? Заявить в полицию? Господи, как скучно. Конечно, у меня есть кредитное письмо для поверенного в Миддлтоне, но кому нравится, когда его грабят?

– А вы заглядывали в эту папку после завтрака? – неожиданно спросил мистер Мейер.

– Э… вроде нет. Нет, точно не заглядывала. А что?

– Сколько там было?

– Не помню. Дайте подумать. Так, четыре… нет, пять фунтов на чаевые, пять я отдала Фрэнки, еще десять потратила в…

Она вдруг остановилась, и на ее лице появилось смущенное выражение.

– Короче, какая разница, – закончила она. – Фунтов девяносто. Они пропали. И бог с ними. Простите, что отняла у вас столько времени, мисс Дэйкрес.

Она шагнула к выходу, и Аллейн открыл ей дверь.

– Если вы позволите мне взглянуть на эту кожаную папку… – начал он.

– О, спасибо, но я думаю, что деньги все равно уже не вернуть.

– На вашем месте я бы показала ему папку, – рассеянно обронила Каролин. – Возможно, она приведет его прямо к футболисту-убийце.

– Какому футболисту-убийце?

– Расскажу утром, Валери. Спокойной ночи. Сочувствую вашей потере, но уверена, что мистер Аллейн найдет деньги, как только у него появится время. Ночь и так выдалась беспокойная. Давайте укладываться в наши тесные берлоги.

– Спокойной ночи, – ответила мисс Гэйнс и вышла.

Аллейн взглянул на Каролин Дэйкрес. Как только Валери Гэйнс исчезла за дверью, она закрыла глаза. Потом один из них приоткрылся. Это был большой, аккуратно подкрашенный глаз, и смотрел он прямо на Аллейна.



– Спокойной ночи, Кэрол, – попрощался Хэмблдон. – Спокойной ночи, Алф. Надеюсь, вы сможете заснуть. Ночь-то почти закончилась. Постарайтесь не думать о том, что произошло.

– Заснуть! – вскинулся мистер Мейер. – Не думать! Мы будем в Миддлтоне через час. Не стану даже и пытаться – у меня сна ни в одном глазу. А вы сами не стали бы думать, если бы кто-то попытался швырнуть вас в пропасть?

– Наверное, стал бы. Аллейн, вы идете?

– Да. Спокойной ночи, мисс Дэйкрес.

– Спокойной ночи, – ответила Каролин своим бархатным голосом.

– До свидания! – с горечью бросил мистер Мейер. – Простите, что побеспокоили.

Хэмблдон вышел в коридор. Инспектор уже взялся за ручку двери, когда Каролин его окликнула:

– Мистер Аллейн!

Он обернулся. Она сидела, по-прежнему уставив на него один глаз, словно какая-то сонная, красивая и умная птица.

– Почему Валери не хотела, чтобы вы взглянули на ее папку? – спросила Каролин.

– Не знаю, – ответил Аллейн. – А вы?

– Мне кажется, я догадываюсь.

Глава 3

За сценой

Труппа Дэйкрес прибыла в Миддлтон к завтраку. К десяти часам рабочие уже вовсю трудились на сцене Королевского театра. Для гастролирующего актера все театры на одно лицо. Они могут различаться размерами, удобством или температурой воздуха, но пока в гримерных горят газовые лампы, на полках лежат баночки с гримом, а в шкафах висят костюмы для спектакля, любой театр – это просто «театр», центр и смысл существования всей труппы. Как только актер устроился на месте и по возможности отдохнул с дороги, он тут же отправляется в театр, чтобы «сориентироваться на местности». Помощник режиссера уже бегает среди рабочих и клянет (или хвалит) закулисную механику. На сцену выползают знакомые декорации, включаются осветительные приборы, под огнями рампы устанавливают столик для суфлера, а в темном зале загадочно молчит пустой партер.

Потом начинается монотонная читка текста. Механики выглядывают из-за софитов и в бесшумной обуви расхаживают вокруг сценической площадки. Театр наполняется жизнью, движением и человеческим теплом.

Королевский театр в Миддлтоне считался довольно крупным заведением. Он имел зрительский зал на тысячу мест, просторную сцену и старомодную, но эффективную систему осветительных приборов, колосников и подъемных блоков. Тед Гаскойн, привыкший работать в Уэст-Энде, морщился на допотопную аппаратуру. Он распорядился установить свой распределительный щит, и электрик с мрачным видом посвятил его в секреты местных работяг.

В десять утра Каролин и ее компания еще спали или завтракали в своих отелях. Каролин, Валери Гэйнс, Ливерсидж, Мэйсон и Хэмблдон остановились в «Миддлтоне», самом дорогом из скромных заведений. У остальных качество их жилья напрямую зависело от размеров гонорара: от «Торгового дворика» для Кортни Бродхеда до «миссис Хартботл, уютные номера» для Томми Биггса, младшего члена труппы.

Джордж Мэйсон, коммерческий директор, вообще не ложился спать. Он побрился, принял ванну, переоделся и ровно в десять сидел в офисе «Королевского театра», страдая хроническим расстройством желудка и беседуя со спонсором – представителем австралийской фирмы, под чьей эгидой были организованы гастроли.

– Мы ждем аншлага, мистер Мэйсон! – восклицал спонсор. – Весь партер продан, а в амфитеатре осталось только пятьдесят мест на левой стороне. За билетами на галерку выстроилась очередь. Я очень доволен!

– Прекрасно, – отвечал Мэйсон. – А теперь послушайте меня.

Разговор продолжался. Телефон звонил без умолку. Во время беседы в комнату заходили билетерши из театральной кассы, местный администратор, три застенчивых репортера и наконец мистер Альфред Мейер, притащивший с собой подушку. Он положил ее на вращающееся кресло, а потом осторожно опустился сверху.

– Привет, Алф, – поздоровался Мэйсон.

– Доброе утро, Джордж, – ответил мистер Мейер.

Мэйсон представил коллеге австралийского спонсора, который железной хваткой вцепился в его руку и энергично ее потряс.

– Очень рад с вами познакомиться, мистер Мейер!

– Взаимно, взаимно, – кивнул мистер Мейер. – Надеюсь, у вас хорошие новости?

Репортеры держались на расстоянии, робко поглядывая в сторону его стола.

– Вот джентльмены из прессы, – представил их Мэйсон. – Они хотят с тобой немного поболтать, Алф.

Мистер Мейер закатил глаза и тут же изобразил профессиональную улыбку.

– Да, да, разумеется, – закивал он. – Прошу вас, подходите, господа.

Спонсор быстро расставил перед Мейером три стула и деликатно удалился вместе с Мэйсоном в другой конец комнаты.

Репортеры, прочистив горло, достали свои блокноты и карандаши.

– Итак, что вы хотите узнать? – любезно спросил мистер Мейер.

– Э, – промямлил старший из газетчиков, – просто дайте какую-нибудь информацию, которая может заинтересовать наших читателей, мистер Мейер.

Он говорил мягким сипловатым голосом с легким акцентом. На вид это был скромный и цветущий юноша.

– Разумеется, – кивнул мистер Мейер. – Я хочу сказать, что у вас замечательная страна…

Репортеры застрочили в блокнотах набросок статьи с примерным заголовком: «Восторженные впечатления гостя о Новой Зеландии».


В дверь вошли женщина и двое молодых людей. Это были австралийцы, принимавшие участие во втором спектакле и для этого присоединившиеся к труппе. Мэйсон отвел их на сцену, кивнул на Гаскойна, ругавшегося с главным механиком, и предоставил дальше действовать самостоятельно.

На сцене между тем возводили декорации. Прежнюю конструкцию – классические колонны и фасад дворца – мгновенно сложили и унесли на склад. Вместо нее, словно карточный домик, на подмостках стали складываться стены нарисованной гостиной. Тук-тук, – бодро стучали молотки, вбивая клинья в деревянные опоры.

– Нам не нужен этот навес, – буркнул Гаскойн.

– Убрать навес, Берт! – громко крикнул главный механик.

– Убрать навес, – повторил голос сверху.

Расписанные холсты, скрывавшие внутренности верхней галереи, один за другим исчезли из виду.

– Теперь потолок.

Где-то в городе пробили башенные часы – одиннадцать часов. Члены труппы начали собираться в театре и расходиться по гримерным. Общий сбор был назначен на половину двенадцатого. Гаскойн заметил чету австралийцев и направился к ним через всю сцену. Он стал рассказывать актерам об их ролях. У него был дружелюбный голос и приятные манеры. Австралийцы, наслышанные о британском высокомерии, понемногу начали оттаивать. Гаскойн сказал, что им надо переодеться. Время от времени он кричал в сторону:

– Фред, пора заканчивать: через десять минут нам понадобится сцена.

– Я еще не готов, мистер Гаскойн.

– Но ты должен быть готов! Что там стряслось?

Он вернулся на сцену. Сверху послышался звук пилы.

Гаскойн задрал голову:

– Ты что там делаешь?

Наверху ответили что-то неразборчивое.

– Фред, через десять минут чтобы духу твоего тут не было. Мне надо репетировать с людьми, которые четыре недели не были на сцене. Занавес поднимется сегодня вечером. Сегодня! Думаешь, мы можем работать на лесопилке? Что он там делает?

– Он устанавливает мачту, – ответил главный механик. – Без этого нельзя. В этом чертовом театре…

Он ушел, погромыхивая инструментом. Действие второго акта происходило на борту яхты. Декорации были сложными. Требовалось установить нижнюю часть мачты с «достоверными» веревочными лестницами. Все это делалось из верхней рабочей галереи. Гаскойн и главный механик уставились на потолок.

– Мы поставили мачту, – объяснил механик, – но для этой сцены она оказалась слишком высокой. Пришлось ее отпиливать. Берт, ты установил противовес?

Словно в ответ на этот вопрос сверху на них рухнуло что-то огромное и тяжелое. С оглушительным треском предмет вонзился между ними в пол, сломал пару досок и поднял облако пыли. Они увидели длинную черную болванку, похожую на чугунную гирю.

Гаскойн и механик разразились руганью. Оба побледнели и слегка дрожали. Они во все горло орали на невидимого Берта, требуя, чтобы он спустился вниз, и обещая немедленно его убить. Наконец их ругательства затихли, сменившись подавленным молчанием. Мэйсон выбежал из кабинета, актеры повыскакивали из своих уборных и столпились в коридоре. Несчастный Берт спустился с колосников и с ужасом смотрел на дело своих рук.

– Ей-богу, мистер Гаскойн, я не понимаю, как так получилось. Ей-богу, мистер Гаскойн, простите меня. Ей-богу…

– Заткни свой поганый рот, – выругался главный механик. – Хочешь, чтобы тебя посадили за убийство?

– Ты что, никогда не слышал о правилах безопасности на колосниках? Или не знаешь, что…

Мэйсон вернулся в кабинет. Актеры стали расходиться по гримерным.


– А каково ваше мнение, – спросил старший из репортеров, – о наших железных дорогах, мистер Мейер? Можете сравнить их с дорогами в Британии?

Мистер Мейер неуютно поерзал на подушке и потрогал спину.

– Они великолепны, – ответил он.


Хейли Хэмблдон постучал в дверь Каролин:

– Вы готовы, Кэрол? Уже четверть двенадцатого.

– Иду, дорогой.

Он заглянул в спальню, которую она делила с Мейером. Комната выглядела точно так же, как все номера, в которых они жили во время гастролей. Гардероб в углу, яркое покрывало на кровати, несколько снимков, сделанных Каролин: она, Мейер и ее отец, приходской священник в Бэкингемшире. Сама актриса, облаченная во что-то пурпурное, сидела за туалетным столиком. Накладывая последние мазки на свое красивое лицо, она кивнула ему в зеркале.

– Доброе утро, миссис Мейер, – поздоровался Хэмблдон и поцеловал ее пальцы с тем же легким жестом, который часто использовал на сцене.

– Доброе утро, мистер Хэмблдон.

Оба разговаривали неестественно веселым ироничным тоном, к которому актеры часто прибегают в повседневной жизни.

Каролин снова повернулась к зеркалу:

– Я ужасно выгляжу, Хейли. Старею с каждым днем.

– Я так не думаю.

– Неужели? А мне кажется, думаете. Наверняка говорите себе: скоро она станет слишком стара, чтобы играть того-то и того-то.

– Ничего подобного. Я люблю вас. Для меня вы не меняетесь.

– Как мило! Спасибо! И все-таки мы стареем.

– Господи, тогда почему вы не хотите воспользоваться хотя бы тем, что нам осталось? Кэрол, разве вы не любите меня?

– Ну вот, еще одна атака. Хватит.

Каролин встала, надела красную шляпу и взглянула на него из-под полей с комическим упреком.

– Идемте, – сказала она.

Он пожал плечами и открыл ей дверь. Они вышли и не спеша отправились по коридору – красивая пара с легкими изящными движениями, отточенными многолетней практикой. В каждое свое действие, даже самое рутинное, артисты вкладывают тот бессознательный профессионализм, который многим кажется неправдоподобным. Возможно, в случае с молодыми актерами это и правда удивительно, но у людей более зрелых – просто привычка. Артисты действительно «всегда играют», хотя и не в том смысле, который подразумевают их критики.

Каролин и Хэмблдон спустились в лифте и вышли через вестибюль на улицу. Здесь они столкнулись с инспектором Аллейном, который тоже остановился в «Миддлтоне».

– Здравствуйте! – воскликнула Каролин. – Вы успели куда-то сходить? Ранняя пташка.

– Я ездил на трамвае вон на те холмы. Оказалось, город внезапно обрывается буквально в милях четырех отсюда, а дальше – зеленая травка, редкие кустики и замечательные виды.

– Звучит мило, – без особого восторга отозвалась Каролин.

– Не просто мило, – возразил Аллейн. – Это действительно волнует. Как себя чувствует ваш супруг?

– Все еще расстроен, бедняга. И синяк во всю спину, как и говорил. Похоже, это действительно был футболист. Вы придете на сегодняшний спектакль?

– Я бы с удовольствием, но у меня нет билета.

– Что за глупости. Альфи-Пух все устроит. Хейли, дорогой, напомните, чтобы я с ним поговорила.

– Нам пора, – вставил Хэмблдон. – Надо торопиться, Кэрол.

– Работа, вечно работа. – В голосе Каролин неожиданно послышались трагические нотки. – До свидания, мистер Аллейн. Заходите ко мне в гримерную после спектакля.

– И в мою, – добавил Хэмблдон. – Хочу послушать, что вы скажете о представлении. До свидания.

– Большое спасибо. Всего доброго, – попрощался Аллейн.

– Приятный человек, – заметила Каролин, когда они отошли подальше.

– Не спорю. Кэрол, вы должны меня выслушать. Умоляю вас. Сколько уже лет я преданно вас люблю – пять?

– Немного больше, милый. Пожалуй, шесть. Все началось, когда мы играли «Работягу» в «Критерионе». Вы помните…

– Отлично помню. Да, шесть лет. Вы говорили, что любите меня, что я вам не безразличен…

– Нам обязательно выяснять отношения сейчас? – перебила Каролин. – Пух говорил, что театр в конце этой улицы. Эй, осторожней!

Она вскрикнула. Хэмблдон подхватил ее под локоть и поспешил увести с оживленного перекрестка.

– Как только придем, я зайду к вам в гримерку, – пообещал Хэмблдон, – и мы закончим разговор.

– Все лучше, чем посреди улицы, – согласилась Каролин. – Как говорит мой бедный Пух, публичность бывает плохая и хорошая.

– Ради бога, – процедил Хэмблдон сквозь зубы, – перестаньте говорить мне о своем муже.

Они еще не успели дойти до театра, когда в отель «Миддлтон» заглянул Кортни Бродхед и спросил мистера Гордона Палмера. Его направили в номер мистера Палмера, где он нашел своего приятеля лежавшим в кровати и имевшим довольно бледный вид. Джеффри Уэстон, его кузен и ментор, устроился в кресле у окна, а мистер Френсис Ливерсидж растянулся поперек кровати и курил сигарету. Судя по всему, он тоже решил проведать Гордона и убедиться, что у него все в порядке.

«Детеныш», как Хэмблдон прозвал Гордона Палмера, был семнадцатилетним юнцом, очень изощренным в некоторых вопросах, но абсолютно ограниченным во всем остальном. Он не обладал ни той обаятельной неловкостью, которая свойственна юности, ни ее живостью: место энергии заменяла в нем вертлявость, а честолюбия – ненасытность. Внешне он выглядел довольно привлекательно, хотя в нем чувствовалось что-то подпорченное и пошловатое. То обстоятельство, что он крепко привязался к комедийной труппе Каролин Дэйкрес, и в еще большей степени к самой Каролин Дэйкрес, было вполне в его характере. Гордона совершенно не смущало, что Каролин не обращала на него ни малейшего внимания. Зато Ливерсидж и Валери были от юноши в восторге.

– Курт, привет, дружище, – поздоровался Гордон. – Ты со мной сейчас помягче, ладно? А то развалюсь на мелкие кусочки. Вчера в поезде пришлось общаться черт знает с кем. Господи, ну и ночка! Мы играли в покер до… до какого времени, Джеффри?

– До чертовски позднего, – холодно ответил Уэстон. – Ты глупец.

– Он думает, что должен говорить со мной в таком тоне, – объяснил Гордон. – И у него неплохо получается. Какие новости, Курт?

– Я пришел отдать карточный долг, – ответил Кортни.

Он достал свой бумажник и вынул из него несколько банкнот.

– Твои деньги тоже здесь, – добавил Бродхед, невесело рассмеявшись. – Возьми, пока можешь.

– А, ну и отлично, – беспечно отозвался Гордон. – Я уж и забыл.


Ливерсидж просунул голову в дверь офиса. Он должен был появиться только во втором акте и теперь болтался без дела, пока Гаскойн прорабатывал сцену с Валери Гэйнс, Акройдом и Хэмблдоном. Мистер Мейер в одиночестве сидел за своим столом.

– Доброе утро, сэр, – поздоровался Ливерсидж.

– Доброе утро, мистер Ливерсидж, – ответил Мейер, развернувшись в кресле и удивленно уставившись на первого инженю. – Хотите со мной поговорить?

– Я услышал про то, что с вами приключилось в поезде, зашел узнать, как вы себя чувствуете. Ужасная история. Просто нет слов.

– Да уж, – сухо отозвался Мейер. – Большое спасибо.

Ливерсидж небрежно переступил порог комнаты.

– А бедняжка Вэл! Она потеряла все свои деньги. Что за несчастная ночь!

– Пожалуй, – буркнул мистер Мейер.

– Отличный отель этот «Миддлтон», не правда ли, сэр?

– Да уж, – повторил мистер Мейер.

Повисла неловкая пауза.

– Вижу, вы при деньгах, – добавил вдруг мистер Мейер.

Ливерсидж звонко рассмеялся:

– О, я кое-что скопил. В последний раз мы неплохо заработали, правда? И сегодня утром привалило счастье. – Он искоса взглянул на Мейера. – Кортни заплатил карточный долг. Вот уж не ожидал. Вчера он чуть волосы на себе не рвал.

– Закройте дверь, – бросил мистер Мейер. – Мне надо с вами поговорить.


Каролин и Хэмблдон стояли в гримерной в свете неяркой лампы. Большая часть вещей была уже разобрана, баночки с театральным гримом лежали на своих местах. Комната казалась мрачной и серой, как погреб, а в воздухе сильно пахло косметикой. Хэмблдон включил верхний свет, и сразу стало уютней и теплей.

– Выслушайте меня, – попросил он.

Каролин села на один из сундуков с вещами и взглянула на него. Он перевел дух.

– Вы любите меня больше, чем кого-либо другого. Альфред не в счет. Зачем вы вышли за него замуж, наверное, не знает и сам господь бог, а вы и подавно. Я не предлагаю вам стать тайными любовниками, тем более что об этом сразу все узнают. Такое положение неприемлемо для нас обоих. Я прошу вас уехать со мной после гастролей и развестись с Альфредом. Или просто расскажите ему о наших отношениях, и пусть он сам все устроит так, как ему удобно.

– Милый, мы уже сто раз это обсуждали.

– Знаю, но я дошел до точки. Я не могу видеть вас каждый день, работать вместе и чувствовать, что вы обращаетесь со мной как… как с чем-то средним между школьником и ручным щенком. Мне сорок девять, Кэрол, и… я схожу с ума. Почему бы не сделать это ради нас обоих?

– Потому что я католичка.

– Вы плохая католичка. Иногда мне кажется, что вам совершенно плевать на религию. Когда вы в последний раз ходили в церковь, чтобы исповедаться и тому подобное? Сто лет назад. Так зачем за это держаться?

– Меня держит церковь. Где-то там, внутри. Я чувствую, что погрязла в грехе, милый, правда чувствую.

– Ну да, конечно. Грешите напропалую.

– Хейли!

Она рассмеялась – тем мягким грудным смехом, который, словно золотая нить, пронизывал сыгранные ею роли.

– Перестаньте! – воскликнул Хэмблдон. – Хватит!

– Простите, Хэйли. Я просто свинья. Милый мой, я вас обожаю, но не могу, просто не могу жить с вами во грехе. Жить во грехе. Жить во грехе-е, – повторила она нараспев.

– Вы безнадежны, – пробормотал Хэмблдон. – Безнадежны!

– Мисс Дэйкрес? – послышался голос в коридоре.

– Да, я здесь!

– Мистер Гаскойн просил передать, что скоро ваш выход.

– Хорошо, сейчас приду, – ответила Каролин. – Спасибо.

Она встала с места.

– Вам тоже пора, – сказала она Хэмблдону.

– Наверное, – произнес Хэмблдон с горечью, в которой помимо его воли звучало что-то комичное, – наверное, мне придется ждать, пока Алф не умрет от ожирения сердца. Тогда вы выйдете за меня замуж, Кэрол?

– Как тут принято выражаться? Без проблем? Без проблем, мой милый. Но бедняжка Пух! Ожирение сердца! Право, это жестоко.

Она выскользнула в дверь.

Через минуту он услышал ее чистый и глубокий голос, произносивший первую реплику на сцене:

– «Дорогой, ты не поверишь! Он предложил мне выйти за него замуж!»

А потом раздался ее мягкий, теплый смех.

Глава 4

Первое появление тики

Занавес подняли в четвертый раз. Каролин Дэйкрес, стоя в центре всей труппы, раскланивалась перед партером, амфитеатром и – с особенной тонкой улыбкой – зрителями галерки. Две тысячи ладоней хлопали в такт, издавая громкий и ритмичный звук, словно кто-то методично колотил по железной крыше. Новозеландские зрители мало расположены к буйному веселью. Если им что-то нравится, они сидят молча и с остервенением бьют в ладоши. Именно это они и проделывали теперь, после третьего или четвертого представления «Дам для досуга». Каролин кланялась снова и снова, словно зачарованная этим бурным проявлением восторга. Она с улыбкой повернулась к Хейли Хэмблдону. Тот отделился от других артистов и подошел ближе к рампе. На его лице застыло торжественное и приподнятое выражение, с которым у исполнителей главной роли принято обращаться к публике. Аплодировавшие зрители удвоили свои усилия. Хэмблдон улыбнулся, прося тишины. Аплодисменты стихли.

– Леди и джентльмены, – начал он задушевным тоном, – мисс Дэйкрес попросила меня сказать несколько слов, чтобы выразить, – он посмотрел на галерку, – нашу огромную благодарность за тот чудесный прием, который вы оказали первому выступлению в рамках наших коротких, – он посмотрел на партер, – увы, слишком коротких гастролей в вашем прекрасном городе.

Хэмблдон сделал паузу. Послышалось несколько нетерпеливых хлопков.

– Это наш первый визит в Новую Зеландию, а Миддлтон – первый город, в котором мы дали представление. К сожалению, наши выступления в вашей замечательной стране продлятся недолго. Вскоре мы отправимся в…

Он замолчал и смущенно обернулся к своим коллегам, прося помощи. «В Веллингтон», – подсказала Каролин Дэйкрес.

– В Веллингтон, – повторил Хэмблдон с извиняющейся улыбкой.

Публика ответила громким смехом.

– В Веллингтон, и это будет в пятницу. Завтра, в среду и четверг мы покажем «Джекпот», комедию, которую мы имели честь играть в лондонском театре «Критерион». В ней будет участвовать почти весь оригинальный состав исполнителей плюс двое известных актеров из Австралии, присоединившихся к нам специально для этого спектакля. Кстати, хочу сообщить, что в нашу труппу входит уроженка Новой Зеландии, которая вернулась в родную страну после успешной карьеры на лондонской сцене – мисс Сьюзен Макс.

Он обернулся к Сьюзен, которая ответила ему удивленным и благодарным взглядом. Публика бешено зааплодировала. Сияющая Сьюзен поклонилась сначала залу, а потом, с очаровательной ужимкой, – Хэмблдону.

– Мисс Дэйкрес, вся наша труппа и я сам глубоко тронуты той удивительной теплотой, которую мы встретили в вашем городе. Возможно, я открою маленький секрет, но как раз сегодня у мисс Дэйкрес день рождения. – Он широко развел руками. – Это ее первый визит в Миддлтон, и что еще я могу ей пожелать, как не вернуться сюда снова! Большое вам спасибо.

Буря аплодисментов и реверансы от Каролин. Хэмблдон взглянул на будку механика, и занавес быстро опустился.

– Будь я проклят, если когда-нибудь сюда вернусь, – пробурчал Акройд.

Стоявшая рядом Сьюзен Макс возмущенно фыркнула.

– Ну да, вы ведь любимец захолустий, мистер Акройд, – съязвила она.

Брэндон Вернон довольно хохотнул. Акройд комично выгнул одну бровь и несколько раз кивнул.

– Хо-хо. Хо-хо! – передразнил он. – Ах, как трогательно, ах, моя милая родина!

Сьюзен молча развернулась и грузно направилась в свою гримерную. В коридоре она встретила Хейли Хэмблдона.

– Спасибо, дорогой мой, – сказала она. – Это было неожиданно, но очень мило.

– Все в порядке, Сьюзи, – кивнул Хэмблдон. – Пора навести красоту для вечеринки.

Вся труппа собиралась отпраздновать день рождения Каролин. Прямо на сцене собрали большой стол и накрыли его белой скатертью. Центр стола ломился от цветов. Бокалы, тарелки и всевозможную еду расставили с почти голливудским размахом, который сдерживали только скромные возможности отеля и его банкетного сервиса. Мистер Мейер потратил на этот вечер много времени и сил. Праздничный ужин, заявил он, должен соответствовать статусу его жены как самой выдающейся комедийной актрисы Англии, а также удовлетворять интересы прессы и запросы публики. Предполагалось, что piece de resistance[Гвоздь программы (фр.).] станет сюрпризом для Каролин и гостей, но Мейер не утерпел и посвятил в свою идею всех членов труппы. Он привез из Англии жеробоам – гигантскую бутыль шампанского известной марки. Тед Гаскойн и его подручные трудились над ней весь день, следуя руководящим указаниями мистера Мейера и энергичным советам Джорджа Мэйсона. Исполинскую бутыль подвесили к колосникам, соединив через блок с противовесом. От противовеса к сцене протянулся алый шелковый шнур, закрепленный скобкой у стола. В кульминационный момент праздника Каролин предстояло перерезать шнур. Противовес после этого должен был подняться вверх, а бутылка плавно опуститься вниз, прямо в гнездо из декоративной зелени и экзотических цветов, которое мистер Мейер лично установил посреди стола. Он заставил рабочих двадцать раз прорепетировать эту процедуру и все равно не находил себе места от волнения, стараясь довести процесс до совершенства. Перед началом праздника он все еще метался по сцене и с тревогой смотрел на потолок, где в колосниках висела невидимая жеробоам, дожидаясь своего триумфального появления. Приглушенные лампы разливали мягкий свет. Тяжелый занавес в роли четвертой стены, глубокий ковер и плотные портьеры делали обстановку приятной и уютной.

У служебного входа тем временем собралась кучка гостей. Первым прибыл владелец пригородных автозаправок по фамилии Форрест – грузный краснолицый мужчина с располагающей внешностью. С ним были его жена – полная женщина с грубоватым лицом, хорошо одетая, но не слишком умная, их дочь, наоборот, на редкость смышленая, и малолетний сын, уменьшенная копия отца. Все четверо приехали на ужин по просьбе Каролин, которая, однако, уже давно забыла о своем приглашении и не потрудилась предупредить кого-либо об их приходе. Встретивший гостей Гаскойн сначала встал в тупик, но потом вспомнил характер Каролин и догадался, что произошло. Следом за ними появились Гордон Палмер, хорошо знакомый с закулисной жизнью, и его кузен, Джеффри Уэстон.

– Привет, Джордж, – сказал Гордон. – Отличный спектакль. Классное шоу. Каролин была великолепна. Я должен ее увидеть. Где она?

– Мисс Дэйкрес переодевается, – ответил Гаскойн, повидавший тысячи таких, как Палмер.

– Но я не могу ждать ни минуты, – повысил голос Гордон.

– Боюсь, что придется, – возразил Гаскойн. – Позвольте представить: мистер Гордон Палмер, мистер Уэстон, миссис… э…

– Форрест, – весело вставила полная дама.

Как и большинство обитательниц колоний, она свято верила, что все английские юноши чрезвычайно милы в общении, и поэтому авансом прониклась к Палмеру расположением. Ее муж и сын были настроены менее дружелюбно, а дочь держалась и вовсе настороженно.

Прибывали новые гости, и среди них – высокий смуглый мужчина с очень красивым голосом, доктор Ранги Те Покиха, врач-маори, проживавший в «Миддлтоне».

Аллейн появился одновременно с Мэйсоном и Альфредом Мейером. Глава труппы поздоровался со старшим инспектором и вручил ему приглашение, продолжая озабоченно смотреть на банкетный стол. Оказавшись рядом, они составляли забавный контраст. Знаменитый мистер Мейер, пухлый и бледный коротышка, выглядел как типичный антрепренер и источал театральность каждой пуговицей своего белоснежного жилета. Не менее знаменитый детектив, шестью дюймами выше, имел аристократическую внешность и смахивал на дипломата. «Какая фактура! – заметил как-то Мейер жене. – Он мог бы преуспеть в нашем ремесле».

Члены труппы один за другим выходили из своих гримерных. Большинство актеров в обществе ведут себя совсем иначе, чем в своей среде. Они всеми силами стараются показать, что ничем не отличаются от других. Это что-то вроде невинной формы фанаберии. Нужно увидеть их после того, как уйдет последний гость, чтобы понять, до какой степени маска может отличаться от лица.

В этот вечер все старались вести себя солидно и серьезно. Альфред Мейер с чинным видом представлял гостей. Он познакомил между собой всех новозеландцев, в том числе хозяина заправок и владельца «Миддлтона», хотя они наверняка прекрасно знали друг друга.

Каролин появилась последней.

– Где моя жена? – громко вопрошал Мейер. – Уже без десяти. Скоро ее сцена.

– Где Каролин? – эхом отзывался Гордон Палмер.

– Где мадам? – весело подхватывал Джордж Мэйсон.

Вся толпа во главе с Мейером отправилась на поиски. Аллейн, присоединившийся к Хэмблдону и Мэйсону, спрашивал себя, чем вызвана эта задержка – инстинктивным чутьем актрисы или намеренным расчетом. До сих пор ему только раз приходилось сталкиваться с театральной звездой – по делам службы, – и она едва не разбила ему сердце. Не может ли и сейчас случиться что-нибудь подобное?

Наконец в глубине коридора послышался нараставший шум. Звонкий смех Каролин – «золотистый», как называли его критики, – ее длинное «О-о-о!», похожее на свисток музыкального паровозика, и сама Каролин, шествовавшая на сцену в сопровождении трех мужчин. Комик Акройд настежь распахнул двойную дверь, служившую частью декорации, и торжественно объявил:

– «Войдите, мадам»![Название пьесы Долли Берн и Джильды Варези, поставленной на Бродвее в 1920 г. и экранизированной Голливудом в 1922 и 1935 гг.]

Каролин на ходу отвешивала гостям глубокие поклоны и порхала по сцене, словно бабочка. Она действительно устроила «вход», но проделала это так бесшабашно, так искренне и с таким лукавым блеском в глазах, что Аллейн забыл о всякой критике и с головой окунулся в теплое облако ее обаяния. Когда ее взгляд остановился наконец на нем – а он с нетерпением ждал этого момента, – Каролин устремилась к нему, раскинув руки и сияя, как солнце. Аллейну пришлось волей-неволей соответствовать моменту: он поклонился, согнув пополам свое длинное туловище, и по очереди поцеловал обе ее руки. Семейка Форрест за его спиной захихикала, а мисс Форрест насторожилась еще больше.

– А-а-а! – мелодично протянула Каролин. – Наш прославленный друг. Наш знаменитый…

– Нет, нет! – поспешно воскликнул Аллейн.

– Почему? Все должны знать, кого я заполучила на свою вечернику.

Она говорила громко и отчетливо, словно на сцене. Гости замолкли, прислушиваясь к ее словам. В отчаянии Аллейн торопливо достал из кармана маленький пакет и, снова поклонившись, вручил его актрисе. «Наверное, я выгляжу полным идиотом», – подумал он.

– Примите мои поздравления, – произнес он. – Надеюсь, вы позволите…

Каролин, уже получившая бесчисленное количество дорогих подарков, немедленно пришла в восторг и заговорила тоном уличной нищенки, которой подали пятифунтовую банкноту.

– Это мне?! – воскликнула она в полном изумлении. – Это мне! Мне! Мне!

Она устремила на Аллейна и других гостей сияющий взгляд.

– Вам всем придется подождать! Мы должны его открыть. Скорее, скорее!

Каролин заерзала от нетерпения и стала издавать какие-то воркующие звуки, разрывая бумажную обертку.

«Господи, – подумал Аллейн, – как у нее это получается? Любая другая на ее месте выглядела бы глупо».

Наконец подарок извлекли на свет. Из пакета появилась небольшая зеленая вещица. Округлая и довольно примитивная, она изображала коренастую фигурку с огромной головой и кривыми ручками и ножками. Лицо уродца было изображено довольно схематично, но на нем ясно проступала злорадная улыбка. Каролин уставилась на нее с интересом и недоумением.

– Из чего она сделана? Из гагата? Забавная вещица, но…

– Из нефрита, – поправил Аллейн.

– Это тики, мисс Дэйкрес, – произнес чей-то глубокий голос.

Из рядов гостей, улыбаясь, выступил врач-маори – доктор Ранги Те Покиха.

Каролин повернулась к нему:

– Тики?

– Да. И очень красивый, насколько я могу судить.

Он скосил взгляд на Аллейна.

– Доктор Те Покиха оказал мне любезность и посоветовал эту вещицу.

– Я хочу знать о ней абсолютно все!

Доктор Те Покиха начал рассказывать. Он выражался довольно недвусмысленно и вогнал Форрестов в краску. Тики – символ народа маори. Он приносит удачу своему владельцу. Его внешний вид представляет собой человеческий зародыш и символизирует женскую плодовитость. Из разговора с доктором в гостинице Аллейн понял, что Те Покиха получил его от одного пакеха – белого человека, который сильно нуждался в средствах. Если бы тики принадлежал самому доктору, он бы ни за что с ним не расстался, но его владельцу очень нужны деньги. Фигурку отнесли в местный музей, где один из экспертов подтвердил ее подлинность. Аллейн, повинуясь внезапному порыву, попросил показать ему тики и тут же его купил. Другой порыв заставил его подарить вещицу Каролин. Она с энтузиазмом выслушала эту историю и стала расхаживать по сцене, показывая всем подарок. Гордон Палмер, скупивший половину цветочной лавки, мрачно погладывал на Аллейна. Мейеру, наоборот, тики очень понравился, и он поднес его к лампе, чтобы рассмотреть получше.

– Приносит удачу, говорите? – спросил он с интересом.

– Вы слышали, что он сказал, шеф, – отозвался Брэндон Вернон. – Символ плодородия, кажется, не так ли? Если считать это удачей…

Мейер быстро поставил предмет на пол, сложил руки на груди и начал бить поклоны.

– О, добрый тики-тики, помоги бедному Альфи, – зачастил он нараспев. – Я хороший и послушный мальчик, помоги мне.

Акройд что-то произнес вполголоса. Двое или трое мужчин фыркнули. Акройд, усмехнувшись, взял тики у Мейера, к нему присоединились Вернон и Мэйсон.

По лицам гостей стали бродить улыбки. Фигурка переходила из рук в руки: то здесь, тот там слышался подавленный смех. Аллейн взглянул на Те Покиха, и тот подошел к нему.

– Зря я это сделал, – пробормотал Аллейн.

– О, они просто забавляются, – любезно возразил доктор. Помолчав, он добавил: – Мой дедушка вел себя так же, когда в первый раз увидел распятие.

Каролин принялась рассказывать о происшествии, случившемся с Мейером в поезде. Все собрались вокруг нее, чтобы послушать. Снова раздался смех, но теперь он звучал по-другому – весело и добродушно. Мейер комически протестовал, подыгрывая жене.

Внезапно она заявила, что пора за стол. Рядом с каждым прибором лежала карточка с именем гостя. Аллейн нашел себя по правую руку от Каролин и по левую от миссис Форрест, для которой спешно освободили место.

Каролин и Мейер сели друг против друга, по центру длинного стола. «Гнездо» из зелени и экзотических цветов находилось между ними, а красный шнур спускался к правой руке Каролин и был прикреплен к крышке стола. Она сразу спросила, что это такое, и пухлое лицо Мейера стало пунцовым от волнения.

Вечер получился многолюдным. Кроме двенадцати членов труппы, здесь были приглашенные гости и рабочие сцены: сама Каролин настояла на их присутствии, и они заняли отдельный стол, облачившись в свою лучшую одежду и смущенно поглядывая друг на друга. Лампы в зале погасили, трапезный стол освещался только огромным количеством свечей. Выглядело все это очень празднично и красиво.

Когда гости устроились, Мейер, сияя от удовольствия, встал с места и окинул взглядом стол.

– Дамы и господа, – воскликнул Акройд, – всем молчать, когда говорит его величество Альфредо де Мейер!

Гости засмеялись: комик есть комик.

– Дамы и господа, – начал Мейер, – знаю, что сейчас неподходящее время для речей, но поскольку выпивки у нас нет и она не появится, пока я не сделаю соответствующего распоряжения, думаю, можно обойтись без объяснений.

– Прекрасно, – вставил Мэйсон.

– Через пару минут я попрошу вас поднять бокалы за здоровье очаровательной женщины и величайшей актрисы нашего столетия – моей жены Каролин.

«Однако», – подумал Аллейн. Гости весело загудели.

– Но прежде, чем вы это сделаете, я должен обеспечить вас выпивкой. Как видите, на столе ее нет, – с деланой небрежностью добавил Мейер, – однако я слышал, что боги заботятся о страждущих, и положился на волю высших сил. Помощник режиссера шепнул мне, что, если перерезать вот этот шнур, может произойти что-то интересное. И я прошу мою жену это проверить. Рядом с ее тарелкой лежат ножницы.

– Милый, – воскликнула Каролин, – что ты задумал? Я обожаю сюрпризы. Надеюсь, я не обрушу на нас морские волны, словно Моисей? Или это был не Моисей?

Она взяла огромные ножницы. Мейер, пыхтя от возбуждения, перегнулся через стол и протянул руки к цветочной клумбе. За секунду до того, как Каролин перерезала шнур, он щелкнул скрытым выключателем. Среди зелени и лепестков вспыхнули красные и зеленые огоньки, осветив цветущее гнездышко, куда должна была опуститься жеробоам и над которым склонился Мейер.

Все разговоры смолкли. В наступившей тишине Аллейн с каким-то необычным чувством смотрел на взбудораженных гостей, залитых слабым светом канделябров, на красивую женщину, сжимавшую в поднятой руке ножницы, словно статуя новоявленной Атропос[В античной мифологии Атропос – одна из трех богинь судьбы, которая перерезает нить жизни.], на карикатурную фигурку маленького толстяка, перегнувшегося через стол, и на красный шнур, убегавший куда-то под темный поток. Его вдруг охватила тревога, странный импульс, необъяснимо связанный с настроением этого момента. Чувство было настолько сильным, что он даже привстал с места.

Но Каролин уже перерезала шнур.

Что-то огромное с легким свистом обрушилось на стол. Валери Гэйнс громко вскрикнула. Раздался звон разбитого стекла, и в нос ударил острый запах шампанского, обильно выплеснувшегося на скатерть. В пышном гнезде из папоротника и цветов торчало что-то похожее на гигантский бильярдный шар. Белая пена шампанского смешалась с алой кровью. Валери Гэйнс продолжала кричать, не умолкая. Каролин, все еще с поднятой рукой, зачарованно смотрела на стол. Потом Аллейн услышал собственный голос, просивший всех немедленно уйти и увести Каролин.

– Отведите ее, Хэмблдон, прошу вас.

– Да, да, конечно. Идемте, Каролин.

Глава 5

Интермеццо

– Не трогайте его, – сказал Аллейн.

Он положил ладонь на руку Хэмблдона. Доктор Те Покиха, все еще щупавший смуглой рукой лоб Мейера, внимательно взглянул на Аллейна.

– Почему? – спросил Хэмблдон.

Джордж Мэйсон поднял голову. После того как остальные ушли из зала, он неподвижно сидел в конце стола, уронив голову на руки. Тед Гаскойн стоял рядом с Мэйсоном и без конца повторял:

– Это абсолютно безопасный фокус. Кто-то все подстроил. Мы сто раз репетировали утром. Говорю тебе, Джордж, кто-то приложил к этому руку. Клянусь богом, Джордж, тут что-то нечисто.

– Почему? – повторил Хэмблдон. – Почему нельзя его трогать?

– Потому что мистер Гаскойн может быть прав, – объяснил Аллейн.

Джордж Мэйсон в первый раз вмешался в разговор:

– Но зачем? Кому это могло понадобиться? Старина Алф! Он никогда и мухи не обидел.

Коммерческий директор обратил скорбное лицо к Те Покиха.

– Доктор, вы уверены, что он… что он умер?

– Можете сами убедиться, – ответил Те Покиха. – Шея сломана.

– Я не хочу.

Мэйсон побледнел и отвернулся.

– Что нам теперь делать? – спросил Гаскойн.

Все повернулись к Аллейну. «Я что, так похож на детектива? – подумал он. – Или Хэмблдон все-таки проболтался?»

– Боюсь, нужно позвонить в ближайший полицейский участок, – произнес он вслух.

Гаскойн и Мэйсон немедленно запротестовали:

– В участок? Господи Иисусе!

– Какого черта?

– Это был несчастный случай!

– Само собой.

– К сожалению, мистер Аллейн прав, – вмешался Те Покиха. – Дело требует участия полиции. Если хотите, я позвоню сам. У меня есть знакомый в городе инспектор.

– На вашем месте, – с горькой иронией заметил Мэйсон, – я бы позвонил организаторам тура. Раз уж все случилось на гастролях…

– Несчастный случай! – выпалил Гаскойн.

– Надо с этим что-то делать, Тед, – спокойно вставил Хэмблдон.

– Мы вместе создали эту компанию, – заговорил вдруг Мэйсон. – Когда я встретился с Алфом, он занимался дешевыми спектаклями в «Святой Елене». А я продавал билеты на худшее шоу Британии. Но мы быстро забыли о прошлом. Ни разу никто никого не попрекнул. И смотрите, какой бизнес мы построили. – Его губы задрожали. – Господи, если кто-то его убил… Вы правы, Хейли. Я… У меня нет сил. Займитесь этим, Тед. У меня нет сил.

Доктор Те Покиха взглянул на Мэйсона:

– Не хотите присоединиться к остальным, мистер Мэйсон? Может быть, стаканчик виски? В вашем кабинете?

Директор медленно встал на ноги и подошел к столу. Он посмотрел на то, что осталось от головы Альфреда Мейера – пробитый череп, погруженный в зелень и осколки фонариков и мокрый от шампанского и крови. Две пухлых ручки все еще крепко сжимали края «гнезда».

– Боже мой! – воскликнул Мэйсон. – Мы что, его так и оставим?

– Это ненадолго, – мягко заметил Аллейн. – Я попрошу доктора Те Покиха отвести вас в кабинет.

– Алф, – пробормотал Мэйсон. – Старина Алф!

Он стоял растерянный, с трясущимися губами и плакал лицом. Аллейн, давно привыкший к подобного рода сценам, почувствовал, как в нем просыпается его личный демон, мало склонный доверять чужим эмоциям, зато дотошно отмечавший все детали. Демон указал ему на то, как естественно Гаскойн и Хэмблдон отнеслись к слезливым излияниям Мэйсона и как легко настроились на «похоронный» лад. «Словно заранее отрепетировали сцену», – заметил демон.

Мэйсона увели. Те Покиха ушел вместе с ним, пообещав позвонить в полицию. Неприкаянный Берт – тот рабочий сцены, что налаживал подъемный блок под руководством Мейера и Гаскойна, – перестал слоняться за кулисами и вышел на сцену. Он принялся объяснять Аллейну, как был задуман фокус с бутылкой шампанского.

– В общем, мы сделали так. Перекинули веревку через блок и на один конец повесили эту чертову бутылку, а на другой – треклятый груз. Для груза мы взяли угловые гири, которые использовали для этих распроклятых дымовых труб.

– Поаккуратней с выражениями, Берт, – мрачно буркнул Гаскойн.

– Без проблем, мистер Гаскойн. Короче говоря, груз был полегче, чем бутылка. Мы привязали к грузу этот красный шнур и закрепили его на столе. Если шнур перерезать, бутыль должна медленно опускаться, потому что она тяжелей, чем груз, понимаете? Бутылка и груз висят по разные стороны блока, поэтому когда первая опускается, второй ползет вверх. А веревка при этом скользит через кольцо на блоке. Мы погасили лампы и зажгли свечи, специально чтобы никто ничего не заметил. Бутылку эту мы гоняли вверх и вниз столько раз, что даже боссу стало тошно, и все работало отлично. Без сучка, без задоринки, правда, мистер Гаскойн?

– Верно, – ответил помощник режиссера. – Именно об этом я и говорю. Что-то тут нечисто.

– В точку, – угрюмо подтвердил Берт. – Дело нечисто.

– Я поднимусь наверх и посмотрю, что там, – предложил Гаскойн.

– Минутку, – остановил его Аллейн. Он достал из кармана блокнот и карандаш. – Вам не кажется, что с этим лучше не спешить, мистер Гаскойн? Если тут действительно замешан кто-то посторонний, наверное, будет лучше, если полиция окажется на месте первой, не так ли?

– О боже, полиция! – воскликнул Гаскойн.

– Я хочу посмотреть, как там Каролин, – заявил вдруг Хэмблдон.

– Все ушли в гримерные, – буркнул Гаскойн.

Хэмблдон ушел. Аллейн закончил рисунок, который набрасывал в блокноте, и показал его Берту и Гаскойну.


Убийство в стиле винтаж

– Вот так?

– Верно, мистер, – одобрил Берт. – Так все и было. Видите, когда она перерезала шнур, груз… – И он начал всю историю заново.

Аллейн взглянул на жеробоам. Бутыль была упакована в нечто вроде крепкой сетки, стянутой у горлышка и надежно привязанной к веревке.

– Странно, почему вылетела пробка? – пробормотал Аллейн.

– Державшую ее проволоку слегка ослабили, – объяснил Гаскойн. – Он – я имею в виду шефа – специально лазил для этого наверх. Ему не хотелось, чтобы, после того как бутылка спустится, произошла заминка. Он сказал, что проволока все равно будет держать пробку.

– Да, но ее не выбило ударом. А как насчет противовеса, мистер Гаскойн? Его надо было отцепить прежде, чем гости принялись бы за шампанское.

– Берт должен был залезть наверх и отцепить груз.

– Вообще-то я не должен был слезать, – поправил Берт. – Но шеф сказал: нет, сначала посмотри шоу, а потом уж забирайся. Я, говорит, сам за этим прослежу. Господи, мистер Гаскойн…

Через несколько минут Аллейн уже пробирался через кулисы. Здесь, на задворках сцены, было темно и пахло настоящим театром. Он шел вдоль стены, пока не наткнулся на начало железной лестницы. Ему живо вспомнилось его первое знакомство с театральным закулисьем. «Неужели мне достаточно только появиться в партере, – подумал он с раздражением, – чтобы тут же кого-нибудь убили? Неужели я не могу приехать на другой конец земного шара без того, чтобы театральному директору не размозжили голову бутылью с шампанским прямо на моих глазах? И если дело обстоит так, то почему, скажите на милость, я не могу хотя бы не совать свой нос в совершенно посторонние дела?»

Он надел перчатки и начал подниматься по лестнице. «Впрочем, на последний вопрос ответ очевиден. Потому что такая уж у меня натура. Если мне попадается какое-то дело, я должен его расследовать». Он добрался до первой галереи, посветил по сторонам фонариком и полез дальше. «Вопрос в том, как она это примет? А Хэмблдон? Собираются ли они пожениться сразу, как… впрочем, возможно, она его вообще не любит. Так, приехали».

Он снова включил фонарик и огляделся в верхней галерее. Параллельно с ней тянулась другая, а между ними была протянута металлическая балка, подвешенная на канатах. На балке был закреплен блок с перекинутой через него веревкой. Проследив за дальним концом веревки, он увидел, что она уходит под острым углом вниз, из темноты на свет. Отсюда, с высоты птичьего полета, открывался широкий вид на освещенную сцену, кулисные антресоли и длинную полосу праздничного стола. В самом его центре, на конце спущенной веревки, лежало что-то маленькое и плоское, похожее на расплющенного жука. Это был Альфред Мейер. Противоположный конец веревки, перекинутой через блок, заканчивался кольцом, на котором висел железный крюк. К этому же кольцу крепился и красный шнур, прежде тянувшийся к столу и обрезанный Каролин. Сейчас он свободно болтался в воздухе. А на крюке должен был висеть противовес.

Но его там не было.

Аллейн снова посмотрел на блок. Он увидел примерно то, что ожидал. На ближний конец балки была накинута петля из тонкого шнура, притянутая к верхней галерее. Она сдвигала подвижную балку примерно на восемнадцать дюймов в сторону. Вот почему бутылка упала не точно в центр, а ближе к правой стороне стола.

«Будь я проклят», – пробормотал Аллейн и вернулся на стену. Он нашел Теда Гаскойна возле служебного входа. Рядом с ним стояли два высоких смуглых человека, облаченных в плащи, шарфы и черные фетровые шляпы. Вместе с ними был офицер полиции и какой-то розоволицый коротышка, судя по всему, участковый врач.

«Хм, у них принято вызывать участковых врачей?» – подумал Аллейн.

Очевидно, они стояли здесь уже несколько минут. Гаскойн что-то быстро и растерянно говорил. Наконец он вывел их на сцену, где к ним присоединился доктор Те Покиха. Аллейн из-за кулис наблюдал за тем, как полиция приступила к осмотру места преступления. Странно было со стороны смотреть на людей, которые делают твою работу. Детективы изучили нижнюю часть веревки, все еще примотанной к бутылочной сетке, и лежавший на столе кусок шелкового шнура. Гаскойн объяснил, как работал механизм, опускавший жеробоам. Все уставились на потолок. Гаскойн указал на болтавшийся вверху обрывок красного шнура.

– Он взлетел туда, когда мисс Дэйкрес его перерезала, – пояснил помощник режиссера.

– Я-я-ясно, – протянул один из детективов. – Вот как, значит, оно было. Ясно.

«Тут бы пригодилась моя зарисовка», – подумал Аллейн.

– Эй, – окликнули его сзади.

Это был Хэмблдон.

– Каролин хочет вас видеть, – шепнул он. – Что тут происходит?

– Полиция делает свою работу. Она хочет меня видеть?

– Да. Идемте.

Они прошли через темный коридор. Гримерная примадонны была первой слева. Хэмблдон постучал, открыл дверь и пригласил Аллейна войти. Каролин сидела за туалетным столиком. Она была все в том же черном кружевном платье, которое надела на праздник. Ее волосы стояли надо лбом всклокоченными прядями, словно только что она сидела, уронив голову на руки. В комнате находилась Сьюзен Макс. Актриса удобно устроилась в кресле, излучая спокойную уверенность, но ее глаза выражали тревогу. Когда она увидела Аллейна, ее взгляд прояснился.

– Он пришел, дорогуша, – произнесла Сьюзен.

Каролин медленно повернула голову.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Здравствуйте, – ответил Аллейн. – Хэмблдон сказал, что я вам нужен.

– Верно.

Ее руки сильно дрожали. Она зажала их между коленями.

– Мне просто хотелось, чтобы вы были рядом, – пробормотала она. – Я его убила, правда?

– Нет! – решительно возразил Хэмблдон.

– Дорогая! – воскликнула Сьюзен.

– Да, убила. Я перерезала шнур. Поэтому он и погиб, верно?

Она все еще смотрела на Аллейна.

– Верно, – бесстрастно ответил Аллейн, – в том смысле, что вы пустили в действие механизм. Но ведь создали его не вы?

– Нет. Я ничего о нем не знала. Это был сюрприз.

Она судорожно вздохнула, и у нее вырвался странный звук, похожий на смех. Сьюзен и Хэмблдон растерянно переглянулись.

– О, – застонала Каролин, – о, о-о-о!

– Прошу вас, не надо, – попросил Аллейн. – Истерика – не лучший способ решать проблемы. Вам станет только хуже.

Она подняла руку и впилась в нее зубами. Аллейн взял со столика пузырек с нюхательными солями и поднес к ее лицу.

– Вдохните поглубже, – потребовал он.

Каролин вдохнула и тихо охнула. Из ее глаз брызнули слезы.

– Вот так лучше… Вы плачете черными слезами. А я думал, эта тушь устойчива к воде. Взгляните.

Она беспомощно подняла на него глаза и посмотрела в зеркало. Сьюзен осторожно вытерла черные слезинки на ее лице.

– Вы ненормальный, – всхлипнула Каролин.

– Знаю, – согласился Аллейн. – Но это только поза. Хотите выпить немного бренди? Хэмблдон принесет.

– Нет.

– А я думаю, что хотите. – Он ободряюще взглянул на Хэмблдона, который с несчастным видом стоял у ее кресла. – Принесете?

– Да… Да, конечно.

Он поспешно вышел из комнаты.

Аллейн сел на один из дорожных сундуков и обратился к Сьюзен:

– Мне кажется, мисс Макс, наши встречи чреваты драматичными последствиями.

– Ох, – ответила она, издав что-то вроде смешка.

– О чем это вы? – спросила Каролин.

Она повернулась к зеркалу и дрожащей рукой накладывала пудру с помощью пуховки.

– Дело в том, что мы с мистером Аллейном уже встречались, дорогуша, – ответила Сьюзен. – Во время той ужасной истории с Феликсом Гарднером.

– Ах, да. Мы говорили об этом прошлой ночью в поезде. – Каролин помолчала и вдруг заговорила быстро и настойчиво, почти командным тоном: – Поэтому я вас и пригласила. Из-за той ночи. Вы помните, что вам тогда сказал мой… мой муж. Кто-то пытался его убить. Вы об этом думали?

– Думал, – ответил Аллейн.

– По-вашему, это может быть как-то связано с тем, что произошло? Может быть, тот человек просто закончил то, что пытался сделать в поезде? Мистер Аллейн, скажите… кто-то убил моего мужа?

Аллейн молчал.

– Прошу вас, ответьте.

– Этот вопрос надо задать полиции.

– Но я хочу услышать ваше мнение. Я должна знать, что вы думаете. – Она подалась вперед. – Вы здесь не на работе. Вы в незнакомой стране, как и все мы, и вы не обязаны ничего расследовать. Забудьте о профессиональном долге. Просто скажите, что вы об этом думаете?

– Ладно, – произнес Аллейн после паузы. – Я думаю, кто-то вмешался в работу механизма, устроенного для фокуса с шампанским.

– Значит, это убийство?

– Если я прав – да. Похоже на то.

– Вы расскажете об этом полиции? Она уже здесь, не так ли?

– Да, она здесь.

– Расскажете?

– Я тут всего лишь гость, мисс Дэйкрес. Я не собираюсь вмешиваться в это дело.

Но в его голосе не чувствовалось убежденности. Казалось, он чего-то недоговаривал. Каролин внимательно взглянула ему в глаза и повернулась к Сьюзен.

– Сьюзен, дорогая, мне надо поговорить с мистером Аллейном наедине. Вы не против? Спасибо. Вы очень любезны. Возвращайтесь скорее.

Когда Сьюзен ушла, Каролин подалась вперед и взяла Аллейна за руку.

– Скажите, – начала она, – вы испытываете ко мне дружеские чувства? Ведь испытываете, не так ли?

– Дружеские? Да.

– Я хочу, чтобы вы были моим другом. Вы не думаете, что я могу сделать что-нибудь плохое, верно? Или допущу, чтобы это сделал кто-нибудь другой?

– К чему вы клоните? – спросил он. – Что вам от меня нужно?

– Если мне понадобится ваша помощь – настоящая помощь, – смогу ли я на вас рассчитывать?

Каролин все еще держала его за руку. Она припудрила пятна, оставленные размокшей тушью, и ее лицо снова стало красивым. Все ее тело подалось вперед, приняв характерную позу, которую он часто видел на сцене. Ее влажные глаза умоляюще смотрели на него.

– Разумеется, – сдержанно ответил Аллейн, – если я могу быть чем-нибудь полезен, то с радостью…

– Нет, нет! Так не пойдет. Мне не нужны ваши любезности. – Голос Каролин, казалось, обрел прежнюю силу. – Я хочу серьезного ответа.

– Однако вы говорите и слишком мало, и слишком много. Какая конкретно помощь вам нужна?

– Я сама не знаю.

– Давайте так, – предложил Аллейн. – Я могу пообещать, что задержусь в Миддлтоне. Когда вы собирались ехать в Веллингтон?

– В Веллингтон? Первый спектакль должен быть на следующей неделе, но теперь… Я не знаю.

– Послушайте меня. Я хочу дать вам один совет. Не пытайтесь ничего скрывать, что бы это ни было. Парни из полиции захотят с вами побеседовать. Они будут задавать вам множество вопросов. Говорите им правду, даже самую неприятную и горькую, даже если вам покажется, что она работает против вас. Обещайте мне это, и тогда я приду вам на помощь, насколько это вообще в моих силах.

Каролин продолжала сидеть, глядя ему прямо в глаза. Но он почувствовал, как она от него удаляется, – так же явственно, как если бы она отодвинулась от него физически.

– Итак? – спросил он. – Мы договорились?

Но она не успела ответить, когда в комнату вошел Хейли Хэмблдон с бутылкой бренди.

– Детективы попросили всех собраться в гардеробной, – сообщил он. – Не знаю, относится ли это к вам, Аллейн.

– Надеюсь, вы им меня не выдали? – спросил Аллейн.

– Нет, что вы. Только мы трое знаем, что вы детектив.

– Тогда пусть так и останется, хорошо? – попросил Аллейн. – Я придаю этому большое значение.

– О, это я могу вам обещать, – ответила Каролин.

Их взгляды встретились.

– Спасибо, – сказал Аллейн. – Скоро я к вам присоединюсь.

Глава 6

Второе появление тики

– Кто там? – спросил самый рослый из трех детективов. – Подождите минутку, пожалуйста.

Он стоял на сцене и заметил Аллейна, который появился в открытых дверях.

– Это я, – кротким голосом ответил Аллейн и подошел ближе.

Детектив, Те Покиха и полицейский доктор собрались возле накрытого стола.

– Кто этот джентльмен, мистер Гаскойн? – поинтересовался детектив.

– Это… это… мистер Аллейн, инспектор.

– Он член труппы?

– Нет, – ответил Аллейн, – просто друг.

– По-моему, я ясно сказал, чтобы сюда не заходили посторонние. Что вы тут делаете, сэр? Неужели не понятно…

– Но я подумал, сэр, – заговорил Аллейн с видом оскорбленной невинности, который так бесил его всякий раз, когда он сталкивался с ним сам, – я подумал…

– Раз уж вы здесь, сообщите ваше имя и адрес, – перебил инспектор и достал блокнот. – Вас зовут Аллейн? А имя?

– Родерик.

– Произнесите вашу фамилию по бук…

Инспектор вдруг замолк и уставился на Аллейна.

– А-л-л-е-й-н, инспектор.

– Господи, помилуй!

– Из лондонского Скотленд-Ярда, – извиняющимся тоном добавил Аллейн.

– Боже правый! Ради бога, сэр, простите, что так вышло. Мы слышали, что вы… Но мы не знали… Я хочу сказать…

– Я как раз собирался позвонить вашему шефу в Веллингтоне, – заметил Аллейн. – У меня где-то завалялось его письмо. Давно надо было на него ответить. Вечно я с этим тяну.

– Мне очень жаль, сэр! Мы думали, вы в Окленде. Разумеется, мы вас ждали.

– Я изменил свои планы, – объяснил Аллейн. – Это целиком моя вина, инспектор…

– Уэйд, сэр, – ответил инспектор, густо покраснев.

– Как поживаете? – весело спросил Аллейн, протянув ему руку.

– Очень рад нашему знакомству, старший инспектор, – ответил инспектор Уэйд, энергично тряся его ладонь. – Очень, очень рад. Нас предупредили, что вы приедете. Император Никсон хотел отправиться в Миддлтон сразу после вашего прибытия. Да, да. Я немедленно с ним созвонюсь. Мы все воспитаны на вашей книге[«Теория и практика криминального следствия». Автор: Родерик Аллейн, магистр искусств (Оксфордский университет), Скотленд-Ярд. Изд-во «Сэйбл и Мергэтройд» (21 шилл.). – Примеч. авт.], сэр. Для нас большая честь познакомиться с автором.

– Это очень любезно с вашей стороны. – Аллейн осторожно высвободил руку. – Надо было позвонить вам сразу по приезде, но вы понимаете – новое место и прочее. Столько всяких событий. – Он окинул взглядом сцену.

– Вы абсолютно правы, сэр! И вот теперь мы встретились, так сказать, по долгу службы. Замечательно!

– Слава богу, не моей службы, – возразил Аллейн. – И вот еще что. Я не хотел бы афишировать род своих занятий. Так что, если вы не против, не говорите об этом остальным.

– Конечно, сэр. Надеюсь, вы познакомитесь с нашим парнями? Они будут безумно рады.

– Разумеется, я тоже буду рад. Только намекните им, чтобы ничего не говорили про Скотленд-Ярд. Ну, а теперь, поскольку я обычный гражданин, наверное, вы хотите задать мне несколько вопросов?

Новозеландец снова залился краской:

– Честно говоря, сэр, я чувствую себя немного глупо, но… В общем, да, мы должны выполнять свою работу.

– Вот и отлично, – мило улыбнулся Аллейн. – Дело есть дело, верно? Я бы с удовольствием посмотрел на ваши методы ведения следствия, если вы не против.

– О, вы слишком добры, сэр. По правде сказать, я хотел поподробней узнать, что здесь произошло. Вы ведь были на празднике, верно?

– Изложение событий со слов свидетеля, инспектор? – подмигнул Аллейн.

– Вот именно, – громко рассмеялся Уэйд, но тут же стал серьезным.

Двое его помощников, озадаченные этим неожиданным смехом, поспешили к шефу и тут же были представлены Аллейну. Сержант Касс и сержант Пакер. Пожав ему руку, оба мрачно уставились в пол. Аллейн кратко, но с профессиональной точностью описал обстоятельства трагедии.

– С ума сойти, – покачал головой Уэйд. – Нечасто такое услышишь от свидетеля. А как насчет этого трюка с шампанским, сэр? Вы сказали, что сделали рисунок?

Аллейн показал ему свой набросок.

– С виду все надежно, – заметил Уэйд. – Я заберусь наверх и посмотрю, что там и как.

– Сейчас картина немного изменилась, – заметил Аллейн. – Я уже был наверху. Надеюсь, вы не против, инспектор? Знаю, что влез не в свое дело, но я ничего не трогал и вряд ли причинил какой-то вред.

– Все в порядке, сэр, – поспешил заверить его Уэйд. – Никаких возражений. Не каждый день удается поработать со Скотленд-Ярдом. Вы сказали, теперь там все не так, как на рисунке?

– Да. Хотите подняться вместе?

– Еще бы. Парни, поработайте пока здесь. Сделайте снимки и отвезите тело в морг. И вызовите побольше людей. Возьмите показания у помрежа и у того, кто сделал этот механизм. Касс, выполняйте. А вы, Пакер, снимите показания с остальных. Они уже собрались в гардеробной?

– Думаю, да, – ответил Аллейн. – Все гости разошлись, кроме мистера Гордона Палмера и его кузена мистера Уэстона: скорее всего, они остались. У мистера Джоржа Мэйсона, коммерческого директора труппы, есть список фамилий и адресов. В основном, это просто случайные знакомые актеров, которых пригласили на вечеринку. Только мистер Палмер и мистер Уэстон приехали на корабле вместе с труппой. Возможно, они могут пригодиться. Я даже уверен, что они с радостью останутся, – добавил он сухо.

– Без проблем, – кивнул Уэйд. – За работу, ребята. Мистер Аллейн, вы готовы?

Инспектор Уэйд начал первым подниматься по железной лестнице. Добравшись до первой галереи, новозеландец остановился и посветил фонариком.

– Со светом тут не густо, – пробормотал он.

– Подождите, – отозвался за спиной Аллейн. – Здесь должна быть панель с софитами. Попробую найти выключатель.

Он забрался в кабинку электрика и после двух или трех попыток включил верхние лампы. На полосы темного холста хлынул теплый золотистый свет.

– Без проблем, – пробормотал Уэйд.

«Удивительно, – подумал Аллейн, – до чего универсальна эта фраза. Она может выражать все что угодно, от сомнения до восторга».

Он тоже полез по лестнице.

– Что ж, сэр, – заметил Уэйд, – кажется, все выглядит так, как на вашем рисунке. В чем разница?

– Взгляните на ближний конец веревки, – ответил Аллейн, преодолевая последние ступеньки. – На то место, где к ней должен крепиться противовес. Посмотрите на…

Он оказался рядом с Уэйдом, который сидел, свесив ноги, на верхней платформе. Повернувшись назад, Аллейн посмотрел на балку с закрепленным на ней блоком.

– Вот это да! – воскликнул он. – Они повесили его на место.

Повисла длинная пауза. Аллейн неожиданно засмеялся.

– Здорово меня провели, – заметил он. – Чертовски ловко. По-моему, даже слишком. Вот в чем дело, инспектор. Когда я забрался сюда двадцать минут назад, на том конце не было противовеса, а вон та балка была смещена вправо с помощью веревочной петли.

– Неужели? – мрачно пробормотал Уэйд. Потом с извиняющимся видом взглянул на Аллейна. – Я хочу сказать: здесь ведь было темно, верно? Никакого света. И вполне возможно, что…

– Я видел их так же хорошо, как собственные пальцы, – перебил Аллейн. – И у меня был фонарь. Нет, кто-то явно исправил механизм. Наверное, это произошло в то время, когда я был в гримерной. Господи, может, тот парень сидел здесь, пока я карабкался по лестнице? Когда я спустился вниз, вы как раз вошли в театр.

– Вы хотите сказать, – с сомнением протянул Уэйд, – что, когда мы сюда пришли, механизм был испорчен, а потом кто-то восстановил его в прежнем виде? Мы бы наверняка это заметили, мистер Аллейн.

– Да каким же образом, мой дорогой друг? Простите, не обращайте на меня внимания. Я не собираюсь путаться у вас под ногами, инспектор. Избави боже. Просто запишите мои показания, и покончим с этим. Снова горбатиться на этих галерах – слуга покорный.

Уэйд, в поведении которого до сих пор странным образом смешивались почтительность, неловкость и натянутое дружелюбие, полностью оттаял.

– Ну что вы, сэр, – просиял он, – вам не за что извиняться. Сразу видно, что вы джентльмен. Мы читали о вашей работе в Англии. Если вам интересно, как это делается у нас, – будем рады. Честное слово. Очень рады.

– Весьма любезно с вашей стороны, – кивнул Аллейн. – Спасибо за доверие и прочее. Ладно, теперь о деле. Когда вы вошли в театр, то провели какое-то время у служебного входа, верно?

– Верно. Там нас встретил мистер Гаскойн и тут же начал рассказывать какую-то длинную историю. Мы вообще не знали, что стряслось. Просто приехали по вызову. Понадобилось несколько минут, чтобы разобраться, что к чему, и еще столько же, чтобы найти место, где лежало тело. Вы же знаете этих актеров.

– Разумеется. Выходит, пока вы стояли у сцены, наш парень был наверху и работал вовсю. Очевидно, вскоре после убийства он под шумок проник наверх, пока на сцене творилась вся эта катавасия. Когда он налаживал механизм, на лестнице послышалась моя «поступь командора». Думаю, я заставил его здорово понервничать. Он спрятался где-то в темноте, а когда я спустился, закончил свою работу. Потом, пока вы стояли на сцене, он под прикрытием декораций потихоньку спустился вниз по задней лестнице и смешался с толпой. Разумеется, пока это только догадка…

– Я читал вашу главу о догадках, – вставил Уэйд.

– Господи, Уэйд, не бейте меня моим собственным оружием, иначе я провалюсь сквозь эту сцену! Короче, догадка это или нет, но если мы как следует поищем, то наверняка найдем следы его манипуляций.

– Отлично, сэр. Давайте так и сделаем.

– Ладно. Идем вперед, только осторожней. Вот черт, здесь дыры.

Галерея представляла собой узкую платформу в виде редкой металлической решетки, которая тянулась вдоль стены по трем сторонам зала, включая и ту, что находилась за сценой. Ее ограждали железные перила, а к ним крепились канаты, поднимавшие театральный задник и другие декорации. Оба детектива стали обходить платформу по периметру, крепко держась за стену и осторожно переступая с планки на планку.

– В таких местах всегда полно пыли, – заметил Аллейн. – У меня было одно дело, где преступление произошло в такой же обстановке. Жертву столкнули с колосниковой решетки.

– Вы говорите о деле Гарднера, сэр? Я читал о нем.

– Будь я проклят, инспектор, вы знаете мои дела лучше, чем я сам. Минутку.

Они вышли из освещенной зоны и включили фонарики. Аллейн махнул в сторону перил:

– Вот видите, мы стоим напротив блока. В прошлый раз вокруг балки, на которой закреплен блок, была обмотана веревка. Да, вокруг этой. Веревочная петля удерживала ее от раскачивания и была крепко привязана к перилам. Смысл был в том, чтобы отклонить балку примерно на восемнадцать дюймов вправо.

– Но зачем? – спросил Уэйд.

– Чтобы жеробоам упала не в корзину с цветами, а прямо на шею бедному Альфреду Мейеру.

– Господи Иисусе.

– А вот, кстати, и тот самый кусок веревки. Аккуратно обмотан вокруг планки на перилах. Парень не дурак. Работал хладнокровно. Ну что? Идем дальше?

– Я заберу ее на обратном пути, – пробормотал Уэйд. – Идите, сэр. Я за вами.

– Смотрите, на пыльной платформе полно следов. А уж отпечатков пальцев здесь пруд пруди – постарались рабочие сцены.

– Да, ловить тут вроде нечего, – согласился Уэйд, – но мы все-таки попробуем. Если вы не ошиблись, сэр, отпечатки преступника – самые свежие.

– Разумеется. Так, вот и задняя стена. И еще одна лестница. Вниз даже смотреть боюсь – у меня страх высоты. Идем дальше. А здесь он прятался, пока я карабкался наверх, – только глаза горели в темноте. Драматично, правда? Господи, а грязища! Прощай, моя накрахмаленная рубашка. Ого! Еще одна лестница, прямо в глубину сцены. Вот ее-то он и использовал, я полагаю. Осторожней, угол. Ну, вот и финишная прямая.

Они перешли в боковую галерею и снова оказались напротив блока, только с противоположной стороны. Здесь до него было легко дотянуться через перила.

– Ну да, – подтвердил Аллейн, – груз теперь висит на месте. Если не ошибаюсь, такой же противовес должны были использовать во втором акте, чтобы спустить на сцену корабельную мачту. У них таких несколько штук. Взгляните. Мачта тоже подвешена на грузе, прямо у нас над головой. И рядом еще несколько запасных противовесов разных калибров. Обратите внимание, что кольцо в верхней части крюка уперлось в блок и не позволило веревке соскользнуть вниз, когда с нее сняли противовес. А поскольку до этого груз висел ровно посредине, веревка со стороны стола нисколько не провисла.

– И вы говорите, что в прошлый раз груза на веревке не было?

– Не было. Ее конец просто болтался на блоке вместе с куском красного шнура.

Он посветил фонариком на балку.

– Как видите, вся эта конструкция находится на расстоянии вытянутой руки. Поэтому и стол был размещен не точно посредине, а ближе к нашей галерее.

– Ладно, я проверю отпечатки пальцев на балке, – пробормотал Уэйд, – но, по-моему, это безнадежно. К тому же он наверняка работал в перчатках. Вы не находите, сэр, что вся эта шумиха вокруг дактилоскопии играет против нас? Теперь каждый болван знает, что перед тем, как идти на дело, надо прихватить перчатки.

– Будь моя воля, – отзвался Аллейн, – наша бульварная пресса горела бы в адском пламени. Правда, иногда и они могут на что-нибудь сгодиться. Честное слово. «Видите, умею я и пошутить при случае»[Шекспира У. Сон в летнюю ночь. Акт 3, сцена 1.]. – Заметив, что Уэйд сбит с толку, он поспешил добавить: – Нет, конечно, вы правы, инспектор, их обязательно нужно использовать. Отпечатки пальцев то есть. У меня что-то с головой. Наверное, надышался паров шампанского.

– Да уж, убийство по высшему разряду, – покачал головой Уэйд. – Укокошить человека галлоном шампанского. Без проблем!

– Боюсь, я еще долго не смогу его пить, даже самой лучшей марки, – пробормотал Аллейн. – Здесь все им пропитано. Даже наверху разит вином. Силы небесные!

– Что такое, сэр?

Аллейн перевел взгляд с висевшего на крюке противовеса на запасные, стоявшие у стены.

– Мой дорогой Уэйд, на чемпионате простофилей мы заняли бы первое место. Взгляните на этот груз.

– Смотрю.

– Что, по-вашему, держит его в воздухе?

– Вес буты… Черт, но из нее вылетела пробка, а вместе с ней – и большая часть шампанского! Входит, груз должен упасть на сцену. Ведь он весит больше, чем полупустая бутылка!

– Вот именно. Значит, на самом деле он гораздо легче, чем полная бутылка. А следовательно, это не та гиря, что висела здесь изначально. Кроме того, тот груз наверняка подвешивали в нижней галерее, невысоко над сценой, где с ним легче было работать. Стало быть, в первый раз наш парень поднимался не сюда. Он был в нижней галерее.

– Вы правы, сэр. И если бы вы не забрались сюда сразу после происшествия, все выглядело бы не как убийство, а как несчастный случай.

Аллейн потянул за веревку и попробовал вес груза.

– Очень легкий, – сообщил он. – Раньше тут висело что-то покрупнее. Что ж, прекрасно. Хотите продолжить или…

– Думаю, надо спуститься вниз, сэр. Я поручу Кассу заняться галереями. Поиски нужно вести тщательно, и лучше делать это при свете дня. А пока я оставлю тут кого-нибудь из наших.

Внизу послышались шаги и громкие голоса. Детективы посмотрели с высоты на сцену и увидели под собой небольшую процессию. Констебль, которого Уэйд приставил охранять тело жертвы, открыл прорезанную в декорациях дверь. В нее вошли доктор Танкред, доктор Те Покиха и двое мужчин с носилками. Носилки поставили на сцену. Танкред задрал голову, прикрыв глаза рукой.

– Инспектор, вы там? – крикнул он.

– Да, здесь, доктор.

– Не против, если мы сдвинем тело?

– Касс хорошо его сфотографировал?

– Да.

– Без проблем, доктор.

Они подняли искалеченную голову. Танкред и Те Покиха внимательно ее осмотрели. Она запрокинулась назад и, казалось, внимательно смотрела наверх, туда, где стояли оба детектива. Лицо было порезано осколками стекла и облеплено веточками папоротника. Те Покиха осторожно очистил его от зелени. Двое мужчин подняли тело со стула. Оно оказалось очень тяжелым. Наконец они уложили его на носилки и накрыли сверху простыней.

– Отлично, – сказал Танкред.

Мужчины вынесли тело, и констебль закрыл за ними дверь. Те Покиха остался внутри.

– Ладно, давайте спускаться, – предложил Уэйд.

Аллейн не ответил. Уэйд оглянулся через плечо. Лондонский сыщик склонился в три погибели. Его длинные пальцы выковыривали какой-то предмет, застрявший между двух железных планок под ногами. Это было что-то маленькое и округлое, и он с трудом вытащил вещицу из отверстия в платформе. Выпрямившись, Аллейн кивнул на стоявшего на сцене Те Покиха и сделал предупредительный жест рукой.

– В чем дело? – тихо спросил Уэйд.

Аллейн протянул руку к свету. На его ладони лежала маленькая зеленая фигурка в форме человечка. Его голова была склонена набок, а на губах играла злобная улыбка.

– Вы спускаетесь? – крикнул снизу Те Покиха.

Глава 7

Сцена в гардеробной

– Это тики, – заметил Уэйд.

– Верно. Возможно, он нам пригодится. Минутку.

Аллейн достал из кармана носовой платок, накинул его на фигурку и аккуратно завернул.

– Возьмите, инспектор. Когда мы спустимся, я вам расскажу, в чем дело. А пока, если вы не против, лучше держать это в секрете.

Они спустились с галерей по боковой лестнице. Те Покиха ждал их на сцене.

– Если я вам больше не нужен, мистер Уэйд, пожалуй, я пойду, – обратился он к инспектору. – Уже час ночи.

– Без проблем, доктор, – кивнул Уэйд. – Потом мы вас вызовем.

– Разумеется. – Доктор повернулся к Аллейну. – Я понятия не имел, что вы тот самый знаменитый Родерик Аллейн, – добавил он теплым тоном. – Удивительно, что ваше знакомство с Новой Зеландией получилось именно таким. Я читал, что…

– Да, да, – перебил Аллейн. – Я здесь в отпуске, приехал поправлять здоровье. Надеюсь, вы понимаете, мне не хочется афишировать свое присутствие. Что касается этого дела, доктор, то в нем я участвую только как частное лицо. Инспектор Уэйд был очень любезен, когда позволил мне взглянуть на устройство блока.

– Его кто-то испортил? – спросил доктор Те Покиха.

– Завтра мы проведем более тщательный осмотр, – ответил Уэйд. – А теперь мне надо поговорить с членами труппы.

Темные глаза Те Покиха блеснули.

– В таком случае позвольте мне пожелать вам спокойной ночи. И вам спокойной ночи, мистер Аллейн. Мне показалось, вы интересуетесь моим народом. Если вам как-нибудь захочется заглянуть ко мне…

– С удовольствием, – любезно ответил Аллейн.

– Тогда, может быть, пообедаем завтра у меня? Отлично. Я живу недалеко. Милях в двадцати отсюда. Приходите в шесть.

Аллейн пожал его смуглую коричневую руку и проводил взглядом до двери.

– Те Покиха – отличный парень, – заметил Уэйд. – Хороший спортсмен и к тому же не дурак. Один из лучших представителей маори.

– Я познакомился с ним в гостинице, – отозвался Аллейн, – и он меня заинтересовал. Похоже, у вас тут нет предубеждений насчет цвета кожи?

– Здесь, по крайней мере, не так, как в Индии. И потом, есть разные маори. Те Покиха из высшей касты. Его мать была принцессой, а отец – вождем племени. Сам он учился в английском колледже, так что цивилизован процентов на девяносто. Проблема в том, сэр, что десять процентов все равно остается. В каждом из них, несмотря на всю цивилизованность. Посмотрели бы вы на него на каком-нибудь деревенском празднике – сразу бы поняли, в чем разница. А уж если его кто-то выведет из себя – боже ты мой! Как-то раз он проходил у меня по одному делу: дельце было грязноватое, и доктор здорово сердился. Буквально искры метал из глаз. Я уж боялся, что он не выдержит и начнет отплясывать хака прямо посреди суда.

– Хака?

– Танец воинов. Это когда они раскрашивают лица и орут что есть мочи. Выглядит впечатляющие. Так как насчет этого тики, мистер Аллейн?

– Ах да. – Аллейн понизил голос. – Доктор Те Покиха помог мне его купить. Это подарок мисс Каролин Дэйкрес на день рождения.

– Вы подарили его бабенке Мейера? – Уэйд насторожился. – В самом деле?

– Вряд ли стоит так ее называть, – сказал Аллейн. – Подарок переходил из рук в руки. Было бы неплохо выяснить, кто держал его последним.

– Еще бы! Я срочно допрошу свидетелей. Касс!

Сержант Касс открыл дверь и заглянул внутрь.

– Я буду в кабинете, Касс. Присылайте свидетелей по одному. Надеюсь, за ними кто-то присматривает?

– Да, сэр. Все в одной комнате. С ними Пакер.

– Отлично. – Он повернулся к Аллейну. – Хотите поучаствовать, мистер Аллейн?

– Я не прочь заглянуть на эту вечеринку, если вы не станете возражать.

– Нисколько, сэр, нисколько. Поступайте, как считаете нужным, – великодушно разрешил Уэйд.

Аллейн почувствовал, что инспектор вздохнул бы с облегчением, оставь он его в покое, но, с другой стороны, был бы немного разочарован, если бы его лишили возможности продемонстрировать свое мастерство детективу из Скотленд-Ярда.

«Наверное, из-за меня чувствует себя неполноценным, – подумал Аллейн. – Ему кажется, что я его все время критикую. Если я не буду вести себя максимально дружелюбно и предупредительно, он сочтет меня высокомерным британцем. Это уж наверняка. На его месте я бы чувствовал то же самое. По правде говоря, он держится очень спокойно и открыто, и вообще – хороший парень. Черт, как все это трудно».

Он вошел в коридор, где находились актерские гримерные, и, сориентировавшись по голосам, постучал в последнюю дверь. Открывший ему сержант Пакер загораживал своим туловищем весь проем. Высокий и плотно сбитый, с прекрасно посаженной головой, он выглядел очень внушительно. Полицейский вопросительно взглянул на Аллейна.

– Ваш инспектор сказал, что я могу посидеть в комнате, если буду хорошо себя вести, – сообщил Аллейн. – Это так?

– Так точно, старший инспектор, – отчеканил Пакер.

Аллейн покачал головой.

– Давайте обойдемся без формальностей, – предложил он. – Можно вас на минутку?

Сержант вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

– Как вы думаете, – спросил Аллейн, – люди в комнате знают, что я из Скотленд-Ярда?

– Вряд ли, сэр. Я слышал, что они упоминали ваше имя, но не в этом смысле.

– Отлично. Пусть и дальше ничего не знают. Мистер Аллейн – и все. Я просил инспектора вас предупредить, но, скорее всего, у него не хватило времени. Правда, мисс Дэйкрес, мисс Макс и мистер Хэмблдон в курсе, но я надеюсь, не выдадут. Вы меня поняли?

– Да, сэр.

– Прекрасно. А теперь позвольте мне присоединиться к остальной компании, Пакер. Обещаю, что не причиню вреда.

– Вреда, сэр? Вы шутите. Не сочтите за нескромность, сэр, но я прочитал вашу…

– Вот и замечательно. Я подарю вам собственный экземпляр. А теперь впустите. Но только очень неохотно, Пакер. Держитесь со мной построже.

Сержант был очень молод. Он окинул взглядом стройную фигуру Аллейна и сразу узнал в ней кумира.

«Знаешь, он выглядел как один из тех крутых парней из историй про лондонских ищеек, – рассказывал он потом своей девушке. – И голос у него был такой чудной – мягкий и с легкой хрипотцой. Не писклявый, а с шершавинкой. Черт, он был крут. В самом деле крут».

Пакер взял с нее клятву молчать как рыба – хотя в этом уже не было никакой необходимости – и во всех деталях описал сцену в гардеробной.

– Представь, он мне говорит так со смешком (смех у него тоже с шершавинкой): мол, держись со мной построже, Пакер. Я открываю ему дверь и говорю: «Хорошо, заходите, сэр, если вам так хочется, только ведите себя смирно». Жестким таким тоном. А он вошел в комнату и протянул: «Простите, ради бога, сэр». Ну вылитый штатский. «Пра-асти-и-ите, сэр». И знаешь, так естественно, без всякой фальши. Обычный парень с улицы. «Пра-асти-ите, сэр…» Нет, у меня так не получится.

– И что было дальше? – спросила его девушка.

– Ну, он вошел внутрь. А я остался снаружи. Он меня об этом не просил, но я сразу понял, что, если оставить его с ними одного, он их расколет. Я оставил в двери щелочку и с шумом удалился, а сам потихоньку вернулся обратно. Не знаю, что бы сделал со мной Уэйд, если бы узнал. Он бы с меня шкуру снял… Короче, как только он туда вошел, все начали вопить. «Ах, мистер Аллейн, что происходит? Ах, мистер Аллейн, что это значит?» А эта девчонка Гэйнс – Валери Гэйнс, ну, ты знаешь…

– Та, что была на сцене в таком потрясном платье? Симпотная.

– Черт, да она из меня все жилы вытянула! Сразу начала орать, как ужасно с ней обращаются и как она пожалуется папаше. В Англии, мол, ее бы не посмели запирать в комнате, а здесь полиция понятия не имеет, как себя вести. Короче, заноза в заднице. Ну, вот я и говорю…

Пакер много раз описывал ей эту сцену.

Аллейн, войдя в гардеробную, испытал легкий шок. Он вдруг вспомнил, что той ночью в поезде Каролин рассказала Валери Гэйнс о его работе в Скотленд-Ярде – и вот теперь девушка стояла перед ним и жаловалась на новозеландскую полицию. Она могла выдать его в любой момент. Он взглянул на Каролин. Та подозвала к себе мисс Гэйнс, что-то шепнула ей на ухо и усадила рядом с собой.

– А что такого! – резко бросила Валери. – Разве я не могу…

– Разумеется, можете, – перебила Каролин, – но если вы будете говорить поменьше, милая, всех это только обрадует.

– Мисс Дэйкрес…

– Да, но на вашем месте я бы просто оставила эту тему – как тогда в поезде, когда мистер Аллейн попросил показать ему вашу папку с деньгами, помните?

Мисс Гэйнс внезапно замолчала.

– Вот и прекрасно, милочка, – одобрила Каролин. – Присаживайтесь, мистер Аллейн. Похоже, они будут держать нас взаперти, пока не выяснят, почему мой бедный Пух… То есть был ли это несчастный случай или нет.

Ее голос звучал громче обычного, а руки беспокойно двигались на коленях.

– Похоже, так и есть, – согласился Аллейн.

– Что они вообще там делают? – спросил Акройд капризным тоном.

– Долго еще…

– Мистер Аллейн, объясните, пожалуйста…

Все заговорили разом.

– Я знаю не больше вас, – ответил Аллейн, перекрыв общий гомон. – Думаю, они просто хотят допросить всех по очереди. Что касается меня, я уже получил свою порцию. Попал, так сказать, под горячую руку.

– А что их интересовало? – спросил Палмер.

– Мое имя и адрес, – коротко ответил Аллейн.

Он пододвинул поближе один из дорожных сундуков, сел на него и стал разглядывать собравшихся.

Гардеробная в Королевском театре была не чем иным, как огромной гримуборной, которую при постановках оперетт отводили хору. Труппа Дэйкрес хранила в ней костюмы для следующих спектаклей. В углу стояла широкая гладильная доска, пол был устлан какими-то ветхими декорациями, а у стены пылились зачехленные стулья. В целом помещение служило чем-то вроде кают-компании или, как говорили прежде, артистического фойе. Каролин пыталась возродить в своей труппе старинный дух актерского товарищества. Она давно начала свою карьеру и еще помнила атмосферу, царившую за кулисами в театрах старой школы: то чувство почти домашнего тепла и неразрывной спаянности, которая превращала гастрольную труппу в маленький уютный мир, обособленно существовавший внутри большой вселенной. С помощью Мейера она старалась, по мере сил, поддерживать постоянный состав труппы. Каролин просила мужа присматривать «полезных» актеров и актрис, подразумевая под этим людей, которые могли легко вписаться в уже готовые формы, а не придумывать новые. «Пух, милый, – говорила она, – мне нужны актеры, а не революционеры». Возможно, поэтому в ее труппе не было молодых артистов, не считая Валери Гэйнс и Кортни Бродхеда. Валери она приняла после долгого сопротивления, да и то лишь потому, что боялась – как она призналась потом Хэмблдону, – что ее начнут подозревать в ревности к молодым и красивым девушками. Всем остальным: Акройду, Гаскойну, Ливерсиджу, Вернону, Хэмблдону и Сьюзен Макс, – стукнуло уже за сорок. Это, как выразился Хэмблдон, «старые гастролеры», уже давно привычные к манерам и голосам каждого из членов труппы. Внутри таких союзов всегда присутствует невидимая связь. Трудно сказать, насколько хорошо они понимали друг друга на самом деле, но о себе они всегда говорили не иначе как о «счастливой семейке». Глядя на эту компанию, Аллейн ясно чувствовал витавший в ней общий дух. Как они воспримут случившееся? И главный вопрос – кто? Кто из них? Он внимательно вглядывался в каждое лицо.

Хэмблдон отошел от Каролин и сел напротив, рядом с Джорджем Мэйсоном. Оба были бледны и хранили молчание. Расплывчатое лицо Мэйсона опухло, словно он недавно плакал. Вид у него был унылый и подавленный, почти больной. Хэмблдон тяжело опустил свою красивую голову. Он прикрыл глаза длинной ладонью с тонкими пальцами, словно ему мешал свет. Брэндон Вернон сидел, скрестив руки на груди и угрюмо сдвинув брови. В его внешности было что-то подозрительное, почти вульгарное, как порой случается с пожилыми актерами. Бледность его казалась следами плохо стертого грима, а подвижный рот все время норовил расплыться в сардонической улыбке. Глаза, неподвижные и тусклые, смотрели с вызовом. На висках серебрилась легкая седина, бритый подбородок тоже отливал сединой. Ему блестяще удавались роли светских львов. Когда Аллейн вошел в комнату, Вернон что-то резко говорил Акройду, который, очевидно, его взбесил. Акройд, чье комичное лицо так мало подходило к его характеру, раздраженно слушал. Он все время гримасничал и ерзал на месте, искоса поглядывая на Каролин.

Рядом с Акройдом сидел Ливерсидж, место справа от него было пусто. Прежде тут сидела Гэйнс, пока ее не позвала Каролин. Аллейн немного удивился, заметив, как глубоко потрясен Ливерсидж. Его слишком правильное, слишком миловидное лицо покрыла смертельная бледность. Казалось, ему было мучительно сидеть на месте, а когда он закуривал новую сигарету, зажигая ее от окурка предыдущей, его руки дрожали так сильно, что он почти не мог ими управлять.

Молодой Кортни Бродхед, в отличие от него, выглядел хоть и мрачным, но далеко не таким убитым, как во время ночной поездки в поезде. «Они поменялись ролями», – подумал Аллейн. В ту ночь Бродхед одиноко стоял на площадке, уткнувшись в воротник плаща, а Ливерсидж сыпал шутками и красовался перед Валери. Мысли Аллейна все время возвращались к той ночи.

Тед Гаскойн присоединился к Гордону Палмеру и его кузену Джеффри Уэстону. Помощник режиссера описывал им блочный механизм с бутылкой. Палмер с жадностью слушал, кусал ногти и засыпал его вопросами. Уэстон почти все время молчал.

Рабочие сцены робкой кучкой стояли в другом конце комнаты.

Через некоторое время Аллейн понял, что члены труппы испытывают напряжение и неловкость от присутствия Каролин и, возможно, Хэмблдона. Во время разговора то и дело мелькали косые взгляды и обрывки фраз. На самом деле, подумал он, это довольно естественно, ведь им приходится иметь дело с горем, а ничто в этой жизни не смущает нас так сильно, как чужое горе. «Но только не для этих людей, – возразил себе Аллейн. – Они-то как раз прекрасно умеют обращаться с горем. Значит, они смущены по другой причине».

Пока все отвлеклись общим разговором, он наклонился к Каролин и тихо произнес:

– Честно говоря, я не нахожу себе места от мысли, что вы считаете меня источником своих бед.

– Вас? – Она посмотрела на него с изумлением. – Почему?

– Из-за моего подарка.

– Вы имеете в виду ту зеленую фигурку – тики?

Она бросила взгляд на Хэмблдона и мгновенно отвела глаза.

– Я бы предпочел, чтобы вы мне ее вернули, а я бы подарил вам вместо этого что-нибудь другое, – добавил Аллейн.

Каролин внимательно посмотрела на него. Ее ладонь дрогнула на груди.

– Что вы имеете в виду, мистер Аллейн? – спросила она быстро.

– Она у вас в сумочке?

– Да… Нет. – Она открыла сумочку и опрокинула ее на колени. – Конечно, нет. У меня ее не было с тех пор, как… В общем, еще до ужина. Кто-то ее взял – все хотели посмотреть. Нет, я точно помню, что у меня ее не было.

– Можно мне спросить, у кого она сейчас?

– Конечно. Если хотите.

Аллейн повысил голос:

– Простите, у кого тики мисс Дэйкрес? Она хочет его вернуть.

Мертвое молчание. Он быстро оглядел комнату. Все казались растерянными и слегка шокированными, словно Каролин, заведя разговор о тики, позволила себе выйти из роли скорбящей жены.

– Наверное, он остался на сцене, – пробормотал Кортни Бродхед.

– Значит, ни у кого нет? – настойчиво спросил Аллейн.

Кое-кто начал шарить в карманах.

– Я помню, что отдал его вам, – обратился Брэндон Вернон к Акройду.

– Кто-то его у меня забрал, – возразил Акройд. – Вы, Фрэнки.

– Я? – растерянно переспросил Ливерсидж. – Но у меня его нет. Кажется, я отдал его…

Он замолчал и посмотрел на Каролин.

– Кому? – спросил Аллейн.

– Мистеру Мейеру, – неловко промолвил Ливерсидж.

– О! – тяжело выдохнула Каролин.

Сьюзен Макс смотрела на Аллейна со странным выражением, которого он не мог понять. Валери Гэйнс вдруг крикнула:

– Это порча! Я сразу так подумала. С ним что-то не то. У меня нюх на такие вещи…

– Я абсолютно уверена, – твердо возразила Каролин, – что в моем тики нет ничего дурного. Так же, как и в том, что за столом его у Альфи не было.

– Почему вы так решили, мисс Дэйкрес? – спросил Аллейн.

– Потому что он спросил у меня, где фигурка. Ему хотелось еще раз на нее взглянуть. Но у меня ее тоже не было.

– Однако я знаю…

Аллейн быстро обернулся. Гордон Палмер стоял с открытым ртом и удивленным выражением лица.

– Нет, ничего.

В этот момент в комнату вошел Пакер и объявил:

– Мистер Уэйд хочет поговорить с миссис Мейер.

– Иду, – отозвалась Каролин.

Она быстрыми легкими шагами направилась к двери. Но Хэмблдон оказался там раньше ее.

– Можно мне проводить мисс Дэйкрес в кабинет? – спросил он. – Я сразу вернусь.

– Но, сэр… – замялся Пакер.

Он бросил взгляд в сторону Аллейна, и тот едва заметно кивнул.

– Подождите, я спрошу, – пробормотал Пакер.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Все услышали, как он разговаривает в коридоре с Кассом. Через несколько секунд Пакер вернулся.

– Если вы не будете отлучаться от сержанта Касса и миссис Мей… Простите, мисс Дэйкрес, тогда можно. Сержант Касс проводит вас обратно.

Аллейн тоже поспешил к двери.

– Просите, офицер, – заговорил он, – но я не понимаю, почему меня до сих пор здесь держат. Я не имею никакого отношения к этому происшествию. – Он быстро и тихо добавил: – Если мистер Хэмблдон вернется, задержите его за дверью. – Потом так же тихо бросил Хэмблдону: – Оставайтесь снаружи, сколько сможете.

Хэмблдон хотел что-то возразить, но Пакер громко перебил:

– Мистер Аллейн, перестаньте создавать проблемы. Мы просто исполняем свой долг. Пожалуйста, успокойтесь и вернитесь на свое место, сэр. Все будет в порядке, обещаю вам.

«А Пакер хорош», – подумал Аллейн и с недовольным видом сел на свой сундучок.

Хэмблдон и Каролин вышли вместе с Пакером.

Атмосфера в комнате сразу изменилась. Все с облегчением заговорили и задвигались. Кортни Бродхед воскликнул:

– Я не могу в это поверить! Просто невероятно. Не укладывается в голове.

– Вы так думаете? – пробормотал Ливерсидж.

– Мне кажется, сейчас все чувствуют то же самое, – вставила Сьюзен Макс. – Ужасная история. Такое не забудешь.

– Как вспомню его голову! – В голосе Валери звучали истеричные нотки. – Она так и стоит у меня перед глазами. На всю жизнь запомню. Будет сниться мне в кошмарах. Его голова… И вся эта каша!

– Господи! – промычал вдруг Джордж Мэйсон. – Я этого не вынесу. Меня сейчас стошнит. Выпустите! – Он бросился к двери, прижав ко рту платок и страдальчески вытаращив глаза: – Выпустите меня отсюда!

Пакер открыл дверь, бросил взгляд на лицо Мэйсона и молча отступил в сторону. В коридоре послышались затихающие стоны.

– Как только он сюда вошел, так сразу начал зеленеть, – заметил Акройд. – Неприятное зрелище, скажу вам. Почему его все время тошнит?

– Потому что у него проблемы с желудком, – ответила Сьюзен. – Джордж страдает от несварения, мистер Аллейн. Настоящий мученик.

– Это вы его добили, Вэл, – вклинился в беседу Вернон, – своими разговорами про голову. Зачем было начинать?

– Давайте не трогать эту тему, ради бога, – жалобно протянул Ливерсидж.

– Фрэнки, еще немного, и вам дадут роль Гамлета, – съязвил Акройд.

– Помолчите! – выпалил Ливерсидж.

– Если уж говорить про болезни, то мне хуже всех. Чувствую себя ужасно, – заявила Валери. – Слышите? Просто ужасно.

Но ее слова не вызвали никакой реакции.

– А что станет с фирмой? – спросил Акройд, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Все беспокойно заерзали. Гаскойн прервал свою лекцию о грузах и резко обернулся.

– С фирмой? – переспросил он. – Фирма продолжит свою работу.

– Вы говорите об «Инкорпорейтед Плэйхаус»? – встрепенулся Гордон Палмер.

– Нет, – грубо ответил Акройд, – он говорит про цирк-шапито.

– Мы всегда называем «Инкорпорейтед Плэйхаус» фирмой, – добродушно объяснила Сьюзен.

– «Рога и копыта», – пробурчал Вернон.

– Компания была создана мистером Мейером, не так ли? – спросил Аллейн. – Он ее единственный основатель?

– Он и Джордж Мэйсон, – поправил Гаскойн. – Они вместе ее создали. Джордж в свое время был отличным актером – на характерных ролях, драма не в его вкусе. Потом босс его где-то встретил, и они стали работать вместе. Сорок лет назад компания называлась «Театр Мэйсона и Мейера». Они занимались мелочовкой и скребли по сусекам.

– Простите, для меня это темный лес, – развел руками Аллейн. – Что такое мелочовка, мисс Макс, и по каким сусекам?

– Он хотел сказать, что они были плохими актерами и давали дешевые представления в провинциальном захолустье, – объяснила Сьюзен.

– А теперь, – продолжал Гаскойн, – это самый успешный театральный синдикат во всей Европе. Довольно успешно, не правда ли?

– Но владеть им будет один Джордж Мэйсон, – добавил вдруг Ливерсидж.

Наступило неловкое молчание.

– Да уж, – пробормотал Акройд. Он исподлобья посмотрел на Гаскойна. – Джордж станет очень богатым человеком.

Аллейн почувствовал, как по комнате пробежала волна паники и протеста. Сьюзен, явно недолюбливавшая Акройда, решительно уперлась ладонями в колени и выпрямила плечи.

– Джордж Мэйсон, – заявила она громко, – скорей согласился бы подрабатывать в грошовых шоу, чем разбогатеть таким способом.

– Вот именно! – энергично поддержал ее Гаскойн. – Я работаю в фирме уже двадцать пять лет, и все это время мы были как одна дружная семья. Каждый божий день. А эти двое вкладывали в свое дело душу. Во всем участвовали, за все болели. Возьмите хоть сегодняшний праздник: всегда в гуще людей. Мистер Мейер каждое утро сидел в своем офисе, он, кстати, и сегодня пришел на работу. Босс был честным человеком, черт побери, а о многих ли антрепренерах это скажешь? Мейер и Джордж – самые благородные люди в театральном бизнесе.

– Верно! – воскликнула Сьюзен, теребя свой плюмаж и одобрительно глядя на Гаскойна.

– Ну а что, – буркнул Вернон, – я с фирмой не ссорился. Надеюсь, Джордж оставит меня в труппе.

– Ладно, ладно, – запротестовал Акройд. – Я не спорю, что Джордж – настоящий ангелочек, но и на солнце есть пятна, верно?

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Вернон.

– Я как-то слышал старую историю, как труппа оказалась на мели в Америке, – ответил Акройд. – Ну, вы знаете, такое иногда случается.

– Тогда зачем об этом вспоминать? – пробормотал сквозь зубы Вернон.

– Вот именно, – откликнулся Гаскойн.

– Ах, ах, боже мой, кажется, я впал в немилость, – кривляясь, произнес Акройд. Он повернулся к Гаскойну: – Вы все твердите про эту чертову бутылку, Тед: мол, трюк был полностью продуман, никаких ошибок, никаких сбоев. Но если все это так, значит, Альфреда Мейера кто-то убил. Вуаля!

Валери Гэйнс вскрикнула и бросилась через всю комнату к Ливерсиджу.

– Фрэнки! – всхлипнула она, падая на соседний стул. – Фрэнки! Только не это! Этого не может быть!

– Они шутят, детка, они шутят, – успокоил ее Ливерсидж, гладя девушку по руке с покровительственным видом.

Открылась дверь, и в комнату вошел Джордж Мэйсон. Его лицо все еще было смертельно бледным.

– Простите, – сказал он и вернулся на свое место.

– Вам уже лучше, мистер Мэйсон? – спросила Сьюзен.

– Да, спасибо, Сьюзи. Где Каролин и Хейли?

– Еще не вернулись.

– Хорошо, пока все в сборе, – спокойно продолжал Мэйсон, – хочу сказать одну вещь. Что бы ни случилось, завтра в полдень объявляется общий сбор. Надо подумать, что делать дальше. Ровно в двенадцать все должны быть на сцене, мистер Гаскойн.

– Хорошо, мистер Мэйсон, – ответил Тед. – Дамы и господа, все слышали: завтра в двенадцать.

Вошел Пакер:

– Шеф хочет поговорить с рабочими сцены.

Маленькая группа в конце комнаты гуськом подошла к двери и исчезла в коридоре.

– Минутку, – вмешался Мэйсон. – А где мисс Дэйкрес и мистер Хэмблдон?

– Думаю, они не вернутся, сэр.

– Не вернутся?

– Их арестовали! – вскрикнула Валери Гэйнс. – Боже, их арестовали!

– Тише! – осадил ее Мэйсон. – Кто-нибудь, успокойте эту девицу!

– Они просто ушли домой, мисс, – объяснил Пакер.

Глава 8

Деньги

– Советую вам слезть с котурнов и взять себя в руки, юная леди, – заметил Мэйсон. – Хватит разыгрывать трагедию.

– Я не могу с собой справиться, – жалобно захныкала Валери. – Не могу, не могу!

– Глупости! – громко заявила Сьюзен. – Каролин и Хейли арестованы! Как такое могло прийти в голову?

– Простите! Констебль сказал, что они не вернутся. И у меня сразу мелькнуло в голове – в моей несчастной, измученной голове, – как сильно он ее любил. Ведь всем известно, что…

– Не важно, – перебил Ливерсидж. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– Хорошая мысль, – весело одобрил Аллейн. – Например, о потерянных вами деньгах, мисс Гэйнс. Они так и не нашлись?

Это произвело эффект холодного душа. Валери сразу перестала хныкать и пришла в себя.

– Нет… Я… Нет, не нашлись. Но мистер Мейер был так… добр, что вернул мне часть денег. А теперь…

– Неужели? Какая щедрость.

– Да. Он сказал, что чувствует свою ответственность, потому что я нахожусь под его крылом. И что фирма не дает своим людям оставаться без наличных средств. А теперь…

– То есть он вам просто их отдал? – спросил Акройд.

– Ну… да. Буквально заставил меня взять. Я говорила, что не нужно, но он настаивал. А теперь лежит там, уби…

– Это так на него похоже, – вставил Кортни Бродхед. – Он всегда был очень щедр.

– И по отношению к вам тоже, верно, Курт? – спросил Ливерсидж.

– Верно. – Бродхед посмотрел ему в глаза. – Так и есть.

– Расскажите нам об этом, Курт, – предложил Гордон Палмер.

– Заткнитесь, Гордон. – Мистер Уэстон заговорил в первый раз тех пор, как Аллейн вошел в комнату. – Не лезьте не в свое дело.

– Что верно, то верно, – заметил Ливерсидж, которому, судя по всему, стало намного лучше. – Пара фунтов в кармане никогда не помешает. И благодаря вам, Курт, они у меня есть. Спасибо, дружище. Хотите сыграть на пару – всегда к вашим услугам.

– Вам везет в покер, мистер Ливерсидж? – небрежно спросил Аллейн.

– Да. А вот Курт в этом совсем не крут.

Он рассмеялся.

– Вам весело? – буркнул Акройд. – Надо же, вам весело!

– Мне кажется, сейчас не время шутить, – начала Валери. – Сейчас, когда…

– Мы просто составляем эпитафию, – вмешался Гордон Палмер. – По крайней мере, Курт. – Он с вызовом взглянул на Уэстона и снова повернулся к Бродхеду. – Я хочу вас кое о чем спросить, Кортни. И для этого у меня есть очень важная причина.

– О чем именно? – отозвался Бродхед.

– Вот о чем. Где вы взяли деньги, чтобы оплатить карточный долг?

В гробовом молчании, наступившем после этого вопроса, Аллейн бросил взгляд на Ливерсиджа. Тот пристально смотрел на Кортни Бродхеда.

– Мне нечего скрывать, – ответил Бродхед. Он сильно покраснел, но спокойно ответил на взгляд Палмера. – Я одолжил их у мистера Мейера.

– Вот как, – обронил Гордон. Он искоса взглянул на Ливерсиджа.

– Гордон, – бесстрастно бросил Джеффри Уэстон, – хватит грубить.

– «Карузерс, негодяй, вы позорите честь нашего колледжа», – с усмешкой процитировал Гордон. – Джефф, вы неподражаемы.

– Вижу, вы напрашиваетесь на взбучку, – сказал мистер Уэстон. – Не сомневайтесь, вы ее получите.

– А я убегу. Я бегаю лучше вас. Хватит дурачиться, Джефф. Я сказал, что для моего вопроса есть веская причина. И объясню какая. Когда мы сошли с корабля, Кортни спросил, не могу ли я подождать с долгом, пока он не отыграется. Я сказал – да, все в порядке. Он стал жаловаться, что свалял дурака и остался без гроша в кармане. В ту же ночь Вэл ограбили в поезде на сотню фунтов. На следующий день Кортни заплатил мне и Фрэнки Ливерсиджу все до последнего пенни. Тогда он заявил, что ему обломилось что-то от родных. А теперь говорит, что одолжил деньги у мистера Мейера. Очень мило. Жаль, конечно, что мистер Мейер уже не может подтвердить…

– Чертов ублюдок! – рявкнул Кортни Бродхед и бросился к нему.

– Бродхед!

От голоса Аллейна все подпрыгнули на месте. Кортни в ярости обернулся.

– На вашем месте я бы этого не делал, – произнес Аллейн.

– Он разговаривает со мной так, словно я какой-то…

– Если у вас есть что сказать по делу, – испуганно, но упрямо гнул свое Гордон, – то почему бы так и не сделать? Или вы хотите, чтобы вам надрали задницу?

Рука Бродхеда взлетела в воздух. Аллейн перехватил ее на взмахе, сделал одно легкое и быстрое движение, и она снова опустилась вниз.

– Хотите, чтобы сержант стал вашим рефери, дурья вы голова? – спросил Аллейн. – Вернитесь на место.

К общему удивлению, Кортни так и сделал.

– А вы, – Аллейн обернулся к Гордону Палмеру, – послушайте меня внимательно. Если у вас есть какая-то полезная информация по этому делу, сообщите о ней полиции.

– Я могу говорить все, что хочу, – буркнул Гордон, шагнув назад.

– Заткнись, – произнес Уэстон.

– Если ваше заявление подпадет под закон о клевете, вы потом очень долго не сможете делать что хотите, – заметил Аллейн. – Придержите свой язык и послушайте людей, которые старше и умнее. Вы чертовски вздорный и нахальный юнец, и я сильно сомневаюсь, что когда-нибудь из вас получится что-то дельное.

– Да кто вы такой, чтобы…

– Заткнись, – повторил Уэстон.

Гордон отступил и сел на стул, бормоча что-то под нос.

– Я думаю, – заметил Ливерсидж, – будет гораздо лучше, если вы все просто и спокойно объясните, Курт. Для вашего же собственного блага.

– Но объяснять особо нечего, – возразил Бродхед. – Я проигрался в покер и не мог заплатить долги. В первое же утро, как мы сюда приехали, я пошел к мистеру Мейеру и рассказал ему об этом. Он проявил большую щедрость и одолжил мне деньги. Мы договорились, что я выплачу их из своего жалованья.

– Если так, мой друг, вам не о чем беспокоиться, – кивнул Ливерсидж. – Все записано в бухгалтерских книгах, не так ли, мистер Мэйсон? Полагаю, мистер Мейер говорил с вами об этом?

– Я согласен с мистером Аллейном, – спокойно ответил Мэйсон. – Нет смысла сейчас обсуждать эту тему.

– В книгах ничего нет, – возразил Кортни Бродхед. – Это был частный заем.

Наступило неловкое молчание.

– Я не понимаю, – произнесла вдруг Валери Гэйнс. – Ясно, что Курт не брал мои деньги. При чем тут это? Их украли еще на корабле. Наверное, стюард взял.

Последнюю фразу девушка произнесла едва слышно. Она взглянула на Ливерсиджа и отвела глаза.

– Я уверена, что это был стюард, Фрэнки, – добавила она.

В ее голосе слышались почти умоляющие нотки.

– Разумеется, виноват стюард, – охотно подтвердил Ливерсидж.

Он с ослепительной улыбкой взглянул на Кортни Бродхеда.

– Неважно, кто это был, стюард или не стюард, – резко вмешалась Сьюзен. – Пусть хоть капитан корабля. Главное, что это был не Кортни Бродхед. А тот, кто так утверждает, – дурак или подлец.

– О, вы всегда на страже униженных и оскорбленных, верно, Сьюзи? – мягко заметил Ливерсидж.

– Черт возьми, – не выдержал Джордж Мэйсон, – может, хватит говорить о долгах Кортни и деньгах мисс Гэйнс? Произошла ужасная трагедия, а вы не придумали ничего лучшего, как устроить перепалку. Что будет с гастролями? Вот что я хотел бы знать. Что будет с театром?

Все сразу затихли и погрузились в унылое молчание, словно это и правда была их самая главная проблема.

– С гастролями! – возмутился Гордон Палмер. – Ну и странные же вы люди. Плевать на гастроли! Лучше скажите, что будет с нами?

Этот возглас, похоже, заставил всех сплотиться. Члены труппы стали переглядываться между собой, не обращая внимания на Гордона.

– Вы что, не понимаете, что здесь убили человека? – продолжал он.

Ему хотелось, чтобы его голос звучал гневно и убедительно, но на самом деле он был похож на обиженного мальчишку.

– Заткнись, – сказал Уэстон.

– И не подумаю. Бедный мистер Мейер…

Его голос дрогнул.

– Если бы Альфред Мейер сидел сейчас с нами, – неожиданно заметил Джордж Мэйсон, – он бы тоже думал о гастролях. Для Альфреда фирма всегда была на первом месте.

Все помолчали.

– Мне очень жаль, что все так произошло, – продолжал Мэйсон. – Я хочу сказать: жаль, что вы оказались в такой ситуации. Мы с Альфредом всегда в первую очередь думали о вас. И я обещаю, что я… о вас позабочусь. Уверен, что мой партнер хотел бы именно этого. Мы все здесь – старые друзья. Я пока не знаю, что будет дальше, но можете не сомневаться: сделаю все возможное, чтобы вы не почувствовали никакой разницы.

Он с серьезным видом оглядел всю компанию. По комнате прошел легкий шум: казалось, все были тронуты этой неожиданно теплой речью и тем обещанием заботы, которое в ней прозвучало. Окинув взглядом труппу, Аллейн подумал, что, пожалуй, надежность и уверенность – это вещи, которые больше всего ценят актеры, поскольку именно этого им всегда и не хватает. Даже самым популярным и высокооплачиваемым артистам редко удается скопить много денег. Такое впечатление, что их преследует древнее проклятие их профессии: всегда мечтать о спокойной гавани, но никогда ее не иметь. И ему вспомнились разные истории об известных актерах и о той нищей и убогой жизни, которую многим из них пришлось вести в старости.

Его мысли прервало появление Пакера.

Он сообщил, что инспектор хотел бы поговорить с мистером Мэйсоном, если тот достаточно хорошо себя чувствует. Мистер Мэйсон побледнел, сказал, что ему уже лучше, и последовал за сержантом.

– Надеюсь, он действительно думает то, что сказал, – пробормотал Брендон Вернон. – Я так долго работал в фирме, что уже не представляю себя в другом месте.

Постепенно разговор свелся к обычным актерским сплетням об ангажементах. Было ясно, что все они потрясены – а многие и искренне тронуты – смертью Альфреда Мейера. Но это не помешало им быстро соскользнуть на привычные темы и уже вскоре перейти на обычную милую беседу. Кортни Бродхед удалился в другой конец комнаты и стоял там, мрачно насупив брови, пока Вернон не подошел к нему и не взял под руку, стараясь успокоить и настроить на более благодушный лад. Никто не обращал ни малейшего внимания на Гордона Палмера, который съежился в углу вместе со своим безмолвным «поводырем».

Вскоре вернулся Пакер.

– Инспектор хотел бы поговорить с вами, мистер Аллейн, – заявил он.

Аллейн вышел с ним в темный коридор.

– Мистер Уэйд подумал, что, может быть, вы хотите покинуть комнату, сэр, – шепотом объяснил Пакер.

– Хорошо. Очень любезно с его стороны.

– Спокойной ночи, сэр.

– Спокойной ночи, Пакер. Надеюсь, еще увидимся.

– Без проблем, сэр, – с удовольствием ответил Пакер.

Аллейн направился в кабинет, где нашел Уэйда за столом мистера Мейера в компании с плечистым Кассом.

– Я подумал, что вам уже осточертело там сидеть, – заметил Уэйд.

– Не могу сказать, что я скучал, – возразил Аллейн. – Разговор был довольно интересным.

– В самом деле?

Аллейн описал свои впечатления от посещения гардеробной.

– Хм, – протянул Уэйд, – любопытная новость насчет мистера Бродхеда и денег мисс Гэйнс. Мы постараемся разузнать об этом поподробней, сэр. Касс сделает стенограммы допросов. Что у нас есть на данный момент?

– Вкратце мы имеем следующее, – ответил Аллейн. – Ливерсидж, мисс Гэйнс, молодой Гордон Палмер, его кузен Джеффри Уэстон, который имеет странные представления об обязанностях наставника, и Кортни Бродхед во время путешествия постоянно играли в покер. Судя по всему, Ливерсидж и Гордон Палмер чаще всего выигрывали, а Кортни Бродхед, наоборот, проигрывал. В какой-то момент – в промежутке между последним вечером на корабле и следующим вечером в поезде – у мисс Валери Гэйнс украли около сотни фунтов бумажными банкнотами. Деньги лежали в кожаной папке, которую она хранила в своем чемодане. В поезде я заметил, что Бродхед чем-то сильно расстроен, и сказал об этом мистеру Хэмблдону. Я ехал в одном вагоне с труппой. Мистер Бродхед долгое время стоял снаружи на площадке. Если хотите, опишу его действия подробно.

– Буду очень рад, сэр.

– Тогда слушайте. Память у меня скверная, но я запомнил пару ключевых моментов. В полночь вся компания, кроме мистера Мейера, миссис Мейер – то есть мисс Дэйкрес – и мисс Гэйнс, находилась в вагоне поезда. Эти трое разошлись по своим спальным купе. Примерно в десять минут первого я заснул. А когда проснулся, было без десяти два. В вагоне сидели все те же люди. Через несколько минут мистер Бродхед вышел на площадку. Я видел его сквозь стеклянную дверь. В два сорок пять поезд прибыл в Охакун. Мы с мистером Хэмблдоном решили попить кофе на перроне. Мисс Дэйкрес позвала нас в свое купе. По пути туда мы встретили мистера Мейера, который проводил нас к жене. Он сказал нам, что за полчаса до прибытия в Охакун кто-то пытался столкнуть его с площадки спального вагона. Насчет времени он был не уверен. Возможно, это случилось сорок минут назад или немного больше. В таком случае все произошло, когда я спал. Пока мистер Мейер рассказывал нам эту историю, в купе зашла мисс Гэйнс и сообщила о пропаже денег. Когда я предложил взглянуть на папку, где хранились деньги, она заявила, что все это не важно, и ушла.

– Кхм, – подал голос Касс.

– Да? – спросил Аллейн.

– Вы сказали, что «предложили взглянуть на папку», сэр… я не совсем понял…

– Я неточно выразился, – объяснил Аллейн. – Я попросил мисс Гэйнс показать мне кожаную папку. Она отказалась и вскоре ушла.

– Спасибо.

– Вернемся в гардеробную. Пока я был там, мистер Гордон Палмер заметил, что мистер Кортни Бродхед оплатил карточные долги на следующее утро после прибытия в город. Он добавил, что перед этим мистер Бродхед просил его об отсрочке. Потом мистер Палмер спросил мистера Бродхеда, где тот разжился деньгами.

– Нашел требуемую сумму, – пробормотал Касс.

– Именно так, Касс. Мистер Бродхед пришел в негодование и попытался применить физическую силу.

– Он ударил Палмера? – спросил Уэйд.

– Нет. Я успел его остановить. Кортни Бродхед объяснил, что рассказал обо всем покойному, и тот одолжил ему деньги. Тогда мистер Палмер выразил сожаление о том, что мистер Мейер не сможет подтвердить его слова. В этот момент и произошла попытка насильственных действий. Как это будет на официальном языке, Касс?

– Простите?

– Не важно. А теперь обратите внимание на следующий момент, инспектор. У меня сложилось впечатление, что молодой Палмер устроил эту сцену не по собственной инициативе. Я думаю, кто-то хотел, чтобы он спровоцировал Кортни Бродхеда.

– Вот как? И кто же?

– Мистер Ливерсидж проявил редкое внимание и дружелюбие, – уклончиво ответил Аллейн. – Он предположил, что мистер Мейер, без сомнения, оставил запись о выданных деньгах, и это обстоятельство сразу снимает все вопросы.

– Так оно и есть. Разве нет?

– Да. Но мистер Бродхед объяснил, что это был частный долг и о нем нет записей в бухгалтерских книгах.

– Вот оно что, – пробормотал Уэйд. Он с серьезным видом посмотрел на Аллейна. – Что ж, сэр, все это очень интересно. Вырисовывается определенная картина. Молодой человек не смог оплатить долги, а потом у него вдруг появляются деньги, и, когда его спрашивают откуда, он отвечает, что ему одолжил их человек, которого потом убили.

– Именно так это изобразил мистер Палмер, – согласился Аллейн.

– Насчет тики, – добавил Уэйд после паузы. – Я поговорил с дамочкой… то есть с миссис Мейер, и она сказала, что отдала его кому-то перед ужином. Ни она, ни Хэмблдон не смогли ничего вспомнить по этому вопросу. Как и мистер Мэйсон. Кстати, о Мэйсоне. Насколько я понял, ему достанется немалый куш. Компания вроде богатая, хотя с этими театрами ничего нельзя сказать наверняка. В любом случае надо присмотреть за Мэйсоном.

– Пожалуй, – согласился Аллейн. – В гардеробной его едва не стошнило. Он попросился в уборную – и очень вовремя.

– Да, он что-то такое говорил. Когда это случилось?

– Как раз в тот момент, когда я начал спрашивать про тики.

– Застенографируйте это, – обратился Уэйд к Кассу.

Аллейн подробно рассказал об эпизоде с Мэйсоном.

– Значит, он просто взял и вышел, – пробурчал Уэйд. – Ладно, я поговорю об этом с Пакером. Как следует поговорю. Выпустить подозреваемого только потому, что тот пожаловался на недомогание! Ох уж эти юнцы. Может, все это было вранье. Что, если Мэйсон и есть тот самый человек, который последним держал в руках тики? И он только сейчас об этом вспомнил? Притворился, что ему плохо, а сам бросился проверять, не лежит ли эта штуковина у него в кармане?

– Хм, пожалуй, – неуверенно протянул Аллейн. – Но смею вас заверить, Уэйд, что, если бы Пакер его не выпустил, джентльмена стошнило бы прямо на том месте, где он стоял. Судя по дошедшим до нас звукам, он ушел не дальше коридора. Вряд ли Пакер выпустил его из виду.

– Вы хотите сказать, – педантично уточнил Уэйд, – что его вырвало?

– Да, – ответил Аллейн, – и это пошло ему на пользу.

– Значит, он не притворялся?

– Не уверен, что он вел себя вполне искренне, но…

– Нет, нет. В смысле – не притворялся, что его тошнит?

– О, простите. Уверен, что не притворялся.

– Господи, – пробормотал Уэйд.

– Разумеется, – мягко продолжал Аллейн, – он мог спрятать кусок мыла и тайком его проглотить, чтобы вызвать тошноту. Но… пены на губах не было.

– Интересно, а на сколько тянет эта их фирма – «Инкорпорейтед Плэйхаус», или как там ее. Вы не в курсе, сэр?

– Когда Мэйсон вышел, все как раз начали обсуждать эту тему. Кто-то из сидевших в комнате – кажется, это был Акройд – заметил, что Мэйсон станет очень богатым человеком.

– Хм, неужели? Тогда… Это мотив, сэр.

– Еще бы. Деньги – самый главный из всех мотивов, – согласился Аллейн.

– Кстати, он только что ушел – я про Мэйсона. Я спросил его об этой «Инкорпорейтед Плэйхаус». Он довольно честно ответил, что после смерти Мейера все перейдет к нему. Впрочем, это была вынужденная честность. Мы бы все равно узнали. Когда я стал смотреть документы и рыться по ящикам, он не возражал, хотя вид у него был не самый радостный.

– Это стол мистера Мейера, не так ли? – спросил Аллейн.

– Ну да. Я его спросил: «Полагаю, это собственность покойного?» – и он только кивнул, словно ему тошно было говорить. В общем, смотрел на меня зверем, того и гляди спустит всех собак.

«Ну вот, – подумал Аллейн, – снова эта тошнота». Вслух он произнес:

– Вы уже обыскали стол?

– Нет еще, сэр. Тут полно всякой всячины. Но все очень аккуратно и на деловой манер. Оказывается, он везде таскал этот стол с собой. Представляете? Не мог без него обходиться, так мне сказал Мэйсон. Хотя вряд ли это что-то значит. Покойник купил его сто лет назад, и он стал для него чем-то вроде талисмана. Эти парни из театра чертовски суеверны. Стол того гляди развалится.

Уэйд наклонился к нижнему ящику и потянул за ручку.

– Настоящий антиквариат, – добавил он, с силой дернув ящик.

Тот с неожиданной легкостью выскочил из стола. Уэйд заглянул внутрь.

– Ух ты! – воскликнул он. – Посмотрите-ка! Что это такое?

– Похоже на завещание, – ответил Аллейн.

Глава 9

Сцена с Кортни Бродхедом

– Черт, так оно и есть! – с величайшим удовлетворением подтвердил Уэйд.

Он взял листок и положил на стол.

– Кажется, совсем короткое. Посмотрите, сэр.

Аллейн заглянул через его плечо. Касс, движимый любопытством, подошел ближе. На минуту наступило молчание, прерывавшееся только тихой руганью и тяжелым дыханием инспектора Уэйда, когда тот пытался разобрать особенно заковыристые юридические обороты. Наконец Аллейн выпрямил спину, а Уэйд откинулся назад и прихлопнул бумагу своей широкой пятерней.

– Деньги! – воскликнул он. – О чем мы и говорили. Так-так! Заметили дату? Двухлетней давности. Точнее, два года и три месяца. И главный наследник – мистер Мэйсон. Как вам это? Мейер оставляет жене кругленькую сумму, а все остальное передает своему партнеру в знак… Как там сказано? «В знак признательности за его долгое и ревностное служение в компании «Инкорпорейтед Плэйхаус» и в память о нашей дружбе, которую может разорвать только смерть».

– Хороший слог, – заметил Аллейн. – В викторианском стиле.

– Значит, они были правы, – провозгласил Уэйд. – Мэйсон станет богатым человеком!

– Верно.

– Шестьдесят тысяч жене… И сколько остается? Сорок тысяч. Сорок тысяч и доля в бизнесе – все Мэйсону. С ума сойти. Ладно, мне пора браться за работу. Сначала поговорю с этим Бродхедом. Сдается мне, что есть чем поживиться, хотя еще рано строить догадки. Вы всегда были против скороспелых выводов, верно, сэр?

– Да, мистер Уэйд. Я так говорю, хотя обычно поступаю наоборот.

Инспектор Уэйд расхохотался.

– Такова человеческая природа, – кивнул он. – Любопытство! Люди проводят полжизни, сплетничая друг о друге. Вот почему так популярны детективы.

– Вы правы, – согласился Аллейн. – Может быть, поэтому мы и сами стали детективами? Вам нравится ваша работа, Уэйд?

– Хм, вопрос на засыпку. – Он серьезно посмотрел на Аллейна. – Да. Если взвесить все «за» и «против» – да, работенка по мне. Хотя порой клянешь ее на чем свет стоит. Бесконечные допросы. Поиск информации. Через год-два от этого тошнит. Конечно, я говорю про простых констеблей, сэр. У вас-то все было иначе.

– Вы думаете? – мрачно пробормотал Аллейн.

– А разве нет? – Уэйд смутился. – То есть, я слышал, вы пришли в полицию после колледжа… И вам не пришлось…

– Я начинал карьеру еще до реформы лорда Тренчарда. Закончив Оксфорд, я три года прослужил в армии, поработал немного в Министерстве иностранных дел, а потом записался в полицию и пошел в ночные патрули.

– Ха! Неужели?

Уэйд уставился на тонкое, умное лицо Аллейна, словно пытаясь представить его под полицейским шлемом.

– Как насчет мистера Бродхеда? – спросил Аллейн.

– Ах да. Приведите его, Касс.

– Может быть, мне лучше удалиться? – спросил Аллейн, когда Касс ушел. – Будет выглядеть странно, если я останусь.

– Я об этом уже думал, сэр. Вы сказали, что не хотите, чтобы кто-то из актерской братии знал о вашем ремесле. Если так, мне остается только прислушаться к вашим пожеланиям. Как скажете, так и будет. Замечу, однако, что я чертовски признателен вам за информацию. С другой стороны, если четверо из них уже в курсе, что вы инспектор из Скотленд-Ярда, вряд ли это надолго останется в секрете.

– Увы, вы абсолютно правы, – вздохнул Аллейн.

– В таком случае почему бы мне не сказать им, кто вы такой? Нет, если вы не хотите, я не против, мы все сделаем по-вашему. Но если у вас есть желание поучаствовать, я буду только рад. Я только что говорил по телефону с шефом и рассказал ему, что вы помогали нам инкогнито, а он ответил, что как раз собирался позвонить вам и спросить, не захотите ли вы принять участие в этом деле. То есть он сказал, что мы окажем вам всяческий почет и уважение и все такое, но если вы не против выступить, так сказать, в качестве официального лица, то…

Инспектор Уэйд окончательно запутался в длинной фразе и, отчаявшись ее закончить, беспомощно взглянул на Аллейна.

– Разумеется, – поспешил ответить Аллейн. – Если вы согласны, я обязательно приму участие. Спасибо, что спросили. Можете сказать им, что я ваш человек, если это каким-то образом поможет делу. А вот и Бродхед.

Кортни Бродхед вошел в комнату вместе с Кассом. В резком свете кабинетной лампы его лицо выглядело бледным и усталым. Он остановился у двери, хмуро взглянул на Уэйда и увидел Аллейна.

– А, мистер Аллейн, – сказал он. – Вы еще здесь?

– Да, – ответил Аллейн. – Это инспектор Уэйд – мистер Кортни Бродхед.

– Добрый вечер, мистер Бродхед. – Уэйд поздоровался с видом любезного чиновника. – Я хотел бы с вами немного побеседовать, если не станете возражать. Возможно, вы поможете нам в расследовании этого дела.

– Понятно, – ответил Бродхед, продолжая смотреть на Аллейна.

Уэйд полистал записи, лежавшие перед ним на столе.

– Прежде всего, мистер Бродхед, мы должны прояснить некоторые детали, связанные с вашим путешествием в оклендском поезде в ночь на прошлую пятницу.

– Понятно, – повторил Бродхед.

Он все еще не спускал глаз с Аллейна, и на его губах появилась странная улыбка.

– Насколько я понимаю, – продолжал Уэйд, – за несколько минут до прибытия в Охакун вы находились в вагоне вместе с остальными членами труппы. Это так?

– Может, и так. Честно говоря, не помню. Вы ведь тоже были в ту ночь в вагоне, мистер Аллейн?

– Да, был, – ответил Аллейн.

Бродхед невесело рассмеялся.

– Возможно, вы лучше меня помните, где я находился перед тем, как поезд прибыл… Куда бы он там ни прибыл.

– Возможно.

– Вы выходили на площадку перед тем, как поезд прибыл в Охакун, мистер Бродхед? – спросил Уэйд с наигранной небрежностью.

– Спросите мистера Аллейна.

Уэйд покосился на своего коллегу.

– Да, выходил, – подтвердил Аллейн.

– В какое время? – уточнил Уэйд.

– Спросите мистера Аллейна.

– Примерно в два тридцать пять, – бодро сообщил Аллейн.

– У вас прекрасная память, – заметил Бродхед. – Вам за это платят?

– Не отвлекайтесь, мистер Бродхед, – перебил Уэйд. – Скажите, мистер Мейер находился в это время на площадке спального вагона? Той, что была напротив?

– Может быть, мистер Аллейн знает и об этом? – спросил Бродхед.

– Старший инспектор Аллейн, – отчеканил Уэйд с явным удовольствием, – уже дал свои показания.

На лице Бродхеда появилось замешательство, потом удивление и наконец, как ни странно, облегчение. Неожиданно он рассмеялся.

– Невероятно! – воскликнул он. – Нет, правда. Профессиональный сыщик – и свидетель убийства! Я в вас ошибся. Решил, что вы просто мелкий шпионишко. Простите. – Он с любопытством взглянул на Аллейна. – Господи, да ведь о вас писали в прессе! Дело Гарднера в «Дэйли сан», верно?

– Ради бога, – пробормотал Аллейн.

– «Неотразимый сыщик, или Человек, который никогда не сдается». Но ведь ваша фамилия пишется…

– Да, – перебил Аллейн, – в списке пассажиров ошибка.

Бродхед замолчал. Очевидно, он обдумывал эту неожиданную новость. Когда он снова заговорил, в нем появилось что-то от прежней настороженности.

– Вы профессионально занимаетесь… этим делом? – спросил он.

– Старший инспектор, – вставил Уэйд, – любезно согласился помогать нам своими ценными советами.

– Вот как, – хмыкнул Бродхед.

– Вы видели мистера Мейера на соседней площадке? – резко спросил Уэйд. – Он был там?

– Нет. По крайней мере в то время, когда я там стоял.

– Вы уверены?

Касс поднял голову от своего блокнота. Уэйд подался вперед. Аллейн, сидевший с зажатой в зубах незажженной сигаретой, воспользовался моментом и чиркнул спичкой.

– Абсолютно, – твердо ответил Бродхед.

Аллейн прикурил.

– Я-асно, – протянул Уэйд. Он повернулся к Аллейну: – Может быть, вы хотите что-нибудь спросить, сэр?

– Да, спасибо, – отозвался Аллейн. – У меня есть пара вопросов. Мистер Бродхед, скажите, вы спали в вагоне перед тем, как поезд прибыл в Охакун?

Бродхед посмотрел на него с удивлением:

– Да. По крайней мере задремал. Мне снился кошмар.

– Не помните, как долго это продолжалось?

– Нет. Может быть, минут десять. Не помню.

– Знаете, я тоже задремал. Как раз перед тем, как прикорнуть, я заметил, что во всем вагоне бодрствовали только два человека – вы и мистер Хэмблдон.

– Да, я видел, как вы заснули, – признался Бродхед. – Просто закрыли глаза и затихли. Все остальные спали, разинув рот. Я подумал, может, вы притворяетесь.

– Зачем? – быстро спросил Аллейн.

– Не знаю. Может быть, вам надоел наш великий Х.Х.

– Хэмблдон? Нет. А он тоже заснул?

– Вряд ли. Постойте: последнее, что я сделал, прежде чем закрыть глаза, это… оглядел вагон. Люди сидели, словно мертвецы, покачиваясь на скамьях, с открытыми ртами. Я заметил, что Хэмблдон взял газету и повернул ее к вагонной лампе. Он сидел ко мне спиной. Я видел его руку и часть затылка. Это последнее, что я запомнил перед сном.

– А когда проснулись?

– Никто не двигался. Все казалось каким-то нереальным, грохочущим и окутанным дымкой. Потом вы открыли глаза и заговорили с Хэмблдоном.

– Никто не двигался, – повторил Аллейн.

– Хотя…

Бродхед замолчал.

– В какой-то момент мне показалось, что кто-то прошел мимо меня к двери. Вы знаете, когда спишь в поезде, иногда мерещится что-то такое. Возможно, мне это приснилось. Хотя я так не думаю. Кто-то действительно прошел мимо. Я почти проснулся.

– Он шел против хода поезда из головной части вагона, где находится площадка, или, наоборот, по ходу поезда из хвостовой части вагона?

– Против хода. Он шел лицом ко мне. Возможно, ходил в уборную – она находится в спальном вагоне.

– Он?

– Да. Мне кажется, это был мужчина. По-моему, он сел на место где-то за моей спиной.

– Но он мог пройти через весь вагон.

– Нет. Я помню, что ждал хлопка двери. Но его не было. И я опять заснул.

– Спасибо, – поблагодарил Аллейн. – Больше вопросов нет, инспектор Уэйд.

– Без проблем, сэр. – Уэйд повернулся к Бродхеду: – Что вы сделали с тики миссис Мейер? – спросил он.

– Что? Ничего. Я не брал его в руки. Не пойму, почему все столько говорят об этом уродце? Вы спрашивали о нем в гардеробной, мистер Аллейн. При чем тут он?

– Мы просто пытаемся найти пропавшую вещь, – ответил Уэйд. – Миссис Мейер ее потеряла.

– А еще она потеряла мужа, – едко заметил Бродхед. – Я думал, вы ищете убийцу, а не вора.

– Разумеется, мы…

– Кроме того, я уверен, что ей плевать на этого тики. К чему вы клоните? Хотите сказать, что я прикарманил эту дурацкую вещицу? На меня и так навешали бог знает что. Вы ведь уверены, что я украл деньги Валери Гэйнс, верно? Думаете, я солгал, что мне одолжил их Мейер. Думаете, я вор и убийца…

Его голос взлетел до истерических ноток. Касс сдвинул брови и шагнул ближе к Бродхеду. Уэйд торопливо встал с места.

– Руки прочь! – крикнул Бродхед. – Вы не можете меня арестовать… Вы не можете…

– Послушайте, дружище, – вмешался Аллейн, – не надо ничего придумывать и драматизировать ситуацию. Вы сами сказали, что дело серьезное. Никто не пытается вас арестовать. Инспектор Уэйд задал вам вполне разумные вопросы. Почему бы на них не ответить?

– В самом деле, – буркнул Уэйд. – Почему бы не ответить?

– Я полагаю, – уже спокойней произнес Бродхед, – вы слышали об этой безобразной сцене в гардеробной. Вероятно, ваш наблюдательный коллега доложил вам, что сказал обо мне этот вонючка Палмер.

– И о том, как вы попытались с ним разобраться, – добавил Аллейн. – Разумеется.

– Вам не кажется, что это было не слишком красиво – сидеть среди нас и играть в шпиона, чтобы потом все выложить полиции? Нет? Может быть, было бы гораздо честнее просто сказать… сказать…

– Сказать, – подхватил Аллейн, – примерно следующее: «Я детектив, поэтому, если кто-то из вас убил этого достойного джентльмена, которого вы все так любили и уважали, будьте добры, сидите тихо и ничем себя не выдавайте». Нет, спасибо.

– Поверьте, я любил его не меньше других. Он был для меня прекрасным другом.

– В таком случае, – вставил Аллейн, – почему бы вам не помочь инспектору Уэйду найти зеленого малыша тики?

– Проклятье! – воскликнул Бродхед. – Ладно, ладно! Пусть это не имеет никакого отношения к делу… Ладно. Спрашивайте.

– Насколько я понял, – начал Уэйд, – вы рассматривали тики до начала ужина. Вы брали его в руки?

– Да, буквально на минутку. Потом его взял кто-то другой.

– Кто?

– Кажется, Фрэнк Ливерсидж. Я не уверен. Тики ходил по рукам.

– Да. Хорошо, мистер Бродхед, давайте вернемся к окончанию спектакля. Вы участвовали в нем до самого последнего момента?

– Участвовал! – с отвращением повторил Бродхед. – Нет, я не «участвовал». Я играл до главной сцены с мисс Дэйкрес.

– А что вы делали потом?

– Стоял за кулисами, ожидая вызовов публики.

– Значит, все-таки участвовали, – сухо заметил Уэйд.

– Если, по-вашему, торчать за кулисами…

– Ладно, оставим это. Что вы делали после окончания спектакля?

– Пошел в гримерную и смыл грим.

– С вами был кто-нибудь еще?

– Да. Вернон и Фэнки Ливерсидж.

– Все в одно время?

– Мы с Верноном ушли вместе. Фрэнки появился через пару минут. Акройд присоединился перед самым ужином.

– Хорошо. После инцидента с бутылкой доктор Те Покиха и старший инспектор предложили всем разойтись по гримерным, а потом собраться в гардеробной. Вы отправились прямо в гардеробную, сэр?

– Нет. По пути я заглянул в гримерную.

– Зачем?

– Взять пальто. Мне было холодно.

– Как долго вы находились в гримерной?

– Минут пять.

– Пять минут, чтобы забрать пальто?

– Ну… там был Брэнни.

– Кто это?

– Брендон Вернон, наш характерный герой. Я уже сказал, что у нас общая гримерная. У Брэнни была фляжка. Мы сделали пару глотков. Очень вовремя. Потом пришел Фрэнки и тоже выпил. После этого мы отправились в гардеробную.

– По пути в гримерную вы прошли мимо железной лестницы, ведущей на платформу?

– На какую платформу?

– Кажется, она называется колосниками, – скромно вставил Аллейн. – Или колосниковыми решетками?

– А, – кивнул Бродхед. – Да. Кажется, прошли. Она возле коридора, верно?

Уэйд поерзал на месте и с небрежным видом откинулся на стул.

– Не помните, вы в тот момент не смотрели на платформу?

– Не знаю. С какой стати?

– У вас не появилось ощущения, что наверху кто-то есть?

– У меня не было никаких ощущений.

– Все ушли со сцены одновременно – и труппа, и гости?

– Пожалуй. Люди были очень подавлены. Гости исчезли первыми. Мы постояли немного перед дверью в коридор, чтобы дать пройти мисс Дэйкрес, а потом пошли за ней.

– Все вместе?

– Насколько я помню, давки не было, – раздраженно буркнул Бродхед. – Коридор довольно узкий.

– Когда вы пришли в гардеробную, все уже собрались?

– Нет, я был не последним.

– Кто пришел после вас?

– О господи, – вздохнул Бродхед. – Дайте подумать. Так, Гаскойн появился позже, и мистер Мэйсон тоже. Под конец пришли Сьюзен и Хейли Хэмблдон, кажется, вместе с мисс Дэйкрес, хотя я не уверен. Впрочем, что я: последним был мистер Аллейн.

– Верно, – согласился Аллейн. – Я сильно опоздал.

– Ладно, – кивнул Уэйд, – на этом, пожалуй, все. Если вы не против, позже вас вызовут в участок для подписи ваших показаний. У нас есть ваш адрес. Скорей всего, это будет завтра утром.

– Куда приходить?

– На Хилл-стрит, мистер Бродхед. К северу от Руру-стрит. Вам каждый скажет.

– Надеюсь. В крайнем случае, спрошу у полисмена. Уж он-то должен знать.

– Спокойной ночи, мистер Бродхед, – холодно попрощался Уэйд.

Глава 10

Море версий

– Даже не знаю, – пробормотал Аллейн, когда Бродхед вышел, – чего я заслуживаю больше – хорошей оплеухи или пинка под зад?

– Почему, сэр? – спросил Уэйд.

– Посудите сами. Когда все разошлись по гардеробным, на сцене рядом с телом остались я, мистер Мэйсон, мистер Гаскойн, доктор Те Покиха и старший механик. Тогда я еще думал, что это просто несчастный случай, хотя чисто автоматически попросил всех не покидать здание театра. Наверное, сработал профессиональный инстинкт – реакция на внезапную смерть или что-то в этом роде. Если бы мне пришла в голову мысль об убийстве, я бы, конечно, постарался не отпустить никого со сцены. Не знаю, удалось бы мне это без помощи полиции, но в любом случае в то время я ничего не заподозрил, хотя вопрос «Случайность или убийство?» напрашивался сам собой. Когда мы остались одни, у бедняги Берта вдруг развязался язык. Он без конца твердил одно и то же: здесь что-то нечисто, такого не может быть и тому подобное. То же самое повторял и мистер Гаскойн. Они собирались вместе подняться наверх и взглянуть на устройство с блоком. Тут я превратился из просто профессионала в ярого служаку. Я воскликнул: «Нет, нет, джентльмены, мы должны предоставить это нашей доблестной полиции!» Они почесали в затылке, посмотрели на потолок и отказались от этой затеи.

– Замечательно.

– Да, но что произошло на самом деле? Может быть, они все-таки забрались наверх? Если так, то они увидели устройство в том же состоянии, в каком оно находилось после падения бутылки. И в том же, в каком я нашел его несколько минут спустя, когда поднялся по лестнице. Хорошо, но какой эффект это произвело бы на убийцу? Допустим, убийцей был не один из стоявших на сцене, а кто-то другой. Тогда он мог просто вылезти из своей норы, увидеть пустую сцену, услышать голоса наверху и снова уползти обратно. Он не стал бы заметать следы.

– Да, но у нас есть ваше свидетельство, – возразил Уэйд.

– Правильно, есть. Похоже, мы поймали его на подтасовке, – согласился Аллейн. – Если только… если… – Он раздраженно потер нос. – На самом деле я люблю подтасовки. Над кроваткой каждого потенциального убийцы надо вывешивать надпись: «Не перемудри!» Но я чувствую здесь какой-то подвох. Идем дальше: если наш человек – Те Покиха, Мэйсон, Гаскойн или Берт, то он все равно не смог бы исправить механизм. Получается, что, запретив им эту экскурсию, я сам спровоцировал убийцу на попытку замести следы.

– Вот и хорошо, сэр, поскольку, попытавшись, он совершил ошибку.

– Кроме того, мы не смогли бы найти тики.

– Вторая ошибка!

– Вы считаете? – спросил Аллейн. – Я в этом сомневаюсь.

– Не совсем вас понял, сэр. Разве мы не должны использовать тики?

– Конечно, – ответил Аллейн, слегка скривив губы, – попытаться стоит. Что на этот счет сказали Хэмблдон и Мэйсон?

– Примерно то же, что и Бродхед. Хэмблдон говорит, что взял фигурку в руки вскоре после того, как вы подарили ее миссис Мейер. Потом он передал ее кому-то другому, кажется, мистеру Вернону, но точно не помнит. Мистер Мэйсон сказал, что не помнит, кто дал ему божка, но сам он вернул его миссис Мейер перед тем, как все сели за стол.

– А миссис Мейер?

– Говорит, что вроде бы помнит, как он отдал ей тики, после чего, как ей кажется, она поставила его куда-то на стол. Вот и все!

– Мда, – пробормотал Аллейн. – Море версий.

– Миссис Мейер… – начал Уэйд, но тут же остановился. – Простите, сэр, как мне ее лучше называть? Миссис Мейер или мисс Дэйкрес?

– Мисс Дэйкрес, полагаю.

– Просто иногда мне кажется, что это не совсем удобно. Так вот, мисс Дэйкрес немного удивилась, когда я спросил ее про тики. Она бросила на меня странный взгляд.

– Наверное, потому, что я уже спрашивал ее об этом.

– В самом деле? И ответ был тот же?

– Более или менее. Она поискала в своей сумочке и сказала, что не помнит, что с ним случилось. Хотя…

– Вот и прекрасно, – подытожил Уэйд, не обратив внимания на сомнения в голосе Аллейна. – Ладно, будем двигаться дальше. Кого вызовем следующим?

– Вероятно, надо спросить мистера Гаскойна, он последним осматривал механизм с бутылкой. Если вы не против.

– Пойдет, – кивнул Уэйд и послал за Гаскойном.

Помощник режиссера объяснил, что в последний раз блочное устройство проверяли в конце третьего акта.

– Мистер Мейер пришел к нам за кулисы. Он был взбудоражен так, словно мы давали первый спектакль, – рассказал Гаскойн. – Без конца спрашивал, все ли в порядке. Перед этим я сам все тщательно проверил, и мы сто раз отрепетировали трюк с бутылкой. Но, чтобы его успокоить, я снова отправил наверх Берта, а потом, представьте себе, шеф сам полез вслед за ним! Наверное, тогда он и ослабил проволоку на пробке. Его буквально лихорадило. Можно подумать, он что-то предчувствовал. Это было перед самым занавесом. Когда они спустились вниз, мы уже закончили.

– Кто из них спустился первым?

– Берт. Он зашел ко мне в суфлерку и доложил, что все в порядке. Мистер Мейер ушел куда-то в сторону фойе.

– А что делали вы?

– Я? – удивленно переспросил Гаскойн. – Я начал готовить сцену к празднику. Мне помогали Берт со своей командой.

– Вы не заметили, после этого кто-нибудь поднимался по лестнице? – без особой надежды спросил Уэйд.

– Нет, конечно. Если бы заметил, то сразу бы сказал. Инспектор, послушайте: я уверен, кто-то копался в этом механизме. Может, мне слазить наверх и посмотреть, что там и как?

– Вы найдете все в том же виде, мистер Гаскойн, – заверил Уэйд.

– Но я точно знаю, – настаивал Гаскойн, – что тут что-то нечисто. Поверьте мне.

– Еще один вопрос, сэр, – невозмутимо продолжал Уэйд. – Когда все покинули сцену по предложению старшего инспектора Аллейна…

– Старшего кого? – ошеломленно перебил Гаскойн.

Уэйд объяснил, в чем дело.

– Ах, вот оно как! – воскликнул Гаскойн. – Странно. С нашей труппой что-то не так? Мистер Аллейн, вы кого-то выслеживали? Что происходит?

– Я в отпуске, – извиняющимся тоном ответил Аллейн. – И я никого не выслеживал, мистер Гаскойн.

– В самом деле? – недоверчиво пробормотал помощник режиссера.

– Это правда, – подтвердил Аллейн. – Честное слово.

– Итак, мистер Гаскойн, – продолжал свои расспросы Уэйд, – что вы делали после того, как все остальные покинули сцену?

– Остался на месте. Хотел подняться наверх и проверить механизм, но мистер… То есть инспектор… Аллейн посоветовал дождаться полиции. Почему вы сразу не сказали, кто вы такой?

– Мне показалось, что это будет неуместно, – ответил Аллейн. – Значит, вы оставались на сцене до появления полиции?

– Да, – ответил Гаскойн.

Уэйд взглянул на Аллейна.

– Хорошо, мистер Гаскойн. Думаю, на этом пока закончим. Где вы остановились?

– В отеле «Рэйлвей».

– Прекрасно, сэр. Возможно, завтра вас вызовут в участок. Судебное заседание…

Уэйд вывел Гаскойна в коридор и вернулся с озабоченным выражением лица.

– Кажется, его можно исключить, – пробормотал он. – По крайней мере до тех пор, пока мы не обнаружим новые факты. Гаскойн встретил нас у дверей и все время был на сцене. Значит, он не мог залезть наверх. Насколько я понимаю, наша задача – выяснить, что каждый из них делал после того, как покинул сцену. Ведь так, сэр?

– Пожалуй, – согласился Аллейн. – В промежутке между убийством и нашей первой экскурсией по галереям кто-то забрался по лестнице и исправил механизм. Самое подходящее для этого время – после ухода со сцены. За кулисами почти кромешная тьма. Кто-то мог легко скользнуть в сторону, добраться до ближайшей лестницы и залезть наверх. Вероятно, перед этим он – или она – снял свою обувь. Если я прав, во время моего первого визита преступник прятался где-то рядом. Ему хотелось поскорей закончить дело, пока не прибыла полиция. На самом деле он почти ничем не рисковал. Если бы его застукали на месте, он мог бы сказать, что хотел проверить механизм, и начал бы разглагольствовать про «нечистую игру» и прочее. Мы знаем, однако, что Гаскойн этого не делал.

– И Бродхед тоже, если Брендон Вернон подтвердит, что они вместе ушли в гримерную, – заметил Уэйд.

– Справедливо. Теперь посмотрим на дело с другой стороны. В первый раз убийца поднялся наверх, чтобы отрезать груз и сдвинуть блок вправо. Бродхед, опять же, говорит, что они с Верноном вместе ушли в гримерную после окончания спектакля. То есть уже после того, как Берт спустился вниз и сообщил, что все в порядке. Если Вернон подтвердит эти показания, обоих можно исключить. А если Берт и его приятели подтвердят, что Гаскойн не покидал сцену во время подготовки к празднику, можно вычеркнуть и его.

– Выходит, круг подозреваемых сужается, сэр. Мэйсон на допросе сказал, что во время всего спектакля сидел в театральной кассе. Потом, когда публика стала расходиться, он перешел в этот кабинет, чтобы поговорить с покойным. По его словам, Мейер вскоре ушел, объяснив, что хочет проверить сцену. Мэйсон после этого подсчитал выручку за вечер и сделал еще кое-какие дела. Потом он вышел из кабинета и сходил к театральному вахтеру, чтобы попросить его проверять фамилии гостей и не пускать в здание всяких зевак и прочих людей, которых нет в списке. Я говорил с этим стариканом, его зовут Синглтон, и он вспомнил, что Мэйсон действительно выскочил из кабинета во двор и дал ему такие указания. Он сказал, что потом Мэйсон вернулся в свой кабинет. Мэйсон говорит то же самое. Больше того, старый хрыч уверяет, что чуть позже сам заглянул в офис, чтобы что-то уточнить, и Мэйсон по-прежнему был на месте. Есть еще показания доктора Те Покиха, который заглянул в кабинет к Мэйсону перед началом праздника и болтал с ним несколько минут, а потом ушел, оставив его в офисе. Получается, мистер Аллейн, что Мэйсон мог оказаться за кулисами, не будучи замеченным Синглтоном, только одним способом: сначала пройдя в ту дверь, которая ведет в театральную кассу, потом выбравшись на улицу через главный вход, где все могли его увидеть, затем обогнув здание с обратной стороны и, наконец, войдя в него через черный ход. Между тем дверь со двора закрыта изнутри. Но даже если бы у Мэйсона были ключи, он все равно не успел бы вернуться вовремя. Синглтон говорит, что заглянул к нему через пять или шесть минут. Это очень мало. Мэйсон утверждает, что сидел здесь какое-то время – не очень долго, – занимаясь бумагами и все такое, а потом присоединился к вечеринке. Синглтон хорошо помнит, как Мэйсон вернулся в офис, и клянется, что тот не выходил за кулисы, пока не пришли последние гости.

– Я сам был в их числе, – заметил Аллейн, – и застал Мэйсона у служебного входа.

– Вот как, сэр? Что ж, понятно. Выходит, у мистера Мэйсона надежное алиби. А потом, после того, как вы вместе с ним вошли на сцену, у него было время, чтобы подняться наверх?

– Было, и полно, – со вздохом ответил Аллейн, – но он этого не делал. Я отлично помню, что Мэйсон все время был на сцене. Он стоял рядом со мной, и я разговаривал с ним и Хэмблдоном.

– То же самое сказал и Хэмблдон, – мрачно подтвердил Уэйд. – Да, все ниточки вроде сходятся. С другой стороны, я видел, как и не такие алиби превращались в дым. Завещание покойного – чертовски хороший мотив. Мистер Мэйсон здорово разбогатеет после этого убийства.

– А раньше он не был богат? – небрежно спросил Аллейн.

– Это нам еще предстоит выяснить. Скажите, а Скотленд-Ярд мог бы…

– О да, конечно. Они вам обязательно помогут. Мы называем это «тактичными запросами». Жаль, что меня там нет.

– Зато вы здесь, – возразил Уэйд, – и я уверен, что они об этом знают.

– Что-то мне не нравится, как вы это говорите, – с кислой улыбкой заметил Аллейн. – И я прекрасно вижу, к чему вы клоните.

Уэйд обезоруживающе улыбнулся.

– В конце концов, – развел он руками, – это скорее английское дело, чем новозеландское, разве нет?

– Поживем – увидим, – ответил Аллейн. – Как там насчет вашего тики? И раз уж мы о нем заговорили: вы спросили мистера Мэйсона, куда он ушел вместе с доктором Те Покиха после убийства?

– Ему стало нехорошо, и доктор куда-то его отвел, чтобы пропустить стаканчик.

– Доктор отвел его сюда. Видите, на столе бутылка и два бокала?

– Да. Я распоряжусь, чтобы с них сняли отпечатки пальцев. Похоже, они пили чистый виски.

– Значит, доктору Те Покиха тоже стало нехорошо, – заключил Аллейн. – Хотя мне казалось, что он выглядел уверенным и спокойным. Что было после двух порций чистого виски?

– Доктор позвонил нам, оставив Мэйсона допивать свой бокал. Мэйсон утверждает, что оставался здесь до нашего прибытия. Я помню, что видел с улицы открытую дверь в офис и горевший внутри свет. Кажется, я даже заметил его фигуру. Вахтер говорит, что после нашего приезда вышел во двор, заглянул к Мэйсону и какое-то время с ним беседовал. По его словам, это было сразу после того, как он впустил нас в театр. Потом они вместе с Мэйсоном пошли в гардеробную.

– Так оно и было, сэр, – неожиданно вмешался Касс. – Я как раз стоял у служебного входа, когда они вошли внутрь. Вид у мистера Мэйсона был скверный.

– Больной? – уточнил Аллейн.

– Именно так, сэр.

– Больной или здоровый, – буркнул Уэйд, – но с Джорджем Мэйсоном надо держать ухо востро. Что касается мисси… мисс Дэйкрес, у нее вообще нет алиби на то время, когда преступник испортил механизм с бутылкой. Она говорит, что сразу отправилась в гримерную и сидела там одна до начала вечера.

– А ее костюмерша?

– Она отправила ее принарядиться к празднику. Короче говоря, мисс Дэйкрес вполне могла подняться по лестнице, подправить механизм и вернуться назад в гримерную. Когда она появилась на празднике, сэр?

– В последнюю очередь, – ответил Аллейн, сразу вспомнив всю эту картину: мелодичный смех Каролин, Акройда, торжественно открывавшего перед ней дверь, шествие театральной дивы и собственный поклон.

– В последнюю очередь! – воскликнул Уэйд. – Значит, пришла последней и одна…

– Нет, не одна. За ней ходили Хейли Хэмблдон, мистер Мэйсон и мистер Мейер.

– Выходит, и тут все чисто, – пробормотал Уэйд.

– Как насчет мистера Хэмблдона? – спросил Аллейн.

– Он говорит, что после спектакля вместе со всеми покинул сцену и ушел в свою гримерную. Там его ждал костюмер, но он его отослал.

– Ну да. На нем уже был смокинг. Ему пришлось просто стереть грим.

– У него тоже была возможность подняться наверх, сэр. Отослав костюмера, он мог выскользнуть на сцену и подняться по задней лестнице. Уже после того, как Берт и мистер Мейер проверили механизм.

– А как насчет второго визита? Хэмблдон все время находился рядом с нами – и рядом с телом – и ушел со сцены в тот момент, когда Гаскойн, Берт и я были еще там. Он сказал, что пойдет в гримерную мисс Дэйкрес. Когда я заглянул туда позже, он действительно был там. Потом я предложил ему выпить немного бренди, и он ушел. Не думаю, что у него хватило бы времени и на фокус с грузом, и на выпивку. Нет, в принципе могло бы хватить, но ему пришлось бы действовать чертовски быстро.

– У Хэмблдона не было мотива для убийства, не так ли, сэр?

Аллейн поднял брови.

– Можно сказать, что нет, – пробормотал он.

– Если у вас есть какие-то сомнения… – начал Уэйд.

– Нет, нет. Ничего.

Стук в дверь возвестил о приходе Пакера.

– Прошу прощения, сэр, – произнес он, – вы готовы принять следующего?

– Да, да, – нетерпеливо ответил Уэйд. – Пришлите мне…

– Прошу прощения, сэр, но мистер Акройд спрашивает, не могли бы вы пригласить его раньше других? Он утверждает, что хочет сказать нечто важное.

– Акройд? Кто это?

– Комик, – объяснил Аллейн.

– А, без проблем. Ведите его сюда, Пакер.

Пакер ушел вместе с Кассом.

– Странно, почему ему так не терпится? – вслух подумал Уэйд.

– Действительно, странно, – поддакнул Аллейн.

– Акройд – это тот расфуфыренный коротышка, который всегда острит?

– И порой довольно мрачно, – добавил Аллейн.

– По правде говоря, я не был на спектакле. Нет, я люблю посмеяться, но, знаете, после кино все эти пьески кажутся довольно скучными. Сплошная болтовня. Есть, конечно, и неплохие водевили. Когда это действительно смешно, то…

– Акройд прекрасно умеет смешить на сцене. Но в жизни я нахожу его куда менее забавным.

– Я слышал, он просто бомба, – заключил Уэйд.

«Бомба» появилась в комнате под охраной Касса.

Мистер Акройд был, мягко говоря, невелик ростом: рядом с великаном Кассом он казался почти карликом. «Лицо у него и правда забавное, – подумал Аллейн. – Нос пуговицей: сюда так и просится красное пятно. Ему бы выступать в цирке, а не в классических комедиях. Впрочем, нет – актер он настоящий. Играет с умом и с тем неповторимым юмором, который идет изнутри, – как, например, у Чаплина. Но человек он все-таки неприятный. Комок желчи».

Акройд с непринужденной грацией шагнул к инспектору Уэйду. Его актерские манеры проявлялись и в реальной жизни. Казалось, он вот-вот выкинет какой-нибудь фокус или отпустит уморительную шутку.

– Надеюсь, я не помешал? – спросил комик.

– Все в порядке, сэр, – успокоил его Уэйд. – Садитесь. Вы хотели сказать мне что-то важное?

– Да. То есть я не думаю, что это так уж важно. Может быть, это вообще не имеет никакого значения. Но мне кажется, вы должны об этом знать. Знаете, обычно я не сую нос в чужие дела.

«Вранье», – подумал Аллейн.

– Мы вас прекрасно понимаем, мистер Акройд, – заверил Уэйд.

– Дело конфиденциальное. – Актер посмотрел на Аллейна. – Без обид, старина.

– Да уж какие обиды, – весело ответил Аллейн.

– Так что если не возражаете…

– Мистер Аллейн – детектив, – объяснил Уэйд. – Мы вместе работаем над этим делом.

– Детектив? – воскликнул Акройд. – Вот черт! Значит, Мейер знал об этом с самого начала! Так вы работали на Мейера?

– Боюсь, вы нас неправильно поняли, мистер Акройд, – ответил Аллейн. – Я полицейский, а не частный детектив.

– Из Скотленд-Ярда?

– Именно так.

– Значит, вы следили не за ним.

– О ком вы говорите? – спросил Уэйд.

– О Хэмблдоне, разумеется, – ответил Акройд.

Глава 11

Сент-Джон Акройд и Сьюзен Макс

– О Хэмблдоне! – Аллейн нахмурил брови. – Но какого… О, простите, Уэйд, – оборвал он себя. – Ведь это ваше шоу.

– Можете продолжать, сэр.

– Большое спасибо. – Аллейн повернулся к Акройду. – Объясните, ради бога, почему вы решили, что меня интересует мистер Хэмблдон?

– Не берите в голову, дружище, – небрежно ответил комик. – Просто когда инспектор назвал вас детективом, я подумал, что Алф Мейер нанял вас следить за Хейли и своей дражайщей Каролин. Только и всего. Это вполне естественно, учитывая обстоятельства.

– Ясно, – обронил Аллейн и замолчал.

– Вы хотите сказать… – начал Уэйд.

Акройд скорчил забавную физиономию, выпятив нижнюю губу.

– Ну да, это самое, – подтвердил он.

«Вот мелкий гаденыш», – подумал Аллейн.

– То есть, – уточнил Уэйд, – она дала ему повод для развода?

– Я так думаю. Хотя это не мое дело.

– Об этом вы и хотели мне рассказать, мистер Акройд? – спросил Уэйд.

– Нет, конечно. Впрочем, одно связано с другим. Я бы не стал об этом говорить, но Алф Мейер был чудесный человек, и теперь, когда его убили…

Он выдержал паузу.

– Да, да, мы понимаем, – подбодрил его Уэйд.

Аллейн неожиданно почувствовал отвращение к обоим.

– Короче, дело было так, – продолжал Акройд. – В то утро, когда мы сюда приехали, я пошел в театр. Сбор был в половине одиннадцатого. Я пришел раньше времени и заглянул в свою гримерную. Она расположена под прямым углом к коридору, сразу за углом, и граничит с гримерными «звезд». Стенки там такие тоненькие, что можно услышать, о чем думает твой сосед. Это даже не стенки, а перегородки. Я как раз начал переодеваться, когда в соседней комнате раздались голоса Хейли и Величайшей из Актрис.

– То есть мистера Хэмблдона и мисс Дэйкрес?

– Само собой. Хейли рвал и метал, убеждая ее сбежать с ним сразу после гастролей. Именно так! А она говорила, что нет, она не может так поступить, потому что католичка и верит в брак. Короче, накручивала ему мозги. Тогда он совсем разошелся, начал бить себя в грудь и все такое. Гром и молния! А под конец он спросил: «Вы бы вышли за меня, если бы Алф был мертв?» И Величайшая Актриса ответила, что да, конечно. После чего гордо удалилась. Потом она вышла на сцену, и через минуту я услышал ее первую реплику.

– Понятно, – произнес Уэйд после короткой паузы. – Спасибо, мистер Акройд. Значит, вы считаете, что она любовница Хэмблдона?

– Только бог знает, кто она такая. Но я готов поспорить, что скоро они поженятся. Вот и все. Возможно, это ничего не значит. Я могу идти?

– Если вы не против, задержитесь еще немного, сэр. Нам надо задать вам пару обычных вопросов.

Уэйд спросил, что Акройд делал после окончания спектакля. Комик ответил, что сразу отправился в свою гримерную. Там он пробыл до начала праздника. Потом заглянул в комнату Ливерсиджа и вместе с Верноном и Бродхедом отправился на вечеринку. После смерти Мейера он ушел вместе со всеми со сцены, снова уединился в гримерной, немного выпил и присоединился к остальной компании в гардеробной. В обоих случаях, находясь в гримерной, он часто подавал голос, окликая коллег. Когда его спросили о ночной поездке в поезде, он ответил, что крепко спал вплоть до прибытия в Охакун и понятия не имеет, кто входил или выходил из вагона.

Касс застенографировал его показания. Акройд вел себя непринужденно и иногда напускал на себя преувеличенно серьезный вид, что очень забавляло Уэйда и сержанта. Когда допрос закончился, Акройд обратился к Аллейну.

– Позвольте узнать, – спросил он, – чему мы обязаны интересом Скотленд-Ярда к этому делу?

– Никаких секретов, мистер Акройд, – вежливо ответил Аллейн. – Я оказался здесь благодаря стечению обстоятельств и любезности инспектора Уэйда.

– Забавно, что я принял вас за частного детектива. Кстати, дружище, я очень надеюсь, что этот разговор останется между нами: в смысле, насчет Хейли и Дэйкрес. Вы вроде как подружились, верно? Вот почему я подумал, что вы за ними следили. Не выдавайте меня, ладно?

– Мисс Дэйкрес и мистеру Хэмблдону? Хорошо, – холодно ответил Аллейн.

Акройд направился к двери.

– А насчет ее штучек про брак и прочее – это номер для простаков. Я работал с этой дамой шесть лет и хорошо ее знаю. Внутри она твердая как кремень. Впрочем, это только мое мнение. Основанное на личном опыте.

– А ваши замечания о прошлом мистера Мэйсона тоже основаны на личном опыте? – любезно спросил Аллейн.

– Вы про что, дружище? Ах да. Нет, я не был в труппе, когда они ездили в Штаты. Не люблю дешевые шоу.

– Но это правда?

– Откуда мне знать? За что купил, за то и продаю. В любом случае меня тошнит от всех этих хвалебных песен в адрес фирмы. Алф и Джордж ничуть не лучше других администраторов. А теперь, когда Алфа нет, весь елей польется на голову Джорджа. «Наш мистер Мэйсон!» И, разумеется, на Величайшую Актрису. Кстати, что это за суета вокруг того зеленого уродца, которого вы ей подарили?

– Он потерян, и мы хотим его найти.

– Если так, то по ее вине. Она была последней, кто держал его в руках.

– Неужели! – воскликнул Уэйд.

– Я в этом уверен. Брэнни поставил фигурку на стол, а она ее взяла и спрятала где-то в своем платье. Клянусь всеми портнихами мира. Пока, ребята!

На этой эффектной фразе он, как и положено хорошему актеру, вышел.

– Парень не промах, – одобрительно заметил Уэйд. – Ушлый малый.

– Верно, – согласился Аллейн. – Палец в рот не клади.

– Хотел бы я знать, что стоит за этой историей с Хэмблдоном. «Вы бы вышли за меня, если бы Алф был мертв?» Ответ: да. Но что Хэмблдон вложил в свои слова? Кроме того, меня интересует платье мисс Дэйкрес. Достаточно ли оно свободное или тесно облегает фигуру?

– А меня, – вставил Аллейн, – интересует, чем мисс Дэйкрес так глубоко уязвила мистера Акройда и как это произошло.

– Хм! – удивился Уэйд. – Почему вы так решили, сэр?

– Я сужу по тому, как ведет себя этот милый джентльмен. Обычно такую ядовитую злобу источают люди, оскорбленные противоположным полом.

– Вы думаете, он хочет свалить на нее вину за убийство, сэр? Его показания насчет тики…

– Я думаю, он метит скорее в Хэмблдона.

Уэйд задумался, с любопытством глядя на Аллейна.

– Ладно, – произнес он наконец, – идем дальше. Кто там остался? Та пожилая дама, мисс Макс, потом мисс Гэйнс, мистер Ливерсидж, мистер Уэстон, который не является членом труппы, его кузен, молодой Палмер (тоже не член труппы), и мистер Брендон Вернон. Давайте начнем со старушки, Касс.

Касс вышел.

– Мисс Макс – моя старая знакомая, – сообщил Аллейн. – Она была в деле Феликса Гарднера.

– Вот как, сэр? В таком случае вам лучше побеседовать с ней самому. Я с удовольствием познакомлюсь с вашими методами, сэр. У нас тут есть свои взгляды на ведение допросов, так что было бы интересно их сравнить.

– Ради бога, Уэйд, не стоит ждать от моих допросов чего-то особенного, тем более с мисс Макс. Я могу с ней поговорить, если хотите, но не смотрите на это как на какой-то образец. А, вот и она.

В комнату вошла Сьюзен Макс. Ее крепкая и дородная фигура уверенно сидела в парадном платье из вельветина. Готовясь к празднику, она тщательно причесала блеклые волосы, а ее необычно бледное лицо, еще больше обесцвеченное гримом, было слегка припудрено, но не накрашено. Она выглядела именно так, как должна выглядеть актриса старой школы. Сьюзен Макс вразвалку направилась к столу и сразу просияла, увидев Аллейна.

– Простите, что пришлось так долго ждать, мисс Макс, – заговорил Аллейн, придвинув ее стул поближе к камину. – Садитесь сюда и расскажите нам что-нибудь веселое.

– Веселое? – переспросила Сьюзен. – Мне это нравится!

Она издала кудахтающий смех, но, увидев его лицо, сразу стала серьезной.

– Не думала, что мы снова встретимся… вот так, – добавила она.

– Вы правы, – согласился Аллейн. – Странно, правда?

– Теперь скажут, что я приношу несчастье, – пошутила Сьюзен. Ее руки беспокойно ерзали на дамской сумочке.

– Вы – и несчастье! Немыслимо. Вы уже знакомы с инспектором Уэйдом, не так ли?

Сьюзен величественно кивнула.

– Он попросил меня побеседовать с вами об этом скверном деле. Остальные по-прежнему думают, что я просто безобидный путешественник?

– Вы не поверите, друг мой, – с возмущением ответила актриса, – но буквально пару минут назад эта дуреха разболтала ваш секрет!

– Мисс Валери Гэйнс?

– Да. Безмозглая девчонка! Я была в ярости. Орала на нее так, что в ушах звенело. Ей-то какое дело?

– Думаю, что никакого, – с улыбкой отозвался Аллейн. – Возьмите сигарету и расскажите нам какие-нибудь сплетни. Как она получила свою работу?

– Кто, Гэйнс? Благодаря связям, разумеется, как и все в наше время. Ее отец спонсирует наш театр в Лондоне. Она ничего не смыслит в искусстве. Ни мимики, ни осанки, ни обаяния, ни оригинальности! Вы сидели в первом ряду, верно? Согласитесь, она полный ноль.

– Но мисс Дэйкрес с этим мирится.

– Дорогой мой, ей приходится! Конечно, бывают «звезды», которым нравится блистать на фоне бездарностей. Они думают только о себе. Но Каролин Дэйкрес – настоящая актриса. Это совсем другой человек, – добавила Сьюзен, строго поджав губы.

– Между Ливерсиджем и Валери Гэйнс что-то есть? – поинтересовался Аллейн.

– Кто-нибудь должен сказать этой девчонке, чтобы она следила за собой, – мрачно ответила Сьюзен. – Впрочем, вряд ли он получит за это благодарность. Я знаю Ливерсиджа много лет и была бы не в восторге, если бы моя дочь оказалась с ним накоротке.

– А чем он так плох? – спросил Аллейн.

– Скажу так – он… не совсем честен, особенно с женщинами. Но я не хочу распускать слухи, тем более сейчас, когда на дворе ночь. Что вы хотите от меня услышать?

Аллейн расспросил о ее действиях до и после праздника. Как и все остальные, мисс Макс почти все время провела в гримерной. После спектакля она направилась прямо к себе, сняла грим и переоделась. Костюмерша мисс Дэйкрес, по приглашению Сьюзен, разделила с ней ее комнату, чтобы подготовиться к вечеринке.

– Эта очень приятная женщина – она много лет работает вместе с мисс Дэйкрес – помогла мне переодеться. Знаете, из того платья, которое я ношу в третьем акте, довольно трудно выбраться. И едва я успела нарядиться, как приехали последние гости.

После смерти Мейера Сьюзен ушла со сцены вместе с Каролин Дэйкрес и предложила посидеть с ней.

– Она ответила, что хочет побыть одна, и я ушла к себе. Минна – костюмерша – пришла чуть позже. Мисс Дэйкрес отослала ее из гримерной. Но через какое-то время Минна заявила, что ей невыносимо думать, как она сидит там одна, и ушла к ней, а через пару минут вернулась за мной. Бедное дитя (я имею в виду мисс Дэйкрес, ведь она всегда казалась мне ребенком) пожелало побыть со мной. Когда я пришла, она сидела очень тихо и смотрела прямо перед собой. Как будто в столбняке. Не могла ни говорить, ни плакать, ничего. А потом вдруг сказала, что хотела бы увидеть вас. Тут пришел Хейли Хэмблдон и отправился вас искать.

– Как долго он был у вас?

– Дайте подумать… Он пришел вскоре после меня. Минут десять, наверное.

– Угу, – удовлетворенно хмыкнул Аллейн.

Вдруг он подался вперед.

– А каким человеком был Альфред Мейер? – спросил Аллейн.

– Одним из лучших, – убежденно ответила Сьюзен. – Прекрасный администратор, таких теперь почти не осталось. Для него все были равны. И он любил ее без памяти.

Аллейн вспомнил невзрачного мужчину, который был так спокоен на корабле и так испуган в поезде.

– И она его? – спросил он.

Сьюзен покосилась на Касса и Уэйда.

– Да, – сухо ответила она.

– Мы должны знать правду, – мягко заметил Аллейн. – Вот почему нам часто приходится лезть в чужую жизнь. Это один из самых неприятных моментов в любом деле об убийстве, причем жертва порой страдает больше всех.

– Значит, это убийство?

– Боюсь, что да.

Наступило долгое молчание.

– Ладно, – произнесла Сьюзен, – ни к чему делать тайну из пустого места. Да, она очень любила Мейера. Не в романтичном смысле, конечно. Романтичного в нем было мало. Но она его любила. Я бы сказала – с ним она чувствовала себя уверенно.

– А Хэмблдон? – спокойно спросил Аллейн.

Сьюзен выпрямила плечи и уставилась прямо перед собой.

– Если вы намекаете на что-то скандальное, друг мой, то в этом нет ни слова правды. Ни капельки. Я не говорю, что Хейли ее не любит. Он от нее без ума и давно это не скрывает. Я, слава богу, не первый год в фирме и знаю, о чем говорю. Но между ними нет ничего… ничего такого, и не верьте тем, кто будет это говорить.

– Уже сказали, – вставил Аллейн.

Сьюзен хлопнула ладонями по коленям.

– Акройд! – воскликнула она.

– Да, но не стоит ему об этом говорить.

– Не буду. Вот гаденыш! Он никогда ее не простит – никогда.

– За что?

– Акройд присоединился к нам год назад, когда мы снова решили ставить «Благие намерения». Знаете, есть такие актеры, которые вечно крутятся вокруг примадонн и обхаживают администраторов. Я их за милю чую. Так вот, он попытался подъехать к Каролин Дэйкрес и получил от ворот поворот, – продолжала Сьюзен довольным тоном. – Как только он начал к ней подкатывать, она подняла его на смех, и он ушел несолоно хлебавши. И этого гаденыш никогда ей не простит – ни ей, ни Хейли. Потому что Хейли говорил с ним на эту тему. Думаю, и мистер Мэйсон тоже. Акройд держит на него зуб. Вы слышали, как он сегодня вечером рассказывал о Джордже? Про ту американскую историю?

– А это неправда?

– Дорогой мой, – вздохнула Сьюзен, – я не говорю, что ничего такого не было. Скорей всего, было, но если бы знали все обстоятельства, то наверняка пришли бы к выводу, что вина лежит на обеих сторонах. Джордж Мэйсон начинал с нуля, и он далеко не единственный, в чьей биографии есть темные пятна. Мой вам совет – забудьте об этом. Что бы ни случилось в прошлом, теперь он честный человек. Я работаю с ним много лет, так что можете мне поверить. А про Акройда я бы это не сказала.

– Ясно, – кивнул Аллейн.

– Еще есть вопросы? – спросила Сьюзен.

– Пожалуй, нет. Большое спасибо. Может быть, инспектор Уэйд…

– О, нет, спасибо, сэр, – замахал руками Уэйд, молча слушавший их диалог. – Разве что… про поезд?

– Мисс Макс сидела напротив меня. Уверен, что все это время она спала.

– Про поезд? – переспросила Сьюзен.

Аллейн объяснил.

– Ну да, – подтвердила актриса, – я спала. Вы думаете, это как-то связано с историей в поезде?

– Кто знает? – уклончиво ответил Аллейн. – Наверное, вам не терпится добраться до кровати?

– Да уж.

Сьюзен с трудом вылезла из кресла и заковыляла к выходу. Аллейн открыл ей дверь. Она остановилась перед ним – крошечная одинокая фигурка – и очень серьезно взглянула ему в глаза.

– Помните, в том лондонском деле кто-то уронил на вас люстру с колосников?

– Помню.

– Вы не думаете, что это могло… навести кого-то на мысль?

Аллейн поднял брови.

– Возможно, – пробормотал он.

Глава 12

Ливерсидж входит в роль

– О чем это она? – спросил Уэйд, когда Сьюзен ушла.

– О деле Гарднера. Тогда один молодой психопат обрушил на меня стопудовый светильник в наивной попытке отвлечь внимание. Потом бедняга стал следующей жертвой. Слишком много знал. Все это выяснилось в ходе следствия. Вообще, при работе наверху обычно принимают всякие меры предосторожности. Один помощник режиссера мне рассказывал, что рабочие привязывают свои инструменты к запястьям, чтобы ничего не свалилось вниз.

– Вы узнали немало интересного от этой дамы, сэр. Конечно, старое знакомство облегчает дело.

– Конечно, – охотно согласился Аллейн.

– Как вы думаете, стоит нам заниматься всей этой историей с банкротством Мэйсона в Америке?

– Я согласен с мнением мисс Макс насчет Акройда, но покопаться в прошлом мистера Мэйсона все-таки не помешает. Пусть над этим поработают в Скотленд-Ярде.

– Акройд считает, что Мэйсон сбежал и бросил свою труппу без гроша, ведь так?

– Да. В старину такое частенько случалось с бродячими театрами. Но поступок, само собой, некрасивый.

– Понятное дело. Хотя не каждый администратор, обанкротивший компанию, потом убивает своего партнера, правда?

– Определенно. Иначе путь многих гастролирующих трупп был бы усеян трупами антрепренеров.

– Однако мотив налицо, – настаивал Уэйд. – Этого вы не можете отрицать, сэр.

– Безусловно. Притом что у него превосходное алиби.

– Да, я помню. С мисс Макс вроде бы то же все в порядке, если говорить о двух ключевых моментах того вечера.

– А что с костюмершей? – спросил Аллейн.

– Я пообщался с ней, театральными рабочими и парой австралийцев практически сразу после приезда. Мы сняли с них показания и отпустили. Записали адреса и все такое. Уверен, они тут ни при чем. Австралийцы только на днях вступили в труппу, а рабочие – сплошь местные ребята с безупречным прошлым.

– Знаю, – кивнул Аллейн.

– Не хотите побеседовать с мистером Ливерсиджем, сэр?

– Кто, я?

– Ну да.

– Я к вашим услугам, инспектор.

Касс снова отправился в гардеробную и вернулся с мистером Ливерсиджем, который предстал перед ними во всей своей красе. Его черные волосы были напомажены и сияли, как дешевая клеенчатая кожа. Узкий смокинг, белоснежная рубашка, крупный галстук – все выглядело безупречно. Увидев Аллейна, актер рассмеялся мелодичным смехом и шагнул к нему с широкой дружеской улыбкой.

– Так-так, – произнес мистер Ливерсидж с той искусственной сердечностью, которая с пугающей точностью похожа на настоящую. – Кто бы мог подумать? Мне казалось, что вы дипломат, путешествующий инкогнито. А Вэл считала вас секретным агентом.

– Боюсь, вы меня переоценили, – пробормотал Аллейн. – Знакомьтесь, мистер Ливерсидж, это инспектор Уэйд. Он попросил меня побеседовать с вами по этому делу. Не хотите присесть?

– Спасибо, – с улыбкой поблагодарил мистер Ливерсидж. – Значит, Скотленд-Ярд вступает в дело?

– Благодаря любезности инспектора. Не могли бы вы нам рассказать, что вы делали сегодня вечером после окончания спектакля?

– Что я делал? – Мистер Ливерсидж поднял брови и достал портсигар.

Все его действия были слегка преувеличены. Аллейн не мог отделаться от мысли, что наблюдает за образчиком сценического мастерства. «Автобусная остановка. Джон вытаскивает сигарету. Вынимает из кармана зажигалку. Медленно прикуривает».

– Что я делал? – повторил мистер Ливерсидж, пустив дым в сторону Аллейна. – Дайте подумать. Ну да, я отправился в гримерную и смыл боевую раскраску.

– Сразу после того, как опустили занавес?

– Полагаю, да.

– И вы нашли там мистера Вернона и мистера Бродхеда?

– Нашел ли я их там? О да, разумеется. Это большое помещение. Мы делим его на троих.

– Они тоже выходили на вызовы публики?

– Конечно, как и все.

– Но при этом они оказались в гримерной раньше вас?

– Блестящая логика, инспектор! Да, кажется, я немного припозднился. Задержался за кулисами на пару минут.

– Зачем?

– Так, немного поболтать.

– С кем?

– Дорогой мой, да с кем угодно. В самом деле, кто же это был? Ах да, Валери Гэйнс!

– Надеюсь, – сухо добавил Аллейн, – вы понимаете, что мы задаем эти вопросы не из праздного любопытства.

– Дорогой мой! – повторил Ливерсидж.

Аллейн мысленно поморщился.

– В таком случае вы не станете возражать, если мы спросим, о чем вы говорили с мисс Гэйнс?

Ливерсидж перевел взгляд на Уэйда и Касса и снова посмотрел на Аллейна.

– Честно говоря, не помню.

– Постарайтесь вспомнить. Это было всего два часа назад. Где вы стояли?

– За кулисами.

– С левой стороны?

– Э… да.

– В таком случае мистер Гаскойн мог вас видеть. Он был там.

– Его не было рядом.

– Значит, это вы запомнили, – заметил Аллейн.

Ливерсидж перестал улыбаться.

– По правде говоря, Аллейн, – произнес он после паузы, – это был личный разговор. Я не могу его повторить. Ничего такого, что могло бы заинтересовать кого-нибудь, кроме нас. Надеюсь, вы понимаете.

– Более или менее. Сколько он продолжался?

– Минуты две или три.

– Вы стояли недалеко от металлической лестницы, ведущей на колосники. Никто не спускался с нее в то время, когда вы были рядом?

– Отчего же, – с готовностью ответил Ливерсидж. – Как раз в тот момент, когда я повернулся к коридору, с лестницы спустились Альфред Мейер и старший механик.

– После этого вы остались на сцене?

– Нет, я пошел по коридору.

– Ну что ж, спасибо, – поблагодарил Аллейн. – Это как раз то, что мы хотели узнать. Теперь о том, что произошло после трагедии. Куда вы отправились после того, как все ушли со сцены?

– Сначала я стоял вместе с остальными у входа в коридор. Хейли в это время выводил гостей. Потом я пошел в свою гримерную.

– Там уже кто-то был?

– Да, Вернон и бедняга Курт. У парня совсем сдали нервы. Брэнни дал ему выпить.

– Вы ушли со сцены в числе последних?

– Думаю, да. Мы были последними.

– Кто ушел вместе с вами?

– О… Вэл Гэйнс.

– Вы снова беседовали?

– Только о том, что произошло, – ответил Ливерсидж. – Я проводил ее до двери гримерной. Кажется, она пошла дальше в гардеробную.

– Мистер Ливерсидж, скажите, кто-нибудь оставался на сцене после вас?

– Хейли Хэмблдон вернулся… э… туда, где вы были после ухода гостей.

– Да, я знаю. Я имел в виду не саму сцену с декорациями, а прилегающую площадь, закулисье. Там кто-нибудь оставался после вас?

– Я никого не видел, – ответил Ливерсидж.

– Хорошо. Теперь о том, что случилось в гардеробной. Скажите, Гордон Палмер делился с вами своими мыслями насчет мистера Бродхеда?

Ливерсидж провел белой холеной рукой по блестящим волосам.

– Он… Хм, он кое-что говорил на эту тему. Так, между делом. Я был поражен. Наш старый добрый Кортни! Я не мог в это поверить. Просто не мог.

Ливресидж добавил, что Кортни Бродхед – весьма порядочный человек: фраза, которую Аллейн считал бессмысленной и которая ему порядком надоела.

– Надеюсь, вы сможете подробно передать нам этот разговор, – сказал Аллейн. – Как он начался?

Ливерсидж замялся.

– Не обязательно с абсолютной точностью, – добавил Аллейн. – В любом случае мы выслушаем версию Гордона Палмера.

Но мистера Ливерсиджа это, похоже, совсем не успокоило. Он с глубокой неприязнью посмотрел на Аллейна, что-то невнятно пробурчал и наконец подался вперед с видом человека, решившегося на откровенный разговор.

– Видите ли, инспектор, – начал он серьезно, – мне чертовски неловко об этом говорить. Кто-то сболтнул нам с Гордоном про деньги Вэл, и Гордон спросил, что я думаю на этот счет. Это было уже после того, как старина Курт заплатил долги. Ну, я и сказал… Не то чтобы серьезно, а в шутку… Гордон не мог принять это всерьез… То есть мне и в голову не пришло, что он мог хоть на минуту подумать, что…

Он безнадежно развел руками.

– Да? – спросил Аллейн.

– Черт, инспектор, я не могу это выговорить. Короче, я сказал – ради смеха и все такое – что-то вроде: «Странно, с чего это Кортни так разбогател. Может, он на руку нечист?» Что-то вроде этого. Но мне и в голову не пришло…

– Потом вы продолжали говорить на эту тему? – спросил Аллейн.

– Ну, так, со смешками, для потехи, – объяснил Ливерсидж. – Похохмить!

«Наверное, считает, что так говорят в Оксфорде», – подумал Аллейн. Вслух он спросил:

– О покушении на мистера Мейера в поезде вы тоже говорили?

– Вообще-то, да. Мы просто развлекались. Я со смехом предположил, что Альфред Мейер его застукал, и он попытался выкинуть его из вагона. Обычная шутка! А Гордон возьми и ляпни при всех! Можете себе представить! Я чуть со стула не упал!

– Вы шутили об этом и потом – после трагедии? – спокойно спросил Аллейн.

– Боже мой, мистер Аллейн! – Ливерсидж был шокирован.

– Значит, не обмолвились ни словом?

– Кажется, Гордон говорил мне что-то в коридоре. Точно не помню: я был слишком потрясен, чтобы его слушать. По-моему, он просто спросил, помню ли я наш прошлый разговор.

– Ясно, – кивнул Аллейн. – Мистер Ливерсидж, вам известно, в какое время произошло покушение на мистера Мейера в поезде?

– Хм. Попробую вспомнить. В какое время? Ах да, это было как раз перед той станцией, где мы вышли освежиться на платформу. Верно? Наш дорогой шеф рассказал нам эту историю. Бедняга! Трудно поверить…

– Да, очень трудно. Перед тем как мы прибыли на эту станцию – Охакун, – по вагонам прошел проводник, объявляя остановку.

– Ну да.

– Вы не спали? Или он вас разбудил?

– Я спал.

– Как долго?

– Вечность. Я заснул, как только Вэл ушла в свой вагон.

– Вы не помните, никто не вставал и не проходил по вагону перед тем, как появился проводник?

– А что, Курт Бродхед выходил на площадку? Да, мне кажется, я припоминаю… То есть я не хочу сказать… Вы же не думаете…

– Я ничего не думаю, мистер Ливерсидж, – перебил Аллейн. – Кто-нибудь еще?

– Кажется, нет.

– Спасибо. Теперь о нефритовом тики. Мы пытаемся найти эту вещь. Мисс Дэйкрес ее потеряла.

– Вещица ценная?

– Думаю, да.

– Ну, вы-то должны знать!

– Довольно ценная. Вы держали ее в руках?

– Разумеется. – Ливерсидж с достоинством откинул голову. – И, само собой, я ее вернул.

– Кому?

– Э… кажется, Брэнни. Да, точно Брэнни. А тот передал ее Каролин, и она поставила ее на стол. Я отлично это помню.

– Куда именно на стол?

– В самый его конец. Это было перед тем, как все сели по местам. Странно, что я это запомнил.

– И вы не видели, чтобы кто-то взял ее со стола?

– Нет, не видел.

– У вас есть какие-то предположения, – неожиданно спросил Аллейн, – куда могли пропасть деньги мисс Гэйнс?

– У меня? Никаких! Скорее всего, их прикарманил стюард.

– Такое уже случалось раньше, – согласился Аллейн. – Она очень небрежно относится к своим деньгам.

– Небрежно! Это слишком мягко сказано. Оставить пачку десятифунтовых банкнот в открытом чемодане! Подумать только!

– Десятифунтовых банкнот? – повторил Аллейн.

– Ну да. Она так говорила.

Уэйд прочистил горло.

– Кажется, я припоминаю, – небрежно продолжал Аллейн, – как она рассказывала, что заплатила вам десяткой за карточный долг. Когда это было?

– В последний вечер на корабле. После того как закончилась игра. Это было уже в час ночи.

– Значит, деньги были еще при ней?

– Да.

– И она достала их из той пачки в чемодане?

– Наверное.

– Вы сами это видели, мистер Ливерсидж?

– Не совсем. Я проводил ее до каюты и ждал снаружи в коридоре. Она вышла и отдала мне десятку. Я не знаю, откуда она ее взяла.

– То есть вы этого не видели?

– Нет, не видел. Черт возьми, Аллейн, к чему эти вопросы?

– Обычная формальность. Спокойной ночи, мистер Ливерсидж.

– Что?

– Спокойной ночи, – весело повторил Аллейн.

Ливерсидж растерянно посмотрел на него и встал с места. Уэйд хотел что-то сказать, но осекся, поймав взгляд Аллейна.

– Всего наилучшего, – пробормотал Ливерсидж и вышел из комнаты.

– Не держите его, – попросил Аллейн, когда дверь захлопнулась, – пусть идет. Сейчас он взволнован и сбит с толку. Вы сможете допросить его после бессонной ночи. К этому времени он дозреет. А пока – пусть идет.

Глава 13

Мисс Гэйнс выходит на сцену

– Мисс Гэйнс, – терпеливо повторил Аллейн, – это очень простой вопрос. Почему вы не хотите на него ответить?

Валери Гэйнс сидела в кресле и смотрела на инспектора, как испуганный котенок. Когда их беседа только началась, она блистала актерскими талантами и, как показалось Аллейну, даже наслаждалась происходящим. Валери охотно отчиталась в своих действиях в оба ключевых для следствия момента – до и после праздника – и подробно рассказала о тики и его зловещем облике, а затем пустилась в долгие рассуждения о своеобразии своей натуры, щедро пересыпая речь словечками из театрального жаргона, дабы продемонстрировать профессионализм. Аллейну все это казалось невыносимо скучным и лишенным полезной информации, но он слушал ее с вежливым вниманием, выжидая удобного момента. И наконец он задал вопрос, который так ее обескуражил:

– О чем вы говорили с мистером Ливерсиджем, перед тем как уйти со сцены после окончания спектакля?

Ему показалось, что она смертельно побледнела под ярким макияжем. Ее большие карие глаза замигали так, словно он собирался ее ударить. Алые губки приоткрылись, все тело обмякло в кресле. Он повторил вопрос, но она даже не попыталась на него ответить, беспомощно глядя на инспектора.

– Ну, смелее, – подбодрил ее Аллейн.

Когда мисс Гэйнс наконец заговорила, ее голос изменился почти до неузнаваемости.

– Так, о всяких пустяках, – пробормотала она еле слышно.

– Можно уточнить, о каких именно?

Она нервно облизала губы:

– А Фрэнки вам не говорил? Что он сказал?

– Полицейским не задают таких вопросов, – возразил Аллейн. – Я хочу услышать вашу версию.

– Но… Мы говорили о несчастном мистере Мейере. Больше ничего.

– Больше ничего?

– Господи, я не помню. Ничего особенного.

– Вы не говорили о каких-то личных, интимных вещах, о том, что касается только вас и мистера Ливерсиджа?

– Нет. Конечно, нет. Между нами нет… ничего такого.

– Странно! – воскликнул Аллейн. – А мистер Ливерсидж сказал, что есть.

Мисс Гэйнс ударилась в слезы.

– Послушайте, – заговорил Аллейн после паузы, – я хочу дать вам один совет. Он очень важен, и, не выслушав, вы можете оказаться в трудном положении. Совет такой. Не лгите полиции, когда она расследует убийство. Никто не может повредить вам больше, чем вы сами. Слышите? Никто. Если не хотите отвечать, просто откажитесь. Только не лгите.

– Я… Я напугана.

– Значит, вы не будете отвечать на мой вопрос?

– Но тогда вы можете подумать… Вы заподозрите… всякие ужасные вещи.

– Мы просто отметим, что вы отказались…

– Нет, нет! Как вы можете такое говорить! Вы подозреваете меня! Господи, зачем я в это ввязалась… Зачем я ему сказала? Зачем вообще его встретила! Что мне теперь делать?

– Что вы ему сказали?

– Я знаю… кто это сделал.

Уэйд издал какой-то нечленораздельный звук. Касс оторвался от своих от записей и уставился на девушку с открытым ртом. Аллейн поднял брови и внимательно взглянул на мисс Гэйнс.

– Сделал что?

– Вы знаете что. Вы знали с самого начала, верно? Иначе зачем вы задавали мне все эти вопросы?

– Хотите сказать, мистер Ливерсидж виноват в произошедшем сегодня вечером?

– Сегодня вечером! – почти взвизгнула Валери. – Я этого не говорила. Вы не можете это утверждать.

– Ради бога, – покачал головой Аллейн, – зачем все так усложнять. Похоже, мы друг друга не поняли. Мы просто хотим, чтобы вы рассказали нам об этом разговоре. Что произошло между вами и мистером Ливерсиджем? Видимо, вы в чем-то его подозревали. И это было не убийство. Так о чем шла речь?

– Я… Я не хочу об этом говорить.

– Прекрасно, – холодно произнес Аллейн. Он встал. – В таком случае разговор закончен. Мы получим эту информацию из других источников.

Валери не шевельнулась. Она сидела, зажав ладонью рот и глядя на него опухшими от слез глазами. Вид у нее был затравленный.

– Ладно, я скажу, – пробормотала она еле слышно.

– Мудрое решение, – одобрил Аллейн и снова занял свое место.

– Деньги, – выдохнула мисс Гэйнс. – Я думаю, Фрэнки взял мои деньги. Сначала я в это не поверила – когда мистер Мейер заговорил со мной об этом.

«Так, так! – подумал Аллейн. – Что-то вырисовывается». Он приступил к методичному и осторожному допросу, стараясь говорить как можно мягче, чтобы дать собеседнице успокоиться, и вылавливая из ее хаотичной речи обрывки информации, которые постепенно стали складываться в связную картину. Судя по всему, в тот последний вечер, когда она заплатила свой карточный долг, мистер Ливерсидж все-таки зашел в ее каюту. При нем она достала из незапертого чемодана деньги и отдала бумажку в десять фунтов. Заодно она взяла из пачки еще одну десятифунтовую банкноту, которую потом разменяла в корабельном баре и раздала в виде чаевых. Ливерсидж сказал, что она поступает очень глупо, оставляя деньги в открытом чемодане. Она ответила, что потеряла ключи от замочка и не хочет ломать над этим голову теперь, когда путешествие почти закончилось. Он снова побранил ее за неосторожность и ушел. На следующее утро, вернувшись в каюту после завтрака, она достала из чемодана кожаную папку с деньгами, нащупала в ней толстую пачку бумаги и, не заглянув внутрь, положила на место, после чего упаковала вещи. Только в поезде она снова открыла чемодан и обнаружила: деньги исчезли. Именно после этого произошло ее драматическое появление в купе Мейеров.

– И вы заподозрили мистера Ливерсиджа, когда рассказали нам об оплате долга?

Она кивнула. Во время разговора ей пришло в голову, что Ливерсидж может быть причастен к пропаже денег. На следующее утро Мейер отозвал ее в сторону и подробно расспросил о краже.

– Я поняла, что он подозревает Фрэнки: не знаю почему, но это было так.

После разговора Мейер настоял на том, что сам возместит ей украденные деньги. Он не стал прямо обвинять Ливерсиджа, но предупредил, что она должна быть внимательней в выборе друзей.

– Мисс Дэйкрес говорила с вами о мистере Ливерсидже?

Каролин напрямую не затрагивала эту тему, но у мисс Гэйнс сложилось убеждение, что ей что-то известно.

– А вы сами говорили об этом с мистером Ливерсиджем?

На глазах Валери снова показались слезы. Аллейну удалось их остановить и вернуться к разговору, состоявшемуся в тот вечер за кулисами. Девушка призналась, что после подозрений Мейера и его убийства ее одолевали «всякие ужасные мысли».

– Значит, вы сразу решили, что его убили?

Только потому, ответила она, что Гаскойн все время говорил о каких-то «проделках» с механизмом. После долгого увиливания и утомительных заминок она наконец рассказала о том, как, уходя со сцены после случившейся трагедии, бросила Ливерсиджу одну фразу: «Это имеет какое-то отношение к моим деньгам?» – на что он ответил: «Господи, не будьте такой дурочкой. Забудьте о своих деньгах». Потом он отвел ее в сторону и торопливо добавил, что ради блага Кортни Бродхеда ей лучше помалкивать о краже. «Раньше я и не думала о Кортни, – объяснила мисс Гэйнс, – но потом стала все сопоставлять и сразу вспомнила, как отчаянно он нуждался в деньгах и на что это могло его толкнуть. А теперь… Теперь я даже не знаю, что и думать. Если Фрэнки пытался помочь Кортни, а я… Я его предала…»

– Глупости, – резко возразил Аллейн. – Никого вы не предали. Вы поступили абсолютно правильно. Мисс Гэйнс, вы обручены с мистером Ливерсиджем?

Она покраснела и в первый раз попыталась изобразить что-то похожее на оскорбленное достоинство.

– Это не ваше дело.

– Уверяю вас, что мой вопрос вызван не праздным любопытством, – сухо заметил Аллейн. – Нам обязательно нужно это знать. Ответьте, пожалуйста.

– Хорошо. Мы еще не помолвлены.

– Но есть такие планы?

– На самом деле я еще не решила.

В голосе мисс Гэйнс прозвучало удовлетворение. Аллейн подумал: «Она из тех женщин, которые никогда не преминут отметить, каким успехом пользуются у мужчин. Для них важно быть объектом страстного желания».

– Но теперь, – продолжала она, – я даже думать об этом не могу. Хочу только поскорее уехать. Все это так ужасно! Просто невыносимо! Я позвоню папе и попрошу меня забрать. Я хочу домой!

– А в качестве первого шага, – весело отозвался Аллейн, – я немедленно отправлю вас в гостиницу. Вы устали и расстроены. Утром будете чувствовать себя немного лучше. Спокойной ночи.

Он закрыл за ней дверь и вернулся к своим новозеландским коллегам.

– Вот глупышка, – пробормотал он.

Но Уэйд был в восторге.

– Черт возьми, это все меняет! – воскликнул он. – Если Ливерсидж стащил деньги, то это совсем другое дело. Замечательная работа, сэр! Высший класс! Он рассказал вам про разговор с малышкой Гэйнс, а вы выслушали ее версию и столкнули их лбами! Красивый ход!

– Дружище, – смущенно пробормотал Аллейн, – вы преувеличиваете.

– Дело даже не в том, на чем он ее поймал, – обратился Уэйд к Кассу, объясняя свою мысль. – Может, я и сам сделал бы то же самое. Наверное, все к этому вело, но я никогда бы не смог проделать это так изящно, как мистер Аллейн. Девчонка запросто могла уйти в молчанку, но старший инспектор провел ее на мягком поводке и заставил выложить все начистоту. Похоже, вы сразу почуяли в этом Ливерсидже что-то неладное, сэр. Можно спросить, почему?

– В первую очередь, из-за самой мисс Гэйнс. Тогда в ночном поезде она без умолку болтала о краже, пока не начала рассказывать, как потратила деньги. Как только речь зашла о Фрэнке Ливерсидже, она вдруг испугалась и прикусила язык. А сегодня, когда мистер Ливерсидж бросился защищать молодого Бродхеда, мне это сразу показалось фальшивым. Впрочем, как и все, что он говорил.

– Да еще таким противным голосом, – поддакнул Уэйд. – Словно проглотил трубу от раковины.

– Мисс Дэйкрес тоже сомневалась в честности мистера Ливерсиджа, – продолжал Аллейн. – Я в этом уверен. Она сделала пару туманных замечаний на этот счет.

– Жаль, девчонка Гэйнс не объяснила, почему она его, собственно, заподозрила. Только потому, что он был в каюте, когда она доставала деньги?

– Да, наверное. А может быть, еще и потому, что ей сказал об этом Мейер?

– Ну конечно, – хлопнул себя по лбу Уэйд. – И потом, если убитый знал, что Ливерсидж прикарманил деньги, и сообщил об этом мисс Гэйнс, она вполне могла проговориться Ливерсиджу, а тот подумал: «Все, мистер Мейер, вы зашли слишком далеко» – и решил проблему.

– В таком случае, – заметил Аллейн, предложив Уэйду сигарету, – у нас появляется сразу два убийцы вместо одного, не так ли?

– Что?

– Первое покушение в поезде произошло до того, как обнаружили пропажу денег.

– Вот черт, – разочарованно протянул Уэйд. Но его лицо сразу прояснилось. – А что, если жертва узнала о краже раньше, чем мы думаем? Если он раскусил Ливерсиджа еще на корабле?

– Ну да, конечно, – согласился Аллейн, – почему бы и нет. Хотя вам не кажется странным, Уэйд, что один человек убил другого только потому, что его поймали на краже?

– Ну, если смотреть на это с такой точки зрения, сэр…

– Нет-нет, – перебил Аллейн, – вы правы. Такое вполне возможно. Мейер мог уволить его с работы и устроить публичный скандал. Это разрушило бы его карьеру. И если он мог убить жертву до того, как она заговорит… Да, это возможно, хотя… Я не знаю. Нам надо еще раз поговорить с мисс Дэйкрес и Джорджем Мэйсоном. Если Мейер и мог с кем-то поделиться, то со своей женой или деловым партнером. Впрочем, в вашей версии есть одно слабое звено.

– Какое, сэр?

– Наверное, это мелочь, но когда Мейер рассказывал мне о покушении в поезде, он явно терялся в догадках, кто это мог быть. Если бы перед этим он дал понять Ливерсиджу, что подозревает его в краже, то в первую очередь подумал бы о нем. Вместо этого он начал уверять меня, что все они дружная семья, и, кажется, говорил вполне искренне.

– Да, что-то не клеится, – пробормотал Уэйд.

– Прошу прощения, инспектор, – вмешался вдруг Касс, – но если позволите… У меня появилась одна идея.

– Валяйте, – великодушно разрешил Уэйд.

– Возможно, сэр, мистер Ливерсидж знал, что убитый видел, как он взял деньги, но сам убитый думал, что он этого не знал.

– Хорошая мысль, сержант, – одобрил Аллейн.

– Да, но как это возможно? – возразил Уэйд.

– Мистер Ливерсидж мог услышать, как мистер Мейер сказал об этом своей жене или кому-то еще, сэр. – Касс перевел дух и уперся взглядом в стену. – Я имею в виду, – продолжал он упрямо, – что мистер Мейер видел, как мистер Ливерсидж взял деньги, и мистер Ливерсидж знал, что мистер Мейер его видел. Но мистер Мейер думал, что мистер Ливерсидж не знает, что он его видел.

– И тогда, – заключил Аллейн, – появляется мотив убийства, хотя Мейер этого не знал. Сержант прав. Вам повезло, инспектор. Не часто у нас бывают такие умные помощники.

Касс покраснел как рак, расправил огромные плечи и уставился в потолок.

– Выше голову, Касс! – с юмором обратился к нему Уэйд. – А теперь – ноги в руки и марш за новыми актерами.

Глава 14

Вариации на тему полицейского свистка

Брендон Вернон был стар не по годам. Как и многие актеры средних лет, он раньше времени приобрел глубокие морщины и складки вокруг носа и глаз, с беспощадной резкостью избороздившие лицо. Сизая щетина легким морозцем покрывала его бледный подбородок, а глаза, хотя и выражали насмешливую дерзость, были усталыми и тусклыми. Но как только он начинал говорить, все тут же забывали про его возраст, потому что голос у него был необыкновенный: сильный, чистый и очень выразительный. Вернон – из актеров старой школы, которых теперь можно встретить разве что в лондонском Уэст-Энде. Эти люди все еще верят в то, что голос можно использовать как инструмент, в любой роли прекрасно держатся на сцене и умеют говорить без лишней аффектации.

– Поздравляю, инспектор, – обратился он к Аллейну, – вы умеете держать интригу. Какая роль и какой эффектный выход!

– По правде говоря, меня это здорово смущает, мистер Вернон, – признался Аллейн. – Садитесь, прошу вас. Хотите сигарету?

– Я воспользуюсь «своей пустышкой», если вы не против. – Вернон достал трубку и кисет. – Какое счастье, – продолжал он, – что вы вызволили меня из гардеробной. Этот вздорный юнец дуется, как ребенок, а его напарник разговорчив настолько же, насколько разговорчива вареная морковь. Скукотища.

Он набил трубку и сунул ее в рот.

– Простите, что пришлось так долго ждать, – отозвался Аллейн.

– Не извиняйтесь. Обычное дело. Актеры полжизни проводят в ожидании. Скверная вышла история. Альфреда убили?

– Похоже, что так.

– Хм, – пробурчал Вернон. – Интересно, почему.

– Честно говоря, нам тоже.

– А мы, значит, все подозреваемые? Столько раз играл в криминальных драмах, но не думал, что придется столкнуться с этим в жизни. Думаю, вы хотите знать, что я делал до и после преступления?

– В общем, да, – с улыбкой подтвердил Аллейн.

– Тогда вперед, – сказал Вернон.

Аллейн задал ему несколько стандартных вопросов. Актер подтвердил то, что рассказали до него Ливерсидж и Бродхед. По окончании спектакля и сразу после трагедии он отправился прямо в гримерную, где к нему присоединились коллеги.

– Не знаю, можно ли это назвать алиби, – заключил он, посмотрев на Уэйда. – Если да, то, наверное, у меня все шансы оказаться невиновным.

– Так говорят детективные учебники, – кивнул Аллейн, – а уж они разбираются в таких вещах. Судя по тому, что я услышал, у вас железное алиби.

Вернон скорчил гримасу:

– Ну нет. Расслабляться не надо.

– Вы давно работаете в «Инкорпорейтед Плэйхаус», не так ли, мистер Вернон?

– Дайте вспомнить. Я начал в «Двойном стуке» еще на старой сцене. – Он задумался. – Десять лет. Десять лет в фирме. Большой срок для одного ангажемента.

– Наверное, вы самый старший член труппы?

– Пожалуй. Есть еще Сьюзи, но пару лет назад она уходила от нас в «Крысу и бобра».

– Да, я помню. Значит, вы хорошо знали мистера Мейера?

– Еще бы. Так же, как любой актер знает своего антрепренера. То есть очень хорошо с одной стороны и совсем плохо – с другой.

– Он вам нравился?

– Нравился? Да. Он был честным. Не врал актерам. Не обещал золотых гор – да и где их теперь возьмешь, – но платил хорошие деньги.

– Мистер Вернон, вам известны какие-либо инциденты в прошлом или настоящем, которые могут пролить свет на это дело?

– Нет.

– Вы считаете, что с фирмой все в порядке? В финансовом смысле?

– Думаю, да, – ответил Вернон. В его голосе послышалась легкая настороженность.

– Никаких сомнений?

– Слухи всегда есть. Я слышал, что несколько трупп, с которыми он работал, провалили гастроли. После этого он ввел почасовую оплату. И фирма чуть не обанкротилась. Но, насколько я знаю, он благополучно пережил и этот, и пару других похожих эпизодов.

– У мистера Мейера не было других деловых интересов, кроме этой фирмы?

– Понятия не имею. Спросите у Джорджа Мэйсона. Альфред был очень хорошим бизнесменом и не любил светских развлечений, так же, как и Каролин. Они жили очень тихо. Их интересовал только театр. Думаю, Альфред прикопил кое-что. Это только догадка, конечно.

– Понимаю. Так или иначе, скоро все выяснится.

– Меня удивляет, мистер Аллейн, кому вообще понадобилось убивать Альфреда Мейера. Уж точно не актерам. В нашем деле не так легко заработать, чтобы мы могли позволить себе убивать администраторов. – Он немного помолчал и пожал плечами. – Возможно, – добавил он, – кого-то могла навести на мысль эта история в театре.

– Какая история? – быстро спросил Аллейн.

– Та, что случилась в пятницу утром, когда мы сюда приехали. Вы не слышали? Один из рабочих сидел на колосниках и вешал груз на мачту. А старший механик и Тед Гаскойн стояли на сцене и о чем-то спорили. И вдруг тот парень наверху что-то накосячил и уронил груз. Тот грохнулся прямо между ними и проломил пол. Тед Гаскойн минут десять орал на беднягу, а Фред – старший механик – чуть не съел его живьем. Мы все сбежались поглазеть. Зрелище, доложу вам, было не для слабонервных. Стоят оба с белыми лицами и вопят как ненормальные.

– Ничего себе! – поддакнул Аллейн.

– Да. Попади он в кого-нибудь – уложил бы на месте. Огромная штуковина вроде свинцовой болванки – и тяжелая, как…

– Как жеробоам с шампанским, – подхватил Аллейн. – Потом ее использовали в качестве противовеса для бутыли.

– Неужели! – воскликнул Вернон.

– Вы знаете, как был устроен механизм с бутылкой?

– Я слышал, как старина Альфред распространялся на эту тему, но особо не вникал.

– А о том, что та болванка рухнула, знали все?

– Еще бы. Грохнуло на весь театр. Здание тряхнуло. Джордж прибежал из офиса, Вэл выскочила из гримерной в одних трусиках. Австралийцы чуть не бросили работу и не сбежали в Сидней. Все только об этом и судачили.

– Ясно, – кивнул Аллейн. Он обратился к Уэйду: – Хотите задать какой-нибудь вопрос мистеру Вернону, инспектор?

– Даже не знаю, что еще можно спросить, сэр, – добродушно отозвался Уэйд. – Однако… Мистер Вернон, раз уж вы так долго работали в компании, может, дадите нам, так сказать, домашний взгляд на всю эту историю?

Актер медленно повернулся в кресле и без особого энтузиазма взглянул на Уэйда.

– Боюсь, я не совсем уловил вашу мысль, – произнес он.

– Ну, вы же понимаете, мистер Вернон, что нам все равно придется наводить справки. Так сказать, совать свой нос в чужие дела. Такая уж у нас работа. Нам это нравится не больше, чем другим, но это наш долг. Например, можете ли вы описать нам семейную жизнь мистера и миссис Мейер: были ли они счастливой парой и все такое?

– Я понимаю большинство слов, если в них не больше двух слогов, и отлично вижу, к чему вы клоните, – ответил Вернон. – Да, я могу.

– И вас это не смущает?

– Нисколько.

– Прекрасно, сэр. Честный и прямой ответ. Значит, все эти разговоры насчет нее и мистера Хэмблдона – не просто слухи?

– Какие разговоры? И кто это говорит?

– Не волнуйтесь, мистер Вернон. Мы все сохраним в тайне.

– На что, черт возьми, вы намекаете? Что сохраните в тайне? Кто вам сказал про мисс Дэйкрес и мистера Хэмблдона?

– Ваши вопросы не совсем уместны, сэр. Мы просто хотим узнать…

– Если вы об этом жалком комедиантишке, – перебил Вернон, сердито глядя на Уэйда, – то имейте в виду: верить ему можно не больше, чем вонючему клопу. Грязное и мерзкое создание этот мистер Сент-Джон Акройд, урожденный Альберт Биггс, гнусный лжец и пустозвон! А уж актер и вовсе никудышный!

– Урожденный Альберт Биггс? – пробормотал Аллейн.

– Именно. И чем скорее он уберется обратно в свою парикмахерскую в Сент-Хеленс, тем лучше.

– Судя по всему, – спокойно заметил инспектор, – он уже рассказал вам о той беседе, которую подслушал у себя в гримерной.

– О, да! – ответил Вернон с подчеркнутой иронией, которую Аллейн уже не раз подмечал в актерской речи. – Да. Выложил мне все при первом же удобном случае. Мистер Акройд не упустит возможности покопаться в чужом белье, можете не сомневаться.

Аллейн улыбнулся:

– То есть это не более чем сплетня?

– Я не знаю, что сказал вам Акройд, но готов поклясться чем угодно, что Каролин Дэйкрес не стала бы крутить роман на стороне. Хейли мог ею увлечься, не спорю. И вполне возможно, он наговорил лишнего. Про это я ничего не знаю, но с ее стороны… Нет, не верю. Она из тех редких женщин, что умеют хранить верность.

С этими словами Вернон надул щеки и испустил тяжелый вздох.

– Именно это мы и хотели услышать, – вставил Уэйд. – Ваше мнение, сэр, не более того.

– Вы его услышали. И точно такого же мнения я обо всем, что мог наплести вам Акройд, включая грязные истории про Джорджа Мэйсона. Что-нибудь еще?

– В ближайшее время мы вызовем вас в участок для подписи ваших показаний, сэр.

– Понятно.

– На этом пока все.

– А наш комедиант уже подписал свою милую болтовню?

– Еще нет.

– Еще нет! Но он ее подпишет, будьте уверены, – с горечью заметил Вернон. Он встал и пожал руку Аллейну. – Я рад, что вы здесь, мистер Аллейн. Побреду-ка в свой «второй дом». Кровать там какая-то кривая и горбатая, и я все время скатываюсь. А матрац, кажется, набит теми печеными яблоками, которые все время готовит хозяйка. А вы говорите – противовес! Матфей, Иоанн и Марк с Лукой – благословите мой покой. Спокойной ночи. Спокойной ночи, инспектор Уэйд.

– Как называется ваш отель, сэр?

– «Уэндерби», инспектор. Тот еще борделло.

– Мне всегда говорили, что там очень уютно, – возразил Уэйд с обидчивостью провинциала. – А хозяйка…

– «Чмокни хозяйскую дочку, дружок, не то не получишь мой пирожок», – неожиданно пропел Вернон хриплым басом. – «Мой пирожок, мой пирожок, да, не получишь мой пирожок!»

Он высоко поднял брови, задрал воротник плаща, сдвинул шляпу набекрень и вышел в дверь.

– Паренек спятил, – с неприязнью буркнул Уэйд.

– Он превосходен, Уэйд. Настоящий актер старой школы. Теперь таких не делают.

– Сначала скорбит об убитом, а через две минуты уже валяет дурака. И отели у нас, между прочим, ничуть не хуже, чем в любом другом городе, – проворчал Уэйд. – Что он там сказал про «борделло»?

– Вероятно, это театральное жаргонное словечко, выражающее небрежное и легкомысленное отношение к хозяйке заведения.

– Он спятил, – повторил Уэйд. – Тащите сюда малыша, Касс. Молодого Палмера.

Когда Касс ушел, Уэйд встал и начал расхаживать по комнате.

– Холодновато, – пробормотал он.

Действительно, в помещении было холодно и душно. Огонь в камине погас, и тепла электронагревателя не хватало, чтобы справиться с ночным ветерком, задувавшим в дверную щель и плохо пригнанные рамы. Стены были пропитаны табачным дымом, смешанным с неуловимым, но въедливым запахом ветхости и пыли. Где-то снаружи в спящем городе пробило два часа.

– Ого! – невольно вырвалось у Аллейна.

– Хотите пойти домой, сэр? – спросил Уэйд.

– Нет, нет.

– Без проблем. Скажите, сэр… У вас есть какие-нибудь версии? Так, по свежим следам?

– Наверное, проще перечислить то, что мы можем вычеркнуть.

– Ну, хотя бы так.

Аллейн ответил не сразу, поэтому Уэйд заговорил первым:

– Я составил список всех, кто проходит по этому делу. Старушка мисс Макс. Ни мотива, ни возможности. Этот полоумный клоун, который тут сейчас сидел, Брендон Вернон. То же самое. Гаскойн, помощник режиссера. То же самое, судя по тому, что говорят свидетели. Тот забавный паренек, Сент-Джон Акройд, он же Биггс, если верить Вернону. Не в меру любопытный, но на убийцу не похож. К тому же мы знаем о всех его передвижениях. Девчонка Гэйнс. Можно, конечно, предположить, что, если у нее роман с Ливерсиджем, а Мейер собирался выгнать его из труппы, то мотив для преступления был, но… Я с трудом представляю себе, чтобы эта безмозглая шлюшка лазала по галереям и перевешивала грузы. А вы?

– Невероятная картина, – согласился Аллейн.

– Именно. Дальше становится интересней. Хэмблдон. Посмотрим на мистера Хейли Хэмблдона. Он потерял голову из-за женщины. Все твердят об этом в один голос. Причем продолжается это уже довольно долго. Если Акройд не соврал, Дэйкрес пообещала выйти за него замуж, но только в том случае, если Мейер будет мертв. Это мотив. Теперь насчет возможности. Хэмблдон мог забраться наверх после спектакля и снять груз. Он говорит, что пошел прямо в гримерную, чтобы смыть грим. Но при этом он отослал из комнаты гримера, после чего вполне мог вернуться на сцену, подняться по лестнице и сделать дело. После убийства он проводил Дэйкрес до ее гримерной. Она сказала, что хочет побыть одна, а через какое-то время послала за ним. В этом промежутке ничто не мешало ему залезть наверх и повесить груз обратно. Ведь так?

– Да, – ответил Аллейн.

– Теперь Каролин Дэйкрес. Тот же мотив. И та же возможность. Она последней пришла на вечеринку и попросила оставить ее одну после убийства. Не знаю, насколько хорошо она разбирается в подобных механизмах, но…

– Не стоит забывать, – вставил Аллейн, – что она была единственным членом труппы, который не знал про сюрприз с шампанским.

– Да, верно. Если только кто-нибудь не проболтался. Хм… Ладно, с ней все. Джордж Мэйсон. Мотив – он получает всю компанию, если она, конечно, чего-то стоит. С возможностью немного хуже. До начала спектакля он сидел в своем кабинете. Вахтер помнит, как Мэйсон выбежал оттуда и предупредил о прибытии гостей, а потом вернулся обратно. Те Покиха тоже видел его там. Вы запомнили, как он выходил из кабинета после вашего приезда. Чтобы попасть на сцену, ему пришлось бы пройти мимо вахтера и оказаться у всех на виду.

– В театре нет служебного прохода между сценой и зрительным залом?

– Что? Нет. Прохода нет. Короче, я не вижу, как он мог это сделать. После убийства Мэйсон ушел вместе с Те Покиха, а я, проходя мимо двери, видел его в кабинете. Мы еще уточним, когда от него ушел Те Покиха, но, похоже, эта версия маловероятна.

– Абсолютно невероятна, Уэйд.

– Пожалуй, – согласился Уэйд. – Перейдем к молодому Кортни Бродхеду. Если он украл деньги, а Мейер об этом знал, то мотив налицо. Если он соврал, что деньги ему одолжил Мейер, и боялся, что его ложь раскроется, – еще один мотив. Плюс эта истории в поезде…

– Нужно помнить, – заметил Аллейн, – что попытка покушения в поезде произошла раньше, чем мисс Гэйнс обнаружила пропажу денег.

– Черт! – воскликнул Уэйд. – Ладно, значит, это не проходит. Дальше – Ливерсидж. Мотив. Если он взял деньги, и Мейер об этом знал, а он знал, что Мейер знает, – тогда все сходится. Возможность. Оба раза он последним уходил со сцены. Значит, он мог. Вот, пожалуй, все, что я об этом думаю. А вы?

– А я, – подхватил Аллейн, – «скорблю, как вы, в душе любовь храня»[Кэрролл Льюис. Алиса в Зазеркалье (песня Моржа и Плотника).]. Вам не кажется, что мистер Палмер немного задерживается?

Не успел он задать этот вопрос, как во дворе послышался страшный грохот. Внизу раздался топот ног, потом чей-то вскрик, удар и поток отборной брани.

Аллейн и Уэйд одновременно кинулись к двери, распахнули ее настежь и выскочили во двор. Над мокрой мостовой и крышами сияла полная луна, бросая яркий свет на могучую спину сержанта Касса. Голова и плечи полисмена скрывались в тени, и озадаченным детективам показалось, что он пытается вытащить свой череп из кирпичной стены, за которой находилась велосипедная стоянка. В то же время сержант со всей силы колотил ногами по земле, точно дворовый пес, раскапывающий яму, и из-под его подошв с шумом летели камешки и глина.

– Эй! – закричал Уэйд. – Что тут происходит?

– Ловите его! – отозвался Касс странно приглушенным голосом и еще быстрей заработал ногами. – Держите этого чертова… Этого… Вытащите меня! О господи! Вытащите меня отсюда!

Аллейн и Уэйд бросились к обезумевшему сержанту. Уэйд включил фонарь, и в луче его света они наконец увидели, в какую ловушку угодил Касс. Его голова и огромные плечи застряли в узком проходе между велостоянкой и соседним магазином. Полицейский шлем сполз со лба и закрыл ему лицо, словно металлическая маска, а толстые руки оказались плотно прижаты к бокам. Он не мог протиснуться ни вперед, ни назад и уже начал задыхаться.

– Вытащите меня, – взмолился он. – Нет, оставьте. Бегите за ним. Бегите за… О боже, вытащите меня!

– Бежать за кем? – спросил Уэйд. – Что за балаган вы устроили, сержант Касс?

– Ничего я не устроил, мистер Уэйд. Просто чертов юнец рванул за угол, а я не смог пролезть в эту щель. Он, наверное, уже давно удрал.

– Господи, ну вы и олух, Касс, – с сердцем воскликнул Уэйд. – Просто поверить не могу!

Он схватил сержанта за ремень и повернулся к Аллейну.

– Можете мне помочь, сэр?

Аллейн уже внутренне трясся от гомерического хохота, но сумел взять себя в руки, внимательней оглядел пленника и, покопавшись в деревянном сарайчике, нашел длинное бревно, которое они зажали между двумя стенами, чтобы немного ослабить их нажим. Касса, багрового и потного, извлекли наружу. Аллейн тут же скользнул в проход и повернул за угол сарайчика. Там оказалась еще одна дорожка, уводившая назад к театру. Он помчался дальше между каким-то ветхим заборчиком и кирпичной стеной реквизиторской. Дорожка привела его на задворки театра, миновала закрытую дверь и наконец вышла к узкой улочке. Здесь Аллейн остановился. Позади, на театральном дворике, послышался звук полицейского свистка. Улочка была абсолютно пустой, но через несколько секунд в ее дальнем конце появился полицейский. Аллейн окликнул его, и полисмен бросился к нему бегом.

– Что случилось? Кто свистел?

– Инспектор Уэйд и сержант Касс, – объяснил Аллейн. – Они там, во дворе театра. Скажите, мимо вас не проходил молодой человек в вечернем костюме?

– Да, только что. Свернул за угол. А в чем дело?

– Он от нас сбежал. Куда он направился?

– К отелю «Миддлтон». Постойте, сэр, а вы кто такой? Что вы тут делаете?

– Спросите Уэйда, – ответил Аллейн.

Инспектор аккуратно обогнул констебля и помчался дальше.

Вскоре он выбрался на главную улицу. Впереди появилось знакомое здание отеля. Через три минуты он уже расспрашивал ночного портье.

– Мистер Гордон Палмер уже вернулся?

– Да, сэр. Пришел минуту назад и поднялся к себе, в пятьдесят первый номер. Что-то не так, сэр? – спросил портье, глядя на испачканную рубашку детектива.

– Нет, все в порядке. Я последую его примеру.

Он оставил удивленного служащего за конторкой и взбежал по лестнице. Пятьдесят первый был на третьем этаже. Аллейн постучал в дверь. Никто не ответил, поэтому он вошел внутрь и включил свет.

Гордон Палмер сидел на краю кровати. На нем был вечерний костюм. В руках он держал бокал.

– Пьете в темноте? – спросил Аллейн.

Гордон пару раз открыл рот, но не смог выдавить из себя ни слова.

– По правде говоря, – добавил Аллейн, – вы ведете себя на редкость глупо. Хотите, чтобы вас посадили за решетку?

– Убирайтесь к черту.

– С удовольствием. От вас разит виски, и выглядите вы отвратительно. Но сначала послушайте, что я скажу. Как вы уже знаете, я инспектор Скотленд-Ярда. В рамках расследования мне придется заниматься разными вещами, связанными с этим делом. В том числе – написать письмо вашему отцу. Что именно я в нем скажу, будет зависеть от нашего завтрашнего разговора. Сейчас слишком поздно, и у нас нет времени для беседы. Поэтому пока я просто запру вас в комнате и дам как следует подумать. Имейте в виду, что от вашего окна до мостовой не меньше пятидесяти футов. Спокойной ночи.

Глава 15

Конец первого акта

Аллейн мечтал о постели. Он чувствовал себя грязным и усталым, а тупая боль в суставах напомнила ему, что не стоило так напрягаться после недавней операции. Он вошел в номер, умылся, быстро переоделся в серые фланелевые брюки и теплый джемпер. Затем спустился вниз.

Ночной портье смерил его подозрительным взглядом.

– Снова уходите, сэр?

– Да. Хорошая ночь для охоты.

– Простите, сэр?

– Вы скоро все узнаете, – пообещал Аллейн. – А пока мне надо кое-что закончить.

Вернувшись назад в театр, Аллейн нашел в офисе Уэйда и Касса, которые беседовали с мистером Джеффри Уэстоном. Форменная куртка Касса была разорвана, а на щеке красовалась багровая ссадина. Он сидел за столом, делая заметки. Очевидно, недавнее приключение неблагоприятно сказалось на его пищеварении, поскольку в животе у него то и дело что-то урчало, и тогда сержант недовольно хмурил брови и принимал надменный вид. Уэйд выглядел раздраженным, Уэстон – невозмутимым. В кабинете стояла невыносимая духота.

– Я решил, что надо вернуться и доложить, – сообщил Аллейн. – Ваш чертенок будет до утра заперт в своем номере, мистер Уэстон.

– Значит, он все-таки нализался, – безразлично буркнул Уэстон. – Я же говорил.

– Вы были правы, мистер Уэстон, – отозвался Уэйд.

– Полагаю, что констебль, которого я встретил в переулке, рассказал вам о моих планах, – добавил Аллейн.

– Да, сэр, и можете представить, как он удивился, когда я объяснил ему, кто вы! По моему приказу он следовал за вами, мистер Аллейн, но, увидев, что вы вошли в отель, решил не вмешиваться. Я как раз спрашивал мистера Уэстона, почему, по его мнению, его подопечный решил от нас сбежать.

Уэйд покосился на Уэстона и, наклонившись вперед, состроил за его спиной гримасу.

Аллейн подумал, что никогда не видел более невыразительного лица, чем у Джеффри Уэстона. На шкале эмоций его можно было обозначить цифрой «ноль». Это лицо нельзя было назвать располагающим или неприятным, и оно не имело никаких характерных особенностей или особенных примет. Даже обладая безупречной памятью, вряд ли вы смогли бы вспомнить его через несколько минут. Просто лицо, и все.

– Но почему он все-таки удрал? – спросил Аллейн.

– Потому что он дурак, – ответил мистер Уэстон.

– Не спорю, – согласился Аллейн. – Но даже у дураков есть какие-то мотивы. Чего он боялся?

– Он бежит от всего, что ему не нравится, – объяснил Уэстон с неожиданной суровостью. – С тех пор как научился передвигаться на двух ногах. Он уже бросил три школы. У него нет выдержки.

– Но сегодня в гардеробной он проявил недюжинную выдержку, обвинив Кортни Бродхеда – ни больше, ни меньше – в воровстве.

– Его науськали, – возразил Уэстон.

– Кто, Ливерсидж?

– Разумеется.

– А вы верите, что Бродхед мог украсть деньги, мистер Уэстон?

– Мне все равно.

– Вы говорили об этом с мистером Палмером?

– Да.

– Когда?

– В гардеробной, после того как вы ушли.

– И что вы сказали? – поинтересовался Аллейн, мысленно заклиная: «Сезам, откройся! Сезам, откройся!»

– Сказал, что его посадят в тюрьму за клевету.

– Прекрасно. Это его напугало?

– Да.

– Думаете, он сбежал, чтобы избежать вопросов?

– Да.

– Надо же, как все просто, – удовлетворено заметил Аллейн, – особенно если уже знаешь ответ.

Уэстон молча смотрел на свои ботинки.

– Полагаю, – продолжал Аллейн, – вы знали о сюрпризе с шампанским?

– Нет, не знал.

– А мистер Палмер?

– Он тоже.

– Вы можете помочь нам найти пропавшего тики?

– Боюсь, что нет.

– Что ж, – заключил Аллейн, – на этом все. Может быть, у вас есть какие-то вопросы, инспектор?

– Нет, сэр, никаких, – поспешно ответил Уэйд. – С молодым джентльменом мы поговорим завтра утром.

– Значит, я свободен? – спросил Уэстон, поднявшись с места.

– Да, спасибо, мистер Уэстон.

– Что ж, я пошел. Спокойной ночи.

Он вышел из комнаты, и детективы молчали до тех пор, пока его шаги не затихли в коридоре.

– Ну и нудный же тип, – пробормотал Уэйд. – В жизни таких не видел!

– Да, не очень общительный, – согласился Аллейн.

– Будь я проклят! В любом случае это последний.

– Верно, – с удовольствием согласился Аллейн.

Несмотря на это, они остались в комнате и продолжали разговаривать. Казалось, какое-то извращенное упрямство заставляло их затягивать этот трудный день. Их мысли становились четче и острее. Они словно заново проснулись. Аллейн долго говорил о деле, и новозеландцы внимательно его слушали. Но в какой-то момент он остановился и передернул плечами. Вдруг вся энергия их покинула. Они почувствовали себя грязными и до смерти уставшими. Уэйд начал собирать бумаги.

– По-моему, на сегодня хватит. Закрываем шарашку до утра. Потом будут слушания в суде. Господи, что за жизнь!

Аллейн подошел к противоположной стене и стал разглядывать мутный рисунок, висевший в застекленной рамочке рядом со второй дверью. Он достал носовой платок и протер стекло.

– План театра, – произнес он. – Очень четкий и толковый. Пожалуй, я сделаю набросок. Минуточку.

Он взял со стола блокнот и стал быстро работать карандашом.

– Так-так, – бормотал он. – Служебный вход. Софиты. Коридор к гримерным. Одна лестница на колосники слева. Другая в глубине сцены. А здесь есть черный ход. Я заметил его, когда гнался за мистером Палмером. Надо будет проверить его днем. Теперь передняя часть здания. Партер. Амфитеатр. Прохода на сцену нет… Вот наш кабинет. Дверь в кассу. Дверь во двор. Сарайчик для велосипедов не обозначен, но должен быть за этой стеной. Он тянется вдоль здания. Дальше двор расширяется. Так, это склад, а рядом что? Гараж? Тут еще один сарайчик. И щель, в которую удрал мистер Палмер.

– Думаете, надо написать о ней в отчете? – спросил Уэйд, широко зевая.

– Уверен, Касс считает это важным эпизодом, – с улыбкой ответил Аллейн. – Сколько вы в ширину, сержант?

– Двадцать четыре дюйма в плечах, сэр, – ответил Касс, дернувшись от икоты. – Простите, – пробурчал он хмуро.

– Значит, расстояние между двумя зданиями немного уже, – заметил Аллейн. – Мистер Палмер худой как щепка. Касс, расскажите, как это произошло?

– Он просто шел рядом, тише воды, – начал сержант спокойным тоном. Но тут же взорвался: – Да, тише воды, а потом вдруг что-то пискнул – и как сиганет в эту чертову щель! Понимаете, сэр, у меня не было времени подумать. Я просто помчался вслед за ним и на всем ходу влетел в проход, протиснулся вперед дюймов на шесть, и тут меня заклинило.

– Понимаю, – кивнул Аллейн.

– Вот так все и получилось, сэр. Я застрял, словно пробка в горлышке, – как я уже рассказывал мистеру Уэйду, сэр, – и у меня не было никакой опоры. – Он снова икнул. – Простите. Это сказалось на моем желудке. В смысле – то, что я там застрял.

– Да, мы слышим, – нелюбезно буркнул Уэйд. – Вы просто олух, Касс. Возьмите свой шлем, заберите эти бумаги и отнесите их в участок. Я тут все закрою.

– Есть, сэр.

– Вы закончили рисунок, мистер Аллейн?

– Да, спасибо, – ответил Аллейн.

Он вышел из кабинета и, миновав велосипедную стоянку, направился к служебному входу. Где и обнаружил сержанта Пакера.

– Здравствуйте, Пакер. Вас поставили дежурить на всю ночь?

Пакер вытянулся по стойке «смирно».

– Да, сэр. Смена будет через полчаса.

– Боюсь, это слишком долго. Ночка холодная.

– Да, похолодало, сэр, – согласился Пакер. – В горах выпал снег.

В горах выпал снег! Перед Аллейном вдруг все предстало в новом свете. События этого дня куда-то улетучились, мигом потеряв свое значение. Он стоял в ночном городе, и со всех сторон его окружали заснеженные горы и незнакомые холмы с причудливыми именами.

– А вы не местный? – спросил он Пакера.

– Нет, сэр, я из Омарамы, округ Маккензи. Это на Южном острове, сэр. Высоко в горах, за озером Пукаки.

– Я слышал об этом месте. Туда добираются через горный перевал?

– Верно, сэр. Перевал Берк на севере, и Линдис на юге. По ночам там сейчас еще холодно – я имею в виду, в Маккензи, – зато днем всегда солнце.

– Я собираюсь туда съездить, – пробормотал Аллейн.

Неожиданно ему стала противна вся эта история, в которую он так глупо ввязался. Черт возьми, не для того же он пересек два океана, чтобы впутаться в еще одно скверное и запутанное дело! Он понял, что свалял дурака. В конце концов, он был в отпуске и приехал в эту далекую страну именно для того, чтобы испытать все те удовольствия, на которые вряд ли мог рассчитывать после возвращения домой.

Дверь в кабинет хлопнула, и Уэйд с Кассом с шумом вышли на улицу где-то за велосипедным гаражом.

– Вы здесь, старший инспектор? – крикнул Касс.

– Здесь! Доброй ночи, Пакер, или лучше сказать – доброго утра?

– Да, скоро уже начнет светать, сэр. Приятного вам утра.

Аллейн присоединился к двум новозеландцам, и они вместе вышли на главную улицу.

Их шаги гулко стучали по холодной мостовой. Где-то залаяла собака. Вдалеке послышался петушиный крик, и ему эхом отозвались другие. Луна уже села, но ночная тьма начала редеть, а уличные фонари заметно потускнели.

Уэйд и Касс остановились на углу.

– Здесь мы свернем, – сказал Уэйд. – Через полчаса рассветет. Если хотите, я могу позвонить вам завтра в гостиницу.

– Разумеется, – с теплотой в голосе ответил Аллейн.

– Для нас было большой честью работать с вами, сэр.

– Вы очень любезны, инспектор. Касс, надеюсь, с вами будет все в порядке.

Касс отдал ему честь. Оба полицейских торжественно и довольно комично пожали руку Аллейну и удалились прочь.

Дорога в сторону отеля поднималась вверх. В конце улицы виднелся кусок открытого неба, и, пока Аллейн шел вперед, он светлел у его на глазах. Между землей и небом на горизонте поднималась большая гора. Ее зыбкая вершина все четче вырисовывалась на фоне разгоравшейся зари. Подножие гряды, наоборот, тонуло в такой холодной и безупречной синеве, какую Аллейн раньше никогда не видел. Пакер был прав: макушку горы накрыло снежной шапкой, и от ее далеких склонов тянуло свежим и острым ветерком, холодившим ему лицо. Аллейн нарочно задержался перед отелем, чтобы еще раз полюбоваться на гору и ее чистый и ясный силуэт. «Это похоже на очертания живого тела, – подумал он. – Красота плавных линий, образующих выпуклые формы. Впадины тоже могут быть хороши, но для полного совершенства общий абрис должен создавать выпуклый изгиб». Он еще не успел закончить эту мысль, как верхняя часть горы окрасилась легким розовым цветом, слишком чистым, чтобы походить на декорацию, и таким живым и ярким, что его красота почти причиняла боль. Он почувствовал то странное нетерпение и даже беспокойство, которые вызывает слишком сильная красота. Ему стало невыносимо смотреть на мощный неистощимый поток света, низвергавшийся на горный склон, на ежесекундно и волшебно менявшееся небо. Он позвонил в дверь и вошел в вестибюль отеля.

Когда Аллейн лег в кровать, часы в гостинце и во всем городе пробили шесть утра. С их последним звуком со всех сторон понеслось кукареканье тысяч петухов. Засыпая, он уже слышал первые голоса проснувшихся птиц.

Глава 16

Антракт

Выдержки из письма, отправленного старшим инспектором Аллейном инспектору Фоксу в Департамент уголовного розыска, Скотленд-Ярд.


Я думаю, вы согласитесь, мой дорогой Фокс, что это довольно интересное и заманчивое дело. Я уже вижу, как вы качаете головой и думаете, какого же я свалял дурака, так рано и так поспешно раскрыв свое инкогнито. Признаюсь, я и сам очень удивлен и не могу объяснить это не чем иным, как тщеславной страстью к дешевым эффектам. Вы получите мою телеграмму – и ответите на нее – гораздо раньше, чем прочтете это письмо. Безусловно, в том, что касается денег (если только Альфред Мейер не прогорел со своей компанией и не намудрил в завещании), самый сильный мотив – у Джорджа Мэйсона, хотя, опираясь на то, что нам известно, я не вижу, как он мог подняться наверх и вернуть на место груз. Я уже рассказал вам все обстоятельства дела и обрисовал в общих чертах свою теорию, которая зиждется на одном неоспоримом факте. После убийства Мэйсон находился со мной на сцене и ушел в кабинет вместе с Те Покиха. Я звонил Те Покиха, и тот рассказал, что сидел в кабинете с Мэйсоном вплоть до приезда полиции, после чего вернулся на сцену, оставив его в комнате. Кроме того, уже после приезда полиции вахтер вышел во двор, заглянул к Мэйсону, сидевшему в своем офисе и попивавшему виски, и беседовал с ним до тех пор, пока тот не ушел в гардеробную. К этому времени противовес был уже на месте. Я особо тщательно проработал этот пункт, поскольку знал, что Уэйд попытается разрушить алиби Мэйсона, и с удовлетворением обнаружил, что он не может этого сделать. К тому же есть еще этот жуткий малыш тики (жаль, что вы его не видели): косоглазый уродец с массивной головой и маленькими ручками и ножками. По-моему, сходство с человеческим эмбрионом очевидно. Сейчас он таращится на меня с промокательной бумаги: здесь суют его изображение куда попало, и его можно встретить в самых неожиданных местах. Так или иначе, есть все основания полагать, что человек, снова повесивший противовес, обронил тики в галерее на колосниках. Мэйсон исключается. Остаются Хэмблдон, Каролин Дэйкрес, Ливерсидж, Акройд и Валери Гэйнс. Все пятеро могли забраться наверх в двух ключевых эпизодах, определяющих это дело. Рискуя, что вы от скуки вывихнете челюсть, я составил подробный график каждого из них, включив в список всех действующих лиц, даже нашу старую знакомую Сьюзен Макс. Вот он. Как видите, я особо отметил людей без алиби. ХА и ХВ означают отсутствие алиби в первом и втором эпизодах, соответственно, а XX (ваш любимый «Гиннесс») поставлены напротив тех, у кого алиби нет вообще. Кроме того, я вкратце описал мотивы.


Убийство в стиле винтаж

Убийство в стиле винтаж

Убийство в стиле винтаж

Убийство в стиле винтаж

Что касается покушения в поезде (это было именно покушение, а не шутка разрезвившегося футболиста), я нахожу весьма неуклюжими все попытки связать его с кражей денег, которые до сих пор предпринимает Уэйд. В то время мисс Гэйнс еще не обнаружила свою пропажу. Если Мейер видел вора за работой и поймал его с поличным, почему он не заставил его вернуть деньги на место, пока об этом никто не узнал? И почему Мейер скрыл факт кражи от других? А раз уж он так поступил, с какой стати вору понадобилось его убивать? Сержант Касс остроумно предположил, что вор мог знать, что Мейер раскрыл его игру, хотя сам Мейер об этом знании не подозревал, и поэтому преступник нанес удар раньше, чем Мейер успел что-то предпринять: сначала попытавшись выбросить его из поезда, а затем закончив дело в театре. Но это никак не объясняет, почему Мейер медлил со своими действиями. Полиция сейчас пытается разыскать пассажиров поезда, чтобы пролить свет на это дело. Я по-прежнему склонен думать, что кража была только мелким инцидентом, который еще больше запутал всю картину. А тут еще этот ужасный тики! Я видел выставку божков маори в местном музее. Все они злорадно ухмыляются и корчат рожи, высунув посетителям язык. Очаровательные создания. Я чувствую в них что-то древнее и исконное, что-то подлинное новозеландское, как тот дурманящий и влажный запах, который стоит в их девственных лесах. Пока суд да дело, я нанял автомобиль и сгонял на север, в заповедную зону, где природа еще осталась в первозданном виде. По дороге я видел деревушки маори – здесь их называют «ба», – чудом сохранившиеся среди уродливых застроек в современном стиле. Сами маори носят европейскую одежду с некоторым туземным колоритом (особенно люди постарше). У них врожденный талант к легкому и беззаботному общению, которое вполне соответствует их характеру. Представители аристократии просто великолепны. Те Покиха, например, настоящий оксфордец. Культурный, обходительный, с очень приятной внешностью. Я как-то с ним пообедал, и он рассказал мне о традициях своего народа. Я уже говорил, что, когда тики ходил по кругу и Альфред Мейер отпускал насчет него всякие шуточки, мне показалось, что покойный проявил полное отсутствие вкуса и такта. А Те Покиха, наоборот, проявил сдержанность и благородство. Вот вам фантастическая версия: Те Покиха убил Мейера за то, что тот оскорбил его божка, и оставил тики на месте преступления в знак свой мести. «Это можно вычеркнуть», как говорит Уэйд. Местная полиция чрезвычайно вежлива. Сегодня утром я должен встретиться с суперинтендантом. Вообще, мне кажется, все они держатся немного настороженно, в том числе и Уэйд. Странная смесь из желания продемонстрировать «настоящее новозеландское гостеприимство» (они говорят «новозиллендское») и позиции типа: «Мы любезны, пока вы любезны, но не вздумайте качать здесь свои права». А так, они приятнейшие люди и замечательные работники, и я очень стараюсь не действовать им на нервы. Наши отношения можно описать словосочетанием «насильственная сердечность», что немного утомляет. Я начинаю осваивать местный диалект, например, слово «бомба» в общем смысле выражает одобрение. «Кривой» означает «злой», «больной» и «никудышный», – в зависимости от контекста, а «тупик» – или еще сильней, «запор» – что-то крайне нудное или бестолковое. Среди простых работяг, вроде вагонных проводников или таксистов, английский язык сохранился в куда более правильном и чистом виде, чем у современных англичан. Правда, в их произношении порой проскакивает акцент, ну и что с того? Мой бедный Фокс, я вас совсем утомил. Надеюсь, вы получили удовольствие, просматривая дела компании «Инкорпорейтед Плэйхаус» Мэйсона и Мейера, а также мистера Фрэнсиса Ливерсиджа. Это должно было вас немного позабавить. Я уже чувствую себя гораздо лучше, так что хватит наводить критику насчет моих нынешних занятий. Так приятно действовать неофициально и в то же время быть в игре. Это дает мне ощущение свободы. Черкните пару строк, когда будет время.

Искренне Ваш,

Родерик Аллейн.

Аллейн запечатал письмо, написал адрес и взглянул на часы в гостиной. Десять утра. Самое время снова заглянуть к мистеру Гордону Палмеру, который час назад еще крепко спал. Аллейн поднялся на лифте на третий этаж. Любопытный взгляд лифтера говорил о том, что тайна его личности уже раскрыта. Он подошел к номеру Гордона, постучал и вошел в комнату.

Гордон лежал в кровати, но не спал. Вид у него был хмурый и опухший.

– Доброе утро, – поздоровался Аллейн. – Неважно себя чувствуете?

– Хуже некуда, – буркнул Гордон. Взглянув на Аллейна, он нервно покусал губы и добавил: – Простите за вчерашний вечер. Вы не вернете мне ключи? Я хочу встать.

– Я отпер вашу дверь час назад, – ответил Аллейн. – Вы не заметили?

– У меня так трещит голова, что я боюсь даже шевельнуться.

– Много вчера приняли?

Гордон промолчал.

– Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Господи! – воскликнул Аллейн. – Что же с вами будет дальше? Превратитесь в дряхлую развалину. Впрочем, дело ваше.

Гордон попытался улыбнуться.

– С другой стороны, – добавил Аллейн, подняв одну бровь и внимательней вглядевшись в юношу, – не могу сказать, что вы безнадежны. Да, у вас прыщи и нездоровый цвет лица – спасибо алкоголю и плохому сну, – но если вы как следует прочистите желудок и легкие, а заодно укрепите нервы, у вас будет вполне приличный вид.

– Хм, благодарю.

– Думаете, я груб? Я старше вас на двадцать пять лет. Сорокадвухлетний джентльмен может позволить себе немного дерзости. Особенно если он полисмен. Кстати, вы хотите проблем с полицией?

– Не особенно, – ответил Гордон с ноткой юмора в голосе.

– Тогда с чего вам взбрело в голову сбежать? Вы навсегда испортили фигуру сержанту Кассу. Теперь он стал похож на полногрудую матрону.

– Неужели? Потрясающе!

– Потрясающе! – передразнил Аллейн. – Очередная глупость. Будет потрясающе, приятель, если вас надолго засадят за решетку.

Гордон беспокойно шевельнулся.

– Выкладывайте, – продолжал Аллейн, – что вас заставило дать деру? Страх?

– Да, я испугался, – с легкостью признал Гордон.

– Чего? Что придется отвечать за слова о Кортни Бродхеде? Боялись, что полиция заставит вас подтвердить свою версию о краже?

– Это не моя версия.

– Мы так и подумали. Ливерсидж навешал вам на уши лапшу, верно? Ну да, конечно. И вы испугались, что мы это узнаем?

– Да.

– Понятно. Решили оттянуть неприятный момент?

– Знаете, сидеть в той комнате было невесело. Ждать неизвестно чего, час за часом. Я замерз.

Глаза Гордона расширились. Он стал похож на испуганного школьника.

– И потом, раньше я никогда не видел… мертвых, – пробормотал он.

Аллейн задумчиво взглянул на юношу.

– Да уж, – протянул он, – зрелище не из приятных, правда? Мурашки по коже?

Гордон кивнул:

– Немного.

– Бывает, – подтвердил Аллейн. – Со временем пройдет. Не хочу читать вам нотации, но алкоголь тут не поможет. От него только хуже. Значит, вы удрали от сержанта Касса из-за мандража в гардеробной?

– Там было так тихо… А снаружи, на сцене – он, холодный, неподвижный…

– Что за ерунда! – воскликнул Аллейн. – К тому времени его давно уже увезли, дурачок. Ладно, расскажите, что вам сказал Ливерсидж, когда вы ушли со сцены после убийства.

– Фрэнки?

– Да. В коридоре между гримерными, до того как вы пошли в гардеробную.

– Он… он… Кажется, он спросил… помню ли я, о чем мы говорили.

– Что он имел в виду?

– Наш разговор о Кортни и деньгах.

– А теперь хорошо подумайте и отвечайте правду. Это очень важно. Кто первым предположил, что деньги мог украсть Бродхед, – вы или мистер Ливерсидж?

– Конечно, он, – без раздумий ответил Гордон.

– Прекрасно.

Аллейн сидел у кровати, внимательно разглядывая юношу. Он снова подумал, что, возможно, его испорченность не так уж глубока. «Это как глянцевая корочка на плохо пропеченном пироге, – подумал он. – А последние события надавили на него так, что корка пошла трещинами. На самом же деле он еще почти ребенок. Наверное, зачитывается детективами». И вдруг Аллейн спросил:

– Скажите, вам интересна моя работа?

– Да… Чисто теоретически, – ответил Гордон.

– Меня удивило ваше поведение вчера вечером. Так дерзко и задиристо. Смело наброситься на Бродхеда! Решительный поступок.

– У меня не было времени подумать. Все казалось каким-то нереальным. Словно не на самом деле. Так, немного щекотало нервы, и все.

– Понимаю. Очевидно, вы из тех людей, которых шок заставляет рикошетом отскакивать в сторону, словно мячик от стенки. Никогда не знаешь, куда он полетит и где потом остановится.

– Пожалуй, – согласился Гордон, развеселившись от этого сравнения. – Очень похоже на меня. Действительно, я…

– Это обычная реакция, – перебил его Аллейн. – Нетрудно догадаться, как она могла сработать в вашем случае. Практически у вас на глазах убили человека, но, вместо того чтобы биться в истерике, как мисс Гэйнс, или сделаться больным, как мистер Мэйсон, вы впали в ступор и потеряли ощущение реальности. Ваш мозг был словно одурманен, а в голову настойчиво полезли мысли о поступках Кортни Бродхеда. Вы вспомнили разговор с мистером Ливерсиджем, тем более что он сам недавно напомнил вам о нем за кулисами. Все еще пребывая в ступоре, вы стали сопоставлять факты и были поражены их безупречной логической связью, которая, к сожалению, гораздо чаще встречается в детективных романах, чем в реальной жизни. И тогда вы решили прямо обвинить Бродхеда, в надежде, что, застигнутый врасплох, он выдаст себя сам. Типичное поведение наивного подростка. В этом смысле оно очень интересно. Проекция фантазий в духе «царя горы» – не помню, как это называется в психоанализе.

Он сделал паузу. Гордон сидел с красным лицом и молчал.

– Через некоторое время, – продолжал Аллейн, – вы остыли и вернулись с небес на землю. Теперь у вас было время подумать. Когда все остальные ушли из комнаты и под присмотром Пакера остались только вы и мистер Уэстон, у вас, как вы сами сказали, забегали по спине мурашки. Вам стало так плохо, что, когда за вами прислали, вы ударились в бега. Возможно, для этого была какая-то дополнительная причина: например, вы вспомнили какое-нибудь важное обстоятельство, которое могло пролить свет на дело.

Не спуская глаз с юноши, Аллейн подумал: «Странно, он меняет цвет, как хамелеон. Если побледнеет еще больше, то упадет в обморок».

– Что вы имеете в виду? – спросил Гордон.

– Уверен, вы действительно что-то вспомнили. Не хотите сказать, что именно?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Разве? По-моему, все ясно. Впрочем, на время оставим эту тему: хочу задать вам пару рутинных вопросов. Насколько я понял, вы отправились на сцену сразу после окончания спектакля?

– Да.

– То есть прошли прямо на сцену и все время оставались там?

– Да.

– И не заходили ни к кому в гримерную?

– Нет. Я хотел зайти к Каролин, но Тед Гаскойн разорался, и меня не пустили.

– Ясно. А после убийства, когда вы, судя по всему, ждали со своим кузеном прибытия полиции, – вы все время были вместе?

– Мы сразу пошли в гардеробную. Джефф меня туда отвел.

– Отлично. Теперь о тики. О чем вы хотели сказать, когда я спросил о нем мисс Дэйкрес в гардеробной?

– Ни о чем.

– Ладно, попробую догадаться сам. Когда я спросил мисс Дэйкрес, где тики, она быстро прижала руку к груди: инстинктивный жест женщины, когда она прячет что-то за корсажем. Заметив это движение, вы громко вскрикнули и хотели что-то сказать, но потом передумали. А произошло это потому, что вы сами видели, как во время застолья мисс Дэйкрес убрала туда фигурку тики.

– Откуда вы знаете? Я… Я не уверен. Но я подумал…

– Потом она заглянула в свою сумочку и заявила, что не помнит, что стало с тики после того, как она поставила его на стол.

– Но это ничего не значит! – с жаром воскликнул Гордон. – Она действительно забыла. Неудивительно после того, что случилось. Она не собиралась вам лгать, если вы об этом. Клянусь вам, она забыла! Я и сам запомнил только потому, что увидел, как ее рука…

– Я просто хотел убедиться, что вы действительно это видели.

– Ну видел, и что?

– Ничего. А теперь я вас покину, чтобы поприветствовать наступление нового дня. Рекомендую две таблетки аспирина, черный кофе и небольшую прогулку в полицейский участок, где инспектор Уэйд будет рад услышать ваши извинения за вчерашний вечер. Я забыл, какое там полагается наказание за побег от полиции при исполнении служебного долга? Да еще с отягчающими обстоятельствами. Кажется, вам не нравится «Микадо»?[Опера У. Гилберта и Салливана, сюжет которой построен вокруг смертной казни.]

– Господи, что они со мной сделают, сэр?

– Если вы любезно расскажете им все, что рассказали мне, я попробую усмирить их гнев. А иначе…

Аллейн сделал зловещее лицо и вышел из номера.

Глава 17

Смена декораций

Вернувшись в гостиную отеля, Аллейн застал ожидавшего его Уэйда. Аллейн отвел его к себе в номер и передал содержание своей беседы с Гордоном.

– Я попросил его прийти к вам и рассказать все это лично.

– Все равно не понимаю, почему он решил сбежать, – пожал плечами Уэйд.

– Прежде всего, потому, что навоображал себе бог знает чего и запаниковал. У бедняги сдали нервы. Кстати, Уэйд, паренек сильно нервничает из-за этой истории с тики.

– Да? Почему, сэр?

Аллейн ответил не сразу. Казалось, ему не очень хотелось отвечать. Когда он наконец заговорил, его голос звучал подчеркнуто сухо:

– Почему? Потому что он поймал мисс Дэйкрес на лжи. Когда я вчера спросил ее о тики, она быстро прижала руку к груди и ощупала себя так, словно надеялась найти его под платьем. Потом она сказала, что не видела божка с тех пор, как поставила на стол. И даже заглянула в сумочку. Но правдивым был только этот первый жест – непроизвольное движение руки. Как я вам уже говорил, Палмер в этот момент хотел что-то сказать, но сразу прикусил язык. Сегодня утром я заставил его признаться, что он видел, как она убрала тики под платье.

– Но почему он замолчал? Он же не может знать, где мы его нашли?

– Нет. Просто малыш по уши в нее влюблен. Он понял, что она лжет, и решил ее не выдавать.

– Отлично, значит, первым делом надо поговорить с мисс Каролин Дэйкрес-Мейер. Чувствую, тут пахнет жареным. Тем более что она вполне могла залезть наверх. Время у нее на это было.

– Верно. Уэйд, возможно, я покажусь вам жутким занудой, но у меня есть к вам просьба. Позвольте мне поговорить с ней первым. У меня есть для этого… разумные причины. По крайней мере, – добавил он с кислой усмешкой, – я надеюсь, что они разумны. Быть может, со мной она будет вести себя более открыто. Вы же понимаете: мы с ней приятели.

– Конечно, конечно, сэр, – ответил Уэйд с той натужной любезностью, в которой всегда слышна капля недовольства. – Делайте, что считаете нужным, нас все устраивает. Мы будем только рады. Тем более что вы с ней друзья и все такое.

– Спасибо, – сказал Аллейн. Но ему явно было не по себе.

– Пожалуй, я вернусь в участок, сэр. Пришлите Палмера туда – это лучше, чем говорить здесь. К тому же скоро сюда должен прийти шеф.

– Может быть, сначала пропустим по стаканчику?

– Я как раз хотел вам предложить.

Они спустились в бар и выпили по бокалу виски.

Когда Уэйд ушел, Аллейн зарылся в газету и читал ее до прихода суперинтенданта, все время чувствуя на себе взгляды соседей. Никсон оказался приятным и хорошо воспитанным человеком с прекрасным чувством юмора. В отличие от Уэйда с его показным дружелюбием, он излучал искреннюю симпатию и сердечность. Его действительно интересовало мнение гостя, и Аллейн сразу проникся расположением, почувствовав, что с ним можно сработаться. Они подробно обсудили дело, и Никсон ушел только в половине двенадцатого, заметив, как сильно задержался. Напоследок он предложил полное сотрудничество со стороны местной полиции и принял предложение Аллейна поужинать вместе.

После его ухода Аллейн со вздохом вернулся назад в гостиную. Там сидело человек девять, все с раскрытыми газетами. Шесть из них свернули свою прессу и откровенно уставились на Аллейна. Двое подсматривали за ним поверх страниц. Наконец последняя из посетительниц, старая дама, опустила газету чуть выше носа, образовав что-то вроде бумажной паранджи, и впилась в него немигающим взглядом. Аллейн упорно не отрывал голову от своих бумаг. Он быстро написал в блокноте: «Не хотите составить мне компанию и съездить за город на часок-другой? Думаю, это лучше, чем все время сидеть в гостинице». Он остановился, нахмурив брови, и добавил: «Надеюсь, моя профессия не делает это предложение неприемлемым. Родерик Аллейн».

Он уже собирался позвонить и попросить отнести записку в номер Каролин, как вдруг почувствовал, что напряженное внимание вокруг слегка ослабло. В зале появился кто-то еще: об этом возвестили шуршание газет и шепоток зрителей. Аллейн взглянул через стеклянную перегородку и увидел спускавшегося по лестнице Хэмблдона. Актер направлялся прямо к нему.

– Здравствуйте, Аллейн. Доброе утро. Встали ни свет ни заря?

– Немного позже.

– Кто-нибудь из наших уже выходил?

– Я никого не видел.

– Зарылись в землю, как кролики, – пробормотал Хэмблдон. – Но рано или поздно придется выползать на свет. В полдень Мэйсон собирает нас в театре.

– Не думаю, что ему это удастся, – возразил Аллейн.

– Почему? Ах да, из-за полиции. Ну, значит, соберемся где-нибудь в отеле.

В вестибюле открылся лифт, и из него вышел Мэйсон.

– Доброе утро, Хейли. Доброе утро, мистер Аллейн.

– Привет, Джордж. Где будет собрание?

– Администрация отеля дала нам помещение курительной. Подумать только, Хейли, нас не пускают в собственный театр! Вы уже в курсе? Нас тут заперли!

Они обменялись возмущенными взглядами.

– За тридцать лет работы в первый раз со мной такое, – добавил Мэйсон. – Что бы сказал Алф! Все равно что выгнать нас из дома. Я ужасно себя чувствую.

– Я тоже, Джордж.

– Вы хорошо спали?

– Не особенно. А вы?

– Трудно поверить, но сегодня первая ночь, когда я не страдал от расстройства желудка. Первая за много месяцев! Я просто лежал в кровати, без всякого бульканья в животе, и думал об Алфе. – Он с серьезным видом обвел взглядом собеседников. – В этом есть горькая ирония, не правда ли?

– Как вы собираетесь известить всех о собрании? – спросил Хэмблдон.

– Я поручил это Теду.

– А Каролин будет?

– Вы ее видели? Как она себя чувствует?

– Нет, я ее не видел.

Мэйсон посмотрел на него с удивлением:

– Ну, тогда идите к ней как хороший мальчик, и сообщите, что она может не приходить на собрание, если не хочет.

– Ладно, – ответил Хэмблдон.

– Не передадите заодно эту записку? – вставил Аллейн. – Я хочу предложить ей немного погулять на свежем воздухе. Буду весьма благодарен.

– Да, конечно.

Хэмблдон бросил быстрый взгляд на Аллейна и направился к лифту.

– Вы оказались в трудной ситуации, мистер Мэйсон, – заметил Аллейн.

– В трудной! Это мягко сказано. Я просто не знаю, что мне делать. У нас обязательства по гастрольному туру, мы уже получили за него аванс и раздали участникам труппы. Если через шесть дней не возобновим спектакли, не знаю, что с нами будет. К тому же я не уверен, что Каролин вообще сможет играть. А без нее…

– Кто ее дублерша?

– Гэйнс. Я вас умоляю! Это провал! Австралийка может подменить Гэйнс. Но если не будет играть Каролин…

– Но как она сможет – после такого шока?

– Такое уж у нас ремесло, – возразил Мэйсон. – Мы знаем, на что идем. Шоу должно продолжаться. Не потому, что мы такие бессердечные, а… Алф сказал бы вам то же самое. Шоу должно продолжаться. Так было всегда.

– Понимаю. Но…

– Я видел, как на сцену выходили люди, которых в других местах сразу отправили бы в больницу. Честное слово. Я родился за кулисами через двадцать минут после того, как моя мать произнесла свою последнюю реплику. Это была костюмная драма, и она выступала в кринолине. Обычное дело в нашем бизнесе.

– Да, – пробормотал Аллейн.

Его вдруг охватило что-то вроде ностальгии – острое чувство симпатии и близости к театру. «Впрочем, это слишком заезженная история, чтобы будоражить кровь, – подумал он. – Ее замусолили до дыр еще со времен «Паяцев». Шоу должно продолжаться!»

– Разумеется, – продолжал Мэйсон, – Каролин может быть другого мнения. Я ни в чем не уверен. Публике это может не понравиться. И потом, представьте, что в этом деле… скажем так – замешан один из нас. Все будут смотреть спектакль и думать, кто из актеров – чертов убийца. Вы согласны?

– Будет много слухов.

– Но это не та реклама, которая нам нужна, – мрачно заметил Мэйсон. – Мы можем испортить репутацию.

На этот образчик профессионального эгоизма Аллейн мог только пробормотать: «Конечно».

Мэйсон продолжал свои жалобы:

– Так или иначе, все это очень дорого нам обойдется. Я уже не говорю про похороны. Думаю, они состоятся завтра. А судебное расследование! Газеты будут трубить о нас вовсю. Пресса! Бедный Алф! Он всегда заботился о прессе. Катастрофа. Ладно, поживем – увидим. Надеюсь, вы поможете нашим ребятам? Странно, что вы оказались детективом. Я слышал, что Алф был в курсе. Господи, Аллейн, я надеюсь, что вы поймаете убийцу.

– Я тоже. Хотите что-нибудь выпить?

– Кто, я? С моим-то желудком? Это все равно что проглотить кусок динамита. Но все равно спасибо. Еще увидимся.

С безутешным видом он удалился.

Аллейн вернулся из холла в гостиную. Через пару минут к нему присоединился Хэмблдон.

– Каролин говорит, что не против прогуляться. Она просила вас поблагодарить и передать, что будет через десять минут.

– Тогда я закажу машину. Вряд ли она захочет ждать ее здесь.

– Среди этих деревенщин? Конечно, нет!

Аллейн зашел в телефонную будку и позвонил в гараж. Машину обещали прислать немедленно. Хэмблдон ждал его в холле.

– Спасибо, что помогаете ей, Аллейн.

– Для меня это большое удовольствие.

– Она совсем разбита, – продолжал Хэмблдон.

Он понизил голос и оглянулся на дежурного портье, который в этот момент высунулся из своего окошка и с живейшим вниманием следил за действиями швейцара. Швейцар, в свою очередь, тихо нарезал круги в шести футах от Аллейна и Хэмблдона, пристально изучая поверхность ковра. Казалось, он искал какую-то очень важную и ценную вещицу, потерянную кем-то из постояльцев.

– Швейцар! – позвал Аллейн.

– Да, сэр?

– Вот вам полкроны. Будьте добры, выйдите на улицу и подождите машину, которая должна за мной приехать. А свое сокровище поищете потом.

– Спасибо, сэр, – смущенно ответил швейцар и вышел через вращающуюся дверь.

Аллейн холодно посмотрел на портье, который отвернулся и с безразличным видом принялся разглядывать журнал.

– Давайте отойдем в сторону, – предложил Аллейн Хэмблдону. – Пусть таращатся сколько угодно, но услышать нас они не смогут. Так вы говорили, что…

– Я уверен, что она потрясена гораздо больше, чем сама признает. Возможно, ей лучше провести весь день в постели.

– Предаваясь тяжелым мыслям?

– Она в любом случае будет им предаваться. Я очень переживаю за нее, Аллейн. Каролин держится слишком бодро и спокойно: это неестественно. Вы хотите поговорить с ней об Алфе, верно? Если можно, не затрагивайте эту тему. Сейчас она не в состоянии это обсуждать. Вчера ночью парни из полиции бог знает сколько продержали ее на допросе. Я понимаю, вы работаете в Скотленд-Ярде и вам нужно собрать побольше информации. Видит бог, я от души желаю вам поймать убийцу, но… не тревожьте пока Каролин. Одно упоминание об этом вызовет у нее истерику. Я могу на вас положиться, правда?

– О, на меня всегда можно положиться, – уклончиво ответил Аллейн. – А вот и мисс Дэйкрес.

Из лифта вышла Каролин. На ней было черное платье, которое Аллейн уже видел раньше, и черная шляпа с высоко поднятыми полями, обрамлявшими ее красивое лицо с безупречным макияжем. Но теперь ему показалось, что ее кожа под слоем краски выглядит слишком бледной, а вокруг глаз появились темные круги. Она словно немного постарела, и Аллейн почувствовал острый укол жалости. «Так не пойдет», – подумал он и поспешил ей навстречу. По пути он заметил, что пожилая дама в газетной парандже буквально бросилась к стеклянной перегородке, а еще трое торопливо перешли из гостиной в холл.

– Доброе утро, – поздоровалась Каролин. – Вы очень любезны.

– Пойдемте в машину, – предложил Аллейн. – Нет, это вы очень любезны.

Он и Хэмблдон окружили ее с двух сторон. Швейцар, увлеченно беседовавший с шофером из гаража, бросился открывать дверцу машины. Снаружи у подъезда уже собралась кучка зевак.

– Я поведу сам, – обратился Аллейн к шоферу. – Возвращайтесь за машиной часа в три, хорошо? Садитесь, мисс Дэйкрес.

– Куда вы так спешите? – спросила Каролин, когда Хэмблдон захлопнул дверцу. Потом она заметила людей на тротуаре. – А, понятно.

– До свидания, Каролин, – сказал Хэмблдон. – Приятной поездки.

– До свидания, Хейли.

Машина тронулась с места.

– Наверное, об этом уже вовсю пишут в газетах, – сказала Каролин.

– Не сказал бы, что «вовсю». Похоже, в этой стране не так уж падки на громкие сенсации.

– Дождемся вечерних газет, тогда и посмотрим.

– Надеюсь, они тоже будут вести себя более или менее прилично, – ответил Аллейн. – Предлагаю отправиться вон к тем горам. Говорят, там хорошая дорога. Кстати, я попросил в отеле положить нам в машину что-нибудь съедобное.

– Вы были так уверены, что я соглашусь? – спросила Каролин.

– Ну что вы, – с улыбкой ответил Аллейн. – Я просто надеялся. Между прочим, мне уже приходилось бывать в этих местах. Дорога все время идет вверх, хотя и почти незаметно, а когда поднимешься на холм, открывается чудесный вид.

– Вы не обязаны развлекать меня беседой.

– Не обязан? Жаль, я всегда считал себя интересным собеседником. Это часть моей работы.

– В таком случае можете продолжать, – согласилась Каролин. – Надеюсь, вы понимаете, мистер Аллейн, что я воспринимаю нашу поездку как деликатный и довольно дорогой способ провести допрос.

– Чего и следовало ожидать.

– По правде говоря, я тронута тем, что вы приложили к этому столько усилий. Горы действительно великолепны, правда? Величественные и прекрасные.

– Посмотрели бы вы на них в шесть утра.

– Не стройте из себя Рут Дрэйпер[Рут Дрэйпер (1884–1956) – американская актриса, особенно знаменита своими драматическими монологами.]. Они не могли быть красивей, чем сейчас, – даже с этими жуткими коттеджами на переднем плане.

– Представьте себе, были. Они были так чудесны, что я не мог смотреть на них дольше минуты.

– «Мои глаза ослепли?»[Уэбстер Дж. «Герцогиня Мальфи».]

– Что-то вроде этого. Почему вы не играете в старых драмах? Скажем, в «Трагедии девы».

– Потому что это слишком просто и прямолинейно для наших дней – и не слишком выгодно для кассы. Я как-то подумывала о миссис Милламент, но Пух… – на секунду она сбилась, – Альфи сказал, что ничего не выйдет.

– Жаль, – пробормотал Аллейн.

Несколько минут они ехали молча. Трамвайные линии закончились, и город начал распадаться на группы отдельных зданий.

– Мы уже в пригороде, – заметил Аллейн. – Еще пара поселков, и начнется дикая природа.

– А в какой момент мы приступим к делу? – спросила Каролин. – Или сначала вы должны сломить мою волю опасными дорогами и запугать головокружительными виражами? А потом поставить у края пропасти и задать вопрос раньше, чем я успею прийти в себя?

– Но зачем мне делать все эти вещи? Вряд ли пара невинных вопросов стоит таких сложностей. Я не вижу для этого причин.

– Я думала, все детективы любят копаться в темном прошлом, а потом огорошивать им свидетеля.

– А у вас темное прошлое?

– Вижу, вы уже начали.

Аллейн улыбнулся, и они снова замолчали. Он подумал, что Хэмблдон прав, и Каролин держится слишком хорошо, чтобы это выглядело натурально. Ее веселость казалась слишком нервной, голос звучал на полтона выше, разговор был неровным и обрывистым, молчание – тягостно неловким. «Надо подождать», – подумал Аллейн.

– На самом деле, – неожиданно заговорила Каролин, – прошлое у меня было вполне пристойное. Ничего похожего на то, что обычно думают о богемной жизни. Дом приходского священника, любительская труппа, местный театр, потом Лондон. Как говорится, прошла огонь и воду. Играла в крошечных студиях, где актерам приходилось помогать рабочим сцены: устанавливать декорации и чуть ли не самим опускать занавес, отыграв спектакль.

– Помогать рабочим сцены? Хотите сказать, что вы ворочали все эти тяжести?

– Да, случалось. Носилась по галереям не хуже всякого другого. Вешала на крюки тросы, опускала задник – что угодно. Господи, как же это было здорово! Как весело!

Дома уже остались позади. Дорога петляла по зеленым холмам, чьи силуэты постепенно вырастали один за другим, словно фигурки в детской аппликации. Пока Каролин рассказывала о себе, шоссе сделало поворот, и вдалеке над круглыми вершинами выросла огромная гора, холодная и недоступная на фоне ослепительного неба. Машина ехала быстро, дорога поворачивала то влево, то вправо, и бархатные холмы плавно двигались и вращались вокруг них, словно участники грандиозного парада. Вскоре Аллейн и Каролин подъехали к небольшому мосту, переброшенному через бурливший на камнях ручей, а дальше открывалась уютная лужайка.

– Пожалуй, можно остановиться здесь, – предложил Аллейн.

– С удовольствием.

Они проехали по деревенской ухабистой дороге, спустились к реке и остановились в тени густых зарослей мануки, усыпанных белоснежными цветами и источавших медовый запах.

Как только они вышли из машины, запах кожи и металла мгновенно развеял свежий ветерок – дыхание снежных гор. Каролин, чье платье в таком месте выглядело довольно странно, остановилась и запрокинула голову:

– Какая красота!

Камни у берега уже раскалились на солнце, над водой дрожала легкая дымка. Тишину наполнял живой и звучный шум реки. Перешагивая через камни, они прошли по мягким подушкам мха и спустились ближе к ручью, где зелень была гуще и сочней. Здесь буйно разрослись колючие кустарники и мелкие раскидистые деревца, а дальше поток уходил в дремучую тенистую чащу.

– Раньше тут везде был лес, – заметил Аллейн. – Все холмы усеяны сухими пнями.

На ближайшем дереве под мерный шум воды щебетала птичка, издавая такой звонкий, радостный и чистый звук, какой раньше они никогда не слышали. Каролин остановилась послушать. Аллейн вдруг заметил, что она глубоко взволнована и на ее глазах блестят слезы.

– Я схожу за корзиной с едой, – предложил он, – а вы пока подыщите какое-нибудь удобное местечко. Вот вам коврик.

Когда он вернулся, Каролин уже прошла вдоль реки и устроилась в тени возле воды. Она сидела абсолютно неподвижно, и по ее позе трудно было понять, что она чувствует. Шагая к ней, Аллейн спрашивал себя, о чем она может думать. Он увидел, как она подняла руки и сняла свою черную лондонскую шляпу. Потом повернула к нему голову и помахала рукой. Когда он подошел ближе, оказалось, что она плачет.

– Как насчет того, чтобы немного перекусить? – спросил он. – В гостинице мне дали походный котелок, чтобы я мог заварить в нем местный чай. Я подумал, что вам это понравится, но, если вы не любите экзотики, у меня есть белое вино. Мне кажется, в любом случае стоит развести костер: он приятно пахнет. Не распакуете все эти свертки, пока я продемонстрирую свое мастерство по разведению огня с помощью кучки прутиков и по меньшей мере трех коробков спичек?

Она не ответила, и он понял, что блестящей, неприступной и обаятельно-искусной примадонны здесь больше нет и перед ним на берегу сидит несчастная и одинокая женщина.

Аллейн отвернулся, но она сама позвала его.

– Вы не поверите, – пробормотала она сквозь слезы, – и никто в это не верит, но я очень любила своего Альфи-Пуха.

Глава 18

Диалог

Аллейн не сразу отозвался на ее слова. Он думал о том, что благодаря неожиданной удаче сумел заглянуть в какие-то более глубокие пласты ее личности, чем те, что открывались ему прежде. Словно верхние слои ее обычной бравады и бурлеска внезапно стали прозрачными, и сквозь них проступила – нет, еще не вся настоящая Каролин, но какая-то важная ее часть. «И все это потому, что она несчастна, а я вытащил ее из привычного окружения и привез в это место, где воздух так чист и свеж, и журчит горная река, и какая-то птичка щебечет под сурдинку».

Вслух он сказал:

– Почему же, я легко могу в это поверить. Я так и думал, что вы его любили.

Он начал отламывать сучья от прибитого к берегу бревна.

– Конечно, это была не романтическая любовь, – продолжала Каролин. – Мой бедный толстяк Альфи! Романтик из него был никакой, зато он всегда был понимающим и чутким. Ему и в голову не приходило, интересно со мной или нет. Он считал, что я просто не могу быть скучной. И мне никогда не приходилось об этом беспокоиться.

Аллейн пристроил ветки между камней и сунул под них листок скомканной бумаги.

– Понимаю, – ответил он. – Есть люди, перед которыми не нужно ничего из себя строить. Иногда это очень приятно. У меня тоже есть такой человек.

– Ваша жена! Но я не знала…

Аллейн присел на корточки и рассмеялся:

– Нет, нет. Я говорю о сержанте Фоксе. Это крупный мужчина, серьезный и медлительный, и мыслит он всегда с обезоруживающей прямолинейностью. Мы вместе работаем в Скотленд-Ярде. Слава богу, перед ним мне не надо притворяться. Так, посмотрим, получится ли у нас костер. Попробуйте раздуть огонь, а я пока схожу за водой.

Он спустился к ручью и, встав на валун, опустил котелок против течения реки. Вода была ледяной, течение быстрым, а шум стоял такой, что он едва не оглох. Горный поток бился среди камней и наполнял долину глухим рокотом, словно тысячи голосов кричали в унисон. Было приятно до самых краев наполнить тяжелый котелок и вернуться с ним на берег, где Каролин по-прежнему трудилась над костром. Над дровами уже закурился тонкий дымок, распространявший горький и приятный запах.

– Получилось, получилось! – воскликнула Каролин. – Ах, как пахнет!

Она повернулась к нему лицом. Ее глаза все еще блестели от слез, волосы растрепались, влажные губы были приоткрыты. Она была очень красива.

– Господи, какое было бы счастье, – пробормотала она, – если бы в мире не было ничего, кроме этого.

Аллейн поставил на камни котелок и поправил огонь. Потом они оба сели у костра и закурили.

– Я очень рад, что природа не приводит вас в экстаз, – заметил Аллейн. – Боялся, что вы начнете восторгаться.

– Так и было – до вчерашнего дня. Мистер Аллейн, наверное, уже пора задавать ваши вопросы? Я хочу поскорей с этим покончить.

Но Аллейн не стал «задавать свои вопросы», заявив, что зверски голоден и сначала они должны поесть. После обеда они выпили белого вина, а вместо кофе Аллейн заварил в котелке чай. Он отдавал дымком, но был чертовски вкусным. Инспектор мысленно спрашивал себя, кто из них больше боится предстоящего разговора – он или она. Наконец Каролин помогла ему убрать остатки еды и решительно повернулась к Аллейну:

– Давайте сейчас. Пожалуйста.

Пожалуй, это был первый раз, когда Аллейну не хотелось сделать новый шаг в расследовании. Он так хорошо все продумал, так тщательно создал обстановку, подходившую для доверительной беседы. И вот теперь она стояла перед ним, вырванная из привычного круга, открытая и беззащитная, а он…

Он сунул руку в карман и достал маленькую коробочку. Потом медленно открыл ее и положил на коврик.

– Вот о чем я хотел спросить. Можете потрогать его, если хотите. С него уже сняли отпечатки пальцев.

Внутри коробочки лежал зеленый тики.

– Ох!

Возглас Каролин был непроизвольным – в этом он не сомневался. В первую секунду она просто удивилась. Потом ее лицо стало замкнутым и неподвижным.

– А, это мой тики. Вы его нашли. Я очень рада. – Маленькая пауза. – Где он лежал?

– Прежде чем я вам отвечу, вспомните, что вы с ним сделали перед тем, как сесть за стол.

– Но я уже сказала. Я не помню. Кажется, я поставила его на стол.

– А если я скажу, что кто-то видел, как вы спрятали его в вырез платья?

Снова повисла пауза. В костре потрескивали дрова, птичка в кустах так же звонко щебетала, перекрывая шум реки.

– Возможно. Я не помню.

– Я нашел его на полу галереи, прямо над сценой.

Но Каролин уже успела подготовиться. Ее удивленный взгляд получился очень убедительным. В жестах и мимике сквозила глубокая растерянность.

– Не может быть! Вы нашли его на колосниках? Как он там оказался?

– Видимо, выпал из вашего платья.

Как она испугалась! Можно было подумать, что она прямо на его глазах погружается в пучину ужаса.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Конечно, понимаете. Можете мне не отвечать, если считаете, что так лучше. – Он подождал секунду. – Мой следующий вопрос: вы поднимались на колосники до случившейся трагедии?

– До трагедии!

Ее облегчение было слишком велико. Предательский возглас вырвался сам собой – раньше, чем она успела спохватиться. Потом она сразу взяла себя в руки и спокойно ответила: «Нет, я туда не поднималась», – но было уже поздно.

– А после? Нет, нет, даже не пытайтесь! – воскликнул Аллейн. – Не вздумайте мне лгать. Не надо притворяться. Это только ухудшит положение – его и ваше.

– О чем вы говорите? Я не понимаю.

– Вы не понимаете? Тогда скажите вот что. Когда в то утро вы говорили с Хэмблдоном о браке и он спросил, согласны ли выйти за него после смерти мужа, – это был единственный разговор такого рода?

– Кто вам это сказал? В какое утро?

– Когда вы приехали в Миддлтон. Ваш разговор подслушали. Пожалуйста, отвечайте честно. Поверьте, я знаю достаточно, чтобы любой обман с вашей стороны превратился в катастрофу. Так вы совершите большую ошибку, может быть, непоправимую, и повредите и себе, и Хэмблдону. – Он помолчал, опустив голову и глядя на свои худые пальцы, обхватившие колено. – Наверное, вы думаете, что я пытаюсь поймать вас в ловушку, хочу напугать и вырвать признание. Возможно, это правда, но правда и то, что я стараюсь вам помочь. Вы мне верите?

– Не знаю. Я ничего не знаю.

– Местная полиция уже слышала о вашем разговоре с Хэмблдоном. Им известно, где нашли тики. Скоро они узнают, что после праздника он был под вашим платьем. Если вы начнете отпираться, все подозрения падут на вас.

– Господи, что я натворила!

– Хотите, я расскажу вам, что вы сделали в тот вечер? После убийства вы ушли в гримерную. Сначала шок был слишком велик, чтобы вы могли о чем-то ясно думать, но потом вы стали понемногу приходить себя. В гримерную вас отвел Хэмблдон. Надеюсь, позже вы мне расскажете, что он вам сказал. Как и все члены труппы – за исключением вас, – он знал о сюрпризе с бутылкой и о том, как там все устроено. Потом вы отослали его из гримерной, сказав, что хотите побыть в одиночестве. И тут вас охватили подозрения – ужасные подозрения, что в деле может быть замешан Хэмблдон. Уходя со сцены, вы слышали, как Гаскойн говорил про «нечистую игру» и о том, что это не было несчастным случаем. Вы сказали, что хорошо знакомы с театральной механикой и часто помогали в установке декораций. В какой-то момент вам пришло в голову, что можно подняться наверх и самой все посмотреть. Все остальные были в своих гримерных, кроме Мэйсона, Гаскойна, доктора Те Покиха и меня, но мы стояли на сцене и не видели вас за кулисами. Возможно, вы еще не оправились от шока и не могли мыслить здраво и разумно; и вот, потеряв голову от страха, забыв о самой себе, вы прошли на дальнюю часть сцены и поднялись по лестнице на галерею.

Он замолчал, не спуская с нее глаз. Она сидела, опустив голову и отвернувшись в сторону. Ее пальцы нервно теребили бахрому.

– Остановите меня, если я не прав, – продолжал Аллейн. – Итак, вы поднялись наверх и увидели болтавшийся конец веревки, а рядом груз, лежавший на полу. Зная об устройстве сцены, вы сразу поняли, что произошло. Противовес был снят, и бутылка рухнула на стол.

Несколько ниток бахромы лопнули у нее в руке.

– В этот момент мы ушли со сцены за кулисы. Повинуясь смутному порыву – представить все случившееся как несчастный случай, – вы повесили противовес на место. А когда наклонились, чтобы поднять груз, тики выпал из вашего платья и застрял между планками решетки, где я нашел его несколько минут спустя. Все было именно так, не правда ли?

– Я не… не стану отвечать.

– Как хотите. В любом случае мне придется изложить свою версию полиции. Я и так уже превысил полномочия, разговаривая с вами. Вчера вечером вы спросили, хочу ли я быть вашим другом. Я ответил, что всегда готов помочь вам, если вы мне доверитесь. Теперь я говорю с вами как друг и именно поэтому прошу вас говорить правду, только правду и – сейчас это выражение как нельзя более уместно – ничего, кроме правды.

– Но они ничего не смогут доказать! – вдруг с жаром воскликнула Каролин. – Откуда они знают, что груз не висел там с самого начала? И что это не был несчастный случай? Противовес оказался слишком легким и…

– Но как вы узнали, что он был слишком легким?

Из ее груди вырвалось что-то вроде всхлипа.

– Вот видите, – заметил Аллейн, – вы не годитесь для таких вещей. Значит, вешая груз, вы поняли, что он слишком легкий? Удивительная проницательность. Как вы это определили? Ведь вы ничего не знали про сюрприз и…

Он вдруг замолчал, опустился рядом с ней и заглянул в ее отвернувшееся лицо.

– Так вы с самого начала знали про этот план? – спросил он тихо.

Каролин дрожала всем телом, словно ее бил озноб. Он мягко тронул ее за руку.

– Бедняжка, – пробормотал он.

Она припала к его плечу и залилась горькими слезами.

– Я была дурой, дурой… Зачем я туда полезла… а теперь вы станете его подозревать… Больше, чем если бы я ничего не сделала. Вы подумаете, что я знала! Но я ничего не знала. Он невиновен. Все это из-за шока. Как я вообще могла такое подумать! Это был бред, безумие. Он не мог, не мог так поступить с Альфи! Поверьте мне – не мог. Я была дурой.

– Мы подозреваем Хэмблдона не больше, чем всех остальных.

– Правда? Это так? Так?

– Да.

– Значит, если бы не моя глупость, вы бы его не заподозрили? И только из-за меня…

– Не только из-за вас. Но вы еще больше запутали дело – вы и ваше мнительное воображение.

– Если бы вы мне поверили… Если бы я смогла убедить вас…

– Если Хэмблдон невиновен, вы все еще можете ему помочь, просто ответив на несколько моих вопросов. Ну все, перестаньте плакать. Я дам вам десять минут, чтобы вы вытерли слезы и привели себя в порядок. Потом я вернусь, и мы закончим разговор.

Он легко вскочил на ноги и, не сказав больше ни слова, зашагал в сторону небольшой теснины, где кустарник спускался к самой кромке воды. Дорога шла вверх и вскоре, забравшись на крутой склон, он оказался в глубине чащи. Это был остаток древнего леса. Гигантские стволы деревьев стояли здесь, словно монолитные колонны, погруженные в густой ковер подлеска, и вздымали к небу тяжелые кроны, испещренные солнечными пятнами. Листва нависала над его головой светло-зеленой массой, и такая же зелень была внизу, где землю покрывали разлапистые папоротники. В этой бесконечной игре дремучей зелени чувствовалось что-то грубое и первобытное. Кругом царили полумрак, прохлада и глубокое безмолвие, если не считать журчания невидимого ручейка, с трудом пробивавшего путь сквозь заросли к реке. Пахло влажным мхом, сочной сырой землей и липкой сладковатой смолой, выделявшейся из треснувших стволов. Аллейн подумал, до чего это приятный запах – свежий и в то же время терпкий. Неожиданно совсем близко свистнула птица – всего две ноты, чистые и звонкие, как колокольчик. Прочистив горло, она выпустила целую трель в минорном тоне, такую легкую и музыкальную, словно ее сочинил какой-то великий композитор.

Под конец этот быстрый мелодичный росчерк завершился комичным писком. Раздался шелест крыльев. Птица просвистела снова, уже подальше, а издалека ей ответила другая. И вновь – лишь глубокая тишина и еле слышный рокот ручья.

Аллейн вдруг подумал, до чего нелепа вся эта ситуация. Оказаться в таком месте только потому, что он вел уголовное дело и позволил его участнице собраться с мыслями! Одно совершенно не вязалось с другим. Это было так же абсурдно, как фантазии некоторых поэтов-модернистов. Сыщик из Скотленд-Ярда в девственном лесу. «Не хватало еще, чтобы я надел черный костюм, шляпу и начищенные ботинки и принялся дудеть в полицейский свисток, отвечая этой волшебной птице. Какой-нибудь авангардист смог бы придумать соответствующие декорации. Я дам ей еще десять минут, и, если фокус сработает, она предстанет предо мной обновленной и чистой, как утренняя роса». Аллейн сунул руку в карман за трубкой и наткнулся на коробку с тики. Он извлек на свет зеленого уродца. «Да, подходящее место, хотя гораздо лучше ты бы смотрелся на крепкой веревке и смуглой коже, как у Те Покиха. Нет, белоснежное тело, черные кружева и тонкие духи – не твоя стихия. Ты совсем из другого теста. Маленькое чудовище! Висеть бы тебе на потной груди дикарки, темной и могучей, как этот лес. Я знаю, ты немало повидал на своем веку. И вчерашняя кровь была для тебя не первой. А теперь оказался в руках пакеха и замешан в их темные дела. Но, черт возьми, как бы я хотел понять, что все это значит!»

Он закурил трубку и прислонился к одному из деревьев-великанов. Неподвижный лес смотрел на него молча и внимательно, словно живое существо. Казалось, он говорил с тихой и уверенной силой: «Я есмь». «В нем нет ничего человеческого, – думалось Аллейну, – но он и не враждебен». Он вспомнил истории о бушменах, которые на неделю отправлялись в лес, чтобы метить там стволы и валить деревья, но уже через два или три дня возвращались, не выдержав молчания леса.

Думать о таких вещах было намного приятней, чем об убийстве Мейера, и воображение Аллейна уже принялось населять окрестную чащу быстрыми и юркими маори, как вдруг он услышал треск веток и чьи-то торопливые шаги.

Это была Каролин: спотыкаясь о коряги, она продиралась сквозь заросли в узких туфельках и кружевном платье. Аллейна она не видела, и он заметил в ее лице что-то такое, что заставило его сразу подать голос.

– Эй, – крикнул он, – я здесь!

Каролин обернулась и, увидев его, заковыляла в его сторону.

– Я видела, что вы пошли сюда. Не могу больше сидеть одна. Вы правы – все произошло так, как вы сказали. Я все вам расскажу, но Хейли невиновен. Я расскажу.

Глава 19

Каролин в главной роли

Она поведала ему свою историю, сидя у догоравшего костра. Солнце ярко блестело на поверхности реки, но поскольку стояла еще ранняя весна, день был не слишком жарким. Как только она начала свой рассказ, в долине появился незнакомый человек, шагавший по тропе вместе с тремя тяжело дышавшими овчарками. На нем была старая фетровая шляпа, натянутая на самый нос, шерстяная куртка висела на плечах, а рубашка была расстегнута на пару пуговиц. Он держал в руках длинный хлыст и шагал легкой и размашистой походкой человека, который привык к долгой ходьбе и не чувствует усталости. На фоне ослепительно белой речной гальки его руки и лицо казались почти черными. Проходя мимо, он поздоровался с ними одним кивком. Собаки протрусили за ним с деловитым видом, широко разинув пасти и свесив набок языки.

«Наверно, он думает, что спугнул влюбленную парочку, – подумал Аллейн, – а совсем не…»

– …поэтому я была испугана, – продолжала Каролин, когда пастух исчез за поворотом. – А вчера утром между нами произошла еще одна сцена. Господи, неужели это было только вчера – в мой день рожденья! Хейли принес мне подарок. Я сказала ему что-то такое, из-за чего он снова начал кипятиться. Мы сидели у меня в гостиной. Альфи только что ушел. Все его мысли вертелись вокруг праздника, он небрежно поцеловал меня перед уходом и вообще вел себя немного по-хозяйски. Кажется, это разозлило Хейли. Он был раздражен и… как-то демонстративно агрессивен. Начал говорить, что его терпению пришел конец: примерно то же, что говорил всегда, но с особой страстью и решимостью. Жаль, что я не могу объяснить вам это во всех подробностях: если я просто передам его слова, вы не поймете, почему я так уверена в том, что Хейли невиновен. Вы подумаете, что я говорю так только потому, что у меня нет другого выхода.

– Все-таки попробуйте, – предложил Аллейн.

– Давайте я сначала расскажу вам о себе – о том, что я думала и делала, после того как Хейли ушел от меня вчера утром. Начнем с того, что я знала о шампанском. Мой бедный Пух! – Ее голос дрогнул, и на губах появилась слабая улыбка. – Он так старался держать все это в тайне, но не мог удержаться от намеков. Я понимала, что что-то готовится, и вчера утром, войдя в театр через служебный ход, застала их во время репетиции сюрприза. Там были он, Джордж, Гаскойн, Хейли и еще кто-то из рабочих. Эта… ужасная штуковина… Я говорю про шампанское… Наверное, она где-то там висела, но я ее не видела, а на другом конце троса болтался груз. Вернее, там было два груза, и Альфи сказал: «Это слишком тяжело. Один надо убрать». Я понятия не имела, что происходит, и просто следила за происходящим. Они меня не видели. Тед Гаскойн снял один груз, и второй тут же взлетел вверх. Они едва успели его поймать. Было очень забавно смотреть, как они суетятся вокруг троса. Альфи страшно ругался, а я продолжала наблюдать, думая, что потом буду подразнивать его на этот счет. Наконец они нашли нужный противовес – одну большую и тяжелую болванку. Надо сказать, что в первом акте мы использовали три груза. Два отвечали за мачты и трубы яхты, а третий – тот, что побольше, – опускал подъемный мост. Все были покрашены в разные цвета, чтобы легче их различать. Когда ими не пользовались, то оставляли наверху. Я слышала, как они обсуждали все это, стоя на сцене. На самом деле я стояла там недолго, всего пару минут, а потом он – мой муж – обернулся и увидел меня. Я спросила: «Эй, ребята, вы чем тут занимаетесь?» Он сразу напустил на себя таинственный вид, и я поняла, что это как-то связано со мной. Но я не стала говорить, что догадалась, а то он бы жутко расстроился.

Каролин замолчала и сжала губы. Потом подняла руку и крепко прижала ладонь ко рту.

– Постарайтесь успокоиться, – попросил Аллейн.

– Хорошо. Когда за столом я увидела трос, то подумала, что это как-то связано с той возней на сцене. А потом – потом!.. Мистер Аллейн, мне кажется, на минуту я потеряла рассудок. Я видела перед собой только три вещи, так отчетливо и ясно, как это бывает в кошмарных снах. Хейли, раздраженного и злого, вчера утром. Хейли, стоящего на сцене и следящего за тем, как вешают груз. И – то, что случилось потом. Самую последнюю картину. Я отослала его из гримерной, а потом избавилась от Сьюзи. Я решила сама посмотреть, что там и как. Я вернулась к сцене и услышала, как Тед все время повторяет: «Здесь что-то нечисто». Я подумала, он говорит с вами. Голова у меня работала ясно, но это была какая-то бредовая ясность. Я прошла в дальнюю часть сцены, сняла туфли и поднялась по лестнице. Забравшись на верхнюю платформу, я сразу увидела, что груза на крюке нет. Я вспомнила, как легкая болванка взлетела в воздух, и подумала: «Если я повешу ее на крюк, все подумают, что это был несчастный случай. Как будто в спешке после первового акта они повесили легкий груз вместо тяжелого». На сцене внизу было пусто. Я уже хотела приступить к делу, как вдруг услышала, как кто-то поднимается наверх по боковой лестнице. Хейли перед тем как раз ушел со сцены, и я подумала, что это он. Я застыла на месте, пока тот человек…

– Это был я, – вставил Аллейн.

– Вы! Господи, какая же я дурочка! Я думала, это Хейли. Вы ушли, продолжая карабкаться по лестнице. А я двинулась вдоль платформы. Сверху я видела сцену. Тед ушел встречать полицию – я слышала, как он с ними разговаривает. На сцене никого не осталось. Я прицепила легкую болванку – она была намного легче пустой бутылки. Потом спустилась вниз. Тед все еще говорил с детективами. Все перешли на сцену, вы стояли у первого входа. Прячась за задником, я проскользнула в коридор с гримерными. Когда я вошла к себе, Хейли уже был там. Он сказал, что ждал меня здесь, а я ответила, что искала его, и сразу отправила Хейли за Сьюзен, а потом за вами.

– Ну да, – кивнул Аллейн. – Все сходится. А теперь объясните, пожалуйста, что заставило вас передумать. Почему вы так уверены, что он невиновен?

– Наверное, это покажется вам странным, но все дело в тех словах, которые он сказал мне ночью, когда мы вернулись в отель. Он сказал: «Каролин, Альфреда убили. Это не несчастный случай. Кто-то подменил груз». Мы немного помолчали, и он добавил: «Если бы сегодня утром я узнал, что он умрет, то думал бы только о вас и о том, что я могу приобрести. Но сейчас – сейчас я могу думать только о нем». Как только он это сказал, в голове у меня что-то прояснилось. Я даже не могу это описать. Я просто поняла, что он тут ни при чем. И мне стало так стыдно за свои дурные мысли! Он продолжал с грустью говорить об Альфи и о наших первых годах вместе. А уходя, на прощание сказал… – У нее снова сорвался голос, и она нетерпеливо мотнула головой. – Он сказал: «Каролин, вы знаете, что я вас люблю, но теперь я рад, что мы не сделали ему ничего плохого».

Наступило глубокое молчание. Каролин, похоже, целиком ушла в свои мысли. Она выглядела более сосредоточенной, чем раньше, и Аллейн подумал, что, оставшись наедине с собой, Каролин привела мысли в порядок и обдумала то, что собиралась ему сказать. Он почувствовал, что она истощена и эмоционально, и физически.

– Давайте вернемся? – предложил он мягко.

– Сначала ответьте: вы понимаете, почему я так уверена в невиновности Хейли? То, что я вам сказала, имеет хоть какое-то значение?

– Да. Это произвело на меня большое впечатление. Я не сомневаюсь, что вы уверены в правдивости того, что говорите.

– А вы? Вы в этом уверены?

– Не забывайте, что я полицейский. Я считаю очень важным то, что вы сказали, но мне необходимо убедиться в наличии алиби на то время, которое предшествовало праздничному застолью.

– Для Хейли?

– Да, для Хэмблдона.

Аллейн покосился на нее. «Она что, совсем не думает о себе? – подумал он. – Не понимает, о чем я говорю? Или это просто какая-то хитрая игра?»

– Хейли был в своей гримерной, – сообщила Каролин. – Она рядом с моей. Я слышала, как он отпустил костюмера. Нет, нет, постойте! Дайте вспомнить. Вчера на допросе я думала только о том, что было после праздника, а не до. Подождите! Когда он сказал Бобу – своему костюмеру, – что тот может идти, я как раз говорила Минне, моей горничной, что справлюсь без нее. Она помогла мне снять платье, потом вышла в коридор и заговорила там с Бобом. Я крикнула ей, что надо поторапливаться и готовиться к вечеру, и она ушла, кажется, к Сьюзи. Потом – да, я позвала через стенку Хейли, и он мне ответил. Он ответил.

– О чем вы с ним говорили?

– О том, что… Постойте, о чем же мы говорили? Ах да! Я сказала: «Хейли, я только что вспомнила. Я пригласила Вудсов на праздник, но никто этого не знает. Ужасно, правда?» А он ответил: «Не Вудсов, а Форрестов». Я всегда путаю фамилии. Тогда я попросила его сходить и предупредить кого-нибудь насчет Форрестов, он ответил, что сходит, как только снимет грим. Он сказал, что испачкал краской воротник и хочет надеть новый. Нам приходилось почти кричать, чтобы слышать друг друга. Кто-нибудь наверняка нас слышал. Чья гримерная рядом с Хейли?

– Мы это выясним. Продолжайте. Что было дальше?

Она сидела, задумчиво подперев голову руками.

– Дальше? Сейчас подумаю. Боб ходил, насвистывая, по коридору. Я подумала: это в коридоре, значит, не страшно.

– То есть?

– Свистеть в гримерной – плохая примета. Боб стоял где-то возле выхода на сцену: я слышала, как он иногда обращался к рабочим. Я в тот момент еще подумала, что, похоже, он не собирается переодеваться к празднику. Боб – своеобразный человек, он давно у нас работает.

– Да, да, – быстро кивнул Аллейн. – Прошу вас, продолжайте. Расскажите мне все подробно, я хочу увидеть полную картину. Итак, все разошлись по своим комнатам и снимают грим. Боб стоит недалеко от вашей двери, перед выходом на сцену. Вы слышите, как он переговаривается с рабочими. Как долго он там стоял? Можете вспомнить?

Она удивленно посмотрела на него.

– Не знаю. А зачем… Постойте… о господи!

Ее лицо вдруг вспыхнуло волнением и радостью.

– Да, да, я вспомнила! Когда Хейли вышел в коридор, Боб еще был там. Я слышала, как Хейли спрашивал, почему он не идет на сцену. Боб ответил: «Не люблю навязываться, сэр. Мне там не место», – на что Хейли возразил: «Что за глупости, вы все приглашены. Пойдемте со мной, мы вместе сядем за стол». Это очень похоже на Хейли – он всегда внимателен к персоналу, часто общается с рабочими. Но Боб стал отнекиваться, сказал, что подождет Минну. Понимаете, о чем я говорю? Если бы Хейли вышел раньше и вернулся, то Боб бы его увидел, а когда он вышел на самом деле, то попросил Боба идти вместе с ним! Значит, Хейли не собирался лезть наверх. Господи, почему я не вспомнила это раньше!

– Действительно, жаль. Давайте продолжим. Как долго Боб оставался в коридоре?

– Я слышала, как другие разговаривали с ним, проходя мимо. Не помню кто именно. Это было еще до того, как Хейли вышел из гримерной. Не важно. Важно, что Хейли не стал бы просить Боба идти вместе с ним, если бы собирался подняться на колосники. К тому же я уверена, что тогда было уже слишком поздно. Если Хейли мог это сделать, то раньше, но тогда Боб бы его увидел.

– А когда вы сами вышли из гримерной, Боб был еще там?

– Нет. За мной пришли Хейли, Джордж и… Альфи. Мы встретились в коридоре.

– Объясните, пожалуйста, – попросил Аллейн, – почему вы так долго оставались в своей комнате?

В ее взгляде мелькнула тень прежнего лукавства. Он вспомнил эпизод в ночном поезде, когда она подглядывала за ним одним глазом.

– Я хотела прийти последней, – ответила она. – Ведь это была моя вечеринка.

– То есть вы нарочно затянули паузу?

– Разумеется. Я ждала, чтобы Боб ушел. Потом к нему подошла Минна, и я слышала, как они разговаривали в коридоре. Я хотела, чтобы на сцене были все – абсолютно все. – Она задумчиво взглянула на Аллейна. – Наверное, вам покажется странным, что я торчала в этой комнате только для того, чтобы устроить шоу, но я – Каролин Дэйкрес. Хотя вряд ли вы поймете.

– Я все прекрасно понимаю, – с неожиданной досадой воскликнул Аллейн, – но неужели вы не видите, что я пытаюсь обеспечить алиби для вас!

– Для меня? – Она невольно ахнула. Потом обескураженно пробормотала: – Ну да, конечно. Я совсем забыла, что нужно бояться за себя.

– Надеюсь, что вам нечего бояться. В любом случае мне нужно срочно поговорить с Бобом. Давайте собираться – мы возвращаемся.

Он встал и протянул ей руку.

Она оперлась на нее и легко вскочила на ноги. На секунду они замерли лицом друг к другу, держась за руки, словно двое влюбленных. Ее пальцы крепче сжали его руку.

Он подумал: «Черт! Как же она хороша».

Каролин сказала:

– Я хочу только одного, мистер Аллейн: чтобы вы поскорее сняли с нас все подозрения и я смогла предаться своей скорби.

– Я знаю.

– Все это так странно. Я все время думаю: «Вот придет Пух и подскажет мне, как решить эту проблему!» Мой разум признает потерю, а сердце – нет. Наверное, это звучит слишком пафосно, но я не могу подобрать других слов.

– Да, я понимаю.

Она все еще держала его за руку.

– Знаете, в такие минуты, когда переживаешь сильный шок, начинаешь открыто выражать свои чувства и мысли. Сейчас я чувствую – сама не знаю почему, – что мы с вами друзья.

– Конечно.

Она мягко улыбнулась и убрала руку.

– Ну что ж, идемте. Давайте вернемся – ко всему этому.

Он собрал корзину и ковер, и они вместе направились к машине под затихающий шум реки. Солнце уже касалось кромки холма, маленькую долину быстро заполняла тень. Каролин остановилась и посмотрела назад.

– Какое чудесное место, – вздохнула она. – Несмотря ни на что, я буду вспоминать его с радостью. Его словно не коснулся весь этот ужас.

– Да, – согласился Аллейн, – оно как будто из другого мира. Хотя мы здесь чужаки, но чувствуем себя как дома, правда?

– Правда. Здесь очень спокойно.

– Вы сильно устали?

– Боюсь, что да.

– Всю ночь не спали?

– Да.

Они сели в машину, пропахшую кожей и бензином, и выбрались с проселочной дороги на шоссе.

По дороге домой оба молчали. Аллейн думал про себя: «Да, я ей верю. Верю ее рассказу. Верю тому, что она чувствует так, как говорит: легкое дружеское расположение ко мне, не больше. Заметила ли она, как сильно меня потянуло к ней в эти несколько мгновений, или пыталась очаровать меня – по привычке? Любит ли она Хэмблдона? Возможно».

Он заставил себя выбросить из головы эти мысли и думать о деле. Если то, что она сказала о Бобе, правда, и если Боб окажется неглупым парнем, они смогут составить гораздо более точное представление о передвижениях актеров, чем рассчитывали раньше. Вернувшись домой, он еще раз внимательно рассмотрит план театра. Впрочем, Аллейн почти не сомневался, что единственный путь из гримерных на сцену идет через коридор, а значит, любой, кто попытался бы залезть по лестнице на колосники, должен был пройти мимо Боба, стоявшего посреди узкого прохода. Если бы только Боб вспомнил, как долго он там стоял!

Они догнали пастуха, ехавшего верхом на тощей кляче вдоль обочины. Три одышливых овчарки бежали рядом с ним в тени лошади. Мужчина снова одарил их скупым кивком и поднял руку. Холмы кружились вокруг шоссе, прячась друг за друга. На веранде обветшалой хижины промелькнула компания маори, весело помахавших им рукой. Они обогнали пару машин, еще несколько автомобилей пролетело им навстречу. Дома у шоссе теснились все плотнее, и вскоре с кромки последнего холма открылся вид на Миддлтон.

– Почти приехали, – обронил Аллейн, нарушив долгое молчание.

Актриса не ответила. Он повернулся к ней. Каролин сидела, свесив голову, как китайский мандарин, и кивала в такт мерно качавшейся машине. Она спала. На следующем повороте ее качнуло в его сторону. Он сдвинул брови и левой рукой прижал ее к своему плечу. Она так и не проснулась до тех пор, пока машина не остановилась у гостиницы.

Глава 20

Явление Боба Парсонса

Посадив Каролин в лифт, Аллейн первым делом заглянул в общий кабинет. Перед ним стоял выбор – просмотреть свежую почту или найти Уэйда и сообщить ему о беседе с Каролин. Нерешительно остановившись в дверях, он заметил Джорджа Мэйсона, который усердно трудился за письменным столом. Аллейн прошел за его спиной и сел за соседний столик.

– А, здравствуйте, – рассеянно поздоровался Мэйсон. – Как прошло утро?

И, не дожидаясь ответа, он разразился потоком жалоб:

– Я не знаю, что мне делать, Аллейн. Просто голова идет кругом. Не могу решить, что лучше – продолжать гастроли или все отменить? Куда ни кинь, везде клин. Я с ума сойду. Как долго, по-вашему, нас здесь еще продержат?

– Дело начинает понемногу проясняться, – ответил Аллейн. – Местные ребята хорошо работают.

– Ужасно говорить о делах, когда старина Алф… ну да что поделать. Мы вляпались в скверную историю. И все без конца сплетничают друг о друге. Безо всяких околичностей… Ведь это на чьей-то совести, так?.. Неизвестность – вот что убивает.

– Понимаю, – кивнул Аллейн. – Мэйсон, вы, наверное, в курсе, что я тоже участвую в расследовании?

– Да. И очень этому рад.

– Мне бы хотелось задать вам один деликатный вопрос. – Мэйсон сразу насторожился. – Не отвечайте, если не хотите, но это может сильно нам помочь.

– Спрашивайте.

– Хорошо. Мистер Мейер знал, кто взял деньги мисс Гэйнс?

Мэйсон уставился на него с видом испуганной совы.

– Вообще-то да, – ответил он наконец.

– А откуда вы знаете?

– Альфи мне сказал, – неохотно признал Мэйсон. – Встал вопрос, что нам делать дальше. Чертовски неловкая ситуация, да еще в начале тура.

– Еще бы. И кто это был?

Мэйсон бросил на него несчастный, но твердый взгляд:

– К чему вы клоните? Слушайте, Аллейн, вы же не хотите связать кражу и убийство?

– Лично я предпочел бы их разделить.

– Вот черт, – пробормотал Мэйсон. – Я… не знаю.

– Когда мистер Мейер догадался, кто был вором?

– Ох ты, боже мой… Да он сам все видел.

– Неужели! Послушайте, давайте упростим задачу, как выражаются наши ученые друзья. Я назову вам одно имя – только одно. Если я ошибусь, мы оставим эту тему. Обещаю, что не буду продолжать.

– Хорошо! – ответил Мэйсон, немного повеселев.

– Ливерсидж?

Наступило долгое молчание.

– Ох ты, боже мой, – повторил Мэйсон. – Я думал, вы назовете Бродхеда. После того, что устроил вчера Палмер…

– Как мистеру Мейеру удалось увидеть вора?

– В последнюю ночь на корабле Альфред шел по коридору в свою каюту и оказался перед дверью Валери. Он только что видел ее в курительной. Ему почудилось, что в комнате кто-то есть, хотя для горничной время было совсем не подходящее. Потом он заметил, что свет в каюте не горит: там над дверью есть прозрачное окно. Зато внутри постоянно что-то вспыхивало, словно кто-то зажигал фонарик. Он стоял, не зная, как быть, и тут дверь немного приоткрылась. Напротив была мужская уборная, задернутая занавеской. Альфред спрятался за ней и стал смотреть. Он подумал, что кто-то из стюардов шарит в вещах пассажиров. Но тут дверь отворилась шире, и в коридор, крадучись и оглядываясь по сторонам, вышел не кто иной, как мистер Фрэнсис Ливерсидж. Алф говорил, что выглядело это точь-в-точь как сцена из французской комедии, и он сразу подумал: все объяснится в том же духе.

Мэйсон скорчил физиономию и задумчиво потер нос.

– Продолжайте, – попросил Аллейн.

– Тут есть один момент, который может показаться вам не совсем обычным. Трудно поверить, но после тридцати лет в бизнесе Алф оставался человеком пуританских правил. Честное слово. Он никогда не допускал, чтобы в его труппе водились всякие шуры-муры. Знаю, звучит странно, – извиняющимся тоном добавил Мэйсон, – но что было, то было. Короче говоря, он не нашел ничего лучше, как выйти из-за занавески и встать с Ливерсиджем лицом к лицу. Просто, значит, стоял и смотрел на него с упреком, собирался сказать что-то насчет того, что к хорошеньким девушкам нужно относиться с уважением и все такое, как вдруг Фрэнки заявил: «Я устроил Вэл «яблочную кровать»[Популярный среди английских школьников розыгрыш, когда постель заправляют так, чтобы лежащий в ней не мог вытянуться в полный рост. В то же время это выражение означает «образцово заправленную кровать».]. Лицо у него при этом было белое как полотно, руки в карманах… Альфи ответил гробовым молчанием, и Фрэнки, криво ухмыльнувшись, удалился. Что, по-вашему, сделал Альфред?

– Пошел и убедился, что кровать в «яблочном» порядке?

– В точку! – воскликнул Мэйсон, удивленно глядя на Аллейна. – Аккуратно застелена, все как положено. Тогда Альфред вернулся в свою каюту и начал ломать голову над тем, что все это значит. Он решил: Ливерсидж ждал Вэл, но потом почему-то передумал. Алф пообещал себе проследить за ситуацией и даже, если понадобится, сделать Вэл отеческое внушение. Вот так. Потом обнаружилась пропажа денег, Альфред сложил одно с другим и все понял.

– Когда он вам рассказал?

– Мы приехали в город, и он сказал, что говорил с Ливерсиджем и не сомневается – деньги взял Фрэнки. Хотя непонятно – зачем. Он и так много выигрывал в покер. Наверное, ему просто нравятся такие вещи. Альфред сказал, что вернет деньги Вэл и вычтет их из гонорара Ливерсиджа. Само собой, Ливерсидж вылетит из труппы, как только ему найдется подходящая замена. Но ради чести «Инкорпорейтед Плэйхаус» все останется между нами. Я согласился, и вопрос был решен. А теперь у меня к вам просьба, Аллейн. Я рассказал вам все, что знаю, но мне бы не хотелось, чтобы это пошло куда-то дальше. Фирма…

– Я все понимаю. Мы не станем использовать эту информацию, если она не относится к делу, – без колебаний ответил Аллейн.

Он сделал еще две-три пометки в блокноте, который вытащил во время разговора с Мэйсоном.

– Еще одни момент, – продолжил детектив. – Как вы думаете, Ливерсидж понял, что мистера Мейера не убедила его версия с «яблочной кроватью»? Я имею в виду – в момент их разговора?

– Понимаю, о чем вы. Альфред сказал, что, увидев его, Фрэнки сильно побледнел и не знал, куда деться. Хотя Альфред смотрел на него скорее с грустью, чем в гневе. Не думаю, что он пытался сделать вид, будто поверил в историю. Он считал, что Фрэнки сам себя выдал.

– Ясно, – кивнул Аллейн. – Вот что, мистер Мэйсон: мне придется рассказать вашу историю Уэйду, но я попрошу его не предавать ее гласности, если этого получится избежать. Возможно, она не относится к делу.

– Чертовски любезно с вашей стороны! Впрочем, теперь, когда на фирме висит убийство, одна жалкая кража вряд ли может все испортить, верно?

Мэйсон в отчаянии уронил голову на руки.

– Господи, я совсем выбился из сил, – пожаловался он. – Чувствую себя так, словно в груди застряло раскаленное ядро, а в животе лежит тонна опилок.

– Возможно, вам лучше принять какое-то лекарство?

– Я был у всех местных врачей. Или обратиться к Те Покиха? Говорят, что аборигены… Вы уже уходите?

– Да, мне пора. Я обещал зайти в полицию. Большое спасибо, мистер Мэйсон.

Аллейн направился в полицейский участок, где нашел Уэйда и суперинтенданта Никсона. Он дал им полный отчет о своих разговорах с Каролин и Мэйсоном. Рассказ Каролин Уэйда не впечатлил, зато он сразу ухватился за историю с Ливерсиджем.

– Это самая важная вещь, которую я до сих пор слышал, – заявил он. – Если Ливерсидж знал, что Мейер его подозревает, у него был мотив расправиться с жертвой еще в поезде. По-моему, этого вполне достаточно для ареста, шеф.

– А вы что скажете, мистер Аллейн? – спросил Никсон.

– Я пока воздержусь от комментария, – ответил Аллейн. – Если вы не против, я побеседую с Ливерсиджем и постараюсь вытащить на свет божий его темную душонку. Или хотите заняться этим сами, мистер Никсон?

– Нет-нет, – быстро возразил суперинтендант. – Мы будем только рады, если вы нам поможете, правда, Уэйд?

– Еще бы, сэр. А мне надо снова повидаться со стариной Синглтоном. Это театральный вахтер, мистер Аллейн. Он всегда пьян, но в это время суток трезвее обычного.

– Может, просто позвоним Ливерсиджу и вызовем его сюда? – предложил Никсон. – Устроим ему теплый прием.

– Да, будет весело, – мрачно отозвался Аллейн. – Вызывайте.

Никсон позвонил в отель и поговорил с Ливерсиджем, который ответил, что «уже летит на крыльях». Аллейн и Никсон скоротали время, мирно беседуя о тонкостях профессии. Наконец появился Ливерсидж – как всегда, слишком нарядный и блестящий, чтобы выглядеть естественно.

– Мистер Ливерсидж, суперинтендант Никсон, – представил их Аллейн.

– Добрый день, – важно поздоровался Ливерсидж.

– Добрый день, мистер Ливерсидж, – отозвался Никсон. – Присаживайтесь, пожалуйста. Как вы знаете, мистер Аллейн любезно согласился сотрудничать с нами в этом деле. Он хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Неутомимый мистер Аллейн! – воскликнул Ливерсидж, изящно опустившись на стул. – Чем я могу помочь, мистер Аллейн? Все еще хотите узнать, что А сказал Б после спектакля?

Детектив кивнул:

– Такая уж у меня работа. Так же, как у вас – заправлять «яблочные» кровати, чтобы лучше спалось. Или, точнее, взялось.

– Боюсь, я не уловил вашей иронии, – пробормотал Ливерсидж, лицо которого стало зеленеть.

– Вам никогда не приходилось заправлять «яблочную» кровать, мистер Ливерсидж?

– Ну, знаете! – возмущенно заговорил Ливерсидж. – Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о розыгрышах.

– Вы не любите розыгрыши?

– Нет.

– И когда вы взяли деньги у мисс Гэйнс, это не было розыгрышем?

– Не понимаю, о чем вы.

– У нас есть точные сведения, что это вы украли деньги. Подождите, мистер Ливерсидж. На вашем месте я бы не пытался отрицать. При тех доказательствах, которые мы имеем, так вы только еще больше себе повредите. Впрочем… – Он взял блокнот и карандаш. – Вы брали деньги или нет?

– Я отказываюсь отвечать.

– Понятно. Вполне разумный выбор, учитывая обстоятельства. Только имейте в виду, что в тот день, когда вы приехали в Миддлтон, после вашей беседы с мистером Мейером у него состоялась еще одна беседа – с мистером Мэйсоном. Неудивительно, ведь речь шла о репутации фирмы.

– А что Мэйсон…

Ливерсидж остановился.

– Что он нам сказал? Только то, что ему передал мистер Мейер.

– Это была шутка. Мейер все неправильно понял. Послушайте, мистер… мистер Никсон…

– Говорите с мистером Аллейном, пожалуйста, – спокойно возразил суперинтендант.

– Да, но… Хорошо. – Он неохотно повернулся к Аллейну. – Вот как все было на самом деле. Клянусь, я говорю правду. Поверьте мне. Я всегда подшучивал над Вэл, что она слишком беспечно относится к деньгам. Говорил, что рано или поздно их у нее утащат. Она только смеялась. Это было после того, как она заплатила за долг десятифунтовыми банкнотами. Я вернулся в каюту и… да, я взял деньги и вместо них набил папку… почтовой бумагой. Просто в шутку, чтобы впредь она была осторожней. Вот и все. Честное слово. Клянусь вам!

– Почему вы не сказали об этом мистеру Мейеру?

– Я пытался, но он не слушал, – ответил Ливерсидж, облизнув губы. – У него не было чувства юмора.

– Жаль. Почему вы подговорили Палмера обвинить в краже Бродхеда?

– Я… не хотел, чтобы так получилось. Говорил же вам. Он меня неправильно понял. Просто шутка. Неужели вы не понимаете?

– У меня тоже нет чувства юмора, – ответил Аллейн. – Но уверен, что присяжные будут смеяться до слез.

– Присяжные! Боже…

– Кстати, – продолжал Аллейн, – судебное разбирательство начнется завтра. И мистер Мэйсон, безусловно, будет в числе свидетелей. Думаю, вам хорошо известно…

– Я ничего не смыслю в судебных разбирательствах, – торопливо вставил Ливерсидж.

– Значит, для вас это будет интересный опыт. Впрочем, если дадите показания – правдивые показания – по этому делу, и мы поймем, что оно не имеет отношения к убийству…

– К убийству! Боже милосердный! Клянусь, я не…

– …тогда, возможно, мы не станем доводить дело до суда.

– Я дам показания, – выпалил Ливерсидж.

И он действительно их дал, а затем, подписав бумагу, удалился в самых расстроенных чувствах.

– Здорово вы его прижали, – одобрил Никсон, когда Ливерсидж ушел.

– Я по-прежнему думаю, что его надо арестовать, – вставил Уэйд. – У нас есть все: мотив, возможность – абсолютно все. Мейер мог угрожать ему разоблачением.

– Мог, – согласился Аллейн. – Вы правы, Уэйд, но я все-таки хотел бы поговорить с костюмером Хэмблдона, Бобом Парсонсом. Меня не оставляет чувство, что его показания могут быть очень полезны. Думаю, надо допросить его раньше, чем мы примем решение насчет Ливерсиджа.

– Если Ливерсидж подговорил Палмера обвинить Бродхеда, – заметил Никсон, – мы имеем дело с чем-то большим, чем обыкновенный розыгрыш.

– Верно, – кивнул Аллейн, – но все же…

– Если хотите, можете навестить Парсонса, мистер Аллейн, – предложил Никсон. – Уэйд даст вам его адрес.

Уэйд записал адрес на бумажке.

Парсонс остановился в частном пансионе недалеко от театра. Аллейн немедленно отправился туда и встретился с костюмером Хэмблдона среди кадок с геранями и фикусами.

Боб Парсонс оказался маленьким человечком с жалобным лицом, которое при каждой гримасе покрывалось сеткой морщин. Его лоб был испещрен ими так, словно кто-то отжал его для сушки, но после забыл прогладить. Оригинальную внешность костюмера дополняли неописуемая шевелюра, большой рот и пара ярких глаз. Аллейну Парсонс понравился, и он сразу приступил к делу.

– Простите за беспокойство, мистер Парсонс, но вы, наверное, слышали, что я расследую это дело с местной полицией. Я хочу задать вам несколько вопросов. Мне кажется, вы можете нам помочь.

– Не хотите присесть, сэр?

– Спасибо. Расскажите, пожалуйста, как можно подробней, каковы были ваши действия после того, как вчера вечером мистер Хэмблдон отослал вас из гримерной, чтобы вы могли подготовится к вечеру?

– Мои действия, сэр?

– Да.

– Я вышел в коридор, сэр, и начал наблюдать за тем, как работают другие люди.

– В смысле: другие, а не вы? Рабочие сцены?

– Именно так, сэр. Я стоял и смотрел, как ребята вкалывают сверхурочно.

– Со своего места вы, наверное, видели почти всю сцену?

– Ну да.

– А вы не помните, в какое время это было?

– Отлично помню. Это было в десять часов двадцать пять минут.

– Господи, откуда такая точность?

– Спектакль работает как часы, сэр. Я знаю, когда он заканчивается. Занавес упал в десять двадцать пять, и я быстренько направился в гримерную мистера Хэмблдона, а он меня быстренько выпроводил. «Вам надо как следует почиститься, – заметил я. – У вас все лицо под гримом». «Я справлюсь, – отмахнулся он, – а вот вам не помешают свежий воротничок и галстук. Который час?» Я ответил: десять двадцать шесть – и ушел.

– Как долго вы стояли в коридоре?

Боб задумался, и его лицо превратилось в лабиринт морщин.

– Успел выкурить одну сигарету и взяться за вторую.

– И при этом постоянно насвистывали?

– В самую точку, сэр. Я мастер в этом деле. Меня научил папаша лет сорок назад. Он выступал на ярмарках: «Пип Парсонс, Человек-щегол», – а я был Чудо-ребенком. Отец тренировал меня днем и ночью. Не давал есть, пока не выучу урок. «Имей в виду, – говорил он, – есть только одно место, где ты не должен упражняться в своем искусстве, и это место – гримерная». Свистеть у меня вошло в привычку, но, когда я занялся своим ремеслом, пришлось быстро отучиться. Табу, сэр. Приносит несчастье. Свистишь – сразу вылетаешь с работы. Когда я только начинал, меня часто заставляли выходить из комнаты, а потом стучать и входить снова – чтобы отвести несчастье.

– Понимаю. Мисс Дэйкрес говорила мне об этом суеверии.

– Мисс Каролин ужасно его боится. Поэтому обычно я начинаю свистеть, только когда выхожу из комнаты. Скручиваю в коридоре первую сигарету и пою «Птичку в золотой клетке». То же самое было и вчера вечером, только я добавил к песне еще пару строк фальцетом. А потом закурил.

– Сколько длится «Птичка в золотой клетке»?

– Не знаю, сэр.

– Сможете ее сейчас напеть?

– С удовольствием, – сразу согласился Боб.

Аллейн достал свой хронометр. Боб уставился на висевшую на стене картину, изображавшую двух скакунов при свете молнии, поиграл мускулами на лице и увлажнил губы. Воздух пронзила легкая мелодичная трель.

– Это просто для разминки. Добавьте ее к песне. Я всегда так делаю.

Глаза костюмера заблестели, и он затянул викторианскую балладу, слащавую и протяжную, со множеством завитушек. Припев повторялся октавой выше и заканчивался на такой высокой ноте, что его почти не улавливал человеческий слух.

– Три минуты, – отметил Аллейн. – Спасибо, Боб, по-настоящему мастерское исполнение.

– В прежние времена такие вещи ценили, сэр.

– Не сомневаюсь. Когда вы закончили петь, ваша первая сигарета была свернута, так?

– Да, сэр.

– Хорошо, допустим, вы ее свернули.

Боб вынул из кармана потертый портсигар и достал из него самодельную сигарету.

– Всегда ношу с собой парочку, – заметил он, закуривая.

Аллейн снова взглянул на часы.

– Теперь, – продолжал он, – попытайтесь вспомнить, кто проходил мимо вас в это время.

Боб бросил на него выразительный взгляд:

– Понимаю. Вам нужны мои глаза. Хотите выяснить, кто где был?

– Совершенно верно.

– Когда я только вышел, многие актеры еще оставались на сцене. Но не Хэмблдон – тот всегда сразу идет в гримерную. Первым прошел мистер Кривляка Акройд, а за ним старина «Я-отлично-справился-мадам» с молодым Бродхедом.

– Вы про мистера Вернона?

– Да, сэр. Ребята прозвали его так за любимую реплику. Последними были мистер Ливерсидж и мисс Гэйнс. Они долго говорили на сцене – я не слышал, о чем, – а потом прошли мимо меня в гримерные. Помню, тут я перешел на фальцет. – Он задумчиво пожевал губами. – Короче, все разошлись по комнатам.

– Парсонс, вы свидетель моей мечты. Теперь расскажите, как они выходили.

– Попробую. Но тут надо немного пораскинуть мозгами. Нет, не волнуйтесь, я все вспомню. Ага, есть. – Он глубоко затянулся сигаретой. – Первыми были четыре джентльмена. Мистер Забавник Акройд, мистер Вернон, мистер Бродхед и мистер Ливерсидж. Все они вышли одновременно и задержались в коридоре, чтобы позубоскалить и спросить, почему я еще не во фраке и не в белом галстуке. Акройд изощрялся так, что мне стало тошно. Жалкий комедиант!

– Вам не нравится мистер Акройд?

– Это слишком громко сказано. Просто все мы люди, даже те, кто зарабатывает на жизнь, одевая «великих» актеров. Но мистер Акройд, похоже, так не думает. Я уже давно раскусил, что он за фрукт. Не только я, но и мой джентльмен, который на самом деле джентльмен, в отличие от Акройда.

– Вы имеете в виду мистера Хэмблдона?

– В точку. Он-то давно понял, кто такой мистер Сент-Джон Акройд. Так же, как и наш покойный шеф.

Боб снова прикурил и многозначительно взглянул на Аллейна.

– Почему? – спросил Аллейн. – Что случилось?

– Старая история, сэр. Однажды вечером, когда мы были в Брайтоне, Акройд забылся. Вообще-то, он не пропускает и дня без своего стаканчика виски и не особенно переживает, когда в нем совсем нет воды. А в тот вечер, похоже, принял слишком много. Короче, Акройд без стука вломился в гримерную мисс Каролин и начал к ней приставать. Представьте себе! Мисс Каролин подняла его на смех, а Хэмблдон, появившийся через минуту, назвал его пьяной свиньей. Потом дело дошло до шефа, и он, примчавшись, спустил на Акройда всех собак. Скандал! Я стоял за дверью, когда он выходил, и видел, какая у него была физиономия. Отнюдь не веселая и не забавная, зато красная, как морковь. То еще зрелище! На следующий день он долго извинялся. Удивительно, что его не вышибли сразу, но тогда мы играли важный спектакль, а замены для него не было. Шоу должно продолжаться и все такое. Но с тех пор мистер Затейник Акройд заметно присмирел. Постойте, о чем мы говорили? Ах да! Итак, мистер Бродхед и «Я-отлично-справился», а с ними мистер Ливерсидж и Акройд вышли в коридор. Какое-то время они потешались над вашим покорным слугой, а потом Акройд вроде бы ушел на сцену. Но ненадолго. Вскоре он вернулся и присоединился к остальным, и они отправились на сцену вчетвером. И никто из них больше не возвращался, пока я стоял в коридоре.

– Вы уверены?

– Да, сэр. Абсолютно. Я слышал, как они стояли на сцене и рассказывали мистеру Гаскойну, что здорово позабавились за мой счет и что я просто деревенский олух, раз боюсь пойти на вечеринку.

Боб замолчал, сердито покраснев.

– Не очень красиво с их стороны, – заметил Аллейн.

– А, пустяки, – отмахнулся Парсонс. – Так вот, сэр. После этой банды в коридор вышла мисс Гэйнс. Как обычно, она озиралась в поисках мистера Ливерсиджа и, наверное, услышала его голос на сцене. Короче, она пулей пролетела мимо и исчезла за дверью. Тут начали появляться гости с улицы. Я видел, как вы вошли вместе с нашим шефом, сэр, за вами молодой Палмер, и так далее. Мистер Гаскойн все это время стоял у двери – той, что ведет на сцену. Потом вышла мисс Макс, и мы немного поболтали. У мисс Сьюзен для каждого найдется доброе словечко. Потом выскочила Минна и набросилась на меня, возмущаясь, что я еще не переоделся. Она та еще штучка, наша Минна. С ней мы тоже немного посудачили, и я сказал, что займусь этим попозже, а Минна упорхнула обратно – прихорашиваться. Вот так все и было.

Боб замолчал.

– И потом вы пошли на вечеринку?

– Нет. Я и правда немного застенчив, сэр. Ребята из персонала – в смысле, рабочие сцены, сэр, – в это время были заняты. Готовили сцену к празднику. А то я бы заглянул к ним и перекинуться парой слов. Они там наводили лоск. Другое дело, если бы я мог пройти с обратной стороны, через черный ход. Но там только одна дверь, понимаете? Короче, я дал отбой и свернул еще одну сигарету.

Он неуверенно взглянул на Аллейна.

– Понимаю. Появляться на людях – это всегда немного напрягает.

– И я о том же, сэр. Через какое-то время появился мой джентльмен – я про мистера Хэмблдона – и спрашивает: «Эй, Боб, – говорит, – ты кого-то ждешь?» Потом он, наверное, сообразил, что мне неловко, и предложил: «Пошли, – говорит, – со мной, Боб, устроим красивый выход». Он отличный парень, сэр. Очень обходительный. Но, сказать по правде, сэр, я все равно не мог с ним пойти. Это было бы как-то неправильно, правда? Поэтому я ответил, что подожду Минну, а он только улыбнулся в ответ и сказал что-то шутливое, но милое, и направился к той двери, где стоял мистер Гаскойн. Я видел, как он что-то сказал мистеру Гаскойну, с улыбкой поглядывая на меня, и потом ушел на сцену, а мистер Гаскойн закрыл дверь, подошел ко мне и сказал: «Мы ждем вас с Минной». Тут как раз пришла Минна, я убрал свернутую сигарету, и мы пошли вместе – никто ничего не заметил. Не прошло и минуты, как появилась мисс Каролин, и вы подарили ей этого местного божка, а потом мы все сели за стол и… В общем, все знают, что было дальше.

– Разумеется. Минута – это примерно сколько, Боб?

– Что? А, понимаю. Видите ли, сэр, когда мы туда шли, все только и спрашивали, где же мисс Каролин. Поэтому мистер Хэмблдон и шеф отправились за ней, разминувшись в дверях со мной и Минной. И почти сразу вернулись, уже с мисс Каролин.

Аллейн вдруг резко подался вперед:

– Скажите мне вот что, Боб, – но имейте в виду, что это важно, очень важно. Сколько времени прошло между тем, как мисс Дэйкрес вышла из гримерной и ее появлением на сцене?

– Да почти нисколько, сэр. Буквально две секунды. Наверное, они встретили ее в коридоре.

– Боб! Вы можете поклясться, что после спектакля она ушла прямо в гримерную и не выходила оттуда, пока не пошла на праздник?

– Да, сэр. Конечно, могу. Я же говорил, что…

– Да-да, я знаю. Все в порядке. Теперь о мистере Хэмблдоне…

– С ним то же самое, сэр. Я понимаю, к чему вы клоните. Хотите узнать, кто поднимался наверх после того, как оттуда спустился шеф. Верно?

– Верно, Боб.

– Так вот, это не могли быть ни мисс Каролин, ни мистер Хэмблдон. Физически не могли. Оба ушли к себе сразу после спектакля. Я их видел. И оба не выходили из своих гримерных, пока не отправились прямиком на вечеринку. Могу поклясться на Библии, поцеловать книгу и предстать перед судьей. Этого достаточно?

– Вполне достаточно. А кто-нибудь мог выйти из гримерных так, чтобы вы не заметили его, стоя в коридоре?

– Ни в коем случае, сэр. Как говорится, черта с два. Могу поспорить, пожарные инспектора сюда не ходят. В театре есть два ряда гримерных и гардеробная сбоку. Сначала две комнаты для «звезд» и уборная мисс Макс. Потом коридор под прямым углом поворачивает, и справа у нас гардеробная, а слева – еще три гримерных.

– Да, я знаю.

– Так вот, комната мистера Комика Акройда находится сразу за гримерными «звезд» и уборной мисс Макс. Думаю, ему это очень нравится, поскольку стены там тоненькие и можно легко совать свой нос в чужие дела. Я как-то зашел к нему и увидел, что он стоит на столе, приложив ладонь к уху и закрыв глаза, и слушает, как мисс Каролин и мой джентльмен воркуют. Меня он не заметил, и я потихоньку ушел, а на обратном пути намекнул мисс Каролин, что у стен есть уши, и она сразу удалилась. Представляете? Мистер Сент-Джон Акройд!

Аллейн вспомнил тот же эпизод в версии Акройда и хмыкнул:

– Значит, в конце второго коридора нет дверей?

– Нет, сэр. Только небольшое окно. Все затянуто пылью и паутиной.

– В него может пролезть человек?

– Если только совсем маленький, сэр, и то с трудом.

– Надо будет на него взглянуть. Большое спасибо, Боб. Наверное, никто не называет вас мистер Парсонс?

– Да благословит вас Бог, сэр: я почти забыл, что у меня есть фамилия. Если и называют, то только в шутку. Уже уходите, сэр?

– Да, мне пора идти. Уже поздно, и сейчас я не могу угостить вас выпивкой, но завтра, если позволите…

– О, это очень любезно с вашей стороны, сэр! Но мне ничего не нужно. Речь идет о моем джентльмене, а я привык о нем заботиться, так что мне все это только в удовольствие.

– Разумеется, но вы ставите меня в неловкое положение, Боб. Пусть это будет просто знаком, что вы не держите на меня зла.

– Ну, если вы так на это смотрите… Большое спасибо, сэр. Спокойной ночи, сэр. Я очень надеюсь, что вы поймаете этого мерзавца. Наш шеф был прекрасным человеком. Не представляю, кто и зачем мог проломить ему голову, пусть даже и с помощью спиртного. Я всегда говорил…

Боб пустился в длинные и путаные рассуждения, не связанные с делом, и Аллейн поспешил удалиться. Он договорился с Уэйдом встретиться в театре и нашел его уже на месте.

– Ну как, мистер Аллейн? Поговорили с костюмером?

– Да, и весьма удачно.

Аллейн передал ему содержание беседы.

– Будь я проклят! – воскликнул Уэйд. – Есть о чем подумать. Как он вам показался, сэр? Надежный человек?

– Думаю, да. Он относится к вымирающему виду – настоящий кокни, без всяких примесей. Коротышка с едким умом и добрым сердцем, независимый, преданный, но острый на язык. Слышали бы вы, как он говорил об Акройде… Мы сможем проверить его показания. Я засек, сколько времени он потратил на сигарету: шестнадцать минут, с учетом того, что он несколько раз прикуривал. Песенка длится три минуты, вместе получается примерно без четверти одиннадцать. Потом он закурил вторую сигарету, которую свернул перед тем, как идти на вечеринку: допустим, это еще три минуты. Итого, он ушел из коридора без двенадцати одиннадцать. А когда все стали спрашивать, где мисс Дэйкрес, мистер Мейер посмотрел на часы и сказал: «Уже без десяти – время ее выхода», – и она появилась примерно через две минуты. Выходит, если Боб Парсонс стоял все это время в коридоре, она не могла залезть наверх.

– Если только он не пытается обеспечить алиби – ее или Хэмблдона.

– Я уже сказал, мы проверим его показания. Но если все эти люди вспомнят, что говорили с ним, будет уже неплохо. Лично я ему доверяю.

Уэйд мрачно уставился на Аллейна и вдруг крепко выругался.

– Господи, Уэйд! В чем дело?

– Проклятье, – пробормотал Уэйд. – Если то, что он сказал, правда… Мистер Аллейн, вы понимаете, что это значит?

– Разумеется. Это значит, что у нас одним махом вылетают все подозреваемые. Печальная новость. Правда, есть еще маленькое окошко…

– Надо немедленно пойти туда и взглянуть на это окно. Черт возьми, ни одного подозреваемого! Вы меня обескуражили. А как же Ливерсидж?

– Никаких шансов, – ответил Аллейн.

– Ливерсидж, на которого все указывает!

– Не только он. Ливерсидж, Бродхед, мисс Дэйкрес и Хэмблдон. Мэйсон так плотно закутан в свои алиби, что его не пробить никакими уликами. Идемте, сэр, идемте. Надо очень внимательно изучить это окно.

Глаза 21

Работа с реквизитом

Но окно в конце коридора оказалось именно таким, каким описал его Боб: грязным и заросшим паутиной. Уэйд раздраженно повернулся к Аллейну.

– Случай из серии «Кто съел наш мед», – с улыбкой произнес Аллейн.

– Я срочно поговорю с Бобом Парсонсом, – прорычал Уэйд. – И если кто-то скажет, что он соврал, я буду трясти его до тех пор, пока он не выложит всю правду.

– Конечно, все может быть, – согласился Аллейн, – но рассудите сами. Предположим, Ливерсидж – убийца. Он планирует снять противовес. Вместо того чтобы после спектакля незаметно проскользнуть к задней лестнице, что было бы довольно легко сделать, он сначала идет в свою гримерную, зная, что буквально через минуту ему придется выйти в ярко освещенный коридор, где может оказаться кто угодно. Тем не менее он соглашается на этот риск и, выйдя из комнаты, видит перед собой Парсонса. Ливерсидж знает, что Парсонс обязательно увидит, как он поднимется по лестнице: иначе говоря, может выдать его с головой. Несмотря на это, он рискует еще больше, пытаясь его подкупить. Как вы думаете, стал бы он это делать? То же самое относится и к мисс Дэйкрес. Да и вообще ко всем артистам. Уверен, увидев Парсонса, вы поймете, что его подкупить не так-то просто. Разумеется, вы должны проверить его показания, дружище, но я уверен, что он говорит правду. А теперь давайте посмотрим на театр с обратной стороны.

– С обратной стороны, сэр?

– Да. Когда я гнался за мистером Палмером, мне пришла в голову одна мысль, которую я хочу проверить. Пройдем через сцену, хорошо?

И он зашагал по коридору. За кулисами они включили дежурное освещение: две тускло-желтые лампы, мрачновато осветившие пыльную авансцену и верхушки декораций. Вокруг стояла мертвая тишина. Дверь на игровую часть сцены была открыта, и они увидели в нее накрытый белой скатертью стол, стулья в красноречивом беспорядке, куски битого стекла, охапки сухих цветов и огромную бутыль посередине.

– Все это уже можно убрать, – заметил Уэйд. – Мы прочесали каждый дюйм.

– Давайте обойдем сцену сзади, – предложил Аллейн.

Они стали пробираться за полотном задника. Здесь пахло старой краской и засохшим клеем. Аллейн включил фонарик и подвел Уэйда к задней стене.

– Вот лестница на колосники. Думаю, ее и использовал преступник. Вы сняли отпечатки пальцев?

– Да. Отпечатков полно, но пока ничего интересного. Рабочие все время лазили тут взад и вперед.

– Естественно. Так, а теперь взгляните туда.

В задней стене, чуть левее лестницы, виднелась дверь.

– Мы видели ее на плане, – напомнил Аллейн, – и обсуждали, не мог ли через нее кто-нибудь войти – скажем, Мэйсон.

– Верно, сэр. Но эта версия не работает, по крайней мере, с Мэйсоном. Ему пришлось бы пройти через зрительный зал, обогнуть здание с улицы, войти в эту дверь, потом залезть наверх, сделать свое дело, спуститься вниз и бегом мчаться назад по улице.

– Что заняло бы не меньше десяти минут, не говоря о том, что любой прохожий принял бы его за сумасшедшего, – согласился Аллейн. – Нет, это исключено. А дверь я заметил вчера ночью, когда ваш сержант меня чуть не арестовал. У вас есть фонарик? Давайте получше ее рассмотрим.

Они стали разглядывать дверь при свете двух ручных фонарей.

– Американский замок, и ключ торчит внутри, – подытожил Аллейн

– Мои ребята ее проверили, мистер Аллейн, – заметил Уэйд. – Мы все тщательно осмотрели.

– Я в этом не сомневаюсь, друг мой. Что вы обнаружили?

– Дверь была заперта изнутри. Не похоже, чтобы в нее кто-то входил. А если учесть, что из гримерных сюда можно пройти только через сцену, никто не мог попасть к ней незамеченным.

– Никто из актеров.

– Вы намекаете на Мэйсона, сэр? С ним ничего не выйдет. Я и сам был бы рад, но факты не сходятся. Мы проверили все его действия поминутно, даже посекундно. В конце спектакля он сидел в кабинете, и люди видели его из кассы. Потом он подошел к служебному выходу и напомнил вахтеру – Синглтону, – чтобы тот не пускал гостей без приглашений. Синглтон видел, как Мэйсон вернулся в кабинет, а через пару минут пришел к нему сам. Потом в его кабинет заглянул доктор Те Покиха. А через пару минут вы видели, как Мэйсон шел вместе с доктором на сцену.

– Только не с доктором. Те Покиха уже был на сцене, когда мы с Мэйсоном пришли на вечеринку.

– Не важно. Мэйсон все равно ни при чем.

– Согласен. Вы сняли отпечатки пальцев с ключа?

– С ключа? Нет.

– Я понимаю, прошло совсем мало времени, – кивнул Аллейн, – а у вас было столько работы. Если не возражаете…

Он достал из кармана распылитель и пакетик с белым порошком и, попросив Уэйда посветить фонариком, проверил ключ на отпечатки пальцев.

– Ничего. Чист как стеклышко.

– Странно, – нехотя пробурчал Уэйд. – По идее, его должны были часто использовать.

– И пыли тоже нет. Ключ, скорее всего, вытерли.

Уэйд пробормотал что-то неразборчивое. Аллейн повернул ключ и открыл дверь. Снаружи был тусклый переулок с невысоким заборчиком и расшатанной калиткой.

– Я прибежал сюда, когда гнался за мистером Палмером, – сказал Аллейн, – и здесь встретился с вашим сержантом. Дверь, кстати, открывается очень легко.

Он посветил фонариком на петли.

– Отлично смазаны. Приятно, когда рабочий персонал так внимателен к деталям… Вы хотите что-то сказать?

– Мистер Аллейн, простите, но к чему вы клоните?

– К тому, что нам надо заняться этой дверью, Уэйд. А потом мы еще раз посмотрим на план театра, который висит в офисе, и я расскажу вам свою невероятную теорию.

Он присел на корточки и стал разглядывать порог.

– Нет, это бесполезно. Тут нам ничего не светит. Надо попытаться выяснить, кто смазал петли. Займетесь этим? И еще этот вахтер – Синглтон, кажется? Как вы думаете, кто-нибудь из гостей мог войти дважды? Не Мэйсон, а кто-то другой?

– Войти дважды, сэр?

– Да. Через служебный вход. То есть сначала выйти в эту дверь, а потом еще раз вернуться через служебный вход. Само собой, это только предположение.

– Все равно ни у кого из гостей не было мотива, – со вздохом ответил Уэйд.

– Да, насколько нам известно. Хотя могут быть самые фантастические версии. Например, юный Палмер обезумел от любви. Мало ли что.

– Ну, если так…

– Есть еще Гаскойн. Он не уходил в гримерную, а стоял на сцене. Вы проверили Гаскойна, Уэйд?

– Досконально. Не могу сказать, что у него железное алиби, сэр, потому он все время носился туда-сюда. Но рабочие говорят, что со сцены он никуда не уходил, а позже многие видели, как он стоял здесь и встречал гостей.

– И, стало быть, не мог воспользоваться этой дверью.

– Вот вы говорите, сэр: вошел, вышел, снова вошел. По-вашему, такое могло быть. Это вообще возможно, мистер Аллейн?

– Давайте подумаем. Возьмем одного из гостей – скажем, Палмера или доктора Те Покиха.

– Хорошо.

– Допустим, молодой Палмер приезжает на вечеринку, подходит к Синглтону, называет свое имя, но вместо того, чтобы присоединиться к гостям на сцене, проскальзывает сюда и поднимается по лестнице. Снимает противовес, потом спускается, выходит в эту дверь, возвращается ко входу, проходит еще раз через служебный вход и присоединяется к остальным.

– Я уверен, Синглтон его бы не прозевал, мистер Аллейн. Мэйсон требовал не пропускать чужих. Поэтому вахтер был начеку. Он сверял гостей со списком и отмечал каждого.

– Это серьезный аргумент, – согласился Аллейн. – Но все-таки я его спрошу.

– Само собой, мы его спросим. Другой момент – покойный был здесь чужаком, вряд ли кому-то из гостей понадобилось его убивать. А что насчет Мэйсона, сэр? Он мог выйти в эту дверь, после того как вы пришли на сцену?

– К сожалению, нет, – ответил Аллейн. – Он все время стоял рядом, пока не отправился за мисс Дэйкрес.

– Да и потом – мужчине в его возрасте носиться по улице на глазах у прохожих? Это выглядело бы просто дико.

– Я не думаю, что он носился по улице, Уэйд.

– Нет? Почему?

– Потому что он мог воспользоваться маршрутом Палмера и пройти через двор.

– Ах да! Впрочем, для этого ему надо было знать про этот путь, верно? Палмер о нем, положим, знал, судя по тому, как он сиганул туда перед допросом. По-вашему, в его поступке есть какой-то смысл?

– По-моему, никакого.

– Вот черт, – с отвращением выругался Уэйд. – Что за дурацкое дело! Все ведут себя как ненормальные. Взять хотя бы эту историю с мисс Дэйкрес! Вы когда-нибудь слышали что-нибудь подобное? Пытаться спасти человека, который, как теперь выясняется, вообще был ни при чем!

– В любом случае благодаря ей нам удалось сузить круг подозреваемых.

– Честно говоря, положение у нее неважное, – заметил Уэйд. – Заниматься подтасовкой на месте преступления! И кому – мисс Каролин Дэйкрес, вдове покойного! Боюсь, ей не поздоровится.

– Надеюсь, что нет, – возразил Аллейн. – Кто знает, может, я попытаюсь спасти ее от новозеландских сил правопорядка.

Уэйд удивленно посмотрел на него, потом решил, что он шутит, и разразился смехом.

– Держите груз, мистер Аллейн! – воскликнул он.

– Простите?

– Не слышали такое выражение, сэр? Это из жаргона наших пехотинцев. Примерно то же самое, что сказать: «Да ладно вам!» Как говорится, наследие Первой мировой.

– Вы про Галлиполи?[Галлиполийское сражение (Дарданелльская операция) – один из эпизодов Первой мировой войны, в котором погибло много австралийских и новозеландских солдат.] Участвовали в операции?

– Да. От начала до конца.

– Кажется, это было сто лет назад. Впрочем, так оно и есть.

Они прошли мимо сержанта Пакера, который дежурил на сцене, и направились обратно к офису, рассуждая о судьбе вернувшихся солдат.

– Как вы считаете, мистер Аллейн, если начнется новая война – бросится наша молодежь на фронт очертя голову, как мы в свое время? Чтобы потом получить ту же встряску? Как по-вашему?

– Боюсь даже думать, – ответил Аллейн.

– Я тоже. Но знаете, мне иногда кажется, что, несмотря на кровь и прочее, на войне было не так уж плохо. Ну, то есть если не особо задумываться. Потому что у ребят там было такое чувство… ну, вы сами знаете.

– Да, знаю. И эту сторону всегда надо учитывать. Пацифисты никогда не победят, если не поймут, в чем тут дело. Можно сколько угодно говорить о глупости и омерзительности войны, но надо помнить, что там присутствует и нечто – как бы это сказать – нечто вроде моральной компенсации: боевое братство, что ли, хотя это выражение слишком затерли.

– Порой я думаю, не чувствуют ли то же самое преступники?

– Любопытная мысль.

– Вы понимаете, о чем я? – продолжал ободренный Уэйд. – То есть они как бы забывают про то, что они бандиты и убийцы, и чувствуют удовольствие от того, что вместе играют в одну и ту же старую игру.

– Да, определенное сходство есть. Хотя в целом бандиты – довольно неприглядная компания. Не помню, чтобы я часто встречал среди них людей с чувством чести. Вы согласны? Вот почему всегда так трудно расследовать убийства, Уэйд. Нам приходится иметь дело с людьми другого сорта, с людьми, которых мы плохо понимаем.

– Вы правы. Взять хотя бы это дело.

– Да, хотя бы это чертово дело. Но мы заболтались, Уэйд. Пора браться за дела. Пойдемте в кабинет и посмотрим на план здания. Хотите сигарету?

– Спасибо, не откажусь, – ответил Уэйд.

Они вошли в офис. Большая комната, наполненная предзакатным солнцем, выглядела одинокой и заброшенной; на старом столе Альфреда Мейера лежал толстый слой пыли, а в камине темнела вчерашняя зола. Уэйд включил лампу, и Аллейн подошел к схеме, висевшей на стене.

– Хотите освежить память, мистер Аллейн?

– Да. Я уже говорил, что у меня есть одна теория, – рассеянно ответил Аллейн. – Если вы не против, я хотел бы ею с вами поделиться. Она возникла после того, как все остальные подозреваемые удивительным образом исчезли. Вероятно, вы найдете в ней дыру размером с готический собор. И не скажу, что меня это особенно расстроит.

– Ладно, давайте обсудим.

– Давайте. Точка отсчета – за пять минут до конца спектакля.

Уэйд посмотрел на Аллейна, который продолжал задумчиво стоять перед схемой, сунув руки в карманы.

– Отвлекитесь от нее хотя бы на минуту, сэр, – посоветовал Уэйд. – Боюсь, теперь она будет преследовать вас во сне.

– Вы правы. Дело в том, что вся моя версия основана на этом плане. Подойдите сюда, и я объясню вам почему.

Уэйд встал и подошел к стене. Аллейн начал объяснять.

Глава 22

Четвертое появление тики

Вернувшись в отель, Аллейн обнаружил, что его ждет доктор Те Покиха.

– Вы не забыли, что обещали со мной поужинать, мистер Аллейн?

– Дорогой доктор, я ничего не забыл, просто не думал, что уже так поздно. Простите, пожалуйста. Надеюсь, вы ждали меня не слишком долго?

– Я только что приехал. Не беспокойтесь, у нас полно времени.

– Тогда я, может быть, сбегаю наверх и переоденусь?

– Как хотите. Только никаких смокингов, пожалуйста. Мы будем одни.

– Хорошо. Буду через пять минут.

Аллейн вернулся точно в указанное время. Они выпили по коктейлю и отправились к машине Те Покиха.

– Мы поедем на северо-восток к горе Раупеху, – объяснил доктор. – Наверное, вам уже надоело слушать про наши горы и термальные источники. Боюсь, новозеландцы слишком настойчиво расхваливают их иностранцам и все время ждут в ответ восторгов.

– Я с удовольствием послушаю, как о них рассказывают маори.

– Вы имеете в виду – настоящие маори? Не маори-пакеха?

– Да.

– Возможно, вы не знаете, но мы на этой земле тоже чужаки. Маори прибыли сюда всего тридцать поколений назад. Мы принесли с собой свою культуру и приложили ее к тому, что нашли здесь. Это также относится к нашей религии и науке, если, конечно, ее можно называть наукой.

Аллейн посмотрел на его красивую голову. Те Покиха был светлым маори с прямым носом и не слишком толстыми губами. Он вполне мог сойти за грека или египтянина. В нем чувствовалась тонкая аристократическая жилка: полное отсутствие грубости и вульгарности как в голосе, так и в жестах. Этому впечатлению соответствовала и его речь – четкая, ясная, прекрасно артикулированная и лишенная какой бы то ни было манерности.

– Откуда вы прибыли? – спросил Аллейн.

– Из Полинезии, а еще раньше – с Восточных островов. Или, может быть, из Юго-Восточной Азии. Тохунга и рангатира считают, что мы происходим из Ассирии, но ученые пакеха, кажется, с этим не согласны. Наши знания даются не всем. Только представители благородных и просвещенных классов хранят память о прошлом расы. Знания передаются из уст в уста, а также с помощью иероглифов и рисунков. Мой отец был посвященным рангатира, и я многое узнал от него. Он был членом одного древнего ордена, который больше не существует.

– Вы сожалеете о его утрате?

– В определенном смысле – да. У меня есть родовая гордость – или лучше сказать – племенная гордость? Пакеха все здесь изменили. Под напором их цивилизации мы не могли оставаться прежними. Пытаясь следовать их примеру, мы забыли множество своих обычаев и постарались благоразумно усвоить большинство их достижений. Например, гигиену и евгенику. В результате мы физически и ментально заплыли жиром. Это моя личная точка зрения. Большинство наших людей вполне довольны, но я не могу не испытывать ностальгии, глядя, как исчезает наше прошлое. Пакеха дают своим детям имена маори, потому что им нравится, как они звучат. Они называют по-маорийски свои дома и корабли. Возможно, кто-то сочтет это за комплимент, но мне такое положение дел кажется немного странным. Мы стали просто второстепенным развлечением туристов: наши танцы, наше искусство – все.

– Включая маленького тики? Я понимаю, о чем вы говорите.

– А… Тики.

Доктор посмотрел на Аллейна так, словно хотел что-то сказать на эту тему, но потом передумал. Начинало темнеть. Голова Те Покиха стала силуэтом на фоне зеленых холмов и темных густо-синих гор.

– К северу – вершины Руапеху и Нгаурухоэ, – объяснил доктор. – Мой отец мог бы рассказать вам, что огонь вулкана Нгаурухоэ был сотворен для младшего сына Матери-Земли, которая лежит там, глубоко внутри, прижимая дитя к своей груди. Это пламя извергает Рокахоре, божество горы.

Они ехали молча, пока очертания не превратились в черные пятна на фоне гаснущего неба.

– Мой дом недалеко отсюда, – негромко обронил Те Покиха.

Минуты через две под колесами прогремела решетка, закрывавшая ямы для скота, и они въехали в длинный темный туннель, где фары автомобиля выхватывали из мрака стволы гигантских папоротников.

– Я люблю запах леса, – заметил Аллейн.

– Да? А я однажды сделал очень глупую вещь. В Оксфорде – это был мой первый год в Англии, – меня охватила такая тоска по родине, что я сообщил об этом в письме. Я написал, что скучаю по запаху смолистых дров в камине, и попросил прислать мне ветки, срубленные в новозеландском лесу. В результате отец отправил мне целое бревно. Думаю, вы понимаете, это было недешево, но я с удовольствием сжег его в своей комнате, после чего весь Оксфорд пропитался ароматным дымом Те-Ика-а-Мауи, весело стлавшимся над знаменитыми Дремлющими Шпилями! – Он рассмеялся. – Забавно, правда?

– А медицинскую степень вы получили дома?

– Да, в больнице Святого Фомы. К тому времени я был уже чистым пакеха – ну, почти. Вот и приехали.

Они остановились на открытой площадке перед длинным одноэтажным домом. В центре выступал портик с двускатной крышей. Аллейн разглядел на нем резьбу маори.

– Разница в архитектурных стилях на моей совести, – произнес доктор. – Я знаю, что сочетание старинного портика с современным бунгало может показаться довольно безвкусным. Но резьба, по крайней мере, подлинная.

– Мне нравится.

– Ее лучше смотреть при дневном свете. Заходите.

Они неторопливо поужинали в просторной комнате, где им прислуживала толстая пожилая маорийка, которая заходилась от смеха каждый раз, когда Аллейн произносил что-то похожее на шутку. После еды они перешли в уютную гостиную с большим камином, где полыхали ароматные дрова, напомнившие Аллейну об оксфордской истории. Комната была обставлена как старомодная курительная в тяжеловесном английском стиле. Стену украшали эстамп с изображением Крайст-Черч, несколько студенческих снимков и великолепная туземная накидка из перьев.

После рюмки превосходного бренди они закурили трубки, и Аллейн спросил Те Покиха, является ли он врачом широкого профиля.

– Да. В первое время по возращении я подумывал о гинекологии, но потом понял, что в этой области медицины мое происхождение будет работать против меня. А потом, немного осмотревшись, я увидел, какой опустошительный урон нанесло вторжение цивилизации моему народу. Тиф, сифилис, туберкулез – ничего этого не знали в первобытные времена, когда практиковались целебные ритуалы и укреплявшие здоровье танцы. Поэтому я решил спуститься с небес на землю и стать врачом для своих.

– Наверное, вы не сожалеете об этом выборе?

– Нет. Хотя бывает тяжело смотреть на то, как быстро вырождается наша раса. У меня много работы, как в городе, так и в деревне. Кроме того, я начинаю лучше понимать жизнь соплеменников.

Те Покиха рассказал ему несколько историй о своих пациентах – искренно и без всякой позы. В приятной беседе время летело незаметно.

Наконец Аллейн сунул руку в карман и достал фигурку тики. Он поставил ее на подлокотник докторского кресла.

– Вы не против, если мы поговорим о тики?

Те Покиха с удивлением уставился на божка:

– Неужели мисс Дэйкрес не приняла ваш подарок? Она вернула его?

– Нет. Но, надеюсь, она его все-таки примет. Если, конечно, ей захочется. В данный момент он является уликой.

– Уликой? Что вы имеете в виду?

– Его обнаружили в галерее над сценой, на том самом месте, где стоял убийца.

В глазах Те Покиха мелькнуло что-то, похожее на страх.

– Это… поразительно. Вам известно, как он туда попал?

– Да. Мне это известно.

– Понимаю.

В голосе доктора послышалось облегчение и еще что-то не совсем понятное – может быть, разочарование? Неожиданно он подался вперед.

– Но я не могу в это поверить – столь прекрасное создание! Нет, это какая-то ошибка. Не думаю, что она на такое способна.

– Мисс Дэйкрес? Почему вы заподозрили именно ее?

– Потому что я видел… Нет, я ее не заподозрил.

– Потому что вы видели, как она спрятала тики в платье?

– Да. Все очень странно, – пробормотал Те Покиха, не спуская глаз с нефритовой фигурки. – Можно задать один вопрос, мистер Аллейн? Вы подозреваете мисс Дэйкрес в убийстве?

– Нет. Я считаю, что она невиновна.

– Тогда как там оказался тики?

– Позже я вам все расскажу, – пообещал Аллейн. – Но это действительно странно, не правда ли? Можно подумать, что тики сам приложил к этому руку. Вам так не кажется?

– Вы задаете наводящие вопросы, – улыбнулся Те Покиха. Очевидно, он уже полностью пришел в себя. – Не забывайте, что я доктор и материалист.

– Однако вы еще и рангатира, – возразил Аллейн. – Что бы сказал об этом ваш дед?

Те Покиха протянул вперед свою смуглую руку, словно собираясь взять тики. Но в последний момент ее отдернул.

– Полубог Тики считается прародителем человечества. Эти маленькие фигурки названы в его честь. Они не являются его воплощением – скорее это человеческие эмбрионы, символизирующие силы плодородия. Орнамент и резьба имеют чисто фаллический характер. Что касается этого тики, я знаю его историю. Он был тапу. Вам известно, что это означает?

– Священный? Неприкасаемый?

– Да. Много лет назад он упал с груди женщины в очень «тапуированном» месте – доме свиданий – и долгое время лежал там незамеченным. Поэтому он сам стал тапу. Дом свиданий сгорел дотла, и некий пакеха нашел его на пепелище и взял себе, а позже рассказал. Мой дед сказал тогда, что одно это само по себе уже являлось профанацией и кощунством. Вскоре этот пакеха утонул, пытаясь переплыть реку. Тики нашли в его кармане и передали отцу того человека, у которого вы его купили. Владелец амулета одно время был преуспевающим бизнесменом, но во время кризиса почти все потерял. Вот почему он решил продать тики.

– Мисс Гэйнс говорила, что он приносит неудачу, – сухо заметил Аллейн. – Похоже, она была права. А что бы ваш дед сказал о том приеме, который устроили этому тики вчера вечером? Боюсь, бедняга Мейер повел себя легкомысленно, обратившись к нему с шутливыми молитвами.

– Не только легкомысленно, но и невежливо, – спокойно ответил Те Покиха.

– Мне немного стыдно за своих соотечественников, доктор, и я уже говорил, что сожалею о своем подарке.

– Вам не о чем сожалеть. Тики был отомщен.

– Пожалуй. Я лучше попрошу мисс Дэйкрес мне его вернуть.

Те Покиха посмотрел на него с сомнением и добавил:

– Уверен, ей нечего бояться.

– Простите, если мой вопрос покажется неуместным, – продолжал Аллейн, – но вы сами не испытываете… Скажем так, могли бы испытывать то же, что и ваши предки по поводу этого совпадения?

Наступило долгое молчание.

– Вполне естественно, – ответил наконец доктор, – что я не могу смотреть на тики так же, как обычный европеец. Как там говорят ваши цыгане? «Хочешь закопать отца, копай яму поглубже».

– Да, – пробормотал Аллейн, – понимаю.

– Я слышал, вы лично занимаетесь делом, – продолжал Те Покиха после новой паузы. – Вы уверены, что сможете поймать убийцу?

– Уверен.

– Замечательно, – удовлетворенно кивнул доктор.

– Для этого надо просто исключить ложные версии. И, кстати, вы можете нам помочь.

– Я? Каким образом?

– Мы пытаемся установить алиби для всех подозреваемых. Проследить действия мистера Мэйсона труднее, чем других членов труппы, поскольку все время перед праздником он просидел в офисе. Уэйд говорит, что вы его там видели.

– Да, видел. После спектакля я вышел из театра на улицу и заметил, что дверь в офис приоткрыта. Я решил заглянуть к нему до того, как пойду за кулисы. И тут он как раз подошел к кабинету.

– Со стороны двора?

– Да. Он сказал, что ходил поговорить с вахтером.

– Это совпадает с нашей информацией. Как долго вы были в кабинете? Надеюсь, вы не против, что я говорю о деле?

– Нисколько. Наоборот, я сам хотел затронуть эту тему. Попробую вспомнить. Мы сидели там минут десять, может быть, чуть больше. Мистер Мэйсон сказал, что сцену должны привести в порядок, а мы пока можем пропустить по стаканчику. После этого мы сняли пальто и сели у камина. Я отказался от угощения, но Мэйсон выпил рюмку бренди, и мы закурили. В какой-то момент к нам заглянули люди из кассы, и он заговорил с ними о делах. Потом приходил человек обналичить счет из банка. Был, кажется, еще вахтер – да, точно был, я помню. Ах да, Акройд, актер-комик, – он тоже к нам заходил.

– Правда? Зачем?

– Если не ошибаюсь, он сообщил о прибытии гостей. Мне показалось, что он напрашивается на выпивку, но Мэйсон его сразу выпроводил.

– Вы видели, как он уходил?

– Кто, Акройд? Да, я видел, что он вышел во двор. Потом к нам заглянул кто-то еще. Люди все время приходили и уходили.

– Понятно.

– Думаю, это был ключевой момент, – добавил Те Покиха. – Вчера я слышал, как Гаскойн и Мэйсон говорили о противовесе. Оба считают, что это было сделано специально. Разумеется, они правы. Такие вещи не случаются сами собой.

– Да, это очень маловероятно. Момент действительно очень важный. Когда вы ушли, Мэйсон остался в кабинете?

– Да. И когда я вернулся, он по-прежнему был там: сидел в том же кресле у камина.

– Вы вернулись в кабинет? Зачем?

– Разве я вам не говорил? Как глупо. У служебного входа я обнаружил, что надел пальто Мэйсона… Когда мы их сняли, то повесили рядом. Я взял свое пальто, перекинулся с ним парой слов и ушел, оставив его в кабинете запирать ящики и столы. Не успел я дойти до сцены, как там появились вы и Мэйсон.

– Все верно. Я встретил его у двери офиса, когда шел через двор.

– Что ж, похоже, я обеспечил мистеру Мэйсону алиби, – улыбнулся Те Покиха. – Надеюсь, и себе тоже, если в этом есть необходимость.

– О, алиби никогда не помешает.

– Согласен. Хотя в моем случае нет никакого мотива, не так ли?

– Вы правы, – пробормотал Аллейн, – мотив тоже нужен.

Он взял тики, убрал его в карман и взглянул на часы.

– Господи, уже одиннадцать, а я еще не вызвал такси.

– В этом нет необходимости. Я отвезу вас обратно и переночую в гостинице. Я часто так делаю – у меня зарезервирован свой номер. Хотите выпить на дорожку?

– Нет-нет, спасибо. Я обещал позвонить Уэйду в половине двенадцатого, так что если вы не против…

– Вы можете позвонить от меня.

– Это будет долгий разговор, и я лучше отложу его до Миддлтона.

– Хорошо, тогда едем, – вежливо согласился Те Покиха. – Не стану вас задерживать.

– Это был прекрасный вечер.

– Надеюсь, не последний.

В город они возвращались при свете звезд. Аллейну казалось странным, что буквально сегодня утром, всего несколько часов назад, он стоял на пустынной улице и смотрел, как над горными вершинами встает рассвет. С тех пор прошла целая вечность. Столько событий произошло! Заплаканная Каролин рассказывала о своем муже; птичка в лесу насвистывала песенку; вытянув губы на сморщенном лице, Гордон Палмер наливал себе виски из огромной бутыли для шампанского. «Постойте, ее нельзя трогать». «Но меня научил этому отец. На ярмарках мы пользовались успехом». Инспектор Уэйд, словно дрессированная обезьянка, взлетал вверх и вниз по лестнице, приговаривая: «Полицейский участок, стоянка восемь минут». «Но мы еще не сняли отпечатки пальцев». «Все в порядке, просто вначале надо посигналить гудком. Слышите, как он звучит? Бип-бип, бип-бип!»

– Надо же, гудок сигналит «бип-бип», – заметил Те Покиха. – Я сразу вспомнил парижские улицы.

– Вот черт, кажется, я заснул, – пробормотал Аллейн.

– Боюсь, вы немного переоценили свои силы, мистер Аллейн. У вас усталый вид. Разве вы не в отпуске?

– Завтра же начну отдыхать вовсю.

– Так скоро?

– Надеюсь. А вот и гостиница. Большое спасибо, Те Покиха. Это был чрезвычайно интересный вечер.

– К сожалению, я мало помог вам в вашем деле.

– Напротив, – возразил Аллейн, – вы дали мне ценнейшую информацию.

– Правда? Впрочем, я не должен спрашивать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Глава 23

Аллейн в роли Маскелайна[Джаспер Маскелайн (1902–1973) – известный британский фокусник.]

Аллейн проспал до половины десятого беспробудным сном. Он договорился с Уэйдом встретиться в десять и, спустившись вниз, застал его в утренней столовой. Они вместе отправились в театр.

– Я договорился с Синглтоном, мистер Аллейн. Он нас ждет. Занятный, доложу вам, старикан. Ребята из персонала прозвали его Унылый Джо. Языком чешет так, что заслушаешься. Говорит, что раньше был актером – похоже на правду.

– Господи, еще один актер! Кажется, я с ним уже встречался. Он показался мне довольно эксцентричным типом.

– Как раз то, что нужно для театра, правда?

Некоторое время они шли молча. Потом Уэйд сказал:

– Что ж, мистер Аллейн, надеюсь, вы остались довольны нашими людьми.

– Друг мой, я более чем доволен. Никогда у меня не было такой замечательной поддержки. Вы сделали всю рутинную работу, и сделали ее прекрасно. Мне только осталось, что снимать пенки.

– Спасибо, сэр, нам это было только в удовольствие. Мы рады, что вы согласились с нами сотрудничать и отнеслись к нам с полным доверием. Признаюсь, когда вы позвонили мне вчера вечером, я был сильно удивлен. Не скажу, что в конце концов мы и сами не пришли бы к тем же выводам, но уж точно это произошло бы не так скоро.

– Я уверен, вы бы быстро справились, – с улыбкой отозвался Аллейн. – Как насчет моей вчерашней просьбы – с этим все в порядке?

– Да. Не думаю, что возникнут какие-то проблемы. Там Пакер и Касс.

Пакер и Касс встретили их в театральном дворике. За спинами сержантов маячил вахтер, с которым Аллейн познакомился во время праздничного вечера. Синглтон имел весьма примечательную внешность. Это был старик огромного роста, сильно сгорбленный и чрезвычайно грязный на вид. Его мясистый нос горел как факел, легкие свистели от астмы, а изо рта разило перегаром.

– Доброе утро, Пакер, доброе утро, Касс, – поздоровался Аллейн.

– Это, мистер Синглтон, старший инспектор, – представил Уэйд.

– Старший инспектор, а дальше? – с серьезным видом спросил Синглтон. Воздух с сильным хрипом вылетал из его груди.

– Аллейн.

– Из Скотленд-Ярда, Лондон?

– Да, мистер Синглтон, – с улыбкой ответил Аллейн.

– Держите, сэр! – Вахтер протянул ему свою замызганную пятерню.

Аллейн без колебаний ее пожал.

– Из старого доброго Лондона! – с чувством воскликнул мистер Синглтон. – Старый добрый Лондон!

– Вы там бывали, мистер Синглтон?

– «Холборн Эмпайр», сэр! Десять лет наяривал на скрипке. – Вахтер изобразил пантомиму, тронув смычком воображаемые струны. – Сейчас в это трудно поверить, – продолжал он, скорбно наклонив голову, – ибо «мой путь земной сошел под сень сухих и желтых листьев»[Шекспир У. Макбет. Акт V, сцена 3.]. Увы, мистер Аллейн, «я уже на склоне лет»[ Шекспир У. Отелло. Акт III, сцена 3.]. «Я стал мишенью для глумящегося века, уставившего палец на меня!»[Шекспир У. Отелло. Акт IV, сцена 1.] Экг-х-м-м-м! – Он громко откашлялся и сплюнул на пол. – Трудно поверить, старший инспектор, что когда-то я целых полгода играл на сцене Мавра!

Аллейн действительно не поверил, но все-таки пробормотал несколько утешительных слов.

– Шекспир! – провозгласил вахтер, снимая шляпу. – Стратфордский Лебедь! Бард!

– Никто с ним не сравнится, верно? – весело поддакнул Аллейн. – Что ж, мистер Синглтон, можете считать, вы снова на сцене. Я хочу расспросить вас про вчерашний вечер.

– О, вечер тот, когда звезда с небес была неблагосклонна к нам!.. Импровизация на тему Барда, мистер Аллейн. Вчерашний вечер? «Я бы мог поведать такую повесть, что звук малейший тебе бы душу взрыл, кровь обдал стужей»[Шекспир У. Гамлет. Акт I, сцена 5.]. Нет, вру, конечно, ничего такого я не скажу. Вчера вечером я всего лишь исполнял жалкие обязанности привратника в этом богопротивном месте, после чего скромно удалился в свою обитель.

Он сделал паузу и высморкал нос в неописуемо грязный платок. Уэйд за его спиной состроил гримасу и изобразил человека, льющего на землю помои.

– Насколько мне известно, у вас был список гостей и вы проверяли у входа их фамилии.

Мистер Синглтон тут же достал из-за пазухи листок бумаги и с легким поклоном протянул его Аллейну.

– Бумага эта скажет за меня, – продекламировал он торжественным тоном.

Это и был вчерашний список гостей. Аллейн просмотрел его и вернул вахтеру.

– Скажите, мистер Акройд выходил из зала перед началом ужина?

– Акройд, Акройд, Акройд… Дайте подумать, дайте подумать. Акройд. Комик. Да! Акройд выходил.

– Почему же вы не сказали об этом мистеру Уэйду?

– Потому что есть более надежный свидетель – сей документ! – величественно возразил Синглтон.

– Понятно. Как долго отсутствовал мистер Акройд?

– Полсекунды.

– Вы уверены?

– Так же, как в том, что стою на этом месте, – ответил вахтер, старясь подавить легкую отрыжку. – Акройд вышел и тут же вернулся. Он просто сходил к двери в офис, сказал пару слов тем, кто сидел внутри, и потопал обратно.

– Вы сами его видели?

– «Смотрел во все глаза»[Шекспир У. Гамлет. Акт II, сцена 4.]. Вы не поверите, сэр, но когда-то я играл Датчанина!

– Правда? А до этого мистер Мэйсон выходил из своего офиса, не так ли?

– Джордж Мэйсон, Джордж Мэйсон… Управляющий. Выходил. Я уже говорил об этом полиции, разве нет?

– Все правильно, Джо, но мистер Аллейн хочет еще раз все проверить.

Синглтон склонил голову.

– Превосходно. Джордж Мэйсон, управляющий, подошел к служебному входу, чтобы повторить – замечу, безо всякой на то необходимости, – данные мне ранее инструкции. Я должен был пропускать гостей по списку, спрашивая их имена и адреса.

– А потом мистер Мэйсон вернулся в свой кабинет?

– Готов поклясться на Библии.

– Возможно, еще придется, – заметил Аллейн. – Как долго мистер Мэйсон отсутствовал в офисе?

– Хе-хе, дайте-ка подумать. «Вы счесть смогли бы до ста не спеша»[Шекспир У. Гамлет. Акт I, сцена 2.]. Итак, я показал ему список. Заверил, что намерения мои чисты, а сердце неподкупно. Кстати, я помню, что, по удивительному совпадению, играл роль привратника в «Макбете» и одного из часовых в «Гамлете», Бернардо, – само собой, когда был еще юнцом. Меня поразило это сходство, когда мистер Мэйсон поднял воротник своего смокинга и заметил, что вечер нынче холоден, а потом развернулся и зашагал обратно в офис.

Аллейн издал какой-то невнятный возглас, покосился на Уэйда и попросил вахтера еще раз повторить последнюю фразу. Тот так и сделал – в тех же выражениях и с тем же эффектом.

– А вы не помните, – продолжал Аллейн, – дверь офиса во двор была открыта так же, как сейчас?

– Да, была.

– Вы знаете, как выглядит доктор Те Покиха?

– Туземец? Темнолицый, как мавр? Кстати, Мавр – это моя лучшая роль. И самая любимая. «Всевластные, всечтимые синьоры…»[Шекспир У. Отелло. Акт I, сцена 3.]

– Замечательная пьеса, – перебил Аллейн. – Доктор Те Покиха был одним из последних гостей?

– Верно.

– Вы видели, как он входил?

– Конечно. Он тоже пришел из офиса, держа в руках пальто. Потом вернулся назад и появился снова. Когда он подошел, я отметил его в списке и впустил.

– Мистер Синглтон, насколько я понял, вы готовы показать в суде, что после того, как мистер Акройд, мистер Мэйсон и доктор Те Покиха вошли через служебный вход, они больше не возвращались в офис, и наоборот, войдя в офис, больше не возвращались на сцену?

– Без проблем. Как говорится, могу дать голову на отсечение.

– Прекрасно, мистер Синглтон, а теперь я хочу попросить вас помочь мне в проведении одного маленького эксперимента. Вы согласны?

– Еще бы! Действуйте!

– Я хочу, чтобы вы встали у служебного входа и обращались со мной как с мистером Акройдом, доктором Те Покиха или мистером Мэйсоном. Как только я уйду, вы должны подождать пять минут, а потом подойти к двери офиса. Идет?

– Идет.

– Следите за офисной дверью, – добавил Аллейн, – а мистер Уэйд заметит время. – Он повернулся к Пакеру и Кассу, которые слушали разговор с живейшим интересом. – Вы просто должны стоять в аллее. Ну что, все готовы?

– Я помню, как… – начал Синглтон, но Аллейн перебил:

– У кого-нибудь из присутствующей публики найдется носовой платок? Сержант Пакер? Благодарю вас. Вы абсолютно уверены, что это ваш платок? Видите, я кладу его в правый карман пиджака? Отлично. А теперь, мистер Синглтон, я превращаюсь в одного из трех вышеперечисленных джентльменов. Вы видите меня во дворе. Стоите у служебного входа. Я направляюсь через двор к офисной двери. Вы готовы, Уэйд? Поехали.

Синглтон и трое полицейских образовали плотную группу перед служебным входом. Аллейн быстро прошел через двор и исчез в кабинете, оставив дверь открытой.

– А в чем идея, мистер Уэйд? – спросил Касс. – Наверное, этот парень знает, что делает, правда?

– Он крутой, – покачал головой Пакер. – Насквозь все видит.

– Следите за дверью! – рявкнул Уэйд. – И за двором.

Дверь оставалась открытой. Все молчали. Тишину нарушали только уличный шум машин и шаги на тротуаре. В конце двора промелькнуло два или три прохожих.

– Он не выходит, – пробормотал Касс.

– Время, – объявил Уэйд. – Вперед, Синглтон. Вы двое тоже.

Они прошли через двор и заглянули в офис. Аллейн сидел за письменным столом.

– Привет! – весело сказал он. – Как видите, я все еще здесь.

– Честно говоря, – пробормотал Синглтон, – я ждал какого-то сюрприза.

– Разочарованы?

Он взглянул на их вытянутые лица. Уэйд выжидающе смотрел на старшего инспектора.

– Хотите знать, когда уже можно будет аплодировать? – спросил Аллейн. – Сержант Пакер, если вы сходите к задней лестнице, ведущей на колосники, и взглянете на нижнюю ступеньку, то увидите кое-что интересное.

– Сержант! – скомандовал Уэйд.

Пакер торопливо направился к служебному входу. Через минуту он появился снова, но уже бегом.

– Мистер Уэйд, это невероятно! Это потрясающе, мистер Уэйд!

Он размахивал носовым платком. Касс широко раскрыл глаза. Синглтон пару раз разинул рот, но, как ни удивительно, не вымолвил ни слова.

– Он висел на нижней ступеньке! – восклицал Пакер. – На нижней ступеньке! Будь я проклят!

– Как видите, это возможно, Уэйд, – заметил Аллейн.

– И в самом деле, – удовлетворенно отозвался тот. – Превосходно.

– Хм, ловкий фокус. – Мистер Синглтон провел ладонью по губам. – Помню, я видел, как Великий Гудини…

– Мистер Синглтон, – перебил Аллейн, – полагаю, я и так уже отнял у вас слишком много драгоценного времени. Мы вас больше не задерживаем. Если позволите, я процитирую вашего любимого автора: «Потратьте это за меня»[Шекспир У. Двенадцатая ночь. Акт I, сцена 5.].

Вахтер расхохотался и взял протянутые деньги.

– Ха-ха, сэр, я не останусь в долгу. «Я с вами распрощусь на час и буду вашим казначеем»[Шекспир У. Там же.].

Он снял шляпу, поклонился, произнес: «Доброго утра, джентльмены» – и ушел.

– Какой колоритный старик, – пробормотал Аллейн. – Бедняга, хотел бы я знать, как он… Ах да. Вы, наверное, хотите объяснений.

Он повернулся к Паркеру и Кассу.

– Вы правы, сэр, – ответил Пакер. – Мы сгораем от нетерпения.

– Все очень просто. Как вы только что сами видели, я вошел в офис. Потом я из него вышел – чего вы уже не видели – и обогнул здание по аллее, которую можно назвать аллеей Касса.

– Но мы все время следили за двором, сэр!

– Я знаю. Но я оставил открытой дверь и осторожно проскользнул вдоль стены. Меня прикрывала открытая дверная створка. Если вы вернетесь к служебному входу, то поймете, о чем я говорю. Я постоянно держался вне поля зрения.

– Но там, в конце двора, открытое пространство! Вы должны были его пересечь, а я не спускал с него глаз! – выпалил Касс.

– Вы меня видели, Касс.

– Не видел! Простите, сэр.

– Не узнали свое пальто и шляпу? Вы оставили их в этой комнате.

Аллейн указал на верхнюю одежду, лежавшую поперек стола.

– Как видите, я позволил себе их позаимствовать. Войдя в кабинет, я первым делом накинул ваши вещи, потом, как уже сказал, вышел во двор под прикрытием двери, добрался до мостовой, свернул направо и быстро пересек открытую часть двора. Вы меня не узнали. Перейдя через двор, я оказался за выступающим углом велостоянки, снова прижался к стене и оказался на аллее Касса. Там я уже быстро добрался до черного хода, не забыв прихватить с собой ключ. Все это заняло меньше двух минут. Еще полминуты ушло на то, чтобы подняться по лестнице. Примерно минуту я потратил, снимая груз, и еще полминуты – чтобы спуститься вниз. Оставив в двери ключ, я снова вышел на аллею Касса и вернулся обратным путем. У меня как раз хватило времени, чтобы снять пальто и шляпу перед тем, как войти. Теперь вам ясно?

– Не стану утверждать, что я все понял, сэр, – честно признался Касс, – но одно могу сказать точно – вы это сделали!

– Взгляните на план здания, и вы сами все увидите.

Уэйд, Пакер и Касс подошли к стене и уставились на схему.

– Удивительно, – пробормотал Уэйд, – как легко упускаешь из виду очевидные вещи. Взять хоть эту аллею. По идее, мы должны были сразу за нее зацепиться.

– Я и зацепился, – буркнул Касс, – да так, что до сих пор бока болят.

– За углом она становится гораздо шире, – заметил Аллейн.

– И слава богу.

Уэйд посмотрел на часы.

– Пора, – сказал он.

– Верно, – отозвался Аллейн.

Они остались стоять, прислушиваясь к звукам. С улицы доносился обычный дневной шум: глухой рокот машин, автомобильные гудки, звонки трамвая и топот множества шагов. Потом чьи-то шаги отделились от общего гула и стали громче.

Кто-то свернул во двор.

Глава 24

Доктор Те Покиха горячится

Но это был всего лишь мистер Сент-Джон Акройд. Касс вышел из офиса и преградил ему путь. Остальные следили за ними в полуоткрытую дверь. Рядом с гигантом Кассом комик выглядел пигмеем. Он стоял посреди двора в пестром клетчатом пальто и щегольской шляпе и, откинув голову, с вызовом смотрел на сержанта.

– Прошу прощения, сэр, – произнес Касс, – вы хотите пройти в театр?

– Да, хочу. Мне нужно в гримерную. Взять чистую рубашку.

– Боюсь, пока это невозможно, сэр.

– Вот черт! Почему это? Давайте пойдем вместе, и вы убедитесь, что я никогда не бросаю окурки мимо урны. Ну же, дружище, будьте человеком!

– Мне очень жаль, сэр, но у меня приказ, и я должен его выполнять.

– Да бросьте, старина! Вот, возьмите…

Судя по всему, Акройд попытался сунуть что-то в руку Касса. Тот отступил на шаг.

– Нет-нет, сэр. У нас так не делается. Спасибо, но это исключено.

– Проклятье! И что мне теперь делать? Покупать новые рубашки?

– Если вы немного подождете, сэр, я могу спросить…

– Эй, Касс! – окликнул его Уэйд.

– Сэр?

– Подождите минутку. Мистер Акройд, подойдите сюда, пожалуйста.

Комик просунул голову в дверь и сразу принялся паясничать:

– Привет, привет! Вся команда в сборе. И Большая шишка из Скотленд-Ярда! Найдется местечко для меня?

Он вошел вслед за Кассом и уселся на стол Альфреда Мейера, лихо заломив шляпу на затылок.

– Как дела? – спросил Акройд.

– Очень хорошо, что вы к нам зашли, мистер Акройд, – начал Уэйд. – Есть один маленький вопрос, который я хотел с вами обсудить.

– Ну вот, опять! У меня тоже есть один маленький вопрос, который я хотел с вами обсудить. Как мне попасть в свою гримерную?

– В прошлый раз, давая показания в ночь убийства, – невозмутимо продолжал Уэйд, – вы сказали, что отправились на праздничный ужин прямо из гримерной.

– Верно.

– И оставались на сцене вплоть до убийства?

– Ну да. А что случилось? – спросил Акройд.

– Значит, вы не выходили во двор?

– Э-э… Я… что вы имеете в виду?

– Вы слышали мой вопрос, мистер Акройд. Вы покинули сцену, чтобы зайти в этот кабинет?

– Бог ты мой! Послушайте, дружище… Ну да.

– Значит, вы сюда заходили?

– Да. Только на минутку. Хотел сказать Джорджу, что люди стали прибывать.

– Почему вы не сказали нам это на допросе, мистер Акройд?

– Вот дьявол! Я совсем забыл.

– Но теперь вы твердо уверены, что заходили в этот кабинет?

– Да, – помявшись, ответил комик.

– Мы добавим это в ваши показания, – кивнул Уэйд. – Мистер Акройд, расскажите нам, что произошло?

– Да только то, что я сказал. Я подошел к офису и остановился вон там, в дверях. Говорю ему: «Джордж, вечеринка началась», – а он мне: «Отлично! Сейчас доделаю работу и приду», – или что-то в этом роде. Под работой он, наверное, подразумевал хорошую выпивку. Потом я сказал еще пару слов и вернулся к столу.

– Мэйсон в кабинете был один?

– Что? Нет, там сидел еще этот черный колдун.

– Простите? – вежливо переспросил Уэйд. – Кто там сидел?

– Черный колдун.

– Может быть, мистер Акройд имеет в виду доктора Те Покиха? – предположил Аллейн.

– Вы же не его имели в виду, правда? – усомнился Уэйд.

– О, без обид, – развел руками комик. – Совсем забыл, что у вас нет «цветных барьеров». Скажем так: здесь был тот смуглый знахарь. Устраивает?

– Дача показаний – очень важное и ответственное дело, – сурово заметил Уэйд. – Вам придется подписать их заново. Все-таки очень странно, что вы забыли, как сюда пришли.

– Какого черта! – вскинулся Акройд. – Что тут странного? Почему я должен это помнить? Не говорите чепухи.

– А потом вы сразу вернулись на сцену?

– Да, я сразу вернулся на сцену и… Привет, Джордж!

В дверях появилось унылое лицо Джорджа Мэйсона.

– Привет, – промямлил он. – Можно войти?

– Входите, входите, мистер Мэйсон, – пригласил Уэйд. – Садитесь. Мы как раз хотели с вами поговорить. Скажите, вы помните, как незадолго до праздничного ужина в этот кабинет заходил мистер Акройд?

Мэйсон устало провел рукой по лбу и плюхнулся на стул.

– Помню ли я? Да, конечно. А я вам разве не сказал? Простите.

– Все в порядке. Мы просто хотим уточнить кое-какие мелочи. Речь не идет именно о вас. Касс, проводите мистера Акройда в его уборную и дайте ему все, что он хочет. Мистер Акройд, вы сможете зайти в участок завтра между двумя и тремя часами дня? Спасибо. Приятного утра.

– А вот это уже свинство, – мрачно пробормотал комик. – Всего доброго.

Когда он ушел, Мэйсон обратился к Уэйду:

– Для меня есть почта?

– Думаю, что есть, мистер Мэйсон. Мы вам скоро ее передадим.

Управляющий схватился за голову:

– Снова не скажете мне ничего определенного, мистер Уэйд? Наш представитель в Веллингтоне сходит с ума, не зная, кого ему ждать: театральную труппу или банду убийц.

– Потерпите еще немного, – посоветовал Уэйд и снова вернулся к прежней теме: – Простите, что пришлось вас потревожить, мистер Мэйсон, но я хочу выяснить один момент. Мы говорили с Синглтоном, театральным вахтером, о тех людях, которые незадолго до праздничного ужина находились за стенами театра.

– Вот старый пьянчуга! А когда-то был актером. Наводит на размышления, не правда ли? Гнев богов или что-то в этом роде.

Аллейн хмыкнул.

– По правде говоря, его нетрезвость нас насторожила, – продолжал Уэйд. – Мы получили от него информацию, которая полностью противоречит тому, что рассказал доктор Те Покиха. Это только маленькое недоразумение, но…

– Не могу больше слышать эту фразу, – раздраженно перебил Мэйсон. – Маленькое недоразумение! Малышка Гэйнс каждую минуту закатывает истерику и требует, чтобы ее отослали домой к папочке, потому что, видите ли, у нее совсем сдали нервы. А вчера вечером я съел на ужин ужасного лангуста и не мог заснуть до утра. Маленькое недоразумение! Как же.

– Мистер Аллейн знает об этом больше, чем я. Он говорил с доктором Те Покиха…

– Кстати, Те Покиха идет сюда. Он заглянул в паб и сказал, что вы его ищете.

– Мистер Аллейн, может быть, вы?..

Уэйд покосился в угол комнаты, где представитель Скотленд-Ярда мирно курил трубку.

– Дело вот в чем, – подал голос Аллейн. – Старый джентльмен – я имею в виду Синглтона – рассказал, что, когда вы подходили к нему напомнить про список гостей, он видел вас в смокинге и без шляпы.

– О боже, – простонал Мэйсон. – Ну и что с того? Так оно и было.

– А доктор Те Покиха утверждает, что пришел сюда как раз перед тем, как вы вернулись от служебного входа, и на вас были шляпа и пальто.

– Классический случай, когда пьяный оказывается прав, а трезвый ошибается. Не думаю, что я надевал пальто… Нет, точно не надевал. Я помню, что Синглтон ударился в очередные воспоминания, а я сказал, что сейчас слишком холодно, чтобы торчать на улице, и под этим предлогом улизнул. Скорее всего, я надел пальто уже потом, после возвращения. Когда пришел доктор, я, видимо, был уже в нем.

– Да, это все объясняет, – кивнул Аллейн. – Простите за глупый вопрос, но нам приходится проверять каждую мелочь.

– Надеюсь, я хоть чем-то помог. Послушайте, Аллейн, как продвигается дело? Не хочу показаться нытиком, но из-за всей этой истории фирма может вылететь в трубу. Я не нахожу себе места ни днем, ни ночью. И что там с этим покушением в поезде, вы уже разобрались, что к чему?

Аллейн встал и подошел к камину.

– Уэйд, – сказал он, – вы не против, если я посвящу мистера Мэйсона в наши выводы по поводу эпизода в поезде?

– Как хотите, мистер Аллейн, – бесстрастно ответил Уэйд. – Поступайте, как считаете нужным.

– Мы думаем вот что. – Аллейн повернулся к Мэйсону. – Наверное, вы помните, что перед тем, как поезд прибыл в Охакун, все в вагоне спали.

– Как я могу это помнить, – возразил Мэйсон, – если я тоже спал?

– Как сказал бы мистер Синглтон, это «очень чувствительный момент», – усмехнулся Аллейн. – Я неправильно выразился. Попробую сформулировать иначе. Никто из нас не отрицает, что спал в то время, когда поезд приближался к Охакуну. Я опросил каждого, и все с этим согласились. Кроме того, пассажиры хорошо помнят, что проснулись от ужасного толчка, когда состав вошел в так называемый серпантин. Мисс Макс даже упала на мои колени. Помните?

– Да, да. Бедняжка Сьюзи! Кажется, она даже вскрикнула.

– А мистер Акройд крепко выругался.

– Верно. Он всегда несдержан на язык, а меня от этого воротит. Когда-нибудь я с ним разберусь. Продолжайте.

– Значит, вы все это помните?

– Конечно. Я еще подумал, что мы наехали на корову или что-то в этом роде.

– А мистер Мейер подумал, что кто-то пнул его ногой под зад.

– Вот черт! – воскликнул Мэйсон. – И почему это никому не пришло в голову?

– Это как раз то, что мы всегда говорим шефу, – вставил Уэйд. – Но потом оказывается, что это не пришло в голову именно нам.

В дверь постучали.

– Наверное, это доктор, – сказал Уэйд. – Войдите!

В кабинет с улыбкой вошел Те Покиха.

– Простите, что задержался. Мне пришлось зайти в больницу – срочное дело. Вы хотели меня видеть, мистер Аллейн?

– Мы все хотели вас видеть, – уточнил Аллейн. – Это связано с нашим вчерашним разговором.

Он повторил историю о Мэйсоне и его пальто. Те Покиха слушал, не говоря ни слова. Когда Аллейн закончил, наступила пауза.

– Вы не думаете, что могли что-то перепутать, доктор? – спросил Уэйд.

– Разумеется, нет. Мистер Мэйсон подошел к двери в пальто и шляпе. Он снял их позже, когда я сделал то же самое. У меня нет привычки что-то выдумывать.

– Я ничего такого и не говорю, – миролюбиво возразил Мэйсон. – Просто я пришел чуть раньше, чем вы, и надел пальто, потому что мне было холодно. У меня слабый желудок, доктор, – добавил он тоном пациента, жалующегося на свои симптомы.

– Вы пришли после меня, – твердо отчеканил Те Покиха.

Его густые брови сдвинулись, а яркие белки глаз побелели еще больше.

– Простите, но это не так, – пожал плечами Мэйсон.

– Вы хотите сказать, что я лжец?

– Не глупите, доктор. Вы просто ошиблись.

– Я не ошибся. Ваше поведение недопустимо. Потрудитесь взять свои слова обратно.

– Какого дьявола? Вы несете чушь, – раздраженно буркнул Мэйсон.

– Не смейте обвинять меня во лжи!

В голосе Те Покиха зазвенел металл. Его губы искривились. Он оскалил зубы, словно собака. «Господи, – подумал Аллейн. – Вот они, десять процентов дикаря».

– Хватит уже! – огрызнулся Мэйсон. – Не валяйте дурака! Вы совсем спятили.

– Вы назвали меня лжецом!

– Заткнитесь. Здесь не шоу про Дикий Запад.

– Вы назвали меня лжецом!

– Ради бога, хватит строить из себя туземца, – ответил Мэйсон и засмеялся.

Те Покиха метнулся вперед. Мэйсон быстро юркнул за спину Пакера.

– Убери лапы, чертов ниггер! – завопил он.

Следующие несколько минут они потратили на то, чтобы спасти мистеру Мэйсону жизнь. Аллейн, Пакер и Уэйд действовали с профессиональной четкостью, но даже втроем им с трудом удалось обуздать доктора. Те Покиха боролся молча и яростно. Он прекратил сопротивление только после того, как в тисках оказались обе его руки и одна нога.

– Хорошо, – произнес он, вдруг обмякнув.

В дверях появился Касс. Акройд, сжимая под мышкой стопку белья, выглядывал из-под его руки.

– Эй, дайте мне выйти, – буркнул Мэйсон.

– В чем дело, сэр? – спросил Касс, не двигаясь с места.

– Прошу прощения, мистер Аллейн, – спокойно заговорил Те Покиха. – Вы можете меня отпустить.

– Все в порядке, Уэйд, – сказал Аллейн.

– Спасибо. – Доктор высвободился и аккуратно поправил галстук. – Мне очень стыдно за себя. Но этот человек заговорил о… цвете моей кожи. Я туземец, это правда. Люди вроде меня не прощают оскорблений, но мне не следовало забывать, что арики[Арики – джентльмен; буквально – «перворожденный». – Примеч. авт.] никогда не должен пачкать руки о таурекарека[Таурекарека – раб, представитель низших классов. – Примеч. авт.].

– А в чем дело? – с острым любопытством спросил Акройд.

– Проваливайте, сэр, – посоветовал ему Касс.

Акройд исчез.

– К сожалению, мне пора идти, – продолжал Те Покиха. – Мистер Аллейн, если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в гостинице между часом и двумя. Глубоко сожалею, что позволил себе забыться. Всего доброго, джентльмены.

– «И с этими словами он удалился», – прокомментировал Мэйсон, выходя из укрытия. – Господи, ну и дикарь. Надеюсь, вы не против, если я схожу в паб? У меня совсем сдали нервы. Господи Иисусе! Он уже ушел? Ладно, мне пора.

Он вышел во двор. Те Покиха уже садился в машину.

– Проследите за ним, – бросил Аллейн Кассу. – Не спускайте с него глаз.

– С кого? – растерянно спросил Касс. – Те Покиха?

– С Мэйсона.

Глава 25

Заключительное слово Аллейна

Выдержка из письма старшего инспектора Аллейна Фоксу, Скотленд-Ярд.


Я только что вернулся в номер после ареста, который состоялся сразу после заседания суда. Мэйсон не пытался сопротивляться. Очевидно, для него это стало полной неожиданностью, хотя он должен был почувствовать опасность после разговора о пальто. Он сказал, что невиновен, и отказался говорить с полицией до прихода адвоката. По-моему, это психологический тип Криппена[Харви Криппен (1862–1910) – американский врач, казненный за убийство своей жены.] – заурядного человека, который, тем не менее, оказался способен на преступление на почве ревности. Я подозреваю, что мотивом для убийства послужили не только деньги. Судя по вашей телеграмме, дела с финансами «Инкорпорейтед Плэйхаус» обстояли не слишком гладко. Не удивлюсь, если Мэйсон занимался махинациями на бирже, привлекая для этого средства компании, и полученное наследство было нужно ему для того, чтобы выйти из затруднительной ситуации. Если история с банкротством труппы в Америке подтвердится, можно будет утверждать, что причиной преступления послужила скорее беспринципность, чем жажда наживы.

Актер он, конечно, превосходный. Мне намекнули на это еще в гардеробной, и я убедился в этом воочию. Он блестяще вжился в свою роль – старого администратора с несварением желудка, который не способен думать ни о чем, кроме успешных гастролей. Его диспепсия, впрочем, настоящая: мы нашли в номере множество лекарств. Кто-нибудь должен написать монографию о влиянии пищеварения на моральные устои.

Полагаю, вскоре вы получите благодарственное письмо от Никсона. Удивительно, как быстро вы догадались, что к чему, старый хитрый лис. Должен признать, дело получилось очень интересным. Оно выглядело таким сложным и оказалось таким простым, как только Боб Парсонс дал свои показания. Разумеется, Мэйсон не ожидал, что Боб обеспечит железное алиби всей актерской труппе: все должно было выглядеть так, будто кто-то из актеров сумел незаметно улизнуть и забраться на колосники. Нам очень повезло. Не потеряй мисс Дэйкрес тики, вряд ли дело дошло бы до ареста. Рабочие сцены могли сколько угодно клясться и божиться, что это убийство, но все остальные пришли бы к выводу, что они просто перепутали грузы. Я часто спрашиваю себя, собирался ли Мэйсон проделать то, что за него исполнила мисс Дэйкрес. Но у него не было такой возможности. Я просчитал его действия до того момента, как в офисе появился Те Покиха. Мэйсон прекрасно все продумал. Его прогулка к служебному входу обеспечила ему алиби, а замечание о холодном вечере заставило Синглтона запомнить, что он был без шляпы и в одном смокинге. После этого он вернулся в офис, надел шляпу и пальто, проскользнул вдоль стены под прикрытием открытой двери (вечером там мало света), дерзко пересек открытое пространство, воспользовавшись тем, что в то время там было полно людей, выходивших на улицу после спектакля, потом снова вернулся во двор, скрытый от Синглтона за выступом велостоянки, быстро обогнул театр и вошел в него через черный вход, использовав имевшийся у него ключ, который потом оставил торчать с внутренней стороны двери. Если бы Те Покиха не вышел из кассы, Мэйсон, вероятно, сам бы заглянул туда, показавшись клеркам без пальто. Никто не заметил бы разницу в пять минут. Разумеется, теперь мы тщательно осмотрим весь путь от офиса до черного хода и постараемся что-нибудь найти. У защиты возникнут проблемы с Мэйсоном, умудрившемся так живо вспомнить события, которых на самом деле не было. Сьюзен Макс не падала ко мне на колени, а Акройд не ругался матом. Мэйсон, конечно, решил, что эти события произошли в то время, когда он стоял на площадке поезда и пытался столкнуть Мейера ударом в спину, поэтому и не посмел признаться, что их не помнит. Не мог он сослаться и на то, что все проспал, поскольку всегда жаловался на бессонницу. Бродхед запомнил, как кто-то прошел в хвостовую часть вагона и сел за ним. Очевидно, это и был Мэйсон, вернувшийся после покушения. Думаю, что мысль о второй попытке пришла ему в голову после инцидента с упавшим на сцену грузом.

Я попросил Никсона и Уэйда не предавать огласке проделку Каролин Дэйкрес с подменой груза. Они охотно пошли мне навстречу, поскольку эта история могла бы внести ненужное смятение в умы присяжных. Меня вызовут в суд, и я сделаю подробный отчет, в каком состоянии находилось блочное устройство во время моего первого визита на колосники. Можно не сомневаться, что он будет вполне профессиональным и дотошным, но, по большому счету, не совсем правдивым.

Я уверен, что суд вынесет обвинительный приговор. Смертная казнь здесь не практикуется, так что надо ждать пожизненного заключения. Мисс Дэйкрес настаивает на том, чтобы всем членам труппы были выплачены гонорары за то время, которое им придется провести в этой стране. Хэмблдон и Гаскойн помогают ей вести дела. Судя по всему, скоро она станет женой Хэмблдона. Он отличный парень, этот Хэмблдон. Вряд ли он в курсе, что мисс Дэйкрес подозревала его в убийстве, и я надеюсь, что она ему не скажет. Ливерсидж дрожит от страха и плачется в свою модную жилетку. Он скверный парень, и я от души желаю ему оказаться за решеткой. Кроме того, он болван. Похоже, единственной причиной, по которой он решил оклеветать Бродхеда, было желание отвести от себя подозрения в воровстве, хотя гораздо больше следовало бояться, что мы узнаем о его разговоре с Мейером и сочтем это веским мотивом для убийства. Его мерзкая душонка была готова использовать Бродхеда и кого угодно, лишь бы навести нас на ложный след. Родители Гордона Палмера и Вэл Гэйнс прислали телеграммы своим отпрыскам, но пока не забрали их домой. Мне кажется, молодой Палмер еще не совсем опустился и со временем может стать приличным гражданином. Зато Гэйнс абсолютно безнадежна, и я искренне надеюсь, что суд не позволит ей исполнить еще одну плохую роль в качестве свидетельницы. Акройд невозмутим, Вернон настроен философски, а Гаскойн перепуган до смерти. Наша старая знакомая мисс Макс качает головой и старается заботиться о Каролин Дэйкрес. Молодой Бродхед пребывает в состоянии растерянного облегчения.

Как вы уже догадались по этой почтовой бумаге, я остановился у доктора Те Покиха. Все больше узнаю о его народе. Доктор по семь раз на дню извиняется за случай с Мэйсоном, оправдываясь тем, что все члены его семьи терпеть не могут, когда их называют лжецами. Надеюсь, это не приведет его к конфликту со стороной защиты, которая наверняка попытается усомниться в его правдивости. Несмотря на вспыльчивость, он чрезвычайно интересный человек и имеет безупречные манеры.

Несколько местных предпринимателей пригласили меня в свои загородные коттеджи, чтобы я смог получше ознакомиться с Северным островом. Они чрезвычайно гостеприимны, эти новозеландцы, и всегда озабочены тем, чтобы иностранцы восхищались их страной; из-за этого они порой держатся настороженно, но, если уж вас приняли за своего, вы можете рассчитывать на их дружелюбие. Местные жители часто со смущением спрашивают меня про «акцент», и я не знаю, что ответить. Интеллигенция в виде тонкого слоя из представителей прессы и сотрудников университетов разговаривает на каком-то неестественно правильном языке и, даже рассказывая анекдоты, старается блеснуть изящной метафорой. Все они законченные либералы. Впрочем, описывая их в таком духе, я сам себе кажусь высокомерным ослом. Закончив с этим делом, я собираюсь съездить на юг, на высокое плато, окруженное живописными горами. Я буквально влюбился в местные пейзажи, да и вообще во всю страну. Воздух тут чистый и пьянящий, как целебное вино. Краски очень яркие, все предметы четко очерчены – ни одной смазанной детали.

Впрочем, мой дорогой Фокс, мы слишком далеко ушли от темы. Добавить мне особенно нечего, кроме того, что я с нетерпением жду вашего письма. Свое я закончу небольшим наброском тики, чтобы вы могли хотя бы приблизительно представить его форму и размеры. Надеюсь, его не представят в качестве улики, хотя трудно отрицать, что в этом деле он сыграл не самую последнюю роль. Каролин Дэйкрес уверяет, что по-прежнему хочет оставить его себе. Быть может, хоть ей он принесет удачу.

На этом прощаюсь с вами, старина. Быть детективом – это так здорово.

Всегда ваш

Родерик Аллейн.

Эпилог

Три месяца спустя старший инспектор Аллейн, с наслаждением растянувшись на густой траве, смотрел на озеро Пукаки и высокий пик Эоранги, остро блиставший в вечернем небе. Он решил выкурить еще одну трубочку перед тем, как вернуться в деревенскую гостиницу. Со вздохом сунув руку в карман, детектив вытащил три письма с английскими марками на конвертах. Его отпуск почти закончился, и Фокс писал, что будет рад снова увидеться в Скотленд-Ярде. Второе письмо – очень сердечное – было от помощника комиссара. Аллейн положил его на разогретый солнцем лишайник и в очередной раз прочитал последний абзац из третьего письма.


Я хочу вам сообщить, что мы с Хейли решили пожениться уже в этом году. Благословите нас, мистер Аллейн. И еще одна новость. У меня будет сын, а у Хейли – пасынок. Так что зеленый тики выполнил свою миссию, и у меня останется самая лучшая память о моем дорогом Альфи-Пухе.


16 сентября 1936 года.


Купить книгу "Убийство в стиле винтаж" Марш Найо

home | my bookshelf | | Убийство в стиле винтаж |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу