Book: Братья по крови



Братья по крови

Саймон Скэрроу

Братья по крови

Simon Scarrow

Brothers in blood

Copyright © 2014 Simon Scarrow.

The Author asserts the moral right to be identified as the Authors of this work.


© Шабрин А. С., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Моему сыну Джозефу, ставшему мужчиной


Римская провинция Британия 52 г. н. э.

Братья по крови

Иерархия командования в римской армии

Братья по крови

Глава 1

Рим, февраль 52 года н. э.


Улицы столицы оживленно шумели толпами горожан, радующихся не по-зимнему теплому дню. Стояла послеполуденная пора, и солнце приветливо сияло в чистой небесной лазури. То, что за ним хвост, Муза почуял, еще даже не различив своего преследователя. Именно это чутье прежде всего и пробудило внимание, придав ему остроту: врожденное умение вынюхивать опасность. Свойство в его ремесле поистине бесценное. Некоторая сумма, выложенная за обучение Музы с той самой поры, как он оказался выужен из трущоб за Авентином[1], помогла отточить его сметку и проворство. Не говоря уже о навыках. Подкован он был ничуть не меньше любого соглядатая, действующего вне стен императорского дворца. Он знал, как крадучись ступать следом и убивать бесшумно. Как уродовать и избавляться от тела с наименьшим риском того, что труп будет найден, а уж тем более опознан. Как составлять и разгадывать тайнопись; какие яды наиболее действенны и не оставляют следов, способных выдать руку отравителя. Знал Муза и то, как следовать за человеком хоть в толпе, хоть безлюдными проулками так гибко и бесшумно, как будто тебя и нет вовсе.

Обучен он был ухватывать и то, когда, наоборот, следуют за ним. А потому сейчас, остановившись у лавки булочника на окраине Форума, Муза придал себе вид покупателя, слегка рассеянно озирающего разнообразие хлебов и лепешек, а сам незаметно выискал глазами того, кто шел следом: худой, темноволосый, в простой коричневой тунике (он сейчас тоже остановился – в пятнадцати шагах позади, у лотка с фруктами – и взял там грушу, которую непринужденно крутил в руке, якобы прицениваясь).

Муза чутко удерживал своего преследователя краем глаза, вбирая каждую деталь его нарочито неброской внешности. Спустя минутку он припомнил, что впервые заметил его на улице возле дома, куда нынче утром был послан своим хозяином передать некое послание – такое, что в силу своей важности никак нельзя было отправить письмом, а надлежало перед уходом затвердить наизусть. Его хвост тогда посиживал в стайке мужчин, собравшихся за игрой в кости, а затем встал и, небрежно потянувшись, тронулся по улице в ту же сторону, что и Муза, петляя за ним сквозь толпу. От Музы это не укрылось, но он до поры оставил это без внимания. До поры, но не более. На простое совпадение это уже не походило.

Он сумрачно улыбнулся. Что ж, посмотрим, кто кого. Есть множество способов оторваться от хвоста. Если преследователь хоть чего-нибудь стоит, то большинство уверток он раскусит и обойдет достаточно быстро. Но у Музы было одно преимущество, дающее ему в предстоящем поединке смекалок решающую фору: сирота-оборванец, он родился в здешних клоаках и вырос на этих улицах, с детских лет знаясь с местными уличными шайками. А потому каждый изгиб, каждый поворот улиц и проулков этого громадного, раскинувшегося по семи холмам города на берегу неспокойного Тибра были известны ему как свои пять пальцев.

Судя по смуглости человека в коричневой тунике, родом он не из города, а прибыл откуда-то с востока империи или же из-за ее пределов. И следовать за своей жертвой по лабиринту темных смрадных улочек Субуры – трущоб, что начинаются за Форумом, – у него получится недолго. Там он наверняка потеряет след, и да будут милостивы к нему боги, если он заблудится, пытаясь преследовать свою жертву. Обитатели Субуры – народец тертый и сплоченный меж собой, чужака унюхивают за милю хотя бы по отсутствию родной для них вони. И преследователь сам станет легкой добычей для первой же уличной шайки, что удумает на него напасть. На мгновение он ощутил нечто вроде жалости – мысль, которую Муза тут же от себя отогнал.

В этой игре сантиментам не место. Хозяин преследователя, несомненно, так же безжалостен, как и его собственный, поэтому приказ перерезать Музе глотку будет выполнен беспрекословно. Рука Музы скользнула за пояс и ласково притронулась к шишечке на рукояти ножа, скрытого под туникой. Это придало ему уверенности. Муза резко отвернул от прилавка и быстро зашагал к арке выхода с Форума. Оглядываться было незачем: и без того ясно, что незнакомец неотступно идет следом. Мимолетный взгляд назад подтвердил: так и есть, он пришел в движение.

Продавливаясь сквозь толпу (на него уже поглядывали косо, раздавались и неодобрительные возгласы), Муза чувствовал, как его сердце начинает биться все быстрее. Его переполняла странная смесь волнения, страха и вместе с тем азартной возбужденности. Он прошел под аркой, каменный изгиб которой вторил звонким эхом стуку башмаков и шороху сандалий, делая странно отчетливыми людские голоса, которые словно вычленялись из приглушенного шума города по другую сторону. За аркой Муза повернул налево и трусцой засеменил ко входу в улочку, ведущую в сторону Субуры. Неподалеку впереди он заметил мальчика в грубой тунике и поношенных, перевязанных тряпками сандалиях. Мальчишка сидел на корточках возле чумазой, изукрашенной каракулями стены и наблюдал за прохожими. Определенно воришка – как раз то, что надо. Муза на ходу сунул руку в кошелек за пазухой.

– Эй, малый, – обратился он к пацану. – За мною идет человек в коричневой тунике. Если начнет расспрашивать, скажи, что я свернул вон в тот проулок.

Муза указал на покатую улочку, ведущую совершенно в другую сторону. Маленький пройдоха кивнул, ловко поймав подкинутую ему монету. Муза нырнул в проулок, уходящий к Субуре, – угрюмый, узкий, с вездесущими кучками мусора. Людей здесь было значительно меньше, и он припустил бегом, чтобы как можно быстрее увеличить дистанцию между собой и преследователем.

Если все сложилось удачно, они наверняка разминулись еще под аркой. Хотя если его преследователь опытен, то заподозрит, не попытался ли Муза скрыться от него в кривых улочках Субуры, и тогда может спросить того мальца. Вранью воришки он, глядишь, и поверит, ну а если нет, то даже минутное его колебание все равно замедлит погоню настолько, что когда он наконец доберется до трущоб, то жертвы там простынет и след. Пробежав несколько сотен шагов, Муза повернул направо, затем налево и очутился в квартале обветшалых многоэтажных домов, вздымавшихся вверх, которые, казалось, дробили собой небо, оставив лишь узкую полоску, петлявшую над темными закоулками. Постепенно Муза перешел на шаг, переводя дух и морща нос от зловония отбросов, мочи и пота – запахов, которые некогда воспринимались им как данность.

Невольное изумление вызывало то, как он мог мириться со всем тем убожеством и нищетой, среди которой рос. За последние годы Муза успел попривыкнуть к благоуханному миру властей предержащих – богачей, даром что обитал всего лишь на его периферии, а действовал в тени. Но тем не менее эти узкие грязные улочки и тупики были ему памятны достаточно и давали вполне четкий ориентир в обход трущоб, что в конечном итоге позволяло выйти к дому на холме Квиринал, где его дожидался хозяин. Надо сказать, что здесь, в Субуре, существовали и другие опасности, о которых забывать было нельзя, поэтому Муза осторожничал, внимательно всматриваясь в каждого встречного, будь тот один или в компании, и взвешивая возможную угрозу, которую они могли представлять. В целом, не считая нескольких косо брошенных взглядов, все обошлось, и Муза в конечном итоге вышел на небольшую площадь в сердце Субуры, где находился раскидистый фонтан, снабжающий местных жителей водой из ответвления Юлианова акведука.

Как обычно, площадь была запружена женщинами и детьми, которых домашние послали сюда за водой. Каждую минуту кто-то отходил, сгибаясь под тяжестью наполненного кувшина, а кто-то, наоборот, приходил с порожним. Многие останавливались, чтобы посудачить. Здесь же собирались группами юноши и мужчины – одни пускали по кругу бурдюк с вином, другие неторопливо беседовали или играли в кости. На Музе была простая черная туника, и из остального люда он мог выделяться разве что аккуратной стрижкой и бородкой. По приближении к фонтану внутренняя напряженность более-менее улеглась. Сложив руки лодочкой, Муза нагнулся над каменным бортиком, зачерпнул воды и глоток за глотком утолил жажду, разыгравшуюся, пока он удирал от своего преследователя. Часть воды Муза плеснул себе в лицо и, распрямившись, удовлетворенно расправил плечи: его опытность и сноровка снова сослужили ему хорошую службу. Он отвернулся от фонтана и… застыл.

Тот самый, в коричневой тунике, стоял не более чем в полусотне шагов, прямо за людской толчеей возле фонтана. Только теперь он уже не прятался, не пытался слиться с толпой, а смотрел на Музу открыто, с дерзкой ухмылкой. Выражение лица преследователя холодило кровь, и вместе с тем в голове молниями сверкали вопросы: как такое оказалось возможно? Как он умудрился не отстать? Как узнал, где его найти? Может, он тоже из местных? Муза запоздало клял себя за то, что недооценил противника.

Ладонь снова скользнула на рукоять ножа; стало чуть-чуть поспокойнее. Получается, ставки резко возросли. Теперь задача – не просто ускользнуть. Все становится куда более опасным, грозя перерасти в столкновение. Муза знал: от площади к улице, восходящей на Квиринал, ответвлялся укромный проулок, – и начал оттесняться к нему, внутренне напрягаясь для рывка. Все просто. Не хватило хитрости, чтобы обставить преследователя, – полагайся теперь на ноги.

Коричневая туника держалась с ним вровень: куда он, туда и она. Разгадав намерения, преследователь вновь развязно улыбнулся и погрозил пальцем. Муза впервые ощутил страх и почувствовал, как по хребту к шее поднимается неприятный холодок. Вот преследователь кивнул в сторону проулка, и Муза заметил, как из затенения по ту сторону площади выступили двое здоровяков, преграждая ему путь отхода.

– Язви вас, – буркнул вполголоса Муза.

Их трое, вполне возможно, что больше, и силой из ловушки не вырваться. Теперь все зависит от скорости. Муза снова втерся в толпу – так пока безопаснее – и еще раз оглядел площадь. По сути, отсюда ему открывались четыре выхода. Он выбрал проулок напротив тех амбалов, самый дальний от преследователя, и припомнил, что эта улочка идет параллельно дороге, ведущей на Квиринал. На каком-то ее отрезке, если изловчиться, можно будет срезать путь к дому хозяина – там безопасно. Муза напрягся и, набрав в грудь воздуха, рванулся, распихивая с дороги людей. Сзади доносились проклятия тех, кого он сшиб, но его это не волновало. Вырвавшись из толпы, он помчался по замызганным булыжникам ко входу в проулок и услышал за спиной окрик, перекрывший шум толпы:

– Эй, вы там! Держите его!

Муза в этот момент ринулся в сумрак тесной улочки. Какое-то время контраст с более ярким светом на площади ослепил его, и Муза мчался по улице почти наугад, надеясь, что не споткнется, не влетит в кого-нибудь или, чего доброго, не поскользнется на облитом какой-нибудь дрянью плитняке. Когда глаза попривыкли, он на лету стал разбирать детали – низенькие арочные входы в убогие мастерские и лавочки, хозяева которых пытались выживать на жалком доходе, остававшемся после грабительских поборов сборщиков податей и уличных банд Субуры. Горстка изможденных, состарившихся до срока женщин и мужчин в лохмотьях протянули руки за подаянием, невнятно клянча деньги или съестное, – Муза пронесся мимо, слыша, как в звонкой улочке где-то сзади раздается топот ног преследователей. Стиснув зубы, он подгонял себя со все возрастающим чувством отчаяния. Впереди в полусотне шагов блеснул луч: солнечный свет отвесно падал на соседнюю, более широкую улицу, ведущую в сторону Квиринала. В сердце затеплилась надежда. Если еще с четверть мили держаться впереди, то можно выбраться туда, где безопасно. Стык улиц становился все ближе, а с ним и ободряющие лучи света, пронзающие темный мир трущоб. От угла Музу отделял всего десяток шагов, когда вдруг что-то резко ударило его по лодыжке, от чего беглец потерял равновесие и полетел вперед, вытянув перед собой руки. Он тяжело рухнул в канавку по центру проулка, где стояли мерзкие лужи отходов. Сила удара вышибла из легких воздух, и мгновение Муза лежал, пытаясь сделать вдох, чему мешала жгучая боль в ребрах. Все вокруг, казалось, заполонил перестук бегущих ног. Еще не в силах толком вдохнуть, он потянулся к ножу, пытаясь встать, затем выпростал лезвие и стал поворачиваться в решимости нанести удар.

В это мгновение по его руке ударил башмак, выбив нож из онемевших пальцев. Еще один удар ногой угодил ему в бок, от чего Муза опять лишился воздуха и, мучительно кряхтя, опрокинулся назад. Согнувшись, он надсадно дышал и смотрел вверх, где над ним нависла фигура в коричневой тунике, по бокам которой присели на корточки двое здоровяков, держа кулаки наготове. Муза так и не понял, что сбило его с ног. Видимо, эта болезненная растерянность и вызвала у его преследователя улыбку.

– Что ж ты, Муза, такой неловкий? Старался ты, надо сказать, на славу, но свое все одно отбегал. Теперь все кончено, не так ли? – Он поднял голову и, глядя Музе куда-то поверх плеча, заулыбался: – Молодец, Петул. Выходи, не бойся.

Сзади из подворотни выступила тень, а когда она вышла на свет, Муза разглядел в ней того самого воришку-оборвыша, которому дал монетку с наказом сбить погоню со следа. В руках оборванец держал палку, которую, по всей видимости, и сунул Музе под ноги. Вот как. Оказывается, паршивец изначально был во всем задействован. Более того, все было устроено так, чтобы он, Муза, попал в ту самую улочку, где его подкарауливали. Это была хитро подстроенная ловушка. Сработано не хуже, чем обычно у него самого. Даже, пожалуй, лучше.

Он с подавленным вздохом повернулся на спину.

– Поднимите его, парни.

Грубые руки вздернули Музу на ноги. Человек в коричневой тунике, стоящий перед ним, приподнял его голову за подбородок.

– Кое-кто хочет перемолвиться с тобой словечком, Муза, – с ехидной ухмылкой произнес он.

Тот ответил строптивым взглядом. А затем, оскалив зубы, внезапно плюнул ему в лицо.

– Да пошел ты! – с чувством выдохнул он. – И твой дерьмовый грек, на которого ты работаешь!

Глаза преследователя гневно вспыхнули. А затем он презрительно улыбнулся:

– Если говорить о дерьме, друг мой, то твой хозяин состоит из него целиком.

Он кивнул, и голова Музы скрылась под темным куском мешковины, пахнущей оливками. Затем последовала ослепительная вспышка, и Муза, почувствовав резкую боль, провалился в темноту.



Глава 2

– Эк ты его приложил, – дошел до мутного сознания чей-то голос. – Мог ведь и мозги вышибить…

Муза протяжно застонал и повернул голову. Сквозь приоткрытые веки было видно, что он находится в каменном каземате, освещенном тусклым желтоватым светом. В голове тяжко пульсировало, нутро тяготила тошнота. Он лежал на спине, а пальцы соприкасались с чем-то вроде деревянной столешницы. Попытка шевельнуть рукой дала понять: та прихвачена путами. То же самое и с остальными конечностями. Муза лежал неподвижно, якобы в обмороке, а сам как мог пытался восстановить связность мысли, превозмогая тупую боль в голове. Пульсировала и лодыжка. Тот предатель-оборвыш вспоминался с некоторой обидой, а еще зрело презрение к себе за наивную доверчивость.

– Да я этого ублюдка всего раз по башке и хлопнул, – проворчал еще один голос, по которому Муза узнал своего главного преследователя. – Ничего, будет как новенький, когда очухается.

– Вон, зашевелился… Очнулся, кажется.

По полу зашаркали подошвы, и чьи-то руки, ухватив верх туники, крепко встряхнули Музу.

– Эй, ты! Хватит спать, открывай глаза. Есть разговор.

Муза решил не откликаться и притворился бездыханным. Но не тут-то было: человек снова его встряхнул, а затем отвесил смачную оплеуху.

Муза моргнул и слегка прищурился. Видно было, как склонившийся сверху довольно кивнул.

– Ну вот, ничего с ним не сделалось.

– Тогда не будем больше терять времени. Ступай за Анком.

– Уже иду.

Человек скрылся из виду, и Муза услышал, что открылась дверь и сандалии застучали куда-то наверх. Он повернул голову и впервые как следует оглядел все помещение – с низким сводом, и судя по сырости, нехватке света и тишине, явно подземное. К потолку были прикреплены два масляных светильника, тускло освещавшие пространство. Из мебели, помимо стола, была всего лишь одна скамья с набором каких-то инструментов, поблескивающих в слабом свете. Возле стола Муза заметил человека, наполовину скрытого затенением алькова, в чистой белой тунике и сафьяновых сапожках до середины голени. Какое-то время он стоял молча, а затем заговорил суховатым голосом, настолько тихим, что Муза с трудом мог его расслышать:

– Чтобы ты не питал глупых надежд, скажу сразу: твои крики и вопли не будут слышны никому за пределами этой комнаты. Мы в подвале надежного дома.

По хребту Музы пополз тревожный холодок. Была лишь одна причина, по которой они выбрали такое угрюмое место. Он снова взглянул на скамью и понял, для чего предназначались инструменты.

– Вот и славно, – перехватил его взгляд незнакомец. – Ты понимаешь, что тебя ждет. Не хочу уязвлять твою бесспорную сообразительность словами о том, что рано или поздно ты выложишь нам все. Если твой хозяин натаскивал тебя столь же усердно, как я натаскиваю своих, то с тобой придется повозиться. Но предупреждаю: Анку в ремесле дознания нет равных. При наличии времени у него заговорил бы и камень. А ты, Муза, отнюдь не камень, а всего лишь мешок плоти, крови и костей. Слабачок. Как и у всех, у тебя есть уязвимые места, и в конечном счете Анк выявит их так же неизбежно, как день сменяет ночь. Ты расскажешь нам все, что мы хотим знать. Вопрос лишь в том, сколько ты по своему глупому упорству продержишься. Но на выяснение этого у нас есть уйма времени… Впрочем, можно поступить и по-другому: ты развязываешь язык прямо сейчас и избавляешь всех нас от этих малоприятных процедур.

Муза открыл было рот, чтобы бросить проклятие, но тут же снова сжал губы. Едва ли не первое, что ему внушали насчет подобных раскладов, это ни в коем случае не раскрывать рта и не произносить ни слова. Стоит тебе заговорить, как дверь для дальнейшего общения с твоими мучителями считай что раскрыта. И помимо того, что из тебя мало-помалу начинают вытягивать сведения, ты еще и открываешь ненавистному дознавателю возможность установить с тобой некую связь, позволяя узнать всю подноготную и играть на твоих слабостях. Лучше не говорить ничего.

– Понятно, – после паузы вздохнул собеседник. – Что ж, тогда приступим.

Единственным звуком, разбавляющим напряженную тишину, что нависла между ними, был звонкий стук падающих капель где-то на той стороне каземата. Все это время собеседник Музы незыблемо стоял, полускрытый тенями. Наконец вдали обозначился звук приближающихся шагов: мерное постукивание сандалий по наружным ступеням. Отворилась дверь, и вошли двое – один уже был ему знаком, а с ним еще приземистый, мощного сложения бритоголовый с изборожденным шрамами лицом. По виду он напоминал гладиатора, но затем Муза разглядел у него над бровью знак Митры[2] и решил, что это солдат, вероятно из бывших.

– Он твой, Анк, – сказал ему человек из тени.

Тот, сморщив нос, небрежно оглядел Музу.

– Чего ты от него хочешь, хозяин?

– Хочу знать, для чего он посещал дом Веспасиана. Какие виды касательно похода в Британию имеет наш добрый друг Паллас. Имена лазутчиков, которыми он располагает в той провинции, и какие именно им розданы поручения.

– Что-нибудь еще? – почтительно спросил вошедший.

– Пока достаточно.

Анк кивнул и, подойдя к столу, склонился над Музой.

– Ну, что… С порядком ты, должно быть, ознакомлен. За качество процедуры отвечаю я, так что давай, наверное, сразу ознакомимся с ужасами?

Он прошел к скамье и какое-то время разглядывал там свой инструментарий, после чего кое-что отобрал и, подойдя, выложил перед Музой.

– Вот, гляди. Начнем, думаю, с ног и далее будем продвигаться вверх. – Он поднял железные клещи и, щелкнув ими, подмигнул. – Это для ступней. После этого начну свежевать тебя, закатывая кожу к лодыжкам. – Анк взял хирургический нож и пару небольших мясницких крюков. – Затем сломаю тебе ноги, а этим вот разобью колени. – Он показал Музе ломик. – Если после этого язык у тебя не развяжется, то займемся твоей торчалкой и яичками. С ними тебе, друг мой, придется распрощаться. Хотя до этого дело, скорее всего, не дойдет. Смею заверить, словоохотливость к тебе придет значительно раньше.

Муза изо всех сил сохранял твердость и на устрашение отреагировал бесстрастным взглядом. Но из-под волос по его лбу прокатилась капелька пота. Дознаватель бережно снял ее со лба узника толстым коротким пальцем.

– Храбрости-то у нас, я гляжу, не море разливанное, а? – хохотнул он ехидно, слизывая со своего пальца пот пленника, после чего поднял клещи и придвинулся к стопе Музы.

Узник скрипнул зубами и напрягся всем телом, силясь унять свой ужас перед тем, что должно было произойти. Рука мучителя схватила его ступню и жестко сжала. Муза, извиваясь, яростно вывертывал ногу, стараясь ослабить железную хватку.

– Эй, Септимий, – окликнул экзекутор, – чего стоишь без дела? Помогай давай. Держи вон ту ногу.

Коричневая туника подошла и, безучастно схватив ступню узника, прижала ее к столу. Муза почувствовал, как металл смыкается вокруг большого пальца, с безжалостной силой сдавливая плоть и кость. Анк с резким вдохом сдавил ручки клещей. Кость громко хрупнула, вызвав у Септимия смешок. Лицо Музы исказилось от невыносимой боли.

– Дайте знать, когда он будет готов разговаривать, – сказал человек в затенении. – Я буду наверху.

Он вышел из алькова, и Муза сморгнул слезы, чтобы лучше рассмотреть его. Сердце в груди замерло, когда взгляду предстали тонкие мрачные черты секретаря императора Клавдия. Нарцисс – уже давно подлинная власть за троном, которую теперь оспаривал его главный соперник Паллас. Последний как раз был хозяином Музы. Он намеревался уничтожить Нарцисса сразу же, как только со смертью императора власть перейдет к его приемному сыну Нерону. Паллас уже пробрался на ложе Агриппины, матери этого юноши. И манипулировать ею он вознамеривался столь же тонко и верно, как Нарцисс некогда управлял Клавдием. Это было лишь делом времени. Два царедворца, Нарцисс и Паллас, были непримиримыми соперниками, так что до тех пор, пока Нарцисс не вызнает всего, что хочет, снисхождения Музе было не видать.

Он почувствовал, как клещи захватили большой палец другой ноги. Нарцисс бросил на узника взгляд, полный ядовитого презрения, и вышел из пыточной, услышав на выходе, как под железными клещами Анка снова треснула кость.


Братья по крови

Солнце уже садилось, когда Септимий поднялся по лестнице в покои своего хозяина. Отирая руки о чистую полоску ткани, отодранную от туники Музы, он вошел в небольшой триклиний над пыточной. Нарцисс сидел один на простом деревянном табурете у столика. Перед ним стояли глиняная чаша и пустое блюдо с остатками еды, за которой советник отлучился на соседний рынок, притомившись слушать вопли и стенания, раздававшиеся снизу.

– Он готов говорить.

– Да неужто? А я уж было разуверился в Анке…

– Анк старался на славу, отец. Так что дело не в нем, а в Музе. Он действительно оказался человеком упорным.

– Человеком, говоришь? – рассеянно усмехнулся Нарцисс. – Ладно, хорошо. Если его удастся перековать, то значит, нами будет вовремя сделано полезное вложение.

– А если нет?

– Тогда он станет очередной потерей в схватке между мной и этим ублюдком Палласом. Будем надеяться, что Музу удастся убедить встать на нужную сторону. Идем.

Нарцисс повел своего сына вниз, в расположение подвалов под надежным домом, и спустился по лестнице в каземат, где его дожидался Анк вместе со своей жертвой. Здесь Нарцисс отвел взгляд от кровавых культей, в которые превратились ноги Музы, и сердито бросил:

– Сейчас же прекратить это безобразие!

Анк строптиво поджал губы, но повиновался и, протянув руку к окровавленным лохмотьям – то, чем стала туника Музы, – как мог прикрыл ему ноги. Когда он управился, к столу осторожно подошел Нарцисс, стараясь по пути не замечать кровавых ошметков плоти и лоскутов кожи. Впору было приуныть. Муза, этот дрожащий всем телом калека, незряче пялящийся в потолок, вряд ли теперь подлежал спасению и перековке. Переусердствовали. Нагибаясь к нему, Нарцисс заслышал лишь бессвязные, полушепотом, молитвы.

– Мне сказали, ты готов к разговору.

Казалось, Муза его не замечает. Тогда Нарцисс подался ближе и, аккуратно взяв пятерней за скулы, повернул его лицо к себе так, чтобы их глаза встретились.

– Муза, мне нужны ответы на мои вопросы. Ты готов?

Какое-то время узник смотрел расширенными глазами, ничего не понимая, но затем в глаза его вернулась осмысленность. Он сосредоточился и кивнул, глотнув пересохшим горлом.

– Да.

– Так-то лучше, – улыбнулся Нарцисс. – Сегодня утром ты чуть свет отправился из дворца в некий дом на Авентине.

– Это было… всего нынче утром?

– Да, – терпеливо кивнул Нарцисс. – Туда за тобой последовал и Септимий. Бо́льшую часть времени ты его не замечал – в этот раз. – Он оглянулся на своего соглядатая-сына, который из приличия напустил на себя смущенный вид. – И хотя ты, Муза, предпринял все обычные меры предосторожности – перемены темпа, лисьи петли, – Септимий от тебя не отстал и видел, как ты зашел в дом сенатора Веспасиана. Но, насколько мне известно, этот добрый человек последние месяцы проживает на своей вилле в Стабиях. Ходят слухи, что у него, увы, не все гладко в супружеской жизни… Так что же, причиной твоего визита была тайная встреча с его женой Флавией? Отвечай, да или нет?

Муза не сразу, мученически сверкнув глазами, кивнул.

– Скажи на милость… Уж не в подражание ли своему хозяину ты дерзнул заправлять свой плебейский отросток патрицианке, которая несоизмеримо выше тебя по общественному статусу?

Анк скабрезно хмыкнул, но под гневным взглядом царедворца умолк и занялся полосканием своих инструментов в тазике с розовой от крови водой. Нарцисс вернулся вниманием к простертому на столе узнику.

– Так что за дело было у тебя к Флавии?

– Послание от… от Палласа.

– Ага. И что ж за послание?

– Хозяин просил ее о поддержке… когда трон перейдет к Нерону.

– Я бы вместо «когда» лучше употребил «если». Твой хозяин тешит себя глупыми надеждами, если полагается на поддержку Флавии и ее окружения. Вопреки той личине, что эта женщина исправно являет публике, на деле она ревностная республиканка, которая скорее пожрет своих детей, чем поддержит твоего злокозненного аспида-хозяина. Прекрасная Флавия – большая мастерица вытягивать на свет изменников, готовя их к участию в заговоре против императора, при этом не подозревая, что я слежу за каждым ее шагом.

Он сделал паузу и вкрадчиво погладил Музу по щеке:

– А скажи мне, что Паллас сулил Флавии за ее поддержку?

– Повышение… для ее мужа. Когда Нерон придет к власти.

– Император-поэт и урожденный воин… Сомневаюсь, что они найдут общий язык. Кроме того, Веспасиан склонен преследовать свою удачу в этом мире. Этот человек во многом достоин восхищения, но и амбиций здесь тоже немалая толика. За ним необходимо будет присматривать, и на это у меня есть превосходный кандидат. Не родился еще человек, который не подпал бы под обаяние юного Цена. Дорогой мой Муза, я боюсь, что твой визит в дом Веспасиана был напрасной и даже пагубной потерей времени. Твой хозяин Паллас подверг тебя риску ни за что ни про что. Это он из каприза, свойственного чванливым самодурам, обрек тебя на истязание. Всю вину за то, что ты сегодня перенес, следует повесить на него. На его непродуманные поступки. Неужто ты сам этого не видишь?

Нарцисс не сводил пытливого взгляда с лица узника, выискивая малейший признак того, что его слова заронят в этого человека семя сомнения. Дела с Флавией были не более чем уловкой. Нужно было найти трещинку, зазор в оболочке противника, чтобы вскрыть ее, а вместе с тем и секреты, которые необходимо вызнать.

Лицо Музы внезапно сморщилось от нового приступа муки, теперь уже внутренней. Он заскрипел зубами. Императорский секретарь окинул его покровительственным взглядом, терпеливо выжидая, когда боль более-менее уляжется и можно будет возобновить натиск.

– Муза, дорогой, да ведь Паллас тебя просто использует. Как вещь, как бесполезный инструмент, который можно будет тут же выбросить, едва лишь забрезжит шанс удостоиться благоволения Флавии. Вдумайся. Ты ведь хороший человек, я вижу это. И опытности у тебя ничуть не меньше, чем у лучших моих поверенных… Рядом со мной, когда ты выздоровеешь, тебе найдется место. Клянусь. Служи мне и будешь за это пользоваться должным уважением – и, разумеется, получать достойное вознаграждение. – Он легонько похлопал Музу по щеке. – Ты, надеюсь, понимаешь?

Пленник поглядел распахнутыми глазами, и с края глаза у него бисеринкой скатилась слеза. Сглотнув, он бессильно кивнул.

– Будет, будет тебе, – мягко утешил Нарцисс. – Я рад твоему благоразумию. И сердце болит за то, что с тобой произошло. После нашего разговора я велю поместить тебя в уютную комнату прямо здесь, в моем доме, и раны твои заврачуют. А когда ты поправишься окончательно, то мы поговорим о том, какое место тебе подобрать в иерархии моих людей.

Муза изнуренно прикрыл глаза и еще раз кивнул.

– Да, и еще одно, пока мы не расстались, – продолжил Нарцисс. – Мне нужно знать, что там Паллас замышляет в Британии. Он еще не обсказывал свои планы насчет этой новой провинции?

– Да…

– Тогда тебе следует их поведать, – с нежной твердостью сказал Нарцисс. – Если ты думаешь на меня работать, друг мой, то секретов между нами быть не должно. Будь добр, расскажи.

Муза какое-то время молчал; все его силы уходили на то, чтобы смирять мучения. Он лежал с закрытыми глазами и по-собачьи часто дышал, превозмогая страдание изорванного болью тела.

– Паллас хочет, чтобы кампания провалилась, – выдавил он наконец. – Чтобы Рим ушел из Британии.

– Но зачем? – удивленно вставил Септимий.

– Чшш! – одернул его Нарцисс. – Стой и помалкивай. – Он снова нагнулся к Музе: – Продолжай, друг мой. Так зачем Паллас хочет нашего ухода с острова?

– Он копает под Клавдия… Если легионы уйдут, то это осложнит положение императора, а с ним и его законного сына Британика.

– Ну и меня, само собой.

– Да.

Нарцисс желчно усмехнулся. Так вот она, истинная подоплека козней Палласа… С императором она увязана мало. Клавдий стар, жить ему осталось от силы несколько лет, а то и вовсе месяцев. Замысел в том, чтобы устранить претендентов на место ближайшего советника императора, когда на трон взойдет Нерон. Поскольку Нарцисс был сторонником вторжения и добивался поддержки среди сенаторов, сомневавшихся в целесообразности покорения Британии, то любая неудача Рима на острове, а уж тем более уход оттуда, разрушит его репутацию и повлияет на решения императорского суда. Это же будет концом и для Британика, названного в честь покорения острова. Кто же поддержит дело императора, носящего имя земли, успешно воспротивившейся воле Рима?



Прежде чем продолжить допрос, Нарцисс сделал глубокий вздох.

– И как же Паллас намеревается достичь своей цели?

– Он послал лазутчика, сговориться с Каратаком[3]… и еще с могучим вождем северных племен. Если Каратак сможет их объединить, то наши легионы не выстоят… Провинцию мы потеряем.

– Как звать того лазутчика? Назови имя.

Муза, поморщившись, покачал головой.

– Не знаю. Паллас не говорил.

Нарцисс цыкнул и раздраженно выпрямился.

– И еще… Еще кое-что для твоего сведения, – выдавил Муза.

– Что? – чутко изогнулся Нарцисс.

– У лазутчика есть еще одно задание… Умертвить двух твоих людей.

– Моих людей? – недоуменно возвел бровь царедворец. – Но у меня нет лазутчиков в Британии.

– Паллас думает иначе… Он хочет убить тех двух офицеров, которые, он знает, связаны с тобой.

– Кто же это?

Муза облизнул пересохшие губы и не сразу, вымученно ответил:

– Квинт Лициний Катон… и Луций Корнелий Макрон.

– Эти двое? – Нарцисс не смог сдержать смешка. – Они мне не служат. Во всяком случае, теперь. Паллас лишь тратит время зря, если считает, что их гибель нанесет мне урон. Кроме того, мне жаль тех его соглядатаев, что решатся скрестить с ними мечи… Это всё? Или ты хотел сказать мне еще что-нибудь?

Муза страдальчески покачал головой.

– Нет, это всё.

– Тогда хвалю, друг мой, – похлопал его по руке Нарцисс. – А теперь отдыхай. Поправляйся.

Уголки губ Музы чуть заметно приподнялись в улыбке блаженной усталости, тело обмякло. Нарцисс выпустил его руку и двинулся к двери, жестом веля Септимию следовать за собой.

– Ну вот, теперь мы знаем.

– Что ты думаешь делать? – тихо спросил сын. – Нужно предупредить полководца Остория.

– Я думаю, незачем. Пускай он лучше ничего не знает. Этот вопрос следует уладить тихо. Вслед за лазутчиком Палласа нам нужно послать своего человека. Выследить мерзавца и поставить точку во всем этом заговоре. А посланец заодно предостережет Катона с Макроном. – Нарцисс мрачно усмехнулся. – Не думаю, что они будут рады какому-либо известию, полученному от меня, но предупредить их об опасности – что может быть честней и благородней? Кроме того, когда-нибудь, глядишь, они могут мне снова понадобиться. Увидим.

Септимий пожал плечами, а затем спросил:

– И кого же ты думаешь послать?

Нарцисс, повернувшись, смерил сына взглядом.

– Я думаю вот о чем, мальчик мой: купи-ка себе теплой одежды. Я слышал, климат в Британии и летом-то суровый.

– Я?! Ты, должно быть, шутишь.

– А кому мне еще довериться? – возбужденной скороговоркой заговорил Нарцисс. – Я тут сам занят по уши, руками и ногами держусь за свою должность при императоре. Я ведь не глупец, мальчик мой, и все вижу. Некоторые из моих соглядатаев уже перебрались под крыло к Палласу, а другие об этом подумывают. Ты же – лучший из моих поверенных и единственный, кому я могу доверять безоглядно, хотя бы потому, что ты мой сын. Так что, кроме тебя, послать мне некого. Если б я мог, то уже сделал бы это. Ты ведь понимаешь?

Он посмотрел на сына мягко, просительно, и тот нехотя кивнул:

– Хорошо, отец.

Нарцисс приязненно сжал сыну плечо.

– Вот и хорошо. Ну, а теперь мне пора обратно во дворец. Император ждет к ужину. А ты обо всем здесь позаботься. Приберись, дай денег Анку…

Септимий ткнул большим пальцем в сторону столешницы:

– А как быть с ним?

Нарцисс мельком глянул на прикрытого лохмотьями бывшего соглядатая своего врага.

– Он больше не нужен ни нам, ни кому-либо еще. Так что – ножом по горлу, лицо изуродовать до неузнаваемости, и в Тибр. Паллас, я думаю, уже хватился. Так что пускай его Муза исчезнет без следа, а хозяин попереживает, самовлюбленный ублюдок… Всё, действуй. Я пошел.

Глава 3

Британия, июль


– О боги, боги, – укоризненно поцокав языком, вздохнул сириец. – Я вижу, эта вещь побывала не в одной переделке.

Он изучающе оглядывал панцирь Катона, поводя пальцами по вмятинам и ржавчине, образовавшейся в желобках, изображающих рельеф мускулатуры. Затем он повернул его тыльной частью.

– Здесь хоть немного получше. Чего и следует ожидать от одного из самых бесстрашных офицеров императора… О подвигах префекта Квинта Лициния Катона ходят легенды.

Прежде чем ответить, тот иронично переглянулся со своим другом центурионом Макроном:

– Легенды? Ну да, во всяком случае, среди торговцев доспехами…

Сириец смиренно потупил голову, после чего поставил панцирь и повернулся к Катону со слегка виноватым выражением.

– Увы, господин, но мне думается, что восстановить эту вещь обойдется дороже, чем она на самом деле стоит. Само собой, я рад буду дать справедливую цену, если вы захотите обменять эту вещь на новую.

– Справедливую… держи карман шире, – благодушно проворчал Макрон со стула, на котором вольготно расположился: ноги вытянуты вперед, мощные руки сложены на груди. – Не слушай его, Катон. Я лучше пошлю кого-нибудь из ребят в кузню оружейника, и тот подстучит, где надо, молоточком за цену в разы более скромную, чем этот негодяй заломит за замену.

– Воля ваша, благородный центурион, – мягко ответил сириец, – только каждый удар, как вы изволили выразиться, молоточком по этому панцирю может ослабить всю вещь целиком. От него доспех местами становится хрупким. – Он с участливо-почтительным видом повернулся к Катону. – Мой дорогой господин, я ведь себе этого не прощу. Я ночами спать не буду из переживания, что вы отправитесь на войну с этими жестокими варварами в панцире, который может подвергнуть вашу жизнь опасности, а Рим – лишить услуг одного из сильнейших офицеров империи.

Макрон цинично гоготнул на всю палатку.

– Не позволяй этому шельмецу залучить тебя в сети. Нет ничего плохого в том, что твой доспех слегка починен. На параде оно, может, смотрится не самым лучшим образом, но свое предназначение оправдывает сполна.

Катон кивнул, но вид панциря на столе определенно подсказывал, что когда-то этот доспех знавал лучшие дни. Вместе с остальным снаряжением и оружием он был куплен в гарнизонных лавках Лондиниума[4], когда они ранее в этом году возвратились с Макроном в Британию. Та покупка делалась наспех и обошлась дешево, а интендант тогда пояснил, что прежде хозяин у этого панциря был всего один – аккуратный и рачительный трибун Девятого легиона, который этот доспех надевал лишь на смотры, а при повседневной носке ограничивался кольчугой. Обман раскрылся лишь тогда, когда надраенность потускнела, а полировка сползла. По замечанию Макрона, эту штуку таскали еще со времен Юлия Цезаря.

Катон, глубоко вздохнув, определился с решением.

– Ну так что, возьмешь?

На губах торговца мелькнула улыбка, и он сплел перед собой пальцы, якобы взвешивая свои соображения.

– Думаю, прежде вам имело бы смысл взглянуть, на что именно вы поменяете ваш панцирь, и уж тогда можно будет согласовать приемлемую цену, благородный господин.

Сириец повернулся к сундуку, который в палатку префекта внесли двое рабов. Ловким жестом он отомкнул задвижки и поднял крышку. Внутри лежало несколько свертков из толстой шерсти. Торговец взялся их поочередно разворачивать, пока не остановил выбор на двух, которые и поместил на стол рядом с панцирем Катона. Их он развернул полностью, явив взгляду кольчугу и нагрудник, серебристо поблескивающий чешуйчатыми пластинами. Сделав шаг в сторону, чтобы заказчик как следует видел доспехи, сириец почтительно указал на свои товары.

– Мой господин, я предлагаю вам самые превосходные доспехи во всей империи и по самым умеренным ценам, какие только можно сыскать. Даю вам слово Кира из Пальмиры, – сказал он, положив руку на сердце.

– Ах, вон оно что, – кивнул Макрон. – Ну, тогда душа моя спокойна. Сделка обещает быть достойной, Катон.

Торговец проигнорировал колкость и скромным изысканным жестом поманил префекта к столу. Катон с минуту поразглядывал доспехи, после чего протянул руку и приподнял уголок кольчуги, пробуя ее вес.

– Легче, чем вы думали, да? – спросил сириец, проводя пальцами по металлическим кольцам. – Кольчуги делаются в основном из дешевого железа, но не эта. Их изготавливает мой двоюродный брат, Патолом из Дамаска. Я уверен, вы о нем наслышаны.

– Все только о нем и говорят, – буркнул Макрон.

– Мой двоюродный брат усовершенствовал новый сплав, увеличив в нем содержание меди, что сделало его легче без ущерба для прочности. Отчего бы вам его не примерить, благородный префект, не посмотреть, как он на вас сидит? Это совсем не обязывает вас к покупке.

Катон задумчиво притронулся к доспеху кончиками пальцев.

– А и вправду, отчего бы нет?

– Позвольте, господин.

Сириец подхватил кольчугу и, сноровисто ее скатав, обхватил тяжелую скатку пальцами, готовясь надеть. Катон пригнулся, чтобы пролезть головой в шейную пройму, и сжал в кулаки пальцы, просовывая руки в короткие рукава. Торговец натянул на него кольчугу, расправил и, изящным движением словно смахнув с нее воображаемые пылинки, отошел в сторону, сведя ладони под клинышком треугольной бородки.

– Пусть это всего лишь скромная кольчуга, – умильно воскликнул он, – но на вас она сидит как влитая! Как перчатка из тончайшего сафьяна! Изысканно настолько, что просто нет слов.

Катон повернулся к небольшому походному столику, где у него стояло зеркало, лежали щетки, скребки и самосский горшок с ароматным маслом, которым он умащал себя после омовений. Держа на отлете бронзовое зеркало, он взыскательно себя оглядел. Кольчугу окаймлял зубчатый узор, а на поджаром теле Катона она действительно смотрелась очень ладно. Металл на теле ощущался несколько легче обычной кольчуги и мягко поблескивал на дневном свете, струящемся через приоткрытые складки палатки.

– Удобно, правда? – угодливо мурлыкал сириец. – В походе в ней можно идти весь день, а на закате еще и сразиться, испытывая усталость вдвое меньшую, чем в вашем старом панцире. И движения не так сковывает. Движения у воина должны быть слитны, разве не так? А в этом доспехе у вас будет свобода Ахиллеса, о благородный господин.

Катон шевельнул бедрами и сделал несколько пробных движений руками. Эта кольчуга и впрямь ощущалась не такой громоздкой, как те, что он носил до этого. Он повернулся к своему другу.

– Ну, что скажешь?

Макрон чуть накренил голову и оглядел Катона сверху донизу.

– Сидит впору, спорить не буду. Но главное в том, как она будет беречь тебя от оружия врагов. Кольчуга хороша при ударах меча, хотя приличной силы удар способен сломать кости непосредственно под ней. Однако истинная опасность – от точечных ударов. Нормальное копье или стрела пронзят ее достаточно легко.

– Эту – нет, – возразил торговец, защипывая на кольчуге одну из складок. – Позвольте кое-что пояснить. Посмотрите сюда: эти звенья с клепкой. Ваш опытный товарищ, грозный центурион Макрон, безусловно знает, что клепаная кольчуга намного, несравненно прочнее обычной, кольца на которой расположены впритык или с накладкой. К тому же, как вы изволите видеть, кольца здесь мельче, а значит, пронзить это превосходное творение моего брата значительно сложнее.

Катон выгнул шею, через плечо оглядывая кольчугу. Все было так, как сказал торговец: каждое колечко припечатано крохотной заклепкой – скрупулезная, затратная по времени работа, означающая, что на изготовление этой вещи времени ушло гораздо больше, чем на те, что в большинстве своем носили легионеры и ауксиларии. А это неизбежно должно сказаться на цене. Катон задумался, пожевывая губу… Спустя четыре месяца по прибытии в Британию он наконец получил свое первое жалованье. Полгода назад ему дали чин префекта с годовым довольствием в двадцать тысяч динариев. Пять тысяч он запросил авансом, для покрытия расходов за скромный свадебный пир (женитьба на Юлии), а также оплаты амуниции и дорожных расходов на прибытие в расквартированный лагерь, вверенный под его начало. Приданое, выплаченное отцом Юлии сенатором Семпронием, осталось при ней для покупки небольшого дома в Риме, кое-чего из мебели и обустройства в целом. То, что оставалось, позволяло жить на проценты до возвращения Катона или до тех пор, пока он сам не пошлет за ней. Ну, а недавно он получил вторую квартальную выплату жалованья и теперь мог позволить себе обновить амуницию. Похвастать происхождением из богатого семейства, как довольно многие сослуживцы его ранга, Катон не мог. А между тем простота гардероба и доспехов уже вызывала у него некоторую неловкость. То и дело, когда полководец Осторий созывал в свой штабной шатер подчиненных на ежедневное совещание, он ловил на себе высокомерные взгляды кое-кого из офицеров. Несмотря на безупречность послужного списка Катона, безошибочное презрение сквозило в голосах тех, кто аристократическое происхождение ставил выше, чем просто способности и заслуженные в бою награды. Даже сам полководец не особо скрывал своей предубежденности к самому молодому командиру когорты ауксилариев под своим началом.

Именно это, вне всякого сомнения, повлияло на решение Остория поставить Катона во главе армейского обоза. Сопровождали его остатки гарнизона форта Брукциум – ала фракийской кавалерии, прикрепленная к когорте Макрона из Четырнадцатого легиона. И те, и другие понесли при осаде форта тяжелые потери, но вряд ли подлежали переформированию до окончания летнего сезона кампании, когда армия разместится на зимних квартирах. Так что пока Катону и Макрону со своим воинством предстояло тащиться вместе с повозками, кибитками и маркитантами в хвосте колонны полководца Остория, которая держала путь к сердцевине гористых земель силуров.

Армия римлян преследовала вражеского военачальника Каратака с его войском, состоящим из силурийских и ордовикских воинов, которые вместе с небольшими отрядами других племен решили продолжить сопротивление римлянам. Замыслом римского полководца было прижать Каратака к месту и вынудить его дать бой. Когда это произойдет, варварам не выстоять против выучки римской армии. Враг будет сокрушен, вождь варваров – убит или взят в плен, а новая провинция Британия сможет наконец считаться усмиренной спустя почти девять лет после того, как на остров впервые высадились легионы Клавдия.

– Ну так как, благородный господин? – прервал мысли Катона сириец. – Пришлась ли вам броня по нраву?

– Сидит вроде ничего, – признал Катон. – А сколько она стоит?

– За такой доспех, как этот, господин, я бы обычно спрашивал не меньше трех тысяч сестерциев. Но ввиду вашей славы и чести, которую вы мне оказываете, позволяя вам услужить, я приму и две тысячи восемьсот.

Катон, честно говоря, ожидал сумму гораздо меньшую. Жалованье легионера за три с лишним года беспорочной службы…

Однако старый панцирь в битву уже не годился, а среди разномастных маркитантов торговцев доспехами можно по пальцам перечесть, да и те ввиду стесненности выбора не преминут запросить надбавку.

– Две тыщи восемьсот? – поперхнулся Макрон. – Вон отсюда!

Купец в картинно-молитвенной позе воздел руки:

– Господин, да это же самая тонкая работа во всей провинции! Она стоит вдвое больше той скромной цены, что я запросил.

Макрон воинственно повернулся к другу:

– Не слушай этого скупердяя, гони его взашей. Это барахло не стоит и половины того, что он обозначил.

Катон кашлянул.

– Я, пожалуй, сойдусь с ним, центурион. Если не возражаешь.

Макрон открыл было рот, думая возразить, но возобладало укорененное чувство субординации, и он лишь скупо кивнул:

– Как скажете, господин префект.

Катон с помощью торговца вылез из кольчуги и опустил ее рядом с пластинчатым доспехом.

– А этот сколько?

– Я вижу, ваш проницательный глаз несомненно подметил и эту вещь, тоже сделанную моим братом. – Кир поднял нагрудник и заговорил, держа его на весу, чтобы поддразнить клиента: – За ту же умеренную плату, что и за кольчугу, эта вещь, господин, даст вам наилучшую защиту, да еще и добавит блеска и впечатления, которое вы будете производить на поле брани, слепя врагов этим вашим серебристым великолепием. Перед ним они все падут.

Переливы света на надраенных пластинах и вправду напоминали чешую свежевыловленной рыбины. Катон живо представил себя в бою среди воинских рядов, где его отчетливей будут различать свои. Хотя это палка о двух концах: отчетливей его будет видеть и враг, жаждущий сразить римского офицера… Зато как можно будет щегольнуть среди старших командиров – слов нет.

– Гм, – подал голос Макрон. – Дозвольте совет, господин префект?

– Валяй, – отвлекся глазами от обновы Катон.

Ветеран шагнул к торговцу, который все еще держал доспех на весу, демонстрируя его в выгодном свете, и, приподняв серебристую полу, провел ладонью по толстой коже, к которой крепились пластины.

– Вот в чем незадача. Чешуйка хороша при сухом климате. Наш сириец прав, она и в самом деле хорошо защищает. Ну, а если дождь, что тогда? Эта вот кожа впитает в себя всю влагу, набухнет и вдвое утяжелит этот вес. Опомниться не успеешь, как он пригнет тебя книзу.

– Так ведь еще все лето впереди, – заметил Катон.

– А летом, по-твоему, дождики здесь не льют? – усмехнулся друг. – Или ты сам не знаешь, какая на этом дивном острове погода? Мокрее, чем щель у субурской шлюхи, когда ее раззадоришь.

– Ты, никак, опять Овидия начитался? – улыбнулся Катон.

– Нет нужды в теории, когда знаешь практику, – назидательно поднял палец Макрон. – Так самой жизнью устроено.

– Слова истинного солдата.

– Благодарю, – склонил голову ветеран.

Префект снова вернулся вниманием к пластинчатому доспеху. Соблазн купить его был велик, во многом потому, что эта вещь позволяла достойно выглядеть в глазах тех спесивцев, что посматривали на него свысока. Однако стоило опасаться, что это лишь усугубит их заносчивость. Красивая обнова даст им лишь свежий повод посмеяться над выскочкой-простолюдином, затесавшимся на должность, где ему по статусу не место. И Катон с неохотой указал обратно на кольчугу:

– Беру эту.

Торговец, с неопределенной улыбкой обернув доспех шерстью, поместил его обратно в сундук.

– Итак, с вас две восемьсот, дорогой префект.

– Две пятьсот.

Кир посмотрел уязвленно, смоляные брови на секунду сошлись к переносице:

– Господин, вы со мной шутить изволите… Я честный купец. Кормлю семью, забочусь о своей репутации, которая для меня не пустой звук. За такую цену подобного доспеха вам не купить нигде, а если и да, то по качеству он с работой брата и рядом не стоял. Вы только подумайте. Если б я принял такую цену, то лишь с задней мыслью, что все мои слова о качестве этого изделия – сплошное надувательство. И вам это прекрасно известно. Уже само то, что я не уступаю эту вещь менее чем за, э-э-э… две тысячи семьсот, красноречиво свидетельствует о моей убежденности: мой товар лишь самого высокого качества.

Катон нагнал в свой взгляд и голос непроницаемой твердости:

– Две тысячи шестьсот.

Сириец тягостно вздохнул.

– Сердце мое исходит слезами от мысли, что вы обращаетесь со мной столь… – Он наигранным взглядом посмотрел перед собой, словно раздираемый невыносимой душевной мукой. – Тем не менее, мне невмоготу даже помыслить, что вы, почтенный префект, пойдете в бой недостаточно хорошо защищенным. И только по этой причине я готов принять от вас две тысячи шестьсот семьдесят пять сестерциев.

– Две тысячи шестьсот пятьдесят, и ни сестерцием больше.

– Эх-х, – в показном отчаянии махнул рукой сириец, – ладно. Давайте эту цену, а к ней ваш старый нагрудник – и договорились.

Катон, прикрыв глаза, мотнул головой:

– Только монеты. А с тебя еще кольчужная плащаница с застежками.

Кир, помолчав, удрученно протянул пятерню:

– Вы выкручиваете мне руки, префект. Пользуетесь моим положением… Но пусть будет так.

Рукопожатие вышло вялым и длилось не дольше секунды, после чего торговец согнулся над сундуком и вынул короткую накидку, кольца которой были из железа явно дешевле, но хотя бы тоже с заклепками. Катон подумал, не упереться ли, чтобы накидка была из того же металла, что и кольчуга, но решил этого не делать. Рядиться при покупках он был не мастер, да и вообще пора было заканчивать этот затянувшийся торг.

Через палатку он прошел к кованому сундуку под своей походной койкой и, сняв с шеи ключ на тесьме, открыл замок. Жалованье было выдано частично золотом, частично смесью серебра и бронзы. Оговоренную сумму Катон отсчитал в кожаную сумку. Сириец тем временем кликнул рабов, чтобы те вынесли из палатки сундук с товаром. Скрупулезно пересчитав монеты (некоторые из них он для верности проверил на зуб), торговец при выходе отвесил почтительный поклон.

– Для меня было большой честью иметь с вами дело, господин префект. Если кому-нибудь из ваших сослуживцев понадобится что-нибудь из доспехов, то смею рекомендовать им обращаться к Киру из Пальмиры, гордому поставщику самых что ни на есть надежных доспехов героям империи. Боги да пребудут с вами.

С очередным поклоном он скрылся за складками палатки. Макрон шумно выдохнул щеками, глядя на обновку друга.

– Будем надеяться, что вещица по деньгам.

– Время покажет, – сказал Катон и, набрав в грудь воздуха, рявкнул наружу: – Тракс, ко мне!

Через несколько секунд в палатку расторопно вошел невысокий широкоплечий ауксиларий и с ходу отсалютовал. Новый слуга Катона хотя и числился во фракийской але, но родом был из Македонии, что угадывалось по его смуглости и узковатым глазам. Катон взял его на место прежнего слуги, погибшего в Брукциуме. Денщицкого опыта у новичка было маловато, но зато имелись чистый послужной список и ручательство декуриона насчет честности и сносного знания латыни. Так что пока сойдет и такой, а с окончанием сезона кампании можно будет купить на рынке в Лондиниуме подходящего раба для домашних нужд, а Тракса вернуть в его турму.

Катон указал на свой старый нагрудник:

– Этот я оставляю только для смотров. Сходи к маркитантам, отыщи какой-нибудь лак, что ли. Чтобы вещь смотрелась как новая: где надо подчищена, где надо подкрашена и надраена до блеска.

– Слушаю, префект.

– И заодно, пока ты там: нам что-нибудь нужно для пополнения моих личных припасов?

Тракс опустил взгляд и немного подумал.

– Кое-что да, префект. Вина и сыра. Запас поубавился. – Он бросил взгляд на Макрона. – Из-за недавних снятий пробы.

– Денег в моем подсумке хватает? – осведомился Катон.

– Пока да, префект. Хотя к концу месяца не мешало бы пополнить.

– Хорошо. Только смотри, чтобы в этот раз вино было приличное. А то последние два кувшина были как моча.

– В самом деле? – удивленно поглядел Макрон. – Я что-то не ощутил.

Катон лишь вздохнул и вновь напутствовал слугу:

– Вино чтобы хорошее, ты понял?

– Понял, префект. К нам в лагерь как раз приехал новый виноторговец. Со свежим запасом. Вот я и попытаю, что он там привез.

– Вот и давай. Всё, свободен.

Слуга учтиво поклонился и вышел наружу. Макрон подождал, пока тот отдалится, а затем в задумчивости поскреб щеку.

– Не знаю, что и думать.

– Ты о Траксе? А что, с работой справляется… И солдат хороший.

– Толку-то… Ауксиларий, в моем понимании, так разговаривать не должен. Как какой-нибудь из тех мудрожопых говорунов-греков.

– Ты, видимо, о философах?

– Как хочешь, так и понимай, – в сердцах огрызнулся Макрон. – Мне кажется, я описал их точно. И справедливо. Да и ты все понял, как надо.

– Люди сплошь разные, Макрон, – заметил Катон со вздохом.

– Только не в армии, друг мой. У нас здесь занятие одно: убивать людей, а не болтать, как на базаре… Кстати, о болтовне, – что-то вспомнив, Макрон полез в свой заплечный мешок, вынул оттуда табличку для письма, положил ее перед собой и проглядел свои нацарапанные на вощеной поверхности пометки, восстанавливая спокойную деловитость, вменяемую службой. Его голос чуть заметно изменился: ушла дружеская непринужденность. Макрон вновь стал старшим центурионом Четвертой когорты Четырнадцатого легиона.

– Отчет за вчерашний день, господин префект. Сила возвращается к нам. Первая центурия: шестьдесят два годных, восемь больных, один отбыл для исполнения штабных обязанностей.

– Это еще каких?

– Известно каких. Допросных. Навыки легионера Пуллония требуются для допросов последней партии пленных.

– Очень хорошо. Дальше.

Макрон снова сверился с записями:

– Вторая центурия: пятьдесят восемь годных, десять больных. Хирург говорит, один из них до конца дня, похоже, не дотянет.

Катон кивнул, мысленно прибрасывая цифирь. При обороне форта когорта Макрона понесла тяжелые потери, а потому вместо шести сильно прореженных центурий префект отдал приказ сформировать два более-менее приемлемых по численности подразделения, которые действовали бы как полноценные тактические единицы. То же самое и в отношении его собственной Второй Фракийской алы. Конников в ней едва хватало, чтобы заполнить седла трех турм, то есть от силы девяносто десятков. Получается, под его началом состояло сопровождение обоза и маркитантов численностью до двухсот десяти человек. И если Каратаку удастся незаметно просунуть ударный кулак между основной колонной Остория и арьергардом, то он может учинить здесь хаос до того, как на помощь успеет подойти достаточная сила и вновь его отогнать. И в случае, если такое произойдет, верховный неизбежно взыщет все с Катона. «Такая вот несправедливость офицерского бытия», – оставалось ему размышлять с оттенком горечи.

– Что еще?

– Запас зерна на исходе. Полного рациона осталось на четыре дня. А еще оружейник жаловался насчет кожи, которую пускает на починку доспехов.

– Что с ней не так?

– Сырость проникла. Большинство запаса непригодно. А полосы, что идут на подмену, не выдерживают.

– Ну так пускай возьмет из резерва.

Макрон цокнул языком:

– В том-то и заковыка. Из резерва Четырнадцатого легиона он брать не может: интендант не дает.

Катон устало прикрыл глаза.

– Почему?

– Потому что считает: моя когорта на довольствие прикреплена сюда, а значит, мы должны использовать запасы обозного сопровождения.

– Но у нас же нет кожи.

– А это, говорит, не его забота.

Катон, раздраженно выдохнув, открыл глаза.

– Так ты с ним говорил?

– Ну, а как же… Правда, толку никакого. У тебя, говорит, есть старший офицер, к нему и иди. И вот я здесь.

– Ну спасибо.

– Все согласно чину, господин префект, – осклабился Макрон.

– Ладно. Посмотрю, что можно будет выбить в штабе, после совещания у верховного. – Катон сложил на груди руки. – Это всё?

– Пока да, господин префект.

– На том и разговору конец. Благодарю за сведения, центурион.

Макрон, салютнув, вышел из палатки, оставляя своего друга наедине со своими заботами и печалями. Катон поднял глаза и кратко воззвал к Юпитеру благостному и величайшему, чтобы тот не был излишне строг и не долго отягощал его сопровождением обоза. Невзгод хватало и без того: два его подразделения были досадно обескровлены, со скудеющими припасами, а на их нужды ставка смотрела сквозь пальцы. Еще хуже была сама суть выполняемых обязанностей: постоянная необходимость то упрашивать, то припугивать вольнонаемных погонщиков мулов, чтобы те не замедляли ход повозок; караулить и подгонять вереницы всех этих маркитантов, виноторговцев, проституток и надсмотрщиков за рабами позади основной армии. То и дело приходилось на ходу улаживать между ними споры, буквально стукая спорщиков башками, когда распри угрожали затормозить общий ход колонны по слякотной тропе, взбитой калигами идущих во главе колонны легионеров.

Катон вышел из палатки и оглядел окрестность. Пепельными призраками таяли на западе силурийские горы, окутанные сиреневатой дымкой гаснущего дня. В предвечерние часы римская армия остановилась, чтобы разбить на ночь лагерь; сейчас достраивались последние элементы укреплений. Из-за узости долины солдаты были вынуждены соорудить длинный тонкий вал вместо обычного прямоугольника палисада. В результате хаотичное нагромождение времянок тех, кто шел с колонной, выползло за ровные ряды палаток сопровождения. Лошади фракийцев мирно пощипывали траву в огороженном веревками загоне. Справа в двух сотнях шагов располагались четкие линии палаток двух когорт арьергарда. На том же расстоянии слева тянулись длинные ряды палаток основного армейского контингента – настолько ровно, насколько позволял рельеф, – окружая чуть более крупную палатку своего старшего офицера. А в полумиле на небольшом холме виднелся самый крупный шатер – ставка полководца Остория. Уже зажглись десятки костров, разбавляя своим безмятежным светом густеющую завесу сумерек. За тянущейся вдоль вала зубчатой стеной палисада за лагерем виднелись на склонах группки всадников из другой алы – одни в густой тени, другие, наоборот, резко высвеченные гаснущим снижающимся солнцем. А там, дальше, – первозданная дикость сизых туманных гор, где кроется войско Каратака, за которым по пятам следуют римляне (хотя еще вопрос, кто за кем идет). С вождем катувеллаунов Катон прежде уже сражался и научился его уважать. Он еще способен подкинуть своим врагам сюрприз. Префект мрачно улыбнулся: удивление вызовет скорее то, если он его не подкинет.

Сквозь хорошо слышные в недвижном воздухе выкрики приказов, приглушенные разговоры и взревывание мулов прорвался медный хрип буцины – сигнал, созывающий командиров в ставку. Катон возвратился к себе в палатку, где надел и зашнуровал кожан с защитными полосами на плечах и от талии к бедрам. Затем надел перевязь с мечом и набросил на плечи шерстяную плащаницу. К возвращению из штаба уже совсем стемнеет, а ночами, как известно, в этих долинах холодрыга даже так называемым британским летом. Выходя из палатки, Катон застегнул на плече пряжку и оправил плащ в ожидании, когда из своего ряда палаток подойдет Макрон. Вдвоем они пошагали через лагерь в штаб.

Глава 4

– Ну вот. Теперь, когда мы все в сборе, я наконец могу начать.

Полководец Осторий намеренно задержал взгляд на Катоне и Макроне, после чего оглядел лица остальных офицеров, разместившихся перед ним на складных походных стульях и скамьях. Расположенные на отшибе и подошедшие последними, Макрон с Катоном сели позади на краю скамейки, среди прочих командиров ауксилариев. Среди префектов Катон был самым молодым; равные ему по чину были в основном уже с проседью, а кое-кто и с плешью. Некоторые со шрамами, как и сам Катон, у которого сбоку на лице виднелась белесая борозда от боевого серпа, полученная в Египте. Впереди сидели офицеры двух легионов колонны Остория, Четырнадцатого и Двадцатого, а также командующие когортами центурионы, молодые трибуны и старшие чины, которым суждено было самим возглавить легионы, если они проявят надлежащую нахрапистость, и, наконец, два легата – ветераны, наделенные доверием распоряжаться одним из элитных боевых соединений империи.

Полководец Осторий Скапула стоял перед своим офицерством – худой жилистый аристократ зрелых лет, с лицом в бороздах глубоких морщин и короткой седой челкой. За свою службу этот человек снискал репутацию крутого и опытного военачальника с разумно жесткой стратегией, однако в глазах Катона он смотрелся изможденным, хрупким от усталости. Репутация его тоже была под вопросом. Еще до возвращения Катона и Макрона в Британию этот стратег своим неразумным шагом спровоцировал восстание иценов. Он готовился к походу против силуров и ордовиков, и для того, чтобы обезопасить остальную провинцию, велел иценам сложить оружие. Эта откровенная бестактность вызвала большую обиду у воинственных племен, готовых скорее умереть, чем унизиться перед чужеземцем. Вспыхнуло восстание, которое оказалось сравнительно легко подавлено, но замедлило ход кампании и дало Каратаку время сплотить новых союзников. К тому же та сомнительная победа унизила иценов и их сторонников, и эти племена стали относиться к римлянам с едва скрываемой враждебностью. Нельзя считать взвешенной стратегию, по итогам которой уязвлена гордость самолюбивых племен. И вряд ли этот всплеск непокорности иценов можно считать последним. В решающем бою того недолгого восстания верх одержали новобранцы из племен, возглавляемые римскими офицерами. Раздоры меж племенами бриттов ослабляли их противостояние Риму гораздо сильнее, чем мечи легионов. Пока наиболее крупные племена продолжали жить своими вековыми распрями, Рим оказывался в выигрыше. Но стоит тем племенам объединиться, как солдаты империи, чего доброго, окажутся сметены с острова в диком вихре бесчинств и разрушений.

Осторий поднял руку и обратился к притихшему собранию:

– Как вы знаете, мы преследуем Каратака по этим гнусным горам вот уже больше месяца. Наша кавалерия делает все от нее зависящее, чтобы не упускать соприкосновения с врагом, но характер местности благоволит скорее ему, чем нам. Слишком много тупиковых мест, где силурийский арьергард оборачивается и стопорит нас, в то время как основное их войско уходит. До сих пор соприкосновение с врагом нам удавалось удерживать. Однако туманы за последние несколько дней позволили Каратаку от нас оторваться.

В голосе полководца сквозила плохо скрываемая досада. Прежде чем продолжить, он провел узловатыми пальцами себе по волосам.

– Разведчики сообщают о наличии двух маршрутов, которыми мог двинуться враг. Трибун Петиллий, прошу сюда карту.

Один из молодых трибунов торопливо подошел со свертком пергамента и расстелил его на деревянном пюпитре возле стола военачальника. Снаружи уже стемнело, и карту освещали два масляных светильника на подставках. Катон напряг зрение, пытаясь с расстояния разобрать детали. Очертания на карте наглядно демонстрировали один из главных недостатков кампании. В то время как береговая линия была очерчена довольно сносно (спасибо отдельной морской службе, действующей из Абоны), внутренние участки карты прорисовывались лишь местами, поверхностно, и то лишь тогда, когда армия при продвижении наносила окружающий рельеф. Видно, такова была преданность местных жителей, что служить римлянам проводниками из них не желал никто, даже за круглую сумму серебром.

Осторий приблизился к карте и ткнул пальцем в мягкий пергамент.

– Эта долина – как раз то место, где мы встали лагерем. Примерно через десяток миль она разделяется… Вот здесь. Одно ответвление уходит в глубь силурийских земель. Другое ведет на север, в направлении ордовиков. Если мы повернем на юг из предположения, что тем же путем направился и Каратак, тогда возобновится все та же пустая беготня по горам. И чем дольше она будет длиться, тем больше он будет напрягать свои источники продовольствия. Силуры и без того уже хлебнули горя со снабжением его орд, да еще и мы опустошаем их селения своими облавами… Эту погоню мы можем продолжать до конца сезона кампании, но существует вероятность, что Каратаку удастся от нас улизнуть, и тогда нам придется возобновить на него охоту в следующем году.

Послышался ропот кое-кого из офицеров, на что Осторий раздраженно поджал губы:

– Тише! Я понимаю ваши чувства насчет того, сколько же еще можно петлять по этим проклятым горам. Но ворчание не даст нам желаемого результата. Мы должны принудить врага к бою. Только так мы уничтожим его раз и навсегда. Вот почему я надеюсь, что Каратак все же повернул на север. Если он, как я подозреваю, намеревается сохранить свое войско в целости, а не растерять всю свою силу в бесцельных шатаниях, то отступит к своим твердыням в ордовикских землях, где у него обильные запасы. Он знает о риске, сопряженном с защитой тех земель, если мы отправимся за ним вдогонку, но одновременно может снестись с бригантами. – Осторий обратился к карте, которая, впрочем, не доходила до мест обитания упомянутого племени, и потому просто взмахнул рукой вверх и направо: – Э-э… Вон там, наверху.

Катон и еще кое-кто из офицеров снисходительно заулыбались, а военачальник опустил руку и продолжил:

– Как вы, вероятно, знаете, среди бригантов есть такие, кто относится к Каратаку с невероятной симпатией. Поэтому нам однажды уже пришлось вмешиваться, чтобы удержать у власти правительницу Картимандую[5]. Ее решение связать себя союзничеством с Римом пришлось не по нраву многим из ее знати, но, по последним сообщениям от лазутчиков, бразды правления она держит твердо. Так что отрадно видеть, как Картимандуя доказывает свою преданность императору. Хотя иначе и быть не может – при той-то сумме золотом, что он выложил ей за лояльность. Хвала богам, что другие женщины обходятся нам дешевле. Впрочем, из того, что я слышу, чем дальше мы лезем в горы, тем выше наши ублажительницы в лагере задирают свои расценки. Так что давайте-ка поторопимся с поимкой Каратака, иначе они разорят мою армию.

Эти слова оказались встречены дружным смехом; Катон, и тот хохотнул.

– Верно сказано, – буркнул вполголоса Макрон. – Хваткие телушки.

Напряжение в шатре несколько спало, а Катон, поглядев на лицо военачальника, уловил у него в глазах расчетливую искорку: минутка легкомыслия способствовала сплочению с офицерами. Полезный инструмент, надо будет учесть при общении с собственными подчиненными.

– Так что, господа, если наши солдаты не хотят прогореть дотла, необходимо выследить и покончить с Каратаком раз и навсегда. Этот человек торчит у нас в боку железным наконечником с того самого момента, как мы ступили на эти земли. – Тон Остория стал более серьезным. – Враг он, надо согласиться, знатный. Лучший из всех, с кем мне выпадала честь сражаться, и многое от вождя такого масштаба можно взять на вооружение. Так что я бы попросил, когда настанет время, взять его живым. Смерть его была бы большим упущением. Если этого человека можно усмирить и приручить, то, я уверен, из него выйдет мощный союзник… Впрочем, я отвлекся. – Он повернулся обратно к карте. – В обе долины я послал разведчиков с приказом установить местонахождение врага. В путь мы выйдем, как только узнаем, в каком направлении двинулся Каратак. Пока же наша армия может в лагере отдохнуть. Используйте время с толком. Пускай люди починят и приведут в порядок всё, что нужно. Присмотрят за своими натертыми мозолями, по возможности отоспятся. Офицерам же я предусмотрел развлечение иного рода. – Осторий снова указал на карту рядом с местом, где встала лагерем армия. – Нынче утром мы миновали эту вот лощину. По сообщению проверившего ее патруля, она тупиковая. Вместе с тем, в ней водится уйма дичи: олени, дикие кабаны… Было бы непростительно упустить такую возможность в ожидании вестей о Каратаке. А потому приглашаю вас всех туда на охоту. Подберите себе хороших лошадей, копья понадежней и присоединитесь ко мне завтра на рассвете возле задних ворот. Ну, так кто со мной?

– Я! – первым вскочил Макрон.

Вслед за ним сразу же устремились все, включая Катона: безусловно, каждому хотелось хоть на денек вырваться из лагерной рутины, отвлечься забавой охоты. Шум быстро утих вместе с тем, как полководец выдавил на лице улыбку и помахал руками – дескать, уймитесь.

– Хорошо, хорошо. Прежде чем я вас отпущу, попрошу обратить внимание на прибытие в наше тесное боевое братство нового лица. Марк, попрошу тебя встать.

На ноги поднялся сидевший в переднем ряду трибун и повернулся лицом к собравшимся. Высокий статный офицер лет двадцати с небольшим. Нагрудник с простым орнаментом надраен до блеска, но при этом, как и плащ, забрызган грязью: видно, что человек прибыл в лагерь совсем недавно. Редковатые волосы мелкими намасленными кольцами лепились к макушке. Оглядывая собравшихся, он приятно кивнул и улыбнулся. Верховный похлопал его по плечу:

– Перед вами старший трибун Марк Сильвий Отон из Девятого легиона. Командует подразделением, которое я запросил из Линдума. Приехал перед остальными, возвестить об их завтрашнем прибытии. К нашей силе добавится еще четыре когорты – более чем достаточно для того, чтобы с гарантией сокрушить врага, когда у того наконец достанет смелости встретиться с нами лицом к лицу. Думаю, ты тоже примкнешь к нам завтра для охоты, трибун Отон?

Улыбка молодого человека чуть потускнела.

– Большего удовольствия мне бы не доставило ничего. Тем не менее я чувствую, что мой долг – находиться здесь и исправно разместить в лагере моих людей, когда они прибудут.

– Ерунда! – пренебрежительно отмахнулся Осторий. – Для того чтобы их встретить и указать места под палатки, есть лагерный префект, он и покомандует в мое отсутствие. Верно я говорю, Марцелл?

Верховный указал на седовласого служаку, сидящего в переднем ряду.

– Как скажете, господин военачальник, – пожал тот плечами.

– Ну, вот видишь, за твоими людьми будет присмотр.

Трибун устало склонил голову:

– Благодарю, господин военачальник.

Осторий с благостной улыбкой похлопал его по плечу, после чего взглядом предложил садиться.

– Перед охотой, – повернулся он к остальным, – традиция вменяет устраивать пир. Увы, наш скудный походный рацион не позволяет кутежа на широкую ногу, но мой повар, похоже, расстарался на славу.

Верховный хлопнул в ладоши, и тяжелые складки за спинами сидящих силами двух солдат раздвинулись, обнажив крытое продолжение штабного шатра. Несколько содвинутых столешниц на козлах образовывали подобие обрамленного скамьями пиршественного стола. На равных промежутках здесь стояли кувшины с вином и масляные светильники, бросающие блики на медные чаши, блюда и доски с хлебами. Волна теплого воздуха донесла до собравшихся запах жарящегося мяса. Макрон бдительно зашевелился, принюхиваясь.

– Мне что, чудится или вправду свининкой пахнет? О боги, взываю к вам: да ниспошлите нам свинину!

Катон с некоторым стыдом (где твой положенный по чину аскетизм, римский офицер?) почувствовал, как желудок в предвкушении предстоящего угощения предательски урчит. Тем временем верховный, упиваясь произведенным на подчиненных впечатлением, радушно повел рукой:

– По местам, герои Рима!

Шумно задвигались стулья; офицеры оживленно последовали за своим военачальником. Каждый знаком был со строгой иерархией рассаживания. Лишь после того как место во главе стола занял полководец, по бокам от него уселись легаты двух легионов, затем старшие трибуны, префекты лагеря, а далее префекты ауксилариев, все по старшинству. От этого Катон сместился без малого на полстола, заняв место по соседству с командирами когорт. Макрон уселся напротив и тут же взялся за ближний кувшин. Зорко глянув, вино ли это, он наполнил себе чашу до краев. После этого виновато покосился на Катона и, подняв кувшин, вопросительно изогнул бровь.

– Спасибо, – тот поднял и протянул под вино свою чашу.

– Тут точно твое место? – послышалось за спиной.

Катон обернулся и увидел Горация, префекта испанской когорты – смешанный контингент пехоты и конницы. Как и Катон, он лишь недавно получил назначение, а в армию Остория прибыл несколько месяцев назад. Был он ветераном со шрамами, а до своего чина дослуживался долго и упорно, удостоившись вначале почетного звания примипила – центуриона первого копья Двадцатого легиона. Вообще-то должность командира конного подразделения подразумевала, что Катон по ранжиру выше, однако нынешние его обязанности – сопровождение обоза – отодвигали его среди префектов в самый хвост. Он встал, и для него, потеснившись, высвободили место соседние центурионы справа. Гораций признательно кивнул и занял место Катона. Устроившись, он повернулся и с любопытством спросил:

– А признайся, префект: фракийцы тебе как-то не к лицу, верно?

– В каком смысле?

– Да, говорю, смотрятся как стая разбойников: все эти бороды, черные туники с плащами, всякое такое… Не подобает так выглядеть крылу регулярной армии. Тебе, Катон, надо б чего повидней. Ты похлопочи, добейся назначения.

– Зачем? К тому же дерутся они хорошо.

– Оно, может, и да, но вид… Впечатление какое-то… дерзкое, с вызовом.

Катон улыбнулся.

– Уж так заведено моим предшественником. И это, кстати, причина, по которой у них есть свой собственный сигнум[6]. Враг их побаивается, их имя у него на слуху.

– Ну да, звучит. Кровавые Во́роны.

Катон кивнул.

– А по мне, так им уместней зваться вороньём, – усмехнулся Гораций и протянул Макрону свою чашу. – Будь добр, плесни.

Тот слегка нахмурился, но просьбу выполнил (как-никак, сам напросился на роль виночерпия), после чего тяжело поставил кувшин и, подняв свою чашу, от души отхлебнул и улыбнулся:

– Эх-х, добрая штука. Приятно видеть, как верховный заботится о своих офицерах.

Гораций змеисто улыбнулся:

– Я бы не стал так спешить с выводами. Сколько месяцев прошло, а он лишь впервые раздобрился… Кровушку, наверно, почуял. И задумал устроить охоту. Завтра на оленя, послезавтра на Каратака. Так?

– Вот за это и выпьем! – Макрон поднес чашу к губам и вновь как следует приложился.

Катон отхлебнул из чаши, по опыту зная, что его друг готов пить за все подряд. Чистота и тонкость вина поистине удивляли. Богатый, гладкий, насыщенный вкус – совсем не то кисловатое пойло, что ввозилось на остров и, несмотря на неважнецкое качество, продавалось за отнюдь неплохие деньги, принося торговцам барыши. Мысли Катона возвратились к недавним словам префекта.

– Не будем свежевать оленя до того, как он пойман. Сомневаюсь, что враг даст загнать себя так же легко, как наша завтрашняя добыча.

Гораций поскреб подбородок.

– Надеюсь, ты ошибаешься. И не только потому, что мне прискучило гонять этих варваров по этим постылым нагорьям. Меня беспокоит сам Осторий.

Префект заговорил тише, воровато глянув на возглавие стола. Катон посмотрел туда же. Верховный сидел, слушая разговор двух легатов и отрешенно глядя на свой серебряный кубок. Живость человека, еще недавно на бойкой ноте проводившего совещание с подчиненными, куда-то испарилась. Сейчас вид у полководца был усталый, чуть ли не больной. Он сидел, подавшись вперед морщинистым лицом, и голова его была как будто излишне тяжела для этих худых плеч.

Гораций издал протяжный вздох:

– Старый пес, похоже, свое уже отвоевал. Мне кажется, это будет его последняя кампания. Потому он так твердо и вознамерился изловить Каратака, пока еще не слишком поздно. Иначе военная карьера верховного закончится здесь, на этих холмах, вместе с губернаторскими полномочиями. Победа или поражение. А по-иному сидеть ему униженно в Риме, в то время как тот, кто его заменит, доведет дело до конца и пожнет все лавры… – Он прихлебнул вина. – Конечно, это будет позор для Остория: сдать дела после всей этой колоссальной проделанной работы… – Префект лукаво улыбнулся и подмигнул: – И все же у нас есть шансы скоро загнать врага в угол, а?

– Надеюсь на это, – заставил себя ободрительно улыбнуться Катон. – Хотя мы за всем этим будем наблюдать только издали, из задних рядов.

Гораций сочувственно хмыкнул.

– Каждый вносит свою лепту, парень. Сопровождать обоз – почестей это, безусловно, не принесет, но ведь кому-то надо заведовать и этим. А потому делай свое дело исправно и обретешь свой шанс создать себе имя. Не сразу, но дай срок.

Катон переборол позыв выложить примипилу, что за годы своей армейской службы повоевать он успел изрядно. Вместе с Макроном они выстояли и преодолели больше опасностей, чем многие из римских солдат за всю свою карьеру. Уж кто-кто, а они свою лепту внесли сполна. Хотя опыт показывал: жизнь редко дарует награды сообразно усилиям, вложенным в их достижение. Усвоил Катон и то, что никогда не следует недооценивать врага. И Каратак даже сейчас, когда римская армия, казалось бы, дышит ему в шею, может еще провести Остория, лишив его столь нужной и желанной для него победы, а итог его долгой и славной полководческой карьеры будет безнадежно испорчен.

Ход мыслей оказался прерван появлением слуг. В шатер они вошли согбенные под тяжестью шипящей, с глянцевито блестящей поджаристой корочкой свиньи, нанизанной на толстый вертел, деревянные концы которого лежали у слуг на плечах. Дойдя до стоящего особняком бокового столика, сгрузили на него свою ношу. Шатер наполнился густым аппетитным ароматом жареного мяса. За подачей главного блюда все следили с плотоядным интересом. Один из слуг поглядел за разрешением на верховного, и тот коротко махнул рукой. Сняв с бедра острый нож, слуга взялся отсекать куски свинины, складывая их на большое деревянное блюдо, которое его напарник разносил по столу. Начал он, разумеется, с возглавия. В то время как старшее офицерство жадно набросилось на яство, Осторий поданный ему кусище лишь вяло ковырнул.

Катон разрезал полученную порцию кинжалом на более удобные кусочки. Напротив него Макрон, мощно работая челюстями, рвал пищу зубами и с сопением заглатывал. Встретившись с другом взглядом, он ощерился и подмигнул, утирая кулаком капающий с губ сок. Катон ответил улыбкой, после чего повернулся к своему собеседнику.

– А про вновь прибывшего ты ничего не знаешь?

– Про трибуна Отона? – Гораций кончиком ножа указал в сторону, где сидело высокое начальство. – Да так, самую малость, – ответил он после паузы. – Только то, что передал мне дружок, прибывший с оказией из Линдума неделю назад. Отон всего пару месяцев как прибыл из Рима, еще и печать на назначении не просохла. Пользуется расположением, но об армейской службе ему еще многое предстоит узнать. Как, собственно, и большинству всех этих знатных назначенцев. Ну да ничего: пара лет, и они обычно перестают нам досаждать. Во всяком случае, хочется надеяться.

Положив в рот кусок, он некстати умолк, и через некоторое время Катон, кашлянув, снова спросил:

– И больше ничего? Это все, что твой друг смог сообщить об Отоне?

– Почти все. Правда, есть еще кое-что. – Гораций понизил голос и придвинулся ближе: – Ходит некий слушок насчет причины, по которой нашего трибуна закинуло на этот богами оставленный остров.

– Вот как?

– Ты же знаешь, Катон, как оно бывает. Один слуга сболтнет что-нибудь другому, тот еще кому-то… глядишь, а уж оно и носится по ветру. В нашем случае поговаривают, будто этот самый Отон был сюда послан по приказу императора, в качестве наказания. Оно и вправду: хочешь кого-то всерьез наказать – пошли его в Британию.

Любопытство в Катоне разыгралось не на шутку. Торопливо проглотив кусок, он локтем подтолкнул префекта:

– За что ж наказание-то?

Гораций подмигнул:

– Тут как-то связано с его женой. Говорят, она настаивала на том, чтобы ехать вместе с ним из Рима… Ну, а дальше ты уж сам додумывай. Мой дружок намекнул, что она очень недурна собой.

Катон примолк. Он ведь тоже подумывал взять с собой Юлию, но решил не делать этого из-за откровенной опасности, которую представляла собой неспокойная провинция, где врагов у императора Клавдия пруд пруди. И если б Отон позволил своей жене ехать с ним, то, вероятно, она была бы в большей опасности, нежели оставшись в Риме. Или же трибун был одержим ревностью и не хотел оставлять жену в столице, где она была вольна заниматься тем, что у нее на уме…

Мысль неожиданно кольнула ревностью, взвихрились непрошеные сомнения, а с ними взволнованность насчет верности Юлии. Она ведь там вращается в аристократических кругах. Вокруг полно богатых, влиятельных щеголей, на которых можно положить глаз; с ее-то красотой она при желании может иметь предостаточно ухажеров. Эти мысли Катон прогнал чуть ли не силой, стыдясь и злясь на себя за такие сомнения. Раз уж на то пошло, он и сам вполне мог, используя возможности отлучки, ублажать себя в городках или в тех же палатках лагерных гетер, хотя компания, понятно, не столь изысканна и разнообразна. Но он супружеской верности не нарушил. А потому нужно верить, что и Юлия блюдет честь по отношению к нему. А как же иначе? Истязать себя подобными страхами – значит впадать в опасную иллюзорность. А это чревато небрежением и к себе и, что еще важнее, к людям под твоим началом.

Катон попытался как-то освободить ум: поел еще мяса, запил его глотком вина.

– Это все, что тебе известно насчет трибуна?

– Всё, – остро поглядел Гораций. – И вообще я не собиратель сплетен. Честно говоря, этим мой интерес к вновь прибывшему и его жене исчерпывается окончательно.

– Ну и ладно.

Однако префект этим не удовлетворился и окликнул через стол:

– Эй, центурион Макрон!

Тот поднял глаза.

– Ты, по-моему, служил с Катоном достаточно долго. Он всегда такой вездесуйный?

– Не понял?

– Ну, в смысле, всегда пытает вопросами?

Макрон гоготнул. На него уже начинало действовать вино: язык слегка заплетался.

– Тебе и половины этого не вынести. Если что-нибудь происходит, префект непременно желает дознаться до причины, как и почему. Я ему обычно говорю: мол, на то воля богов. Вот и все, что человеку отпущено знать. Так нет же, ему этого мало… У него ум грека.

– Да неужто? – заерзал на скамейке Гораций. – Ну, это смотря куда его могут завести утонченные греческие вкусы…

Макрон заливисто расхохотался.

– Уж в этом отношении он прям, как копье! И на это есть веская причина. Ты бы видел его жену… Первая красавица Рима!

Катон, нахмурившись, скрипнул зубами.

– Хватит, центурион. Вам понятно?

Резкий тон друга прорвался в затуманенную голову Макрона, и он виновато потупился.

– Прошу прощения, господин префект. Брякнул не по чину.

– Вот именно, – кивнул Катон. – И спасибо за то, что отдаете себе в этом отчет.

Над офицерами, что невольно заслышали эти колкости, повисла неловкая тишина, но она вскоре развеялась, и добродушно-непринужденный разговор возобновился. А вот между двумя друзьями настроение на весь остаток вечера оказалось подпорчено.

Когда со стола убирали последние блюда, а офицеры уже расходились, Катон подошел к младшему трибуну, отвечающему при штабе за снабжение.

– Гай Порций, позвольте слово наедине.

Молоденький круглолицый коротыш с копной курчавых волос отвернулся от своих товарищей-офицеров и туманно улыбнулся Катону.

– А? Вы, э-э… префект, кажется… обоза?

Катон смотрел холодным взглядом. Сам он за весь вечер выпил лишь одну чашу вина и ощущал себя абсолютно трезвым (возлияния он недолюбливал: мутное кружение в голове и уж тем более тошнотное недомогание наутро).

– Я хотел обсудить с вами вопросы снабжения.

– Д-да, разумеется. П-первым делом поутру. Ай-ай, постойте… У нас же охота. А вот после этого – да. При первой же возможности.

– Я хочу поговорить сейчас, Порций.

Молодой интендант секунду помедлил, очевидно выдумывая отговорку, но суровое выражение лица Катона не оставляло возможности увильнуть, и он нехотя повернулся к друзьям:

– В-вы там давайте без меня. А я с-сразу подойду.

Бражники сочувственно переглянулись. Порций напутственно хлопнул двоих из них по плечам, и те нетвердой походкой вышли наружу. Младший трибун обернулся к Катону, пытаясь собрать плывущие мысли.

– Весь в вашем распоряжении.

– Вот и хорошо. Вы, как я вижу, не очень четко помните, кто я, поэтому представлюсь еще раз: Квинт Лициний Катон, префект Второй Фракийской алы, временно командующий сопровождением обоза. Вам это, между прочим, должно быть уже известно, исходя из многочисленных прошений, которые я последний месяц направляю в штаб насчет пополнения нашего рациона и оснащения, безотложно необходимого двум моим подразделениям. Но ответа я до сих пор так и не получил. Такое положение дел неприемлемо – вам не кажется, трибун Порций?

Тот протестующе поднял руку:

– Но позвольте. Ваше положение я понимаю. Но ведь вы же не на передовой линии. Запасы ограничены, а у нас есть и другие подразделения, с более высоким приоритетом.

– Чушь, – фыркнул Катон. – Ауксиларии и легионеры под моей командой – это силы из авангарда. Доказывать свою ценность нам не пристало. Если уж на то пошло, охранять обоз верховный доверил именно нам. И если б мы со своей задачей не справлялись, этих треклятых запасов уже попросту не существовало бы. Если мои люди и лошади будут идти без надлежащего рациона и фуража, они не смогут держаться, если враг вдруг решит атаковать вверенные мне повозки и людей под моей опекой. А мои солдаты будут еще более уязвимы, если их оснащение не будет починено из-за того, что им не выдаются нужные материалы. У нас и так уже большой недобор во всем. Так что если произойдет нападение, а мы не сможем сдержать натиск, то вина за это во многом ляжет на вас, трибун Порций. А я сделаю все, чтобы это стало общеизвестно, от простого солдата до полководца и даже императора в Риме. – Катон подался вперед так, что их лица теперь находились в сокровенной близости, и твердо постучал пятерней интенданта по жирной груди. – Подумайте, как это отразится на ваших перспективах. Хорошо, если следующей вашей должностью будет надзор за отхожими местами в какой-нибудь презренной дыре на самом краю ойкумены.

Порций, сглотнув, угловато отпрянул.

– Вы разве не понимаете, господин префект? – обидчиво осведомился он. – Да будь на то моя воля, я б вам отдал все, и с превеликим удовольствием. Но ведь мне необходимо решать, нужды к-кого из командиров удовлетворять в первую очередь. Иерархия, знаете ли.

– Я вам только что объяснил, почему мои нужды стоят даже выше, а не вровень с остальными. И вы с завтрашнего дня будете радеть о том, чтобы мои фракийцы и легионеры центуриона Макрона получали все, что им причитается. Лишнего они не запросят. Ну, а если вы этого делать не будете, то я устрою на вас травлю при штабе – и на вас, и на тех, с кем вы тут бражничаете, – да еще и задам вам прямо перед ними такую трепку, что вы ее не скоро забудете. Это вам ясно?

– Я-ясно, вполне, – нервно кивнул Порций.

– Вот и хорошо. Так что утром первым делом отследите, чтобы рацион был нам отпущен в первоочередном порядке. То же самое касается кожи и прочих материалов, которые я запрашивал. И то, и другое в нужном количестве. Мои люди пересчитают.

– Слушаю, господин префект.

Секунду-другую Катон удерживал его своим светло-стальным взглядом, чтобы получше проняло. А затем грозным тоном продолжил:

– И не давайте мне повода повторить вам это хотя бы раз…

– Что вы, господин. Ни-ког-да. Клянусь богами.

– Богов лучше оставьте в покое, не гневите их. А вот если вы подведете меня, а я подведу армию, то тогда какой-нибудь вражеский воин вспорет вам брюхо. А если не он, то это сделаю я.

– Вы мне угрожаете?

– Нет. Обещаю. – Катон сузил глаза и тихо добавил: – Ну, а теперь прочь с глаз моих, пока я не позабыл правила этикета.

Порций пятился несколько шагов; лишь затем он осмелился повернуться спиной и под гневным взглядом префекта заспешил из шатра прочь. Только когда интендант скрылся, Катон позволил себе что-то похожее на улыбку. Только так эту спесивую поросль и поучать. Жиреют тут смолоду на поставках… Да и для самого интенданта польза в этом есть: может статься, справлять свою должность будет надежнее. В то же время Катона настораживало то, что от унижения другого человека он получил некое удовольствие. За свое армейское бытье всех этих вещей – запугивания, устрашения – он повидал в достатке. Их роднило, пожалуй, одно: срабатывая, так сказать, на ближнюю перспективу, в конечном итоге они лишь подтачивали того, на кого были направлены. Это уже не говоря о том, что ему и самому не становилось ни легче, ни лучше от униженности другого. Поучительность таких методов спорна, да еще и неловкость ложится бременем на плечи.

С такими нелегкими мыслями Катон направился к выходу из шатра, когда за спиной у него вдруг послышалось:

– Браво, префект.

Катон проворно обернулся и увидел, что в шатре он, оказывается, не один. Сбоку из тени показалась фигура и неторопливо вышла под зыбкий свет светильников. Квинтат, легат Четырнадцатого легиона. У Катона имелось подозрение, что именно этот человек приложил руку к тому, чтобы поставить его командовать фортом Брукциум – задание, в ходе которого они с Макроном чуть не сложили головы.

– Эк ты его, – произнес Квинтат с улыбкой. – И правильно. Поделом этому зарвавшемуся щенку. Сколько этих недорослей трибунов, попадая в армию, считают, что все это игрушки. Возможность уйти из-под надзора семей и продолжать вести себя как молодые гуляки в Риме. Муштра и еще раз муштра – вот что им нужно, и кроме армии, дисциплине их никто не обучит.

– Я просто напомнил ему о его служебных обязанностях, господин легат, – скованно произнес Катон.

– Само собой, – кивнул Квинтат, – и это у тебя хорошо получилось.

Какое-то время легат оглядывал его с холодно мерцающим огоньком в глазах.

– Ты, верно, думаешь, что командовать обозом тебя поставили в какое-то наказание?

– Кому-то ж надо этим заниматься, – бесстрастно ответил Катон.

– Тоже верно. Но почему тебя? Ты, должно быть, раздумываешь именно об этом.

– О чем я раздумываю, господин легат, касается лишь меня.

– Возможно. Но, вероятно, ты прав, полагая, что за всем этим кроется какая-то причина. Ты помечен, Катон. Чем бы ты ни занимался, на тебе стоит клеймо человека Нарцисса. Хотя Нарцисс не единственный, кто располагает приватной армией соглядатаев. Таков же и Паллас. Еще один кровавый вольноотпущенник имперского масштаба и имперских же амбиций. Столь же лукавый и коварный, как его соперник Нарцисс. И уж в чем ты можешь быть уверен, так это в том, что у Палласа есть свои люди и при штабе полководца Остория. Которые не преминут лишний раз на тебе отыграться, не важно, как и зачем.

– В этом я уже убедился, – не пряча от легата глаз, сказал Катон. – А вы не один из людей Палласа?

– Я-то? – усмехнулся Квинтат. – Увы. Для этого я слишком высокороден. Эти греки-вольноотпущенники предпочитают по возможности не связываться с публичными фигурами. Лучше с теми, кто не достигает верхов империи, а значит, не представляет угрозы таким как Паллас и Нарцисс. Так что на этот счет будь спокоен.

– И тем не менее, вы в курсе насчет намерений Палласа касательно меня.

– Это мне было указано осложнить твою жизнь.

– Если не более. Вам велели осложнить ее настолько, чтобы я не пережил свое прошлое назначение.

Квинтат пожал плечами:

– Могло дойти и до этого. Но к счастью, обошлось. Из той заварухи в Брукциуме ты вышел с честью, оказавшись офицером слишком ценным, чтобы тобой разбрасываться по прихоти какого-то там зарвавшегося вольноотпущенника в Риме. С моей стороны, Катон, тебе страшиться нечего.

– Это вы сейчас так говорите, – мрачно улыбнулся Катон.

Нахмурился и легат:

– Да будет тебе. Я просто хотел успокоить твои мысли на этот счет. Опасность исходит с другого направления.

Где-то возле затылка шею мелкими льдистыми иголочками кольнул страх.

– От… верховного?

– Остория? Едва ли. Он человек достаточно прямой. Думаешь, тебя по этой причине назначили сопровождать обоз?

– Мелькала такая мыслишка, – признался Катон.

– Нет, – утомленно повел головой Квинтат. – Тебя туда поставили по другой причине. Вообще-то это предложение исходило от меня. Оба подразделения гарнизона Брукциума жестоко пострадали. У тебя не осталось достаточно людей, чтобы выстроить в боевой порядок. В их боевых качествах я не сомневался и не сомневаюсь, потому и подумал поставить их туда, где от них могла быть бо́льшая польза. В том и причина. Копать под тебя я не пытаюсь.

Катон призадумался: а что, в этом была своя логика. Даже немного льстило то, что он и его люди у легата на таком хорошем счету. Но доверяться Квинтату он по-прежнему не мог себя заставить.

– Благодарю, господин легат, – коротко сказал префект.

– Не за что. Просто хотелось, чтобы ты знал: начальству о твоей ценности известно. Лично я предпочел бы сражаться рядом с тобой, чем вонзать нож тебе в спину.

– Отрадно слышать.

Легат изогнул бровь:

– От добра добра не ищут… Ладно, пора укладываться. Перед охотой не мешало бы хорошенько выспаться.

Не дожидаясь, что скажет префект, Квинтат повернулся и зашагал к выходу из шатра. Катон прикрыл глаза и потер лоб. Сердце тяготилось смутной, сродни предчувствию, тревогой. Уже то, что Нарцисс потянул за какие-то нити, чтобы Макрон с Катоном получили назначение в Британии, значило, что он хочет убрать их подальше от закулисной возни имперских вольноотпущенников. Особенно с учетом того, что Макрон явился случайным свидетелем интимной связи Палласа с новой женой императора Агриппиной. Теперь же выяснялось, что Паллас запросто дотягивается и до самых дальних, диких уголков империи… На душе сделалось тошно от мысли: есть вероятность, что Нарцисс послал их сюда по иным соображениям, нежели из желания их благополучия. Это для него вполне типично. В таком случае им грозит опасность сразу с двух фронтов: вражеских воинов впереди и лазутчиков Палласа за спиной. На плечи словно камнем легла непостижимая усталость. Неужели совершенно некуда деваться от происков тех, кто в тени императора тешится гибельной игрой утоления своего тщеславия и амбиций? Ясно было одно: необходимо быть начеку и высматривать любые признаки опасности. Если соглядатаи Палласа уже в Британии и если они считают, что Катон с Макроном по-прежнему действуют во исполнение приказов Нарцисса, то они будут изыскивать любую возможность вывести их из игры, которая им чудится.

– Язви вас всех, – с горечью выдохнул Катон, выходя из палатки и направляясь туда, где были расположены палатки сопровождения. – Почему я? Почему Макрон?

Он вдруг улыбнулся сам себе. Живо представилось, что бы на все это сказал его бесхитростный друг. То же, что обычно повторял, сталкиваясь с подобными превратностями:

– Потому что это ж мы, дружище Катон. Мы здесь – и этим все сказано.

Глава 5

– Прекрасное утро для охотничьей затеи!

Катон сладко потянулся, глядя в чистое погожее небо – ни облачка, ни ветерка. Воздух был все еще свеж и прохладен, и молодой префект вдохнул полной грудью. От тревожных мыслей он по возвращении в палатку попытался избавиться; вроде как полегчало. Ночью он заставил себя думать о Юлии; о том, как построит дом в Кампаньи – когда-нибудь, набив за годы службы достойную мошну. Пока с этим обстояло туго, но если кампания в Британии завершится удачно, то можно будет разбогатеть на той же продаже пленников работорговцам. Да еще и доля от захваченного серебра и золота причитается. Более чем достаточно для покупки островка мира и спокойствия в какой-нибудь прекрасной винодельческой провинции, где они с Юлией заведут детей, а он – отчего бы нет – заделается магистратом[7] в одном из ближних городков. Может, рядом решит поселиться Макрон, и они будут попивать себе вино да вспоминать былые дни… На этих мечтательных мыслях Катон вскоре и забылся.

– О чем ты говоришь! – простонал Макрон, который, обхватив голову руками, сидел сейчас на чурбачке и покачивался на манер плакальщика у костра, разведенного возле палатки Катона. – Утро прекрасное?.. Да что ты в нем нашел?

Сочувствуя другу, Катон все-таки не смог сдержать улыбки. Сколько Макрону ни внушай, а он все одно пьет без мысли об утренних последствиях.

– Да ты взгляни: чистое небо, посвященный охоте день… Чем не повод для лучезарного настроения?

– Тоже мне пиит.

– О, а вот и Тракс.

Катон присел, а его слуга приблизился, держа объемистый железный котелок, ручка которого была обернута толстой тряпкой. Котелок он поставил у огня, после чего аккуратно снял крышку. В другой руке денщик нес две миски и деревянный черпак.

– Ну-ка, что ты для нас наколдовал? – спросил Катон, с любопытством сгибаясь над котелком.

– Да вот. Кое-что посытней да понаваристей. Чтоб вам на весь день хватило. – Тракс окунул черпак и помешал густое сероватое варево в котелке. – Каша со свининой, жирная, да еще чуток гарума[8] капнул: ухватил нынче вечером у маркитантов. – Он, подавшись вперед, смачно нюхнул. – М-м, объедение! – Щедро шлепнул в миску полный черпак и протянул Катону вместе с ложкой: – Прошу, префект.

Тот улыбчиво кивнул. Взяв миску так, чтобы не обжечься и осторожно подув на ложку, попробовал кашу на вкус – горячевато, но очень даже ничего, духмяно. Следующую ложку он зачерпнул уже увлеченней. Слуга в это время подавал миску Макрону.

– Господин центурион?

Макрон поднял на фракийца мутноватые глаза и угощение принял вяло, одной рукой, шумно почесывая на щеке отросшую щетину.

– Тракс, – окликнул Катон. – Пока мы едим, приготовь нам сапоги, плащи и фляги.

– Слушаю, префект.

Катон исподволь оглядел друга. Макрон уже несколько дней не наведывался к цирюльнику и успел обрасти, как какой-нибудь полудикий кельт. На висках у него неведомо когда образовался серебристый налет седины, а спереди на лбу наметились залысины. Может, это так кажется? Хотя нет: Макрону скоро стукнет сорок лет, из которых двадцать четыре он отдал армии (соврал, что он старше, надеясь попасть на службу). Перед следующей ложкой каши Катон прочистил горло:

– У тебя есть какие-то мысли о твоих дальнейших занятиях, когда закончится год?

Макрон задумчиво глядел на свою миску, словно прикидывая, пробовать ему или нет стряпню Тракса (вдруг фракиец специально намешал нечто, способное выворотить желудок даже ему, самому закаленному выпивохе во всем легионе).

– М-м? – вопросительно поднял он голову.

– Ты ж со следующего года уходишь в отставку – забыл, что ли? Всё, выслуга. Как оно, ощущение?

Макрон повозил ложкой в миске. Отставка в легионах проводилась раз в два года, то есть солдаты уходили с выслугой в двадцать четыре или двадцать шесть лет. Наконец он сподобился зачерпнуть каши и, медленно пожевав, сглотнул.

– Письмо тут получил из Лондиниума, от матери. Гостиница, что она купила, приносит недурной доход, и мать хочет, чтобы я вместе с ней расширял дело.

– Вот как?

О письме Катон слышал впервые. В душе зашевелилось волнение за друга, с которым он служил во Втором легионе с той самой поры, как десяток лет назад предстал перед ним еще свежеиспеченным рекрутом. Жизнь в армии без Макрона трудно было даже представить, хотя приходилось мириться с тем, что человек, отслужив свой долгий срок, решает все же выйти в отставку, получив все положенные премиальные и наградные.

Макрон между тем зачерпнул вторую ложку, но глотать передумал.

– Даже и не знаю, – поглядел он на Катона. – Иногда мне кажется, что для воинской службы я уже просто стар. Но вместе с тем не скажу, что меня так уж прельщает перспектива заправлять до конца своих дней питейным заведением.

– С должностью виночерпия ты и здесь справляешься, – усмехнулся Катон.

– Все равно практики не столько, сколько б я хотел.

– Дай тебе волю, так эта практика тебя погубит… Нынешнее утро тому пример.

– Уж если меня что и впрямь погубит, так это варево, которое намутил твой слуга. Человек незакаленный от него бы уже окочурился. – Макрон, повернувшись, опорожнил миску в костер, который при этом сердито зашипел. – Не знаю, Катон, – он снова раздумчиво почесал щетину. – Ноги-руки у меня уже теряют былую подвижность. Я чувствую, что уже не так силен и скор, а в нашей профессии это недопустимо. За спиной у меня бессчетно сражений, больших и малых. Есть что вспомнить, верно? До сих пор я сражался вроде неплохо. Вопрос: ну, а дальше? У меня ощущение, что лучшую свою пору как солдат я уже миновал. Теперь все пойдет на спад, вниз по наклонной. И когда-нибудь я неизбежно наткнусь на врага, одолеть которого мне окажется не по силам. И в тот день, хочешь не хочешь, буду порублен на куски. Так что, может, оно и к лучшему, если я уйду прежде, чем это произойдет?

Катон слушал с тревожным замиранием сердца. Закончив говорить, Макрон поглядел на друга в ожидании, что тот скажет.

– Признаться, я удивлен, – медленно покачал головой префект. – Никогда бы не подумал, что ты бросишь ратную службу ради того, чтобы заправлять гостиницей. В тебе, мне кажется, еще столько бойцовского духа, что для армии это будет досадной потерей…

Череда расхожих слов иссякла, и Катон сидел в неловкой тишине, не зная толком, как выразить истинные причины, по которым ему не хотелось отставки Макрона.

Видя удрученность на лице друга, тот, не в силах сдержаться, громко расхохотался:

– Ты бы видел сейчас свою физиономию! Сцена, скажу тебе, прямо как в греческом театре!

Такой внезапный переход Катона изрядно озадачил.

– Это ты о чем?

– Ох, умора! – Макрон весело мотнул головой. – Да я ж тебя разыгрываю, дурище! Квитаюсь за размазню, которой меня попотчевал твой Тракс. Думаешь, я не заметил, как вы с ним перемигнулись?

– Ты в смысле… Хочешь сказать, что ты не хочешь уходить из армии?

– Да ты что, рехнулся? Чем мне еще заниматься? От меня по жизни больше и толку нет, и податься некуда!

Было сложно не выказать облегчения, хотя, понятно, этот розыгрыш слегка раздражал. Катон погрозил другу пальцем:

– Смотри, в следующий раз я сам дам приказ о твоей отставке. Чтобы уж наверняка.

– Да уж конечно… Только не получится. Я уже подал рапорт о продлении срока службы. Сейчас жду ответ от легата – и получаю еще десять лет выслуги. – Подавшись вперед, он весело хлопнул Катона по плечу. – Так что ты от меня еще так просто не отделаешься!

– Вот и хорошо, – с чувством сказал Катон и поспешил возвратиться к своему завтраку, чтобы облегчение не смотрелось таким уж явным. Макрон, тронутый сединой ветеран, улыбнулся, расстроганный таким проявлением чувства со стороны своего молодого друга. Взгляд Макрона возвратился к котелку у костра. Над кашей курилась тонкая струйка дыма, но при одной лишь мысли о еде желудок сжало гадостным спазмом.

– Ты все-таки поешь, – посоветовал Катон. – А то потом будешь голодным.

– Поесть это? Ни за что. Уж лучше какашку скусить с листа крапивы.

– Интересная мысль, – задумчиво протянул Катон. – Надо будет спросить, есть ли у Тракса подобный рецепт.


Братья по крови

Утро было уже в разгаре, когда охотничья кавалькада собралась у входа в дол, намеченный полководцем Осторием для сегодняшнего увеселения. Всего здесь насчитывалось свыше сотни офицеров с их лошадьми, плюс вдвое большее количество солдат и слуг, а также несколько повозок с необходимым оснащением и припасами. Возле жаровни стоял накрытый стол, где каждому офицеру по прибытии вручалась чаша с подогретым вином. Макрон свою порцию выдул, аппетитно причмокнув губами, как будто и не страдал нынче от похмелья. Солдаты, которым была отведена роль загонщиков, начали тихим строем пробираться по бокам дола к его дальнему концу. Остальные солдаты и слуги взялись плести из прутьев загородки, чтобы по коридору из них направлять оленей и кабанов туда, где их будут ждать непосредственно охотники. Когда дело было сделано, с одной из повозок слуги стали снимать луки и колчаны со стрелами, раскладывая их на кожаной подстилке, предусмотрительно расстеленной на влажной от росы траве.

Полководец прибыл последним, в сопровождении двоих легатов и личной охраны из восьми специально отобранных легионеров. Несмотря на солнце, под лучами которого словно жидкой прозрачностью дрожал над холмами теплый воздух, Осторий был обернут в толстый плащ. Даже сквозь беспечно-радостный настрой чувствовалось, что верховный лишь разыгрывает перед подчиненными образчик здоровья и непринужденной веселости.

Осторий спешился и принял поданный кубок с вином, обвив его ножку узловатыми пальцами. Пригубив, он двинулся вглубь своего офицерства, на ходу степенно здороваясь. Через минуту-другую взгляд ухватил движение в долине, со стороны лагеря, – всадник, скачущий галопом на вороном коне. На приближении Катон разглядел в нем того самого трибуна, что прибыл накануне вечером. Обдав на подлете земляными комьями одного из слуг, тот остановил коня вблизи офицеров и повозок. Соскочив с седла, кинул поводья слуге в руки и, отдуваясь от быстрой езды, без промедлений втерся в офицерское собрание. Это внезапное появление несколько сбило общий рокот разговора. К трибуну хмуро повернулся сам Осторий.

– Молодой человек, не знаю, какие там нынче хорошие манеры практикуются в Риме, а здесь будьте добры не опаздывать на собрания и встречи, когда на них уже присутствует ваш военачальник.

Трибун Отон смиренно склонил голову.

– Прошу простить, командир.

– Чем вы объясните вашу задержку?

Отон огляделся и не сразу, растерянно, вымолвил:

– Причины как таковой нет. Проспал, замешкался.

– Понятно. В таком случае вам не мешает поднатореть в искусстве бодрствования. Пять суток командования ночным караулом с вас, думаю, будет достаточно.

– Слушаю, командир.

Катон с Макроном исподтишка переглянулись. Верховный только что обрек молодого человека на пять суток фактически без сна. Начальник ночного караула обязан раздать каждому посту пароль, а затем между сменами нареза́ть по лагерю круги и следить, чтобы часовые были начеку, да еще и устраивать им проверку на бдительность. Занятие хлопотное и утомительное, тем более после дневного перехода. Потому эта обязанность обычно разделялась между несколькими трибунами.

– Это несколько сурово, – рассудил вполголоса Катон.

Макрон пожал плечами.

– Ничего, преподаст щенку урок, который он вот так, походя, не забудет. Это пойдет ему на пользу.

– На пользу, говоришь? Да он к концу дежурства на карачках ползать будет.

– Зато человеком станет.

– Или, наоборот, сломается.

– Катон, – знающе поглядел на него друг. – Ты же сам знаешь, как оно обстоит с обучением. Надо проталкивать человека дальше тех границ, которые он для себя наметил. Вот тогда будет толк. Ты себя вспомни: ведь тот же путь прошел.

Да, это действительно было так. Молодых вроде Отона необходимо натаскивать, как можно скорее приучать к суровым условиям армии, для их же блага и блага тех, над кем они поставлены.

Скупым взмахом руки Осторий отпустил трибуна и повернулся к центуриону Двадцатого легиона, который был назначен распорядителем охоты.

– Мы готовы?

Центурион отсалютовал:

– Почти, командир. – Он жестом обвел дол: – Загонщики как раз выходят на позицию.

Отсюда был виден дальний строй крохотных фигурок, растянутый в крапчатом затенении от кустов вереска и пятнистых листьев орляка. Узорно пестрея в прозрачных тенях, там уже угадывалось движение крупных животных, семенящих прочь от нежданных притеснителей. Примерно посередине дола, где по каменистому ложу прыгал мелкий прозрачный ручей, росла небольшая рощица. Возле ее края уже тревожно переступала копытцами стайка косуль. Гляди-ка, верховный не ошибся: в самом деле изобилие дичи…

Центурион повернулся к людям, которые заканчивали устанавливать плетеные загородки. Эти ширмы, составленные в ряд, образовывали собою узкий коридор, горловина которого впадала в подобие предназначенного для добычи загона. Между ширмами имелись зазоры, откуда должны были пускать стрелы охотники. Зазоры специально располагались невпопад, так что стрелять можно было перекрестно с обеих сторон, без риска угодить в кого-нибудь из стрелков.

– Сейчас доканчиваем, – объявил центурион, – и по вашему сигналу готовы будем приступать.

Осторий одобрительно кивнул и обратился к своим офицерам:

– Ну что, мужи Рима, разбираем оружие и готовимся к отстрелу.

Вместе с остальными офицерами Катон и Макрон подошли к лукам и колчанам с охотничьими стрелами (наконечники пошире), выложенным на кожаных подстилках. Наиболее опытные из офицеров, более разборчивые, пробовали натяг тетивы специальными весами. Катон с Макроном, никогда не пробовавшие себя в качестве лучников, взяли то, что попало под руку, и направились к прорехам между ширмами. В то время как Катон цеплял крючки колчана к поясу, по соседству разместился трибун Отон. Они обменялись меж собой кивком.

– Все еще не успел представиться, – протянул для пожатия руку Катон. – Квинт Лициний Катон, префект Второй Фракийской алы.

Молодой человек, отвечая на пожатие, жизнерадостно улыбнулся.

– Трибун Марк Сильвий Отон. – Он вопросительно поглядел Катону через плечо: – А это…

– Центурион Луций Корнелий Макрон, – прислонив лук к ширме, шагнул ему навстречу ветеран, – командую Четвертой когортой Четырнадцатого легиона. Хотя сейчас она прикреплена к але префекта и сопровождает обоз.

– О, ответственное задание…

– Настолько, что нам бы и самим того не хотелось, – усмехнулся Макрон.

Отон в неуверенности поджал губы, не зная, как ему озвучить следующие слова.

– Прошу прощения, префект, но мне весь этот уклад как-то внове, к тому же в Линдуме у нас ауксилариев не было. Подскажите, кто из нас по отношению друг к другу должен зваться «господином»: вы или я?

Катон слегка опешил. Любой трибун, высокопоставленный или не очень, должен знать такие элементарные вещи, которые иначе как азбучной истиной и не назовешь. Кашлянув, он разъяснил:

– Вообще-то, по иерархии вы следуете за своим легатом, Госидием Гетой. Теоретически. На практике же, если с Гетой что-нибудь случится – болезнь, смерть или просто отсутствие, – то его полномочия переходят к префекту лагеря. А потому при обычном раскладе звать вас «господином» полагается мне. Но так как вы командуете подразделением от Девятого легиона – меньшим по размеру контингентом, – то мы считаемся ровней. Я зову вас трибуном, а вы меня – префектом. Это если формально. А если без обиняков, как сегодня, то прошу звать меня просто Катоном. И на «ты».

Отон, вдумчиво помаргивая, вбирал в себя эти сведения. Наконец он кивнул:

– Катоном так Катоном. А центурион Макрон, если не ошибаюсь, зовет меня «господином»?

Макрон уязвленно кивнул.

– Так точно, если только мир не перевернется вверх дном и какой-нибудь дуралей не сделает меня сенатором. Или если вы не обделаетесь по самые уши так, что вас разжалуют в простые легионеры.

Трибун через плечо оглянулся в сторону полководца Остория.

– Надеюсь, до этого дело не дойдет. Во всяком случае, произойдет не раньше, чем я отслужу и возвращусь в Рим.

Катону вспомнились недавние замечания Горация.

– Я так понимаю, на армейской службе ты задерживаться не собираешься?

– По мне, так чем скорее бы она закончилась, тем лучше, – с чувством признался Отон. – Как бы ни любил я свежий воздух и простоту нравов, а все ж второго такого места, как Рим, на свете нет, не правда ли?

– По счастью, – вставил Макрон, отягченный неприятными воспоминаниями о столице.

– Лично я без него еще вполне могу обойтись, – сказал Катон. – Хотя недавно женился и оставил там свою супругу. А тебя, я так понял, жена сопровождает в походе?

– Верно. Разлучаться с Поппеей мы никак не можем.

– Но сейчас-то вы в разлуке…

– Вовсе нет. Ее повозка следует с когортами, что идут в подкрепление Осторию. Честно говоря, я потому и припозднился на охоту. Высматривал с утра, не подойдет ли к лагерю колонна. Да вот не подошла… А я теперь впал в немилость у военачальника.

Впечатление этот молодой офицер производил двоякое. Такого невоенного склада трибуна Катон видел, пожалуй, впервые. А присутствие здесь, на самых дальних границах империи, его жены свидетельствовало или о немыслимой взаимной любви, или же в этом, как намекнул Гораций, крылось нечто иное. Катон решил копнуть поглубже:

– Вообще-то это весьма необычно: офицер берет с собой в дальний поход жену… Лично я однозначно не хочу, чтобы моя Юлия терпела неустроенность и тяготы лагерного быта, независимо от того, как сильно я по ней скучаю.

Отон опустил глаза, якобы сподручней пристраивая колчан.

– Тут на самом деле не все так просто.

– Вот как? Почему же?

Трибун цокнул языком.

– Отбыли мы, как бы это сказать, под некоей завесой. Дело в том, что Поппея была замужем за другим – угрюмым, нелепо жадным и без нужды подозрительным брюзгой, с такими вот ушами и лишь таку-усеньким влечением тела и души. Руф Криспин. – Отон остро глянул на Катона. – Ты с ним, часом, не знаком?

– Впервые слышу.

– Не удивлюсь. Быть невидимым на всех общественных собраниях – это у него возведено в ранг искусства. С такого, как он, впору ваять какую-нибудь безвкусную скульптуру из тех, что стоят в провинциальных магистратах – вы понимаете, о чем я.

Макрон, украдкой глянув на Катона, недоуменно пожал плечами.

– Ну да ладно, – продолжил Отон. – История длинная, так что я ее отчасти сокращу. Словом, я соблазнил Поппею. – Он задумчиво усмехнулся. – А если точнее, то это она соблазнила меня. В плане обольщения она несравненная искусница.

– Эта особа мне уже нравится, – расплылся в улыбке Макрон, за что удостоился от трибуна сурового взгляда.

– И вот через какое-то время мы уже были безумно друг в друга влюблены, – продолжил он рассказ. – Стоит ли говорить, что радость наша не знала границ и уж тем более ограничений…

– Бьюсь об заклад, что Руфу Криспину это пришлось не по нраву, – предположил Катон.

– Не то слово! Он просто рассвирепел. Можно сказать, впервые в жизни проявил какие-то эмоции. И вот он направился прямиком в императорский дворец и стал требовать, чтобы император Клавдий обоих нас примерно наказал. Поскольку Криспин все еще состоял с Поппеей в браке, то имел полное право обойтись с нею, как ему заблагорассудится. Но по глупости Криспин стал слишком досаждать императору своей настойчивостью. Разумеется, надо было соблюсти какую-то видимость, что-то сделать. И император Клавдий потребовал, чтобы Криспин расторг с Поппеей брак. Перед нами же встал выбор: либо ссылка в Томы[9], либо я беру Поппею в жены, поступаю в войско, и мы исчезаем с нею из Рима на год или два, пока скандал не утихнет. Надо сказать, что Овидия я начитался достаточно для понимания: Томы – последнее место на свете, где мне хотелось бы оказаться. Во всяком случае, так я считал до того, как очутился здесь. – Отон пожал плечами. – Такие вот обстоятельства. Или, выражаясь поэтическим языком, моя повесть любви и скорби.

Их прервал протяжный звук рога. Оказывается, офицеры вокруг уже заняли позиции – в том числе и Осторий с легатами, вставшие у горловины коридора из ширм.

– Ну что, начинается, – сказал Макрон, вынимая и накладывая на тетиву первую стрелу. Офицеры изготовились по всему строю. Что до Отона, то он выхватил и приспособил стрелу одним быстрым слитным движением.

– Я вижу, для тебя это занятие не внове, – заметил Катон.

– Еще бы, – кивнул трибун. – Я ведь родом из Умбрии, там у нас поместье. Охоте выучился, едва лишь начав ходить.

Рога отозвались и с дальнего конца дола, где пришли в движение загонщики. Одни, продвигаясь, стали колотить палками по камням и кустам, другие били друг о друга металлические котелки и попеременно гудели в рога. Было видно, как впереди них порывистым шевелением оживал орляк и вереск; вот уже первые олешки вынырнули из кустов и, перескакивая, побежали вниз по склону под мнимую защиту деревьев. До добычи было все еще далековато, и Катон опустил лук, удерживая стрелу наконечником вниз.

– Клянусь богами, – с веселым удивлением сказал Макрон, – мяса на столе будет нынче вдоволь. Старик предугадал верно: дичь здесь так и кишит.

Рога загонщиков гудели все громче, отчетливей слышалось бряканье котелков и шлепанье палок. Катон в безудержном азарте поднял лук, смыкая пальцы правой руки на тетиве. Край леса, в котором скрывались охотники, находился не более чем в паре сотен шагов, и вот из ветвей на опушку выскочила довольно крупная олениха, следом – еще две, а за ними – олень-самец, горделиво вскидывая рога. Катон повел луком, намечая цель.

– Рано, префект! – тихо одернул Отон.

Катон опустил оружие и обернулся:

– Почему?

Трибун указал на верховного у горловины коридора.

– Не знаю, где охоте учился ты, но у нас дома полагается, чтобы первым выстрелил хозяин.

Катон мысленно ругнул себя за недотепистость: в самом деле. Прежде в армии он охотился только на кабанов, причем с седла. Сама охота протекала иначе, но условности-то были те же. Подчиненные терпеливо скакали вслед за своим начальником, пока тот первым не вонзал в зверя копье, а дальше каждый уже волен был действовать на свое усмотрение.

– И вправду, – вполголоса спохватился Катон. – Спасибо, что напомнил.

Отон посмотрел удивленно:

– Тебя что, твои люди смолоду не водили на охоту?

Макрон на это качнул головой и смешливо пробурчал:

– Твои люди? Именем богов, Рим – совсем иной мир.

Смущение Катона нарастало. По происхождению он не был аристократом, хотя трибун, вероятно, считал иначе. Молодые префекты ауксилариев назначались из сенаторских фамилий. Напоминание о плебейском прошлом придавало стыду Катона толику горечи.

– Представь себе, не водили, – повернувшись к Отону, досадливо ответил он.

– Зря. Иначе б ты знал, как себя вести.

– Понятное дело.

– Вон они, вон они! – переключившись мыслями, взволнованно указал трибун на первую олениху, которая приближалась сейчас к коридору.

Меж плетеных ширм, ныряя то влево, то вправо, легко и быстро неслись к выжидающим охотникам олень и три оленихи. Возле горловины прохода уже поднимал свой лук и отводил заметно трясущуюся от напряжения руку полководец Осторий; он намечал себе цель. Катон, вновь охваченный азартом, затаил дыхание. В коридор вбежала первая из самок, однако верховный медлил, поджидая самца. Когда тот стал приближаться, рука военачальника дернулась, спуская тетиву, и стрела по мелкой дуге устремилась к добыче, но мелькнула мимо крупа и исчезла в траве.

– Вот досада, – пробормотал, не сводя глаз, Отон. – Надо было вести мишень подольше.

Осторий выхватил еще одну стрелу, в то время как животное стремительно приближалось. Верховный прицелился и спустил тетиву. На этот раз без промаха: стрела вонзилась оленю в плечо. Все радостно приветствовали попадание военачальника; все, кроме оленя, который, горестно замычав от боли, шатнулся вбок. Из большой раны от охотничьей стрелы по шкуре глянцевито заструилась кровь. Верховный уже изготовился к новому выстрелу и с хищным прищуром целился. Попасть в оленя было теперь не так-то просто: тот взбрыкивал и метался, пытаясь избавиться от стрелы. Но тут ему в круп впилась еще одна, от которой у него подогнулись ноги, и он пал в траву. Попытка встать увенчалась третьей стрелой в шею. Теперь кровь лилась пенисто и вольно, алые брызги веером взлетали в воздух. Оленихи держались на дистанции, побаиваясь буйности самца. Катон завороженно наблюдал за всей этой сценой. При этом его разбирало чувство, достойное, казалось бы, осмеяния: жалость к этому благородному существу. Напрашивалась невольная аналогия с Каратаком: и животному, и врагу прочилось уничтожение. Что-то вроде знамения. Очередной триумф Рима, сопряженный с огорчением и утратой духа благородства.

Но олень все не сдавался. Истекая кровью, он упрямо нагнул рога и, шатко поднявшись, попер на плетеные ширмы, что тянулись по обе стороны. Через какое-то время Катон потрясенно понял, что набирающий ход зверь собирается прянуть прямо на него. Он невольно застыл.

– Катон! – выкрикнул рядом Макрон. – Стреляй!

Глава 6

Оторопь сошла, и Катон вскинул левую руку. Стрела была по-прежнему наведена, но из-за скованности выстрел сорвался.

Катон досадливо зашипел, выдергивая из колчана другую стрелу. Совсем рядом, не более чем в десяти шагах, чувствовался порыв движения и ревущий стон раненого оленя. Слева что-то шевельнулось, вслед за чем в грудь животному шлепнула стрела, железный наконечник которой проколол ему сердце. Олень в прыжке рухнул вперед, сметя плетеную загородку и уронив стоящего за ней Катона. Спустя мгновение Макрон ухватил его за руку и поднял с земли.

– Ты в порядке? – спросил он, сдерживая улыбку.

– Нормально, спасибо тебе.

– Мне-то за что… Ты вот трибуна благодари. Если б не он, быть бы тебе сейчас на рогах у этого оленя.

Катон обернулся и увидел на себе взгляд Отона – тот стоял с луком в одной руке и уже выхваченной из колчана новой стрелой.

– Благодарю.

– Выстрел был легким, – отмахнулся Отон. – Ничего особенного.

– Сыпь стрелы-ы!! – проревел распорядитель охоты от горловины коридора.

Трибун развернулся обратно к проходу и изготовился к следующему выстрелу. К тому моменту как Катон взял лук и снова занял свое место, открытую площадку перед коридором заполонили летящие стрелы. После некоторой паузы показалась новая дичь, которую гнали впереди себя загонщики, – несколько оленей и косуль, а также первый по счету кабан, который, нагнув голову, метнулся к проходу. Были также зайцы, порскнувшие из зарослей папоротника и травы. Сделав для успокоения вдох, Катон поднял лук и понадежней приладил стрелу. Наметив в качестве мишени кабана, он повел кончиком стрелы, плавно оттягивая назад руку, пока не почувствовал, как в щеку уперся сгиб большого пальца. Он вел кабана на прицеле, метясь чуть впереди рыла, даже когда животное вильнуло к пройме коридора в тридцати шагах от него. Удерживая дыхание, Катон закрыл левый глаз и прищурил правый, вслед за чем щелчком спустил тетиву. Лук в руке накренился, а помчавшаяся к цели стрела вонзилась кабану в загривок.

– Попал! – выкрикнул Катон с горделиво воспрянувшим сердцем. – Ты видел, я попал? – покосился он на Макрона.

Тот сейчас вел наконечник за своей собственной мишенью, а потому ответил не оборачиваясь, сквозь стиснутые зубы:

– Новичкам везет.

Он выпустил свою первую стрелу и выругался, когда та пролетела мимо с большим запасом. Катон повернулся к Отону, но трибун сейчас был сосредоточен на мчащейся мимо добыче. Секунду префект восторженно смотрел, как тот ловко и быстро пускает стрелу за стрелой, не тратя времени на ликование по поводу удачных выстрелов или огорчение из-за промахов. Прямо-таки прирожденный лучник.

– Ты давай не отвлекайся, – буркнул Макрон, – а то всю охоту прозеваешь!

Он снова сосредоточился на своем луке, выцепливая из колчана новую стрелу. Как оказалось, времени хватило всего лишь на три выстрела, после чего распорядитель выкрикнул приказ прекратить стрельбу. Внезапная тишина после неистовства действий на мгновение ошарашила офицеров, которые растерянно озирали землю, усеянную оперением стрел и битыми животными, из которых некоторые еще судорожно подергивались, истекая кровью. Но вот один из офицеров с победным воплем вскинул кулак, и напряженная тишина прорвалась. Все разом оживленно загомонили, бахвалясь перед товарищами своими удачными выстрелами.

– Ну, а ты чем похвастаешь? – спросил Макрон.

– Получилось разок попасть в кабана. Остальное – промахи, – развел руками Катон.

– Это тебе вон тот здоровяк стрельбу подпортил.

Макрон указал на оленя, который теперь неподвижно лежал с откинутой головой и вываленным из приоткрытой пасти языком.

– Хорошая мысль, Макрон. Только промахи были уже после кабана, а попадание, наоборот, после оленя. Так что оправданий для меня не ищи… Ничего, в следующий раз наверстаю, когда буду охотиться с копьем на кабанов.

Макрон приобнял Катона.

– Как успехи, господин трибун?

Отон демонстративно приподнял пустой колчан.

– Вот, весь запас израсходован. Жаль, я ведь только начал разогреваться.

– Хорошо. И сколько попаданий?

– Попаданий? – ухмыльнулся трибун. – Да все.

По приказу распорядителя охоты за ширмы вышли сборщики добычи. Загонщики направились обратно на свои исходные места, готовиться к следующему заходу. Животные, которые уцелели в коридоре, оказались в загоне – кабаны отдельно от оленей, – так что участь их была предрешена. В то время как одни люди собирали стрелы, пролетевшие мимо цели, или выдергивали их из убитых животных, другие стали относить туши и складывать возле телег, собираясь заняться хлопотным делом свежевания. Слуги пополняли колчаны офицеров для возобновления стрельбы.

Остаток утра Катон, как ни старался следовать советам трибуна Отона, продолжал в основном мазать мимо целей. Такое отсутствие прогресса очень расстраивало, и к концу префект возненавидел свой лук за то, что тот, казалось, упорно сопротивляется попыткам овладеть собою. Макрону везло гораздо больше, и он то и дело подтрунивал над другом, чем еще сильней действовал на нервы, в том числе когда они в полдень шли к повозке подкрепиться.

Освежеванные и выпотрошенные туши оленей свисали с деревянных рамок. Поблизости были свалены в кучу потроха – жирно лоснящаяся серо-лиловая куча, к которой уже слеталось пировать невесть откуда взявшееся воронье. Рядом с оленями лежали на боку три кабаньи туши. Изрядно было настреляно и зайцев – их побросали охотничьим собакам, приведенным для дневной забавы из лагеря. Псы, рыча, грызлись над кровавыми клочками меха и мяса.

Для подкрепления сил офицеров на землю были поставлены корзины с хлебами и сыром, по кругу передавали бурдюки с вином. Разговору только и было, что об утренней стрельбе. Катон, как мог, поддерживал беседу с Макроном и другими офицерами, хотя плачевные результаты собственного промысла заставляли чувствовать себя плутишкой на этом празднике жизни, а потому, за неимением причин для хвастовства, Катон ограничивался где кивком, где смешком, не принимая активное участие в обсуждении. Одновременно с тем он присматривался к товарищам и подмечал, кто из них откровенно бахвалится, кто подхалимничает, а кто ведет разговор со сдержанным достоинством бывалого солдата. Согласитесь, полезно бывает знать, с кем ты воюешь бок о бок.

Внимание Катона отвлекла внезапная возня у горловины коридора. Было видно, как двое солдат что-то волокут – поначалу казалось, что очередной труп животного, но затем среди складок мехового плаща проглянуло лицо с колтуном спутанных волос.

– Что это? – заметил происходящее и Макрон. – Никак парни обзавелись пленником?

Офицеры умолкли, в то время как варвара подтащили и бросили наземь к ногам полководца. Пленный повернулся набок и тяжело застонал.

Осторий взглядом потребовал у солдат разъяснения.

– Он прятался у взъема, господин военачальник, в конце долины. Там мы его и нашли. Лежал в вереске.

– Он не пытался бежать?

– Толку-то, вокруг везде наши… У него не было ни шанса.

– И не пытался сопротивляться?

– Не мог, господин военачальник. Он ранен. Поглядите сюда.

Один из легионеров, склонившись над пленным, ухватил его за руку и повернул, чтобы видел верховный. Взгляду открылся темный спекшийся зев большой раны на бицепсе. Осторий какое-то время ее оглядывал, после чего сказал:

– Похоже, это от нашего оружия. Вероятнее всего в ходе стычки с кем-то из наших разведчиков. Это один из людей Каратака.

Отон, бочком придвинувшись к Катону, пробормотал:

– Откуда он знает, что оружие римское?

– Силуры воюют, как и другие племена Британии, длинными мечами. От них раны обычно рубящие. Вид пренеприятный: много крови и большущий рубец. А наши приучены использовать острие, от которого раны как раз вроде этой. Вид поскромнее, но клинок заходит глубже, и повреждения от него серьезнее.

– Понятно, – задумчиво кивнул трибун.

– Что прикажете с ним делать, господин военачальник? – спросил легионер. – Взять его в лагерь? Если подлечить рану, за него можно будет взять приличную цену.

Осторий, оглаживая подбородок, раздумывал над участью лежащего у его ног пленника. Силур стонал от боли и что-то бормотал на своем языке (помимо раны, ему досталось и от нашедших его легионеров).

– Кто-нибудь понимает язык этого неотесанного варвара? – оглядел Осторий своих офицеров и слуг.

Не дождавшись ответа, он надменно сверху вниз поглядел на пленного.

– Если так, то мне нет пользы от еще одного нахлебника. Их у нас и так достаточно, а скоро и вовсе будет невпроворот – хорошо, если вместит невольничий рынок. Это когда мы разделаемся с Каратаком. Зато он может украсить нам сегодняшнее развлечение. Да и гончим моим не мешает размяться…

Катон почувствовал, как на шее от нехорошего предчувствия дыбом встают волоски. Полководец меж тем обернулся к распорядителю охоты:

– Этот малый нам сейчас послужит. Взять его и отвести в охотничий коридор. Дадим ему фору и выпустим следом псов.

Катон сделал шаг вперед.

– Господин военачальник, прошу слова.

– Что у вас, префект Катон? – нетерпеливо обернулся Осторий.

– У нас в лагере есть разведчики варваров. Они могут помочь с допросом пленного.

– Никакого допроса не будет.

– Но он может предоставить нам сведения о Каратаке. Во всяком случае, насчет того, куда движется враг.

Осторий пожал плечами.

– Разведчики скоро все выяснят и без него. Нам этот кусок навоза не нужен.

Он ткнул силура сапогом. Тот, смекнув, что судьба его висит на волоске, а спасти его пытается, похоже, один лишь этот римлянин, подобрался к Катону ближе и, молитвенно подняв руки, что-то горячо забормотал.

– Зачем ждать сообщений разведчиков, господин военачальник, если этот человек может дать нам ответ уже сегодня?

– Потому что этот мерзавец может с такой же легкостью солгать, как и сказать правду. – Осторий скрестил на груди руки и с легким пренебрежением продолжил: – Если у вас всё, Катон, то мне бы хотелось продолжить приготовления.

Префекту не хотелось смотреть, как псы будут раздирать пленного в клочья, но терпение верховного он испытал уже до максимума. Он поглядел на бедолагу, горестно съежившегося у него в ногах. Силура била крупная дрожь. Не успел Катон и рта раскрыть, как Осторий щелкнул пальцами, и двое легионеров, ухватив пленного, вздернули его на ноги и, пихая в спину, погнали в сторону плетеных загородок. Офицеры потянулись следом и стали занимать места с обеих сторон, чтобы как следует видеть происходящее. Макрон, шагая рядом с другом, обеспокоенно пробормотал:

– Что ты такое творишь?

– Пытаюсь спасти жизнь пленному.

– И чего ты добился? Только вывел старика из себя… О, боги! Я-то думал, что это только мне необходимо следить за языком, моим всегдашним недругом…

Легионеры держали силура за руки, отчего тот гримасничал, когда ему задевали рану. Из-под запекшейся корки уже сочилась свежая кровь.

– Собак сюда! – распорядился Осторий.

Распорядитель взмахом руки подозвал двоих, и те сняли с цепи собак. Всего их было шестеро – больших мохнатых охотничьих псов, выращенных варварами. Их вывели вперед на поводках, едва удерживая за толстые кожаные ошейники.

– Дайте им понюхать добычу!

Распорядитель подошел к пленнику, вынул кинжал и отсек от плаща большой лоскут. Кинжал он сунул в ножны и, возвратившись к собакам, протянул к их мордам ткань, которую они увлеченно обнюхали. Несчастный силур, окончательно понявший, что именно намечается, глядел расширенными глазами через плечо, взглядом вымаливая у полководца жизнь.

– Выпускайте, – холодно скомандовал Осторий.

Легионеры сделали, как было велено, и отступили на шаг. Силур мучительно высматривал среди лиц хоть кого-то, кто мог помочь, но тщетно. Верховный, подняв руку, указал ему на дальний конец долины.

– Беги. Бе-ги!

Узник не сдвинулся с места, пока один из легионеров не потряс у него перед лицом вынутым мечом.

– Да беги ты уже, дуралей, – обреченно выдохнул себе под нос Катон. – Давай же, ну…

Силур сделал несколько неверных шагов по коридору, после чего постепенно ускорил шаг и наконец сорвался бежать по запятнанной кровью траве. Распорядитель вопросительно поглядел на верховного:

– Не пора еще, командир?

– Рано. Давай дадим ему шанс. Или, по крайней мере, пускай подумает, что он у него есть, – добавил он жестоко.

Силур уже почти добежал до горловины коридора, когда по кивку Остория солдаты отцепили поводки у ошейников и собаки рванули вслед. Было видно, что они настигнут бегуна еще до того, как тот добежит до кромки леса. Силур на бегу оглянулся и при виде мчащихся псов нелепо кувыркнулся, вызвав у зрителей взрыв смеха. Но смех застрял в глотках, когда передний пес вдруг остановился и, нагнув голову к траве, поднял ее уже с куском окровавленного потроха в зубах. Прервали гонку и остальные собаки, должно быть, наткнувшись на останки одного из убитых ранее животных.

Силур тем временем был уже снова на ногах, пользуясь возможностью удрать.

– Уходит, уходит ублюдок! – выкрикнул кто-то.

Но было ясно, что он ошибается. Первая из собак уже возобновила преследование. Внимание Катона привлек один из стоящих поблизости офицеров – как оказалось, Отон. Он вскинул лук так быстро, что Катон не успел осознать происходящее.

Над травой росчерком мелькнула стрела и впилась беглецу в спину, чуть выше сердца. Он рухнул на колени, одной рукой слабо ухватившись за древко, а затем завалился набок, лицом в траву, и замер.

– Именем богов! – восхищенно покачал головой Макрон. – Ты гляди: пятьдесят, а то и все шестьдесят шагов – а он его поразил прямо в сердце.

Катон восторга друга не разделял. Он обернулся к трибуну и, посмотрев ему в глаза, невозмутимо спросил:

– Убийство из жалости?

– Бывает смерть, от которой человека лучше уберечь, – взглядом на взгляд ответил Отон. – Даже врага.

…Скрашивая свое недовольство судьбой пленника, верховный отдал приказ начать охоту на кабанов. Вперед вывели лошадей, и офицеры, вооружась охотничьими пиками, забрались в седла. Из угодивших в коридор кабанов уцелело всего четыре, и их для продления забавы выпускали по одному. Но животные, измотанные и вне себя от страха, потешать охотников не желали, и их быстро нанизали на пики без урона для всадников и лошадей.

К середине дня плетеные ширмы собрали, добычу погрузили на повозки, и отряд, покинув дол, направился обратно к лагерю. На подходе к ближайшим воротам охотники завидели хвост входящей в лагерь колонны легионеров с навьюченной на плечи поклажей.

– Похоже, ребята из Девятого, – рассудил Макрон, а едущий рядом с Катоном молодой трибун выпрямился в седле и вгляделся глазами, полными радостного волнения: – Точно!

Без долгих отлагательств Отон крепко натянул поводья и, выведя своего коня из строя, пришпорил его в галоп.

– Резковато, тебе не кажется? – прокомментировал его действие Макрон.

– Кажется. А еще смею заметить, что радость слияния с принадлежащей ему командой для него ничто перед радостью слиться с той, кому принадлежит он сам.

Макрон посмотрел жалостливо:

– Мальчик совсем ни о чем не думает. Старику это не понравится.

Так оно, безусловно, и обернулось. Заслышав стук копыт, Осторий поворотился в седле как раз в тот момент, когда трибун проносился мимо.

– Трибун Отон! – рявкнул верховный на весь строй.

Секунду можно было подумать, что тот не остановится, но здравый смысл все же возобладал, и Отон, натянув поводья, развернул коня.

– Куда это вы так торопитесь? – строго осведомился Осторий.

– Прошу простить, господин военачальник. Это мои люди, а среди них также моя жена.

– Это не причина вести себя подобно взволнованному школяру! Я не допущу, чтобы мои офицеры сигали туда-сюда, как собаки. Какое впечатление это произведет на рядовой состав? Какой пример подаст? Немедленно возвратитесь в строй, трибун. И предупреждаю: не давайте мне дальнейших поводов вас в чем-то укорить, иначе последствия для вас будут самыми незавидными. Я ясно выражаюсь?

Отон склонил голову и пробормотал извинение. Глянув еще раз на тыл заходящей в лагерь колонны, он направил коня в строй и снова поехал возле Катона с Макроном. Все двигались молча, пока не достигли лагеря и не вошли в ворота. Подкрепление Девятого легиона расположилось по обе стороны от главного маршрута через лагерь к штабу. Солдаты сняли свои дорожные вьюки и стояли, распрямляя натруженные спины, или сидели на земле там, где не было чересчур много вывороченной грязи. Примерно в середине колонны возле крытой повозки дожидались четыре центуриона, командующие когортами, которые при приближении верховного дружно ему отсалютовали. Осторий взмахом руки велел охотничьему отряду продвигаться дальше, а Отону жестом указал держаться возле себя, после чего вновь перевел внимание на ближайшего центуриона.

– Я рассчитывал, что вы прибудете в лагерь раньше.

– Просим извинить, командир, но мы были вынуждены держаться вровень с нашими телегами.

Он ткнул большим пальцем через плечо. Там рядом с обычными повозками стояли две крытые – на одной была намалевана большая амфора с надписью «Гиппарх, поставщик вина богам», а рядом стояла повозка совсем небольшая, с кожаным верхом и зашнурованными откидными клапанами сзади. Сейчас там виднелась изящная рука, развязывающая тесемки.

Осторий по-бычьи втянул ноздрями воздух и обратился к центурионам:

– Префект лагеря уже дал вам ориентир насчет размещения палаток?

– Как раз сейчас этим занимается. Думает подвинуть кое-кого из сопровождающих обоз.

Катон украдкой переглянулся с Макроном, который утомленно вздохнул. Значит, жди позднее жалоб от гражданских.

– Очень хорошо. Трибун Отон!

– Господин военачальник?

– Вступайте в командование своими людьми. Установить палатки, а затем доложиться в штаб интенданту для постановки на довольствие.

– Слушаю.

Осторий тряхнул поводьями и легкой рысью направил лошадь к голове охотничьего отряда, в то время как Отон соскочил с седла, с чавканьем приземлившись на глинистую тропу. Катон с Макроном как раз проезжали мимо крытой повозки, когда клапан на ней откинулся, а в темноватом интерьере проглянули чьи-то плечи и голова.

– Поппея, любовь моя, – восторженно выдохнул Отон.

Из-за повозки поспешно вышла служанка и приставила деревянную лесенку, чтобы по ней сошла госпожа. Когда та наконец появилась, Макрон тоскливо вздохнул:

– Теперь я понимаю и неосмотрительность нашего парня, и все его дерганья.

Катон кивнул, молча пробегая глазами по женщине. Рослая и стройная, со светло-золотистыми волосами, сплетенными в косы за нежными, изящными ушками. У нее были высокие породистые скулы, а над тонкостью черт, казалось, потрудился резец искусного ваятеля. И вот что примечательно: Поппея, несомненно, была красива, однако выглядела заметно старше своего нового мужа. Заметив, что на нее смотрят, она повернулась и улыбнулась поистине сияющей улыбкой, которая словно осветила всю эту грязь и скучные ряды палаток.

Поделиться своими наблюдениями с Макроном Катон не успел: спереди послышались крики и стало видно, как один из штабистов бежит к полководцу. Он остановился возле верховного и снизу вверх что-то озабоченно заговорил. Верховный бросил ему с седла несколько вопросов, после чего отпустил и повернулся к остановившейся сзади кавалькаде.

– Офицеры, ко мне!

Катон и Макрон, торопя лошадей, поскакали к остальным и притерлись сбоку, чтобы лучше слышать своего полководца. Вся усталость мигом сошла с лица Остория, он вновь стал бойким и оживленным.

– Разведчики отыскали Каратака! Он в лощине за холмами, в двух днях пути отсюда. Итак, мы его нашли, о боги и герои Рима! Теперь он от нас не уйдет.

Глава 7

Полководец спешился на пологом склоне, в сотне шагов от берега реки, отделяющей римлян от войска Каратака. Течение здесь было бурное, с сердитым кипением воды в тех местах, где под поверхностью скрывались крупные камни. В самом узком месте река составляла полсотни двойных шагов, теснясь меж двумя крутыми берегами – непростое препятствие для тяжеловооруженного пехотинца. Но и этим трудности не исчерпывались: во всех местах, где течение можно было одолеть вброд, силуры вбили в дно реки колья.

– Н-да, – пожевав губу, молвил префект Гораций. – Такую только Пан перескочит, да и то если нимфа с того берега поманит задом.

– Соглашусь, – мрачно усмехнулся Макрон. – Но это лишь наименьшее из опасений. Меня больше настораживает то, что нас ждет на другой стороне.

Офицеры поблизости, заслышав эти слова, перевели взгляд на крутобокий холм, громоздящийся на противоположном берегу. Местами из воды в буквальном смысле взрастали отвесные стены. Там, где на склоны можно было взобраться, враг сделал завалы из валунов; получилось грубое подобие укреплений. Вторая линия препятствий тянулась примерно в пятистах футах над рекой – там, где склон начинал полого выравниваться возле вершины. А вдоль них тянулся строй вражеской обороны – тысячи воинов, глядящих сверху вниз на римскую армию, что разбивала лагерь на покатой земле в четверти мили за рекой. На вершине холма колыхался зеленый стяг с каким-то красным крылатым зверем, а под ним теснился отряд в бурых плащах и цветастых штанах, видимо, популярных у местного воинства, которое взирало сейчас на стоящих внизу римских офицеров.

– Вероятнее всего, Каратак вон там, – указал Катон на группу вдали.

Макрон с прищуром смотрел на воинство под стягом.

– То-то он, должно быть, злорадствует над подкинутой нам задачкой… Ну да ничего, улыбку на его образине мы скоро сотрем.

Гораций, утробно кашлянув, отвернул голову для плевка.

– Не будь таким самонадеянным, Макрон. Место для своей стоянки он подыскал что надо. Ишь, в какую крепость, язви его, превратил этот холм…

– Все равно, холм есть холм, и не более, – проворчал Макрон. – А значит, эти укрепления где-нибудь по флангу можно обогнуть.

– Ты так думаешь? Посмотри хорошенько еще раз.

Центурион вдумчиво оглядел окрестность. Холм тянулся по меньшей мере мили на полторы, после чего резко обрывался по обе стороны, а его контуры огибала река, образуя естественный ров вокруг искусно воздвигнутой крепости.

– А что на той стороне холма?

– Остается лишь гадать, – пожал плечами Катон. Отсюда было видно, как вдоль реки поступью пробирается конный отряд ауксилариев, а по другому берегу чуть ли не нога в ногу с римлянами продвигались легковооруженные варвары. – Узнаем, наверное, не раньше, чем доложатся разведчики.

Неподалеку, изучая взглядом позиции врага, стоял трибун Отон, который решил присоединиться к группе офицеров. На нем был серебристый нагрудник с выгравированными очертаниями вздыбленных коней. Отполированные полосы кожи матово поблескивали, а плащ был чист и, в отличие от других, нигде не порван и не потрепан, что несколько портило вид остальных офицеров. Таким же новым, не потертым и не побитым, было и оснащение трибуна – от шлема до щегольских шнурованных сапожек под колено.

– Яркий, как только что отлитый динарий, – с легкой укоризной покачал головой Макрон. – Прямо как стоячий хер в салоне евнухов. Думаю, каждый силуриец, достойный своего жалованья солью, сейчас так и грезит о его голове.

Трудно было не согласиться с этим. Уже вскоре после того, как Катон впервые ступил на землю Британии, он обнаружил, что у варваров существует особая любовь к собиранию голов тех, над кем они одерживают верх в бою. Голова римского офицера считалась у них самым ценным трофеем и служила украшением их примитивных плетневых жилищ. А уж такой симпатяга в блестящем шлеме с алым гребнем определенно привлекал внимание каждого силурского воина, в поле зрения которого попадал.

– Ну что, ребята! – беспечно помахал на подходе Отон. – Должен сказать, что толк в фортификации варвары знают. Хотя бьюсь об заклад: им не устоять против солдат Девятого, да и всех других легионов. Как только полководец отдаст приказ, всю эту орду Каратака мы сметем с холма.

– Да неужто? – по-недоброму усмехнулся Гораций; в его холодной ухмылке сквозил явный сарказм. – Что ж, я был бы несказанно рад, кабы вы с вашими людьми показали нам, как справляться с такой работой. Почему б не попросить у полководца чести пойти впереди армии на приступ? Уверен, он был бы впечатлен.

– А почему бы и нет? – недолго думая сказал Отон. – По-моему, настало время проявить себя, выполнив свой долг.

– Почему бы и нет, говоришь? – хмуро переспросил Макрон. – Потому что лоб в лоб, господин трибун, с ними не сладить. Есть только два пути: правильный и неправильный. Верно я рассуждаю, господин префект? – обернулся он к Катону.

Суть ремарки друга молодой командир понял мгновенно. Он кивнул и обратился к трибуну нейтральным тоном:

– Я так понимаю, это для тебя первое сражение?

– Ну да, выходит, так.

– В таком случае используй его как шанс смотреть и учиться. А проявить себя ты еще успеешь. Хорошие солдаты учатся на опыте. Или платят цену.

Отон посмотрел с серьезностью во взоре и перевел взгляд обратно на позиции врага:

– Я понимаю.

Спустя минуту верховный решил, что насмотрелся достаточно. Отдав лаконичные приказы разместить вдоль берега караулы, он сел на лошадь и поехал обратно в лагерь. Офицеры из ставки засобирались следом за ним. Кое-кто еще задержался, озирая зловещие укрепления на том берегу, но затем и они разъехались по своим подразделениям. Там еще шла монотонная работа: люди рыли ров и насыпали вал вокруг обширной площади, необходимой для размещения двух легионов, а также подразделения Девятого, восьми когорт ауксилариев, обоза и сопровождающего люда. Место напоминало скорее небольшой городок, чем лагерь. В землю уже были вогнаны опоры для башен, и люди сейчас занимались установкой поперечных балок и каркасов. Отон, подъехав к линии палаток когорт Девятого, взмахнул рукой и погнал коня рысью, направляясь к своей штабной палатке, которую его люди возвели до того, как установить свои собственные, куда более скромные, где впритык друг к другу ютилось по восемь человек.

– Парень думает, как бы поскорее юркнуть под бочок своей красавицы, – хохотнул Макрон. – Я сам не из породы женатиков, но нахожу неоспоримые преимущества в том, когда солдата в походе сопровождает жена. Экономия получается неоспоримая, – добавил он с лукавой улыбкой.

– Насчет этого судить не берусь, – сказал Катон. – Но мне почему-то кажется, что она из тех женщин, содержание которых обходится недешево.

– Помимо твоей славной супруги, назови хотя бы одну из аристократического сословия, которая составляет исключение.

Катон улыбнулся.

– И это, мой друг, одна из причин, по которой я на ней женился. А про остальные даже не спрашивай.

– Ни-ни. – Какое-то время Макрон ехал молча, а затем спросил: – Известий из дома за последнее время никаких?

– С той поры, как мы сюда высадились, – нет.

– А это было уже пять месяцев назад.

– А что делать, – со вздохом пожал плечами Катон. – Мы воюем на самом краю обитаемого мира. Сюда от Рима письмо идет несколько месяцев.

– Это так. Но я уверен, что с твоей Юлией все в порядке. Здоровье у нее исправное, а верность как у ветерана. Не то чтобы я подвергал сомнению…

– Да, конечно. Но довольно об этом, – сжато произнес Катон. – Раздумывать над этим я не могу. Во всяком случае, сейчас, пока не побежден Каратак.

Макрон кивнул, а сам исподтишка поглядел на друга, хорошо понимая истинную причину уклончивого ответа. Парень обрел свою любовь, но армейская жизнь такова, что не прошло и месяца после женитьбы, как он уже был вынужден покинуть Юлию. А прежде чем он увидит ее снова, пройдет, не исключено, еще несколько лет, за которые может случиться все, что угодно. Так печально размышлял Макрон на подъезде к рядам палаток обозного сопровождения.

Синея, грустно умирали сумерки. Приступа сегодня не предвиделось, а потому вражеское воинство в большинстве своем стало расходиться с укреплений, взбираясь к своему становищу на вершине холма. Там сейчас зажигались костры, и холмистый гребень освещался россыпью дальних огоньков. Римским солдатам на берегу оставалось лишь гадать о том, какое число составляет смутно различимый с берега неприятель. Большинство караульных помалкивали, однако время от времени через глухо шумящую реку на тот берег летели смачные ругательства, которые через какое-то время пресек опцион, громогласно прооравший своим подчиненным заткнуться и вести наблюдение молча. Вниз по склону скатывались отголоски смеха и пения: воинство Каратака на холме напивалось и раззадоривало себя в преддверии грядущей битвы.

В римском лагере настроение было не столь залихватское, более приземленное: солдаты занимались обычной рутиной своей армейской жизни. Когда были установлены палатки, они принялись готовить свою простецкую вечернюю трапезу, а затем те, кто входил в первую смену вечернего караула, надели доспехи, взяли оружие и разошлись по своим постам. Их товарищи в это время сидели у костров, занимаясь починкой снаряжения и точа оружие перед завтрашним боем. Все это протекало за негромкими разговорами. Те, кто еще не успел применить свою нелегкую выучку в кровавой бойне, сидели в молчании, поддерживая в себе мужество и пытаясь отогнать многочисленные страхи – смерти, увечья, жуткого хладного удара вражеского копья, меча, стрелы или крушащего заряда пращи; ну и, что хуже всего, неспособности скрыть свой страх перед лицом боевых товарищей. Другие держались поближе к ветеранам, ища совета и наставления насчет того, как лучше совладать с тем, чего не миновать. Советы были неизменно одни и те же: верить в свою выучку, полагаться на волю богов и убивать все живое, что стоит на пути.

Такая же угрюмая сосредоточенность царила и в штабном шатре, где Осторий со своими старшими офицерами обдумывал события завтрашнего дня. Подчиненные верховного сидели на стульях и скамьях возле края шатра. Вторил мрачности и скудный свет масляных ламп, в трепетных отсветах которых Осторий обратился к собранию:

– Конные патрули прошли вдоль реки по десять миль в обоих направлениях. Подходящих переправ для армии, судя по всему, нет. Если нам сняться с места, отправиться вдоль берега и идти, пока не наметится путь в обход сил Каратака, то тогда он, понятно, будет вынужден уйти с холма и продолжить отступление. Но в таком случае враг будет все более смыкаться со своими линиями снабжения, расположенными в ордовикских землях, а мы, наоборот, растягиваться, и тогда преимущество в снабжении окончательно перейдет к врагу. Мы уже убедились, как легко ему удавалось этим играть, избегая нас в предыдущих кампаниях. – Осторий сделал паузу, после чего истово продолжил: – Я не хочу провести еще один год в этих гнусных горах, гоняясь за тенями! Не хочу видеть, как наши легионы и когорты ауксилариев медленно обескровливаются в бесконечных стычках и набегах. Боги наконец поместили Каратака перед нами, и мы должны прихлопнуть его здесь. Я более не дам ему повода выйти из соприкосновения с нами и улизнуть. Он предложил нам битву на своих условиях, и хотим того или нет, но мы должны ее принять.

Он оглядел шатер, чтобы убедиться, что его намерения поняты.

– Поскольку положение именно таково, мы должны совершить фронтальный бросок через реку. Я решил, что первый натиск последует завтра в полдень. Это даст нам время установить и пустить в ход метательные орудия, которыми мы разгромим их укрепления. Как только в них образуются бреши, мы сумеем прорваться и занять холм… Вопросы есть?

– Тьма, – шепнул Макрон другу. – Но чем соваться, я лучше промолчу: целее буду.

– Тогда спрошу я, – тихо сказал Катон.

Подавшись вперед на стуле, он поднял руку, привлекая к себе внимание верховного.

– Префект Катон? – якобы удивленно повернулся верховный, закладывая руки за спину. – Что именно вас интересует?

– Командир, до первой линии вражеских укреплений наши орудия с трудом, но все же дотянутся. А вот до второй – уже нет. Их мы снести не сумеем.

– Я это понимаю. Нашим людям придется через них пробиваться.

– Но чтобы это сделать, им вначале надо будет перейти реку, как-то пробраться через вбитые в дно колья, вскарабкаться на противоположный берег, а затем влезть на холм – и все это в полном снаряжении. Затем с боем прорваться через бреши в первой линии и подняться по склону наверх ко второй. Все это время нас, несомненно, будут осыпать сверху камнями и стрелами. А потому можно с уверенностью предположить, что на подходе ко второй линии наши люди уже утомятся и не смогут сражаться в полную силу.

– И тем не менее сражаться они будут. Я верю: они прорвутся, и в итоге победа будет за нами.

– Но потери при этом окажутся очень велики, командир. Я бы сказал, чрезмерно.

– Все может быть. И если это цена, в которую нам обойдется окончательная победа над Каратаком, то нам ее придется заплатить. А впрочем, префект Катон, лично вам волноваться нет смысла. Вы ведь со своими людьми будете стеречь обоз и в битве не примете никакого участия. Так что вам потери не грозят.

Кое-кто из офицеров при этой колкости не смог сдержать улыбки, отчего Катон почувствовал, как в жилах жарко запульсировал гнев. За быстрое продвижение по службе над ним, пожалуй, еще можно было подшучивать, но никак не за отсутствие смелости. Он с усилием заставил себя говорить спокойно:

– Ввиду вызова, перед которым окажется наша армия завтра, прошу вас позволить, чтобы мои люди тоже участвовали в приступе. Они уже не раз проявляли себя в бою с врагом.

– В этом нет необходимости. Думаю, вы переоцениваете трудности, что стоят перед нами. Кроме того, ваши люди нужны здесь. Мне будет спокойней от осознания, что лагерь обороняют люди, привыкшие видеть врага через стену и вал – защиту, которой вы столь умело воспользовались в Брукциуме.

На этот раз верховный действительно перегнул палку, и, несмотря на рассудительность, оставить такое пренебрежение без ответа Катон не мог. Он открыл было рот, но тут его в бок резко пихнул Макрон.

– Катон, брось, – шикнул он.

Секунду префект был близок к тому, чтобы в открытую сойтись в перепалке со своим военачальником, но все же совладал со своей уязвленной гордостью и опустился обратно на стул. Осторий, смерив подчиненного грозно-высокомерным взглядом, повел глазами по шатру:

– Еще у кого-то есть вопросы?

Прозвучало это резко, с вызовом, принять который никто из присутствующих не решился: только что у всех на глазах разделали ерепенистого выскочку-префекта. Нависла тишина. Осторий, помолчав, кивнул:

– Очень хорошо. Атаку будут осуществлять легионеры: вспомогательным когортам такого не потянуть. Для ауксилариев задачей будет под покровом темноты выйти из лагеря и обогнуть холм для того, чтобы отрезать врагу путь к отступлению.

Эти слова вызвали среди офицеров тревожный ропот. Ночные маневры сами по себе штука сложная. К тому же римское войско мало что знало о характере местности; стоило учесть и уязвимость перед любой засадой, которую, не исключено, может устроить враг. Это не говоря о том, что подразделения запросто могут сбиться с пути и не выйти вовремя на предписанную позицию. Словом, дело рискованное.

– Понимаю ваше беспокойство, – сказал Осторий. – Но нельзя допустить, чтобы Каратак со своими варварами, пустив в ход очередную уловку, бросил свою позицию и сбежал. Если такое произойдет по недогляду кого-либо из офицеров, то имейте в виду: вы будете держать ответ передо мной и императором. Каждому надлежит исполнять свой долг. Приказы всем будут розданы, как только их подготовят мои писари. А теперь все свободны.

Он возвратился к своему столу в дальнем конце шатра и тяжело опустился на стул с подушкой. Офицеры, повставав, зашаркали к раздвинутым клапанам шатра. Катон приотстал, даже сейчас готовый к попытке переубедить своего полководца, но тут ему на ухо буркнул Макрон:

– Не делайте этого, господин префект.

– Зачем ты меня остановил? – повернувшись к другу, тихо спросил тот.

– Юпитер всемилостивый… Катон, да старик тебя специально подзуживал, ты разве не заметил? Если б ты начал с ним препираться, то этим лишь сыграл бы ему на руку, представ перед остальными в нелепом свете.

Катон, мимоходом подумав, кивнул:

– Пожалуй, ты прав… Спасибо, Макрон.

Снаружи у шатра их заметил один из штабистов и учтиво пробрался к ним через офицеров:

– Префект Катон, минуту внимания.

– В чем дело?

– Вместе с подкреплениями Девятого легиона к нам пришла сумка с письмами. Одно из них для вас.

Он протянул аккуратный кожаный футляр с восковой печатью семейства Семпрониев. Возле печати стояла отметка гарнизона провинции Камулодунум[10], а рядом аккуратным почерком было написано имя и звание Катона. Эту руку он узнал бы из всех: Юлия, милая жена. Сердце мягко замлело.

– Вот спасибо, так спасибо, – улыбнулся он штабисту, который в ответ поклонился и направился к следующему получателю.

– От Юлии? – поинтересовался Макрон.

Катон кивнул, не в силах выговорить вслух.

– Тогда я пошел: не буду мешать. Если что, я в офицерской палатке.

За шатром полководца находился открытый участок, окруженный другими палатками – всё вместе армейский штаб. Он был освещен огнями железных жаровен. Ночь была теплой; облака виднелись только на западе, а темная синева остального неба трепетала живым блеском звезд. На душе было просторно и печально. Катону вспомнилась последняя ночь, проведенная с Юлией в Риме, на террасе дома ее отца. Стояла зима, но их обогревал огонь и они сами, лежащие подле друг друга под пологом темно-темно-зеленого неба, на котором благосклонно мерцали звезды. Катон задумчиво улыбнулся своему воспоминанию. Сердце томилось печальной жаждой любви.

Подойдя к ближней жаровне, в ее трепещущем свете молодой префект, держа письмо на отлете, коснулся гладкого воска вокруг оттиска печати – дельфина, эмблемы дома Семпрония. Затем он потянул верх футляра, сломал печать, аккуратно вынув свернутые листы папируса, пристроился с ними у огня и начал читать. Судя по дате, письмо было написано буквально через два месяца после того, как он покинул Рим, и еще два месяца находилось в дороге.

Катон, дражайший муж мой!

Письмо это я пишу, пользуясь случаем: некий знакомый моего отца отправляется в Британию и, зная о тебе, спросил, не хочу ли я отправить тебе через него весточку. Боюсь, в отпущенные часы я не смогу выразить всю пустоту в моем сердце, вызываемую твоим отсутствием. Ты для меня всё, Катон. И я взываю к богам о твоем благополучии и скором возвращении ко мне, когда истечет твой срок службы в армии Остория Скапулы. Я знаю: могут пройти годы, прежде чем мы снова падем друг другу в объятия. Знаю и то, что я должна быть сильна и постоянна в своей привязанности и любви к тебе; таковой и буду, любящей и верной всем моим сердцем. Знай же об этом.

В Риме известно, что Осторий стремится к тому, чтобы ознаменовать конец своего похода в Британию завершением своей карьеры полководца. Отец говорит, император дал знать, что такая победа достойна овации[11].

А значит, за это неизбежно проголосуют и сенаторы. В таком случае среди офицеров, удостоенных рядом с Осторием почестей, наверняка будешь и ты. Уповаю на это. Большего за свою службу императору ты, получается, не достоин.

Тем временем император Клавдий все стареет, и Рим изобилует слухами о том, кто же станет его преемником. Пускай родной сын ему Британик, но новая жена императора делает все, что в ее силах, ради продвижения интересов своего сына Нерона. Не скажу, что мне есть до этого дело, однако неумеренность его похвал и слов любви в адрес своего приемного отца граничит с неискренностью. А за кулисами, по словам моего отца, разворачивается истинная борьба между ближайшими советниками Клавдия, Палласом и твоим старым знакомым Нарциссом. И когда на трон воссядет новый император, то один из них при этом вряд ли уцелеет.

А впрочем, ну ее, эту утомительную политику. Тем более что пора сообщить новости, гораздо более важные для нас с тобой. Мы с отцом подыскали дом на Квиринале, который нас вполне устроит. Разумеется, не дворец, но просторный и светлый, с небольшим внутренним двориком, а в нем – сад. Прекрасный дом для моего дражайшего мужа, когда тот вернется – а когда он сделает это, то будет уже более чем мужем… Милый мой Катон, у меня будет дитя, я в этом уверена. Наше дитя. Семя твое прорастает во мне, и от этого я чувствую нашу с тобой близость еще сильней, хотя ты сейчас на самом дальнем краю империи.

Всё, пора заканчивать, торговец уже отъезжает. Посылаю тебе это письмо, дорогой мой, а с ним и все мое сердце, —

твоя любящая жена Юлия.

В душе будто раздался безнадежно-счастливый, сотрясающий восторгом вопль. Ребенок. Их с Юлией ребенок. Родится осенью. Катон ощутил тоскующую радость. С рождением ребенка его рядом с женой не будет. Может даже, не будет еще несколько лет. Прошла минута, и перспектива отцовства подняла настроение сверх всякой меры, изгнав мысли об усталости и даже о предстоящем сражении. Катон перечел письмо еще раз, теперь уже упиваясь каждым слогом, слыша в уме голос Юлии. Наконец он свернул листки папируса и поместил в футляр, который бережно сунул за пояс. Надо сказать Макрону. Разделить с ним радость, отпраздновать. От штаба до офицерской палатки было рукой подать, и Катон зашагал прямиком туда. Странное дело: оттуда сейчас доносился оживленный рокот голосов и раскаты смеха. Удивительно, учитывая ту сумрачность, что еще недавно царила в шатре верховного. Возможно, офицеры просто топят свои тревоги в вине и сладковатом пиве, сваренном местными жителями, которое, надо отметить, пришлось по вкусу римским воинам, служащим в Британии.

Поднырнув под клапаны палатки, Катон оказался окутан теплой духотой внутри. Запах выпивки смешивался с запахом людского пота и едковатой гарью древесного дыма. Гомон голосов оглушал, но внимание префекта оказалось тут же приковано к фигуре, явно главенствующей в помещении. Посередине палатки стояла жена трибуна Отона – в окружении преимущественно молодых офицеров и горстки ветеранов, несколько застенчиво наслаждающихся редким очарованием женской компании. Судя по тому как мужчины покатывались со смеху, Поппея только что произнесла какую-то меткую фразу. А рядом, чуть придерживая ее за талию, стоял лучащийся блаженством Отон.

– И кто этот ослепительный герой?

Катон мельком взглянул на Поппею и увидел, что она улыбается ему. Он на секунду замешкался: вообще-то в его планы входило найти Макрона и поделиться с ним новостями, однако лишать себя приятностей светского общения тоже не хотелось. Катон приблизился к Поппее – офицеры перед ним расступились – и, взяв ее ладонь, галантно склонил голову. Кожа женщины была мягкой и белой, а перед тем как высвободить руку, она скрытным движением легонько стиснула Катону пальцы.

– Префект Катон, госпожа, – представился он. – Командир Второй Фракийской алы.

– А еще сторож колонны армейских шлюх! – давясь смехом, выкрикнул кто-то из сборища.

Несколько офицеров в ответ заржали, но их перебил Отон:

– Знакомьтесь: моя жена, Поппея Сабрина.

– Приятно с вами познакомиться, префект. Как и со всеми новыми товарищами моего мужа.

Катон, поискав уместный ответ и не найдя его, брякнул:

– Это мне приятно, госпожа.

– Слова счастливо женатого мужчины, – озорно улыбнулась Поппея. – Что ж, не смею вас удерживать.

Катон учтиво склонил голову и попятился, а она вернулась вниманием к кому-то из офицеров. Оглядевшись, он увидел Макрона у винного прилавка, за покупкой кувшинчика у торговца, выигравшего подряд на поставку вина в лагерь. Ветеран как раз тянулся за кошельком, когда к нему присоединился Катон.

– Эй, убирай свои монеты. Этот кувшинчик за мной. Какое вино у тебя самое лучшее? – обратился он к торговцу.

– Что, господин? – поднял агатовые глаза восточного вида торгаш, который, несмотря на духоту в палатке, был обернут в тогу.

– Твое лучшее вино, какое у тебя есть?

– Есть эретрийское, но оно стоит по пять динариев за сосуд.

Катон порылся у себя в кошельке и шлепнул на прилавок серебряные монеты.

– Идет. Мы берем его.

– Минутку.

Купец нырнул под прилавок и показался, держа в руках изящную, украшенную сетчатым орнаментом амфору. Аккуратно вынув пробку, он наполнил кувшин, после чего снова убрал амфору в укромное место.

– Что празднуем-то? – озадаченно спросил Макрон.

Катон вместо ответа наполнил две чаши и одну из них подвинул другу:

– Держи.

– И… и что? – принимая подношение, неловко переспросил Макрон.

– Похоже, что я собираюсь стать отцом. За это и пьем!

Брови Макрона удивленно поднялись, но тут же он расплылся в восторженной улыбке.

Катон поднял свою чашу с добротным вином и осушил крупными глотками, как воду. Вслед за последним глотком он со стуком поставил ее на прилавок, отирая рот рукой:

– Аххх!

Макрон в широченной улыбке обнажил щербатые желтоватые зубы. Свою чашу он осушил вдвое быстрее, после чего по-медвежьи, до хруста костей обнял друга.

– Ай да молодчина, парнище! Это прекрасная новость! – Выпустив наконец Катона, центурион, по-прежнему улыбаясь, отступил на шаг. – И когда ж сподобишься?

– Точно не знаю. Юлия просто сообщает, что ждет ребенка.

– Чудесно… Просто замечательно… Я себя, признаться, чувствую кем-то вроде дядьки.

– Ни-ни! – в шутливом испуге выставил руку Катон. – Не хватало еще, чтобы наш ребенок начал браниться, как матерый солдафон, еще не научившись ходить.

Макрон, зарычав, легонько ткнул друга в грудь.

– Господа! – окликнул голос со стороны входа. Все взоры обратились к штабисту, прибывшему с корзиной вощеных дощечек. – Начальники подразделений! Ваши приказы!

Беспечное настроение вмиг истаяло; старшие офицеры сгрудились вокруг штабиста, выжидая получения своих дощечек.

Улыбка сошла у Катона с лица.

– Ничего, – подбодрил друга Макрон. – Завтра вечером отпразднуем как следует.

– Конечно, – рассеянно кивнул префект. – Завтра.

Он сделал глубокий вдох и, оставив друга разливать остаток вина по чашам, двинулся через палатку к остальным, ожидая сообщения об уготованной им роли в битве. Битве, которую им предстояло наблюдать как праздным зрителям.

Глава 8

На подходе Катона с Макроном к штабной палатке обозного эскорта из-под ее складок неожиданно вынырнул Тракс. В отсветах ближнего костра на лице слуги читалось беспокойство.

– Префект, хвала богам, вы здесь…

– Что стряслось?

– Там внутри человек. Отказывается уходить.

– Что за человек? – нахмурился Макрон.

– Торговец вином, господин центурион.

– Торговец вином? – Катон недоуменно переглянулся со своим другом. – Что виноторговец в такой час может делать в моей палатке?

Тракс пожевал губу.

– Он говорит, я его надул. Сплутовал. Но клянусь, что это неправда.

– Надул? Интересно, как?

– Он говорит, я рассчитался с ним поддельной монетой, и он пришел требовать, чтобы вы меня примерно наказали.

Катон приостановился. По законам империи, использование поддельных монет считалось преступлением, караемым смертной казнью. Император не жаловал негодяев, подделывающих деньги, на которых отчеканен его лик. Между тем монеты, которые Катон давал Траксу, были, безусловно, подлинными. Свежеотлитые динарии. Подделкой здесь и пахнуть не могло. А теперь на€ тебе: вместо нескольких часов сна приходится иметь дело с поклепом на его слугу… Мелькнула мысль о том, чтобы взять и вышвырнуть купца за шкирку, но ведь тот после этого пойдет со своей жалобой в шатер верховного.

– Гм, ладно, – буркнул Катон. – Макрон, ты мне понадобишься.

– Я? Зачем?

– Потому что у тебя монеты из той же партии, что и у ме-ня, – знающе посмотрел Катон. – Так что ты можешь поручиться за их подлинность.

Тракс на это благодарно улыбнулся и посторонился, отодвигая перед офицерами клапан входа. Внутри палатки был только один человек, сидевший на табурете. Двое писарей, отвечающих за делопроизводство, уже ушли, оставив после себя порядок: приготовленную к следующему дню стопку дощечек и листы папируса. Внутри горел всего один светильник, и лицо торговца было едва различимо в полумраке.

Катон с раздражением поглядел на визитера:

– Мой слуга говорит, ты хочешь пожаловаться насчет серебра, что я дал ему для оплаты.

Визитер поднялся на ноги и угодливо поклонился:

– Благородный префект, бесконечно извиняюсь, что вынужден вторгаться к вам, нарушая ваш покой, но я прибыл по делу великой важности.

– Деньги, – презрительно бросил Макрон, – вот и все, что составляет для вашего брата единственную важность и величину.

Купец молитвенно воздел руки и произнес:

– О господин, это есть само средство нашего существования, как же его не ценить? Но я уже сказал этому плебею, что желаю говорить с самим префектом, так что имело бы смысл вначале выдворить эту фракийскую собаку.

– Отчего же? – поднял бровь Катон. – Если ты думаешь его обвинить, то сделай это в глаза, дай ему ответить на твои обвинения.

Тракс безмолвно, с напряженным лицом стоял на пороге палатки. Было не вполне понятно, благодарен ли он за предоставленный ему шанс защитить себя или же предпочел бы взвалить это занятие на своего командира. Перспектива того, что спор между купцом и слугой перерастет в перебранку, да еще в столь поздний час, была попросту несносна. Катон со вздохом ткнул пальцем на складки палатки:

– Сходи-ка погуляй, принеси хвороста. Надо разжечь здесь у меня жаровню.

– Слушаю, префект, – с готовностью поклонился Тракс и, бросив на торговца взгляд, полный ненависти, исчез за складками палатки.

Катон с размаху сел на одну из писарских скамей и почесал в затылке. Макрон со сложенными на груди руками стоял, глядя на визитера.

– Ну, – начал префект, – так что ты нам скажешь?

Виноторговец медленно шагнул вперед, ближе к масляному светильнику, и в его скудном свете Катон с Макроном разглядели черты ночного гостя. Из-под его зеленого плаща проглядывали простая коричневая рубаха, штаны и башмаки на толстой подошве. Черные волосы, худое костистое лицо. Катон с удивлением узнал, кто это.

– Септимий?

– Что-о? – возвел брови Макрон. – Септимий? О боги, и вправду… Именем Юпитера, что ты здесь делаешь?

Имперский лазутчик, притворно-воровато взглянув на выход, прекратил напевную скороговорку, с которой изображал из себя виноторговца.

– А уж я-то как рад нашей встрече, центурион Макрон… Отчего ж ты не расспрашиваешь меня, какой путь я сюда проделал?

Ветеран смотрел, приоткрыв от изумления рот. Катон оправился первым и твердо посмотрел на Септимия:

– В самом деле, что ты здесь делаешь? К чему весь этот маскарад?

– В качестве виноторговца Гиппарха я привлекаю к себе меньше нежелательного внимания, – пояснил гость. – Я перекупил дело в Лондиниуме у настоящего Гиппарха и его олуха-компаньона, тоже грека. Но позвольте, друзья мои, – спросил лазутчик с ноткой уязвленности, – разве так принято встречать своего товарища по оружию? Или вы успели позабыть, как мы некогда плечом к плечу противостояли врагам императора на улицах Рима?

– Ну уж уволь, – прорычал Макрон. – С каких это пор отпрыски Нарцисса стали мне товарищами?

– Ты надрываешь мне сердце, центурион.

– Довольно! – бросил Катон. – Потрудись объяснить, чем ты здесь занимаешься. Ни на миг не поверю, чтобы ты прибыл на самый край империи лишь для того, чтобы проверить, встречаются ли здесь случаи подделки римских монет.

Маска уязвленной гордости с лица Септимия исчезла.

– Извольте. Можно обойтись и без вменяемых этикетом любезностей.

– Да уж, будь добр, – резко вымолвил Макрон.

– Меня послал сюда отец.

– О нет, только не это, – обхватил себе голову руками Макрон. – Успокой меня. Скажи, что этот скользкий гад не думает более втягивать нас в какую-нибудь из своих гнусных интриг.

– Зачем он тебя послал? – потребовал Катон. – Что ему нужно на этот раз?

Вид у Септимия сделался обиженный.

– Нарцисс послал меня вас предупредить: вам обоим угрожает опасность. Очень серьезная. Такая, что можно запросто лишиться жизни.

– Да неужто? – всплеснул руками Макрон. – Ты слышал, Катон? Мы под угрозой. Здесь, в сердце вражьих земель, перед жесточайшей битвой. В опасности. Кто бы мог подумать? – Он повернулся к Септимию: – Если не ошибаюсь, вы с папашей состоите при императоре осведомителями? Так вот, мне кажется, вас уже пора гнать оттуда за ненадобностью. Совсем нюх потеряли.

– Гм, – без всякого выражения хмыкнул Септимий. – Как бы мне ни нравилось ваше солдатское остроумие, час уже поздний, а времени в обрез. Нам всем сейчас было бы лучше перейти к сути.

Катон молча кивнул и, пройдя через палатку, наглухо задернул створки входа, а затем то же самое проделал со входом в свою жилую часть. Тракс по возвращении мог использовать еще один проем, через который можно было войти с хворостом и разжечь жаровню.

– Говори, коли так.

Септимий пристроился на свободной скамейке и собрался с мыслями.

– Четыре месяца назад мы схватили на улице одного из людей Палласа. До этого он несколько дней находился у нас под слежкой, в ходе которой мы приметили, что он встречался с рядом довольно примечательных в городе фигур. Тогда Нарцисс решил, что настало время по-тихому перемолвиться с ним словечком. Так сказать, разговорить.

Не стоило излишне напрягать воображение для того, чтобы понять истинный смысл этого иносказания, от которого по спине пробегал холодок.

– И вот в ходе беседы с этим человеком, которого звали Музой…

– Ты говоришь о нем в прошедшем времени? – изогнул бровь Макрон.

– Да, – как от чего-то ненужного отмахнулся Септимий, – от него все равно уже не было толку. Так вот, этот Муза раскрыл, что Паллас отрядил в Британию своего лазутчика, который должен был найти вас двоих и убить. И Нарцисс, едва об этом прознав, послал меня сюда, чтобы предупредить вас.

– Мы тронуты, – усмехнулся Макрон. – Какая заботливость с его стороны.

Катон, почесав подбородок, задумчиво покачал головой.

– Четыре месяца, говоришь? Что-то долго ты до нас добирался, с этим твоим предупреждением…

– Путь действительно выдался долгим. Вначале пришлось пережидать шторма в Гексориакуме[12], затем искать вас по Британии. Что мне еще сказать? – пожал плечами Септимий.

– Лучше бы правду, – с легкой иронией подсказал Катон.

– Правду? Она редко бывает приятной. Поверьте мне, уж я-то это знаю.

– Поверить? – Катон покачал головой. – Доверие в этом мире, Септимий, стоит дороже золота. Его еще нужно заслужить. А вот мы с Макроном сделали для этого с лихвой. Так что говори начистоту. Почему у тебя ушло столько времени, чтобы довести до нас весть об угрозе?

Септимий ответил строптивым взглядом и, прежде чем заговорить, глубоко вздохнул:

– Нарцисс полагает, что у Палласа здесь есть соглядатаи, и они пытаются свести на нет замысел создать в Британии провинцию. Мне надо было разузнать все планы Палласа, а заодно передать вам отцово предупреждение.

– Это звучит куда более правдоподобно, – похлопал Макрон Септимия по спине. – Вот видишь? Говорить правду совсем не больно.

– Ты так думаешь? – невесело усмехнулся Катон. – Жаль, твоих слов не слышит Муза… Впрочем, что сейчас об этом толку, верно?

Септимий, поджав губы, промолчал.

– И что же ты выяснил? – осведомился Катон.

– На самом деле очень мало. Я не знаю ни то, кто именно нам противодействует, ни сколько их здесь. Известно лишь, что один из них недавно прибыл в Британию. Тот самый, которого прислали расправиться с вами двоими. Кто он, я еще не раскрыл. Однако вам следует быть начеку. Как только я узнаю, кто этот человек, сразу же дам вам знать, чтоб вы им занялись.

– Вот именно: чтобы мы им занялись, – медленно повторил Катон. – Разумеется. Вот она, истинная цель твоего визита к нам. Не предостеречь, а взять себе в подспорье. Нарцисс хочет убрать этого человека из вашей своекорыстной игры, а мы должны вам в этом поспособствовать. Получается так?

– С вас не убудет, если поможете моему отцу, – улыбнулся Септимий. – Хотя бы потому, что тем самым вы убережете свои же собственные шеи.

Макрон гневливо и шумно, по-бычьи, выдохнул.

– Давай выкинем эту змеюку, Катон. С Нарциссом мы квиты. У нас сейчас свои, армейские дела. И весь этот бред насчет лазутчиков и угроз для нас пустой звук. Все это позади. Было, да прошло.

Катон разделял чувство друга, но вглядевшись в ночного гостя, осознал всю пикантность их теперешнего положения.

– Хотел бы с тобой согласиться, Макрон, – произнес он нехотя, – всей душой хотел бы. Но нам в любом случае не избежать последствий того, что происходит в Риме. И из игры никак не выйти, пока кто-нибудь – Паллас или Нарцисс – не окажется в опале. А когда это произойдет, то можешь быть уверен: с любого, кто хоть отдаленно связан с проигравшим, взыщется по полной. Не так ли, Септимий?

– Боюсь, что да, префект. Вот почему так важно в противостоянии Палласа и моего отца быть на выигрышной стороне.

– А твоя сторона сейчас выигрышная? – с проницательным прищуром спросил Катон.

– Моя? – удивленно переспросил Септимий. – Ты, наверное, имел в виду «наша»?

– Я имею в виду то, что говорю.

– Нравится вам это или нет, но ваша участь связана с участью моего отца так же, как и моя. Если Паллас одержит верх, мы все покойники – вы даже раньше, чем я. По какой-то одному ему известной причине Паллас особо настроен убрать вас двоих. Отец мой полагает, это из-за того, что вам известно нечто, составляющее для него угрозу. Нет соображений, что именно это может быть?

Макрону это было известно досконально. Он застал Палласа за жарким соитием с Агриппиной, женой императора. Если это раскроется, Клавдий своего приближенного вольноотпущенника наверняка казнит. А за этим последует казнь изменницы Агриппины или, в лучшем случае, изгнание. Пострадает и ее сын Нерон – приемыш, которого покамест прочат императору в наследники. В таком случае дорога к трону откроется Британику. Но раскрывать такой секрет крайне опасно. Если Паллас с Агриппиной как-нибудь выкрутятся (задача, которую облегчает дряхлеющий ум старого Клавдия), то их обвинителя ждет вся полнота императорского гнева.

– Нет, – ответил за обоих Катон. – Нам ничего не известно, так что помочь не можем.

– Жаль. Хотя в целом это ничего не меняет. В любом случае, Паллас хочет вашей смерти.

– Уж за себя мы как-нибудь постоим.

– Сомнений нет. До известной степени. Но вы привыкли к опасностям, исходящим снаружи, а вот изнутри вы ее не заметите. Пока не станет слишком поздно. Так что никому не доверяйте.

– Само собой, кроме тебя и твоего отца, – съязвил центурион.

– Враг твоего врага – твой друг, Макрон. Может, тебе это не нравится, но это так. Наши интересы совпадают. Нарцисс примет любую помощь, какую вы сможете ему оказать. А за это он в меру своих сил готов защищать вас.

– Такая защита мне нужна, как меч в брюхе.

– Как скажешь, – беспомощно развел руками Септимий. – Но если вы не хотите помогать ему, так сказать, в добровольном порядке, то сделайте это хотя бы из чувства долга перед Римом.

– Долга перед Римом? – Макрон с сухим смешком мотнул головой. – Ты думаешь, Нарцисс в самом деле самоотверженно служит интересам Рима? Он заботится прежде всего о себе, не беспокоясь, через сколько трупов при этом переступает.

Впервые за все время сдержанность изменила Септимию. Он гневно обернулся и уставил на центуриона палец:

– Мой отец всю свою жизнь посвятил служению Риму! Императоры приходят и уходят, а он сохраняет постоянство в служении империи и делает все, что в его силах, оберегая ее от врагов внешних и внутренних.

– Готов поспорить, то же самое утверждает и Паллас.

– Палласа Рим не интересует, – пафосно возразил Септимий. – Его занимают лишь власть и собственное богатство.

Вмешался Катон:

– Не могу не заметить: на своем служении Риму Нарцисс неплохо нажился. Ходит молва, что он один из богатейших граждан города. Я, кстати, слышал, что он ссужает внушительные средства и кое-кому из знатных персон в Британии. Это правда?

Септимий на секунду-другую потупился, а затем кивнул:

– Не скрою, это так. Но это же можно сказать и про многих других.

– Включая Палласа?

– Как раз нет. Во всяком случае, теперь. Свои займы он в конце прошлого года перепродал другим дельцам. И за этим решением стоит четкий резон. – Септимий поглядел на Катона. – Он замышляет против наших интересов здесь, в Британии. То есть совершает государственную измену.

– Серьезное обвинение. Будь добр, объяснись.

Септимий сплел перед собою пальцы, после чего тихо и серьезно заговорил:

– Вы, должно быть, слышали историю о том, как пришел к власти Клавдий. Когда его предшественник пал от рук Кассия Хереи[13] и его сообщников, это ознаменовало конец императорской династии. Риму предстояло снова стать республикой. Тогда до преторианской гвардии дошло: ей теперь грозит упразднение. Без особы императора, которую надлежит охранять, ее расформируют по легионам. Прощайте, щедрые выплаты и привилегии… И вот гвардейцы выбирают из уцелевших остатков императорской семьи Клавдия и провозглашают его императором. Может ли сенат чем-то возразить десяти тысячам вооруженных до зубов преторианцев? Ответ очевиден. Так этот человек стал императором Клавдием.

Но этот выбор едва ли можно было назвать всенародным. Свой титул Клавдию предстояло оправдать. Нужна была великая победа, которую можно было запихать в глотку сенату, и при этом показать народу Рима, что император способен потакать чаяниям подданных. Вот почему Клавдий вторгся в Британию. Это оправдывало законность его правления. Император завоевал остров, который не удалось покорить даже Юлию Цезарю. С этим нельзя поспорить. И вот почему вслед за этим в Британию хлынули люди и средства. Но покорение необходимо закрепить. Британия должна стать смиренной провинцией империи. Если мы здесь потерпим неудачу, правление Клавдия целиком себя опорочит. Враги императора осмелеют и решатся вновь проверить его на прочность. И если у них все получится, то Рим вновь погрузится в пучину распрей. Вы этого хотите?

– Если я верно припоминаю, – вклинился Катон, – Нарцисс был одним из тех, кто подбил Клавдия вторгнуться в Британию.

– И что?

– А то, что речь идет в такой же мере о безопасности твоего отца и его состояния, как и о судьбе Клавдия и Рима.

– Ну так что с того? В итоге все сходится в одном.

– Рад, что мы установили хотя бы это, – резко сказал Катон. – Так что к нашему чувству долга ты будешь взывать уже не столь безоглядно… Ну а теперь, в каких таких замыслах ты подозреваешь Палласа?

Септимий, протяжно вздохнув, невозмутимо продолжил:

– Мой отец полагает, что Паллас вознамерился привести эту провинцию к полному упадку. И готов сделать все, чтобы эта его затея увенчалась успехом. На острове у него есть лазутчики, стремящиеся вступить в сговор с Каратаком, чтобы сплотить против Рима самые сильные племена. И если этот союз горцев с бригантами или иценами состоится, то сил у них окажется достаточно, чтобы совладать с нашей армией. Наши легионы будут оттеснены и опрокинуты в море, города и поселения – сожжены дотла, их жители – перебиты, Рим – несказанно унижен, а Клавдий – посрамлен и сломлен. Его так или иначе сместят, а Риму, даже если и удастся избежать новой гражданской войны, что уже будет благом, откроется не лучшая перспектива: Паллас посадит на трон Нерона, рядом с ним – Агриппину, а сам из тени будет тянуть за все нити.

– Вместо Нарцисса, – едко вставил Макрон. – А заправлять этим театром станут новый император и вольноотпущенник, одержавший верх. Вот и вся разница.

– Ошибаешься, центурион. Даже в зените своих полномочий мой отец был частью коллегии советников, влиявших на императора. При Палласе же все будет сосредоточено в руках одного. А его путь к власти будет вымощен телами солдат здесь, в Британии. Погибнете вы, ваши товарищи и все остальные, кто сложит голову, защищая империю, когда наши враги наберутся смелости поднять оружие после нашего поражения в Британии. Таковы, в конечном итоге, ставки. И риск несказанно высок. Что бы вы ни думали о моем отце, вы не можете отрицать, что Рим в случае выигрыша Палласа окажется перед лицом бедствия.

Макрон с минуту стоял в задумчивости, взвешивая доводы имперского соглядатая. Затем он повернулся к другу:

– Ну, что думаешь, мой герой?

– А то и думаю, что выбора у нас нет, – скупо улыбнулся Катон. – Ни туда, ни сюда. Похоже, Нарцисс втянул нас в очередную переделку… Скажи мне, Септимий, и скажи без утайки: он знал, на что посылает нас, когда мы получили назначение в Британию? Это изначально было частью его замысла?

– Нет. Слово даю. Отец понимал, что его влияние на императора постепенно идет на убыль. И вас он сюда послал для вашей же безопасности.

– Тогда я так и подумал. Однако теперь, уж извини, уверенность моя не столь крепка. Уж слишком много совпадений.

– Вот-вот, и я так думаю, – поддакнул Макрон.

– Думайте, что хотите, – парировал Септимий, – но это правда.

В палатке нависло молчание: все трое взвешивали положение. Спустя какое-то время Катон зашевелился и скрестил на груди руки.

– Вопрос в том, что нам делать теперь? У тебя наверняка есть какой-то план. Не с пустыми же руками ты сюда шел…

– Да, есть кое-что. – Септимий слегка откинулся и провел пятерней по волосам. – Я подкупил одного знатного воина бригантов, чтобы тот присматривал за Венуцием, супругом правительницы Картимандуи. Похоже, это он увещевает ее сойтись с Каратаком. Она же пока проявляет осторожность. У нее союз с Римом, что дает ей постоянный приток серебра и обещание военной поддержки в случае необходимости. Но вместе с тем она и для Каратака дверь не закрывает. Женщина, безусловно, умная, но в шатком положении. Если она двинется на Каратака, то добрая половина ее людей перейдет в стан врага вместе с тем же Венуцием. Если же двинется на нас, то войско бригантов возглавит ее муж, а по окончании затребует себе всю власть. Куда ни кинь, везде проигрыш. А потому все зависит от удержания расклада таким, какой он есть. Если мы лишимся поддержки бригантов, то потеряем провинцию, а значит, и всё остальное. В случае везения мой соглядатай при дворе правительницы предупредит меня загодя, и тогда можно будет известить об опасности полководца Остория.

– Откуда у тебя уверенность, что верховному можно доверять? – спросил Катон.

– Осторий старомоден. Он ищет славы своему роду. Его устремление – одержать великую победу и, вернувшись в Рим, повесить свой меч на стену. То же самое можно сказать и о некоторых других офицерах, за которыми я прислеживаю.

– Вот как? И кто же? Может, легат Квинтат?

– Экий ты въедливый, префект… Да, Квинтат – один из них. Его семейство – сторонники Агриппины. Есть еще старшие офицеры – их немного, – кто прибыл в Британию недавно. Ты уже, я знаю, знаком с трибуном Отоном и префектом Горацием. Кстати, какого ты о них мнения?

Катон подумал, прежде чем ответить.

– Гораций – офицер, вроде как надежный. Повышен из рядов, служил вдали от Рима…

– Не так уж далеко. Как раз во время восшествия Клавдия он был центурионом преторианской гвардии. Один из немногих поддержал призыв сената о переходе обратно к республике. Он тебе об этом обмолвился?

– Нет. Зачем ему?

– Тогда от тебя, видно, укрылось и то, что его потом вскорости переназначили в Одиннадцатый легион.

– К этим жополизам? – ухмыльнулся Макрон. – Все как один были готовы подняться на нового императора, пока не объявился твой папаша с мешком золота и не откупился от них… Какой он им там присвоил новый титул? – Секунду-другую центурион припоминал и наконец щелкнул пальцами: – Верный империи Одиннадцатый легион Клавдия. Пока их не перекупит кто-нибудь другой. А зачем было посылать туда Горация, если его верность под вопросом?

– Как зачем? Чтобы удерживать всех потенциальных смутьянов в одной куче.

– А-а, намек ясен, – поджал губы Макрон.

– Я не уверен, что он наш человек, – подытожил Септимий. – Но присматривать за ним стоит. Более интересным персонажем считаю трибуна Отона. Его отец был продвинут в сенат Клавдием – и оправдал доверие. Однако его сын сошелся с наследником Нероном. Они, можно сказать, близкие друзья.

– Значит, похоже, наш человек, – рассудил Макрон.

– А ты не забыл, что это я в свое время спас Нерону жизнь? – кашлянув, напомнил другу Катон. – И он сказал, что когда-нибудь этот должок отплатит. Так что, возможно, я не в такой уж опасности, какую ты прочишь, Септимий.

– Так это было еще в то время, когда ты служил в преторианской гвардии. Нерон тогда понятия не имел, что ты собираешь сведения для Нарцисса. Он тебя вряд ли уже и помнит. Кроме того, Нерон фигура сугубо декоративная. А Паллас опасен по-настоящему. Сомневаюсь, что столь мелкое обязательство со стороны наследника воспрепятствует его намерению тебя убить.

В палатке Катона послышался шорох: возвратился с хворостом Тракс и сейчас возился с разжиганием жаровни. Септимий встал.

– Ну, что ж, мне пора. Отцу я напишу отчет. Дам знать, что ознакомил вас с положением дел. И что вы готовы содействовать мне в расстройстве планов Палласа.

– Нет-нет, постой! – вскинулся Макрон, но Катон его перебил.

– Септимий прав, – сказал он. – Нам надо на это пойти, ради нашего же блага.

Ветеран открыл было рот, но лишь молча махнул рукой.

– Если вам нужно будет со мною связаться, – тихо сказал Септимий, – спросите виноторговца Гиппарха. С армией я пробуду еще несколько дней – и отправлю в Рим известие о поражении Каратака. Если он будет пленен или убит, то козням Палласа будет нанесен тяжкий урон.

– Смотри не ошибись с сообщением, – остерег Катон. – А то еще неизвестно, кто кого разгромит: мы Каратака или он нас.

– Буду молить богов о нашей победе, – просто сказал Септимий. Он вдруг щелкнул пальцами, как будто что-то случайно вспомнил: – Кстати, хотел спросить напоследок. Сенатор Веспасиан – вы хорошо его знаете?

Друзья переглянулись.

– Мы под ним служили, – сказал Катон.

– Офицер что надо, – с чувством добавил Макрон. – Один из лучших легатов, какие только есть.

– Это понятно, – улыбнулся Септимий. – В его воинских качествах никто не сомневается. Меня больше интересует размах его амбиций. Он перед вами никогда не заговаривал о своих планах на будущее?

– Нет, – твердо ответил Катон. – О планах твердить – глупцом быть. А что?

Имперский соглядатай поджал губы.

– А чтобы не упускать из поля зрения самых многообещающих военачальников. А иногда и членов их семей… Например, его жену Флавию.

– А что с ней? – насторожился Макрон.

– Да ничего. Ваши пути, кажется, с ней однажды пересекались. – Септимий повернулся к Катону. – Вот ты наверняка знал ее в юности: встречал во дворце и еще сталкивался с ней, поступив в легион Веспасиана в Германии.

Катон кивнул:

– Было дело.

– И… какое у тебя о ней впечатление?

– Да я и не задумывался никогда. Она была женой легата, только и всего. А что?

Септимий, окинув Катона цепким взглядом, пожал плечами:

– Да так, ничего. Просто поинтересовался… Всё, оставляю вас с миром.

Чуть склонив голову, он попятился к клапану палатки, громко при этом восклицая:

– Тысяча извинений, префект! О, как я заблуждался! Мне ни за что не следовало обвинять вашего честного слугу! Чтобы как-то загладить это недоразумение, я завтра же пошлю вам кувшин своего наилучшего вина. Желаю вам приятной ночи, и да сопутствует вам удача в завтрашнем сражении!

Спиною вперед он вытеснился наружу и исчез.

Макрон с отчаянием в глазах поглядел на друга.

– Ты шутишь? Снова связываться с…

– Чш-ш! – осек его Катон.

Секунду спустя зашуршала перегородка, и в штабной отдел палатки просунул голову Тракс:

– Префект, огонь зажжен.

– Благодарю.

Денщик, не убирая головы, осторожно прокашлялся.

– Чего еще? – спросил слугу Катон.

– Я, это… заслышал невзначай, как уходит тот купец. Вы с ним, как я понимаю… уладили?

– Уладил. Так, простое недоразумение. Твои монеты он спутал с чьими-то чужими, не из нашего лагеря. А тебе, Тракс, беспокоиться не о чем.

Слуга облегченно вздохнул, а затем спросил:

– Не подать ли вам еды или чего-нибудь выпить?

– Не надо. Сейчас укладываемся. Завтра я надену свою новую кольчугу. Приготовь ее вместе с остальными моими доспехами.

– Будет сделано.

– Тогда всё, свободен.

Тракс кивнул и скрылся. Переждав с полминуты, Макрон вполголоса снова загорячился:

– Еще раз говорю: это безумие – позволять снова втягивать себя в работу на Нарцисса.

– Макрон, наш выбор очень ограничен. И то, что мы не хотим вовлекаться в борьбу между Нарциссом и Палласом, еще не значит, что они не вовлекут нас. Похоже, именно это теперь и произошло. Если Паллас для нас угроза, то мы не можем вот так запросто махнуть на нее рукой. И если Септимий говорит нам правду о столь масштабном характере событий, то это значит, что мы в еще большей опасности; и мы, и вся армия, что здесь воюет вместе с нами.

– Это если он говорит правду.

– А мы можем позволить себе роскошь сомневаться?

Центурион скрипнул зубами.

– Черт бы побрал этого Нарцисса… Вот же подонок… липнет, как триппер к херу! Ну никак мы от него не отделаемся, правда? – добавил он несчастно. – Как, похоже, и этот бедолага Веспасиан со своей женою… Вот зачем он пытал насчет Флавии?

– Понятия не имею, – пожал плечами Катон. – А ты не унывай. Может, мы уже завтра отделаемся от Нарцисса раз и навсегда – в зависимости от того, как все обернется.

– Прекрасно… Спасибо за жизнерадостные речи, засранец ты эдакий, – проворчал Макрон, поворачиваясь к выходу из палатки. – То, что нужно на сон грядущий.

Катон проводил друга взглядом, а затем встал, закрыл глаза и, утомленно потянувшись, повел плечами. Макрон прав: здесь есть о чем подумать. Одни тревоги. Но сначала предстоит битва, от которой столь многое зависит…

Глава 9

– Понеслась, – буркнул Макрон в тот момент, когда со стороны штаба захрипели буцины и загудели рога, мрачным эхом отлетая от утесов на другом берегу реки.

Не успел угаснуть трубный отзвук, как налегла на стопорные рычаги торсионов обслуга баллист, и к вражеским укреплениям по невысокой дуге рванулись смертоносные тяжелые стрелы. За баллистами возвышался ряд катапульт, метающих округлые камни по гораздо более высокой траектории. Все эти орудия располагались на сооруженной за ночь платформе, на высоте, которая не допускала случайных попаданий в ряды легионеров, выстроенных вблизи реки.

Свой самый сильный Двадцатый легион полководец Осторий поместил впереди. Вторую линию составлял Четырнадцатый и подразделение Девятого. Построенные к битве легионы Катон видел впервые с того дня, как остаток гарнизона Брукциума примкнул к армии Скапулы. Сейчас было видно, что во многих когортах наблюдается явный недобор, кое-где людей насчитывается меньше половины. Всего в построение входило тысяч семь, не больше. Чего не сказать о силах врага: с первого взгляда становилось ясно, что легионеры в меньшинстве. Но что еще хуже, враг располагал несравненным преимуществом при обороне возвышенности. К тому же легионерам было приказано оставить в лагере свои копья, которые, как известно, малоэффективны в бою на крутых склонах. Верховный решил при взятии холма полагаться на мечи. Из кавалерии, помимо Кровавых Воронов, у римлян имелась лишь одна турма ауксилариев; остальные рассредоточились вокруг противоположной стороны холма с целью пресечь отступление войска Каратака.

Во всяком случае, оставалось на это надеяться: донесений о том, что подразделения за холмом заняли исходный рубеж, пока так и не поступало; армия вышла на позицию, не дожидаясь их. Ну, а в самом лагере оставалось лишь сопровождение обоза, которое, выстроившись по периметру палисада, наблюдало за тем, как их товарищи готовятся к битве. Чистое небо, что приветствовало людей с рассвета, постепенно затягивалось сизыми тучами, что сползались под переменчивыми порывами ветра. На холмике по соседству с лагерем, откуда открывался вид на место предстоящей переправы легионов, в немалом количестве скопилась обозная публика. Кое-кто запасся едой и вином, чтобы тешиться не только зрелищем, но и кое-чем посущественней.

– Ишь, гульнуть собрались, – заметил Катон.

По покатому склону шмыгала ребятня, играла в какие-то игры. Атмосфера мало чем отличалась от обычных гладиаторских боев. Разница была лишь в неизмеримо большем масштабе. Но и не только в нем. Если битва обернется против римлян, то зрители окажутся на линии боя наряду с самими легионерами. Катон еще раз поглядел на детей. Из них многие были детьми солдат; неизвестно, сколько из этих веселых непосед к исходу дня сделаются сиротами.

Клацанье и треск катапульт привлекли внимание Катона обратно к реке. Видно было, как каменные заряды, взлетая по дуге, на миг словно зависают в воздухе, а затем обрушиваются вниз на укрепления врага. Оценить степень урона варваров было затруднительно: едва лишь заработали римские метательные орудия, как враги залегли на земле. А до этого стояли на укреплениях плотной стеной и орали легионам что-то оскорбительное, потрясая кулаками и оружием; некоторые казали и голые зады – нате-ка, мол, отведайте. Но едва первые стрелы метнулись над рекой, как вражье воинство пало наземь, и вершина крутого склона, только что кишевшая кичливыми косматыми воинами, внезапно как будто обезлюдела, став тихой и пустынной. Те из варваров, что стояли за второй линией обороны, быстро смекнув, что камни и стрелы до них пока не долетают, медленно показались вновь и стали оглядывать картину внизу. Железные наконечники стрел цокали по камням заграждений и впивались в почву склона. От камней, пущенных из катапульт, урон был в сущности небольшой. Вблизи за заграждения, где укрывался враг, их попало немного, и можно было легко представить себе их разрушительное действие: черепа и туловища, размолотые в кровавую кашу.

Впрочем, основной целью обстрела был не разгром вражеских укреплений – для этого бы потребовался целый обоз осадных орудий. Нужно было удерживать врага головой к земле, пока легионы пересекают реку и поднимаются к заслонам. Как только они приблизятся к первой линии обороны, бомбардировка прекратится и настанет черед смертельного ближнего боя. Подняв взгляд, Катон увидел, как над второй линией обороны реет стяг Каратака, а рядом на округлом валуне, властно упершись руками в бедра, стоит высокий воин, у которого из-под шлема свисают и колышутся на ветру длинные светлые волосы и борода.

– Жаль, что мы не дотягиваемся до него – указал Катон. – А то всего один удачный выстрел, и все могло бы кончиться.

– Ты так думаешь? – с сомнением спросил Макрон. – Большинство варваров на этом острове ненавидят нас всеми фибрами души. Убить одним из них больше, одним меньше – разницы это не сделает.

– Этот бритт – именно тот человек, что воюет с нами почти все это десятилетие. Своим делом он вдохновил десятки тысяч последователей, хотя время от времени мы одерживали над ним победы и загоняли обратно в эти горы. Но и здесь он добился, чтобы силуры и ордовики заключили союз, во главе которого встал он. Не было бы Каратака, глядишь, и невзгоды наши давно бы уже закончились.

Макрон обернулся к Катону:

– А ведь были времена, когда ты им восторгался.

– Было когда-то и такое. Еще до того, как он вклинился между мной и моей женой, а теперь и ребенком, которого она вынашивает. Теперь я хочу одного: когда все это закончится, поскорей возвратиться в Рим. К первому дому, который я могу назвать своим.

– Ты будешь тосковать по армии. Мирный гражданин из тебя никудышный.

– Ты же когда-то говорил и то, что приличным солдатом мне никогда не стать.

– В самом деле?

Катон кивнул.

– Гм, – кашлянул Макрон. – Могу же я насчет чего-нибудь заблуждаться.

Раздалась пронзительная нота, и сигнал подхватили рога Двадцатого легиона. Катон с Макроном машинально подались чуть вперед, глядя на золотистый поток шлемов и доспехов передних рядов, хлынувший к стремительным водам брода. Над остриями колыхался гордый орел – символ империи. Это всегда было волнующим зрелищем для Катона, хотя сейчас он никак не мог отделаться от растущего чувства тревоги, сомневаясь в разумности лобовой атаки.

Внимание отвлек легкий шлепающий шум, и ветер внезапно усилился. Катон поднял голову и моргнул от первых дождинок, упавших на лицо и отскочивших от шлема и кольчуги. Наползшие с востока тучи теперь висели над холмом и теснились к римскому лагерю, затеняя солнце. На лагерь нашла большая тень, накрыв Катона с Макроном, которые стояли сейчас на воротной башне. Дождь набирал силу.

– Просто диву даюсь, как этот гнусный островок до сих пор на плаву, – проворчал центурион, плотнее закутываясь в плащ, – никак не потонет.

Катон не отозвался, пристально наблюдая, как первая волна римлян переходит реку вброд. Тяжеловооруженные легионеры, подняв над водой щиты, с трудом продвигались вперед, сильно замедлив темп наступления. С того берега различалось, как варвары выглядывают из-за своих баррикад, наблюдая за продвижением римлян. Все это время метательные орудия продолжали обрушивать на врага камни и стрелы, пригвождая его к земле. Поверхность реки клокотала белой пеной, в то время как легионеры неуклонно пробирались к противоположному берегу. Наконец они достигли ряда вбитых кольев и замедлились еще больше, пытаясь пробраться сквозь препятствия.

Здесь Каратак и задействовал первую из своих ловушек. Склоны холма огласило мрачное гудение кельтского боевого рога, и из травяных зарослей вдоль берега реки выскочили фигуры – полуголые, без шлемов и щитов, на первый взгляд плохо вооруженные. Но вот один из них вскинул руку и неистово завращал ею у себя над головой.

– Пращники.

Расстояние между ними составляло не более тридцати шагов, а барахтающиеся среди кольев фигуры представляли собой превосходные мишени. Первые снаряды затарабанили с таким резким грохотом, что было слышно даже на воротной башне. Было видно, как в фонтанах брызг падают на мелководье первые сраженные. Те, кто лишился чувств, под весом своих доспехов уходили под воду, создавая новые препятствия для своих товарищей. Двадцатый легион выставил перед собой щиты, упорно двигаясь навстречу граду камней и кусков свинца.

– Неприятный сюрприз, – заметил Макрон. – Но надолго он парней не задержит. И уж тем более не остановит.

– Не остановит, но здорово их встряхнет. Так что, думаю, первая партия за Каратаком.

По мере того как римляне выкарабкивались из воды на берег, пращники начинали отступать, удерживая безопасную дистанцию и продолжая осыпать врага камнями и свинцом. Один из легионеров в ярости рванулся вперед, рьяно карабкаясь вверх по откосу. Центурион криком и жестами пытался остановить его, но было уже поздно. Щит обеспечивал защиту только спереди, и солдата мгновенно забросали с боков. Первый же выстрел угодил ему в колено, и он, споткнувшись, упал. Не успев подняться, получил еще один удар и без чувств распластался в траве.

– Дурила безмозглая, – процедил Макрон.

Центурионы и опционы методично выстраивали подразделения по мере того, как люди выбирались с утыканной кольями отмели; как только обрели форму три передовые когорты, началось восхождение по склону. Пращники впереди продолжали отход, удерживаясь на расстоянии. Внезапно один из них отлетел назад и грянулся оземь, пригвожденный мощной деревянной стрелой.

– Их оттеснили обратно в зону наших стрел и камнеметов, – понял Макрон. – А ну-ка, посмотрим, насколько гадам по вкусу их же уловки!

Многие пращники были сбиты теми выстрелами из катапульты, что не долетели до первой линии вражеских укреплений. Впечатление было такое, будто варваров сразил огромный невидимый кулак – воистину гнев великого Юпитера.

Однако такая атака не могла продолжаться долго из-за риска попадания в передние ряды Двадцатого, и вскоре прозвучал сигнал прекратить обстрел. Катапульты и баллисты жахнули по последнему выстрелу, и бойцы встали возле орудий в ожидании дальнейших приказаний. На том берегу пращники отбегали к укреплениям и проходили между рядами воинов, которые поднялись из укрытий, как только опасность со стороны римской артиллерии миновала. Приближающуюся стену из щитов варвары встретили вначале ругательствами, а затем градом камней и стрел, которые лучники Каратака пускали внавес, высоко поверх голов своих товарищей, так что стрелы сеялись на когорты, которые еще переправлялись через реку. При виде тел римлян, разбросанных по отмели и дальнему берегу реки, Катон почувствовал, как его сердце будто сковал ледяной холод. Те из раненых, что могли передвигаться, кое-как брели через течение обратно в надежде на врачебную помощь. Потери римлян составляли уже более сотни человек, а между тем бой за первую линию укреплений под тусклой пеленой дождя еще только завязывался.

Внезапно над холмами ослепительно полыхнула молния, и угольные тени, мелькнувшие в сияющей вспышке белого света, на миг придали картине вид монументального барельефа в штриховке дождевых струй. Но видение прошло, и взору предстали тысячи вовлеченных в схватку фигур: с врагом сомкнулся Двадцатый легион, и в сумраке непогоды, поблескивая, мелькали клинки и острия. Вслед за молнией грянул обвальный раскат грома, а за ним возобновил свое шипение ливень, стучащий по шлему так, что почти перекрыл собой шум битвы. Он же явно попортил зрелище зевакам, собравшимся на пригорке, которые сидели, укутавшись в плащи. Кое-кто, не выдержав, уже семенил вниз по склону обратно в лагерь, ища убежища от непогоды. Макрон что-то говорил, и Катон, тряхнув головой, подался ближе. Центурион поднес ко рту ладонь и прокричал:

– Верховный мог выбрать денек и поудачней! Ты как думаешь: он не отзовет людей назад, пока не уймется дождище?

– Какое там! Не такой он человек. Готов добиться своего во что бы то ни стало.

– Тогда нашим придется несладко!

– Еще как!

Они снова вернулись вниманием к схватке у ближних каменных укреплений, едва различимых за матово блестящей, перемежающейся завесой дождя. Враг держался упорно, легионерам прорваться не удавалось. Из реки обратно на берег вылезала безостановочная череда насквозь вымокших раненых – они пробирались меж когортами второй линии и притыкались на землю в ожидании догляда санитаров. В сторону раненых тревожно косился кое-кто из зеленых рекрутов, которых в свою очередь поносили опционы, чтобы они глядели вперед, а не по сторонам.

Спустя какое-то время ливень прекратился так же внезапно, как и начался, и сквозь рваные прогалины в тучах прорвались лучи солнца, с пугающей ясностью обнажив страшную картину боя. Легионерам удалось пробиться в нескольких местах, и они удерживали это хрупкое преимущество, чтобы создать пространство для рывка своим товарищам. И тут в одной из точек, где враг, казалось, воздвиг укрепление выше обычного, баррикада вдруг пришла в движение. Катон вгляделся в противоположный берег и мгновенно уловил опасность, заметив людей, расшатывающих деревянные балки. Но отсюда он мог лишь беспомощно наблюдать, как вниз на легионеров покатились камни – точнее, здоровенные валуны. Этот небольшой горный обвал прокатился сквозь ряды, сшибая людей и унося их в слепой путанице тел, мелькающих конечностей, щитов, земли и грязи. На этом враг не остановился и пускал камнепад за камнепадом, пробивая в плотных построениях римлян обширные бреши. Затем вновь протрубили рога, и варвары, незамедлительно оставив свой первый рубеж обороны, начали взбираться ко второй линии укреплений.

– Тем не менее мы прорвались, – с мрачным удовлетворением заметил Макрон. – Остался последний рывок.

– Если он дастся так легко, – отозвался Катон. – Взгляни на склон. Наши ребята вымотаются подъемом. В полной оснастке, которая к тому же набрякла от дождя и переправы по реке. Да и земля превратилась в густую грязь. А это тоже скажется.

С воротной башни было видно, как их товарищи прорываются через проломы в укреплениях, частично разрушенных самим же врагом. При попытке одолеть набухшую влагой землю солдаты поминутно поскальзывались и шлепались; каждый шаг, с трудом сделанный по раскисшей глине, еще сильнее затруднял продвижение тем, кто лез следом. Легко вооруженные варвары без труда отрывались от неприятеля, а те, кто посмелее, еще и останавливались, чтобы схватить и метнуть вниз со склона камни, некоторые из которых попадали в преследующих римлян и оборачивались для них переломом челюсти, колена или лодыжки. Довольно скоро стало ясно, что люди Двадцатого уже выдохлись и слишком устали, чтобы вступать с врагом в полноценный бой. Не одолев и половину склона, солдаты стали замедляться и останавливаться – все как один перемазанные жирной грязью; некоторые, убрав мечи обратно в ножны, взбирались по откосу прямо на четвереньках, чтобы не скатиться вниз. Центурионы, которые угадывались по поперечному гребню на шлемах, по-прежнему вели людей, понукая и подгоняя. Сзади лезли опционы, хлеща своими длинными деревянными жезлами с целью взбодрить нерадивых, что барахтались в хвосте.

Медленный подъем стал еще опасней, когда защитники первой линии примкнули к своим товарищам, что обороняли верхний ярус. Теперь камни и прочие метательные снаряды градом сыпались на легионеров, нанося все новые раны и увечья и останавливая тех, кто пытался загородиться поднятым щитом, рискуя при ударе скатиться вниз.

– Еще неизвестно, чья возьмет, – негромко высказал предположение Катон.

Макрон, видя, как захлебывается натиск, пробурчал что-то невнятное.

Первые шесть когорт смешались в одну грязную массу, киша на склоне как черви; остальные четыре, начав подъем от линии берега, еще пытались держать строй. Добравшись до остатков первой оборонительной линии, благодаря стараниям офицеров они выстроились на противоположной стороне заново. А навстречу им где ковыляли, где кубарем скатывались вниз к реке пострадавшие – ослабевшие из-за ранений и изможденные тяжелой битвой за холм. Лишь когда четыре когорты выровнялись, старший офицер отдал приказ наступать. Но ни о каком активном наступлении, как обычно бывает на поле боя, речи не шло. Вместо этого передние ряды продвигались с черепашьей скоростью, чтобы укрепить сильно разреженные передовые подразделения. Каждый шаг осложняла липкая скользкая грязь.

Дело хоть и медленно, но все-таки продвигалось: расползшаяся масса первых шести когорт наконец стала приближаться к верхнему поясу укреплений. Склон внизу был усеян людьми, из которых раненые составляли, в общем-то, меньшинство. Многие просто сидели или лежали, отвалившись в грязь, чтоб хотя бы немного отдышаться и набраться сил перед дальнейшим восхождением. Вдруг перед ними на укреплении показалась фигура и вскинула руку, потрясая длинным мечом. В ту же секунду по всей протяженности холма взвыли боевые рога варваров, и сотни воинов хлынули через баррикаду, лавиной устремляясь вниз по склону и врубаясь в римлян, что находились немногим ниже. То тут, то там росчерками засверкали клинки и лезвия топоров, сметая нестройные ряды Двадцатого легиона, не успевшего изготовиться к столь неистовой атаке. А враг меж тем все летел набирающей стремительность лавиной, массой своей придавая броску силу и весомость. Невероятно, но легионеры под этим натиском как-то выстаивали. Впрочем, длилось это недолго, и они начали пятиться вниз по холму.

– Вот зараза, – рыкнул Макрон, сжимая деревянную загородку башни. – Гляди-ка, они нас ломят!

Катон молча кивнул. Каратак высчитал свой натиск отменно, дав неприятелю предельно вымотаться на подходе. Теперь у его воинов, находящихся на возвышенности, было явное преимущество, к тому же они были свежи после отдыха за верхним ярусом, и теперь со всей яростью кидались на облепленных грязью легионеров, рубя и разя их клинками, вырывая щиты и набрасываясь на неповоротливых от собственной тяжести римлян с волчьей лютостью. Передовые легионеры срубались или же их пихали назад на своих товарищей, отчего и те, и другие поскальзывались и падали в слякотное окровавленное месиво. Сдержать этот натиск было решительно нечем, и тем, кто стоял на противоположном берегу реки, оставалось лишь взирать со всевозрастающим ужасом на картину бедствия, что разворачивалась у них на глазах.

Однако худшее было еще впереди: четыре последние когорты смешивались с отступающими солдатами из первой волны. Постепенно скапливалось все больше растерянных, лишенных сил и сбитых с толку легионеров, пока весь легион не превратился в неповоротливое сборище вооруженных людей, бессмысленно возящихся в грязи. Враг наседал, доводил свое преимущество до логического завершения, сбрасывая римлян со склона и нещадно засекая любого легионера, который опрокидывался в слякоть.

Макрон выбросил руку в сторону полководца Остория с группой командования, что наблюдали за битвой из прибежища на ближнем берегу.

– О боги, почему же он не подает сигнал?

– Не знаю, – сокрушенно вздохнул Катон, – не знаю.

Всякая видимость сплоченности и слаженности действий исчезли. О том, чтобы выстроиться вокруг сигнумов или опционов, не могло идти и речи: враг немилосердно теснил легион назад. Наконец со стороны верховного и его свиты буцина прохрипел сигнал к отступлению. Легионеры Двадцатого тут же ускорили отход по склону к реке. При этом со стороны теснящего их воинства Каратака вырвался многоголосый победный рев. Разрозненные группки легионеров продолжали стоять лицом к врагу, пытаясь удержать некое подобие строя и в то же время прикрывая своих соратников.

Первые из отступающих, добравшись до берега, с трудом пробирались обратно под защиту через уцелевшие на отмели колья, даже не в силах удержать над водой свои щиты. Течение вырывало их из обессиленных рук, и щиты, крутясь по воде, быстро уносились прочь, то ныряя, то выныривая, словно прощаясь со своими хозяевами, и постепенно скрывались из виду. Люди выбредали на свой берег и валились на мокрую траву, судорожно и взахлеб дыша. Перейти реку раненым помогали товарищи и, едва дойдя до твердой земли, обессиленно валились с ними рядом. Берег постепенно заполнялся, обретая сходство с огромным эвакуационным пунктом, а люди всё прибывали, выходя из реки. На другом берегу варвары, вытеснив легионеров за нижний рубеж обороны, преследовали их до самой реки. Несколько групп римлян продолжали сражаться, сомкнув щиты, и так же в боевом порядке отступали в воду.

От внезапного треска баллист Катон невольно вздрогнул. Он был так поглощен происходящим, что не заметил, как орудийная прислуга приготовилась к возобновлению бомбардировки. Через реку, поверх голов отступающих по бурной воде разрозненных легионеров, прянули железные стрелы. Они падали среди воинов Каратака, пробивая их насквозь. К баллистам присоединились катапульты, мечущие по дуге смертоносные камни, которые усугубляли потери врага. Спустя минуту загудели рога, и вражье воинство стало откатываться, карабкаясь вверх по склону под защиту первой линии обороны. Там они спешно ложились, так что достаточно скоро движение на склоне холма замерло. Шевеление наблюдалось лишь среди раненых: они мучительно извивались среди жирно лоснящейся грязи, пучков травы и серых камней. Среди них кое-кто из римлян уцелел, каким-то образом избежав внимания вражеских воинов во время их дикого броска.

Сражение прекратилось, и остатки Двадцатого легиона сумели добраться до ближнего берега. Баллисты и катапульты еще какое-то время работали, но затем им был дан приказ остановиться. Над сценой побоища нависло жутковатое безмолвие – впечатление такое, будто оба воинства, словно два гигантских борца, обескровленные и согнутые усталостью, ненадолго расцепились, чтобы перевести дух. Вдалеке на том берегу показалась горстка фигур, которая хлопотливо рассеялась с целью подобрать своих раненых и перерезать глотки римлянам, которые были еще живы. Варваров было мало и находились они слишком далеко, чтобы можно было метко поразить их из баллист, так что с этим пришлось мириться.

Катон почувствовал, как нервное напряжение, сковывавшее его тело все время, пока длился приступ, истощило его силы, уступив место внезапной усталости, и обнаружил, что сильно вспотел. Он опустил голову и на мгновение закрыл глаза, почувствовав облегчение от того, что редкостно неудачная попытка взять холм лобовой атакой закончилась. Глубоко вздохнув, он открыл глаза и огляделся. Через реку перешли последние из солдат Двадцатого. Но передохнуть им не дали. Там вдоль берега уже скакал верхом штабной офицер, выкрикивая приказания и порывисто взмахивая рукой. Офицеры легиона принялись понукать своих людей встать на ноги и отводить их от переправы.

– Что там происходит? – тревожно спросил Макрон. – Надеюсь, не то, о чем я сейчас подумал?

Катон не ответил. Он угадал намерение верховного, но изо всех сил уповал на то, что ошибается. На глазах у всех изможденные солдаты отходили, оставляя открытую полосу земли перед объединенными когортами Четырнадцатого и Девятого легионов. Когда место перед ними было наконец расчищено, полководец Осторий поднял руку и застыл, указывая ею на холм. К метательным орудиям подскочила прислуга, и нависшая было тишина вновь нарушилась треском баллист и грохотом метательных лап катапульт.

Буцины воззвали к наступлению, и вперед двинулись стоящие у переправы ряды новых легионеров. В лучах внезапно вышедшего солнца они смотрелись празднично, как на параде.

– Что этот глупец затевает? – прошипел Макрон. – Что он, старый хрен, удумал?

– Безумие, – покачал головой Катон.

Когорта за когортой всходила по пологому склону к реке, а с того берега уже раздавался глумливый рев врага, еще яростней, чем прежде. Внезапно Катон отошел от поручней и порывисто зашагал к лестнице, ведущей с башни.

– Господин префект! – окликнув, поспешил следом Макрон. Друга он нагнал уже на ступенях и, глядя сверху, пытливо спросил: – Ты куда?

– Кто-то должен попытаться все это остановить, – твердо ответил Катон. – Пока Осторий не превратил поражение в окончательный разгром.

Глава 10

Не успел Макрон что-либо возразить, как Катон, проворно спустившись с лестницы, побежал трусцой туда, где держал его коня Тракс. Выхватив у слуги поводья, он запрыгнул в седло и, ударив пятками, пустил своего Ганнибала в галоп, направляясь к воротам лагеря. Копыта эхом простучали в деревянных недрах башни, и вот конь уже мчался по накидному мосту через ров и вниз по склону, к верховному с его штабистами. Катон был исполнен решимости сделать что угодно, лишь бы удержать Остория от повторения неудавшейся атаки, грозящей обернуться бессмысленной гибелью множества людей.

Передовые центурии Четырнадцатого легиона с Квинтатом во главе уже вступали в реку. Легат заехал на мелководье верхом и в фонтане брызг спрыгнул с седла. Передав поводья слуге, он принял от одного из легионеров щит и, вынув меч, двинулся рядом с сигниферами, несущими над собой штандарты легиона так, чтобы все видели. В арьергарде верхом на белом коне виднелся трибун Отон, машущий над головой мечом для ободрения своих солдат. Наступление проходило в насупленном молчании: все сознавали, что их ждет впереди. Благодаря спуску к реке и подъему на холм ни от кого из резерва не укрылось, как складывался предыдущий штурм. И вот теперь они сами шли по следам своих павших товарищей. Можно было лишь дивиться такой дисциплине среди солдат, повинующихся приказам беспрекословно, без малейших признаков колебаний или несогласия. Но теперь те самые качества, что делали легионы столь эффективными в бою, уподобляли их агнцам, идущим на заклание по команде их безрассудных военачальников.

Оставалось лишь надеяться, что Осторий все-таки смягчится, отозвав свою армию до того, как случится непоправимое, и сделает это без вмешательства Катона. Но среди офицеров, собравшихся на холме вблизи реки, не было и намека на подобное решение. Тогда Катон, стиснув зубы, натянул поводья и, почти приблизившись к верховному и его штабу, перешел на рысь. Несколько лиц обернулось на приближающийся звук, но внимание самого Остория было сейчас сосредоточено на переходе легионов через реку. Передние ряды, теперь уже утратившие стройность, добрались до оставшихся кольев и начали подъем от воды к берегу.

Римские орудия, как и в предыдущий раз, прекратили обстрел, и вместе с тем, как грянулись оземь последние стрелы и камни, над заграждениями поднялись варвары и пустили град своих стрел и камней на приближающихся легионеров. Однако на этот раз римляне знали, чего ожидать, и офицеры тут же скомандовали переднему ряду выставить перед собой стену из щитов, а остальным поднять щиты над головой, так что все построение обросло своеобразным панцирем на пути у града из камней, стрел и зарядов пращей, тарабанящих по покатым поверхностям. Защита на сей раз была образована дружнее и лучше, но само построение на крутом склоне было громоздким, неуклюжим и не могло держаться долго, а между щитами образовывались неизбежные бреши по мере того, как там падали люди.

Катон, подъехав, остановил коня сбоку от верховного, и, стараясь успокоиться, сделал несколько глубоких вдохов.

– Командир?

Осторий обернулся, при этом на лице его мелькнуло удивление.

– Префект Катон, что вы здесь делаете? Ваше место в лагере, рядом с вашими людьми.

Катон эту фразу проигнорировал и, выпрямившись в седле, произнес:

– Командир, нам следует отозвать людей назад.

– Как? Что вы сказали?

– Cо всем должным почтением я бы рекомендовал вам отозвать силы Четырнадцатого и Девятого легионов.

Катон знал, что вокруг потрясенно переглядываются офицеры, а также что настроение верховного мрачнеет.

При глубоком вдохе ноздри Остория затрепетали.

– Вы забываетесь, префект. Вы смеете оспаривать мои приказы?

– Командир, я лишь призываю вас пересмотреть решение. Пока мы не потеряли понапрасну еще больше людей.

– Молодой глупец, разве ты не видишь, что мы уже на грани прорыва? Еще один натиск, и враг побежит. Он будет сломлен, сражен, и на этом все кончится. Победа была у нас уже почти в руках, если б не те олухи, – он сердито указал на людей Двадцатого, что сейчас медленно перестраивались, а сотни раненых получали помощь от медиков легиона. – Я был не прав единственно в том, что чересчур положился на этих слюнтяев. Но Квинтат и наша вторая волна сделаны из более прочного материала. Они не остановятся, пока не прорвутся сквозь ряды неприятеля и не возьмут холм.

– И все-таки они люди, а не титаны. А земля перед ними – сплошное болото. Они выбьются из сил задолго до того, как сумеют одолеть врага.

– Хватит, префект! Возвращайтесь на ваш пост. Вами я займусь позже.

– Господин…

– Немедленно убирайтесь прочь с глаз моих! – Осторий указал рукой в сторону лагеря.

Было ясно: возражать и спорить бессмысленно. Попытка не удалась. Люди из второй волны обречены повторить неудачу своих товарищей. Ну, а если армия каким-то чудом уцелеет и продержится, префекту Катону не избежать гнева верховного. Он усомнился в авторитете полководца, причем на людях, перед подчиненными. А потому кары не избежать.

Катон натянуто отсалютовал, вслед за чем развернул коня и галопом поскакал обратно в лагерь. К тому времени как он возвратился к Макрону, Четырнадцатый легион поравнялся с первой линией обороны, и там завязался бой. Макрон встретил друга встревоженным взглядом:

– Я так понимаю, верховный голосу рассудка не внял?

Катон покачал головой.

– Все равно надо было попытаться.

– Конечно надо, – грустно улыбнулся Макрон. – И ты его, понятное дело, разозлил.

– Безусловно.

Больше сказать было нечего, и оба вернулись вниманием к холму. Бой был жестоким; кое-кто из самых отчаянных варваров наскакивал на римские щиты в попытке пробить строй легионеров. Но те сохраняли дисциплину и неуклонно пробивались через бреши в укреплениях, созданные при первой атаке. Дюйм за дюймом они теснили воинство Каратака назад, пока по зову горнов враг, прекратив сопротивление, не устремился вверх ко второму ярусу укреплений.

– На этот раз дело продвигается лучше, – отметил Макрон.

– Погоди радоваться, – рассудил Катон. – Им еще нужно одолеть склон и пробраться по грязи. И к тому же погляди, – Катон указал в сторону вершины холма.

Солнечная интерлюдия, судя по всему, близилась к концу. С запада наползали лиловые тучи, грозящие возобновлением дождя. К тому времени как воины варваров добрались до второй линии баррикад, уже начало накрапывать. Катон увидел, что ряды противника заметно поредели, и вожди сейчас стягивают людей с флангов, чтобы воспрепятствовать продвижению римлян вверх по склону. Было видно, как с каменистых склонов и утесов, обступающих поле боя, стягиваются небольшие отряды варваров, призванные перекрыть единственный проходимый маршрут по холму.

В ту минуту, когда мрачные облака закрыли собою солнце, притупив блеск доспехов, передовые ряды Четырнадцатого осы́пал свежий град камней и стрел. Тонкая взвесь дождя, сеясь по склону, укрыла врага, а момент спустя легионеры достигли того места на склоне, где терялась опора и начиналась вязкая грязь. Тем не менее солдаты упорно шли, пробираясь наверх к поджидающим их бриттам. Сомнений у Катона не было: эта атака провалится точно так же, как и предыдущая. Для безусловного обеспечения отпора Каратак собрал за баррикадой все свое воинство. При таком раскладе Остория ждало поражение, его изможденных людей – верная гибель, ну а когда весть о победе Каратака разнесется по провинции, каждый варвар, носящий в сердце ненависть к Риму, бурно возрадуется. Многих это подтолкнет взяться за оружие, а те из племен, что покуда держат нейтралитет, наконец сомкнутся с Каратаком узами союзничества. Последствия, что и говорить, удручающие.

Катон лихорадочно соображал, внимательно изучая место сражения. А затем он увидел едва заметную тропу слева, за обступающими поле боя каменными выступами. Префект почувствовал, как ускорился пульс, пока в голове складывался план. Скоропалительный, под стать обстоятельствам, он безусловно противоречил и здравому смыслу, и служебному долгу подчиняться приказам. Цена неудачи – неминуемая смерть. Если удастся уцелеть, то его, как префекта, скорее всего, разжалуют и с позором прогонят из армии. Впрочем, ни один из этих раскладов несравним со скорым поражением войск Остория. Если оно случится, то ни ему, ни его людям все равно не жить. Враг не пощадит.

Катон обернулся к Макрону и посмотрел на него взглядом, полным отважной решимости:

– Срочно строй людей за южными воротами лагеря. Мне нужны Кровавые Вороны в полном снаряжении.

Макрон уставился в замешательстве:

– Катон, ты что такое творишь?

– Сейчас – ничего. Ничего, что помешает разгрому, который вот-вот произойдет вон там. – Он ткнул большим пальцем в сторону холма. – Но мы можем сделать нечто, способное все изменить. Строй людей, говорю тебе! Это приказ.

– Ваш приказ, господин префект, – стеречь лагерь.

– Макрон, я распоряжаюсь от своего имени. Нельзя терять ни минуты. Доверься мне и делай то, что я говорю.

Ветеран, потерев свой щетинистый подбородок, кивнул.

– Ладно, дурила. О боги, берегите нас!

Он заспешил к лестнице, и через некоторое время Катон услышал командный рев, которым Макрон отдавал приказы офицерам, чтобы те строили своих солдат. Напоследок Катон еще раз оглянулся на холм. Четырнадцатый находился не более чем в полутора сотнях шагов от верхних укреплений. Ливень хлестал вовсю. На исход битвы еще можно было повлиять, но время шло на минуты. Отпустив перила, Катон помчался с башни, а оттуда, во весь дух, – к своему коню.

Две когорты сопровождения уже выстроились снаружи лагеря под шипящими дождевыми струями. На многих лицах читалось взволнованное любопытство. Солдат было всего двести с небольшим – в обрез, с учетом задуманной задачи, но все как один закаленные в битвах ветераны: уж если кто и способен изменить судьбу сражения, так это именно они.

Катон, набрав в грудь воздуха, прокричал через шум дождя:

– Времени на разъяснения нет! Мы выходим в бой, и нельзя терять ни минуты! Что от вас требуется, узнаете, когда мы выйдем на позицию! Прошу об одном: когда настанет время, сражайтесь как демоны! Вторая Фракийская, Четвертая когорта Четырнадцатого, в наступление!

Катон повернул коня и погнал его быстрым шагом, уводя людей от лагеря. По правую руку впереди возвышался холм, где все еще стояла кучка гражданских, в растерянности и отчаянии наблюдая за борьбой на противоположной стороне реки. Своих людей – конницу и две неполные центурии легионеров под началом Макрона – Катон быстро повел вокруг подножия холма и далее за негустой полосой деревьев, тянущейся вдоль речного берега. Сквозь древесные стволы различалось неспешное течение рябой от дождя воды. На этом участке река была существенно глубже; мелководьем, похоже, и не пахло. Катон помнил, что накануне битвы на совещании у Остория были отмечены несколько мест на реке, непригодных для массовой переправы. Оставалось уповать, что подступы к реке не охраняются, ведь от этого зависел успех замысла. Если бы неприятель не был созван в помощь к основным силам, направленным на отражение второй атаки римлян, то план Катона, безусловно, провалился бы. Даже при успешном одолении переправы потери оказались бы чрезмерными для воплощения этой отчаянной затеи. По ту сторону на некотором расстоянии от берега недобро возвышались серые скальные выступы.

Небольшая колонна спешным порядком миновала скалы, и вот за деревьями открылась узкая дорожка, ведущая к броду, который здесь все-таки был, – отмель с бурунами, пенящимися вокруг разбросанных по дну валунов. Катон, в предостережении подняв руку, перекинул ногу через луку седла и соскочил на землю.

– Ты чего? – поспевая к другу, спросил запыхавшийся Макрон.

– Нужно узнать, свободен ли путь. Все оставайтесь здесь. Как только я подам команду, вели людям переходить реку без промедлений.

Макрон отсалютовал, и Катон повернул к реке. Спустившись по тропе к воде, он остановился, глядя через узкий брод на противоположный берег. Никаких признаков движения там не наблюдалось. Примечательно, что отсюда не было видно ни поля боя, ни лагеря – как раз то, что надо. Катон, внутренне напрягшись, поступью тронулся через реку, не спуская глаз с каменных отрогов и склона по левую руку, где вверх по темным камням петляла крутая тропа. Присутствия врага не ощущалось. Студеная вода хлестала по голеням, но дно здесь было вполне сносное и пробираться удавалось без труда. На середине реки вода доходила максимум до бедер, и Катон, с плеском выйдя на отмель у противоположного берега, облегченно перевел дух. Здесь он незамедлительно обернулся и, не полагаясь на силу голоса поверх шума воды, несколько раз энергично махнул Макрону рукой – дескать, все сюда.

Почти тотчас на берег выехали первые из Кровавых Воронов и, сойдя с седел, в пешем ходу завели в реку своих коней, чтобы ненароком не повредить их или себя, оступившись на ненадежном речном дне. Вслед за кавалерией двинулись легионеры, по привычке держа щиты на весу, хотя, кроме дождя, на них сейчас ничего не падало. Дождавшись кавалерию, Катон жестом подозвал своего старшего декуриона и указал ему на тропу:

– Мирон, ступай туда. Остановишься перед тем, как выберешься на вершину.

– Слушаю, господин префект, – отсалютовал декурион и, указав своим людям идти следом, ухватил своего коня за поводья и повел вверх от реки. Коня Катона вел под уздцы Макрон и передал хозяину вместе с тем, как до берега добрались первые легионеры.

– Напоминает мне нашу первую серьезную битву с Каратаком, – поделился он, – когда на этом острове все еще только начиналось. Ты помнишь?

Катон кивнул.

– Надеюсь, удача не изменит нам и в этот раз.

Он повернул к тропе и тронулся следом за фракийцами. Конники постепенно всходили к вершине, и Катон, ускорив ход, протиснулся вместе со своим конем во главу колонны. Декуриона он нагнал тогда, когда тот находился уже невдалеке от гребня холма, где размахнувшийся ветер гнал под углом струи дождя. Шум битвы здесь доносился отчетливей – лязг клинков, приглушенные возгласы и крики. Можно было облегченно вздохнуть: Четырнадцатый пока держался.

– Выстраиваться здесь, Мирон, – указал Катон декуриону. – Подержи мою лошадь, я сейчас.

Передав поводья, он трусцой одолел остаток пути к вершине. Заметив, что склон начинает выравниваться, префект замедлил ход и двинулся вприсядку, возясь с лямками шлема: его необходимо было снять, чтобы внимание врага невзначай не привлек алый гребень и блеск металла. Наверху рос корявый куст, который приобрел свою угловатую форму из-за преобладающего здесь ветра. Из-за этого чахлого укрытия Катон и оглядел битву, бушующую на склоне холма. Каменные уступы возвышались над вторым ярусом укреплений Каратака без малого на полсотни шагов, и отсюда линия боевого соприкосновения просматривалась как на ладони.

Легионеры приблизились к баррикаде из камней и вделанных кольев, уставленных остриями вниз склона. Было видно, как за этим заслоном, выставив широкие щиты, толпится вражье воинство, а чуть впереди, где руками, где посредством примитивных рычагов и даже мечей их товарищи роняют куски баррикады на штурмующих. Из легионеров самые отважные, вырываясь вперед, пытались ввязаться с врагом в прямое столкновение, но борьба была неравной: отягощенные своими доспехами, римляне никак не могли собраться для броска нужным числом; враг же на все эти потуги отвечал дружными и гораздо более многочисленными встречными бросками, срубая атакующих, а уцелевших отгоняя обратно, к тесным рядам снизу. В сотне шагов вниз по склону пригнулись за своими щитами люди Девятого легиона. Там был виден Отон со своим кичливым гребнем – трибун успел спешиться и расхаживал туда-сюда перед квадратным штандартом, мокрой тряпкой обвисшим под дождем. Ниже Девятого по склону в беспорядке валялись тела. Выше, за плотным скопищем варварских воинов, склон переходил в бугорчатую, сравнительно ровную площадку – своего рода плато – с сотнями хаотично разбросанных примитивных укрытий. А по центру этого становища стояло несколько простецких палаток – судя по всему, ставка самого Каратака. Укрывшись от дождя и ветра, на этом плоскогорье лежали сотни раненых, за которыми ухаживали варварки в грубых плащах – перевязывали раны, врачевали переломы.

Для оценки общего расклада Катон увидел достаточно. Незаметно спустившись, он бегом возвратился к своей колонне. Все три турмы Кровавых Воронов стояли рядом со своими лошадьми. Рядом стояли две центурии легионеров Макрона: одной командовал он сам, другая была под началом могучего Криспа – опциона, после осады Брукциума произведенного в центурионы.

– Офицеры, ко мне! – зычно скомандовал Катон.

В ожидании их под дождем на промозглом ветру он знобко подрагивал, в душе ругая себя за телесную слабость: не хватало, чтобы эту дрожь на холоде кто-нибудь истолковал как страх. Чтобы успешно справиться с задачей и выжить в бою, подчиненные должны быть всецело уверены в своем командире.

Катон указал на каменистый гребень:

– Линия боя как раз на другой стороне холма. Вторая атака верховного добралась до баррикады, но там же она и застопорится, если не вмешаемся мы. – Он оглядел небольшую группу младших офицеров, дабы убедиться, что все его поняли. – Сделать предстоит вот что. Пехота во главе с центурионом Макроном обходит уступы и держится как можно незаметнее, а затем набрасывается на врага с фланга. При этом шуметь как можно громче, а давить со всей жесткостью. Тесните их как можно резче. Момент внезапности, равно как и стремительность броска, не будут длиться вечно. Но вы сумеете отогнать их достаточно, чтобы парни из Четырнадцатого прорвались через фланг и поддержали вас. При надлежащей быстроте мы отсюда сумеем опрокинуть их строй. Все ли меня поняли? Центурион Макрон, ваши люди готовы проявить себя?

Ветеран с широкой улыбкой хлопнул в ладони:

– Да пусть только варвары попробуют нас остановить, господин префект!

– Вот это действительно боевой настрой! – кивнул Катон, вслед за чем обратился к троим декурионам: – Мирон, ты со своей турмой прикрываешь фланг Макрона. Не даете врагу обойти нашу пехоту. Атакуете любые группы, что строятся в боевой порядок. Тесните, сминайте их, не давайте опомниться. Понятно?

Мирон угрюмо кивнул.

– Я поведу две другие турмы, – продолжил Катон. – Мы поднимемся к вершине холма и оттуда нападем на стан Каратака. Рассеем всех воинов, а затем с разгона ринемся вниз, прямо в тыл вражеского построения. Если все пойдет как надо, атаки с двух направлений окажется достаточно, чтобы отвлечь врага, пока ребята из Четырнадцатого прорываются через заслон с боков и в лоб. И тогда задача будет выполнена… Всем всё понятно?

– Вы, едрить их, не так уж много просите, господин префект, – ухмыльнулся центурион Крисп.

Макрон добродушно пихнул своего подчиненного в плечо:

– Он у нас всегда такой, к этому просто надо привыкнуть.

– Итак, бойцы, за дело.

Макрон со своими легионерами двинулся первым, отдаляясь от тропы в сторону поля битвы. Катон с конниками направился следом. Там, где тропа разветвлялась, префект повернулся к Мирону и кивнул:

– Да пребудет с тобой Фортуна.

– И с вами.

– Увидимся позже.

Проводив декуриона и его людей взглядом, Катон махнул двум оставшимся турмам и поехал к гребню холма, за которым располагалось вражье становище.

Глава 11

Вместе с тем, как кровь толчками устремилась по жилам, нытье в конечностях Макрона как-то унялось. Мышцы напряглись, а на сердце появилась знакомая легкость, которую он всякий раз ощущал в преддверии боя. В отличие от Катона Макрон не сомневался, что именно затем боги и вдохнули в него жизнь. Он был рожден для этого. Он был солдатом, обученным и натасканным для своего поприща, и, именем Митры, свою профессию он не посрамит. Мельком глянув через плечо, центурион увидел за собой строй своих солдат, тяжело дышащих, с мрачными лицами. Командовал он ими всего полгода, но уже хорошо их знал. Умелые вояки, на которых можно положиться.

Они спешно обогнули нагромождение каменных уступов. Из темных туч, что дикими взъерошенными табунами неслись по небу, вовсю хлестал дождь. Некоторое время тропа шла почти прямо, после чего уходила под уклон, к правому вражескому флангу. Тут полыхнула молния и залила склон мертвенным светом, под которым, казалось, сражение на миг застыло. На смену вспышке жахнул сотрясающий раскат грома. Внимание врага было приковано к солдатам Четырнадцатого легиона, все так же тщетно пытающимся пробиться если не через укрепления, то хотя бы в обход. Ближайшие из легионеров находились в полусотне шагов – там, где баррикада утыкалась в сплошной утес. Макрон остановил своих и подождал, пока они образуют позади него плотную колонну. Затем он наспех отер руку о тунику, вынул меч, поднял щит и указал клинком вперед.

Мягкий топот калиг и позвякивание оснастки сливалось с постукиванием дождя о шлемы и доспехи, а также с неумолчным шумом битвы. С размашистого шага Макрон перешел на трусцу, что при спуске с пологого склона оказалось весьма сподручно. Слева мелькнуло движение, и ветеран краем глаза уловил, что это разворачиваются конники для прикрытия его фланга. До врага оставалось не более двадцати шагов, когда впереди некая обернутая в плащ фигура, подбадривающая сзади криками своих товарищей, оглянулась на звук и застыла с выпученными глазами и криво разинутым ртом, а затем издала отчаянный вопль.

– Четвертая когорта! – рыкнул Макрон. – Вперед! – Он ускорил бег до максимума, который позволяли тяжелый доспех и оснастка, и проревел клич легиона: – Гемина[14]!

– Гемина-а-а!! – эхом грянули солдаты, и Макрон ринулся к варвару, который первым увидел римлян. Теперь за ним стали оборачиваться и остальные, а их воинственные выкрики тут же замирали на губах.

Тот, что в плаще, запоздало спохватившись, кинулся бежать, но поскользнулся, и Макрон, прежде чем устремиться дальше, прибил его щитом к земле. Впереди за баррикадой тянулись сотни вражеских воинов, но их вид лишь раззадоривал, и центурион с хищным азартом врезался в гущу злосчастных копейщиков прямо с конца ряда. Один из них, голый по пояс, ловко набросился на Макрона с копьем, но тот выверенным движением отбил удар острия к земле и, выбросив клинок вперед, рассек врагу мышцы на правой руке, сразу же вырвав меч обратно. В следующее мгновение он резко двинул щитом, сбив им копейщика с ног, рванулся дальше, почувствовав, как скорчился под калигами враг, и тут же накинулся на группу легковооруженных воинов, скопившихся на краю баррикады.

По щиту рубанул вражий меч, скребнув повдоль и с лязгом отскочив от шишковидного выступа. Макрон саданул щитом в сторону и, тут же прижав его к себе, сделал колющий выпад мечом вправо. Рука почувствовала, как клинок гладко вошел в плоть. В эти же секунды на врага с двух сторон навалились обе когорты, наддавая щитами и разя мечами, как были приучены все годы службы. Впереди возвышалась баррикада – навал из земли и камней, – поверх которой лежало распростертое тело молодого воина. Вокруг него у основания утеса штурмующие легионеры расчистили небольшой участок, где в грязи валялись несколько варваров, истекающих кровью.

– Налево! – рявкнул Макрон. – Тесни им фланг!

Неистовый натиск был беспощаден. Внезапность фланговой атаки повергла варваров в некое оцепенение, и Макрон намеревался продолжать наступление, пока враг не поймет, сколь невелико число наседающих. Но как только уловка будет разгадана, Каратак непременно подошлет резерв, чтобы сладить с дерзкой вылазкой римлян. Пока же враг откатывался перед когортами, наискось отодвигаясь вверх по склону, прямо на Мирона и его турму Кровавых Воронов. Те секли направо и налево, рубя беглецов и усугубляя панику, что растекалась по правому флангу войска Каратака.

В гуще схватки Макрон выискал глазами Криспа. Центурион рубился чуть позади, возвышаясь над своими подчиненными и следуя за центурией Макрона.

– Крисп, ко мне! Крисп!

Центурион глянул через плечо, увидел своего командира и кивнул. Спустя минуту оба, отдуваясь, теснились рядом. Макрон мечом указал на баррикаду:

– Скажи своим людям, пускай начнут ее разбирать. Нужно, чтобы наши парни с той стороны прорвались как можно скорее.

– Слушаю, – отрывисто кивнул Крисп и подозвал два ближних ряда своих людей, которые положили свои щиты, сунули мечи в ножны и принялись с судорожной поспешностью растаскивать камни.

– Остальные – за мной! – махнул Макрон оставшимся рядам центурии Криспа и возобновил натиск.

На пути попадалось все больше павших варваров, а затем и первый из его людей с лицом, разбитым всмятку ударом топора. Поднявшись немного вверх по склону для лучшего обзора, Макрон отметил, что враг оттеснен шагов на сто и начинает сбиваться в кучу. Пути к отходу у варваров не было, однако само по себе скопление людей означало, что атака так или иначе увязнет: настанет момент, когда теснить дальше станет просто невозможно. Но пока что обстоятельства позволяли, и Макрон рявкнул своим:

– А ну вперед, ребята! Секи их, руби!

В отдалении он заметил рослого воина, скачущего верхом вдоль рубежа, который явно намеревался выяснить причину беспорядка, возникшего на фланге. Длинные, потемневшие от дождя волосы воина липли к лицу, но что-то в его статности казалось смутно знакомым. И тут Макрон понял, кто это: сам Каратак. Вождь и главный военачальник. Властным взмахом всадник указал в сторону фланга, и от основной линии, в тридцати шагах вверх по склону тотчас стали отделяться люди и формировать новый строй. Как только собралось человек двести или триста, Каратак рысцой повел их вдоль линии. Центурион понял, что остается не так уж много времени, прежде чем они вступят в бой и сведут всю затею с вылазкой на нет. Макрон обернулся на Криспа, который сейчас руководил растаскиванием завала. Его люди только что оттащили самый крупный валун и, используя мечи как заступы, лихорадочно отшвыривали ими размокшую землю. На баррикаду с другой стороны уже взобрались несколько перемазанных грязью легионеров, чтобы помочь своим товарищам. Но все равно требовалось еще некоторое время, прежде чем образовалась бы достаточно широкая брешь для беспрерывного потока римских воинов, которые бы выступили в качестве подкрепления для ослабленной когорты Макрона.

Оставалось лишь одно: биться. И Макрон шагнул вперед, присоединившись к своему воинству. Проталкиваясь через строй, он увидел кряжистого воина с кудлатой белой бородой и торсом в витиеватых синих татуировках. Дождь струями мерцал на его коже, когда он взмахивал над головой топором, а затем грохнул им по кромке щита одного из легионеров. Тяжелое лезвие раскололо металлический обод, врубившись в щит и разнеся его в щепки, а римлянину раздробило плечо. С шумом выдохнув, тот пошатнулся, роняя свой покореженный щит в грязь. Варвар торжествующе зашипел и шагнул вперед, наступая на невесть откуда взявшихся римлян и давая своим соплеменникам шанс остановиться и опомниться.

– Дуллаха-а-ан!![15]

Макрон встретился с безумным взглядом топорщика, который снова делал замах. Не успел он ударить, как Макрон совершил ложный выпад, и его противник машинально откачнулся, для защиты махнув топором вниз. С очередным выпадом центурион без особого усилия двинул его щитом и тем самым отогнал вплотную к остальным. Варвар оказался прижат, а Макрон нанес ему прицельный колющий удар в бедро. Провернув лезвие и выдернув клинок, он вонзил меч еще раз – навалившись всей массой тела, пронзил противнику живот. Враг, пятясь с утробным стоном, выронил топор и завалился на спину.

– Вперед! – выкрикнул Макрон. – Ломи их, ребята!

Было ясно, что атака захлебывается. Запас сил у людей подходил к концу, а враг оправлялся от потрясения, вызванного внезапным уколом во фланг. Спереди по склону для отпора римлянам всходило все большее число варваров, а со спины готовился ударить наспех сколоченный Каратаком резерв. Оглянувшись назад, центурион увидел, что Крисп со своими людьми всё еще возятся, а желанного прорыва сквозь укрепление, который бы выручил Четвертую когорту, до сих пор нет.

Порыв натиска иссяк, и Макрон понял, что попросту сражается рядом со своими людьми и пока еще сдерживает врага. В расположение турмы Мирона уже затесался отряд копейщиков, которые без разбора кололи и коней, и конников, оттесняя фракийцев, что грозило разрывом фланговой защиты для пеших легионеров. Макрон впился взглядом в гребень холма, высматривая Катона с его двумя турмами, но никакого движения там не наблюдалось.

– Ну же, дружище, давай, – как заклинание шептал Макрон. – Давай, пока еще есть время.

Каратак со своим воинством все близился, их уже разделяло не больше сотни шагов. Военачальник варваров намеренно замедлил темп, давая возможность нагнать себя самым нерасторопным, чтобы подкрепление уже полновесно скатилось вниз по склону и придавило когорту к баррикаде. Вот тогда этому дерзкому отряду римлян уж точно не вырваться.

До слуха ветерана приглушенно донеслись радостные возгласы: Крисп со своими людьми сумели наконец проделать в укреплении небольшую брешь, шириною всего на одного человека. Туда снизу уже протиснулись первые римляне и теперь бежали на помощь горстке храбрецов, что сдерживали врага. Крисп со своими людьми отчаянно пытался расширить зазор, но было слишком поздно. К тому моменту, как Каратак двинул подкрепление на римлян, через баррикаду успело протиснуться от силы два десятка человек. А сверху с диким ревом уже неслось вражеское воинство, готовое смести всех и вся. Остаток турмы Мирона был рассеян, а уцелевшие всадники, спасаясь, бросили своих коней наверх к каменистому гребню.

Сердце Макрона, кувыркаясь птицей, падало. Если бы было чуть больше времени… Всего одна сотня человек могла бы решить исход боя, позволив продержаться до той поры, пока не будет расширена брешь, через которую с той стороны хлынут когорты и обеспечат победу римлян. Но с таким же успехом он мог пожелать луну с неба, и Макрон, осознав это, с холодным спокойствием повернулся лицом к наступающему врагу. Крепко уперев ноги в раскисшую землю, он поднял щит и приготовил меч для удара. Над кромкой щита было видно, как возвышается в седле Каратак, одной рукой держа поводья, другой нетерпеливо взмахивая мечом. Рот вождя варваров был искажен криком, а на шее проступили жилы – он издавал боевой клич.

– Катон, язви тебя, ну где же ты? – злился Макрон.


Когда две турмы добрались до вершины холма, Катон дал приказ построиться в боевой порядок, и шестьдесят конников расположились веером на бугристой земле. Бдительно оглядев построение, префект шагом подвел его к краю плато. Здесь он поднял свой овальный щит и потянулся к длинному кавалерийскому мечу возле луки седла.

– Кровавые Вороны! Рысью, в атаку!

Строй пришел в движение, набирая разгон в сторону ближайших укрытий, раненых и женщин, что за ними ухаживали. Конников быстро заметили, и при виде грозного стяга Кровавых Воронов вражеское становище огласили тревожные крики. Те, кто мог ходить, вскакивали на ноги и обращались в бегство. Остальные вжимались под любое укрытие и хватали для защиты все, что подвернется под руку.

Моргая от капель дождя, колющих на скаку лицо, Катон набрал воздуха и крикнул:

– В галоп!

Прокатываясь по вражескому стану, конница держала строй. Длинные мечи секли направо и налево; всадники, свешиваясь с седел, разили тех, кто на земле. Счет убитых беспомощных варваров шел уже на десятки, а те, кому удалось спастись бегством, сеяли по стану панику. Катон, давая своим людям поразмяться, внимательно отслеживал пройденную дистанцию, чтобы не слишком углубиться в лагерь, миновав место поворота. Когда плато было пройдено примерно на треть, он натянул поводья и поднял меч, привлекая внимание конников:

– Кровавые Вороны, стой! Стой, я сказал! Строиться возле меня!

Повернув вставшего на дыбы коня в ту сторону холма, где кипела битва, Катон с волнением ждал, когда его люди прекратят сечь раненых и займут места по обе стороны от своего командира. Оглядевшись, он отметил, что по плато без всадника мечется всего одна лошадь. Значит, пока все идет неплохо. Если Макрон и его люди с задачей справляются, то внимание врага сейчас отвлечено атакой на фланг, и варвары окажутся не готовы ко второму удару с другого направления. Если же у Макрона что-то не вышло, то не стоит строить иллюзий: своих Кровавых Воронов он поведет на верную гибель. Как ни странно, мысль об этом волнений не вызывала. Печалила лишь скорбь Юлии, которая в таком случае будет его оплакивать. Впрочем, сейчас думать об этом недосуг. И Катон, отбросив эти мысли, прочистил горло, чтобы все приказы звучали спокойно и внятно:

– Рысью!

Всадники пришпорили своих коней, и несколько лошадей заржало, прядая ушами. Пока Кровавые Вороны образовывали строй, Катон прикинул, что до края плато остается с полсотни шагов. Он знал, что вся эффективность конной атаки основана на расчете. Необходимо держать строй, после чего броситься вперед, но вместе с тем наращивать скорость так, чтобы вре́заться во врага на полном ходу и нанести мощный, сокрушительный удар. Так должно быть в идеале, а здесь положение осложняется из-за размокшей земли и спуска на скорости по склону. Часть лошадей неизбежно поскользнется и упадет, но это та цена, которую придется заплатить.

– В галоп!

Катон пустил коня и, сжав его бока коленями, наклонился вперед. Одной рукой он для верности ухватился за луку седла. Воздух наполнился шлепаньем и чавканьем копыт по грязи, брызги которой летели в лицо. Наконец, отряд подъехал к краю плато, где склон уходил вниз. Звуки битвы стали вдруг ближе, резче, и уши его коня нервно задергались. Перед ними открылось поле сражения, и, чтобы не давать своим людям ни малейшего повода для колебаний, Катон, сделав вдох, громогласно отдал свой последний приказ:

– Кровавые Вороны! Круши!

Глава 12

Конница ответила одобрительными выкриками и, дружно пришпорив коней, понеслась по смятой траве к гребню холма, откуда внизу, как на ладони, открывалась панорама битвы. В одно мгновение перед взором Катона во всем размахе предстала картина боя. Враг держал добрых три четверти своих укреплений; при этом основной, критический участок сражения располагался впереди и несколько справа, где отчаянно бился отряд Макрона, в то время как фланг Четырнадцатого легиона только начинал просачиваться в битву. Склон между конницей Катона и их товарищами густел множеством вражеских воинов, с громовым кличем прущих вниз на легионеров.

Префект сосредоточил все внимание перед собой. Время отдавать приказы истекло – сейчас он был таким же бойцом, как и остальные Кровавые Вороны, которые размытыми фигурами неслись по обе стороны от него. Катон поднял свой кавалерийский меч и, держа его на отлете, рубанул по первому же встречному варвару, ударом раскроив ему плечо и спину. Варвар выпал из виду, а конь сшиб наземь второго; чуть слышно хрупнула внизу сломанная копытами кость. От третьего конь отпрянул: тот с мощным ревом кинулся на возвышающегося перед ним всадника, так что Катону пришлось схватиться за поводья, чтобы удержать животное, которое чуть не сбросило его вниз.

Толкнув воина щитом, префект, наполовину повернувшись в седле, взмахнул мечом, клинком расколов врагу череп. Прежде чем упасть, варвар, выгнув спину в смертельной судороге, чуть не утащил за собой застрявший меч. Выдернув клинок со второй попытки, Катон слегка покачнулся в седле. Конь под ним остановился, и он огляделся вокруг.

Кровавые Вороны, вклинившись, смяли тех, кто мчался на когорту Макрона, и склон вокруг представлял собой бурно кипящее, орущее скопище варваров и конников. Победные крики врага переросли в панические вопли, а десятки воинов отсеивались от линии влево – бегство, которое их вожди силком пытались пресечь и снова обратить в приступ. Фланг представлял собой кровавую бучу. Среди воинов Катон заметил здесь и друидов. Фигуры с седыми космами, завернутые в долгополые одеяния, выкрикивали проклятия римлянам, и тем соплеменникам, что отказывались возвращаться в бой и сражаться.

Движение сбоку заставило обернуться: к Катону неслись двое варваров, вооруженных копьями. Натянув поводья и наддав пятками, он развернул своего коня к ним. Копейщики оказались оттеснены по бокам, но один из них попытался проткнуть Катона острием, целясь ему в грудь. Префект успел отреагировать на выпад, со звоном ударив мечом, так что железное жало копья отлетело вбок. При этом копейщик поскользнулся в грязи и с размаха грянулся плечом об ногу Катона. Зарычав от досады, варвар вскинул голову, глядя на него глазами, сверкающими из-под темных, мокрых от дождя волос, прилипших к голове. Катон машинально огрел его по макушке рукояткой меча, и тот рухнул.

Рука со щитом внезапно дернулась, отчего поводья натянулись, непроизвольно повернув коня. Второй копейщик отшатнулся, одной рукой по-прежнему силясь отвести щит римлянина так, чтобы открылась щель, куда можно было бы воткнуть копье. Катон, накренясь, дернул щит назад, и смертоносное острие, чиркнув по плоской поверхности, продрало борозду в конском боку. Ганнибал вскинулся на дыбы и мощно лягнул копейщика передними копытами, опрокинув его на спину.

Через некоторое время, придя в себя, Катон отыскал взглядом Макрона и увидел, что тот перестроил свою когорту в две шеренги и успел немного протесниться с ней от баррикады вверх по склону. Позицию слева постепенно занимали легионеры, пробравшиеся через брешь, несколько расширенную стараниями людей Криспа. В битве понемногу намечался желанный перевес. Но торжествовать было пока рано: нужно было как можно дольше отвлекать силы врага. Кровавые Вороны бились среди полчища варваров порознь – небольшими группами, а то и вовсе поодиночке, – растеряв уже с четверть своего состава. Необходимо было собрать их вместе, чтобы у них появился шанс выжить. Невдалеке от Катона держал стяг знаменосец, вокруг которого стояли четверо конников, оберегающих штандарт от врага. Катон направил коня к ним, прижимая к себе щит и держа меч наготове. Завидев командира, один из всадников потеснился, давая ему подъехать ближе. Катон остановился возле знаменосца и, сунув меч в ножны, поднес ладонь ко рту и прокричал во весь голос:

– Кровавые Вороны! Все ко мне! Ко мне!

Затем он обернулся к ближним всадникам:

– Держимся вместе, ребята. Будем прорываться к Четвертой когорте.

Один за другим его конники пробивались к штандарту и пополняли собой растущий отряд. Через некоторое время Катон дал команду прожиматься через воинство варваров к неуклонно растущей шеренге легионеров, что выстраивалась на склоне холма. Было заметно, что боевой настрой у врага колеблется. Все меньше людей стремилось атаковать отряд конных римлян. Иные и вовсе отступали, предпочитая держаться в центре строя своих товарищей. Лишь немногие из варваров сознавали всю важность отчаянной схватки на фланге. Одним из них, безусловно, был Каратак. Разъяренный, он скакал через ряды, окриками призывая своих воинов наступать на римлян и изо всех сил пытаясь вести их вперед сквозь дождь по лоснящейся грязи.

К тому моменту как под штандартом собрались последние остатки двух турм, Катон уже вел их на прорыв к ждущим легионерам, выставившим перед собой стену из сомкнутых щитов.

– Раздайся! – крикнул он на подъезде. – Разомкнуть ряды!

Люди впереди пришли в движение, и префект повел своих конников через коридор, образованный теми, кто на минуту расступился, а затем вновь сомкнул щиты. Откуда-то сбоку порывисто протиснулся Макрон.

– Отличная работа, господин префект! Вы прибыли как раз вовремя. А не то Каратак со своими сволочами одержал бы над нами верх, и затея с проломом баррикады у нас бы не выгорела.

Катон в ответ улыбнулся, стараясь сдерживать дрожь в руках. Беглый взгляд показал, что на фланге когорты Макрона выстроилось уже как минимум две сотни человек, а к ним неиссякаемым потоком пристраивались остальные. Впереди между двумя сторонами наметился разрыв, и никакие крики и призывы со стороны вождей не могли убедить варваров возобновить свирепую борьбу, вспыхнувшую на их фланге. Грязное месиво было усеяно телами, расколотыми щитами, брошенным оружием и окровавленными лужами дождевой воды.

За брешью в баррикаде уже колыхались верхушки римских сигнумов. Спустя минуту через проем пробрался легат Квинтат со своими офицерами и подошел к Катону.

– Наслышан, наслышан о том, что у вас здесь произошло! Похвально, префект! – с одобрительной ухмылкой произнес он. – Как же вы здесь очутились? Ведь вам было поручено охранять лагерь.

– Мы были последним резервом, господин легат, – коротко пояснил Катон, – когда атака застопорилась.

Раскрывать, что это была его собственная инициатива, не хотелось. Впоследствии все и так несомненно всплывет, более того, аукнется. Какое кому дело, чего он достиг своим броском – главное, что он посреди битвы оставил пост. Бросил без прикрытия армейский лагерь.

– Крайние меры? – с легким скепсисом спросил Квинтат. – Ну ладно, время не терпит отлагательства. Мы должны воспользоваться своим преимуществом. – Он обернулся к ближайшему из своих младших трибунов: – Фланговым когортам подтянуться сюда незамедлительно. Передайте трибуну Отону, чтобы тот выслал нам подкрепление. Остальным удерживать позицию и в пределах разумного одолевать баррикаду. Выполнять!

Молодой офицер отсалютовал и помчался выполнять распоряжение.

– Префект Катон, ведите вашу конницу на вершину. Прикроете наш фланг. Позабавиться вы уже успели, теперь остальное оставьте легионам.

– Слушаю, господин легат, – салютнул Катон, но Квинтат уже шел дальше вверх по склону, пристраиваясь за центром шеренги.

– Надо же, – проводив его взглядом, покачал головой Макрон. – Позабавиться… Ума не приложу, что ж тогда может считаться серьезным?

Катон устало пожал плечами.

– Возможно, когда-нибудь мы это выясним. А между тем, Макрон, ты молодчина.

Они улыбнулись друг другу, и Катон, собрав остатки своей конницы, повел ее обратно наверх, чтобы занять место легионеров на вершине. Вместе с ним отправился и Мирон с горсткой конников, оставшихся от его турмы. Плато представляло собой пеструю неразбериху отступления. Страх и паника разнеслись по войску Каратака, сотни его людей примкнули к массе раненых, женщин и детей, общим потоком струящихся вниз по дальнему склону холма в попытке скрыться от легионов. Катон озирал эту сцену с жалостью. Все, что их ждет, – это заслон из ауксилариев, посланный отрезать им путь к отступлению. Даже если кому-то удастся сбежать под прикрытием непогоды, большинство из них будут взяты в плен и обречены на рабство в качестве военных трофеев.

Сразу вслед за тем, как две первые когорты пробрались через брешь и построились, легат отдал приказ наступать, и легионеры по команде своих опционов двинулись вперед. Большие, забрызганные грязью прямоугольные щиты были выставлены на врага, а между ними грозно поблескивали острия коротких мечей. Из-за верхней кромки щитов проглядывали лишь шлемы и глаза легионеров, всходящих по пологому склону навстречу неприятелю. Катон со своими людьми прикрывал открытый фланг построения, движущегося вдоль линии баррикады.

Римлянам противостояла лишь ошалевшая в запале сражения горстка воинов, орудующих своими мечами, топорами и копьями больше из ярости, чем из расчета, но их всех походя порубил и втоптал в грязь движущийся строй легионеров. Каратак по-прежнему оставался в седле впереди своего воинства, взывая к нему остаться, но в итоге и перед ним встал выбор: смерть или плен. Тогда он со взглядом, исполненным муки, повернул коня и стал протискиваться между воинов к центру их скопища.

Темные дождевые тучи всё сгущались, заволакивая собой небо, отчего на горный ландшафт опустились сизые сумерки. Дождь разошелся еще пуще, а завывающий ветер пронизывал до костей. За судьбу римской армии можно было больше не опасаться. Каратак сделал ставку на выверенную тактику, и тем не менее просчитался. Было видно, как вражеское войско впереди будто истаивает, а затем в отдалении наметилось некое движение, и блеск римских шлемов указал, что легионеры, проходя насквозь, либо в обход, прорвались окончательно, так что теперь другой вражеский фланг оказался зажат, словно в железные тиски.

С этой точки возвышенности была видна сердцевина, оставшаяся от войска врага. Неподалеку от баррикады по-прежнему держали строй воины в шлемах и узорчатых плащах, над которыми рьяно развевался на ветру штандарт главного вождя варваров. Это была стража Каратака, общим числом человек триста. Было ясно, что вступать в бой с римлянами этот отряд не собирается. Они начали отходить вверх по склону в сторону лагеря, на ходу оттесняя недостаточно расторопных соплеменников. Сам Каратак ехал посередине вместе с небольшой группой всадников, один из которых и держал поднятый стяг.

Завидев, что главный военачальник отступает, последние из варваров, что еще удерживались у баррикады, примкнули к массовому отступлению. Вскоре между двумя идущими на сближение крыльями римской армии уже никого не было, и Квинтат отдал своим людям приказ разобраться со стражей вражеского военачальника, чтобы, покончив с ней, окончательно закрепить покорение новой провинции.

А когда стража добралась до вершины, Катон увидел, что три всадника варваров, отделившись от построения, галопом поскакали к палаткам посередине становища. Над теми, кто остался, все так же трепетал стяг; более того, они бестрепетно повернулись навстречу римлянам, что стягивались к ним с обеих сторон. Однако Катон сразу же разгадал суть уловки. Те трое всадников, судя по всему, – Каратак и его ближайшие сподвижники, решившие таким образом избежать поражения и продолжить борьбу. Вновь встала дилемма: если пуститься за беглецами в погоню, это будет прямым нарушением приказа прикрывать фланг легата Квинтата. И в очередной раз Катон так же быстро определился с решением:

– Кровавые Вороны, за мной!

Он пришпорил коня, ринувшись вперед, прямо в сердце вражеского стана. Его люди не мешкая поскакали следом, раздавшись по обе стороны от своего префекта. Каратак со своими спутниками, воспользовавшись форой, безусловно доберутся первыми. Помешать этому было нельзя, однако был шанс: то, что варвары там ищут, задержит их настолько, что Катон и его люди еще успеют наверстать упущенное. По плато сновали промокшие фигуры тех, кто пытался спастись бегством. Завидев приближающихся всадников под грозным штандартом Кровавых Воронов, они поворачивали и устремлялись прочь с дороги. Некоторые тяжелораненые или слишком измотанные, чтобы бежать, сбивались и втаптывались в размокшую землю.

Сквозь проливной дождь префект разглядел впереди троих всадников, которые добрались до палаток. Не более чем в двухстах шагах один из них соскочил с седла и скрылся внутри шатра. Катон, подавшись в седле, плашмя ударил скакуна клинком, намереваясь выжать из измученного животного все до остатка. Пена с морды коня, рвущегося к палаткам, отлетала префекту прямо в лицо. А затем он снова увидел того человека, который теперь выводил из палатки небольшую группу женщин и детей. Два других всадника свесились с седел, чтобы помочь им.

– Мирон! – позвал Катон. – Скачи налево, отрежь их!

– Слушаю! – тотчас откликнулся тот, и несколько конников взяли в сторону, чтобы преградить Каратаку путь к бегству.

Катон устремился к палаткам. Всадники озабоченно встрепенулись, увидев, что окружены конными римлянами, готовыми пустить в ход мечи по первому же слову своего командира.

Катон, с вздымающейся грудью, пытался отдышаться. В каких-нибудь двадцати шагах перед собой он узнал Каратака. Рядом, взявшись с ним за руку, стояла дородная темноволосая женщина. Другой рукой она сжимала ладонь мальчика лет десяти.

Позади нее стояли две девочки постарше, испуганными глазами глядя на окружающих их римских кавалеристов. Каратак, выхватив меч, выступил вперед на их защиту. Рядом соскочили с седел двое всадников и с оружием в руках встали подле своего вождя. В чертах всех троих было что-то общее, родственное. «Не иначе как братья», – подумал Катон в тот момент, когда он подвел коня ближе и указал мечом на Каратака:

– Сложи оружие и сдайся!

– Подавись своими словами, римлянин! – прорычал на латыни один из братьев. – И попробуй сам нас разоружить!

Катон ответил строптивым взглядом и, опустив клинок, произнес:

– Бежать вам некуда. Вы сдадитесь в плен или умрете.

– Мы все еще можем сражаться, римлянин! – дерзко вскинув подбородок, сказал Каратак. – Прежде чем вы убьете нас, мы успеем прихватить с собой в загробный мир кое-кого из вас.

– А что станется с ними? – кивнул Катон на женщину и детей.

Свободной рукой Каратак достал из-за пояса кинжал и передал его женщине, обменявшись с ней несколькими короткими фразами.

– Я сказал жене, чтобы она, как только я паду, умертвила моих детей, а затем и себя. Мои дочери не достанутся вам на потребу. А сын мой не будет расти вашим рабом!

Катон резким движением сунул меч в ножны и протянул руку:

– Клянусь всеми богами, которых почитаю, что твоя семья не пострадает. И ты, если сдашься, – тоже.

– А кто ты такой, чтобы сулить это?

– Я твой пленитель. Префект Катон, командир Второй Фракийской алы.

– Префект Катон? – сосредоточенно нахмурился Каратак. – А ведь я тебя, кажется, знаю…

– Конечно. Ведь мы уже встречались прежде. Я – человек слова, а ты – мой пленник. Обещаю, что с твоей головы не упадет и волоса, пока ты не поступишь в заточение при императорском дворце. Клянусь честью.

Каратак смотрел на него в мучительной нерешительности. И тогда Катон, повесив свой щит на седельную луку, соскочил на землю, медленно прошел вперед и остановился от вражеского военачальника на расстоянии меча.

– Благородный воин, – мягко заговорил он, – крови за сегодня пролито уже достаточно. Твое войско постигла неудача, и война твоя против Рима закончена. Тебе лишь остается выбрать для себя и своего семейства жизнь – или же смерть.

Каратак опустил меч и поглядел через плечо на свою жену и детей, после чего, прикрыв глаза, усталым голосом отдал своим братьям какой-то приказ. Они воззрились на него с горьким упреком, но мечей не выпустили, и тогда Каратак, расправив плечи, с твердостью повторил приказ, не сводя глаз с Катона. Свой меч он бросил к ногам префекта. Братья, секунду-другую помедлив, последовали его примеру. После этого один из них уселся на землю и горестно обнял свои колени, а второй остался стоять со скрещенными на груди руками, с вызовом глядя на римлянина. Каратак отвернулся и, обняв жену, упал головою ей на плечо.

Катон с протяжным вздохом облегчения повернулся к своим людям и указал на мечи:

– Заберите это. Остальным образовать вокруг палаток кордон. Врага не подпускать!

Он вновь перевел внимание на своих пленников, оглядывая их со смешанным чувством. Война действительно закончена. Ни к чему больше расходовать жизни, а новая провинция впервые за все время сможет вздохнуть спокойно. При этом было что-то невыразимо тягостное в нависшей вокруг Каратака атмосфере беспросветного отчаяния и безысходности, а также страха, с которым его дети взирали на своих пленителей. Катон склонил голову, впервые ощутив неимоверную усталость, в которую его повергла битва. Поводья коня он привязал к столбу палатки, после чего встал неподалеку от своих пленников, наблюдая, как обреченно разбредаются, бегут под дождем разбитые остатки армии варваров.


Братья по крови

– Господин префект!

Катон тут же чутко вскинул голову.

– Что случилось? – подошел он к человеку, который его окликнул.

– Офицеры подходят. Кажется, сам верховный пожаловал.

Сердце Катона тревожно забилось, и он постарался дышать спокойно, велев своим людям расчистить перед верховным дорогу. Через мгновение до слуха донеслось шлепанье копыт по грязи, и под дождем показалась большая кавалькада офицеров, направлявшихся к нему. Золоченые шлемы с намокшими плюмажами и алые военные плащи подтверждали слова конника. Он почувствовал, как холодный ужас сжал его внутренности: сейчас надо будет как-то оправдываться за свои действия. Плато покинул последний из варваров, а на их месте стали появляться небольшие группы легионеров – они прочесывали окрестность, искали среди трупов уцелевших, обшаривали тела на предмет поживы.

Полководец Осторий натянул поводья и шагом подъехал туда, где с растерянным видом стоял Катон.

– Префект Катон? А вы что здесь делаете? Я слышал, вы оставили свой пост. Вам должно быть известно: перед лицом врага за это полагается высшая мера. Что всё это значит?

Катон решил, что разъяснение всех подробностей займет слишком много времени. Это можно и отложить. Вместо этого он отступил на шаг, указывая на группу пленников, понуро сидящую под дождем:

– Господин, имею честь представить вам вождя Каратака, его семью и двух братьев.

При виде врага, доставившего ему столько бед и невзгод за долгие годы его полководческой деятельности, у верховного отвисла челюсть. Сглотнув, он повел глазами на Катона.

– Это… Каратак? – переспросил он с некоторым недоумением. Губы Остория растянулись в тонкой улыбке, в которой сквозило неимоверное облегчение. – О боги. Это же означает, что все кончено… Наконец-то все завершилось.

Глава 13

Если зрелище поверженной армии в глазах бывалых солдат – одно из самых жалких, то подчас бывает, что и победители смотрятся немногим лучше. Так размышлял Катон на обратном пути в лагерь. Оставшуюся часть дня в опускающихся сумерках измученные солдаты римской армии брели обратно в лагерь – насквозь грязные и донельзя продрогшие под затяжным дождем. Многих отрядили собирать раненых, что стонали, плача от невыносимых ран, и уносить их с поля боя; других солдат поставили караулить пленных. Были захвачены сотни варваров, которые сейчас сходили с холма под бдительным оком римлян. На подходе к лагерю их сковывали между собой, а когда запас цепей кончился, им стали связывать за спиной руки, опутывая веревками ноги так, чтобы пленные могли лишь мелко семенить. Затем их оставляли во власти стихии, дрожать под промозглым дождем в окружении караулов. Многие попадутся отрядам ауксилариев, посланных преградить врагу отход. Кто-то проскользнет через кордоны и разбредется по своим деревушкам с неизгладимым воспоминанием о великом поражении, под гнетом которого им неповадно будет поднимать оружие против Рима.

Люди из сопровождения обоза были одними из первых, кого послали обратно через реку. Кровавые Вороны и остатки двух центурий Макрона образовали вокруг своих знатных пленников колонну и повели их с холма назад к лагерю. Легионеры, которых они миновали на пути, останавливались и глазели, а когда весть о пленении вражеского вождя разнеслась среди остальных, Катона и его людей уже встречали восторженным ревом, перекрывающим шум дождя. Префект чувствовал в сердце теплый прилив гордости, а оглядывая лица своих людей, видел, что чувство это отражается и в их глазах. Он обернулся, и при взгляде на топающего рядом Макрона не смог сдержать улыбки.

– Тебе, думаю, на пользу слышать это славословие, – рассмеялся тот.

– Но ведь мы его заслужили.

– Ты его заслужил. Такой риск на себя взял, поступив на свое усмотрение. Если бы все обернулось по-иному…

– Риск, конечно, присутствовал, – поджал губы Катон. – Но при тех обстоятельствах этот шаг был единственно разумным.

Макрон приподнял брови. Лично ему ни за что не пришло бы в голову бросать пост среди битвы.

– Тебе виднее.

– А ты сам подумай. Если б мы ничего не предприняли, то легионы, скорее всего, разбились бы о вражеские укрепления. Каратак просто выждал бы, когда это произойдет, а там выпустил своих удальцов, которые смели бы наших ребят с холма обратно и окончательно разгромили. В таком случае лагерь пал бы, и мы были бы уничтожены вместе с остальной армией. При таком раскладе был лишь один логически оправданный ход действий, независимо от существовавших рисков.

Макрон, надув щеки, вздохнул.

– Я бы не хотел играть против тебя, парень. Даже в кости.

– Участвовать в азартных играх стоит лишь тогда, когда ты основательно взвесил все шансы на удачу.

– Именно. Ты лишаешь эту игру всяческого обаяния.

Катон, чуть нахмурившись, повернулся к другу и, заметив у него на лице лукавинку, невольно хохотнул.

– Доводы можно приводить какие угодно. Нельзя отрицать одного: здесь, как никогда, сыграло свою роль везение. Ближайший подходящий брод мог находиться намного дальше по реке и замедлить нам переправу так, что наше вторжение уже ни на что не повлияло бы. Или, скажем, враг мог выставить по флангам часовых, которые должны были там находиться. Даже небольшой отряд воинов мог остановить нас и вовремя предупредить Каратака. – Катон пожал плечами. – Правда в том, что сражение могло принять любой оборот по бесчисленному количеству причин. Нам повезло, что этого не случилось, но заметь, это никогда не найдет отражения в официальных хрониках. Победа за Осторием, и к той поре, как он будет праздновать это событие в Риме, все уже начнут считать, что такой исход был предрешен. Историки будут утверждать это в один голос. Славный полководец во главе несравненно мощной армии возобладал над храбрыми, но безрассудными варварами. Думаю, что когда-нибудь мы и сами будем смотреть на это как на нечто предопределенное.

– Если забудем этот чертов хаос и резню, которые тут творились, – сухо усмехнулся Макрон. – Хотя кто его знает. Мне сейчас, честно говоря, не до историков. Хочется выпить, чего-нибудь съесть, разобраться с этой вот раной и завалиться спать. Но сперва выпить.

– С этим придется повременить, – посерьезнел Катон. – Сначала нужно завершить дела.

– Да знаю я, – уныло отмахнулся Макрон и на минуту притих, а затем ткнул пальцем в сторону уныло бредущих узников. Их вереницу возглавлял Каратак, который с непокорным видом и высоко поднятой головой размеренно шагал впереди. – Как нам, по-твоему, быть с этой веселой компанией?

Катон, у которого из-за усталости плыли мысли, ответил не сразу.

– Надо огородить их частоколом. Каратака разместим отдельно, подальше от остальных. Не хватало еще, чтобы он выкинул какую-нибудь штуку.

Макрон кивнул.

– И надо бы их заковать, – добавил префект.

– Ох, они непременно взъярятся, – покачал головой Макрон. – Конечно, они пленники, но качество одинаково ценится во всем мире. Они всегда думают, что имеют право на лучшее отношение.

– Тогда мы будем вынуждены разочаровать их, – твердо ответил Катон. – Обращение будет достойное, но дни царствования Каратака миновали.

– Как, ты думаешь, с ним решит поступить император? Стыда не оберешься, если с ним проделают то же, что в свое время с Верцингеториксом.

– Да, действительно стыдоба, – согласился Катон, вспоминая скорбную участь вождя галлов, потерпевшего поражение от Юлия Цезаря. Пять лет он провел в сыром темном узилище, откуда его выволокли и задушили сразу после того, как Цезарь удосужился отпраздновать свой триумф над галлами. Незавидный конец для такого знатного и несомненно одаренного врага. Катон содрогнулся при мысли о том, что и Каратаку уготовано нечто подобное. Даже несмотря на то, что вождь вел длительную борьбу, унесшую столько жизней, он делал это из желания противостоять римским завоевателям – ради процветания и утверждения превосходства своего племени. Мало кто из кельтов или даже римлян мог добиться большего, опираясь на скромные, в сущности, силы. На месте императора Катон, пожалуй, проявил бы к этому врагу милосердие и отправил его вместе с семьей в какую-нибудь необременительную ссылку. Однако решение не за ним, скромным префектом, а за императором. Клавдий же, прежде чем объявить об уготованной участи давнего врага Рима, наверняка будет колебаться, пытаясь потрафить переменчивым чувствам толпы… Впрочем, что толку об этом думать? Дел и без того невпроворот.

– Мы с тобою здесь ничего поделать не можем, – сказал он вслух. – А побеспокоиться, причем всерьез, нужно о том, чтобы они не сбежали. Или, чего доброго, не покончили с собою.

– Ты думаешь, такое возможно?

– Да кто его знает… Но рисковать не хочу. Надо, чтобы за ними все время был догляд, понимаешь?

– Конечно, господин префект. Я позабочусь об этом.

К тому времени как небольшая колонна добралась до лагеря, непогода окутала окрестности всерьез. Глухо и безнадежно шумел обложной дождь, превращая землю в топь из пенящихся луж. Ветер стегал и выл над палисадом, словно бешеный зверь, обрушиваясь на палатки и пробуя на прочность их веревочные оттяжки. Несколько палаток уже сорвало с места, и они лежали промокшими полотняными грудами.

Бо́льшую часть своих людей префект распустил. Кровавые Вороны увели своих измученных, вымокших лошадей, чтобы задать им корма и осмотреть их раны. Легионеры поспешили крепить свои палатки заново, а Катон привлек Макрона и нескольких солдат, чтобы построить частоколы.

– Вернусь, когда напишу отчет, – сказал он и повернул к своей палатке, оставив друга распоряжаться работой.

Загородка покрупнее, для братьев и домочадцев Каратака, была сооружена между палатками Кровавых Воронов и легионеров. Вторая, значительно меньших размеров, предназначалась для одного Каратака и находилась невдалеке от палатки Катона. Уже близилась ночь, когда их полностью достроили и поместили туда пленников, которых, несмотря на недовольство, прихватили цепями к толстым столбам, вбитым в землю по центру каждого походного узилища. Макрон лично проверил, чтобы пленники были прикованы надежно.

Когда все было сделано, он послал за Катоном, и префект появился из своей палатки принять работу, которую скупо одобрил. Он уже собирался покидать загон, когда его взгляд упал на детей, сгрудившихся возле матери. Они тоже, несмотря на малолетство, были взяты в оковы и сидели на корточках с расширенными от ужаса глазами, дрожа от холода и страха. Вид этих несчастных вызывал жалость, и у Катона, несмотря на недавнее решение не делать никаких послаблений для пленных, сочувственно дрогнуло сердце.

– Макрон, надо бы соорудить им какое-нибудь укрытие. Ничего лишнего, просто навес от дождя.

Друг посмотрел удивленно, но решил не переспрашивать.

– Сделаем. В обозе есть запас палаточной ткани – немного, но должно хватить.

– Вот и хорошо. – Катон с некоторым усилием отвел глаза от детей и вышел из загородки через узкие боковые воротца. Здесь он обернулся к двоим легионерам, что первыми заступали в караул: – Глаз с них не спускать. И чтоб пальцем их не трогать, ни при каких обстоятельствах. Даже если попытаются сбежать. Понятно?

– Так точно, господин префект.

Катон направился в сторону своей палатки, рядом с которой была возведена загородка поменьше. Он остановился у грубо отесанных кольев. Здесь стояли на страже двое дюжих немолодых легионеров. Подойдя к Макрону, префект кивком указал на них и вполголоса поинтересовался:

– Это надежные люди?

– Лучшие. Выбрал их сам. Вояки хоть куда, оно по ним и видно. В полночь их сменят еще двое моих ветеранов. С Каратаком, если он что-нибудь учудит, справятся шутя.

Катон удовлетворенно кивнул, после чего перевел разговор на неприятную, но тем не менее неизбежную тему:

– Макрон, мне как можно скорее нужна сводка по обоим твоим подразделениям: сколько ребят и в каком виде вернулись из боя.

– Составлю, – кивнул тот. – И список погибших тоже. Я обо всем позабочусь. А тебе, господин префект, нужно отдохнуть. На ногах вон еле стоишь…

– Да ладно тебе, – улыбнулся Катон устало. – К тому же при такой непогоде сон не больно-то идет.

Они отсалютовали друг другу, после чего Макрон направился к себе в палатку заниматься работой, требующей исключительно трезвого ума: выяснять участь людей, ушедших сегодня в бой. Что до Катона, то он после сражения сделал примерный подсчет: получалось, две трети его людей остались живы. А за ночь прибудут и другие: вернутся те, кому сейчас обрабатывают раны. Тех, кто получил более серьезные ранения, с поля боя унесли в палатки к хирургам. Многие из этих солдат поправятся и возвратятся в свои подразделения, с гордостью демонстрируя товарищам свои свежие шрамы. Для некоторых же солдатское житье подойдет к концу. Через какое-то время их отправят в отставку, и жить им предстоит лишь на свои сбережения, имеющуюся долю от военной добычи да небольшое пособие из императорской казны в качестве поддержки. Людям, покалеченным на войне, заработок в жизни найти сложно, и если только по возвращении их не ждет семья, то жизнь им уготована откровенно убогая. Если поразмыслить, то счастья и везения им перепадет лишь на малую толику больше, чем тем, кто умер от ран.

Было время, когда Катон откровенно терзался, мысленно представляя, что и сам окажется в этом бедственном положении: сломленным, искалеченным бедолагой, влачащим жалкое существование на улицах Рима или какого-нибудь провинциального городка. С женитьбой на Юлии эти ставки возросли еще больше. Примет ли она мужа, изувеченного войной? Даже если она его не бросит, то тем ужаснее, тем горше участь: жить с ее жалостью в качестве неизбывного спутника. Жалость, которую когда-нибудь разделит и их дитя. Сносить такое будет невозможно, уж лучше наложить на себя руки. Впрочем, он уповал на то, что такая судьба все же обойдет его стороной. Нынешняя победа, безусловно, положит конец самой мрачной из опасностей, что нависала над новой провинцией. Без Каратака, способного сплотить здешние племена, сопротивление Риму рассыплется.

С глубоким вздохом Катон кивнул одному из легионеров, что караулил вход в загородку:

– Открывай.

Караульный сделал, как приказали, и отступил на шаг в сторону, пропуская префекта. Катон, пригнувшись на входе, зашел внутрь. Ширина и длина загородки составляли не больше пяти шагов, а стены представляли собой частокол вышиной в полтора человеческих роста. Префект одобрительно кивнул: убежать отсюда практически невозможно, особенно учитывая, что узник надежно скован по рукам и ногам. Каратак сидел посредине своего узилища, прислонясь спиной к столбу, к которому были прихвачены цепи. Увидев, что в загородку кто-то вошел, он поднял голову и сквозь дождь дерзко вперился взглядом в Катона.

– Я распорядился, чтобы твоим построили прибежище, – произнес префект.

Его слова остались без ответа. На благодарность ни намека – лишь пристальный, пронизывающий взгляд врага.

– Скоро тебе принесут поесть. Нуждаешься ли ты еще в чем-нибудь? – Катон указал на намокшую, измазанную в грязи одежду пленника. – Скажем, в свежем одеянии? У меня кое-что есть в запасе – туники, плащи…

Каратак, помедлив, повел головой из стороны в сторону.

– Не надо, если твоего запаса не хватит на всех моих людей, что оказались у тебя в плену.

– Увы, – печально усмехнулся Катон.

– Что с ними станет? Их ждет участь рабов? Или их казнят?

– Для последнего они слишком ценны. Их продадут в рабство.

Каратак сумрачно вздохнул.

– Лучше бы их казнили. Рабство – это не жизнь, римлянин. И в особенности для кельтского воина.

Не зная, что именно ответить, Катон пожал плечами. Сам он не раз находился на волоске от смерти, а потому научился ценить жизнь с цепкостью не меньшей, чем утопающий хватается за любые обломки, что колышутся по волнам бушующего моря. Вместе с тем рабство для многих – действительно смерть при жизни. Среди рабов есть такие, с кем хозяева обращаются более-менее сносно, но в большинстве своем они воспринимаются просто как живые вещи, не более чем предмет обладания. Вполне можно представить, каким позором и страданием будет такой удел для гордых воинов, что шли за Каратаком.

– За рабство я не в ответе. Знаю только, что твои приверженцы будут жить. В отличие от десятков тысяч, погибших в ходе войны, которую ты развязал против Рима.

Каратак, позвякивая цепями, зашевелился, гневно сверкнув глазами.

– Это я-то ее развязал? Да я защищал свой дом! Кто, как не вы, вторглись в мои земли? Уж у кого руки по локоть в крови, так это у тебя, римлянин!

– Ты говоришь, твои земли? – резко отозвался Катон. – А не о тех ли землях идет речь, которые ты отнял у покоренных тобой триновитов? Или тех, что ты завоевал в войне с атребатами и кантиями[16]? Всё это военная добыча, король Каратак. Трофеи, не более. И вот сейчас эти земли в качестве трофеев достались нам. А знаешь, в чем здесь разница? В том, что Рим в эти земли принесет мир и процветание.

– Мир? – выдохнул Каратак, будто плюнул. – Наши города и поселки вы превращаете в пепелища, удобряя землю трупами наших людей. И это вы называете миром? Ваша империя еще недостаточно огромна, чтобы вы наконец насытились? Вам всё мало, и тянет жировать на крови и земле нашего острова. Вы не могли просто торговать с нами, принимая в уплату наши серебро, меха и скот? Вы не могли по-честному предложить нам стать вашими союзниками? Почему Рим в своем высокомерии обращается с миром, как хозяин со стадом овец? Почему все должны вам кланяться, как рабы? Или гибнуть в случае отказа от этого унижения?

Мысленно Катон ежился от этих обвинений. Ведь истинная причина, стоявшая за этим завоеванием, была ему хорошо известна: по политическим соображениям Клавдию нужна была победа в какой-нибудь войне, а покорение Британии в этом смысле подходило как нельзя более кстати.

– Это вопрос к политикам, – резко втянув воздух, сказал префект, – а я солдат, который выполняет приказы. Предлагаю задать эти вопросы императору, когда у тебя появится такая возможность. А пока, если вдруг передумаешь насчет смены одежды, дай знать караульным.

Катон повернулся и поднырнул в дверь. Он уже собирался отдать приказать караульщику, чтобы тот запер ее, но тут сквозь завесу дождя разглядел два силуэта, что приближались к нему. Один, судя по доспехам, римский офицер, а рядом с ним через лужи и грязь поступью пробиралась женщина, бережно приподнимая полы своей пенулы[17].

– Префект Катон!

По голосу он узнал Отона и выругался про себя. У него были обязанности, которые он должен был выполнить, – безусловно, как и у трибуна. Но у Отона, похоже, времени было в достатке – настолько, что он вывел на прогулку по лагерю свою жену. Прокашлявшись, Катон подал голос:

– Трибун? Чему обязан?

Молодой офицер и его жена проворно подошли. На лице Отона безошибочно читалась порывистая, восторженная взволнованность. У Поппеи вид был не столь радостный. Голову ей прикрывал капюшон, из-под которого она смотрела слегка озабоченно: дождь насквозь промочил ткань, и ко лбу липли влажные прядки волос. Отон протянул руку и цепко ухватил ладонь Катона.

– Первым делом, – напыщенно выдохнул он, – позволю себе поздравить героя дня. Человека, одержавшего победу в битве и взявшего в плен самого Каратака!

– Гм, – кашлянул Катон, откровенно раздосадованный этим чрезмерным восхвалением. Чрезмерным и опасным. Меньше всего ему хотелось бы состязаться с Осторием за стяжание лавров победы. У полководца в Риме мощные связи, а у Катона там разве что второразрядный сенатор-зять, да еще Нарцисс – скользкий дворцовый советник, самозабвенно борющийся за свое влияние на императора. При столь деликатном раскладе наживать без надобности врагов было бы как минимум неосмотрительно.

Отон скованности Катона, похоже, не заметил и продолжал изливать свою восторженность:

– Да ты сам по себе заслуживаешь триумфа, мой дорогой префект – своего, отдельного! Подумать только: какое выдающееся, поистине полководческое решение! Сам Помпей Великий[18] тебе позавидовал бы! Ты как думаешь, радость моя?

Он, весь лучась, обернулся к жене. Поппея изобразила улыбку и озабоченно глянула вниз на перепачканную кромку своего балахона.

– Ну да… Нечто выдающееся.

– Я, э-э… просто исполнял свой долг, – пробормотал Катон, внутренне морщась от банальности своих слов.

– Да ты герой, Катон! – весело поблескивая глазами, сообщил Отон. – Ты сам-то понимаешь это? – Через плечо Катона он посмотрел на загородку и, понизив голос, заговорщически спросил: – А зверь сидит… там, внутри?

– Если ты о короле Каратаке, то да.

– Великолепно! Мы должны его увидеть.

– Увидеть его? – Катон нахмурился. – Зачем?

– Как зачем? – опешил трибун. – Это же тот самый варвар, что посмел бросить вызов империи! Дикарь, на поимку которого ушло без малого десять лет! Когда моя жена вернется в Рим, то сможет рассказать, что видела его в тот самый день, когда он был усмирен нашими легионами. Высшее общество просто лопнет от зависти! Так ведь, Поппея?

– Ну да, – кивнула та, меряя Катона плотоядным взглядом сердцеедки. – Только давайте поскорее, чтобы я уже вернулась к мужу в шатер и смогла переодеться в сухое, пока не умерла здесь от холода.

Катон замялся.

– Вообще-то пленник отдыхает… Может, вы придете завтра, когда уймется непогода? Тогда и насмотритесь вволю.

Трибун капризно нахмурился.

– Префект, это ведь небольшая просьба. Мы сюда через весь лагерь шлепали по лужам, а ты упрямишься, не даешь хотя бы глазком взглянуть на этого демона…

Усталость мешала спорить, да к тому же хотелось наконец выпроводить этих аристократов, поэтому Катон скрепя сердце согласился.

– Ну ладно. Только быстро. Открой им дверь.

Караульный отодвинул засов и отворил дверь для визитеров. Трибун осторожно прошел в загородку и полез вдоль стенки, оставляя следом место своей жене. Катон остался стоять у входа, ему претило выставлять Каратака как какого-нибудь диковинного зверя. Поппея оглядела тесное узилище, после чего ее внимание остановилось на прикованном к столбу узнике.

– Это он, что ли, и есть? – спросила она с пренебрежением. – Совсем не похож на короля. Какой-то придорожный попрошайка.

Ее молодой муж молча, с благоговейным трепетом взирал на узника. А Поппея в это время рассыпалась:

– Надо же, не могу в это поверить… И это животное стало причиной стольких бед? – Подавшись чуть ближе, она брезгливо сморщила нос. – Нет, правда.

Каратак неподвижно смотрел перед собой, казалось, даже не замечая колкостей римлянки. А затем он дернулся на своих цепях вперед и злобно взревел с лицом, искаженным звериным оскалом. Поппея взвизгнула и, испуганно отпрянув, прижалась спиной к частоколу. Ее муж машинально схватился за рукоять меча. В эту секунду женщина метнулась к двери, Отон поспешил следом. Каратак продолжал бушевать, потрясая своими глухо звякающими оковами.

– Да он совсем озверел! – воскликнул трибун, убирая руку с меча и обнимая свою жену, чтобы успокоить ее. – Надо же, какая дикость… Ладно, префект, благодарю тебя. И еще раз поздравляю: отлично сработано. А теперь, моя дорогая, – обратился он к Поппее, – пора тебе переодеться во что-нибудь сухое и теплое. Идем же.

Они развернулись и поспешили в глубь лагеря. Вслед им по-прежнему неслись утробный рык и проклятия Каратака. Затем, поймав на себе взгляд Катона, он неожиданно прекратил свой рев и хрипло расхохотался:

– Оказывается, я не один, кому нужно переодеться из обгаженного в сухое!

Катон улыбнулся, а вместе с ним и легионеры, стоящие по бокам от входа, пока суровый взгляд начальника не заставил их встать навытяжку с неприступным видом часовых при исполнении. Смех Каратака утих, но на лице осталась легкая улыбка, когда он поглядел на префекта:

– Я, пожалуй, приму твое предложение насчет чистой одежды.

– Мой слуга тебе принесет.

Их взгляды были все еще направлены друг на друга, когда Катон произнес:

– Жаль, что нам выпало быть врагами. Я счел бы за честь сражаться на твоей стороне.

В глазах кельтского вождя мелькнуло удивление.

– Неужто? Что ж, префект Катон, может, ты и в самом деле так думаешь. Но мы никогда не сможем стать друг другу никем, кроме как недругами. Теперь я это знаю. И если ты полагаешь, что, будучи на твоем месте, я бы по доброте предложил тебе сухую одежду, то ты заблуждаешься. Я бы велел смахнуть тебе башку и водрузить ее на мой стяг.

Момент приязни иссяк, и глаза Каратака вновь наполнились горечью. Катон повернулся к караульным и кивнул. Дверь закрыли, заперев на засов.

– После того как Тракс выдаст ему новую тунику и плащ, никто не должен беспокоить пленного, – обратился префект к двоим караульным. – Если кто-то придет сюда, скажите, что сначала необходимо получить разрешение у верховного. Понятно?

Мужчины кивнули в ответ, и Катон зашлепал по грязи к своей палатке. Его тело ныло от усталости, и он с нетерпением ждал момента, чтобы снять свою броню и согреться вином, подогретым для него Траксом. Префект рывком откинул кожаные створки палатки и нырнул внутрь, замерев на месте. За письменным столом сидел человек, грея руки у жаровни…

Глава 14

– Добрый вечер, префект Катон, – улыбнулся Септимий, не поднимаясь со стула. Он старался говорить громко, чтобы перекрыть шум дождя, барабанящего о кожаный верх палатки.

– Что ты здесь делаешь? – нахмурился Катон. – И где Тракс?

– О, полагаю, что сейчас он в своей стихии. Я услал его с напутствием, чтобы он выбрал кувшин вина в качестве моего тебе подарка в честь героического подвига, что ты сегодня совершил. А там его уже ждало нежное попечение одной из лагерных гетер, которой был дан наказ отвлечь его на некоторое время, чтобы я имел возможность немного побеседовать с тобой.

– С меня достаточно разговоров о кровавых подвигах, – кисло поморщился Катон, устало потягиваясь и расстегивая застежку плаща. Его намокшие, заляпанные грязью полы он отбросил на сундук и расстегнул покрывающую плечи пелерину капюшона.

– И тем не менее ты их заслужил, – с улыбкой заметил Септимий. – Да и репутации они не вредят.

– Я сделал это, чтобы спасти армию. Победа и пленение Каратака были чистым везением.

– Никогда не отмахивайся от удачи, префект. По моему опыту, это важнейшее качество успешного солдата. Кому-то из нас боги благоволят именно через удачливость. А опыт и ум – так, плетутся позади.

Катон приподнял бровь.

– Не знаю. Это ты так думаешь. А мне бы хотелось считать, что свою удачу я творю сам, не подпадая под причуды и капризы богов.

– Богохульствуешь, однако…

Катон сделал глубокий вдох и, ухватившись за край кольчуги, принялся ее с себя стягивать. Наконец тяжелая масса колец сошла с головы, и он уложил ее на сундук возле капюшона, вслед за чем повернулся к имперскому лазутчику.

– Так зачем ты здесь? И будь добр, слезь с моего стула.

Септимий пожал плечами и, поднявшись, кружным путем прошел к одному из складных сидений. Между тем префект занял свое исконное место и заглянул в стоящий на столе кувшин. На донышке мерцали остатки темного вина. Налив себе, Катон обернулся к своему незваному гостю:

– Тебе плеснуть?

– Спасибо, я уже пригубил, – улыбнулся Септимий. – Между прочим, я здесь действительно затем, чтобы поздравить тебя с деянием, совершенным тобою сегодня. Это без преувеличения подвиг.

Катон на это насмешливо поднял чашу – мол, за сказанное – и сделал глоток.

– Ну ладно, к делу, – посерьезнев, сменил тему Септимий. – Я считаю, что в свете сегодняшних событий пора пересмотреть ситуацию.

– Ого… А ну, кто это теперь смеет занижать цену нашей победы? Разве она не меняет решительно всё? Мы разбили Каратака, уничтожили его армию. Кампания победоносно завершена. Теперь уж точно ни одно из племен не осмелится поднять на нас оружие, даже бриганты.

– Эх, мне бы твою уверенность… Ты пойми: с вычеркнутым из общей картины Каратаком нам все равно приходится иметь дело с Палласом и его интригами. Где-то сейчас действует его лазутчик, и пока до Палласа не дойдет весть о нашей победе, все отданные ему приказы остаются в силе. Но даже получив эту весть, он может решить, что фракционные интересы все же помешают благополучному покорению всей Британии, что будет для него как нельзя кстати. У меня тоже есть свои указания, и их никто не отменял. Я должен найти и уничтожить Палласова прихвостня до того, как он что-нибудь учинит. – Упершись локтями в колени, Септимий подался вперед. – К тому же не забывай: вы ведь тоже в опасности. И ты, и Макрон.

– Я помню.

– Отрадно слышать. Ты ведь из офицеров, лишиться которых для империи просто непростительно. Что ты сегодня с блеском и доказал.

Катон с легким стуком поставил чашу на стол.

– Ты закончил свои дифирамбы?

– При чем здесь это? Я просто хотел заострить твое внимание на том, что моя миссия еще не выполнена.

– Это мне ясно, – кратко кивнул префект. – Ну, а теперь, ежели на этом все, то буду признателен, если ты меня оставишь. У меня еще остались некоторые дела.

Секунду-другую Септимий молчал, затем нехотя поднялся.

– Я понял. Буду пока держать дистанцию. Как только что-нибудь проведаю, сразу извещу. Ты же, если что, знаешь, где меня искать.

Склонив голову, он выскользнул из палатки под дождь.

Катон, проведя рукой по лицу, прикрыл уставшие глаза. Слова Септимия эхом звенели в голове. Его приводила в отчаяние перспектива того, что Британия может быть потеряна. И из-за чего? Из-за пустых политических дрязг, сотрясающих фундамент императорского дворца в далеком Риме. Столько жизней, богатств, а в придачу и десять лет было потрачено на то, чтобы образовалась новая провинция… И все это может оказаться сметено впустую, как ненужный хлам. Мысль об этом тяготила сердце, словно железные вериги.

Посидев так с минуту, Катон открыл глаза, распрямил спину и покатал голову по плечам, разминая шею. Затем потянулся к связке уложенных возле стола вощеных табличек, чтобы написать отчет, и вдруг заметил на земле рядом с ними небольшой кожаный кошелек. Префект наклонился и поднял его, взвесив на ладони – увесистый, туго набитый монетами. Петля шнура, которым он крепился к поясу, была перетерта и порвана.

Должно быть, Септимия. Мелькнула мысль отправиться за ним следом, но тут по верху палатки тяжелой рябью прошел порыв ночного ветра. Да ну его, этого Септимия. Если ему надо – пусть сам приходит и забирает. Не хватало еще за ним бегать…

Кинув кошель для большей сохранности в сундук c казной, Катон наконец взялся за стилус, писать отчет. Хотя с него еще никто не спрашивал, он все же решил изложить свои доводы и результаты принятых им решений заранее, пока события были свежи в памяти. И если его призовут к ответу за то, что он оставил лагерь без приказа верховного, то можно будет объяснить необходимость своих действий. Поразмыслив, префект решил, что лучше написать сразу два отчета. Один для немедленного рассмотрения Осторием, где стоит несколько сгладить хаос и без пяти минут провал лобовой атаки верховного. Второй же пусть содержит правду – во всяком случае, с точки зрения Катона, – которую, хотелось бы надеяться, смогут подтвердить другие офицеры, если это понадобится.

Он был раздосадован необходимостью думать о мерах предосторожности, чтобы обезопасить себя от амбициозных соперников. Но деваться некуда. Продвижение по служебной лестнице обходилось в соответствующую цену. На мгновение Катона охватило чувство светлой тоски по тем беспечным временам, когда он, будучи солдатом, изо дня в день безоглядно жил по установленному порядку. Теперь же ему постоянно приходилось размышлять о будущем, учитывая все возможные последствия своих поступков. Он чувствовал, как из солдата превращается в политика.

Вполголоса ругаясь себе под нос, Катон приступил к работе и уже набросал черновик обоих отчетов, когда за спиной зашуршали клапаны входа и в палатку вошел Макрон, под ногами которого тотчас образовалась дождевая лужа.

– Уф-ф… Господин префект, сведения о вернувшемся из боя сопровождении обоза собраны.

– Садись давай, – кивком указал Катон на табурет, где до этого сидел Септимий. – У меня, между прочим, еще осталось немного вина. Будешь?

– Отчего бы нет, – заметив кувшин, разулыбался Макрон.

Усевшись и приняв от Катона чашу, он со вздохом сказал:

– Полагаю, сперва ты хотел бы получить от меня сводку потерь.

Катон кивнул. Макрон полез в наплечную суму и, достав оттуда табличку, повернул ее под углом к скупому свету жаровни.

– Основная тяжесть удара пришлась на Первую центурию. Шестнадцать убитых, двадцать три раненых. Из них шестеро, по словам хирурга, вот-вот помрут. Еще двое, скорее всего, тоже не жильцы: у них смертельные раны. Пятерых, когда поправятся, придется списывать. У троих ранения легкие, так что вернутся в строй. Остальные ходячие. В центурии Криспа убитых семь, раненых девять, из которых серьезно пострадал всего один. У остальных раны поверхностные. Так что на сегодня в строю двадцать один и сорок два человека соответственно. – Макрон задумчиво покачал головой. – То есть и на одну полную центурию не наберется. Вот тебе и вся Четвертая когорта Четырнадцатого легиона. Все, что осталось.

Катон невольно глубоко вздохнул. Это действительно тяжелые потери.

– А что насчет моих Воронов?

Макрон снова сверился с табличкой.

– Здесь все не так плохо. Погибло двенадцать, ранено четырнадцать. Шестьдесят четыре по-прежнему в седле.

– Все равно потери большие…

– Чего же ты ожидал? – отхлебывая вино, поднял брови Макрон. – Атака на фланг была отчаянным, рискованным шагом. Посмотри на это с другой стороны, – не отдай ты вовремя приказ, из нас сейчас, скорее всего, никого не осталось бы в живых.

– Может быть… Только нас теперь слишком мало, чтобы защищать обоз.

– От кого? Враг с поля боя изгнан. Заботы теперь только, чтоб обозники меж собой не цапались. Ну, а уж кого за шкирку тряхнуть или там башкой о башку стукнуть, на это у нас людей хватит. Так что до нового пополнения как-нибудь дотянем.

– Вопрос в том, когда оно будет, это самое пополнение.

– Думаю, сразу после того, как наша армия вернется обратно в Корновиорум[19], на постой. Пришлют, само собой, зелень необученную, ну да я из них быстро солдат сделаю. То же самое и насчет Второй Фракийской алы, хотя от фракийцев там останется разве что название. Взамен пришлют батавов[20] или кого-нибудь вроде них. Наездники хорошие, только вот дикарской лихости в них не хватает… Ладно, дареному коню в зубы не смотрят. Что дадут, то и возьмем, так же как и другие подразделения. А верховному еще придется попыхтеть, чтобы объяснить, откуда такие потери… – Макрон, умолкнув, обеспокоенно поглядел на друга. – Парень, да ты же сейчас свалишься! Тебе нужно поспать. Все, что могли, мы уже сделали. А утром, как только наладится погода, разберемся с остальным.

– Хорошая мысль, – встряхнув отяжелевшей головой, откликнулся Катон. – А как там пленные?

– О них не беспокойся, все в порядке. На моих парней можно положиться.

Вновь зашуршали клапаны входа, и внутрь вошел посыльный. Отсалютовав, он обратился к Катону:

– Господин префект! Полководец Осторий желает здравствовать и просит, чтобы вы и центурион Макрон прибыли к нему в офицерскую палатку.

– В самом деле? А зачем, он не сказал?

– Нет, господин префект. Просил прибыть, и всё.

– Значит, прибудем. Свободен.

Еще раз отсалютовав, посыльный удалился.

– Вот и отдохнули, – сухо усмехнулся Катон.

Шум празднования достиг их ушей, как только они приблизились к центру лагеря. Между тем ряды легионерских палаток были погружены во мрак. Уже давно стемнело, но костры в лагере этим вечером не жгли из-за дождя и ветра, который своими порывами раздувал козлиные шкуры палаток, словно паруса кораблей. Людей вокруг было мало, большинство укрылись от непогоды в своих палатках. Снаружи находились лишь часовые да те редкие смельчаки, что наперекор дождю и буре решились сходить по нужде.

– Ого, – оживился Макрон, ускоряя шаг. – Похоже, вино там льется рекой. Давай-ка быстрее, а то нам ничего не достанется.

Катон не отозвался. Он пытался вспомнить, чувствовал ли себя когда-нибудь таким же смертельно уставшим, как сейчас. Мучительно хотелось одного: упасть и как следует отоспаться. Для похода в штаб он надел свежий плащ, однако дождь уже начинал просачиваться через пропитку из жира, втертого в ткань. Тело бил безудержный озноб. Поспевая за другом, Катон чувствовал себя совершенно не в настроении поднимать здравицы и пить за победу. Злой от усталости, он мысленно клял Остория за то, что тот за ними послал.

Штабные палатки, стоящие в центре лагеря, имели куда более представительный вид, чем сооружения легионеров, и были прикреплены к тяжелым, вбитым в землю кольям двойной веревкой. Но и эти шатры, вздуваясь, напряженно колыхались на ветру. Освещенные внутри, они мягко сияли в ночи, и несмотря на никудышный настрой, Катон все же поймал себя на мысли, что не прочь погреться у жаровен.

Снаружи стояли нахохленные, закутанные в плащи часовые. Однако при виде двух офицеров они тут же выпрямились и молодцевато отсалютовали, пропуская гостей в просторный штабной шатер. Их тут же обволокла влажная, липкая духота. Оглядевшись, друзья увидели здесь столько народу, что и яблоку упасть негде. Воздух был тяжел от запаха отсыревшей одежды, пота, древесного дыма и винных паров. Плащи Катон с Макроном бросили поверх исходящих паром балахонов, плащей и накидок, уже застлавших настил возле входа в шатер. Отсюда друзья направились к прилавку, за которым усердствовали виночерпий со слугой, едва успевая справляться с требованиями добавки, с которыми их шумно осаждали сгрудившиеся вокруг офицеры. Едва вновь прибывшие были узнаны, как их тут же взялись громогласно поздравлять за судьбоносное участие в бою. Катон старался не морщиться, когда сильные руки сердечно, от души хлопали его по спине и плечам. Кое-как превозмогая эту нежданную экзекуцию, он благодарно кивал и пробирался дальше. Макрон, напротив, явно млел от похвал своих товарищей-центурионов.

Едва они пробрались к длиннющей очереди за вином, как офицеры – многие из них уже с помутневшими глазами – с дружными криками продвинули их к самому прилавку. Здесь им вручили по объемистой, налитой по самые края медной чаше. Не успели они отойти и на пару шагов, как к ним навстречу вышел полководец Осторий. Морщинистое лицо старика рассекла широкая улыбка, в которой обнажались потемневшие зубы.

– Ба-а, префект Катон! Виновник нашего нынешнего торжества!

Положив руку Катону на плечо, он крепко, до боли сжал его костлявыми пальцами. Затем, ослабив хватку, развернулся к одному из младших трибунов:

– А ну-ка, юноша! Принеси мне что-нибудь, на чем можно стоять. Да поживей!

Молодой человек нырнул в толчею и вскоре возвратился с простым деревянным стулом. Опершись юноше на плечо, Осторий неуклюже взгромоздился на эту трибуну и выпрямился так, чтобы его было видно над толпой.

– Славные мужи Рима! Прошу внимания!

Стоящие вблизи почтительно умолкли, но из дальних концов шатра все еще доносились нестройное пение и смех. Нахмурившись, верховный сделал глубокий вдох и проревел:

– Тихо!!

Когда последний из офицеров наконец замолк и повернулся к нему лицом, в шатре воцарилось молчание, разбавляемое лишь хлопаньем на ветру стен из козлиных шкур и дробным стуком дождя над головой, который просачивался через любые зазоры.

Прежде чем заговорить, Осторий величавым жестом указал Катону встать рядом со стулом.

– Доблестные мужи, товарищи! Сегодня для нас поистине великий день. Для нас и наших солдат, для императора Клавдия и Рима. Победа!

Он торжественно вознес чашу, часть содержимого которой выплеснулась Катону на переднюю сторону туники. Шатер взгудел восторженным ревом офицеров.

– Победа, которая окончательно утверждает за нами покорение Британии. Враг разбит, усмирен и коленопреклоненно ждет в цепях своей участи. Армия Каратака повержена, и тысячи его бывших вояк будут распроданы как военные трофеи. Ну, а вам и вашим легионерам от их продажи причитается кругленькая сумма!

Вновь раздался одобрительный гул голосов: все были рады скорому звону потока серебряных монет. Макрон, ткнув друга локтем в бок, озорно подмигнул:

– Вот у нас ауксиларии-то зубами поскрипят! Те, которых послали преграждать врагу отступление. Им-то пленных с поля боя не достанется, а только беглецы, которых они сумеют выловить. Нам же лучше.

При этой мысли он весело рассмеялся – это было давнее соперничество между легионами и вспомогательными когортами.

Между тем верховный снова поднял руку, остужая пыл, и гул поутих. Сурово сдвинув брови, он продолжил:

– Да, победа. Но победа, давшаяся нам немалой ценой. Наши люди сегодня сражались как львы, храбро встречая каждую стрелу, каждый камень, которыми трусливый враг осыпал нас из-за укреплений, где чувствовал себя в безопасности. Но мы выстояли и взяли врага за горло, упорно продвигаясь к вершине холма, и в итоге рассеяли их, как труху по ветру. Их поражение было неизбежным. Однако обошлось оно нам дорого, и стоило бы еще больше, если бы не своевременное вмешательство префекта Катона, центуриона Макрона и их небольшой группы храбрецов, вонзившейся врагу во фланг. Этот маневр склонил чашу весов с тяжело доставшейся нам победой против сокрушительного удара врага в нашу пользу. За это мы сейчас и поднимем чаши, восславив имена наших героев. За Катона и Макрона!

Он с сияющей улыбкой глянул на Катона сверху вниз, и высоко поднял свою чашу.

– Катон и Макрон! Катон и Макрон! – эхом перекатывалось по шатру. Офицеры радовались и пили.

Осторий, пошатываясь, слез со стула.

– За ту роль, что вы сыграли во фланговом маневре, вам воздастся в полной мере, – улыбнулся он. – Кто знает, может, вас даже пригласят в Рим, когда будет чествоваться моя победа…

– Благодарю, командир, – учтиво сказал Катон, а Макрон ограничился кивком.

После этого верховный повернулся и скрылся в толчее, а офицеры возобновили свое бесшабашное веселье.

– Ты глянь-ка, – фыркнул Макрон, – просто образец деликатности… Сказал с таким видом, будто бы мы так, прогуляться туда вышли. Приглашает на чествование его победы… Что у них за манера такая, вечно всю славу загребать себе?

– А ты чего ждал? Что он тебя в колесницу посадит? Езжай, мол, вместо меня триумфатором по Священной дороге[21]… Размечтался. Нет уж, заведенный порядок не изменить. Так было, и будет всегда. Хотя это не меняет того, что произошло на самом деле. – Катон с вымученной улыбкой поднял чашу. – Ну что ж, за центуриона Макрона, самого боевитого офицера во всем Четырнадцатом легионе. Да и во всех других легионах тоже.

Лицо Макрона расплылось в пьяной улыбке, и он тоже поднял чашу.

– И за префекта Катона, самого, язви его, въедливого мыслителя во всей армии, чтоб ее.

Катон, секунду подумав, пожал плечами:

– А что? За это тоже можно выпить.

Сдвинув медные чаши в тосте, они дружно осушили их и двинули к прилавку за добавкой.

Глава 15

Празднование углубилось в ночь. Офицеры, в зависимости от своих служебных обязанностей, приходили и уходили. Катон не старался угнаться за своим другом в поглощении вина, но выпил столько, что уже успел проникнуться веселым настроением своих товарищей. Макрон основательно напился, привычно впав в шумную беспечность бражника, и от всей души орал с остальными центурионами походные песни. Кое-кто из офицеров упился почти до бесчувствия и, кое-как добравшись до скамей и столов, расставленных у стен палатки, садился там и ронял лицо на руки, сложив их на столешнице. А младший трибун встал неподалеку от входа и, упершись руками в колени, безудержно разблевался.

Уже поздней ночью Катон заметил в дальнем углу небольшой кружок женщин, сидящих на скамейках вокруг стола. Офицерские жены. За исключением Поппеи, которая переоделась сразу же после своего визита к пленнику Катона, большинство из них были облачены в простые сто́лы[22]. Её волосы уже высохли и были уложены в изящную прическу с жемчужной заколкой. Почувствовав на себе посторонний взгляд, она обернулась, и глаза их встретились. Катон несколько смутился и отвел было взгляд, но, заметив в ее глазах дерзкий вызов, не мог позволить ей восторжествовать, опустив свои глаза. Наконец она чуть заметно улыбнулась уголками губ и, приподняв чашу, слегка склонила голову в приветствии. Катон в ответ кивнул, после чего отвернулся и стал пробираться к прилавку.

Виночерпий, весь в поту, выбивался из сил, и Катон терпеливо ждал, пока тот уберет пустые кувшины и чаши, а затем бросится в боковой проход за свежим припасом с повозки. Стоя у прилавка, префект скучливо тарабанил по столешнице пальцами, и тут позади себя уловил сладковато-цветочный запах. Обернувшись, он увидел рядом с собой Поппею.

– Поппея Сабина, – моментально встряхнувшись, приветственно склонил голову Катон.

– Префект Катон, – с улыбкой произнесла она.

Улыбка этой женщины была очень обаятельна. Вообще в ее облике улавливалось некоторое сходство с Юлией, и это отчего-то вызывало смутную тревогу.

– Похоже, ваш славный военачальник не в восторге. Своим вкладом вы наносите урон успеху, который он хотел бы считать сугубо личным.

Катон с усилием собрался с мыслями. Вино и усталость – сочетание отвлекающее, но опрометчивости допускать нельзя – во всяком случае, с женой трибуна Отона.

– Мне и центуриону Макрону он воздал столько, сколько мы заслуживаем.

– Ой, да бросьте вы, – она игриво пихнула его в грудь. – Вряд ли он это сделал. Мой муж во всех подробностях рассказал, что произошло на том несчастном холме. Вы решили судьбу битвы и спасли нас от поражения.

– Мы просто внесли свою лепту.

– Вы сделали гораздо больше. Зачем так скромничать? Вам, безусловно, претит слышать все эти чрезмерные, как вам кажется, восхваления. Но вы должны знать: к тому дню, как Осторий доложится императору, ваша роль в судьбе сражения будет низведена до второстепенной.

Катон смотрел на нее неотрывно. Изысканно-красивая, с подвижным, слегка насмешливым умом, лишь подчеркивающим ее притягательность. Но сама непосредственность этой женщины несколько настораживала, более того, вызывала недоверие. Впрочем, сейчас он не доверял и себе, тщательно подбирая слова в теперешней, довольно шаткой ситуации. Любое неосторожное замечание, пусть даже вскользь, отдаленно напоминающее крамолу в адрес Остория, будет неизбежно передано Поппеей мужу, а Отон скрытностью не отличается. Повторы, как известно, рождают преувеличение, и если хотя бы слово о бахвальстве Катона достигнет ушей верховного, то на него, героя дня, начнут смотреть косо. Вся благосклонность, завоеванная на поле боя, рассеется как дым, и Осторий будет изыскивать любой повод, чтобы наказать зарвавшегося префекта назначением еще более незавидным, чем догляд за обозом.

– Я всего лишь солдат, госпожа, – натянуто сказал Катон, – и исполняю свой долг. Что говорит и делает верховный военачальник, не моего ума дело.

Она рассмеялась – приятно, серебристо.

– О боги… Похоже, префект, я вас смутила. Позвольте взять вам еще чашу вина.

Возвратился виночерпий, с пыхтением неся в каждой руке по тяжелой амфоре. Едва он их поставил, как Поппея подозвала его нетерпеливым жестом.

– Слушаю, моя госпожа.

– Кувшинчик вина. Да не этой кислятины, а старого тосканского, которое ты придерживаешь для своих лучших клиентов.

– Тосканского?

Поппея сузила глаза.

– Не прикидывайся дураком, во всяком случае, со мной. Я все вижу насквозь, в том числе и тебя. Мой муж трибун Отон. Вино запишешь на его счет.

При упоминании этого имени виночерпий покорно склонил голову и перевел внимание на стоящий за прилавком ряд кувшинов и амфор.

– Собственно, в этом нет необходимости, – хотел было возразить Катон.

– Ерунда, – чарующе улыбнулась Поппея. – Разве ты не заслуживаешь награды? Пока будет достаточно и вина. А потом, – она понизила голос, – есть и другие награды, которых заслуживает мужчина, наделенный столь несомненными талантами.

Катон оторопело застыл.

– Я, э-э… не вполне уверен, что правильно понял.

– Не дурачься, префект. Ты отлично понимаешь, что я имею в виду.

– Но твой муж…

– Мой муж напился в стельку и сейчас дрыхнет в палатке. Не таким, совсем не таким представляла я его до замужества… На публике он очарователен, а вот дома тихоня и зануда. И совсем не усердствует в плане выполнения супружеских обязанностей…

У Катона на мгновение отвисла челюсть. Мысли спутались так, что он не нашелся с ответом. Выручило возвращение виночерпия, который нес изящный глазурованный кувшин. Вынув пробку, он пустил вишневого цвета струйку в чашу, которую извлек из-под прилавка. Поппея встала между Катоном и виночерпием, чтобы ее принять. В это мгновение над лагерем остервенело пронесся воющий порыв ветра. Стены шатра встопорщились и захлопали складками, словно крылья огромной птицы. Катон обернулся на звук, а затем снова к Поппее, протягивающей ему чашу.

– Твоя награда, префект. А если пожелаешь, сможешь получить и нечто большее. Неимоверную усладу, – вкрадчиво подалась она к нему, отчего приоткрылся лакомый разрез меж ее спелыми грудями.

Ветер набрался еще большей лютости. Проносясь над лагерем, он с размаха ударил по тыльной стороне шатра, где сидели женщины, и, судя по всему, выдрал из земли колышки оттяжек. Ветер и дождь ворвались внутрь, в момент выдув наружу густую теплынь. Послышались всполошенные женские возгласы, раздосадованно заворчали мужчины: только что согрелись – и на тебе, снова непрошеное буйство стихий… Между тем оказалось вырвано еще несколько колышков, и дальний конец шатра начал заваливаться.

Мысли Катона непроизвольно обратились к его людям, что сейчас ютились в своих прибежищах. Его место было с ними: случись чего, безопасность лагеря окажется под угрозой.

Он повернулся к Поппее:

– Прошу прощения, но мне надо идти.

Не успела она что-либо возразить, как он вдавил ей в ладони чашу и развернулся, ища глазами Макрона. А тот уже сам прокладывал путь к нему навстречу.

– Ну и дела, разрази меня гром, – сказал он с ухмылкой. – Давай-ка двигать обратно к нашим людям.

Катон кивнул, заметив, что друг его достаточно трезв и, несмотря на количество выпитого, сможет добраться до палаток своими силами. Примерно так же были настроены еще несколько офицеров, разыскивающих сейчас у входа свои плащи. Выйдя наружу, Катон двинулся первым, плотно прижимая к голове капюшон плаща. С минуту шли молча, после чего Макрон окликнул друга:

– А ну-ка, постой.

Он подошел к обочине раскисшей глинистой тропы и, наклонившись вперед, с натужным стоном блеванул. Основная часть рвоты пришлась на обочину, но из-за встречного ветра что-то осталось и на его тунике. Макрон выругался и дал новую струю, на этот раз повернувшись по ветру. Затем он распрямился.

– Ну что, управился? – уперев руки в бедра, язвительно спросил Катон.

– Это лучше, чем держать в себе, – со смиренным видом ответил Макрон. – И совет на заметку: никогда ничего не делай против ветра. – Он удрученно указал на свою испачканную тунику.

– Идем, – нахмурившись, сказал Катон.

Буря на холмах все бушевала, ветер, швыряя потоки дождя, демонически взвывал и бесновался среди палаток и всего живого в лагере. Сзади послышался крик, и оглянувшись, Катон увидел, как в воздух, вырвав из земли оттяжки, взмыла офицерская палатка и, спутавшись, завалилась. Стража верховного, побросав оружие, кинулась вбивать колышки в попытке ее закрепить. Куда ни глянь, везде буря учинила форменный хаос, и люди выбегали из своих укрытий, чтобы как-то их сберечь. Но и в таком хаосе отрадно было видеть, что часовые на укреплениях стоят исправно.

– Яйца Юпитера! – покачал головой Макрон. – Ты когда-нибудь видел что-либо подобное? Богам явно в нос попала соринка: вон как расчихались.

– Хорошо хоть, что это случилось сегодня, а не вчера, – сохранил оптимизм Катон. – Представляешь, как после всего этого будет выглядеть тот холм?

Они брели согнувшись, прямо навстречу ветру. Подолы плащей хлопали их по ногам. Наконец они оказались в сравнительном затишье за лагерной стеной и повернули в ту сторону, где располагался обоз.

– А что от тебя хотела жена трибуна? – спросил Макрон.

– Да ты, я думаю, видел.

– Ну да. Все выглядело вполне пристойно. Она, часом, не из тех армейских жен, что выполняют роль ублажительницы?

– Откуда мне знать… Она хотела всего лишь похлопать меня по спине и предложить вина. Вот и всё.

– А, ну конечно, – усмехнулся Макрон. – Похлопать по спине. В самом деле.

– Макрон, – устало вздохнул Катон, – я женатый человек. И люблю свою жену.

– Ну так и что с того?

– А то, центурион, что на этом следует прекратить обсуждение. Это приказ.

– Слушаю, господин префект.

Когда они добрались до палаток обозного сопровождения – вернее, того, что от них осталось, – у Катона тревожно замерло сердце. По меньшей мере половина из них была сорвана с места, и вокруг метались фигурки людей, пытаясь уберечь то, что осталось. Кровавые Вороны побросали палатки, отправившись успокаивать своих лошадей, пронзительное ржание которых доносилось сквозь хаос ночи.

– Я пригляжу за людьми, – сказал Катон. – А ты проверь пленных.

– Пленных? Да пес с ними. Чуток дождя им нипочем: глядишь, не размокнут.

– Может быть. Но они нужны мне в хорошей форме на момент, когда мы будем передавать их императору. Так что сходи удостоверься, что с ними все в порядке, а их цепи на месте.

– Как скажешь.

Макрон отсалютовал и заспешил к большой загородке. Катон вначале повернул к своей палатке и с облегчением увидел, что она по-прежнему стоит. Тракс сейчас вбивал в землю дополнительные колышки.

– Есть ли внутри какой-нибудь ущерб? – осведомился Катон.

Слуга опустил молоток и поглядел на своего командира.

– Всё в целости, господин префект. Вашу одежду я уложил в сундук заранее. Письменные принадлежности и дощечки тоже убрал.

– Молодчина! – похвалил Катон. – Оставляю тебя здесь за старшего. А сам пока схожу проверю, как там обстоят дела у других.

Тракс поспешно кивнул и возобновил работу. Катон приблизился к ближайшему ряду палаток, принадлежащих легионерам макроновой когорты. Впереди маячил гигантский силуэт центуриона Криспа, оравшего приказы солдатам. Катон взял курс против ветра на него.

– Центурион, доложитесь!

Крисп отер с лица дождевые струи.

– Дела неважнецкие. Большинство палаток потеряны. Хорошо, если удастся спасти хотя бы те, что остались. Я велел парням сложить их и сесть сверху, пока не уймется буря.

Катон зевнул, чувствуя, как утомленные руки и ноги сковывает непомерная усталость.

– От добра добра не ищут. Как только ветер поутихнет, людей запустить обратно. А пока не рассветет, пусть ночуют в палатках, что уцелели. Хозяева могут потесниться.

– Тесновато же им будет.

– В тесноте, да не в обиде. К тому же тепло.

– Катон! Катон!

Оба обернулись на отчаянный крик. Коренастая фигура Макрона возле маленькой загородки едва различалась. Размахивая руками, он бежал навстречу.

– В чем дело? – чуя неладное, встрепенулся префект.

– Пропал! – с глазами навыкате выкрикнул Макрон. – Каратак! Сучий потрох, ушел! Как сквозь землю провалился!

Глава 16

– Ушел? – оторопело переспросил Катон. Нутро его застыло от безмолвного ужаса.

Не дожидаясь никаких разъяснений, он по слякоти и лужам бросился к загородке. Дверь в нее была открыта. Внутри стояла непроглядная темень, но, приблизившись, он смог разглядеть на земле два неподвижных куля – само собой, два караульщика. И больше никого, помимо столба и валяющихся в грязи цепей.

– Мр-разь!

Стиснув руку в кулак, Катон двинул по частоколу. Он сел на корточки и поднял оковы, чтобы внимательней их разглядеть. Цепи были в грязи, но при ощупывании пальцы не ощущали разломов, а зажимы были однозначно выбиты. Быстро поднявшись, Катон присоединился к Макрону и Криспу, которые в это время оглядывали тела.

– Мертвы?

– Оба, – ответил Макрон. – Глотки перерезаны. Тот, кто это сделал, находился безусловно вблизи… Ну, я с этого мерзавца взыщу по полной.

Катон старался упорядочить мятущиеся мысли.

– Этим займемся позже. А сейчас мы должны разыскать Каратака. Возьми людей, – обратился он к Криспу, – и на поиски, сию же минуту. К каждым воротам пошли по скороходу. Из лагеря не выпускать никого. Действуй!

Притихший центурион побежал к линиям палаток, а Катон повернулся к Макрону.

– Как там остальные пленные?

– Проверял. Все на месте. – Макрон оглядел косые провалы мрака по углам. – Каратак, наверно, все еще где-то рядом, если думает освободить своих.

Префект покачал головой.

– Теперь уже поздно: объявлена тревога. Если он и держит это в уме, то сейчас делать этого все равно не будет. До света он попытается как можно дальше убраться от лагеря. Надеюсь лишь, что мы еще не слишком опоздали. Возьми здесь все под свое начало. Караулы на постах удвоить. Найди трубача, пускай протрубит тревогу. Срочно.

– А чем займешься ты, господин префект?

– Доложусь в ставку. Надо срочно поднять лагерь.

– Не лучше ли сначала изловить Каратака? А уже потом к верховному?

– Увы, поздно… Вперед!

Они расстались, и Катон побежал обратно к сердцевине лагеря. Впереди уже показались шатры ставки, когда за спиной раздался призыв одинокого рога. Было смутно видно, как солдаты в темноте, отвлекшись от спасения своих палаток, начали озадаченно оглядываться.

– Это что еще за шутки? – послышался голос. – Я-то думал, враг разгромлен… Кому там спьяну музычки захотелось?

Катон приостановился и, поднеся ладони ко рту, проорал:

– Всем подъем! Сигнал прозвучал! Шевелите задами, язви вас!

Ругательство возымело действие: люди зашевелились, нашаривая в темноте оружие и снаряжение. Опционы и центурионы разносили приказ, их надрывные голоса перекрывали шум ветра. Катон, поминутно оскальзываясь, бегом спешил по грязи к ставке. Каким-то чудом, помимо офицерской палатки, где шло гулянье, все остальные шатры остались целы. Катон, в очередной раз поскользнувшись, остановился перед частным помещением верховного.

– Впустите меня, – переводя дух, махнул он рукой часовым, что преградили ему дорогу.

– Одну минуту, господин префект.

– Времени нет… ни минуты.

Катон оттолкнул часового и ворвался внутрь. После темени снаружи трепетный свет ламп и жаровен казался нестерпимо ярким. Лихорадочно оглядевшись, префект увидел лишь слугу, который тревожно вскинулся, отвлекшись от чистки сапог своего хозяина.

– Командир здесь? – потребовал Катон.

В шатер спешно зашел один из часовых и, держа руку на рукояти меча, направился к нарушителю порядка.

– Господин префект, вам необходимо ждать снаружи!

– Где командир? – повторил Катон.

В глубине шатра раздвинулась занавесь, и показался Осторий – в одной тунике, босой.

– Именем Юпитера, что происходит? Префект Катон, что вы здесь делаете? – Сделав паузу, он дернул головой. – Кто приказал трубить к боевой готовности?

Катон, рванувшись мимо часового, вытянулся перед верховным.

– Господин, Каратак сбежал, – со стучащим как молот сердцем доложил он.

Осторий смотрел расширенными глазами.

– Как сбежал? – не сразу выговорил он. – Как такое возможно? Он же у вас был в цепях.

– Так точно, был.

– Тогда как это могло произойти?

Катон лихорадочно соображал.

– Видимо, ему помогли. Двое стороживших его караульных убиты, а зажимы из оков выбиты.

– Помогли? Кто?

– Не могу знать, господин военачальник. Но как только раскрылось, что он бежал, я сразу поднял тревогу. Мои люди его ищут, а я отдал приказ не выпускать из лагеря никого. Если вражеский вождь еще здесь, мы его найдем.

Эти слова Осторий выслушал молча, с каменно-суровым лицом.

– Лучше, если он найдется, префект Катон. Именем богов, лучше, если его найдут и вновь посадят на цепь. Если побег ему удастся, то клянусь, те, кто за это в ответе, жестоко поплатятся.

– Слушаю, господин, – беспомощно ответил Катон.

Верховный повернулся к часовому:

– Срочно сюда моих штабных офицеров!

Часовой поспешил из шатра. Помимо Катона с Осторием, здесь оставался только слуга, который по-прежнему сидел на стуле, растерянно держа в руках сапог. Гнев верховного обратился на него:

– Ну, а ты чего застыл? Продолжай занятие!

Слуга, боязливо съежившись, принялся скрести с удвоенной силой. В эту минуту Катон многое бы отдал, чтобы поменяться с ним местами. При этом он все так же стоял навытяжку, пока Осторий гневно не повернулся к нему:

– А вам лучше продолжить поиск Каратака, префект. Ступайте!

Катон, отсалютовав, поторопился наружу: все хорошо, лишь бы подальше от глаз верховного.

Сразу по получении указаний Остория в помощь обозному сопровождению было отряжено две когорты, для поимки сбежавшего узника. Остальным был дан отбой, и люди возвратились в свои пострадавшие убежища коротать остаток ночи. Катон возвратился к себе в палатку, чтобы дожидаться каких бы то ни было сообщений.

Буря наконец стала ослабевать, уйдя к востоку. Ветер, разметавший оставшиеся тучи, был уже не столь свирепым. Ослабел, а затем и вовсе прекратился дождь. Редкие звезды на бархате неба теплились бесстрастно и вместе с тем словно выжидающе. Само их спокойствие казалось насмешливым Катону, бессонно смотрящему на ночное небо при входе в палатку. Вот она, переменчивость судьбы… Триумф доблестного префекта продлился менее дня. Бегство вражьего вождя, несомненно, преобразит его из предмета восхваления в козла отпущения, допустившего столь губительный промах. Про то, что это он пленил Каратака, никто теперь и не вспомнит, а помнить будут исключительно то, что он дал ему сбежать. Хотя истинным преступником был несомненно тот, кто убил караульных и освободил неприятельского вождя… Эх, вот бы только установить, кто это был: с мерзавца спустят шкуру. Надежда сейчас только на то, что преступник, пособивший Каратаку, прячет его где-то в лагере. Мысль о том, что беглец все же смог уйти за пределы стоянки, была попросту несносной. По мере того как стали поступать известия от поисковых отрядов, сердце Катона вконец отяжелело: от Каратака не осталось и следа.

Когда на востоке еле видимой воспаленной жилкой затеплилась заря, Макрон принес еще одно неутешительное известие:

– Я тут допросил стражу на воротах. Действовала она четко по твоему указанию: наружу. А потом я подумал и спросил, кто проходил через ворота в те часы, когда тревога еще не прозвучала.

– И что?

– Порадовать тебя нечем. Ничего примечательного: лишь обычная смена караулов. За исключением повозки виноторговца.

– Повозки, говоришь? – Катон приложил ладонь ко лбу. – Стражники ее обыскали?

– Так, на скорую руку… Она была пуста. А лицо возницы скрывал капюшон. Шел дождь, так что дежурный опцион не нашел в этом ничего подозрительного. Торговец сказал, что возвращается в Вирокониум за новой партией товара: врага-то теперь опасаться незачем. Опцион его и пропустил.

– Который шел час?

– Как раз перед закрытием на ночь ворот. Мы тогда находились в офицерской палатке. Того опциона я привел с собой на случай, если ты захочешь с ним перемолвиться.

– Пусть идет сюда.

Макрон высунул голову наружу:

– Эй, заходи.

Он посторонился, пропуская опциона – закаленного вояку, но настолько скованного и, похоже, недотепистого, что сразу видно: из опциона в центурионы ему не вырасти. Выделка не та.

– Опцион Домат, господин префект, – встав навытяжку, представился он.

– Опцион. Центурион Макрон сообщает, что ты перед закрытием ворот выпустил ночью из лагеря повозку.

– Так точно, господин префект.

– Виноторговца, едущего в Вирокониум?

– Его са́мого, господин префект.

– А тебе не показалось странным, что виноторговец выезжает из лагеря в такой час?

Опцион тревожно переступил с ноги на ногу.

– Нет, господин префект. Объяснялся он вроде как внятно. К тому же по службе мы высматриваем угрозу извне, а этот, наоборот, выезжал изнутри наружу. Я его и пропустил: что ж тут такого?

– Опцион, задача караулов при исполнении – высматривать врага. И обязанностью твоей было внимательно присматриваться, кто к нам въезжает и выезжает.

– Как я сказал, господин префект, мне он подозрительным не показался. И врага я в нем не усмотрел. А уж тем более Каратака. Да и говорил он на латыни.

Катон вздохнул.

– А тебе не пришло в голову, что хотя бы один из врагов мог знать наш язык?

Опцион приоткрыл рот, собираясь что-то возразить, но благоразумно промолчал.

– Ты думаешь, это был он? – вмешался Макрон.

– Все может быть. Как только разберемся с этим, пошлю за ним патруль. На всякий случай. – Катон снова перевел внимание на опциона. – Домат, а еще что-нибудь ты нам можешь сообщить о том торговце? Как-нибудь описать?

– Я уже рассказал центуриону, господин префект: у него на голове был капюшон. Там и так-то было темно, да еще дождь с ветром, всякое такое…

– Понятно, – устало вздохнул Катон.

Он уже собирался отпустить этого недотепу, но тут лицо опциона слегка оживилось:

– О. Я ж его имя запомнил. Прямо на боку повозки написано. Как раз сумел различить, когда он через ворота проезжал.

– Вот как? И какое же?

– По-моему, Гиппарх.

Катон молча воззрился на него.

– Ну и дела, – рыкнул Макрон.

Префект был уже на ногах, проталкиваясь мимо опциона:

– Макрон, за мной!

Он побежал в сторону обоза и хаотичного скопления палаток обозной публики, хотя грязь сильно замедляла продвижение. Следом за ним с трудом поспевал Макрон. Вместе они пробежали мимо нагромождения армейских повозок, кибиток и далее в ту часть, что занимали обозники. Здесь мало что напоминало упорядоченность расположения армейских палаток, а вокруг пересечения двух тележных проездов тянулось скопище сооруженных из чего ни попадя лачужек и цветастых палаток. День еще не наступил, а вокруг было уже многолюдно. Гражданских в лагере буря пощадила ничуть не больше, чем военных: многие палатки были сорваны, торговые прилавки и будки опрокинуты.

Катон остановился у прилавка лудильщика, пережившего напасть более-менее без урона. Тот уже выставлял свои изделия и принадлежности, не обращая ни малейшего внимания на своих претерпевших невзгоды соседей.

– Эй! – окликнул Катон. – Где мне найти Гиппарха, виноторговца?

– Да откуда я знаю, – отвлекшись от своих дел, пожал плечами ремесленник. – Если он занимается винами, то его лучше искать вон в том углу, вместе с собратьями по ремеслу.

Катон снова сорвался на бег, сворачивая в очередной грязный проулок с торговыми рядами. Вскоре он увидел там прилавок с винными сосудами. За прилавком какой-то рыхлый добряк с сальными седыми волосами о чем-то спорил с покупателем.

– Подскажи, любезный, где мне найти Гиппарха? – обратился к торгашу Катон.

Увидев перед собой молодого офицера, купец мгновенно направил на него все свое обаяние.

– Господин мой, – масляно заулыбался он, – зачем нам с вами Гиппарх? Если вы ищете доброго вина, то ручаюсь, что вино вам дам лучше, а цену скромнее, чем у Гиппарха.

– Да не нужно мне твоего вина, чтоб оно скисло! Говорю же: мне нужен Гиппарх.

На глазах поскучнев, купец указал через дорогу. Катон обернулся и увидел там повозку с высокими бортами и навесом, скрывающим прочный деревянный каркас будки с прилавком. Он поспешил туда и перебрался через прилавок. Ноги наступили на что-то мягкое и податливое. От неожиданности Катон запнулся, но быстро выпрямился и увидел, что под прилавком вниз лицом лежит тело, полускрытое кожаной занавеской, растянутой на манер балаганной ширмы. Он встал на колени и перевернул лежащего. В тусклом свете можно было разобрать, что это не Септимий. Судя по заношенности дырявой туники и серьге в ухе, это был раб. Он со стоном вяло поднял руку. Катон схватил его за плечи и встряхнул:

– Где Гиппарх?

Глаза раба приоткрылись, и он мутно и бессмысленно поглядел на нависшего сверху незнакомца. От него разило перегаром. Катон встряхнул еще раз, энергичнее, и повторил вопрос. Тщетно: подлец был пьян до одури. Раздраженно зашипев, Катон выпустил тотчас опавшее тело и обратился к Макрону, который стоял по ту сторону прилавка:

– Обыщем эту берлогу.

Центурион кивнул и поспешил к задней стороне будки, где принялся разматывать веревку, скрепляющую две кожаные половины ширмы.

– Так, что тут у вас, господин?

Катон поднял глаза и увидел того самого купца, который его сюда направил.

– Ты здесь ночью ничего не заметил?

– В каком смысле «ничего»?

– Ну, чего-нибудь необычного.

– Я всецело был занят тем, чтобы не унесло мой прилавок. Практически как и все остальные в этом лагере. Хотя странности, пожалуй, действительно были…

– Какие? Расскажи.

– Ну, скажем, этот ваш Гиппарх. Смотрю – запрягает в свою повозку мула, как раз на закате дня. Он и этот его бездельник раб. Запрягает, а потом уезжает. Это в такую-то непогоду, когда, казалось бы, надо, наоборот, оставаться и во все глаза смотреть, чтоб ничего не случилось с лавкой и товаром… И больше я его не видел.

– Ты уверен, что это был именно Гиппарх?

– Ну а как же, – развел руками торговец. – Я его по плащу признал.

– Катон! – послышалось с задов повозки. – Он здесь!

Катон отвернулся от торговца и присоединился к Макрону. В полумраке тесного интерьера смутно различался имперский агент, приваленный к скатанной циновке. Он лежал неподвижно, и на секунду показалось, что он мертв. Катон подобрался вплотную к неподвижному телу и, почувствовав, что Септимий все-таки дышит, облегченно перевел дух.

– Он жив. Помоги-ка мне. Давай вытащим его отсюда.

Они отволокли бесчувственное тело за ширму и бережно опустили с повозки на землю. При более ярком свете стало видно, что волосы Септимия свалялись в засохшей крови. Кровь запеклась также на шее и на плече туники.

Макрон поцокал языком.

– Гляди-ка. Какой-то гад чуть не пробил ему голову… Как думаешь, Каратак?

– Похоже на то, – не сразу ответил Катон.

Поднявшись, он окликнул виноторговца и велел принести воды.

– А с ним что делать будем? – указал центурион на Септимия.

Префект почесал подбородок.

– Промоем рану, перевяжем. Затем попробуем привести его в чувство. Если не сумеем, то отнесем в лазарет к хирургу. Так или иначе, но нам нужно его расспросить, и как можно скорее.

Макрон хотел что-то сказать, но тут с кувшином и полоской материи возвратился торговец.

– Надо, чтобы ты пошел в штаб и сообщил об увиденном полководцу, – принимая у него воду и лоскут, сказал Катон.

– Но я же не солдат, – заупрямился толстяк. – Сами идите.

– Закрой рот, – бросил ему префект, – и делай то, что я тебе приказываю. Расскажешь полководцу, что Каратак сбежал из лагеря на повозке Гиппарха. И что я отправляю людей по его следу, на поимку. Пошел!

Толстяк неохотно затрусил прочь, оставляя офицеров с Септимием.

– Подними ему голову, – указал Катон, – только смотри, аккуратно.

Макрон так и поступил, а его друг полил на тряпицу воды и начал счищать запекшуюся кровь. Кожа на макушке была прорвана, но кость внизу не повреждена. Когда он заканчивал обработку раны, Септимий зашевелился и промямлил что-то, после чего снова впал в беспамятство.

– Что-то здесь не так, – покачал головой Макрон.

Катон поднял на него глаза:

– В смысле, что Каратак сбежал, а по пути еще напал на имперского лазутчика?

Уловив в голосе друга напряжение, центурион примолк, воздерживаясь от замечаний. За время его молчания Катон успел смыть остаток крови у Септимия с шеи, отжать тряпицу и бережно обернуть ее ему вокруг головы, прикрыв рану.

Макрон опустил голову Септимия и попытался высказать свою мысль еще раз:

– Кто-то помог Каратаку бежать, а когда им понадобилась телега, чтобы незаметно вывезти Каратака из лагеря, они напали на Септимия. Можешь считать меня чрезмерно подозрительным, но такое даже с большим припуском случайностью не назовешь.

– Согласен, – тихо сказал Катон. – Слишком уж маловероятное совпадение. – Он постучал имперского соглядатая по груди. – Доставь его в лазарет прямо сейчас. Я пущу по следу Каратака Кровавых Воронов. А потом мы с тобою встретимся. Я хочу быть на месте, когда Септимий придет в себя. Есть кое-какие вопросы, на которые он должен будет ответить. – Помолчав, префект поморщился. – Наверняка и у верховного есть к нам вопросы, которые он не преминет задать.

Глава 17

– Такое положение дел неприемлемо, – отчеканил полководец Осторий Катону и Макрону, стоящим перед ним. С час назад патруль Кровавых Воронов доложил, что найдена брошенная повозка, но Каратака нигде нет.

Верховный, не мигая, с холодным гневом смотрел на двух своих офицеров.

– Вам было доверено сторожить пленного; человека, представляющего постоянную угрозу интересам Рима с той самой поры, как только мы высадились на этот остров. Человека, которого мы буквально вчера наконец-то одолели в бою, и который в этот же день сбежал. Как, какими словами мне объяснить это императору?

Хотя вопрос и звучал риторически, Макрону все же хотелось указать верховному, что ответственность за происшедшее лежит на нем. Так положено по чину. Однако путь в центурионы заказан тем, у кого не хватает ума держать язык за зубами, и потому центурион продолжал молча стоять навытяжку.

Осторий, втянув воздух, продолжил:

– Ну, а если точнее, то как вы объясните это мне? А, префект?

Тут Макрон громко кашлянул и вклинился прежде, чем Катон успел что-либо ответить:

– Господин, это моя вина! Я отвечал за заточение пленных и организацию надзора за ними.

– Вы? – поднял брови Осторий и обернулся к Катону: – Это так?

Видя опасность, которой подвергает себя его друг, префект взволновался. Вины Макрона во всем этом было не больше, чем его самого. Происшедшее почти наверняка было делом рук Палласова лазутчика. Так же как и нападение на Септимия. Похоже, имперский шпион недооценил предмет своей охоты, и тот сумел раскусить его первым. Впрочем, разглашать все эти детали Осторию было рискованно, надо было просто уберечь друга от гнева верховного.

– Командир, центурион Макрон действовал по моим приказам. Ответственность за все целиком моя, равно как и наказание за случившееся.

– А вот это решать мне, когда на руках у меня будут все факты. Пока же, префект, расскажите мне все, что вы знаете.

Катон, перебарывая усталость, еще раз сообщил подробности.

– Я знаю, что побег произошел примерно в то время, когда мы с центурионом Макроном находились в офицерской палатке. А также то, что состоялся он не без посторонней помощи.

– Откуда такая уверенность?

– У обоих караульных перерезано горло. Поскольку Каратак был безоружен и скован кандалами, то можно сделать вывод, что мои люди оказались жертвами человека, вооруженного клинком. Может, он был и не один. Кроме того, с пленника были сбиты оковы. А для этого необходим молоток и специальный пробойник.

– Тогда кто ему помог? Кто-нибудь из его соплеменников? Сбежал ли еще кто-нибудь из пленных?

– Никак нет. Я опросил центуриона, командующего стражей пленных за пределами лагеря. Они все на месте, считаны по головам. Кроме того, даже если бы кто-нибудь из них все-таки сбежал, то для помощи Каратаку ему пришлось бы одолеть ров, затем стену и при этом пройти мимо караулов. Затем разыскать, где именно находится пленник, и обзавестись молотком и режущим оружием. Мне кажется, это маловероятно.

– Но это не исключено.

– И все-таки, – твердо сказал Катон.

– Что насчет остальных членов его семьи, братьев?

– Всё так же прикованы в своей загородке. Караульные там говорят, что за ночь ничего подозрительного не заметили.

Осторий вдумчиво кивнул.

– Тогда почему Каратак не попытался освободить своих близких, оставил их в плену?

Катон чуть склонил голову.

– Я считаю, это было бы слишком сложной задачей. Более крупную загородку сторожат четверо караульных. К тому же она находится неподалеку от палаток когорты центуриона Макрона. В случае тревоги их вскоре окружили бы вооруженные легионеры. И даже если б пленникам удалось убить часовых и освободиться от оков, это был бы уже небольшой отряд, которому выбраться из лагеря оказалось бы на порядок сложнее. В одиночку у Каратака был хоть какой-то шанс. А если бы он попытался прихватить с собой других, его наверняка постигла бы неудача.

Осторий поднял бровь.

– По вашим словам, для спасения собственной шкуры он пожертвовал своей семьей?

– Я хотел сказать, это самая резонная линия поведения.

– Резонная? Скорее, безжалостная.

– Безжалостно с его стороны доставлять нам столько хлопот, – брякнул Макрон, удостоившись жесткого взгляда верховного.

– Благодарю за недюжинную мудрость, центурион.

Ветеран виновато покраснел, а Осторий возвратился вниманием к Катону:

– Итак, предположим, что вы правы. Как события складывались дальше?

Катон проворно соображал. В этой части истории надо было соблюсти осторожность, иначе невзначай можно раскрыть Септимия. При всей своей преданности императору верховный без радости воспримет откровение, что в его армии действует засланный соглядатай. Не оценит он и того, что двое из его офицеров знали про это, но утаили от своего военачальника.

Потому, прокашлявшись, Катон как ни в чем не бывало продолжал:

– Нам известно, что Каратак выехал из лагеря через восточные ворота под видом виноторговца, имя которого Гиппарх. Имя я установил сразу же, как мне доложился опцион.

– Как же вы этого купчишку так легко отыскали?

– Пару дней назад именно этот виноторговец продал мне вино. Так что мы достаточно быстро установили, где находится его палатка, и застали там этого Гиппарха в бесчувствии. А его повозка пропала.

– Понятно. Интересно, с чего Каратак решил напасть именно на этого виноторговца?

– Совпадение.

То же самое занимало и Катона. Он рассчитывал это выяснить при последующем разговоре с Септимием. А пока, кашлянув, продолжил:

– У Гиппарха, видимо, была именно такая повозка, которую Каратак счел сподручной для бегства из лагеря. А при количестве вина, потребляемом армией, его намерение якобы отъехать в Вирокониум за новой партией прозвучало убедительно.

Пока Осторий раздумывал над объяснением, сердце Катона учащенно билось. Наконец верховный сложил перед собой руки и указательными пальцами поводил себе по подбородку.

– А где сейчас этот виноторговец?

– Поправляется в лазарете Четырнадцатого легиона. От удара по голове он лишился чувств. Хирург полагает, что достаточно скоро он придет в себя.

– Хорошо. Необходимо, чтобы сразу, как только он откроет глаза, вы его допросили.

– Будет сделано, командир. – Катон постарался скрыть свое облегчение от того, что именно ему поручена эта задача, и быстро сменил тему: – Кто бы ни помог освободиться пленному, в тот момент когда Каратак забирал повозку, он был рядом с ним. Их обоих видел еще один торговец вином. В сумраке ему показалось, что мула в повозку запрягают Гиппарх со своим рабом. Но раба мы нашли мертвецки пьяным. Есть вероятность, что Гиппарх сможет указать человека, который помог Каратаку с побегом.

– Это нам что-нибудь дает?

– Определенно. Дело в том, что этот человек по-прежнему может находиться здесь, в лагере.

Осторий опустил руки и пристально поглядел на Катона.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Каратак уехал на повозке один. Дежурный опцион сказал, что, прежде чем пропустить ее через ворота, устроил беглый досмотр. И уверен, что в ней никто не прятался.

– Так что, получается, у нас в лагере затаился изменник?

Катон кивнул.

– Значит, кто-то среди обозников, – мрачно рассудил Осторий. – Когда отыщу этого выродка, велю его распять. Видимо, какой-нибудь торговец из местных варваров. Лазутчик, внедренный Каратаком. Устрою на эту публику облаву и подвергну дознанию. А как только за работу возьмутся мои дознаватели, то кое у кого из них языки, я думаю, поразвяжутся.

– Именно так, командир.

– Будем надеяться, что изменник окажется найден. Я уже приказал выслать дополнительные конные разъезды, чтобы они прочесали холмы – нет ли там Каратака, – хотя особых надежд на это не питаю. Он знает местность лучше нас и может рассчитывать на помощь здешних селян в плане укрытия и пропитания. Одному Юпитеру известно, что он думает делать дальше.

– По всей видимости, отправится на север.

– На север? – с удивлением поглядел Осторий. – Как-то очень уж уверенно вы об этом заявляете.

– А куда ему еще пойти, командир? Силуры вчера потерпели сокрушительное поражение и едва ли горят желанием вновь пойти за Каратаком. То же самое и ордовики, когда до них дойдет весть о поражении. Остаются два возможных пути. Первый – к оплоту друидов на Моне[23]. Это достаточно близко, и он может рассчитывать у них на теплый прием. Но там Каратак окажется заперт, а у вас, я так полагаю, есть планы в сравнительно скором будущем занять этот остров.

– Все может быть, – не стал спорить Осторий. – Впрочем, мы отвлеклись, префект. Закончите вашу мысль. Если не на Мону, то куда, по вашему мнению, может направиться Каратак?

– В Бригантию, – не задумываясь ответил Катон.

– Но у нас с бригантами договор. Надо быть безумцем, чтобы отдать себя в руки наших союзников.

– Договор у нас с королевой Картимандуей. А это не одно и то же. Насколько я понимаю, эта кельтская владычица не пользуется поддержкой всего своего племени. Если там есть какая-то группа знати, настроенная по отношению к Риму враждебно, Каратак, безусловно, попытается ее расшевелить. Если же ему удастся перетянуть на свою сторону все остальное племя, то у него появится сильное войско, опираясь на которое он продолжит борьбу с нами.

Верховный, подумав, строптиво поджал губы.

– Полагаться на милость бригантов – чудовищный риск. Не знаю… Вы меня не убедили. После нанесенного ему поражения он, скорее всего, притихнет. Заляжет в берлогу, станет зализывать раны, обдумывая, как быть дальше.

– Позвольте высказать несколько иное мнение, господин военачальник. Каратак не из тех, кто ложится на дно. Он будет жаждать при первой же возможности отомстить за свое поражение. А этого он может добиться, только если накопит свежие силы. И единственное место, где он сможет это осуществить, – именно Бригантия.

– Признателен вам за откровенность, префект Катон, – начальственно согласился верховный, – ваше мнение я тоже учту. Но сейчас мы должны сосредоточиться на поиске и поимке Каратака, пока такое еще возможно. С возвращением частей ауксилариев мы снимаемся с лагеря и выдвигаемся обратно в сторону Вирокониума. Однако до этого мне необходимо услышать, что скажет тот виноторговец. Вам это понятно?

– Так точно, господин военачальник.

– Тогда идите.

Катон и Макрон, отсалютовав, энергично развернулись и зашагали из палатки. Когда они отдалились от стражников верховного, центурион шумно выдохнул.

– Несправедливо все-таки вешать на нас всех собак. Наша, что ли, вина, что какой-то гад вытащил Каратака из клетки? У нас же есть полководец, который выше и дальше всех смотреть должен.

Катон устало усмехнулся.

– Это все игра в пятнашки-обвиняшки, Макрон, и таковы ее правила. Дело ведь не в армии, а в политике. Осторий думает о том, что будет, когда он оставит командирскую стезю. И если у него есть хоть какая-то возможность свалить свою вину или промахи на подчиненных, он это сделает. Просто нам не повезло оказаться у него крайними.

– Чертова политика! – досадливо скривился Макрон.

– Это точно.

Они оглядели лагерь, представляющий собою довольно жалкое зрелище. Большинство палаток сорвало ночной бурей, и солдаты сейчас пробирались по чавкающей слякоти, собирая всевозможные обрывки и обломки. Местами люди разводили костры, но было ясно, что их попытки в основном обречены: хворост для розжига просохнет еще не скоро. Унылость и глухое отчаяние нависали над лагерем, хотя небо было уже безмятежно-синим, солнце пригревало, а в воздухе разливался птичий щебет.

Макрон резко втянул носом воздух.

– Впечатление такое, будто это мы проиграли битву.

– Битву мы выиграли – но не войну. Во всяком случае, сейчас. И пока где-то орудует Каратак, мира нам не видать.

– А нам что теперь делать?

Катон неторопливо потянулся и прищурился на погожее небо.

– Первым делом перемолвиться с Септимием, если тот уже пришел в себя. Он сейчас единственный, кто может хоть как-то помочь отыскать в лагере изменника.

– Я-то думал, нам Каратака искать надо…

– Если я хоть чуток в этих вещах соображаю, его давно уже след простыл, – покачал головой Катон. – Будет чудом, если кавалерии удастся его настичь. А потому нам надо найти того, кто помог ему сбежать. Если правильно на него воздействовать, он расскажет, куда направился Каратак и что у него на уме.

– Наверное…

– Если у тебя есть идея получше, давай обсудим, – повернулся к другу Катон.

Макрон от обсуждения уклонился:

– К Септимию, так к Септимию.

…Хирург с неприветливым видом сидел за лагерным столом при входе в лазаретную палатку – один из первых больших шатров, восстановленных после бури. Полутемный интерьер был полон людей, лежащих на подстилках. Кто-то лежал прямо на голой земле, другие сидели. Те, кто получил легкие ранения, разговаривали приглушенными голосами или коротали время за игрой в кости. Тяжелых стонов и криков здесь тоже было в достатке. По палатке бродили несколько санитаров, ухаживающих за своими подопечными.

Поверх черной туники, на хирурге имелся окровавленный фартук, а лицо и руки были измазаны потеками грязи и крови.

– Вам кого?

– Гиппарха.

– Из какой части?

– Гражданский. Мы его сегодня поутру доставили, с ранением головы.

– А, этот… Помню. Его так, считай что приласкали. Уже в себе. – Хирург поднялся и указал в дальний конец палатки. – Вон там, последний справа.

Катон благодарственно кивнул, и они с Макроном двинулись по проходу меж лежачими ранеными, который проходил через всю палатку. Ступая между густыми рядами человеческого страдания, Катон ощутил, как гнев к верховному разгорается в душе с новой силой. Большинства этих людей могло бы здесь и не быть, если бы не решение Остория атаковать в лоб хорошо укрепленные вражеские позиции. Скажем, легат Веспасиан, командуй он этим приступом, ни за что не совершил бы подобной ошибки, граничащей с преступлением. Своего первого командира Катон вспоминал с уважением и преданностью, переходящими в немое обожание. Если есть в этом мире хоть какая-то справедливость, Веспасиан в конечном счете непременно достигнет ранга и положения, достойного его талантов. Вот за таким человеком можно смело идти в бой.

По мере приближения к дальнему концу палатки друзья заметили сидящего Септимия со свежей аккуратной повязкой вокруг головы. Там, где из раны на макушке сочилась кровь, образовалось красное пятнышко. Увидев их, имперский соглядатай слабо улыбнулся.

– Ба-а, префект Катон и центурион Макрон! Двое излюбленных клиентов Гиппарха, поставщика самых отборных вин в лагере!

По соседству с ним тотчас зашевелились раненые, один из которых прикрикнул, чтобы он заткнулся и не мешал отдыхать другим. Но Септимий этот призыв проигнорировал и приподнялся на локтях.

– Как голова? – спросил Катон, вместе с Макроном опускаясь на корточки рядом с имперским агентом.

– Да неплохо. Голова пока немного кружится, но до конца дня думаю сделать отсюда ноги. Не могу больше терпеть компанию этих мужланов.

– Но-но, – проворчал Макрон. – Эти мужланы – мои боевые товарищи.

– Ну да, это многое объясняет, – вздохнул Септимий.

Он огляделся, чтобы убедиться, что из соседей его никто не слышит, и, понизив голос, спросил:

– Каратака-то поймали или нет? Тут только об этом и разговоров.

Катон покачал головой.

– Нет. А из лагеря он сбежал на твоей повозке. Выехал через восточные ворота, а теперь уже скрылся в горах.

– Надо же, Аид его поглоти… – Септимий болезненно покривился.

– Ты что-нибудь помнишь об этой ночи?

Септимий нахмурил лоб в попытке восстановить детали.

– Помнится, под вечер я подловил своего раба с одним из моих кувшинов. Думал спустить с подлеца шкуру, да он уже так окосел, что ничего и не чувствовал. Ладно, думаю, оставлю это занятие на завтра. А затем отправился к тебе, пока еще окончательно не стемнело: куда-то запропастился кошелек, я и решил, что, может, обронил его у тебя, пока мы разговаривали. На подходе увидел, как из твоей палатки выходит Тракс, чтобы помочь твоим людям укрепить оттяжки, и скользнул внутрь. Тебя там не оказалось, и я решил дождаться твоего возвращения, чтоб спросить насчет кошелька. И вот вскоре я услышал невдалеке какую-то возню: как будто сцепился кто. Вышел поглядеть – смотрю, дверь в загородку открыта. – Он посмотрел в глаза Катону. – И тут кто-то сзади сшибает меня наземь. Не успел я отреагировать, как он уже вдавливает меня со спины в грязь и подставляет к горлу нож. Спрашивает, кто я такой. Я ему сказал, что мол, Гиппарх, вином торгую. Затем обмен фразами, короткий, и меня вздымают на ноги. Того, кто меня сшиб, я мельком разглядел: волосатая глыба.

– Каратак?

– Не знаю. Наверное.

– А второй?

– Не разглядел. Он держался позади, вне поля зрения.

– Они говорили на латыни? – чуть подумав, спросил Катон.

– Да.

Префект кивнул.

– Что дальше?

– Каратак повел меня перед собой, приставив нож к ребрам. Сказал: хочешь жить – веди к своей хибаре и не вздумай по пути дергаться, орать или оглядываться.

– И что, вас троих никто не видел? – спросил Макрон. – Не заподозрил неладное?

Септимий покачал головой.

– У всех в те минуты совсем другое было на уме. Кому было дело до троих шагающих среди жилья обозников? Ну, идут себе и идут. А тут хлопот полон рот: добро спасать надо от бури. Ну я их и отвел к своей кибитке, сам встал сзади… Это последнее, что я помню перед тем, как очутился здесь.

– А то, как мы с Макроном тебя нашли, помнишь?

На секунду Септимий прикрыл глаза, после чего скорбно качнул головой.

– Что ж, ладно, – вздохнул Катон, осмысливая сказанное. – Стало быть, не повезло тебе, что ты явился ко мне в палатку именно в тот момент.

– Что ты под этим подразумеваешь? – не сводя глаз, пытливо спросил Септимий.

– Да ничего я не подразумеваю. Просто не повезло, и все.

– А Каратаку с его дружком, наоборот, свезло невероятно, – усмехнулся Макрон.

– Такова природа подобных совпадений, – сдержанно ответил Септимий. – Так боги играют в свои маленькие игры. А верховному известно, что здесь был задействован еще кто-то?

– Да.

Септимий огорченно цыкнул.

– Тогда получается, этот человек прознает, что за ним объявлена охота, и заляжет на дно.

– Может, и нет. Осторий убежден, что Каратаку помогал кто-то из местных, затесавшихся в обозники. Он считает, что вождь внедрил среди них лазутчика, и будет шерстить участок здешних бриттов, пока его не разыщет.

– О-па… Хотя опять же, будь я на месте верховного, тоже стал бы искать именно среди них.

– Если Осторий настроен изловить шпиона среди местных варваров, то тогда есть вероятность, что злоумышленник решит: он вне подозрения. И таиться не станет. А это нам на пользу.

– Действительно, – согласился Септимий. – И даже очень.

– Ну вы даете, – фыркнул Макрон. – Доброхоты.

– Ты о чем? – не понял Катон.

– Верховный думает переворошить лавчонки несчастных торговцев, а всех, на кого падет подозрение, передать в руки пыточников на дознание. И единственное, что вы можете сказать, – что считаете это полезным?

– Ну, а как еще, – развел руками Септимий. – Какое мне дело до того, что станет с кучкой этих волосатых варваров-жестянщиков? Есть вещи и поважнее, центурион. Речь идет о судьбе провинции. Может, даже о самом императоре. Что же до горстки бриттов, которых думает пытать Осторий, так мне на них, извини, начхать.

Макрон прищелкнул языком.

– Я же говорил: ты весь состоишь из сердобольности. И именно такие моменты напоминают мне, почему я солдат, а не какой-то там змей-интриган на довольствии у высокопоставленного вольноотпущенника.

– В самом деле? – пронзил его жестким взглядом Септимий. – Если откровенно, то причина, почему ты не имперский агент, обусловлена скорее тем, что тебе не хватает надлежащей сметки.

– Сметки? – Макрон скрипнул зубами. – Ты на что, черт возьми, намекаешь? Что я, по-твоему, тупица, что ли?

Между ними встрял Катон:

– Хватит! Яйца Юпитера, нам и без того есть о чем тревожиться: не хватало еще, чтобы вы тут двое цапались! Свои чувства держите при себе, ясно? Мне нет дела до того, что вы ненавидите друг друга до глубины души, – нам надо найти того изменника и положить конец интригам Палласа. Макрон, ты понял?

Тот в ответ низко зарычал, а затем кивнул.

– Ладно. Но говорю серьезно: как только все это закончится, я с тобою и такими, как ты, даже рядом не встану. – Он ткнул в Септимия пальцем: – Приблизишься ко мне, и я тебе шею сверну!

– Ага, – холодно улыбнулся соглядатай, – если сумеешь меня заметить.

– Да вашу ж мать! – окончательно потеряв терпение, рявкнул Катон. – А ну заткнулись оба!

К ним на шум уже оборачивались головы. Префект резко встал и, глядя сверху на имперского помощника, тихо произнес:

– Твои слова я передам верховному, но умолчу о том, что те двое изъяснялись на латыни. Если он захочет допросить тебя сам, в таком виде все ему и представь.

Септимий кивнул.

– Когда выйдешь из лазарета, поговорим с тобою еще. – Катон махнул рукой другу: – Идем, Макрон.

Они направились к выходу из длинной палатки. Когда вышли наружу под отрадное тепло солнца, префект снова напустился на своего товарища:

– Я знаю, какого ты мнения о Нарциссе и ему подобным. Но что для нас толку повторять это из раза в раз?

Макрон, сжав кулаки, заговорил:

– Вот уже несколько лет эти ублюдки водят нас за нос, Катон, бесстыдно используют. Одна гнусная работенка за другой. Нарцисс говорил, что мы с ним квиты. Уезжая тогда из Рима, он сказал, что отсылает нас в Британию, после чего мы возвращаемся в армию – и нашему шпионству на этом конец. Выходит, врал… Подлый лжец.

– Думаешь, я не чувствую себя точно так же? – горько откликнулся Катон. – Думаешь, мне нравится разыгрывать из себя шпиона? Но мы вляпались, Макрон, нравится нам это или нет. И не можем выйти из игры. Насчет лазутчика Септимий был прав. А это значит, что он говорит правду и о том, что за нами кто-то ходит по пятам. Кому-то очень хочется нас угробить. Или ты предпочитаешь закрывать на эту опасность глаза?

Ветеран, сдерживаясь, изо всех сил старался взять себя в руки. Наконец он качнул головой:

– Конечно, нет.

– Тогда помоги мне, Макрон. Помоги пройти через это, чтобы мы нашли изменника и заставили его сгинуть. Тогда мы сможем вернуться к своей солдатской жизни. Помоги, чтобы я когда-нибудь смог вернуться к Юлии. Хорошо?

Он протянул ладонь, которую Макрон с обреченным вздохом пожал.

– Извини, парень. Просто я ужасно зол на Септимия и ему подобных.

– Я тоже, – устало улыбнулся Катон.

– Так что теперь делать будем? – убрав руку, спросил центурион.

Префект, медленно выдохнув, окинул лагерь взглядом.

– Каратак в бегах. Поймать его у нас уже не выйдет. Верховный думает ополчить против себя единственных дружелюбно настроенных варваров во всей округе. В лагере бдит изменник, готовый пойти на все, чтобы подсидеть императора и при малейшей возможности прикончить нас… Что я собираюсь делать? А вот что. Сейчас я собираюсь пойти к себе в палатку и рухнуть спать без задних ног. А когда проснусь, то не присяду, пока не разыщу того выродка, что выпустил на волю Каратака и убил двоих наших людей.

Глава 18

Ко времени возвращения на квартиры в Вирокониуме люди уже полностью воспряли духом, и втягиваясь в ворота крепости под своими сигнумами, печатали шаг пружинисто и бойко. Полководец Осторий со своими штабистами – все в чистых алых туниках, нагрудники и шлемы надраены до блеска – ехал во главе колонны. Гарнизон крепости о возвращении полководца был оповещен заранее и выстроился вдоль стен, громогласно приветствуя своих победоносных товарищей. Марширующие глядели соколами, с нетерпением предвкушая комфорт своих казарм, регулярное питание и долгожданный визит в бани, что находились в поселении, растянувшемся вблизи крепостных стен и рва.

Манипулы легионов, участвовавшие в сражении, занимали почетное место впереди колонны. За ними шли части ауксилариев, что отвечали за поимку остатков вражеского войска. Приветственные возгласы, раздающиеся издали, достигали и их ушей, и они несколько натянуто улыбались почету, что оказывался их соратникам-легионерам, но столь же отрадно предвкушали уют и услады жизни в Вирокониуме.

За ауксилариями брела длиннющая колонна пленных в цепях и путах – шаркающая вереница беспросветного отчаяния. Среди них в основном были мужчины, хотя попадались также женщины и дети. Последние были обречены на прозябание в рабстве, еще не успев вкусить глоток свободы – право, по рождению данное потомкам воинов их племени. По обе стороны от пленников ехала батавская кавалерия, которая приглядывала за ними и при необходимости подгоняла, чтобы колонна держала темп и не растягивалась. Тычка древком или легкого укола острием было достаточно, чтобы подстегнуть любого отстающего.

За пленными тянулся обоз – в нескольких милях от головы колонны, – где уже не было слышно победных приветствий полководцу и его легионам. Первыми следовали армейские повозки и телеги с разобранными метательными орудиями, частями баллист и более крупных катапульт. На массивных, крытых рогожами повозках следовал запас зерна и всевозможной оснастки, необходимых для пропитания и снабжения армии в походе. Далее ползли крытые повозки, отведенные хирургам легионов, – в них теснились раненые, все еще не оправившиеся от травм, полученных на поле боя.

Тех, кто умер от увечий, сожгли на гигантских погребальных кострах, что возжигались за полевым лагерем, а умерших в пути (их было сравнительно немного) предавали земле на местах походных стоянок. Надгробиями служили простые камни, на которых небрежно и наспех высекались имена и место службы, вместе с коротким призывом к богам приять их души. Раненые, которые ехали сейчас в повозках, пребывали в приподнятом настроении, благодаря щедрой раздаче вина по приказу полководца. Многие вскоре опьянели, и теплый воздух предместья вторил эхом нестройному пению походных песен, здравицам и смеху.

Хвост колонны составляли сопровождающие обозники – несколько сотен купцов, торговцев, сводников, шлюх, певцов-плясунов-лицедеев, работорговцев, а также многострадальные неофициальные семьи солдат. По закону, любому военнослужащему рангом от центуриона и ниже вступать в брак запрещалось. Тем не менее солдаты имели те же потребности, что и все живые люди, а потому вступали в связи с женщинами за стенами лагерей и крепостей империи, которые рожали от них детей. Этим несчастным (иначе и не назовешь) созданиям суждено было разделять участь своих кочующих мужей и отцов, и они плелись в хвосте армии, всецело завися от скудного жалованья солдата, к которому были привязаны. Если этот солдат погибал в бою, его семье перепадала небольшая сумма, буде он составлял завещание. Но составляли его отнюдь не все, и потому большинство таких семей оставались совершенно без поддержки; хорошо, если матери удавалось найти себе другого мужчину. А вокруг этих меленьких семейных стаек скрипели повозки обозников с торгашеской жилкой, груженные вином, кое-чем из съестного, а также всякими безделками и побрякушками, которые так любы солдатам в часы, свободные от службы.

В отдалении, за хвостом из обозников, шли ауксиларии арьергарда – Сеговийская когорта. В начале марша земля еще была мокрой, и сеговийцам приходилось шлепать по слякоти, взбитой тысячами калиг, копыт и колес тех, кто шел и ехал впереди. Но к этому времени солнце уже успело подсушить землю и вместе с тем еще не достигло раздражающего зноя, когда с сияющей лазури оно жжет огнем, а почва иссушается настолько, что над армией вздымаются облака пыли и пристают к любой поверхности, въедаясь в кожу и глаза, скрипя на зубах, перша в носу и пересохшем горле.

Макрон и Катон сейчас шагали чуть сбоку от обоза, а их люди растянулись жидким заслоном по обе его стороны. Префект для разнообразия (отчего б не прогуляться?) решил спешиться и, отдав коня Траксу, остаток пути до Вирокониума шел пешком. Численность сопровождающих уменьшилась настолько, что даже небольшой отряд налетчиков мог бы понаделать дел и убраться с поживой задолго до того, как префект собрал бы для противостояния достаточное число людей. Но всю дорогу к Вирокониуму никакого врага не было даже видно.

Временами навстречу попадалась какая-нибудь деревушка или поселение, но ее оставшиеся обитатели предпочитали бежать и прятаться, пока не минет римская армия. Несколько раз вдалеке, где призрачно синели холмы, на их верхушках можно было заметить людей, которые стояли и наблюдали. Но людей всякий раз была буквально горстка – скорее охотники, чем военная сила. Да и те никогда не приближались, тут же обращаясь в бегство, стоило кому-нибудь из римских всадников повернуть в их сторону. Похоже, что разгром армии Каратака отбил у силуров и ордовиков все желание сражаться. Хотя не стоило обманываться: если вождь вновь поднимет свой стяг, к нему, несмотря ни на какие поражения, постепенно стянутся многие из тех, кто шел за ним в прежние годы.

– Не пожалею, что сменю палатку с подстилкой на теплую сухую казарму и нормальную постель, – говорил в это время Макрон, высматривая среди окрестного пейзажа первые признаки Вирокониума.

– Ну да, я тоже, – безучастно согласился Катон.

Ум его был занят исчезновением Каратака и насущной необходимостью выявить соглядатая Палласа, посланного их убить. Единственным плюсом было то, что шпион не чуял за собой охоты Септимия. Разумеется, это единственная причина, по которой тот остался жив, когда у него забирали повозку. Если бы человек Палласа знал, кто именно выдает себя за виноторговца Гиппарха, то тело этого самого Гиппарха непременно отыскали бы с ножом в спине, а не со ссадиной на голове. Ничего, если повезет, то вражеский посланец будет уничтожен до того, как изыщет возможность сделать очередную пакость…

– Да к тому же подкрепление скоро подоспеет, – все пытался оживить беседу Макрон. – Хорошо бы скорее пополнить наши ряды. А то нас теперь – раз-два и обчелся. Будем надеяться, что верховный уже послал за свежим подкреплением из Второго.

При упоминании своего старого легиона Катон припомнил, что это элитное подразделение, которым в свое время командовал Веспасиан, теперь располагается в Иска Думнониоруме[24]. Помимо надзора за местными племенами, этот легион теперь был подготовительной школой для бойцов. В него из Галлии прибывали партии рекрутов, которые заканчивали обучение на британской земле, а затем рассылались по другим подразделениям армии в Британии. Про себя Катон решил, что введение новобранцев в жизнь и быт Кровавых Воронов поручит ветерану-кавалеристу Мирону. Да, пусть этим займется бывалый декурион, потому как у него самого были дела поважнее.

Сознавая, что не ответил другу вовремя, Катон спешно прогнал в уме их последний обмен фразами и прочистил горло.

– Я бы не стал чересчур обнадеживаться, друг мой. Так уж вышло, что обозное сопровождение и его командиры у верховного по-прежнему в немилости. Если какие-то подкрепления и будут, то я опасаюсь, что мы с тобой будем в самом конце длинной очереди.

– Чего-то ты, я гляжу, совсем жизни не рад.

– А чему радоваться-то? Осторий всю вину за бегство Каратака повесил на нас, и можно с уверенностью сказать, что все это он доведет до нужных ушей в Риме. А если его трактовка событий будет принята, то я удивлюсь, если нам в будущем доверят командовать чем-то более крупным, чем латрины.

– То есть снова в дерьме по уши? – пошутил Макрон.

Катон невольно прыснул и заработал от друга поощрительный шлепок по спине.

– То-то, парень! Хоть улыбаться не разучился, и то благо.

– Нет, я серьезно, Макрон. Не вижу особых причин для улыбки. Наше возвращение в солдаты едва ли можно назвать успешным.

– Да брось ты, не все так уж и плохо. Мы отстояли у Каратака Брукциум, а затем уделали его на холме. Этого у нас никто не отнимет. И все ребята, что вокруг нас, прекрасно знают о наших заслугах.

– Ребята, может, и да, – невесело усмехнулся Катон. – А вот в Риме на это смотрят сквозь пальцы. Так что мы в руках богов, Макрон. А у них и в лучшие-то времена чувство юмора странное.

– Ну, до сих пор ты с ними как-то ладил. Я бы сказал, пора приносить жертву Фортуне. Знаешь что? Мы же сейчас все равно ничего не можем с этим поделать, так?

– Так.

– Тогда что об этом бухтеть впустую? Между тем, я знаю одно средство от хандры. Сегодня вечером, как вернемся в казармы, идем в городок и упиваемся до поросячьего визга. Я проставляюсь. Идет?

– До визга, говоришь? – Катон помедлил и кивнул. – А что, давай попробуем…


Братья по крови

Спустя два дня два старых товарища стояли перед смотровой площадкой за пределами Вирокониума. Крепость была расширена под размещение еще одного легиона, а для подразделений ауксилариев, прикрепленных к армии для походов против горских племен, было возведено несколько фортов поменьше. Перед двумя офицерами лежал учебный плац – обширный прямоугольник, расчищенный два года назад армейскими инженерами при расширении изначальной крепости. Люди из сопровождения обоза, уже приумноженные небольшим подкреплением, стояли сейчас в общем построении перед своими командирами.

Поскольку Каратак все еще был на свободе, приказа о роспуске своих войск Осторий не отдал, а потому тесноту казарм в крепости еще более усугубила расположенная в них часть Девятого легиона. Несмотря на потери в недавней битве, прибытие колонны подкреплений означало, что некоторые когорты легиона будут расквартированы по фортам помельче. По этой причине, а также из-за вероятности того, что придется снова отправляться на войну, не было упразднено и обозное сопровождение, так что легионеры и фракийцы делили форт, стоящий на дальней стороне плаца от главной крепости.

Это как раз устраивало Катона, который предпочитал держаться от полководца Остория подальше. Такое расположение устраивало и других людей: из-за потерь, понесенных ранее, у них в форте имелась уйма свободного места. Хотя эта благодать длилась недолго. Вскоре прибыли новобранцы, пополнив собой истощенные ряды – чуть больше двухсот для Макрона и полторы сотни для Катона: сплошь батавы, а с ними две сотни запасных лошадей. Этого было недостаточно для полного формирования состава, и тем не менее их приняли с радостью. Как это было принято, первыми отбор из подкреплений произвели старшие центурионы каждого из легионов. Затем, в порядке убывания, – командиры оставшихся когорт. Когда дело наконец дошло до Макрона, ему, разумеется, пришлось довольствоваться тем, что осталось. И остатки сладкими ему отнюдь не показались.

– Нет, совсем не то, что было в Брукциуме, – вздохнул он привередливо.

Катон, прежде чем что-то сказать, молча оглядел ряды. Новички среди легионеров легко угадывались по новой оснастке. Их блестящие шлемы, в отличие от шлемов ветеранов, вернувшихся из похода, еще не были отмечены мелкими вмятинами, царапинами и прочими дефектами. То же самое относилось и к щитам. Пояса и ножны мечей еще не были подогнаны по фигуре и росту, как у их более опытных товарищей, а кожаная отделка и латунные планки были новехонькими, только что с оружейных складов в Галлии. Большинство из них в Иска Думнониоруме уже прошли первичную подготовку, но сколько же их еще придется натаскивать, прежде чем они смогут встать рядом с ветеранами обеих когорт…

– Давай глянем поближе, – предложил Катон.

Они прошагали в конец передней шеренги легионеров и медленно тронулись вдоль строя. Макрон думал позволить ветеранам сохранить их существующие «восьмерки», добавив к ним некоторых новичков. С той давней поры, когда он сам служил рядовым, центурион знал ценность сплоченной команды людей, привыкших жить бок о бок и сражаться плечом к плечу. Но Катон с ним не согласился и распорядился, чтобы ветераны образовали своеобразные ядра перестроенных центурий Четвертой когорты. Там они смогут передавать свой опыт молодым. Таким образом в когорте снова насчитывалось шесть центурий, хоть и в неполном составе. Некоторых солдат необходимо было продвинуть в опционы, а четверых теперешних опционов, в свою очередь, возвести в ранг центурионов. Потеря опыта в когорте означала, что теперь Макрону предстоит муштровать их жестче, чтобы привести в полную боевую готовность, – задача, которую он ждал с нетерпением. Сегодняшний смотр был, по сути, первым формальным знакомством новобранцев с их новыми командирами, и опытный взгляд Макрона придирчиво изучал каждого человека, мимо которого они проходили. Время от времени двое офицеров останавливались и изучали какого-нибудь румянощекого рекрута более пристально.

– А ну-ка, ты! – гаркнул Макрон, тыча прутиком виноградной лозы в одного из них. – Имя?

Рослый, стройный легионер, бойко отставив копье, замер навытяжку. «Годится», – с одобрением подметил Катон.

– Легионер Гней Лорин, господин!

– Откуда родом? – осведомился Макрон.

– Из Массилии, господин!

– Возраст?

– Девятнадцать, господин!

– Вздор! Да ты еще и щек не бреешь.

Новобранец допустил ошибку: в удивлении повернул к Макрону лицо.

– А ну, язви тебя, не пялься! Смотреть прямо перед собой!

– Слушаю! Извините, господин.

– И не извиняться тут мне, язви тебя в душу! Ты на смотру, а не на посиделках у актеришек с бабьими задами!

– Слушаю, господин!

И тут рекрут совершил вторую свою ошибку: не смог сдержать улыбки от забавной ремарки Макрона.

Центурион молнией подлетел к новобранцу, приблизившись так, что их лица оказались лишь в нескольких дюймах друг от друга. Из-за разницы в росте центурион был вынужден поднять голову, глядя на подчиненного снизу вверх.

– Я вызываю у тебя смех, легионер Лорин? – грозно спросил Макрон.

– Никак нет, господин.

– Тогда получается, что ты смеешься надо мной просто так, без причины? А? Потешаешься, бычья ты струя?

Молодой человек опять невольно повел глазами на начальство, еще больше обозлив Макрона, который сердито ткнул жезлом в нагрудный жилет призывника.

– Смотреть впер-рёд! Я тебя спрашиваю: потешаешься надо мной?

– Н-никак нет, господин, – струхнул новобранец.

– Не верю. Опцион! – не оборачиваясь, позвал Макрон. – Легионеру Лорину пять дней работ!

– Слушаю, центурион! – Опцион торопливо скребнул на своей вощеной дощечке.

На протяжении этого диалога Катон бесстрастно стоял рядом. Ему самому живо припоминались те дни, когда его, новоиспеченного солдата, вот так же муштровали во Втором легионе. Тогда его жизнь, казалось, несказанно отягчал центурион с очень подходящим имечком Бестия[25]. Катон мысленно поежился, вспоминая тот страх, который наводил на него наставник. В те давние дни ему казалось, что Бестия – прямо-таки изувер и монстр, но потом он усвоил истинное назначение жесткой муштры в период обучения. Солдату необходимо в любых обстоятельствах иметь ясную голову; быть дисциплинированным как внутри, так и снаружи. А процесс этот начинается с плаца, где солдат приучается четко смотреть вперед, четко отвечать на вопросы, не блуждая взглядом и умом. Тогда на поле боя он будет бестрепетно смотреть в лицо врагу, точно реагировать на команды и, оставив все мысленные шараханья, полагаться на свою выучку.

Макрон, а рядом с ним Катон, продолжили обход строя. Похожее взыскание получили еще несколько молодых, после чего центурион передал одному из своих подчиненных надзор за утренним тренажом. Когда на плац протопала первая центурия, Макрон повернулся к другу и озорно потер ладони.

– Ух-х! Ничего, хватки я еще не утратил. Страху нагнать могу.

– Это так. Только я-то думал, наша цель их подготавливать, а не устрашать…

– Это они ухватят достаточно быстро, когда сами перестанут обсираться. Как в старые времена, а? Настоящая, нещадная солдатская муштра. Ничто с ней не сравнится! Каждый тренаж – бескровная битва, каждая битва – кровавый тренаж.

Катон благосклонно улыбнулся. Вот он, идеал Макрона. Возможность выковывать из податливого человеческого материала жестких, дисциплинированных и профессиональных солдат наполняла его друга гордостью и чувством осуществления своего призвания. Хотя то, что столь естественно давалось Макрону, для Катона было чем-то вроде тягостной обязанности. Ему по-прежнему было как-то зазорно орать на юных неоперенных солдат, и он благодарил богов за то, что продвинулся в ранг, ставящий его выше таких заданий.

Пополнение, поступившее во Вторую Фракийскую, представляло собой проблему иного рода. Эти люди были в основном из Батавии – уже вполне умелые наездники и закаленные бойцы. Высокие, ширококостные, в большинстве своем светловолосые, внешностью они резко отличались от смуглых курчавых фракийцев, составляющих изначальный костяк алы. Батавам предстояло свыкнуться с нравами своих товарищей и проникнуться их духом. Кровавые Вороны снискали себе славу жестоких и безудержных рубак, а смотрелись скорее крылатой вольницей, чем регулярной кавалерией римской армии. Катону это было по нраву, и он стремился, чтобы так оно и оставалось – во всяком случае, пока.

И когда он приступал к смотру конников, стоящих рядом со своими лошадьми, контраст между батавами и фракийцами вызывал у него внутреннее беспокойство. Префект остановился перед первым декурионом из вновь прибывших – не таким уж молодым, со шрамами на лице. По всей видимости, это был ветеран, побывавший не в одном бою, из которых наверняка не каждый оказался для него победным.

– Как тебя звать?

– Декурион Аверг.

– Аверг? И всё?

– Да, господин. Это имя, которым меня нарекли при рождении. Не вижу причины его менять.

На латыни этот человек говорил хорошо, но с явным акцентом и, как большинство его сородичей, громче, чем того требовала необходимость. Неплохое свойство для солдата, но в быту немного утомительно. Катон мельком глянул на Макрона. Обычно ауксиларии, которые родом не из Рима, при поступлении в армию берут себе римские имена – прямой резон, особенно учитывая, что по выслуге лет им дается римское гражданство. Решение же сохранить свое родовое имя означало, что этот декурион или очень уж гордится своим происхождением, или попросту презирает римские устои. Надо будет за этим типом первое время понаблюдать…

– Скажи мне, Аверг: многие ли из этих людей поступили в армию вместе с тобой?

– Да, многие. Мы из одного племени, односельчане. Деревня на берегу Ренуса[26], рядом с Могунтумом. Весь наш призыв оттуда.

– И многие ли говорят на латыни?

Аверг подумал.

– Из наших у всех, в общем-то, ухо наметано. Кроме тех, кто из мест поглуше: они вашего языка не знают.

– Понятно. А ты, я вижу, вообще мастак: откуда такое знание?

– Отец у меня меховщик, поставляет римским гарнизонам по соседству. Я мальчишкой больше времени в римских фортах провел, чем дома.

– Тогда назначаю тебя для твоих новичков наставником по языку. Декурион Мирон даст тебе весь перечень команд и терминов. Они должны быстро их освоить. А до остального сами дойдут, научатся от тебя по ходу службы.

Густые брови Аверга сдвинулись к переносице.

– Что, какая-то проблема?

– Нет… Вернее, да. Учитель из меня неважнецкий.

– А вот это уж извини, – суровым голосом вклинился Макрон. – Тут тебе армия, а не школа, язви ее. Префект дал приказ – ты побежал исполнять. Понял?

– Да, центурион.

– То-то, – буркнул ветеран.

Катон ограничился кивком и молча прошел вдоль строя, не останавливаясь и не придираясь ни к кому из вновь прибывших: что толку орать на людей, которые не понимают из сказанного им ни слова? Остановился он только возле Мирона.

– Ну что, декурион… У пополнения, надо сказать, есть задатки стать неплохими конниками.

– Да, я уже понял. Скакать и рубиться они будут исправно, надо их только как следует натаскать. И со временем из них выйдут вполне достойные Кровавые Вороны.

– Ты только втолкуй им, что этим названием нужно гордиться, – улыбнулся Катон. – Ну давай, Мирон, не буду тебе мешать.

Они обменялись салютами, и центурион, выйдя вперед, повернулся к строю:

– Офицеры, ко мне!

Катон удовлетворенно кивнул. Мирон в своем деле толк знает, и в обучении на него можно положиться. Катон обернулся к Макрону:

– Идем со мной.

Оба пошли с плаца к смотровой площадке. За спиной было слышно, как офицеры, приступая к тренажу, выкрикивают своим солдатам приказы. Новобранцам предстояли упражнения по строевой подготовке, по владению оружием, на силу и выносливость – муштра до пота, до изнеможения. Взойдя по деревянному пандусу, Катон вначале оглядел людей и лошадей обозного сопровождения, а затем перевел внимание на Макрона.

– Из штаба сообщают: верховный приказал прекратить допросы местных обозников и всех отпустить.

– Пора бы. Дознаватели узнали что-нибудь такое, о чем нам еще не известно?

– Ничего. Так что выяснять, кто там помог бежать Каратаку, предстоит нам.

Макрон прищелкнул большими пальцами:

– А ты прямо-таки уверен, что это все работа Палласова лазутчика?

Катон кивнул.

– Похоже на то. С учетом того, что рассказал нам Септимий.

– Ты ему веришь?

– Не сказать, чтобы безоглядно. Он – сын своего отца, и это говорит о многом. Но сам побег Каратака подтверждает его слова о намерениях Палласа: расстроить планы Рима в этой провинции и через это подсидеть императора Клавдия.

Макрон кивнул.

– Однако есть кое-что и похуже, что может произойти. Я имею в виду, с нами.

– Это точно, – вздохнул Катон. – Нам вообще следует почаще оглядываться, нет ли кого за спиной. Из-за наших делишек с Нарциссом. Пока нам вроде как везет…

– Пока.


Братья по крови

Следующим вечером полководец Осторий созвал офицеров к себе в ставку на совещание, первое за несколько дней. Преториум[27] представлял собой большое сооружение с бревенчатым каркасом, выступающее над другими крупными строениями, скученными посередине крепости: зернохранилищами, помещениями трибунов, оружейной, лазаретом и конюшнями офицеров и разведчиков Двенадцатого легиона.

День постепенно угасал, медвяный свет вечернего солнца стелился по наклонной через остро чернеющую кайму леса, прокладывая длинные тени по горбатой улочке, вдоль которой шли Катон с Макроном, направляясь к арочному входу в преториум. До их слуха доносился безмятежно-мирный, слегка приглушенный шум лагеря. Выполнив за день свои служебные обязанности, люди собирались на ужин. Те, кому был выдан пропуск, уже предвкушали блага и удовольствия викуса – гражданского поселения, растянувшегося по покатой местности за стенами Вирокониума. После всех тягот военной кампании армия погрузилась в безмятежную рутину гарнизонной жизни, и крепость словно сочилась благодатью.

Макрон втянул ноздрями дымок от походных кухонь и, смачно крякнув, с улыбкой сказал:

– Нет, что ни говори, а жизнь хороша. Лучше, чем сейчас, и не бывает!

– В самом деле? – скептически поднял брови Катон. – А по мне, так бывает, и даже очень. Я бы, скажем, с удовольствием обошелся в ней без срама перед верховным за побег Каратака, тем более что вины за него я на себе не чувствую. Обошелся бы и без коварного врага, что сейчас кружит где-то, и без убийцы, подосланного из Рима угрохать нас с тобой… Сейчас, в эту самую минуту, я бы предпочел находиться подальше отсюда, в объятиях моей жены.

– Еще бы, – хмыкнул Катон.

С минуту они шли молча, после чего Макрон примирительно сказал:

– Катон, да это ж я так, насчет счастья-то. Я имел в виду именно то, что мы чувствуем сейчас, в этот момент. И за исключением того, что ты сейчас перечислил, попробуй-ка сказать, что жизнь не хороша.

Впереди по улочке один из рабов Остория выгуливал двух охотничьих собак хозяина. Неожиданно одна из них остановилась и, изогнув спину, стала испражняться прямо на пути у Катона. Не удержавшись от улыбки, он кивнул другу на собаку:

– Вот он тебе, прямой итог нашего положения.

– Да чтоб тебя, – прорычал Макрон и, набрав воздуха, крикнул рабу: – Эй, ты! Чтобы все убрал, слышал?

Раб, тревожно обернувшись и увидев двоих офицеров, истово затряс головой:

– Обязательно, господа, обязательно! Всенепременно!

– Смотри у меня! – погрозил напоследок Макрон.

Они свернули в проход и, миновав внутренний дворик, через открытые двери вошли в прохладный полумрак главного зала. Большинство офицеров уже прибыли и разместились на скамьях, расставленных у возвышения в дальнем конце. Катон заметил там несколько свободных мест и направился было туда, но увидев, что на одной из скамей там сидит префект Гораций, в нерешительности остановился: не направиться ли лучше в другую сторону? Но тут Гораций обернулся и сам призывно махнул рукой:

– Сюда, Катон. Тут еще есть место. И ты тоже, центурион Макрон.

Не оставалось ничего иного, как сесть туда.

– Ну, как там ваши новые батавы? – подвинувшись ближе, полюбопытствовал Гораций.

– Да ничего, – пожал плечами Катон. – Наездники хорошие, только в тактике пока слабоваты, и резкости не хватает. Ну да ничего, декурион Мирон скоро подтянет их до нужного уровня.

– Кровавые батавы, – с чувством вздохнул Гораций. – Мне тут самому с ними хлебнуть пришлось. Между ними и моими испанцами откровенно не заладилось: три драки за последние два дня, один из новичков с треснутым черепом… Хирург говорит: хорошо, если парень ума не лишится. А так по ним и не скажешь… Вот тебе и батавы. А как у тебя, Макрон?

– Пополнение неплохое, только малость неопытные. Ну да я быстро их в форму вобью.

– Было бы неплохо. А то пока Каратак на свободе, не исключено, что нам снова придется идти в поход, прежде чем закончится лето. – Гораций, понизив голос, подался чуть ближе: – Это если верховный поправится.

Катон, ничего не сказав, лишь возвел бровь.

– Идет слушок, что он занедужил, – вполголоса поделился Гораций. – Днями с постели не встает. Оттого и совещаний не было.

– Он болен? – Макрон кинул взгляд на возвышение, словно ожидая появления верховного в любой момент. – И серьезно?

– Я вам что, хирург, что ли? – вполголоса огрызнулся Гораций. – Повторяю то, что слышал, только и всего. Но вы же знаете, каков он, наш Осторий. Жесткий, как старый сапог. Такого в постели только совсем уж серьезная хворь удержит. Кстати, Катон: что бы там ни говорили, я тебя за побег Каратака не виню. С каждым могло случиться, в любое дежурство.

– Спасибо.

– Только все равно: будь я на твоем месте, я бы удвоил караул. К чему было так рисковать, верно?

Катон кое-как сдержался, чтобы не вспылить, и блеклым голосом ответил:

– Пожалуй, да.

Чтобы как-то прервать зрительный контакт с Горацием, он огляделся. Из офицеров сейчас прибывали те, кто припозднился; все скамьи были уже заняты, и они были вынуждены стоять. Через минуту-другую на возвышении выступил вперед префект лагеря и громогласно прокаркал:

– Вер-рховный военачальник здесь!

Зал глухо зашумел. Зашаркали, заскрипели сапоги и калиги: сидящие впритирку люди угловато поднимались со скамей. Наконец все смолкло, и стал слышен звук нетвердых шагов, приближающихся к залу. Вскоре предстал сам верховный, который пробирался вдоль стены в сопровождении высокого молодого бритта в плаще тонкой выделки. Осторий жестом велел ему встать у возвышения, а сам по трем ступеням взошел на подий. Сейчас он выглядел еще более сухопарым, чем обычно, а его кожа обрела землистый оттенок. Под своим кожаным нагрудником и прихотливо вышитой туникой он как будто усох – ни дать ни взять старая черепаха в панцире не по размеру.

Помолчав с полминуты, Осторий, словно очнувшись перед лицом собрания, кашлянул и провел языком по пересохшим губам.

– Мужи Рима, друзья мои. Я пришел к вам с дурным известием. Сегодня днем я принял у себя посланца владычицы бригантов Картимандуи. – Он указал на стоящего возле подия бритта. – Наша союзница сообщает нам, что Каратак явился в Изуриум, главный город ее племени. Сейчас он находится под защитой и покровительством ее мужа Венуция, который потребовал, чтобы Каратаку была дана возможность обратиться со словом к старейшинам племенного союза бригантов.

Осторий сделал паузу, а офицерство с тревожным гудением зашевелилось.

– Яйца Юпитера, – пробормотал Макрон. – Это то же, что бросить кошку в стаю голубей.

Дождавшись, когда ропот утихнет, верховный продолжил:

– Мне едва ли есть смысл объяснять, что в случае своей удачи Каратак может обратить против нас весь север. Всем известно, что он сильный оратор, и если у него получится перетянуть на свою сторону достаточно горячих голов среди бригантской знати, власть Картимандуи может пошатнуться, или еще хуже. Тогда новым вождем этого народа станет Венуций, а у Каратака за спиной появится мощное войско, которое он бросит на возобновление борьбы с нами. Нам это крайне некстати. Наши люди еще лишь приходят в себя после трудной кампании в горах. Мы понесли тяжелые потери и хотя получили некоторое пополнение, оно еще толком не подготовлено. Числом бриганты превосходят нас как минимум вдвое. Если я обернусь противостоять новой угрозе, то тогда мне придется оставить наш запад сильно разреженным. Все, что мы только что отыграли, окажется потеряно, если побежденные было силуры и ордовики решат воспользоваться положением. И мы окажемся перед войной на два фронта. Я буду вынужден иметь дело сначала с бригантами, а затем отвоевывать земли, которые мы в ходе этой войны временно уступим горским племенам.

– Это если мы одержим над бригантами верх, – еле слышно произнес Катон.

Макрон слушал друга всего лишь вполуха. Он не мигая глядел на верховного, последние слова которого прозвучали как-то невнятно.

– Вот те раз. Глазам не верю, – ошарашенно прошептал Макрон. – Старик пьян…

Катон пригляделся и увидел, что Осторий слегка покачивается, а слова его утратили связность и едва исходят из странно перекошенного, обвисшего рта. Вот он шатнулся назад, оступился и со стуком рухнул на подий. К нему по ступеням тотчас бросился префект лагеря. На ноги уже вскочили несколько офицеров, включая Катона. Он сразу понял: пьянство здесь ни при чем, и, перекрывая гудящий потревоженным ульем зал, на бегу крикнул ближнему из центурионов, что стоял у дверного проема:

– Хирурга сюда! Живо!

Глава 19

– Мы же собирались перемолвиться с Септимием. Где он? – спросил Макрон, подтягивая к себе стул.

Сумерки уже сгустились вокруг скромного штабного домика форта, где разместилось обозное сопровождение. Комнату префекта освещали два светильника на треногах. Над квелыми язычками огня уже кружились стайки мошкары.

Катон пожал плечами.

– Только что заступила первая смена караула. Дадим человеку хоть немного времени на сборы.

Макрон пробурчал что-то невнятное и, припав спиной к стене, сложил на груди руки.

– Что слышно об Осторие?

Минул день после того, как генерал на совещании лишился чувств. Никаких официальных объявлений сделано не было, но по лагерю поползли слухи, что верховный, мол, грохнулся замертво. Набор причин варьировался от перепоя до внезапной смерти от яда, подмешанного лазутчиком Каратака. Катон узнал правду простым способом: посетил штаб Остория и все там разузнал.

– Он жив. Лагерный префект, ссылаясь на хирурга, говорит, что это было нечто вроде припадка. Теперь у него не действует левая половина тела, пострадала и речь.

– Он поправится?

– Хирург не знает. Он дает Осторию какой-то отвар из снадобий с Востока, а еще принес петуха в жертву Асклепию[28]. Уж не знаю, поможет ли.

Макрон нахмурился, недовольный тем, что его друг поставил под сомнение способности богов. Говорить так опасно, думал он. Сам центурион богов в своей жизни никогда не видел, но считал, что на всякий случай дань отдавать им нужно, хотя бы из соображений благоразумия.

Он тихо прокашлялся:

– Ты как думаешь, старик все же оклемается?

– Вот видишь. Ты сам говоришь, что он старик. А это недуг, от которого еще никто не оправлялся. – Катон сложил руки на груди и немигающим взглядом вперился в дверь. – Эта кампания его измотала. Войну против Каратака и его союзников он вел с той самой поры, как пять лет назад стал губернатором – последний его пост, после которого он хотел уйти с государственной службы. Я думаю, перспектива новой войны с Каратаком надломила его. Даже если Осторий пойдет на поправку, то сомневаюсь, что он будет в состоянии командовать армией еще один сезон кампании.

– Что же тогда? Кто возглавит все это дело?

– Старший легат Квинтат. До выздоровления верховного командовать будет он.

– Квинтат? Ты, кажется, говорил мне, что это он стоял за нашим назначением в Брукциум и как раз затем, чтобы от нас избавиться.

Катон кивнул. Квинтат хоть и говорил, что не желает им вреда, но обольщаться не стоит.

– Вот гадство, – опечалился Макрон. – Теперь у него вообще руки развязаны, для следующей-то попытки…

– Верно. И нам надо пытаться как-то ей воспрепятствовать. Не давать ему повода нас винить. И в связи с этим: как там у нас новые люди?

– Признаться, я поспешил с их оценкой. Учатся они быстро. В основном все славные ребята. Но как всегда, есть и такие, кто не может отличить острие копья от пятки. Погляжу – может, получится сплавить их в интендантскую службу, чтобы не висели бременем на остальных.

– Тут, понимаешь, палка о двух концах… Кто знает, какой вред они могут нанести, имея доступ к рациону и оснастке?.. А что насчет батавов?

Макрон поскреб щетинистую щеку.

– Мирон говорит, что они хорошие мужики. Правда, нужно время, прежде чем они станут еще и хорошими солдатами. К тому же между ними и фракийцами есть напряжение, готовое в любой момент перерасти в открытый конфликт. Я посоветовал Мирону шибануть кое-кого из задир лбами – может, поостынут. Или, скажем, пригрозить, что за такие выходки отправим их работать на интендантских складах. Ты же знаешь, что это за народ. Лучше сквозь огонь пройдут, чем будут учиться читать, писать и считать.

Снаружи в коридоре послышались шаги, и в дверь сначала постучал, а затем просунул голову Тракс:

– Опять торговец вином заявился. Говорит, вы его звали, чтобы сделать заказ из нового поступления.

– Верно. Зови.

Тракс в дверях слегка замешкался:

– Да я, если хотите, сам с ним потолкую.

Катон посмотрел на него с напускной строгостью. Как правило, в быту офицер его ранга действительно поручает такого рода покупки своим слугам. Но Катону нужна была какая-нибудь мнимая причина для встреч с Септимием. Хотя, конечно, нехорошо, если слуга сочтет, что начальник ему не доверяет и потому берет на себя эти заботы сам.

– Тракс, не своевольничай. Пришли торговца сюда, а нам с центурионом приготовь пока поесть.

– Слушаю, господин.

Дверь за слугой закрылась, и Макрон укоризненно цокнул языком.

– Рано или поздно кто-нибудь задастся вопросом: чего это, интересно, торгаш Гиппарх сюда зачастил? К тому же он нам особо и не помогает: подумаешь, стал невольным свидетелем побега… И в лагере он не свой. А это вызывает подозрение.

– Ничего не поделать. Или он ходит сюда продавать мне вино, или мне придется мотаться туда-сюда в городок и покупать у него самому, а это еще более странно.

Макрон лишь пожал плечами.

Вновь послышались шаги – теперь шли уже двое. Тракс отворил дверь, пропуская Септимия, а затем закрыл ее у него за спиной, молча и хмуро. Септимий, который под мышками нес по пузатому кувшину, с порога бодро поприветствовал:

– Мир вашему дому, благородный префект и центурион! Рад, рад, что вы ко мне вновь обратились! Вот они, те самые образцы отменного вина, только что поступившего в Вирокониум, – так быстро только ласточки летают!

Едва стихли шаги Тракса, как он перестал фиглярствовать и поставил оба кувшина на стол, а сам сел на свободный стул, переводя дух.

Макрон без промедления указал на вино:

– В интересах твоей легенды нам, думается, имеет смысл опробовать твой товар.

– Решение мудрое, – согласился Септимий. – И в тех же интересах моей легенды, вам бы не мешало за него заплатить. По динарию за кувшин.

– Ого! – якобы гневно вскинулся Макрон. – Наживаться на соратниках?

– А почему бы и нет? Для одних это – смягчение бремени расходов, для других – ценз на патриотизм. Всяко на пользу имперскому агенту.

– Так вот как нынче выглядит вымогательство?

Септимий молча усмехнулся и протянул ладонь. Макрон с проклятиями полез в кошелек, вынул серебряную монету и кинул ее Септимию, а затем уже с чистой совестью потянулся к кувшину.

– Посуда где?

– Вон там, на полке.

Макрон поднес три чаши из самианской керамики, до краев налив себе и Катону. Септимию он нехотя наполнил до половины. Тот из нее лишь пригубил и, поставив на стол, заговорил:

– Жаль, конечно. Болезнь губернатора нашему делу не поможет, это совсем некстати.

– Нашему делу? – переспросил Макрон, бросив на него сверлящий взгляд.

– Моему делу, – с вызовом поглядел на него Септимий. – Моего хозяина. Императора. Делу Рима. А значит, и вашему. Теперь доволен?

На лице Макрона мелькнула улыбка.

– Теперь – да. Время от времени не мешает мне об этом напоминать.

Имперский агент повернулся к Катону:

– А ведь это означает, что командование на время перейдет к Квинтату.

– Своим умом дошел?

Септимий колкость проигнорировал.

– Легата вам следует остерегаться. Он не делает секрета из того, что его симпатии на другой стороне, даже если и не является прямым соглядатаем Палласа. Положение опасно уже тем, что Каратак на свободе и хоронится среди бригантов. Ну, а с Квинтатом в чине командующего сложно даже представить, на что он может пойти ради подрыва нашего положения.

Макрон спесиво фыркнул.

– Да как у тебя вообще язык поворачивается говорить, что римский легат может намеренно жертвовать своими людьми для удовлетворения прихотей императорского вольноотпущенника?

Септимий ожег его взглядом.

– Представь себе, центурион: Рим на этом зиждется. Все зависит от того, кто сидит на троне и стоит с ним рядом. Все остальное, что происходит в империи, – лишь воплощение этой глубинной правды.

– Сдается мне, что ты в свои игры слишком уж заигрался, – холодно заметил Макрон. – Ты и тебе подобные чересчур возвеличивают свою значимость в этом мире. Но ваша возня мало затрагивает нас. Мы имеем дело с текущими опасностями, такими как удержание варваров на подобающем месте.

Септимий ответил красноречивым взглядом и раскатисто рассмеялся:

– Макрон, да тебе цены нет как шутнику! Ты в самом деле полагаешь, что так устроен мир? Что мнения солдат хоть сколько-нибудь определяют пути, намечаемые сильными мира сего?

– А что, – центурион с достоинством похлопал ножны своего меча, – хочешь, чтобы я показал тебе это наглядно?

– Перестань, Макрон, – нетерпеливым взмахом оборвал друга Катон. – Не время сейчас цепляться за слова. – Он повернулся к имперскому агенту. – Я не думаю, что Квинтат затеет что-то действительно масштабное.

– Это почему же?

– А вот ты подумай. Даже если он втайне желает, чтобы преемником Клавдия стал Нерон, он вряд ли захочет войти в историю как человек, потерявший Британию. И потому если и будет действовать, то скрытно, исподволь. Если Квинтат пытается непоправимо подорвать наши шансы на усмирение этого острова, то делать будет так, чтобы это случилось уже после его ухода с поста. Так вина окажется повешена на кого-нибудь другого – следующего губернатора или кого там еще. Это при условии, что не поправится Осторий. – Катон помолчал, собираясь с мыслями. – Теперь, когда Каратак находится в Бригантии, есть все шансы на то, что война будет длиться – ни шатко ни валко, и во всяком случае до того, как Квинтат дослужит свой срок во главе Четырнадцатого легиона и возвратится в Рим. А потому он так или иначе заинтересован, чтобы Каратак уломал бригантов, в то время как сам будет всем своим видом показывать, что делает все, чтобы этого не допустить. Вопрос в том, как он намеревается этого достичь? Думаю, это мы выясним достаточно скоро.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Септимий.

– Завтра с рассветом Квинтат созывает у себя старших офицеров. Полагаю, он объявит о том, что до поправки Остория берет на себя временное командование армией и исполнение обязанностей губернатора провинции. В случае же смерти верховного он будет держать бразды правления вплоть до прибытия в Британию нового губернатора. А это огромная власть, сосредоточенная в руках легата. Особенно такого, которому нельзя доверять.

– Мне нужно незамедлительно сообщить об этом Нарциссу. Нынче же по возвращении составлю сообщение тайнописью. – Септимий встал, не забыв прихватить со стола нетронутый кувшин, пока до него не добрался Макрон. У дверей он остановился и оглянулся на двоих офицеров.

– Учитывая то, что произойдет завтра, я бы на вашем месте утроил бдительность. Боюсь, что у посланного Палласом наймита скоро будут окончательно развязаны руки.

– Мы будем осторожны, – откликнулся Катон.


Братья по крови

Собранные с утра в штабе офицеры не могли скрыть своего волнения. Оно угадывалось в тревожном рокоте приглушенных голосов, пока собрание ждало призыва лагерного префекта к порядку. Вскоре оно пронеслось по залу:

– Верховный военачальник здесь!

Легат Квинтат порывисто взошел по ступеням подия и обратил лицо к собравшимся. Его сопровождал прикомандированный к армии старший гаруспекс[29]. На жреце было его официальное белое одеяние. За ним шел канцелярист со свитками и письменными принадлежностями. Под мышкой он нес вощеную дощечку для записи собрания. Оглядев в тишине собравшихся, Квинтат солидно прокашлялся и начал свое обращение:

– По мнению хирурга Двадцатого легиона, в настоящее время Публий Осторий Скапула из-за болезни является непригодным для командования армией. Хирург также утверждает, что в обозримом будущем наш верховный военачальник останется недееспособным. А потому на меня, как на старшего присутствующего здесь офицера, возлагается обязанность принять командование армией и управление провинцией. Назначение это временное, на период выздоровления Остория. Есть ли среди вас кто-то, желающий оспорить мое право?

Задать такой вопрос вменяла традиция. Возможностью возразить никто не воспользовался, офицерство молчало.

– Что ж, прекрасно, – Квинтат кивнул канцеляристу, стоящему сбоку у стены: – Сделай запись, что возражений не было. Накануне я выслушал еще и предсказание гаруспекса, сообразуется ли мое решение с волей богов. Как у нас предсказания, благоприятны?

Реплика прозвучала, скорее, как утверждение, а не вопрос.

– Истинно, – степенно кивнув, густым звучным голосом ответил жрец. – Знамения в высшей мере благоприятны. Я таких, право, еще и не видывал.

Он вдохнул, собираясь сказать что-то еще, но Квинтат поднял руку, осекая его:

– Да будет так. Боги высказали свою волю и дали мне свое благословение. Между тем, господа офицеры, времени у нас фактически в обрез. Наш враг уже сейчас пытается низложить нашу верную союзницу властительницу Картимандую. Если ему это удастся, мы будем обязаны выйти в поход против северных племен. Кампания нам предстоит тяжелая и кровавая – самая крупная из всех, что были на этом острове с первой нашей высадки в Британии. Армия должна к ней подготовиться. Я пошлю за Вторым легионом и еще двумя когортами Девятого, которые укрепят наши ряды. Тем временем вас я прошу готовить ваших людей к войне. В случае надобности мы должны быть готовы нанести удар. У кого есть вопросы?

Катон, напрягшись, поднял руку:

– Слова, господин легат!

– Слушаю, префект Катон, – повернулся к нему Квинтат.

– Если мы нападем на бригантов прежде, чем они решат, как им поступить с Каратаком, то этим мы необдуманно ускорим войну. Так что не лучше ли вначале предостеречь их от последствий? Покуда есть возможность уладить все миром.

– Спасибо за указание очевидного, префект.

Катон почувствовал, что краснеет от смущения и гнева: кое-кто из офицеров сдерживал ехидные улыбки. Квинтат дал им с минуту понаслаждаться униженностью обозного командира, после чего продолжил:

– Во главе небольшой колонны я отряжу посланца, чтобы тот уговорил бригантов передать Каратака нам. Тем не менее, в случае если старейшины племен отвергнут мое требование, мы должны быть готовы к действиям. – Он отвел от Катона глаза. – Еще вопросы? Да, трибун Петиллий?

– Господин легат, а как там Осторий?

– Полководец Осторий поправляется у себя в палатке. В случае перемены его самочувствия все будут уведомлены. Еще что-нибудь? Если вопросов больше нет, то за исключением трибуна Отона и префектов Горация и Катона, все свободны.

При сходе Квинтата с подия офицеры дружно встали. Когда он спустился со ступенек, первые из офицеров повернулись уходить.

– Что за дела? – удивился Макрон. – Зачем ты ему понадобился?

– Можно лишь гадать, хотя ощущение скверное. А тебе лучше вернуться к людям. Созови наших офицеров, интенданта, ковочных кузнецов, оружейника и старшего конюха Кровавых Воронов.

– Слушаю, господин префект, – салютнул Макрон и пошел вместе с остальными.

Зал быстро опустел, остались только трое вызванных Квинтатом. Гораций невдалеке от Катона вопросительно возвел бровь, но тот лишь пожал плечами. Трибун Отон просто сидел с недоуменным видом. Наконец двери закрылись за последними из выходящих, и по бокам от входа встали два штабных стражника, поставив на пол щиты и копья. Отпустив и авгура, Квинтат о чем-то негромко перемолвился с канцеляристом, который, отсалютовав, тоже покинул помещение, но спустя минуту-другую возвратился с посланцем Картимандуи. Молодой воин прошел через зал и остановился неподалеку от подия, скрестив на груди руки. Катон исподволь его оглядел. Высокий, светловолосый, хорошо сложен. С квадратным подбородком и хорошо развитой мускулатурой, он наверняка пользовался популярностью у женщин, обожающих римских гладиаторов.

Вернувшись к своим подчиненным, Квинтат объявил:

– Это Веллокат, личный представитель владычицы Картимандуи. Он говорит на нашем языке.

Безусловно, это была аккуратная прелюдия к разговору. Бригант коротко кивнул в знак приветствия, и Квинтат продолжил:

– Префект Катон, вы просили меня о попытке провести с бригантами переговоры и таким образом избежать войны. В таком случае вам будет приятно узнать, что для разговора от моего имени с Картимандуей и ее народом я выбрал вас в качестве сопровождающего. Ну, а посланником я назначаю Отона. – Он повернулся к молодому аристократу. – Задача без преувеличения жизненной важности. Считаете ли вы себя человеком, годным для ее выполнения?

– О да, господин легат! – лучась, жарко заверил Отон. – Разумеется!

– Вот и хорошо. Тогда вы возглавите колонну, которая выйдет отсюда завтра с рассветом. Веллокат пойдет с вами проводником и переводчиком. С собой возьмете две когорты Девятого легиона и когорту ауксилариев префекта Горация, а также обозное сопровождение префекта Катона. Это единственные силы, которыми я готов рискнуть. Если послать больше людей, то это будет выглядеть как вторжение. Если меньше, то вам в случае чего не удастся отбиться. Отон, хотя вы вышестоящий офицер и будете говорить от моего имени, старшим колонны по военной части я, тем не менее, ставлю префекта Горация. Если дело дойдет до схватки, мне нужен во главе опытный боевой офицер. Вам это понятно?

– Так точно, господин, – кивнул Отон, после чего лоб его слегка нахмурился. – Прошу вашего прощения, но… за что мне выпадает от вас честь выполнять такое задание?

– Честь здесь ни при чем. Мне нужен верный человек на нужном месте, благородное происхождение которого позволит представлять в своем лице авторитет Сената, а значит, и самого императора. Вы для такой роли годитесь как никто другой.

– Спасибо за доверие, господин легат.

– Играйте же эту роль хорошо, трибун Отон, – с покровительственной улыбкой сказал Квинтат, – и вы создадите себе имя человека, принесшего мир в Британию.

– Сделаю все, что в моих силах.

Квинтат обратился к двум префектам:

– Гораций, вы будете во всем оказывать трибуну всемерную поддержку. Ваш долг оберегать его, а если возникнет необходимость, то и владычицу Картимандую. Если переговоры провалятся, не исключено, что вам предстоит отступление с боем. Годны ли вы на такое дело?

– Безусловно, – холодно кивнул Гораций.

Легат перевел взгляд на Катона:

– Вы, наверное, недоумеваете, чего ради я прикрепляю к колонне обозное сопровождение?

– Есть такой вопрос.

– Отвечаю: вы отнюдь не глупец, префект. И не раз проявляли себя как человек гибкого ума, способный приноровиться к положению и проявить инициативу. Именно такой офицер мне и нужен для поддержки трибуна Отона и префекта Горация. Служите им достойно.

– Я знаю, что это мой долг, господин легат.

– Не сомневаюсь в этом. Можете рассматривать это как ваш шанс на искупление.

– Искупление чего, господин? – чуть сузил глаза Катон.

– Верховный придерживается мнения, что на вас во многом лежит ответственность за то, что Каратаку удалось сбежать. Вы, безусловно, чувствуете, что это несправедливо. Может, оно и так, но важно лишь то, как к этому отнесутся в Риме. И если мы сможем выйти из положения с Каратаком в мешке и усмиренной волей врага, то всех нас ждет награда, а всякие неприглядные детали втихую забудутся. И в этом заключается ваш шанс на искупление, Катон. Я внятно изъясняюсь?

– До боли.

– Хорошо. Тогда вы все знаете, какие роли вам предстоит играть. Сейчас у меня в канцелярии займутся оформлением ваших приказов, и до конца дня вы их получите. Выходите завтра на рассвете.

Легат быстро оглядел каждого.

– Удачи, господа. Она вам понадобится.

Глава 20

– Что это? – спросил Катон, расстегивая застежку на шлеме и отирая пот со лба.

Он указал на свернутый папирус у себя не столе. На нем было аккуратно выписано его имя. Тракс перестал расстегивать кольчужную накидку Катона и глянул на стол.

– Это от жены трибуна Отона, господин. Ее рабыня принесла сегодня среди дня, пока вы тренировали когорту.

Катон хмыкнул. С окончанием утреннего совещания он отправился со своими людьми на плац. Обозное сопровождение едва успело войти в размеренный ритм гарнизонной жизни, а тут вдруг этот внезапный поход в земли бригантов… Были такие, кто недовольно ворчал – ворчуны находятся всегда. Катону вспомнилось, как он сам начинал свою бытность опционом при Макроне – эта постоянная мука от необходимости быть готовым к выполнению любого задания, которое могло поступить во всякую минуту. А зачастую бывало и так, что никаких заданий не давали вовсе. Теперь, когда он сам командовал когортой, о тех временах оставалось лишь с ностальгией вспоминать. Сонм обязанностей префекта означал, что праздность стала крайне редкой роскошью.

Остаток утра ушел на обзаведение транспортом: повозки для фуража, телеги для баллист, рацион для похода и, что самое насущное, кожа для починки или замены палаток, поврежденных в той буре. Запас кожи в Вирокониуме был скуден, а потому пришлось подкупить интенданта, чтобы тот выдал его людям необходимое количество, которого едва хватало. Вторая половина дня прошла в наблюдении за тренажом на плацу. Работы с батавскими рекрутами был еще непочатый край – они освоили элементарные перестроения и маневры в турмах, но все еще медленно и неуклюже реагировали на команды более сложных построений: в клин и повороты по осям флангов. Однако они были хорошими наездниками, а новому учились с огоньком. Со временем, когда дело дойдет до сражений, то краснеть за них не придется, равно как и за остальных Кровавых Воронов.

Макрон своих новых легионеров последние дни муштровал усердно, и им уже можно было доверить и движение в когорте, и перестроения. Правда, уровень владения оружием у новобранцев пока что был слабым. В бою пример должны будут подавать более опытные солдаты в отделениях: как держать строй и сдерживать натиск.

Две когорты Катон распустил уже под вечер, послав людей в казармы с приказом готовить свои походные торбы и седельные сумы. Сам он был распарен, устал. Очень хотелось пить, а еще не мешало посетить бани, чтобы расслабить мышцы перед выходом с утра из Вирокониума.

– Чего хочет Поппея Сабина?

Тракс на него не взглянул, а ответил с небольшим замешательством:

– Откуда же мне знать, господин.

– Так ты что, не читал?

– Я в грамоте не силен. Едва ли знаю несколько слов.

– Но достаточно, чтобы понять ее намерения?

– Честно говоря, я услышал кое-какие детали от ее служанки.

– Но лишь в общих чертах, – прозорливо заметил Катон, смягчаясь. Частная жизнь слуги была частью его собственной. Он поднял руки, и Тракс помог ему выбраться из кольчуги. – Так что же понадобилось жене трибуна?

– Ее муж приглашает вас на ужин после первой смены караула. Вместе с префектом Горацием и тремя старшими центурионами из легионных когорт.

От злости Катон заскрежетал зубами. Он рассчитывал закончить приготовления к походу и как следует отдохнуть в нормальной постели. А теперь придется потакать капризам аристократа-трибуна и его жены… Он чувствовал себя неловко, вспоминая ее навязчивое внимание в ночь после сражения, и не горел желанием провести еще один вечер в ее компании. Кроме того, как показывает опыт: такие вечеринки затягиваются за полночь, и времени на сон уже не остается. На мгновение возник соблазн отказаться от приглашения, но это почти наверняка значило попасть к Отону в черный список. А если следующий месяц придется состоять под его началом, то лучше не оскорблять его уже на первых порах.

Наконец через голову сползли последние ряды тяжелых колец, и Тракс взял кольчугу, бережно сложив ее вместе с остальным доспехом префекта на сундук. Катон покрутил шеей, смакуя ощущение легкости после избавления от ноши.

– Когда управишься, можешь сообщить на квартиру трибуна о моем согласии.

– Вы хотели сказать, его дом?

– Дом?

– Да, господин. Жену трибуна жилье в форте не устраивает, и она уговорила мужа снять виллу торговца шерстью на краю городка. Недалеко, в миле с небольшим отсюда.

Катон поджал губы. Похоже, трибун Отон потакает любому капризу своей супруги. Хотя нет сомнений в том, что он может себе это позволить. Можно легко представить себе богатый уклад этого отпрыска благородных кровей. Как и у большинства аристократичных семейств, у него непременно должен быть превосходный дом в Риме, а также вилла где-нибудь на тосканских холмах, где в летние месяцы можно укрыться от жары, и еще одна у моря, на плавном широком изгибе побережья от Путеоли до Помпей. Надо полагать, что Отон воспитывался лучшими учителями и наставниками, а в театрах, на играх и в цирках к его услугам всегда были лучшие места. Сейчас немного прослужит в армии, а затем ему откроется путь в сенат, и если нос окажется не замаран, то глядишь, дорастет до выгодного во всех отношениях чина губернатора провинции или командира легиона. Зависть покалывала при мысли, как перед одними жизненный путь стелется шелковой лентой, в то время как другие вынуждены выгрызать из нее зубами любой, даже самый скудный кусок.

Завистливые мысли Катон с горечью отбросил. Что ж, ладно, приглашение на ужин трибуна он примет. Но держаться там будет чопорно и жестко, с такой угрюмостью, что хозяева не рады будут, что его позвали, и уж точно никогда не позовут повторно. Удовлетворенно улыбнувшись при мысли об этом, он кинул в заплечный мешок стригил[30] и баночку с маслом, после чего отправился на встречу с Макроном в бани для солдат и офицеров гарнизона Вирокониума.


Братья по крови

– Ну, так что там намечается? – спросил Макрон, когда они шли по городку.

На небе уже показался серп месяца, а вечерний воздух был густ от голосов и криков местных торговцев и разудалых стаек солдат на отдыхе, искавших выпивку, игру в кости или лупанарии[31]. Многие городки вблизи римских крепостей представляли собой путаницу грязных кривых улочек среди обветшалых домов, однако Вирокониум среди них был исключением – еще при строительстве гораздо более упорядоченный по приказу генерала Остория. Улицы были прямые и широкие, с водостоками; многие из временных построек заменены на строения с деревянными каркасами на каменных фундаментах. В сердце викуса была даже небольшая базилика, где для решения обустройства и быта горожан заседал совет. Просто удивительно, с какой быстротой Рим оставляет свою печать на недавно освоенных территориях – в мыслях об этом Катон прослушал вопрос своего друга.

– Извини. О чем ты спросил?

– Да насчет этого приглашения трибуна. Чего он на самом деле от нас хочет?

– Видимо, шанса познакомиться поближе. Это же его первое назначение в самостоятельные командиры. Вот он и хочет, чтобы все прошло достойно.

При банях Макрон наведался в закуток цирюльника, где его чисто выбрили. Теперь его темные курчавые волосы были аккуратно подстрижены, а туника – недавно выстирана. На ходу центурион то и дело совал руку под шейный вырез и чесался, словно причиной его зуда была чистота тела. Он все еще ощущал запах ароматических масел, которыми цирюльник умастил ему шею и щеки.

– Так нам что, надо пукать цветочными ароматами, чтобы создать о себе хорошее впечатление?

– Сильно сказано, – усмехнулся Катон. В банях он прошел те же процедуры, но в теперешнем состоянии чувствовал себя более комфортно, чем его друг.

Макрон с вожделением посмотрел на темный вход в лупанарий, мимо которого они сейчас проходили. Небольшая кучка солдат, прислонившись к стене, передавала друг другу бурдюк с вином. В дверях показалась коренастая женщина с намалеванными щеками и длинными, гладкими волосами. Она приподняла подол короткой туники и зазывно поманила пальцем ближайшего из солдат. Тот не заставил себя ждать, и они вдвоем скрылись внутри.

Макрон принюхался к исходящему от себя запаху.

– Воспользуюсь услугами этого заведения на обратном пути. Последний шанс, прежде чем мы ступим на территорию варваров.

– И ты наконец усвоишь, что зовутся они бригантами.

– Да мне все едино, как их называть. Лишь бы вели себя прилично да этого выродка Каратака нам вернули.

Катон повернулся к нему и покачал головой:

– А я-то думал, у нас дипломатическая миссия…

– Пустая трата времени. Им лучше просто указать жезлом, кто здесь главный. По мне, действенней именно такая дипломатия.

– Кто бы сомневался…

Они дошли до края поселения. Отсюда на некотором расстоянии у дороги стояла обнесенная стенами вилла, светлым пятном выделявшаяся на темно-сером фоне пейзажа. Учитывая ее размеры, стоило полагать, что свое состояние торговец шерстью нажил на поставках армии. На подходе стали видны массивные ворота, ведущие во внутренний двор, а над стенами возвышалось основное строение с крышей из кровельной дранки, которая сначала показалась Катону черепичной. Но он сразу понял, что должно пройти еще некоторое время, прежде чем плитка появится и в Вирокониуме.

Вход охраняло отделение Девятого легиона. С появлением из сумрака двоих офицеров солдаты встали навытяжку. Опцион, оглядев гостей, отсалютовал.

– Префект Катон и центурион Макрон, – объявил Катон. – К трибуну.

– Вас ожидают, господин префект. Остальные гости уже прибыли. Прошу следовать за мной.

Опцион повернулся и первым прошел под арку. При тусклом свете луны было видно, что вилла построена в знакомом римском стиле, с идущими по периметру надворными постройками под одной крышей – конюшнями и амбарами. Впереди возвышалось основное здание. Вход в него был открыт, а интерьер освещен светильниками, красноватый отсвет которых дорожками стелился по булыжникам двора. Друзья вошли в дом вслед за опционом и оказались во внутреннем саду. Лампы вокруг свисали со скоб, вделанных в деревянный каркас дома. По периметру сада шла небольшая колоннада, под которой пролегала дорожка вдоль помещений – жилых комнат, кухни, уборной и спален. Сам сад был не более десяти шагов в поперечнике, а пространство в основном занимали трапезные ложа, расположенные вокруг низкого стола. По римским меркам, дом торговца был достаточно скромен, но по здешним – роскошен как дворец: островитяне обитали по большей части в круглых хижинах. Здесь чувствовались простор и спокойствие – не то что в скученных шумных гнездилищах фортов вокруг более крупных крепостей. Несложно догадаться, отчего трибун Отон с женой предпочли поселиться именно здесь, а не на квартирах.

– Префект Катон и центурион Макрон! – громко и внятно объявил опцион.

Глядя через его плечо, Катон заметил Горация и остальных офицеров, устроившихся на боковых кушетках. Трибун и его супруга занимали место во главе стола.

Отон, подняв глаза, с улыбкой радушия поманил гостей:

– О, ну наконец-то! Я уж думал, куда эти двое запропастились…

Памятуя о принятом решении разыгрывать из себя молчаливого служаку, Катон не ответил на улыбку и ограничился скупым кивком, сказав:

– Нам с центурионом нужно было закончить приготовления к походу, господин трибун.

– Хорошо, очень хорошо.

Отон указал на ложе слева от себя, где было два свободных места. Напротив возлежал Гораций – место несколько более привилегированное, согласно старшинству чина. Когда вновь прибывшие заняли отведенные им места, Отон указал на двоих центурионов, лежащих возле Горация.

– На всякий случай, если вы еще не знакомы: это Гай Статилл и Марк Полем Ацер, старшие центурионы Седьмой и Восьмой когорт Девятого легиона.

Катон посмотрел на центурионов и машинально оценил их. Статиллу лет пятьдесят, на вид уже близок к отставке по выслуге лет. Плешив, лицо в морщинах, водянистые синие глаза. Ацер значительно моложе, не иначе как недавно получил повышение. Он то и дело окидывал взглядом стол, словно не веря, что ему действительно нашлось место в такой необычной компании. Из них двоих он был заметно крупнее – гладиаторского сложения, со светлыми волосами и широкими чертами лица, которые выдавали его кельтское происхождение.

Отон снова возлег на свое ложе и поднял серебряный кубок:

– Ну вот, теперь все меж собой знакомы.

Поппея притронулась к его плечу:

– Не совсем, мой дорогой. Мне кажется, я не знаю вот это очаровательное создание рядом с префектом Катоном.

Макрон на эти слова игранул желваками.

– Разве? – Отон с улыбкой приподнял ей руку и поцеловал. – Это, моя дорогая, Макрон, старший центурион Четвертой когорты Четырнадцатого легиона.

– Сколько же приходится запоминать чисел! – с притворным оживлением изумилась она. – И как вы только справляетесь? Я б, наверное, будь солдатом, не знала бы, с чего и начать. Все эти звания, имена, числа, подразделения…

Гораций и те два центуриона учтиво улыбнулись, Катон же никак не отреагировал. Тогда Поппея, чуть сменив позу, обратилась к нему напрямую:

– Ах да, как же я могла забыть! Люди центуриона Макрона – те ваши разбойного вида всадники, что стерегут поклажу армии. Верно, префект?

– Обоз, госпожа, – сдержанно поправил Катон. – Я командую сопровождением обоза.

Она чуть склонила голову и улыбнулась, обнажив ровные белые зубы. «Такие же острые, как и ее язык», – подумал префект.

– Это не особо походит на обременительную или значительную обязанность, и все же, помнится, вас чествовали за ваши деяния в день той битвы.

– И правильно делали! – с жаром вмешался центурион Ацер, поднимая чашу. – Вот это был подвиг так подвиг! В тот самый день он спас наши задницы, вытащив их из огня, и не ошибся!

– Какая поддержка со стороны вашего боевого товарища, – сладким голосом пропела Поппея. – Можно мне продолжить? Вы совершенно правы, в тот день префект покрыл себя неувядаемой славой. Но тот момент промелькнул очень уж быстро, как только сбежал Каратак. Вот она, еще одна деталь армейского уклада, приводящая обычных людей в смятение… В один миг вы триумфатор, а в следующий уже изгой. И что на это сказать? Ума не приложу.

Катон вспыхнул от возмущения, однако тут же овладел собой и, отметя горькую обиду, вновь напустил на себя мнимое безразличие:

– Видите ли, госпожа, в армии так уж устроено. Единственное, что может солдат, это отдавать всего себя службе и принимать хорошее наравне с плохим.

Поппея удостоила его туманным взглядом.

– Как стоически… И как типично для настоящих, твердых духом и телом солдат, которых я встретила здесь, в Британии. А ведь вы, в сущности, так молоды для чина префекта… В вас чувствуется благородство происхождения.

– Если вы имеете в виду происхождение из богатого семейства, то это не так.

– Я не подразумеваю под этим богатство. Просто благородство, и все.

– Знатности во мне тоже нет. Служить я начинал солдатом.

– Значит, солдатом вы оказались превосходным, раз так быстро продвинулись по службе. Разве нет?

Вместо ответа Катон неопределенно пожал плечами.

Поппея перевела взгляд на Макрона:

– Ну, а что скажете вы, центурион? Каков ваш послужной список?

Макрон растерянно почесал себе нос.

– Да простой. В армии смолоду. Восемь лет шел до опциона, затем через два года дослужился до центуриона. Там мы с префектом и повстречались. Он тогда состоял при мне опционом.

Аккуратно подщипанные брови Поппеи удивленно приподнялись.

– Вот как? Префект Катон был вашим подчиненным? Как же вы себя при этом ощущаете?

– Как ощущаю? – Макрон выдохнул щеками. – Префект Катон – мой вышестоящий офицер, госпожа Поппея. Я выполняю его приказы. Так вот и ощущаю.

Она смерила его коротким взглядом, после чего с мелодичным смешком подняла свой кубок и пригубила:

– Однако, я вижу, беседа у нас нынче на редкость оживленная…

Отон обеспокоенно покосился на жену, после чего поднял свой кубок:

– У меня тост, господа. За успешную погоню и поимку беглого Каратака! А также за мир и процветание, которые затем непременно настанут.

Остальные офицеры послушно подняли чаши и сбивчиво повторили сказанное. Поппея наблюдала за ними с усмешкой. Выпив, ее муж жестом подозвал стоящего молча у стены раба:

– Подавай первое блюдо.

– Слушаю, хозяин.

Раб поклонился и исчез в двери за колоннадой.

Макрон оглядел сад и одобрительно заметил:

– Как у вас тут хорошо, господин трибун.

– Хорошо? Да, пожалуй. Здесь чисто, и в остальном порядок. Хотя понятно, что это задворки империи. А цены разбойничьи. За аренду этой лачуги я выкладываю столько, сколько в Риме мог бы платить за небольшой дворец. Но если подумать, комфорт и уединение того стоят.

– Лачуга? – шепотом переспросил Макрон.

Поппея рукой обвела сад:

– Само собой, менять весь этот уют на убогие палатки нам очень не хочется. Кто знает, сколько придется пробыть в пути – месяц, а то и больше… Но что поделать, долг превыше всего.

Катон тихо кашлянул.

– Вы… намерены взять с собой вашу супругу? Вместе с нами, в Бригантию?

– Ну а как же. Мы с моей дорогой Поппеей не вытерпим разлуки. К тому же это ведь дипломатическая миссия. Присутствие моей жены продемонстрирует наши мирные намерения. Я уверен, что владычица Картимандуя оценит женскую компанию в ходе наших переговоров.

У Макрона на этот счет уверенности не было. Ему помнились недолгие и совершенно пустые переговоры с молодой иценкой Боудиккой[32], еще по первому его приезду в Британию. Женщина она была редкостно бойкая, большая любительница вина и прочих земных радостей. Так что вряд ли и владычице бригантов будет сколь-нибудь интересно общество этой изнеженной патрицианки. Может, от Боудикки она чем-нибудь и отличается, хотя сомнительно…

– Но… благоразумно ли это, господин трибун? – вслух усомнился Катон. – Миссия у нас, может, и дипломатическая, но не исключено и то, что придется прибегнуть к оружию. А в таком случае госпожа Поппея подвергнется смертельной опасности.

– Ну, я уверен, что до этого дело не дойдет, – категорично отмахнулся Отон. – Если кто и окажется в опасности, так это Картимандуя, если не подчинится нашим требованиям. И если ей достанет опрометчивости сплотиться с Каратаком, то ее вместе с остальными мятежниками сметет армия легата Квинтата, когда тот приведет ее на север. Думаю, о неуместности торга она догадается в ту же минуту, как прибудет моя колонна. Но хочется верить, что мы сумеем договориться как благородные люди, и в этом, я уверен, нам поможет моя жена, сгладив острые углы между Римом и этими невежественными варварами… Не так ли, любовь моя?

– Свою роль я сыграю. Это мой долг.

– Вот! – торжествующе улыбнулся Отон. – Видите?

– Вижу, – пожал плечами Катон.

Разговор прервало появление первого яства, которое на большом плоском блюде внес раб. Едва он поставил его на стол, как на гостей повеяло аппетитным ароматом.

– Кусочки баранины, обжаренные в гаруме с бальзамической глазурью, – пояснила Поппея. – Рецепт передан нашему повару от самой Агриппины.

Аккуратно накладывая порции на серебряные тарелочки, раб обслужил вначале хозяев, а затем поочередно офицеров. Как только к еде приступил Отон, уписывать баранину принялись и гости, накалывая кусочки мяса на ножи. Макрон со своей порцией управился быстро и жестом велел рабу подать добавку. Катон ел более степенно, стараясь не показывать, что вкус у блюда поистине восхитителен.

– Давненько я такого не ел! Вот это да! – нахваливал еду Гораций, протягивая тарелку за добавкой.

Остальные центурионы энергично кивали. От Катона не укрылось, что Статилл ест заметно медленнее других, и по движению его скул и губ понял причину: у него нет зубов. Похоже, этот ветеран еще старше, чем он подумал сначала.

– В сущности ничего сложного, – сказала Поппея. – Жаль лишь, что наш повар сумел привезти с собой всего один ларец со специями и другими компонентами. А вообще на этом несчастном острове никакого разнообразия мяса и фруктов. Так что обходимся, чем можем. Питание по изысканности мало чем отличается от армейского рациона. Мне так кажется.

– М-м, вкуснотища, – с набитым ртом млел Макрон.

Поппея одарила его улыбкой, а затем обернулась к Катону:

– А вы как считаете, префект?

Катон прожевал, проглотил, облизнул губы, и лишь затем сказал:

– Солоновато.

– Вот как? – нахмурилась хозяйка, но тут Отон хлопнул в ладоши, привлекая внимание раба, и указал, что первое блюдо можно убирать.

В перерыве между блюдами еще один раб поднес вина и наполнил кубки и чаши.

– А теперь, господа, – обратился Отон, – я бы, с вашего позволения, хотел вернуться к нашим предстоящим делам. Свои приказы из штаба вы уже получили и знаете суть нашего задания. Вопрос в том, как с ним лучше справиться и какие неожиданности могут нас подстерегать при его исполнении. Так что мы должны заранее взвесить все возможные исходы и изготовиться к ним.

От Катона не укрылось, что в протяжении вечера Отон стал держаться более деловито, а в глазах у него появился огонек проницательности, который прежде не был заметен. Ведя разговор с офицерами, он приподнялся на локтях, а руки сцепил перед собой.

– У Каратака перед нами фора. У него была уйма времени, чтобы составить разговор со знатью бригантов. Нам известно, что он весьма красноречив и, надо полагать, кое-кого уже перетянул на свою сторону. Так что, когда доберемся до Изуриума, нам придется кое-что наверстывать. Из того, что я по крохам вызнал у Веллоката, прием нас может ждать в том числе и враждебный. Если такое произойдет, нам нужно будет сразу же откатываться назад. Если же нас примут с миром, то мы будем делать упор на то, что Рим чтит союз, заключенный с бригантами, и им надобно отвечать нам тем же. Я не думаю, что Картимандуя тотчас определится с решением. Ей еще надо будет убедиться, что она располагает поддержкой большинства своего народа.

Слушая Отона, Катон был неожиданно впечатлен ясностью мышления этого молодого человека. Можно сказать, это шло даже несколько вразрез с его фамильярными, слегка наивными приятельскими манерами, которые отличали его до сих пор. Сейчас в нем проглядывала куда бо́льшая вдумчивость и расчетливость, чем прежде.

– Разумеется, – продолжил Отон, – все может обернуться по-иному, и тогда нам придется столкнуться с новым вождем племени. В данный момент самым вероятным претендентом на главенство является Венуций, стойкий сторонник Каратака. Если в самом деле сложится так, то схватки не избежать. И потому мое намерение – действовать с максимальной осмотрительностью. Лагерь мы разобьем за пределами Изуриума, даже если нам предложат гостеприимство столицы бригантов. И лагерь будет не обычный, какой бывает в походе. Рвы будут глубже и шире, а укрепления выше. На угловых башнях мы поставим баллисты. Бритты слабо знакомы с тактикой осады, а потому мы сможем удерживать их до подхода легата Квинтата, который ее снимет.

Он умолк, а затем с улыбкой продолжил:

– Но предположим, что мы добьемся своего и Картимандуя согласится сдать нам нашего заклятого врага. Если это произойдет, то будет необходимо вывезти его из Бригантии со всей возможной быстротой. И это мы поручим вам, префект Катон.

– Согласен. Если я верно понял, то речь идет о быстрейшем отходе одних Кровавых Воронов?

– Нет, префект. Речь идет обо всем обозном сопровождении.

– Прошу прощения, господин трибун, но имело бы смысл, чтобы Каратака сюда, в крепость, доставила одна моя ала. Иначе мы будем вынуждены продвигаться тем же темпом, что пехота Макрона. А это даст Венуцию и его сторонникам прекрасную возможность устроить нам засаду. Будет гораздо лучше, если мы во весь опор поскачем в Вирокониум, а когорта Макрона пополнит силы, оставшиеся в лагере.

– Кто сказал, что мы останемся там? – возразил Отон. – Как только дело с Картимандуей будет улажено, я думаю без промедления оставить земли бригантов и возвратиться на воссоединение с армией.

Катон помолчал, набираясь решимости возразить своему начальнику. Ему хотелось, чтобы его доводы были четко услышаны и приняты.

– Господин префект, даже если владычица согласится нам его передать, то нет гарантий, что кампания по усмирению Британии на том завершится. При любом решении Картимандуи ее народ окажется разделен. Вероятнее всего, выдача Каратака спровоцирует Венуция на действия. Между сторонниками Каратака и проримской фракцией может разгореться междоусобица. В этом случае, если ваши люди будут под рукой, вы сможете тем самым добиться перевеса в пользу нашей союзницы. По моему мнению, лучше всего будет, если Рим сохранит свое военное присутствие под Изуриумом до тех пор, пока не станет ясно, что Картимандуя твердо удерживает свой народ в браздах правления.

– Легко вам говорить: вы-то будете уже далеко.

Нелегкая тишина повисла над трапезным столом. От обидного упрека Катон почувствовал прилив гнева. Но не успел он ответить, как Отон добродушно рассмеялся.

– Да шучу я, префект, конечно же, шучу. Вы, разумеется, правы. Хорошо: если мы завладеем Каратаком, вы возвращаетесь сюда и докладываете легату, что я намерен остаться в Бригантии до снятия осады, или пока не почувствую, что опасность миновала, или же до приказа Квинтата сняться с лагеря.

– Будет сделано, господин трибун.

– Ну что ж… В таком случае, полагаю, все случайности мы так или иначе предусмотрели. – Он вопросительно оглядел остальных офицеров. – Гораций, не желаете что-нибудь добавить?

Ответственный за военную часть миссии префект, подумав, покачал головой:

– Нет. Можете быть уверены, что свой долг я исполню.

– Славно! В таком случае мы можем закончить свою говорильню и продолжить наслаждаться ужином. Поппея нам будет бесконечно благодарна: похоже, что ее скука от нашего занудства дошла до предела.

Он повернулся к жене с широкой улыбкой и, нырнув головой в ее сторону, поцеловал в губы. Та после запоздалой попытки отмахнуться ответила на поцелуй. Офицеры из деликатности отвернулись от столь открытого проявления чувств, и Гораций заговорил со своими двумя центурионами. Катон секунду-другую еще смотрел, страдальчески вспоминая свою оставленную в Риме жену и вместе с тем понимая, что ему было бы несказанно трудно разрываться между своими обязанностями офицера и мужа. Трибун Отон вышел из положения со всем изяществом, но его решение взять с собой в бригантийский поход жену вызывало опасение. Мало того, что эта женщина подвергнется опасности, она еще будет постоянно перетягивать на себя внимание своего мужа, которому между тем надо всецело сосредоточиться на том, как наконец прекратить противостояние в Британии.

Из кухни показалась небольшая вереница рабов. Впереди двое несли длинный поднос с жаренным до коричневой блестящей корочки поросенком, обложенным миниатюрными постряпушками. Раб, что шел следом, нес корзину с хлебами, а тот, что за ним, держал поднос с грибами, жареным луком и прочими овощами. Смесь обворожительно аппетитных запахов вызывала такое слюноотделение, что невозможно было даже высказать комплименты. Отон с женой улыбались неприкрытому восторгу своих гостей. Макрон рядом с Катоном, не сводя глаз с поросенка, потирал руки:

– Вы только гляньте, какая у него корочка… Мм-м!

Сумрачным и молчаливым оставался лишь Катон, по-прежнему не способный отделаться от предчувствий в связи с опасностями, который таил в себе предстоящий поход.

Глава 21

– А этот что здесь делает? – грозно спросил центурион Ацер, указывая на виноторговца, пристраивающего свою крытую повозку в конце небольшой колонны телег и возов с припасами и метательными орудиями.

– Этот? – оглянулся Гораций. – Трибун дал ему разрешение примкнуть к нашей лихой компании. Звать его Гиппарх. Еще один грек, цепляющийся к охвостью римской армии в надежде поднажиться.

Остальные офицеры рассмеялись, улыбнулись и Катон с Макроном.

– Хм, – мотнул головой Ацер. – Если серьезно, то я думал, что мы оставим позади все, что замедляет нам продвижение. Трибун ведь сам приказал: никакого лишнего барахла.

– Это как раз то, что нам нужно, парни, – вступился Макрон, – трибун зрит в корень: жена и запас вина для успеха нашей миссии просто необходимы.

Все снова рассмеялись.

– И не только, – добавил Гораций. – Купец этот думает поторговать с бригантами. А у здешних варваров ничто так не ценится, как наше вино. Клянусь богами, за кувшин доброго фалернского они и мать родную продадут. А что, так оно когда-то и было… Мне отец рассказывал – он служил в Гесориакуме[33], еще задолго до вторжения.

В Британию постоянно текло вино, а обратно в империю возвращались корабли, груженные мехами и рабами. Трибун надеется, что привоз вина подмажет и сделает варваров сговорчивей. К тому же кто не знает этих греческих купцов: где только слышится полезный разговорец, они уж тут как тут, первые из всех. Слышат все, что надо и не надо.

Над фортами и приземистым поселением только что взошло солнце, стены чуть розовели под его первыми лучами. В чистое небо всходили синеватые струйки дыма от первых разожженных костров. Люди из колонны Отона вольно расположились на плацу, ожидая приказа выступать. Лошади вспомогательной алы были оседланы и нагружены поклажей и торбами с кормом. Чувствуя выжидательное настроение людей, они прядали ушами и поворачивали морды, на которых тонко позвякивала сбруя. Запряженные в телеги и повозки мулы, наоборот, никаких чувств не изъявляли, а просто стояли себе в упряжи, глядя мимо своих погонщиков, которые прохаживались, делая последние приготовления: где подогнать упряжь, где поправить поклажу. Крытая дорожная повозка Поппеи была в колонне самой крупной и находилась впереди, чтобы не попадать под пыль от колес и копыт остальных.

– Вон они, – объявил вполголоса Макрон, и офицеры увидели трибуна, идущего рука об руку с женой по направлению от своей виллы. – Не торопятся…

Когда супруги подошли к повозке, Отон помог жене взойти по лесенке сзади и, привстав на цыпочки, напоследок поцеловал, после чего расправил плечи и бодро двинулся мимо легионеров и пехоты ауксилариев смешанной когорты Горация. Подходя к офицерам, он энергично потер руки:

– Оживленное утро, м-да?

– Что еще за «м-да»? – уголком рта прошептал Макрон Катону.

– Видимо, слово-паразит из Рима, – пожал тот плечами.

– Терпеть не могу. Паразиты сам знаешь где водятся. И отчего возникают… Наверно, в этой самой «мде».

– Вы что-то сказали, центурион? – весело спросил Отон.

– Да так, господин трибун. Просто подметил. Приятно глазу, когда мужчина вот так заботится о женщине. В смысле, о жене.

– Подхалим из тебя никудышный, – тоже одними губами произнес Катон.

Трибун довольно кивнул:

– Верно. Я что ни день воздаю хвалу богам за то, что Поппея – моя жена. Однако к делу, господа. Я так понимаю, у нас все готово?

– Ждем лишь вашего приказа, господин трибун, – ответил Гораций.

– Что ж, тогда в путь. До окончательной победы нам рукой подать.

Гораций секунду помешкал, смутившись от такой несерьезности со стороны начальника. А затем со вздохом кивнул:

– Слушаю, господин трибун. Офицеры! По отделениям.

Центурионы, развернувшись, пошагали по своим местам в строю, в то время как префект направился в голову колонны. Катон с Макроном обменялись кивком, и последний двинулся к когорте, выстроенной за повозками. Катон подошел к своему коню, которого под уздцы держал один из всадников, и, взмахнув в седло, устроился там, вслед за чем кивнул декуриону. Мирон, глубоко вдохнув, рупором поднес ладони ко рту:

– Вторая Фракийская, по коням!

Под перестук копыт, короткие людские возгласы и отрывистое ржание лошадей ала вскочила в седла и усмирила под собой возбужденных коней.

Было видно, как через плац раб подводит трибуну лошадь – ухоженного белого жеребца, атласная шкура которого мягко лоснилась там, где он не был прикрыт красно-золотистым потником и кисточками, свисающими с кожаной сбруи. Раб нагнулся и, сведя ладони, подставил их лодочкой под ступню хозяина. Закончив застегивать шлем, Отон забрался в седло и сел, неестественно выпрямившись и озирая сверху свой небольшой воинский контингент. В текучем багряном плаще, отороченном золотистым кружевом, в сияющем нагруднике и шлеме с пышным красным плюмажем он смотрелся, что и говорить, впечатляюще. Прямо-таки Помпей Великий в молодые годы. Безусловно, причиндалы эти затмевали доспехи самого полководца Остория, не говоря уж о легатах, хотя их ранг был несопоставимо выше. Улыбку вызывала мысль о том, насколько таким явлением окажется ослеплена королева бригантов, когда римляне подойдут к ее столице Изуриуму.

Трибун легонько пришпорил коня и рысцой тронулся впереди колонны, где его дожидался Гораций, а также проводник и переводчик Веллокат. Сзади них находился конный отряд Горация, составляющий авангард колонны; ему же отводилась разведывательная функция сразу после того, как колонна выйдет за официальные пределы провинции. По кивку Отона его заместитель Гораций громко огласил тянущийся сзади строй из людей, животных и повозок:

– Колонна, вперед!

Следом за командирами двинулись вперед сигнумы прикрепленных к колонне подразделений, за ними – ряды первой когорты легиона под началом центуриона Статилла, а дальше – люди Ацера, за которыми ехал обоз и шла когорта Макрона. Кровавые Вороны представляли собой арьергард, и из своего местоположения могли при необходимости легко выдвигаться вперед и оборонять фланги колонны.

Колонна выступила с плаца и вышла на дорогу, выходящую из Вирокониума на север. Здесь стояла группа женщин из викуса, собравшаяся проводить солдат в путь. Некоторые при мысли о разлуке с родными мужчинами не могли сдержать слез. Ввиду необходимости добраться до Изуриума в кратчайшие сроки Отон строго-настрого приказал не брать никого из обозников, чтобы в пути ненароком не отбились. Его жена в колонне была единственной женщиной, а виноторговец единственным гражданским лицом.

Снаружи у главных ворот дожидалась небольшая группа офицеров из крепости, намереваясь попрощаться с трибуном и его людьми. Впереди стоял Квинтат, который тут же шагнул к проходящей колонне.

– Удачи тебе, трибун Отон, и доброй охоты, – дружески напутствовал он.

– Господин легат, – улыбаясь, посмотрел на него с седла молодой человек, – даю вам слово привезти Каратака, живого или мертвого.

– А я – что мы с тобой эдак через месяц снова увидимся. Так или иначе.

Они наскоро обменялись салютом, после чего трибун повернул коня обратно к строю и поехал во главе колонны в сторону земель бригантов. Куда шли эти люди – навстречу прежнему союзнику Рима или же непримиримому врагу, – должно было открыться достаточно скоро.


Братья по крови

Первые два дня шли через земли корновиев[34] – племени, заключившего с римлянами мир вскоре после высадки легионов. Но свободными от набегов воинственных соседей эти люди почувствовали себя лишь после того, как Осторий прогнал врага обратно в горы, впервые за многие поколения. И теперь на покатых холмах тут и там, мушками, виднелись хозяйства, а в пути колонна то и дело проходила мимо пастухов и торговцев, свободно путешествующих от поселка к поселку без страха перед шайками грабителей, шастающих по окрестным опоясывающим холмы лесам.

«Так мирно, наверное, будет когда-нибудь выглядеть и вся провинция», – размышлял Катон, держа верхом путь во главе своих людей, идущих сочно-зелеными, с яркими вкраплениями полевых цветов окрестностями. Травы вокруг были душно нагреты влажным теплом. Мягкая, задумчиво-тихая красота этих земель брала за душу. Совсем не то, что броские пейзажи Италии, исковерканные видом латифундий, на которых от рассвета до заката горбатятся скованные цепями вереницы рабов. Сам Катон молил Юпитера, чтобы Британию такие крайности миновали. Если удастся установить здесь прочный мир, то когда-нибудь, наверное, можно привезти сюда и Юлию – пусть сама посмотрит на этот прекрасный остров и, возможно, тоже почувствует его привлекательность. Но уже в следующую минуту он скривился в горькой усмешке: надо же, размечтался, наивный простак… Видно, так действует безмятежность летней природы острова. А поди-ка представь здесь остальной год – холод, хмарь и сырость, промозглые зимы с короткими днями, черными лесами под хмурой свинцовой синью неба… Голые поля, кое-как различимые в жидком раннем сумраке… Нет, Юлия все это возненавидит – точно так же, как и Макрон, если верить его словам.

На третий день они миновали ряд дерновых фортов с башенками под охраной ауксилариев, и ступили за пределы римской провинции. Всё, дальше земли варваров. В эту ночь трибун приказал разбить походный лагерь «пред лицом врага»: с углубленным рвом и более высокими стенами с палисадом. Лошадей и мулов уже не треножили, оставляя пастись в загонах из веревок за пределами лагеря, а с сумерками завели в загоны поменьше, но зато внутри укреплений, где животным не угрожал варварский набег. Ночной караул был удвоен, а сами караульные куда более бдительно вглядывались в подернутый сумраком окружающий пейзаж.

Чувствовалась перемена и в настроении людей. Некоторая легкомысленность первых двух дней развеялась, уступив место цепкой, напряженной зоркости и пробуждению боевых навыков. Все сознавали широкий охват задачи, ради которой их сюда послали, а также опасности, с которой при этом можно столкнуться. Для своих противников-римлян Каратак стал чем-то вроде легенды, и немудрено. Мало с кем Рим боролся вот уже столько времени, а он, этот катувеллаунский властитель, все не сдавался – даже сейчас, когда его королевство вот уж несколько лет как приказало долго жить. Никакие поражения не смогли поколебать в нем фанатичной решимости противостоять императору Клавдию. И вот уже простым солдатам казалось, что он владеет некоей магической силой, позволяющей сбрасывать оковы и исчезать из самого сердца римского лагеря буквально в день поимки. И такого неприятеля, безусловно, терпеть больше нельзя. Пускай-ка он присоединится к тем, кто пробовал на прочность мощь Рима и был за это примерно наказан, – как в свое время Ганнибал, Митридат или Спартак.

Назавтра фланговая охрана Катона заприметила небольшой отряд всадников, скрытно наблюдающий за ними справа, со склона одного из холмов. На них своему командиру указал декурион Мирон, и Катон, приглядевшись, вскоре различил отдаленное движение среди вереска и утесника, растущего по крутому склону. Всадников было пятеро – в долгополых рубахах и штанах, вооружены пиками. Судя по отсутствию бликов, все без доспехов. Щитов тоже нет.

– Похоже на группу охотников.

– Может, послать за ними турму?

Катон, с минуту подумав, покачал головой:

– Нет смысла. От погони они уйдут достаточно легко. К тому же мы ведь здесь с миром. Если это корновии, то они нам союзники. То же самое и с бригантами, если мы не выявим противоположного. Так что оставим их в покое.

Мирон склонил голову, но не пытался скрыть своего нелегкого сомнения. Он повернул лошадь и рысью поехал к своим людям. Катон время от времени поглядывал за конниками и подмечал: двигались они тем же темпом, что и сопровождение. Приближаться не думали, но и не отрывались. Если это охотники, то свое занятие они явно бросили, чтобы продолжить наблюдать за римлянами. И скорее всего, едва успев завидеть колонну, кого-то из своих они отправили сообщить о чужом присутствии. Несмотря на действующий договор с корновиями и владычицей бригантов, мысли о дальнейшем пути следования были тревожные. Трибун Отон вывел свой контингент уже далеко за пределы провинции. Вдалеке виднелась гряда холмов, идущая с севера к югу. По словам Веллоката, это была граница владений Картимандуи. Может статься, что Каратак уже склонил это племя на свою сторону, и там собирается свежее войско, которое он поведет на римлян. Если колонну в тех холмах или землях по ту сторону ждет засада, то надежды на спасение нет.

Однако, если вдуматься, опасность может подстерегать не только снаружи. Не исключено, что кто-то в колонне вынашивает мысль сорвать намерение трибуна взять Каратака. Только вот кто? Катон перевел внимание на колонну, что молча продвигалась по мирной сельской местности. Тянулась согбенная весом своих походных торб пехота; многие из солдат обернули себе головы засаленным тряпьем, чтобы впитывался пот. Всадники вели в поводу своих коней, навьюченных всевозможной поклажей. Громыхали по сухой тропе повозки и телеги, направляясь к мреющей вдали цепи сиреневых знойных холмов. Взглядом Катон отыскал крытую повозку Септимия – имперский агент, скрестив руки, сидел рядом со своим рабом на козлах и трясся всем телом в такт нырянию колымаги по ухабам.

Септимий успел ему огласить свой перечень подозреваемых, но Катон пока не замечал за ними явных признаков измены. Гораций казался чересчур уж солдатом, и вряд ли был способен на интриги. В трибуне Отоне и его жене, несмотря на некие недомолвки, тоже не угадывалось четких признаков причастности к какому-либо заговору. Но кто-то же помог бежать Каратаку, и при этом оказался безжалостен настолько, что убил двух солдат. Такой человек являет собой серьезную угрозу. Особенно если Септимий прав насчет его намерения устранить их с Макроном.

Одно время Катон был с упоением погружен в армейский быт с его четкой установкой сражать врага. Но с появлением имперского соглядатая с новостями о замыслах Палласа Катон поневоле проникся состоянием повышенной осведомленности. Обеспокоенный ум начал высматривал любые признаки измены, трудно было даже засыпать по ночам. Теперь он, укладываясь, следил, чтобы меч был неподалеку, а кинжал – рядом с валиком для головы. Хотя вполне понятно, что врагу хватит изощренности на то, чтобы прикончить его, когда подвернется случай. Прямое убийство было маловероятным: все-таки чрезмерный риск при минимальной награде. Гораздо вероятнее, что человек Палласа будет выжидать расклада, когда их с Макроном гибель будет смотреться либо случайностью, либо, что еще лучше, послужит каким-то дальнейшим его целям. К примеру, что, если их убьют при переговорах с Картимандуей? Если в смерти обвинят варваров, это вызовет разлад между Римом и бригантами. Убийце это явно на руку. Надеяться оставалось на то, что изменника знает Каратак. Если еще не поздно договориться о мире, то можно будет, неотрывно следя за беглым врагом, установить, не поддерживает ли он связь с кем-нибудь в римской колонне. И если это произойдет, то нужно нанести удар, удар беспощадный.

Под вечер, вскоре после того как Отон скомандовал остановиться и разбить лагерь, на гребне холма – расстояние чуть дальше мили – появилась другая, заметно бо́льшая группа всадников. Катон с Макроном стояли невдалеке от легионеров, намечающих заступами контуры укрепления. Тревогу подняли люди из когорты Ацера: прекратив работу, они повернулись и стали вглядываться в сторону холма. Группа всадников там насчитывала по меньшей мере полсотни. На этот раз было видно, что это явно не охотники – предвечерний свет солнца поблескивал на шлемах и выпуклостях щитов.

Катон обернулся к центру лагеря, где находился трибун и Веллокат, а с ними кое-кто из офицеров. Отон пристально смотрел в сторону всадников, но приказа трубить тревогу не давал. Вместо этого он коротко обернулся к одному из своих адъютантов и указал в сторону Катона. Человек кивнул и припустил трусцой через строящийся лагерь.

Все это видел Макрон.

– Чего ему от нас понадобилось?

– Сейчас узнаем, – ответил Катон, а сам еще раз поглядел на холм.

Между тем люди тоже перестали работать и глядели на отряд варваров.

– Макрон, – префект кивком указал на рабочую артель.

Лицо друга преобразилось в маску суровости, и, взмахнув своим центурионским жезлом, он рявкнул своим людям:

– Эт-то что, мать вашу? Вы на гулянку, что ли, вышли? А ну, заступы в зубы, и чтоб я только спины и зады видел!

Легионеры моментально вернулись к работе, и воздух наполнился деловитым постукиванием заступов. Макрон тронулся вдоль линии работников, следя, чтобы никто не отлынивал, а к Катону в это время подбежал запыхавшийся адъютант.

– Господин префект! Трибун Отон шлет вам привет, а заодно просит, чтобы вы вывели одну из своих турм для отражения вон тех конников.

– Отражения? Он желает, чтобы я их прогнал?

– Нет, господин. Просто отбить у них охоту идти на сближение.

Катон смерил адъютанта взглядом: он вообще представляет, во что может вылиться противостояние местным воинам, если те решат приблизиться?

– Хорошо. Скажи трибуну: я не стану наносить удар первым, если этого удастся избежать.

– Слушаю, господин префект.

Адъютант отсалютовал и затрусил обратно к своему начальнику.

Катон отыскал глазами декуриона Мирона: тот только что отстегнул подпругу лошади и сейчас укладывал наземь тяжелое навьюченное седло.

– Мирон, ко мне!


Братья по крови

Вскоре префект уже вывел первую турму Кровавых Воронов в сторону всадников, наблюдающих за лагерем. Чтобы не всполошить варваров, ехали ровным шагом. Шум земляных работ перекрывался мягким перестуком лошадиных копыт. Зелено-золотистый глянец от низкого солнца стелился по траве, и длинные тени римских всадников скользили в такт движению, вздымая за собой слабую дымку пыли. Декурион Мирон, держа одной рукой поводья, пристроился рядом с Катоном:

– Надо было, пожалуй, вывести всю алу.

– Трибун хочет, чтобы мы просто за ними приглядывали, – спокойно отозвался Катон.

– Так это и из лагеря можно было делать.

– Можно. Но они могли бы соблазниться подъехать поближе. А так лучше удерживать их слегка на дистанции. Приказ есть приказ, декурион, – твердо сказал Катон, не совсем довольный тем, что подчиненный выказывает волнение при исполнении служебных обязанностей.

Турма продолжала ехать в молчании, пока не достигла подножия холма, на котором, не сдвигаясь ни на шаг, стояли те самые конники. Катон поднятием руки велел своим людям остановиться и образовать строй, и Кровавые Вороны раздались в обе стороны, повернувшись лицом к склону. Фракийцы были напряжены, держа копья и щиты наготове. Их взвинченность можно было понять. Они два года провели в походе против горских племен, когда каждый виденный ими варвар был врагом. Так чем, спрашивается, отличаются от них эти, что маячат сейчас на верху холма? Однако нельзя было допустить, чтобы его люди по неосторожности проявили со своей стороны враждебные действия.

Тени становились все длиннее, трава и кусты вереска золотели отблесками отлетающего дня. Разбивка походного лагеря между тем продолжалась: в очередной раз оглядываясь, Катон замечал, что укрепления поднялись чуть выше, а копающие ров люди ушли в землю чуть глубже. Вот уже замаячили лишь их головы, а позже и вовсе мелькали одни только заступы, взметывая земляные комья над кромкой рва. Внутри укрепления росли ровные, длинные ряды палаток с тугими веревочными оттяжками. Вокруг лагеря кордоном располагалась дежурная когорта, высматривая приближение врага. Наконец строительство завершилось, и когорта утянулась внутрь, а на крепостном валу появилась первая смена часовых, в то время как их товарищи поснимали доспехи и начали готовить ужин.

– Сколько ж нас еще будут здесь морить? – маетно вздыхал Мирон, но не громко, а ровно так, чтобы спровоцировать на ответ своего начальника.

– Пока не отзовут, и ни минутой дольше, – бросил в конце концов Катон.

Декурион хотел что-то сказать, но передумал и не стал разевать рот.

– Господин префект!

Один из фракийцев поднял копье и указал им на холм.

Катон посмотрел в указанном направлении и увидел, что один из всадников отделился от группы и неторопливо начал съезжать по склону; его лошадь при спуске изящно взвивала хвостом. Кровавые Вороны тут же зашевелились, с готовностью сжимая копья и удила.

– Эй, потише там! – властно остерег Катон. – Без моего приказа никто ничего не делает! Всем стоять на месте и ждать моих указаний. Первому торопыге, что сдуру полезет, шкуру спущу!

Конный строй замер и в напряженной тишине ждал, когда со склона спустится всадник. По мере приближения его можно было как следует разглядеть: высокий и статный, на кауром жеребце, ухоженная шкура которого в закатном свете огнисто переливалась. На воине была длинная узорчатая рубаха и синие штаны с кожаными подвязками. Овальный щит был приторочен к седлу, а в мускулистой руке варвар держал длинное копье. Темные волосы лежали на широких плечах двумя толстыми косами; на лице его не было и тени страха. Он остановился в каких-то десяти шагах от Катона и, смерив его свирепым взглядом, вдруг резко повернул своего коня вправо и проскакал вдоль строя, точно так же ярясь на Кровавых Воронов. Затем он повернул обратно и поехал шагом, в конце концов снова остановившись перед Катоном, и ткнул в сторону префекта острием копья. Мирон машинально потянулся к мечу.

– Стой! – рыкнул Катон. – Не двигаться, пока я не скажу.

Декурион, помедлив, нехотя ослабил хватку и убрал ладонь с меча на луку седла.

Глядя на Катона, воин заговорил глубоким голосом с нотками гордыни и гнева. Говорил он на своем языке, а для большей весомости своих слов указывал копьем на римлян. Катон не сразу понял, что указывает он не столько на конный строй перед ним, сколько на лагерь.

– О чем он? – вполголоса поинтересовался Мирон.

– Наверное, требует ответа, что мы здесь делаем. Вопрос вполне оправданный. Может, мы и союзники, но вид у нас как у штурмовой колонны.

– Нам бы сейчас того переводчика, что у трибуна… Может, послать за ним?

– Не надо. Стоим твердо, а ты лучше помалкивай. Не досаждай.

Всадник продолжал свою тираду. Временами под лучами заходящего солнца глаза его вспыхивали, и тогда он казался самим воплощением разъяренности – еще секунда, и неудержимо рванется, нанижет ненавистного римлянина на копье. В эти секунды где-то сзади Катон заслышал дробный стук копыт и, рискнув обернуться, увидел, что от стен лагеря сюда стремглав мчится всадник. Довольно быстро он узнал в нем Веллоката и не без ехидства сообщил декуриону:

– Трибун тебя, похоже, услышал.

Воин прервал свою разгневанную речь и, выгнув шею, поглядел Катону через плечо. В следующую секунду Веллокат натянул поводья и остановил свою лошадь чуть сбоку от префекта. При его виде лицо воина скукожилось в мину горького презрения, и он плюнул в сторону вновь прибывшего.

Катон задумчиво почесал себе мочку уха.

– Твой друг?

– Кузен. Белмат. Младший брат Венуция.

– А, тогда кое-что становится понятным… В том числе и его удовольствие тебя видеть. – Катон кивнул в сторону огнеглазого воина. – Попробуй-ка выяснить, чего он хочет.

Веллокат прокашлялся и обратился к своему родственнику. Катон мог разбирать кое-какие фразы в языке южных племен, но более гортанное наречие северян было ему не под силу. Между тем они резко обменялись несколькими фразами, и переводчик повернулся к Катону с несколько растерянным видом:

– Кроме некоторых… гм… весьма цветистых ругательств в мой адрес, он требует ответить, отчего римляне посмели выйти за границы земель, на которые претендуют.

– Ясно. – Катон чуть склонил голову, в которую пришла неутешительная мысль. – Я так понимаю, твоя владычица еще не известила свой народ о том, что она запросила нашей помощи?

Веллокат, напряженно шмыгнув носом, поерзал в седле, после чего ответил:

– Не знаю, господин. Я всего лишь доставлял от нее послание.

– Не верю тебе. Попробуй еще раз.

Молодой придворный, потупив глаза, ответил:

– Она сказала, что лучше особо не распространяться о вашем приближении.

– Похоже, события существенно опередили ее намерение. – Катон кивнул на ожидающего варвара. – Весть о нашем продвижении достигнет Изуриума заметно быстрее, чем мы туда прибудем.

Веллокат пожал плечами. Но прежде чем Катон успел продолжить, его гневной скороговоркой перебил Белмат.

– Он требует ответа, – пояснил переводчик.

– Тогда лучше сказать ему правду.

Веллокат опасливо покосился на префекта:

– Сомневаюсь, что это разумно.

– А у нас есть выбор? Если мы не скажем правду, то все будет выглядеть так, будто мы вторгаемся в земли бригантов. Скажи ему, что мы здесь по просьбе его королевы. Она высказала просьбу о разговоре с представителем римского губернатора. – Катон заговорил тише: – Только не упоминай, за кем мы явились на самом деле. Эту нашу цель они поймут достаточно скоро, но лучше поднести им ее на блюде. Передай ему то, что я сказал вначале.

Последовал новый обмен фразами, на этот раз более продолжительный и разгоряченный, вслед за которым Белмат скрежетнул зубами и выставил руку с копьем, указывая на юг, туда, откуда пришла колонна.

– Позволь я угадаю, – сухо сказал переводчику Катон. – Он требует, чтобы мы повернули назад и возвратились в провинцию.

Веллокат понуро кивнул.

– Он говорит, что о просьбе Картимандуи ничего не знает. И вообще, что приказы принимает от своего брата. Если ваша колонна продолжит путь, бриганты сочтут это за объявление войны.

Катон напрягся. Такая смена положения была достаточно неприятной и уже выходила за пределы его полномочий. Нужно доложиться трибуну Отону: пусть взвесит все за и против, прежде чем действовать.

– Гм, – кашлянул он. – Скажи Белмату, что я передам его слова моему командиру, а еще, что мы не хотим его народу вреда. Напомни, что мы явились сюда по просьбе королевы Картимандуи, нашей союзницы. Советую ему для начала обсудить все с ней, прежде чем он предпримет какие-либо действия, от которых его народ может пострадать.

Веллокат заговорил, но соплеменник гневно осек его словами, ударившими как стрела из лука. Болезненно морщась, Веллокат повернулся к Катону:

– Кузен говорит: если ваша колонна сделает в сторону Изуриума хотя бы шаг, то он и воины его племени порубят вас, а головы возьмут себе как трофеи.

Воин пристально наблюдал, как римлянин выслушивает его слова, а затем с холодной улыбкой провел себе большим пальцем по горлу. После этого он развернул коня и, пришпорив, поскакал на нем обратно к своим соплеменникам, что дожидались на вершине холма. Солнце уже касалось горизонта, и хотя вечер был тихим и теплым, Катон ощутил, как по спине сверху вниз змейкой струится холодок.

Глава 22

– Как могла твоя повелительница додуматься до такого: скрыть от сородичей, что она попросила нас о помощи? – с растерянным негодованием осведомился трибун Отон.

С минуту Веллокат размышлял над замысловатым вопросом, а затем ответил:

– Я уже объяснял легату Квинтату: положение ее уязвимо. Наш народ разрознен своим отношением к Риму. Большинство хочет мира, но есть многие, кому вы ненавистны или же страшны. Они считают, что должны сплотиться с теми, кто продолжает бороться с поработителем. Иначе Бригантия окажется поглощена, как и все те племена, что к югу от наших земель. Моя королева решила: было бы лучше не раскрывать ее двору, что она запросила вас о помощи. Во всяком случае до той поры, покуда вы в пути.

Отон, усваивая объяснение, потер усталые глаза. Вокруг стола сидели остальные старшие офицеры его колонны. Катон сунул палец в вырез туники и отлепил ткань от клейкой кожи. В палатке трибуна было донельзя душно из-за приказа Отона наглухо задернуть створки, чтобы внутрь не попадали насекомые. Но все равно в ней зудливо ныла стайка комаров и мошек, кружа вокруг масляных светильников. Макрон с тихими проклятиями отмахивался от них растопыренной пятерней, когда они приближались, норовя сесть на лицо. Однако трибун это неудобство игнорировал. Все его внимание было приковано к бриганту.

– Твой кузен в самом деле нападет на нас, если мы завтра попытаемся продолжить наш поход?

– Если? – вклинился Гораций. – Господин трибун, у нас есть приказ…

– Свои приказы я знаю, спасибо! – вспылил Отон. – Здесь командую я. И я решаю, что делать. Буду признателен, если вы тоже об этом вспомните, префект Гораций.

Эта внезапная вспышка гнева впервые показала, что у молодого трибуна тоже имеется норов. Все офицеры притихли, выжидая, когда этот момент пройдет. Отон с легким присвистом сделал успокоительный вдох и вновь красноречиво повернулся к своему переводчику:

– Ну так что, ждать ли нам нападения от твоего кузена?

Веллокат на миг прикрыл глаза и нахмурился, а затем не торопясь ответил:

– Не знаю. У Белмата горячая голова. Всегда таким был. Но верховодит им Венуций. Вот о ком вам нужно беспокоиться. Если Белмат получит от своего брата приказ рубиться, то рубиться он будет.

– Но ведь это глупо! – воскликнул префект Гораций. – У него с собой людей не больше полусотни. Мы ведь его сметем, если он попробует нас остановить.

– И при дворе Картимандуи этому ох как возрадуются, – едко усмехнулся Катон, заставив Горация растерянно замолчать. – Римские союзники владычицы не успели еще дойти до Изуриума – а у них на мечах уже кровь ее подданных… Могу представить, что из этого раздуют. Венуций всю ответственность за их гибель свалит на нас и скажет: вот оно, доказательство того, что Рим намерен развязать с бригантами войну, а потому у народа нет иного выбора, кроме как примкнуть к борьбе Каратака против захватчиков. – Он повернулся к Отону: – Господин трибун, мы ни в коем случае не должны допустить, чтобы завтра имело место кровопролитие, – во всяком случае, должны сделать все от нас зависящее, чтобы не допустить его.

Отон озадаченно потер себе лоб:

– Ты полагаешь, что мы, если нам помешают, повернем обратно?

– Вовсе нет. Если мы повернем назад, Венуций все заслуги за это припишет себе, что ослабит позиции владычицы.

– Получается, как ни крути, Изуриуму мы милы не будем. Прорвемся туда с боем – нас проклянут, уйдем восвояси – тоже провал…

Катон подавил в себе раздражение. Такая категоричность была ему поперек души. Все возможности повлиять на исход сводились всего к двум условиям, которые в итоге не оставляли им выбора для иных действий.

– Нет, господин префект. Я всего лишь подчеркиваю, что для нас решение не состоит исключительно в том, чтобы идти дальше или поворачивать назад. И первое, и второе идет во вред поддержке, которая есть у нас среди бригантов. А значит, ни то, ни другое не является лучшим путем, которого следует придерживаться.

– Так что же тогда? – с отчаянием в голосе спросил Отон.

– Завтра мы должны продолжить свое продвижение, – сдержанно сказал Катон. – Гораций говорит верно: это наш приказ. Если только легат не учел какого-нибудь непредвиденного обстоятельства, способного воспрепятствовать продвижению, если мы встретим отпор.

Отон покачал головой – дескать, не учел.

– Тогда мы идем, – убежденно сказал Катон. – Но ни в коем случае не провоцируя насилия. Его мы должны избегать всеми силами.

– Всеми силами, да, – подался вперед Гораций, – исключая самозащиту.

– Согласен, – кивнул Катон. – Но если последуют какие-то удары, то необходимо гарантировать, что первыми их нанесем не мы.

После некоторой паузы голос подал Макрон:

– Парням это не понравится. Они не приучены вот так стоять и получать зуботычины от врага.

– Во-первых, бриганты не враги, – отозвался Катон, – во всяком случае пока, и мы будем стремиться, чтобы они ими не стали. Если же дойдет до столкновения, то для начала надо быть готовыми потерять нескольких человек. Лучше так, чем стать причиной войны, которая унесет куда больше жизней, а все из-за того, что нашим людям недостанет дисциплины все это перетерпеть. – Он возвратился вниманием к Отону. – Господин трибун, завтра нам следует изменить походный порядок. Если они попробуют дать бой, то необходимо, чтобы авангард у нас состоял из верно подобранных людей. От которых можно ждать именно того, что им поручено.

Трибун Отон коварно улыбнулся:

– Я так понимаю, речь идет о ваших людях?

– Да, господин трибун.

– А вот мне кажется, как раз среди варваров они снискали себе нелестную репутацию. Дескать, кровожадная свора, от таких добра не жди… Разве не так, Катон? Вряд ли таким можно доверить поддержание мира.

– Как раз потому и можно. Их репутация будет идти впереди них. И когда Белмат со своими людьми увидят впереди колонны штандарт Кровавых Воронов, они, быть может, призадумаются, прежде чем рискнут на них напасть.

– Меня волнует не это, а то, сумеешь ли ты удержать своих людей. Что, если они ударят первыми?

– Не ударят, – твердо ответил Катон. – Людей я отберу сам, и удостоверюсь, что они поняли, что именно от них требуется. Я им доверяю. А значит, можете довериться и вы.

Отон, не сводя с Катона глаз, мучительно взвесил доступные варианты действий. Наконец, сложив на груди руки, он оглядел остальных офицеров.

– Ну что? Есть ли какие-то соображения?

Все промолчали, и после минутной паузы Отон со вздохом заговорил:

– В таком случае, как ни крути, движение к Изуриуму я обязан продолжить. Учитывая наше положение, продвигаться будем как по вражеской территории. Помимо ежевечерней разбивки лагеря, ночные караулы удваивать. С завтрашнего утра префект Катон с половиной своей алы возглавит авангард. Префект Гораций, ваши люди будут прикрывать фланги колонны. Всем офицерам: во что бы то ни стало довести до своих подчиненных жизненную важность не поддаваться на провокации варваров. При прохождении через поселки у местного населения ничего не брать. Если будут хоть какие-то кражи или насилие, зачинщики, а также их командиры жестоко поплатятся – оболью таким дерьмом, что век не отмыться. Я ясно выражаюсь?

Офицеры закивали, сдержанным гомоном выражая согласие. Тогда Отон перевел взгляд на Катона:

– Вы, префект, пойдете впереди нас всех. Если что-то произойдет, взыщу лично с вас. Ну, а если между Римом и Бригантией разгорится конфликт, то я позабочусь о том, чтобы все, от легата Квинтата до самого императора, узнали, что причиной тому послужили вы.

Направленный на него взгляд Катон выдержал, не дрогнув ни единым мускулом на лице. Правда, в душе возникло презрение к этому человеку за его готовность в случае чего переложить это бремя со своих начальственных плеч на плечи подчиненного. Ведь колонна была доверена под командование трибуна Отона. Он знает о данных ему указаниях, о своем долге – и вместе с тем все же увиливает от ответственности за возможные последствия, которую должен нести в соответствии с тем высоким рангом, в который его возвели. Катон чувствовал, что разочаровался в нем. До этого Отон хотя и смотрелся типичным представителем своего класса, но в битве с войском Каратака держал себя достаточно уверенно, даже с некоей бравадой. Может, он просто превысил лимит той самой уверенности, свойственный его натуре? Как показывает служба, это и есть то, что принципиально отличает завалящих офицеров от хороших. Уверенность – источник компетентности. Спесь и бравада порой тоже выручают, но качества эти хрупки и основываются в общем-то на обмане, а не на твердом суждении, а значит, небезопасны. Что это, слабое место Отона? Его ахиллесова пята?

И тут в мыслях темным пятнышком проклюнулось подозрение. А что если он заблуждается насчет этого свойского парня трибуна? Что, если тот намеренно, хотя и крайне осторожно, изыскивает возможность провалить миссию? Может, он и есть тот самый агент, посланный в Бригантию Палласом сделать все возможное для того, чтобы перемирие в провинции не наступило? А его согласие поставить неугомонного префекта в авангард отчасти диктуется соображением, что Катон просто – а главное, естественно – одним из первых погибнет при стычке с варварами? Да, в самом деле, крайне удобное и экономичное решение, достойное похвалы. Одним ударом Паллас провоцирует войну Рима с Бригантией и уничтожает намеченную жертву. Отонова колонна будет вынуждена повернуть обратно, ну а с Макроном можно будет разделаться погодя.

Катон сделал глубокий вдох, после чего произнес:

– Своему долгу, господин трибун, я останусь верен. И не дам повода к новой войне.

– Весьма рад это слышать, – устало ответил Отон. – Ну, а теперь, есть ли еще какие-то соображения? Нет? Тогда все свободны.

Офицеры, поднимаясь, задвигали стульями и стали расходиться. На прохладном, напоенном запахом ночных трав воздухе Макрон блаженно перевел дух. Вокруг стояла зеленоватая неподвижная ночь. Ярко и остро светили с небосклона звезды. В печальном свете невысокого месяца призрачно темнели холмы, на гребне самого ближнего из которых отчетливо виднелся одинокий всадник, наблюдающий оттуда за римским лагерем.

Все офицеры разбрелись по своим подразделениям, а Макрон с Катоном ненадолго задержались вблизи штабной палатки.

– О чем задумался? – отвлек префекта от мыслей центурион. – Ты как считаешь, будет завтра заваруха?

– Да кто его знает… Моя задача – делать свое дело и смотреть, чтобы никто не устроил ее с нашей стороны.

– Ну да… Слушай, а как лихо трибун на тебя все повесил!

– Я напросился, мне и отвечать, – усмехнулся в ответ Катон.

Макрон поглядел на друга. В бледном лунном свете кожа префекта казалась белой и холодной, как мрамор.

– Ты, главное, себя береги. Мне нет дела, что ты там наговорил в палатке. Если завтра кто-нибудь из варваров к тебе сунется, не рискуй. Сразу насаживай на острие, пока он не успел сделать то же самое. Понял меня?

Катон мимолетно улыбнулся.

– Поглядим. – Лицо его стало жестким. – Признаться, меня волнует не только и даже не столько опасность, исходящая от варваров.

– Вот как? А что?

Разговору помешал долетевший до слуха негромкий смех жены трибуна. У входа в палатку дежурили четверо телохранителей, тоже в пределах слышимости.

– Давай-ка не здесь, – сказал Катон, отводя друга в сторону от палатки. – Пойдем лучше винца изопьем. Самое время.

Глаза Макрона сказочно заблестели в лунном свете:

– О! Вот это ты дело говоришь.

Но тут до него дошел истинный смысл сказанного, и его плечи слегка поникли, словно под грузом. Через лагерь друзья двинулись к крытой повозке, умещенной в углу у стены.

На открытом пятачке перед повозкой виноторговца горела жаровня. Здесь где стояли, где кучками сидели люди, прихлебывая из простецких глиняных чашек за неспешными разговорами – так обычно коротают время солдаты после утомительного, но в целом отрадного дня. Небольшая очередь при виде двоих офицеров раздалась, пропуская их к прилавку невдалеке от повозки. За прилавком, подавая чашки клиентам, хлопотал раб, а его хозяин в сторонке возился с кувшинами, что-то разбавляя.

– Нам две, – объявил Катон, доставая из кошелька две медные монетки. – И смотри, чтоб вино было приличное.

Септимий, едва узнав голос префекта, поднял глаза. Он отставил кувшин и подобострастно улыбнулся:

– Дорогие мои господа, вина, увы, нет. Нынче только поска[35], великолепно смешанная моими личными руками с родниковой водой. Освежает наичудеснейшим образом.

– А нам вина давай, – принялся настаивать Макрон.

– Увы, увы, – с глазами, полными сожаления, воздел руки торговец. – Не могу, не велено, по приказу достопочтенного трибуна Отона. Он не желает, чтобы солдаты под его командой пьянствовали. Так что только поска. Ну, в лучшем случае разбавленное вино. Всё, чем могу порадовать. – Септимий чуть понизил голос, но так, чтобы он был слышен окружающим: – Хотя отчего бы не сделать уступку для почтенных господ офицеров, к тому же моих всегдашних клиентов… Для таких вино найдется всегда. Милости прошу к моей повозке, там у меня есть что выбрать.

Катон кивнул, и Септимий, мелко и угодливо кивая, повел их к торцу своей повозки. Кто-то в очереди вполголоса заворчал – мол, начальству всегда поблажки, не то что нам, – но затем разговоры вернулись в прежнее незлобивое русло. Между тем Септимий подвел клиентов к заднему борту своей повозки, сунул руки под кожаные складки навеса и вынул наружу небольшой кувшин. Нянча его перед собой, как предмет торга, он тихо сказал:

– Только быстро. Что там у вас?

– Ты видел варваров, следивших сегодня за нами?

Септимий кивнул.

– Так вот, они грозятся завтра встать у нас поперек пути.

– Это я уже слышал от вашего декуриона Мирона. Он сюда недавно приходил, утопить свои треволнения.

– Поской их особо не утопишь, – прозорливо заметил Макрон.

– Оно и к лучшему. Не хватало поверх треволнений еще и похмелья… – Септимий вновь перевел внимание на Катона: – Ну так что у вас?

Тот, чуть помедлив, сказал:

– Отон ищет повода повернуть колонну вспять.

Он вкратце изложил суть совещания в штабной палатке.

– Вон оно что… А ты не думаешь, что все это навеяно обычным нервным расстройством?

– В прошлой битве с Каратаком смелости ему было не занимать, – указал Макрон. – А тут он чуть было не засобирался показать хвост перед горсткой вшивых варваров, поддавшись на одну лишь угрозу не соваться в их владения…

– Точно, – подтвердил Катон. – И мне думается, это неспроста.

Септимий почесал себе нос.

– Вы думаете, это он и есть? Соглядатай Палласа?

– А что? У него есть все полномочия, чтобы провалить это задание. Причем еще задолго до того, как мы подберемся к Каратаку, чтобы его схватить.

– Это так, – согласился Септимий. – Твою версию подтверждает и то, что он так легко сует тебя под удар. Хотя это едва ли убедительное доказательство.

– Ну а как же, – рассудил Катон. – Ему приходится соблюдать осторожность. Любому агенту свойственно скрадывать свои следы. И не только для собственной безопасности, но и для безопасности Палласа. Если в Британии разгорится пожар, а кто-нибудь сумеет вывести следы поджога к императорскому вольноотпущеннику, то распнут и его, и всех, кто с ним.

– Насчет того, чтобы всех, – не думаю. Ни жены императора, ни Нерона это не коснется.

– Откуда у тебя такая уверенность? За умышления против себя Клавдий умертвил Мессалину. А ведь он любил ее. И на Агриппине женился не только из политических соображений. Если же выяснится, что она была заодно с Палласом в попытке свергнуть императора, то я не уверен, что Паллас повиснет на кресте один… – Катон помолчал. – В целом, хочу повторить, что агент Палласа не может себе позволить действовать в открытую. Он должен проявлять осторожность. И сейчас наиболее вероятным подозреваемым мне видится Отон. Если только тебе не известно что-то, чем ты еще не поделился с нами.

– К правде я не ближе, чем вы, – не стал спорить Септимий. – Возможно, что агент даже не в этой колонне, а остался в Вирокониуме. Скажем, легат.

– Не думаю, – усомнился Катон. – Квинтат напрямую сказал, что ему было велено отягчать жизнь нам с Макроном.

– И это выводит его из-под подозрений? – фыркнул Макрон.

– Представь себе, – ответил за Катона Септимий. – Послушай, префект. Мы имеем дело с Палласом и кру́гом его лазутчиков. Коварства и гибельности в них ни на йоту не меньше, чем в тех, что в услужении у Нарцисса. И я знаю, на что они способны. Так что это может быть и Отон, и его жена…

– Жена? – Макрон готов был расхохотаться. – Ты хочешь сказать, что баба могла прирезать двоих здоровенных легионеров и освободить Каратака?

– А почему нет? Скажи мне: кто, в твоем понимании, мог притупить бдительность стражников лучше, чем она, тряся вблизи них своими прелестями? Думаешь, среди имперских агентов мало женщин? Оком Юпитера клянусь, центурион, тебе еще учиться и учиться! И лучше делать это поживее, если не хочешь, чтоб тебе самому горло перерезали… – Спохватившись, он умерил голос. – Конечно, я подозреваю ее. Как и всех, у кого есть силы, средства и возможности делать то, чего хочет Паллас. Так что это может быть и Отон, и его жена, и Гораций… Да кто угодно.

– Скажем, ты? – недобро усмехнулся Макрон.

– А вот меня уволь, – насупился Септимий. – Я служу Нарциссу. А он служит императору. И это ставит меня выше всяких подозрений. Пожалуй, единственные, кого я не подозреваю, это вы двое. Хотя бы потому, что вашим жизням угрожает некто, кого мы с вами разыскиваем. Мужчина или женщина, – добавил он.

– Судя по тому, как я сейчас, вот в эту самую минуту, отношусь к твоему хозяину Нарциссу, мне бы впору быть агентом Палласа. И я бы с удовольствием укокошил вас обоих, лишь бы вы не висли у нас за спиной – неважно, что там в результате будет с империей.

Оба, Макрон и Септимий, молча впились друг в друга взглядами в зловещем сумраке лунного света.

– Будет вам, – отделился от повозки Катон, – что толку друг на дружку пялиться? В общем, я сказал то, о чем хотел сказать. Приглядись внимательней к Отону. Такие вот мысли.

– Принял к сведению. Ну, а теперь мне пора к заказчикам, пока кто-нибудь не заинтересовался, о чем это мы тут щебечем.

Кувшин Септимий сунул обратно в повозку и тронулся к своему прилавку, по дороге заметно повышая голос:

– Ну, нет так нет, дорогие мои господа! Извините, что в цене не сошлись. Я-то думал, римским офицерам жалованья хватает, чтобы жить на широкую ногу… – В его голосе слышались ехидные нотки. – Но, как видно, желаемое и действительное – не всегда одно и то же.

Двое офицеров куце ему кивнули и, лавируя среди сидящих, двинулись прочь из этой таверны под открытым небом.

– Н-да, много ж толку вышло из нашего разговора, – пробурчал Макрон.

– Согласен, немного, – тихо отозвался Катон. – Совсем немного.

Глава 23

Сидя в седле, префект молча оглядывал людей, подобранных в конный авангард. Их было пятьдесят, стоящих возле лошадей в ожидании слов своего командира. Их оснастку Катон приказал перенести в обоз, чтобы они ехали налегке, готовые ответить на любую угрозу. Большинство составляли фракийцы, не раз ходившие под его началом в бой. За их дисциплину поручились командиры турм. Кое-кто пришел из пополнения батавов, доказавших свою надежность.

– Люди, вроде, хорошие, – вполголоса сказал Катон стоящему рядом декуриону Мирону.

– Да, господин префект. Лучшие из наших. Для той своры на холме более чем годны.

Оба, не сговариваясь, посмотрели наверх, где на гребне, меньше чем в миле отсюда, растянулась тонкая цепочка конников. За ночь они сменили позицию и теперь растягивались, перегородив тропу, по которой колонне предстояло восходить после снятия с лагеря. Работа по сворачиванию шла уже давно. Деревянный палисад был снят, а колья уложены на телеги. Сейчас заканчивали срывать последний участок вала: землю быстро скидывали в ров, и лишь небольшой отвал грунта обозначал контуры стоявших ночью укреплений. Поверх седельных сумм мулов приторачивались последние из свернутых палаток. Тягловый скот был запряжен в повозки и телеги, которые погонщики заканчивали выставлять в линию. Спереди и сзади строилась пехота с походными торбами на плечах. Кавалерия когорты Горация и остаток Кровавых Воронов распределились по флангам и тылу колонны, не более чем в двадцати шагах от пехоты. Дорожная повозка Поппеи Сабины переместилась в середину короткого обоза вместе с отделением легионеров, назначенным ее охранять.

– Будем надеяться, что до испытания нас на прочность дело не дойдет, – ответил своему подчиненному Катон и, прокашлявшись, перешел на командирский тон. – Благодарю, декурион. Можете воссоединяться с остальной колонной.

– Это как же? – удивленно обернулся Мирон.

– Здесь командование возьму я. А вы будете командовать остальной алой, до дальнейших распоряжений.

Этот момент Катон предугадал. Он уже принял для себя решение исключить декуриона из авангарда. Накануне норов Мирона выдал его непригодность для намеченной задачи. Префекту были нужны люди, на невозмутимость которых при испытании можно положиться. Но говорить об этом декуриону он не хотел. И уж тем более упрекать. Пусть Мирону и не хватало темперамента, пригодного для командования или даже для предстоящей задачи, офицером он был достаточно компетентным и не заслуживал обиды. До своего потолка в звании парень уже дорос, и теперь до конца срока службы ему так и предстояло оставаться декурионом. Ценность его для Катона состояла как раз в ней – исправной службе в данном качестве.

Мирон замешкался, а Катон сдержанно улыбнулся.

– Мне нужен надежный человек, который примет командование, если со мной что-нибудь случится. Понимаешь?

Декурион кивнул и отсалютовал:

– Да, господин префект. На меня вы можете положиться.

– Вот и хорошо.

Отсалютовал и Катон, после чего Мирон развернул лошадь и живым аллюром поехал туда, где ждала отправки остальная колонна.

Между тем командир вернулся вниманием к своему авангарду:

– Вам всем известно, отчего вы были выбраны на выполнение этой задачи! Вы – лучшие люди во всей але. И это выделяет вас из любого другого конного подразделения армии. Нет алы грознее, чем Вторая Фракийская. Вы зоветесь Кровавыми Воронами. Но эта честь дается непростой ценой. Репутация наша созидалась теми годами, что ала воевала в Британии. Но как со всякой репутацией, то, что подчас создается годами, может рухнуть в один-единственный миг позора. – Катон сурово оглядел своих всадников. – И именно этого я не допущу. Сегодня мы можем столкнуться с жесточайшим испытанием на самодисциплину, выносливость и отвагу. И мне нужно, чтобы каждый из вас понимал то, чего я от него требую. А требую я абсолютного повиновения. Что бы нынче ни происходило, как бы вас ни подстрекали, задирали и провоцировали, вы должны это снести. И никак не реагировать. Ни-как, если только я не отдам четкого приказа. Мне нет дела, даже если какой-нибудь вонючий волосатый пастух из бригантов запрыгнет к кому-нибудь из вас в седло и начнет наяривать в задницу. Если такое случится, то – терпеть и не морщиться. А кто только посмеет поморщиться – тому заступ в зубы, и весь остаток службы лопатить дерьмо в латринах когорты центуриона Макрона!

Последняя фраза вызвала нестройный смех, и Катон мысленно благословил соперничество между двумя подразделениями, что вместе служили почти весь этот год. Пусть он представил это в виде шутки, но было хорошо известно, насколько она способна настропалить людей, которых пуще смерти страшит одно: осрамиться перед лицом своих товарищей, которые к тому же являются и соперниками.

– Ну, Кровавые Вороны, – посуровел он лицом, – по коням!

Всадники заученно повернулись к своим седлам, отсчитали про себя от одного до трех и, так же дружно махнув в седла, придержали под собой загарцевавших лошадей. Выждав, когда строй выровняется, Катон повернул коня в голову колонны и выставил перед собой руку:

– В колонну по четыре, за мной!

Они миновали пехотинцев Горация и поехали мимо когорты Макрона, которая в случае столкновения должна была их подпирать. Во главе первой центурии стоял Макрон, с приближением друга отсалютовавший:

– Удачи, господин префект!

– И тебе, центурион.

Казалось бы, дежурные разменные реплики, но оба чувствовали меж собою глубинную связь. Сколько раз за годы доводилось им, двум неразлучным друзьям, проходить через такие моменты? Однако на этот раз все ощущалось по-иному. Иная храбрость требовалась для сдерживания всех своих навыков, требующих разить врага первым. Навыков боевой выучки и инстинкта самосохранения, дарованного самой жизнью.

– Если что-то не сложится, я хочу, чтобы Юлии все рассказал именно ты.

– Гони ее в тую, эту мыслишку.

– Ну и словеса ты находишь, – улыбнулся Катон и, подбодрив коня, выехал на тропу впереди авангарда, за которым в десятке шагов держалась когорта Макрона. – Кровавые Вороны, стой!

Всадники натянули поводья, и лошади встали, прядая ушами и нетерпеливо, с глухим стуком перебирая копытами по утрамбованной земле. Сейчас колонне оставалось лишь ждать команды выдвигаться. Солнце уже взошло и овеивало окрестности своим ласковым теплом. Этот же свет омывал и ждущих впереди варваров, которые на его фоне отчего-то казались крупнее своих естественных размеров – наверное, причиной тому было внутреннее сосущее напряжение, от которого Катон никак не мог отделаться. Даже несмотря на то, что в душе он не верил, что Белмат со своей горсткой людей действительно пожертвует собой ради затравки войны. В этой ситуации было что-то до невозможности странное – настолько, что никак не удавалось унять своего сомнения.

Наконец, после короткой заминки, в колонну оказался встроен последний недостающий фрагмент (какая-то телега), и утренний воздух огласил звук трубы – чистой крылатой нотой, отлетевшей эхом от склонов ближних холмов.

Катон, глубоко вдохнув, воззвал через плечо:

– Кровавые Вороны, вперед!

Чуть наддав пятками, он тронул с места коня, не спуская глаз с варваров, перегородивших дорогу не более чем в полумиле отсюда. Воздух наводнило постукивание копыт, приглушенный топот тяжелых подошв и громыхание обоза. А сверху в лазурном небе сновали стаи мелких пичуг, в поисках утренней кормежки ныряя в кусты и длинные травы среди россыпей желтых и белых полевых цветов. Впрочем, сейчас было не до любования красотами: взгляд Катона был направлен туда, где на гребне пологого холма дожидался Белмат со своими людьми.

Его уже можно было различить – он восседал на своем кауром прямо посредине тропы, в той заносчиво-высокомерной позе, которая вполне характерна для племенных вождей этого острова. На секунду мелькнуло сожаление, что рядом нет Веллоката: перевел бы обмен словами, что ли… Но переводчику указано ехать в крытой повозке Поппеи, подальше от глаз. Оно и правильно. Вид сородича, едущего с римлянами, мог всколыхнуть у варваров страсти, а они разгорятся в насилие, о котором потом всем придется сожалеть. Да перевод, собственно, и не нужен. Слова излишни: что делать, известно и без них. К тому же при таком раскладе они могут быть даже опасны. В сущности, желание, чтобы кто-то ехал рядом, было вызвано некомфортностью держаться впереди колонны одному. Уязвимость со всех сторон. Сердце билось птицей, толкая по жилам жаркую от волнения кровь. Лишь отчаянным, крайним усилием воли пресекая смятение, Катон заставлял себя твердо смотреть вперед.

И вот, когда до вершины оставалось не больше сотни шагов, воздух заполонил многоголосый безумный рев, от которого ввысь всполошенно взвились птицы. Травы за небольшим конным отрядом вдруг словно взбухли, и оттуда на поддержку конникам устремились еще и пешие воины, числом больше сотни. Сердце льдистой иглой кольнул страх, но Катон, верный приказу, упрямо поджал челюсть и продолжал движение. Мельком оглянувшись, он с гордостью отметил, что ни один из его людей не дрогнул, а только изготовил копья и поднял для прикрытия щиты. То же самое сделал и Катон, переложив поводья в правую руку, чтобы не было соблазна опустить ее на рукоять меча.

Двигаться вперед варвары не пытались, а лишь стояли и оскаленно орали, потрясая в воздухе кулаками и оружием. Вдруг перед Катоном выскочил какой-то худой недоросток и, развернувшись к римлянам спиной, задрал полы своей рубахи, скабрезно выставив худой зад специально в сторону Катона. Убогость этой жалкой картины вызывала лишь ухмылку, и префект сделал вид, что ничего не замечает. В сторону юный похабник отскочил лишь в последний момент, оставляя римлянина лицом к лицу с Белматом.

Вожак бригантов каменно стоял на своем месте, и Катон скрытно потянул поводья вправо, чтобы объехать его сбоку. Все происходило без слов, столкнулись лишь их глаза – сталистый шорох клинка о клинок, от которого сыплются искры. И Катон, разминувшись, бок о бок проехал мимо. Вокруг горласто бесновалась толпа варваров, и префект сейчас шагом пробирался через нее, отрешенно глядя поверх голов. Конь под ним, как и все боевые лошади, давно был привычен к крикам и шуму боя, реву труб и лязгу оружия. Но животное все же нервничало: всхрапывая, косило глазом и дергало шеей, задирая голову.

Нога Катона задела чье-то плечо, но он сидел, стараясь не шевелиться. Остановить коня или сдернуть его с седла никто не пытался. В какой-то момент справа что-то мелькнуло, и о нагрудник Катону шлепнул кусок дерьма, обдав ошметками подбородок. В ноздри шибанула вонь, но Катон не шелохнулся, даже не пытаясь его смахнуть. Через какое-то время орава варваров миновала, и он невредимым выехал из нее на вершину холма. Перед глазами предстала пустая извилистая дорога, уходящая дальше в холмы Бригантии. Проехав небольшое расстояние, Катон оглянулся и увидел, что его люди по-прежнему соблюдают дисциплину, стойко снося глумливые приставания и всякую пакость, которую варвары щедро швыряли в них. Затем он поймал взглядом Белмата, отъехавшего в сторону от тропы. Вожак бригантов невзначай обернулся, и на его лице можно было разобрать тяжелую удрученность.

Всякое напряжение с Катона будто схлынуло, сменившись вдруг желанием расхохотаться: он понял, что Белмату и его людям дано точно такое же указание, что и ему самому. Им тоже велено не наносить удар первыми, но если получится, то спровоцировать римлян на насилие. И теперь, когда блеф был разгадан, становилось ясно: кровопролития не будет. Можно было вздохнуть с облегчением.

Колонна с медленным упорством тянулась через лай толпы, но ни одного обмена ударами не последовало: ни один из римлян не обернулся, не выкрикнул бригантам ни одного оскорбления, и довольно скоро авангард уже оставил свору Белмата позади. На верхушке соседнего холма Катон обернулся и увидел, как вожак сердито взмахнул рукой, и вся его стая разом остыла и смолкла, глядя вслед римским солдатам, уходящим туда, где звонкие, точно перевитые струйки птичьего щебета доносились из безмятежного разнотравья. Катон вынул флягу и старательно смыл с себя прилипшее дерьмо. В следующий раз так легко отделаться, может, и не получится. Наверняка прилетит что-нибудь посерьезней: стрела, дротик или камень из пращи.

Колонна продолжила путь среди холмов, тянущихся по обе стороны в лиловатую даль до самого горизонта. Однако не отставали и варвары, на расстоянии сопровождая римлян по обоим флангам. Попыток встать на пути больше не было, и к сумеркам обе силы остановились на ночлег менее чем в миле друг от друга. Хаотично разбросанные костры стоянки охряным светом освещали лица бригантов, которые сидели вокруг огня и оживленно переговаривались по-кельтски. В недвижном вечернем воздухе их голоса доносились до ровных валов и стен римского лагеря, над которыми молча возвышались фигуры часовых. Те, что мерно вышагивали в патрулях, время от времени останавливались и настороженно приглядывались к своим беспокойным соседям, вслед за чем возобновляли обход, пристально вглядываясь в сумрак: нет ли там опасности. Среди ночи варвары вдруг распелись. Поначалу песни были шумными, удалыми, но постепенно удаль в них пошла на убыль, и сделались они мягче и задушевней. Катону, стоящему на отведенном его людям участку укреплений, даже показалось, что поют они с какой-то грустью.

Обычно обход часовых – обязанность дежурного опциона. Это он проверяет, все ли начеку, но Катону сегодня не спалось. Накинув плащ, он отправился по настилу для часовых от поста к посту, всякий раз называя пароль, когда его спрашивали. Так он дошел до одной из угловых платформ, где на более светлом фоне пейзажа, едва освещенного тонким и кривым рогом полумесяца, напоминающего смертельные кинжалы, какие он видел в Иудее, темнела баллиста. Здесь он услышал чей-то приглушенный диалог. Думая отругать часовых за халатность, он вдруг неожиданно узнал голос Макрона:

– Красивая, однако, мелодия, а? О чем они, интересно, поют?

Второй голос откликнулся после изрядной паузы:

– Эта – страдательная, вроде плача. О жене воина, ждущей мужа домой с битвы. Она того не знает, но он пал. Смертью героя. А она стоит в воротах своей деревни с женщинами и ищет лицо своего любимого среди тех, кто вернулся. И вот они уже все прошли, а его все нет. И тут она узнаёт…

Катон узнал голос Веллоката. Переводчика перебил насмешливый возглас Макрона:

– Что-то уж больно невеселая. Но сама песня неплоха, очень неплоха. Ты меня ей как-нибудь обучи…

Почувствовав стороннее присутствие, он обернулся и узнал своего друга.

– Приветствую, господин префект.

– Привет тебе, центурион.

Взгляд Катона скользнул на переводчика-бриганта, черты которого в скудном свете месяца были едва различимы. Хотя по тому, как он вглядывался в отдаленные огни костров, было видно, что человек тоскует.

– Есть ли что-нибудь?

– Да пока ничего. Белмат со своими ведет себя просто молодцом. Даже вон веселят нас за бесплатно.

– Хотелось бы надеяться, что так будет и дальше. – Катон подступил ближе к палисаду и выглянул наружу, в окружающую темень. – Хорошо, если бы они вели себя так до самого Изуриума.

– Если ты про песни, то я всей душой «за». Ну, а если захотят помериться с нами силами, то им же хуже.

– Ну да. Если только они не получат подкрепления. Учти, чем дальше мы углубляемся в их земли, тем длиннее путь отступления. Если этим обернется…

– Ух ты, – якобы удивился Макрон. – А до меня только сейчас дошло.

Катон мысленно упрекнул себя за то, что сморозил глупость. Значит, нервы все-таки не в порядке.

– Извини, – виновато улыбнулся он.

Все трое умолкли, слушая тихое пение, плывущее в ночи. Тут префект уловил, что Веллокат негромко подпевает мелодии. Катон понял, что переводчик сейчас гораздо охотнее находился бы среди своих соплеменников, чем на римском валу.

– А зачем здесь ты, Веллокат? – кашлянув, обратился он.

– В смысле? – резко обернулся бригант.

– Я имею в виду, почему ты с нами, а не с ними? – Он жестом указал на отдаленные фигуры вокруг костров.

Веллокат проницательно поглядел на римского офицера.

– Ты хочешь знать, почему я помогаю вам, а не моим соплеменникам?

– Да.

– Я здесь по приказу моей королевы.

– А почему она выбрала именно тебя?

– Потому что я говорю на вашем языке. Потому что она мне доверяет. Этих причин, думаю, достаточно. Кроме того, она мне приказала. У меня в этом деле нет выбора.

– Выбор есть у каждого. Ты мог избрать сторону тех, кто предпочел бы не отдавать нам Каратака. Ты мог присоединиться к Венуцию. Но ты этого не сделал. Любопытно знать, почему.

Веллокат неторопливо почесал в затылке.

– По правде говоря, я щитоносец у Венуция. В некотором роде это честь для людей нашего племени. Не скрою, я был горд, что он выбрал меня. Венуций – великий воин, столь же храбрый, сколь и сильный. Наш народ души в нем не чает. Вот почему его изначально заметила Картимандуя. И почему сделала своим консортом, то есть супругом королевы. С Венуцием подле себя она имела целью укрепить свое владычество над нашим народом и объединить его. – Веллокат невесело усмехнулся. – Однако единство – это качество, которым большинство племен на этом острове откровенно пренебрегает, что вы, римляне, вероятно, уже заметили. Если б мы ценили свое единство в борьбе против вас, то ваши хваленые легионы давно уже были бы отогнаны за море.

– Ты так думаешь? – вмешался Макрон. – А вот мне кажется, наша решимость доводить дело до конца не в пример крепче этого вашего единства.

– Как ни славны ваши легионы, но и они не смогли бы выстоять против объединенной мощи наших племен. И если бриганты пойдут войной против Рима, то перспектива вашего поражения достаточно велика.

– Я думаю, ты преувеличиваешь, молодой человек.

– Веллокат, – снова вступил в разговор Катон. – Если то, что ты говоришь, правда, то тогда почему за Венуция в вашем племени не идут все поголовно?

Переводчик чуть помедлил с ответом.

– Бригантов можно разделить на две основные фракции: западные племена и те, что к востоку. Сам Венуций из западных племен, и там есть многие, кто так или иначе связан с ордовиками. Их симпатии на стороне Каратака и его союзников. Так что есть такие, кто пошел бы биться с Римом с большой охотой. Вот почему королева избрала консортом Венуция: так она рассчитывала удержать свой народ в единении. Мы с ней происходим из восточных земель. У нас причин ненавидеть Рим гораздо меньше. Кроме того, всегда существует риск поражения, и королева проявляет осторожность, не желая подвергать свой народ такой участи. И я с ней согласен.

– Слова истинного воина, – кольнул Макрон.

Веллокат напрягся.

– Даже щитоносец такого героя, как Венуций, способен понимать, что война – не ответ всему на свете, центурион. Я видел и вижу, что в своей осмотрительности королева права. Устойчивый мир с Римом лучше, чем риск поражения и сокрушение моего народа под вашей железной пятой. У меня нет желания разделить участь катувеллаунов или дуротригов. И так в моем племени считают многие. Королева это знает и разделяет нашу озабоченность.

– Похоже, ты знаешь мысли королевы достаточно хорошо, – как бы невзначай заметил Катон. – Во всяком случае, неплохо для того, кто служит щитоносцем у Венуция.

Молодой человек открыл было рот для ответа, но смолчал и отвел взгляд. Префект понял, что ступил на неровную почву, где требуются бо́льшая осмотрительность и учтивость. Он сменил тактику:

– А как на осторожность твоей королевы смотрит консорт?

– Венуций – воин, по рождению и по жизни. Наше племя он водил в сражения множество раз. Но вести в бой – это одно, а быть правителем – несколько другое. Здесь наряду со смелостью требуется мудрость, что я усвоил, служа королеве. Его же более не устраивает быть при ней консортом, и он выдвигает притязания на ее место, с тем чтобы повести свой народ на войну с Римом, плечом к плечу с Каратаком.

– Каратак не из тех, кто стоит с кем-то плечом к плечу, – заметил Катон. – Его не устроит, что вашим народом командует Венуций. Это роль, которую он прочит себе. Плюс к этому войско, которым он будет противостоять нам. А с нами он готов воевать до последней капли крови последнего человека в Британии, которого он переманит на свою сторону. Лишь королева Картимандуя стоит у него на пути.

– Не только она, – жестко вскинулся Веллокат. – Из нас ей преданны многие. И мы не потерпим, чтобы трон оседлал Венуций.

– Получается, ты предан королеве, но не предан своему воителю? – пытливо вопросил Макрон.

– Долг мой – перед моим народом, моей королевой и только затем перед Венуцием.

– Гм. Достойно похвалы, – с некоторым сарказмом одобрил Макрон и спросил Катона: – Ты не находишь?

– Безусловно, – ответил тот и смолк в ожидании, что дальше скажет Веллокат. А бригант, глянув напоследок на дальний свет костров, повернулся к своим собеседникам и сказал:

– Что-то я за сегодня вымотался. С вашего позволения, пойду прилягу.

– Конечно, – меряя его пристальным взглядом, сказал Катон: – Доброй ночи.

Переводчик коротко кивнул и поспешил по деревянному пандусу вниз, откуда зашагал в направлении штабной палатки.

– Н-да, – вздохнул Макрон. – Похоже, парень попал меж двух огней. Хорошо, что он на нужной стороне. Во всяком случае, на нашей.

– Думаю, здесь кроется нечто большее, – с медленным кивком произнес Катон.

– В смысле?

– Что-то такое было в его голосе, когда он говорил о Картимандуе. Ты слышал?

– Слышал только то, что он говорил.

– Это не одно и то же.

Макрон нетерпеливо фыркнул:

– Да говори уж напрямую, без этих твоих штучек!

– Я и говорю: в этом кроется нечто большее, чем преданность королеве. Ее он чтит больше, чем человека, оказавшего ему честь, сделав своим щитоносцем.

Макрон, немного подумав, завороженно вдохнул:

– А-а-а… Ты думаешь, он тайком влюблен в нее?

– И не только это. Сдается мне, их симпатия взаимна.

– Откуда тебе знать?

– А вот ты сам посуди. Кого она к нам послала? Человека, которому может довериться, хотя тот является слугой союзника Каратака. А Венуций в их отношения не посвящен. Почему, спрашивается? Да потому, что королева и Веллокат действуют очень аккуратно, со всей возможной осторожностью. Ты же знаешь, как легко вскипают у кельтов страсти.

– О да, – с чувством и знанием дела кивнул Макрон.

– Так что женщина эта и впрямь умна и осмотрительна, – поскреб подбородок Катон, – а Веллокат нам, по-видимому, что-то недоговаривает. Но, во всяком случае, теперь мы знаем, что предан он прежде всего Картимандуе.

– А если ты ошибаешься? – на всякий случай усомнился Макрон. – Что, если он на самом деле наушничает для Венуция?

Катон, подумав, покачал головой.

– Я же сказал: что-то было в его голосе, когда он говорил о Картимандуе… Определенно было.

– Юпитер всеблагой, – устало повел плечами Макрон, – ох, и узел завязался там у них в Изуриуме. Подумать только: королева водит шашни с мальчиком против своего мужа… Стоит правде всплыть наружу, как их домашнему счастью конец. Бац – и вдребезги!

– Именно, – кивнул Катон. – Хотя можно подумать, нам и без того дел недоставало. Не хватало еще внутренней войны в Бригантии… Вот уж действительно, не одно, так другое. Не сойдутся муж с женой насчет выдачи нам Каратака – вот вам и искра, как кремень о кресало. Раскроется неверность королевы своему консорту – опять же готовый повод для Венуция устроить бучу. А тут еще об агенте в наших собственных рядах приходится переживать…

– Да уж. Куда ни ткни, везде они, – пробурчал Макрон. – Беда на беде. Скажи мне, друг мой Катон: что мы такое содеяли, отчего боги решили при всякой возможности кидать нас в чан с дерьмом? А? Вот скажи мне…

Пение вдали унялось – бриганты начали укладываться, обогреваясь от угольев в догорающих кострах.

Катон пожал плечами.

– У богов свои игры, Макрон, а у нас – свои. И похоже, единственный здесь выигрыш для нас – оставаться в живых. Только и всего.

Глава 24

К столице бригантов подошли спустя три дня, ближе к сумеркам. Изуриум когда-то был крепостью на возвышенности, и рвы там по-прежнему опоясывали вершину крутобокого холма, выходящего на речную долину. А над вершиной виднелись соломенные крыши множества хижин различной величины. И наконец, венчал все это огромный бревенчатый сруб, господствующий на самой высокой точке холма. Через рвы и палисады петляло узкое подобие дороги и вело вниз, где у подножия возвышенности располагалось большое поселение. В долине тут и там пятнышками пестрели мелкие хозяйства.

К той поре как римская колонна остановилась в полумиле от ведущей в Изуриум дороги, от предметов уже вытягивались предвечерние тени. Отряд бригантов, все это время неотлучно шедший следом, двинулся дальше в поселок, а конники взъехали на холм и скрылись из виду среди земляных укреплений, защищающих вход в крепость. Как только колонна остановилась, солдаты занялись привычным для себя делом. Со всех сторон были выставлены заслоны для обороны площадки, где люди уже сгрузили тюки и, достав заступы, стали копать ров и возводить вал, поверх которого ставился палисад.

По мере того как тени удлинялись, стены росли, а от поселения осторожно сходились десятки здешних обитателей – самые бесстрашные – поглядеть на невиданных прежде римлян, которые, по слухам, подмяли под себя все земли к югу. Держась на безопасном расстоянии, эти люди смотрели, как на их глазах словно из ниоткуда вырастает из земли лагерь. Еще не угас свет дня, когда на месте уже был возведен палисад, а сверху на каждом углу укрепления виднелось по баллисте.

– С утра чтобы были воротные башни, – распорядился трибун Отон, осматривая лагерь в компании старших офицеров. – Здесь мы, возможно, пробудем несколько дней. А то и дольше, если положение для нас как-то осложнится. – Он повернулся к центуриону Статиллу. – Оборонительные рубежи укрепить максимально. Заграждений от конницы у нас нет, так что придется обходиться кольями и чем-нибудь еще, что можно пустить в дело. Займитесь.

– Слушаюсь, господин трибун.

Они стояли на стене, ближней к Изуриуму, и перед ними мрачно вырисовался темный высокий холм. Огромный сруб на его верху был освещен жаровнями, стоящими на безопасной дистанции от соломенных крыш. В воспаленно-красном свете огней сооружение казалось еще более крупным, чем при естественном освещении. Все офицеры безмолвно смотрели в одну и ту же сторону. Префект Гораций, кашлянув, нарушил молчание:

– Когда они вообще собираются нас принять?

Со времени прибытия колонны встречать, а уж тем более приветствовать римлян не вышел никто – ни королева, ни кто-либо из ее доверенных лиц. Все это выглядело как минимум странно, если не сказать зловеще.

Гораций посмотрел на Веллоката:

– Это ведь твои сородичи. Отчего, по-твоему, королева никого не выслала нас поприветствовать?

– Не знаю, – откровенно признался Веллокат. – Но если вы отпустите меня туда, в город, я могу разузнать и доложиться вам.

Отон покачал головой.

– Нет уж. Ты нужен мне здесь, на случай если кто-нибудь прибудет в лагерь с посланием. Если к утру ничего не выяснится, я отправлю с тобой небольшой отряд, послать приветствие от полководца Остория. Тогда и оценим настрой королевы. И ее двора.

– Но я могу сделать это нынче же, господин трибун. Этим самым вечером, стоит вам только молвить слово.

Отон, немного подумав, снова покачал головой.

– Слишком темно. Покидать лагерь может оказаться опасным. Подождем до рассвета. Я бы не хотел подвергать тебя риску.

– Риску? – проницательно усмехнулся бригант. – Не проще ли сказать, что вы просто хотите удержать меня в заложниках?

Секунду-другую Катон был уверен, что трибун кинется возражать, но Отон как ни в чем не бывало кивнул:

– Разумеется. Ведь ты, возможно, ведешь нас в ловушку. Сам ты, может, того и не ведаешь, но это к делу не относится. Если твоя королева, или кто у вас там нынче верховодит, ценит твою жизнь, то мы сможем хоть как-то поторговаться. Если же нет, и бриганты нарушили наше доверие, то ты будешь первым из твоих сородичей, кто за это заплатит. А потому тебе лучше молить своих богов, чтобы обещание Картимандуи пропустить мою колонну осталось в силе. Так что пока ты остаешься при мне. А если попытаешься дать из лагеря деру, то я сочту это изменой и велю тебя казнить. Понял меня?

Свою угрозу Отон произнес с непоколебимой уверенностью, и бриганту оставалось только кивнуть. От такой беспощадности, открывшейся в молодом трибуне, Катон невольно приподнял брови.

– Так, – Отон обернулся к остальным офицерам. – Очень хорошо. На каждую вахту выставлять по одной когорте. Половина людей дежурит на укреплении, половина отдыхает внизу на земле и в случае тревоги незамедлительно занимает палисад. – Чувствуя, что офицеры встречают такое распоряжение без энтузиазма, он пояснил свое решение: – Я знаю, люди устали. Но я лучше перестрахуюсь, чем стану жертвой собственной неосторожности и позволю застать нас врасплох. Напоминаю, господа: от границы мы ушли очень далеко и находимся в сердце вражеской территории. Хотя этот народ и считается нашим союзником, мы уже успели заметить, какой любовью к Риму пылают здешние воины, особенно некоторые из них. Так что на каждую вахту заступает полная когорта. Таково мое решение. Подлинное положение раскроется утром. К добру или к худу. Все свободны.

Все обменялись салютами, после чего Отон ушел вместе со штабистами, Веллокатом и своей личной стражей. Остальные дождались, когда начальство отдалится за пределы слышимости, и после этого негромко меж собой заговорили.

– Не нравится мне все это, – пробормотал центурион Ацер. – Если у нас с бригантами все еще мир, то почему они не вышли нас встречать?

– Причин сколько угодно, – заметил Катон.

– Это какие же? – обернулся Ацер.

– А вот какие, господин центурион, – чуть язвительно отозвался префект, напоминая о необходимости обращаться к себе по званию. Подождав, когда это отложится, он продолжил: – Возможно, королева хочет соблюсти формальности. Для долженствующего церемониала встречи мы прибыли слишком поздно. Если она собирается его устроить, то лучше сделать это средь бела дня, перед всем своим народом. В этом нет ничего зазорного и уж тем более зловещего.

– Будем исходить из того, что вы правы, господин префект.

– Ну, а если нет, то вскоре это выяснится, – «успокоил» Макрон.


Братья по крови

Гонец прибыл на рассвете. У ворот лагеря загарцевал всадник с посланием от правительницы бригантов. Картимандуя просила явиться к себе предводителя римской колонны вместе с небольшим отрядом из офицеров и стражников, если гости чувствуют нужду в такой защите. В послании королева давала слово, что никакого вреда гостям из Рима, покуда те пользуются гостеприимством ее народа, нанесено не будет. Встречу своим гостям она назначила в полдень, в королевских покоях горной крепости. Едва заручившись согласием римского трибуна, гонец ускакал из лагеря.

– А стоит ли ей доверять, господа? – оглядел Отон офицеров в штабной палатке. – Может, настоять, чтобы она сама пришла сюда к нам?

– Лично мне все это не нравится, – поделился во всеуслышание Гораций. – Если подняться туда, а там окажется ловушка, то у них в руках окажутся заложники.

– Но у нас самих один уже есть, – указал Катон. – Веллокат.

– Что дает нам некоторое преимущество. А если они возьмут кого-нибудь из наших, то преимущество мы потеряем.

– Вот почему я считаю, что удерживать здесь Веллоката неосмотрительно, – кашлянув, вставил свое слово Катон. – Если бриганты сочтут, что мы удерживаем одного из их придворных против его воли, это может подтолкнуть их сделать при случае то же самое. Надо дать ему покинуть лагерь. Или, по крайней мере, взять его с собой, когда вы, господин трибун, отправитесь на встречу с Картимандуей.

– Если я отправлюсь, – приподнял бровь Отон.

– Очень хотелось бы, господин трибун, чтобы вы это сделали.

– А почему, префект?

– По двум причинам, – пояснил Катон. – Во-первых, бриганты пристально наблюдают за нами. Это первая военная колонна римлян, пришедшая походом в их цитадель. Хотим мы того или нет, но они наблюдают – и выносят нам оценку. Если вы отвергнете приглашение королевы, это вызовет у них недовольство и неприятие. Хуже того, это уронит ее авторитет перед собственным народом, что лишь сыграет на руку сторонникам Венуция и его друга Каратака. – Катон сделал паузу. – Но есть и еще один момент. Если заметят нашу нервозность – покидать или нет стены лагеря, входить или нет в столицу племени, – то Венуций может обвинить нас в трусости. И эту линию он непременно использует при попытке набрать перевес в поддержку войны с Римом.

Отон, взвешивая сказанное, задумчиво кивнул.

– В таком случае у меня, похоже, нет иного выбора.

– Выбор есть, господин трибун, – заерепенился Гораций. – Мы – римляне, и не подчиняемся приказам варваров. Это ей и надо сказать. Прикажите ей явиться к нам. Это покажет им, кто здесь главный. К тому же и наш риск сойдет на нет.

Отон тонко улыбнулся.

– Гораций, Гораций… Для дипломата ты слишком хороший солдат. И в этом твой изъян. Мы здесь для того, чтобы заполучить Каратака, причем по просьбе королевы Картимандуи, нашей союзницы. Нехорошо обращаться с союзниками столь неподобающим образом, даже если они, как ты говоришь, варвары. По этой причине я оставляю тебя здесь командовать лагерем, а сам пойду на встречу с Картимандуей. Даю тебе строгий приказ: до моего возвращения оставаться за этим частоколом.

Безусловно, задетый таким отпором, Гораций строптиво поджал губы, а затем промолвил:

– Если только вы оттуда вернетесь, господин трибун.

– Если я не вернусь к ночи или не пришлю известие, что со мною все в порядке, то для тебя это будет означать, что я и те, кто со мной, взяты в заложники. В таком случае в переговоры о нашей выдаче не вступать. А потребовать ее со всей строгостью. Если из этого ничего не выйдет, то тогда срочно отрядить гонца к легату Квинтату. Колонна должна оставаться здесь, пока не последует иных указаний. Понятно?

– Понятно, господин трибун, – с нарочитой неохотой отозвался Гораций.

– Вот и хорошо. – Отон оглядел свое небольшое собрание. – С собой я возьму префекта Катона – мне нужен человек с быстрой сметкой. А еще вас, центурион Макрон: на случай заварухи нам не помешает хороший мечник. Также Веллоката и пару моих телохранителей. А еще жену.

– Жену? – поднял брови Макрон. – Прошу прощения, господин трибун: вы думаете взять жену?

– Почему бы нет? Как указал префект Катон, нельзя показывать этим людям, что мы нервничаем. К тому же это создаст у местных благоприятное расположение духа. Сомневаюсь, чтобы даже варвар имел бесстыдство напасть на безоружную женщину.

– Но господин трибун, – упорствовал Макрон, – их ведь не зря зовут варварами.

– Вздор и чепуха! – отмахнулся Отон нетерпеливым взмахом руки. – Решение принято. Вам, префекту и моим стражам следует одеться как на смотр: хочу, чтобы первое впечатление этих людей о нас было самое приятное. Гораций?

– Господин трибун?

– Указания вам перед моим уходом будут поданы письменно. Исполнять буква в букву.

– Слушаю.

– Это всё, господа. Можно расходиться.


Братья по крови

– Что он такое творит? – возмущался Макрон на обратном пути к палаткам. – Это просто безумие: тащить с собою жену… Как он додумался до такого? Это же ему не пирушка какая-нибудь, язви ее, на лоне природы в Тоскане!

– А по мне, так он прав, – возразил Катон. – Это показывает, что трибун доверяет Картимандуе. А если он заблуждается и что-нибудь произойдет, то вряд ли Поппее Сабине в лагере будет так уж безопасно. Перед общим скопищем бригантов колонна долго не продержится.

Макрон, глядя куда-то на сторону, указал другу:

– О, глянь. Кто-то уже успевает делать ноги, пока может.

Катон проследил взглядом за его рукой: невдалеке от ворот, выходящих на Изуриум, стояла повозка виноторговца, а рядом с нею – тележка, запряженная мышастым осликом. На нее сейчас взваливал большущую амфору Септимий. Управившись, он остановился, чтобы отдышаться и утереть пот со лба. При виде двоих офицеров на его лице мелькнуло беспокойство, но когда они приблизились, на них уже со всегдашним лукавым прищуром поглядывал виноторговец Гиппарх.

– Это еще что? – мрачно осведомился Макрон. – Никак, ты нас уже покидаешь?

– Не дождетесь, мой дорогой центурион, – беспечно парировал тот. – Таких хороших заказчиков я не покину ни за что. А вот поторговать с местными не мешало бы. Вино за меха, а еще лучше за серебро с золотишком…

Беглого взгляда на телегу оказалось достаточно, чтобы разглядеть там несколько пузатых амфор и с два десятка сосудов поменьше, каждый с названием сорта.

– Я вижу, ты им в основном дешевку везешь? – спросил Катон.

– Ну а как же! Где еще сбагрить дрянцу, на какую римлянин в здравом уме не польстится? – Септимий проворно огляделся: не подслушивает ли кто. – Я тут видел, в лагерь приезжал гонец… Что там деется?

Макрон еле заметно ткнул пальцем в сторону штаба:

– Их владычица послала за трибуном. Он собирается туда к полудню. Берет нас с Катоном, нескольких человек стражи и свою жену.

– Жену? – Септимий округлил глаза. – Однако…

– И не спрашивай, – досадливо махнул рукой Макрон. – Некоторые говорят, мысль хорошая.

– Ну, а ты что тут затеваешь? – осведомился Катон.

– Вы ведь знаете, какие отношения у кельтов с вином. Если что и развязывает им языки, так это оно, родимое, – он любовно пошлепал по округлому боку одной из амфор. – Испробую-ка я его на приближенных их владычицы. Если повезет, то глядишь, выведаю что-нибудь полезное, хотя бы крупицу… А то за тем лазутчиком след чего-то подостыл.

– Если что-нибудь услышишь, обязательно поделись с нами, – наказал Катон.

– То же самое и вас касается.

– Неужели ты нам не доверяешь? – притворно ужаснулся Макрон.

– Просто напоминаю, центурион, что мы с вами на одной стороне. Помнишь, ты же сам просил…

– Правда? Я уж в этих сторонах и запутался, которая где. Ты вон горбатишься на Нарцисса, лазутчик – на Палласа… А теперь добавляются еще и Каратак с Венуцием. Да еще Веллокат с его королевой. – Макрон театрально развел руками: – Столько сторон, что впору запутаться.

Имперский агент посмотрел холодно и отстраненно:

– Стороны есть только две: та, что служит подлинным интересам Рима, и та, что им противостоит. Такова простая и ясная реальность, центурион.

Макрон, подавшись вперед, зловеще пропел:

– Там, где маячит твой папаша, друг мой, простой и ясной реальности не бывает.

Септимий ответил лютым взглядом, а затем улыбнулся:

– Береги спину, Макрон. И ты тоже, префект.

С этими словами он повернулся и пошел к повозке за очередным кувшином.

Центурион стиснул кулаки и, судя по знакомому поджатию челюсти, боролся с соблазном отвесить выжиге как минимум тумака. Все это Катон разгадал довольно быстро и решительно повел друга прочь.

– Идем, идем. Не время сейчас. Шлемы надо драить, нагрудники, чтобы перед королевой смотреться во всем великолепии…

Макрон, с рычанием вздохнув, хрустнул зубами.

– Ладно. Пока сдержусь. Но в другой раз, если этот выродок тявкнет что-нибудь насчет наших спин, уж я его…

– Конечно-конечно, – утешительно сказал Катон, за что получил взгляд такой грозный, что не удержался от смеха. – Вот это дух! Прибереги-ка его для врага, хорошо?

Глава 25

Солнце сияло в зените, когда ворота лагеря отворились и наружу во главе своего маленького отряда выехал трибун Отон. Сбоку от него ехала жена, держась на лошади по-мужски прямо. Из-под ее задравшейся столы проглядывали бледные ноги. «В Риме небось затребовала бы себе паланкин», – насмешливо подумал Катон. Однако здесь, в этих диких краях, о таких удобствах и не слыхивали, а потому женщине не оставалось ничего иного, кроме как безропотно трястись в седле, соблюдая всю возможную грацию и достоинство. Чуть позади держались Катон, Макрон и Веллокат с двумя телохранителями трибуна. На всех троих офицерах блестели надраенные нагрудники и шлемы с красными плюмажами; на теплом летнем ветерке кружевными тенями скользили по лицам пушистые перья. Поверх доспехов колыхались чистые алые плащи – слегка на отлете, чтобы не охватывали тело и не сковывали движений. Придворный бригант ехал в простой зеленой тунике и штанах в крупную клетку.

Блестели серебром наградные фалеры. А Макрону шею украшало еще и крученое золотое ожерелье – трофей, снятый много лет назад с поверженного брата Каратака, которого центурион уложил в схватке вскоре после первой их с Катоном высадки на этот остров. Вещь настолько ценная, что Макрон надевал ее лишь по особым случаям, а хранил завернутой в тряпицу на дне своего личного сундучка, подальше от глаз пронырливых служек или кого-нибудь из нечистых на руку солдат. Украшения Катона и Макрона контрастировали с девственно чистой в плане боевых наград грудью Отона, но он компенсировал это своим томно-горделивым видом патриция, безусловно надеясь, что это впечатлит варваров не меньше, чем золотые и серебряные награды за доблесть, украшающие его подчиненных.

С возведенных за утро воротных башен вслед отряду смотрели Гораций и остальные офицеры, но ни Отон, ни его спутники не унизились настолько, чтобы оглянуться, посмотреть напоследок на спасительные стены лагеря. Вместо этого кавалькада сосредоточила взгляды на поселок перед ними, где тонули в высоких травах окраинные хижины, выдавая полудикую простоту существования здешних жителей. А наверху крутого склона римлян ждал въезд в укрепленную со всех сторон столицу бригантов.

Оказалось, они были не единственные, кто сейчас направлялся ко двору королевы. Впереди поселка по тропе взбиралась еще одна группа людей, да еще две сходились со стороны холмов, что севернее. Замеченным Катон поделился с Макроном.

– Должно быть, знать съезжается? – высказал догадку центурион.

Катон кивнул.

– Думаю, судьба Каратака будет решаться перед солидной аудиторией. Картимандуя постарается продемонстрировать перед всеми, насколько непререкаема ее власть. А мы вызваны для того, чтобы ее знать убедилась, какие у нее могущественные друзья. Не так ли, Веллокат?

Бригант пожал плечами.

– Иной раз не мешает произвести впечатление, чтобы остудить глупцов, идущих за Венуцием.

К тому времени как они добрались до поселка, поглазеть на их проезд уже собралась небольшая толпа. Люди стояли молча, в поношенных долгополых рубахах и просторных крестьянских штанах. Сословие воинов, ясное дело, ожидало гостей в крепости наверху. Тех же, кто жил в тихой и нищей глуши хижин у подножия холма, мало заботили далекие войны, решающие судьбы других племен. Глухая, сумрачная жизнь этих людей была в основном отягощена ежедневной заботой о собственном прокорме. На невиданных здесь римлян и их переводчика кто-то посматривал с любопытством, кто-то с подозрением или страхом, но вступить в контакт не пробовал никто. Макрон случайно встретился взглядом с девчушкой лет двенадцати, подпирающей на въезде воротный столб, и приветливо ей кивнул. Та в ответ робко улыбнулась, но ее тут же сердито сграбастал за плечи и уволок в толпу кто-то из взрослых – видимо, отец.

Поппея, оглядевшись, негромко сказала:

– Если это место сходит им за столицу, то тогда мы точно среди дикарей, за самыми границами цивилизованного мира.

Трибун одернул ее взглядом.

– Дорогая, был бы признателен, если свои мысли ты удержишь при себе. Кое-кто из этих, гм, дикарей говорит на нашем языке.

Катон, заслышав этот обмен репликами, ощутил неловкость и вскользь глянул на Веллоката. Молодой придворный сжал губы, а рука его на поводьях сжалась в кулак, но отвечать на оскорбительную ремарку он не стал. Катон заметил это про себя с одобрением. Человек, умеющий сдерживать гордыню и держать язык за зубами, является весьма ценной находкой, особенно в свете предстоящих событий.

Дорога вилась через поселок, петляя между скоплениями хижин и загонами с козами и свиньями. День стоял жаркий, и от животных, пота и навоза над землей облаком висел густой вонючий дух. За поселком тропа зигзагом петляла вверх по склону в сторону крепости, до которой отсюда было с полтысячи шагов. Сзади за проезжающей кавалькадой семенила ватага дикоглазой вихрастой ребятни, но их тревожными голосами окликали родители, а с крутым подъемом в гору остаток ребячьей свиты и вовсе утратил к гостям интерес.

При приближении к внешним укреплениям Катон и Макрон окинули дернину взором знатоков.

– Поменьше будет, чем та, которую снес на юге легат Веспасиан. Помнишь ту кровавую бучу у крепости дуротригов?

– Как не помнить, – ответил Катон.

Макрон тогда был ранен и в приступе не участвовал, а крепость видел уже после ее падения. Для Катона же тогда все складывалось совершенно по-иному. Он с небольшой группой проник в цитадель для спасения заложников, в то время как Второй легион в основе своей брал крепость снаружи.

– Этот орешек, пожалуй, покрепче будет.

– Ты так думаешь?

– А вот глянь. Склоны здесь круче, и штурмующие будут открыты для камней и стрел весь путь наверх, а там их ждет пояс воротных укреплений. Хорошо, что бриганты наши союзники. Штурмовать такое место мне ох как не хотелось бы. Позиция выбрана с умом – естественная крепость.

Они продолжали подъем, пока не достигли первого поворота вдоль внешних укреплений. Сверху вздымался наружный бастион, с которого вниз на проезжающую кавалькаду смотрели часовые. Через полсотни шагов дорога делала разворот и уходила в узкое ущелье между земляными укреплениями, в конце которых виднелись ворота – прочные тяжелые створки за подъемным мостом. Над воротами находился укрепленный настил, выходящий на крутые, отороченные палисадом валы, расположенные по обе стороны от ворот. С них вниз тоже смотрели караульные. С подъемом из низины вновь отрадно ожил ветерок, развевая над вратами Изуриума желтое знамя бригантов. Черный вепрь посредине полотнища шевелился, как живой. Дальше в проеме виднелся небольшой отряд воинов с копьями и щитами.

Отон в седле обернулся к Веллокату:

– Ты мне сейчас понадобишься.

Тот кивнул и, пришпорив лошадь, обогнул Поппею и поехал рядом с трибуном. Под копытами застучал подъемный мост, и всадники через ров проехали по нему в ворота. Путь им преградил строй копейщиков, остановившись перед которыми, Отон зычно объявил:

– Мы гости королевы Картимандуи! Расступитесь!

Его слова старшему из воинов – рослому, с проседью длинных, охваченных кожаным ободом волос – перевел Веллокат. Воин не сводил с конного римлянина суровых глаз, а затем что-то произнес.

– Это Траб, начальник личной стражи королевы, – пояснил Веллокат. – Послан сюда, чтобы проводить нас в чертог.

– Тогда поблагодари его, – со степенным поклоном головы сказал Отон, – и проси провести нас.

Сопровождение выстроилось по обеим сторонам от всадников, а Траб зашагал впереди. В противоположность поселку, внутренняя часть крепости была гораздо более упорядочена. Хижины и домишки располагались вдоль пояса внутренних укреплений, а перед королевским чертогом оставалось большое открытое пространство. Сбоку на нем упражнялась пара десятков человек, имитируя поединки под надзором жилистого немолодого воина, голый торс которого был испещрен синими татуировками. Еще шестеро воинов, в охристых туниках и с копьями, стояли караулом при входе в чертог и встали заслоном перед открытыми дверями, как только завидели приближение через площадку.

Катон огляделся, подмечая детали, особенно те, которые позднее могли бы сослужить возможную пользу. Сбоку от чертога тянулись две линии коновязи, где вперемешку с лошадьми стояла большая группа людей, весело и громко обмениваясь приветствиями. А за ними у стены виднелась телега Септимия; Катон на ходу мельком различил и его самого, занятого болтовней с кем-то из прибывшей знати.

– Видно, те, которых мы углядели дорогой, – рассудил Макрон.

– Похоже на то.

По другую сторону чертога ютились хижины поменьше, располагаясь вокруг костровых ям с рогатинами для вертелов. Там женщины разделывали барашков и свиней, а дети охапками бросали в ямы хворост для растопки.

Между тем Траб подвел гостей к чертогу, после чего повернулся и жестом указал спешиться. Двое его людей выступили вперед взять под уздцы лошадей, в то время как римляне, бряцая доспехами и оружием, соскакивали на землю. Макрон, потягиваясь, огляделся, и взгляд его остановился на фасаде чертога. Притолока над двумя дверьми представляла собой сплошную балку из дуба, всю в резных фигурках лошадей и витом орнаменте, распространенном у кельтов.

– Добрая работа.

– Ну да, – согласился, подняв голову, Катон. – Хоть какое-то разнообразие по сравнению с черепами, что в ходу у других племен.

– Ничего, дай им только время…

Отон взял Поппею за руку и повернулся к своим спутникам:

– Держимся спокойно, чинно, благородно. Мы здесь гости.

Макрон поправил на голове шлем, чтобы сидел ровнее.

– Главное, чтобы они это помнили, господин трибун.

Вдохнув всей грудью, тот лучисто улыбнулся жене и, повернувшись, вместе с нею тронулся ко входу в чертог, стараясь ступать с максимальной собранностью и достоинством. За ним двинулись остальные: Макрон, Катон и Веллокат рядом друг с другом, а телохранители замыкающими.

После яркого солнечного света лица овеяло сумеречно-прохладное дыхание огромной пустоты внутри зала. В нем было довольно светло, хотя не горело ни светильников, ни жаровен. Постепенно стало ясно, что освещается чертог снаружи: сквозь специально прорубленные наверху на расстоянии друг от друга дупла-окошки, откуда золотистыми снопами бил горячий солнечный свет. От этого в помещении стояло некое призрачное сияние, в котором, сверкая на свету, танцевала радужная пыль вперемешку с насекомыми. Пол был вымощен гладкими сланцевыми плитами, по которым сапоги и калиги римлян стучали подчеркнуто звучно, вторя габаритам чертога. Вдоль стен по обе стороны безмолвно стояли десятки людей, мужчины и женщины племени. Широкий проход посередине тянулся к дальнему концу зала, где на каменном постаменте возвышался большой деревянный трон. Располагался он под обширным окном в кровле, золотистый свет из которого, падая под углом, освещал половину трона. На нем в несокрушимом безмолвии восседала высокая стройная женщина с гривой рыжеватых волос, которые словно светились, обрамляя тонкие черты лица. Картимандуя. На вид ей было сорок с небольшим.

В зале царила полная тишина – ни шепота, ни вздоха, – и в этом каменном молчании римляне со своим переводчиком мерно прошагали вдоль всего зала и приблизились к королеве бригантов, самого могучего племени Британии. Справа от нее стоял статный воин, волосы которого, сплетенные в косы, ниспадали на шитую узорами рубаху; из-под нее выпирали мускулы. Скрестив на груди руки, он дерзко, с безмолвным вызовом смотрел на гостей. В нем безошибочно угадывался Венуций. Приближаясь к трону, трибун Отон замедлил шаг и остановился, не доходя до ступени, ведущей на престол. Королева сейчас находилась не более чем в семи шагах, и отсюда было видно, что она довольно красива, хотя молодость ее, безусловно, была уже позади. Темно-карие глаза смотрели с зоркой проницательностью, а высокие скулы выдавали изящную породистость. Она, в свою очередь, вдумчиво оглядела римлян, начав с Поппеи и на ней же остановив свой взгляд.

Трибун почтительно склонил голову.

– Приветствую тебя, владычица Бригантии. Я – Марк Сильвий Отон, старший трибун Девятого легиона. А это моя супруга Поппея Сабина.

Последняя чопорно склонила голову.

– Со мною мои офицеры: командир Второй Фракийской алы префект Квинт Лициний Катон, и центурион Четырнадцатого легиона Луций Корнелий Макрон.

Командиры отсалютовали.

– Сюда мы явились по приказу полководца Остория, который шлет тебе и твоему народу теплый привет и заверения в дружбе. Прибыли же мы для того, чтобы заключить под стражу врага Рима, а значит, нашего общего врага.

Губы Картимандуи тронула улыбка. Вместо ответа она повернулась к Веллокату и обратилась к нему властным, неожиданно глубоким и зычным для женщины голосом. Веллокат, быстро подшагнув к трону, опустился на одно колено и торжественным голосом произнес слова приветствия. Королева обратила на него вкрадчиво-нежный взор, а уголки ее губ на мгновение поднялись в удовольствии. Подавшись вперед, она протянула руку и ласково притронулась к его щеке. Глаза Катона скользнули по тому, кого он считал Венуцием; тот взирал на Картимандую и ее молодого фаворита с холодной неприязнью.

– Да у них любовь, – шепнул Макрон. – И она этого особо не скрывает.

Картимандуя приняла свою прежнюю позу, остановив взгляд на трибуне. Какое-то время она молчала, а вместе с ней молчал и зал, так что вновь прибывшие чувствовали на себе сотни потаенных глаз. Затем королева что-то сказала Веллокату, на что тот кивнул и, встав на ноги, опять занял место возле римлян. Тогда Картимандуя заговорила во всеуслышание, а Веллокат начал переводить ее слова трибуну и его спутникам.

– Приветствую наших гостей из Рима в Большом чертоге бригантов. Нашим королевским велением им будут оказаны все надлежащие почести. Ранее мы заявляли о своей дружбе Риму, как и он сам заявил о поддержке наших интересов и независимости, дав нам золото и серебро как залог своего намерения чтить договор между нами. Все здесь стоящие знают это, как и то, что мы связаны узами священной клятвы, которую я дала Риму. И вот этот наш договор впервые подвергается серьезному испытанию.

Она чуть заметно шевельнула левой рукой, и сбоку от возвышения отделилась фигура, скрытно скользнувшая в укромную угловую дверцу. Королева меж тем продолжала:

– Среди нас кроется беглец, который некогда был великим королем на юге острова, великим воином и несгибаемым врагом Рима с тех самых пор, как римляне ступили на землю Британии. В ходе своей борьбы он несколько раз терпел поражение от римских легионов. Потеряв свое королевство, он решил повести против Рима другие племена, но также был побежден и низложен, а земли этих племен ныне полнятся плачем и стенаниями отчаяния – участь, которая Бригантию миновала. И участь, уготовить которую нашему народу мы ни в коей мере не хотим. – Королева прошлась взглядом по собравшейся знати – дескать, попробуйте дерзнуть и пойти против моей воли. – И вот этот король, не раз битый и изгнанный с гор силуров и ордовиков, прибывает теперь к нам просить крова и пищи, убежища и поддержки; требует от нас гостеприимства, к которому нас обязывают наши обычаи. Но таким обязанностям существует предел, когда дело доходит до безопасности самих хозяев, и приходится делать выбор между нашими обычаями и нашим выживанием. По этой самой причине мы и созвали вас свидетельствовать участь этого короля, имя которому… Каратак.

Ее слова эхом прокатились по залу. В этот самый момент угловая дверь отворилась и в зал вошла небольшая группа людей – четверо рослых мечников в охристых туниках, а посредине них, на полголовы выше, – сам Каратак, в богатой синей рубахе и облегающих белых штанах. За широкой спиной его висела тугая коса, на шее поблескивало золотое ожерелье. К престолу он подходил, чуть склонив голову, что лишь подчеркивало его превосходство в росте над близстоящими. Внешний вид и поведение походили не на пленника бригантов, а скорее на короля, входящего в зал со своей личной стражей.

Несмотря на то, что этот человек был для Рима заклятым врагом, его гордая поступь и осанка вызывали невольное восхищение. Ощутив то же невысказанное чувство среди присутствующих в зале, Катон напрягся от дурного предчувствия. Вражеский вождь вызывал к себе безотчетное уважение уже самим своим присутствием. Неудивительно, отчего столь многие не колеблясь шли за ним на смерть все долгие годы его противостояния Риму.

Бывший король катувеллаунов хотел было обратиться к собранию, но оказался осажен резким словом Картимандуи и ее властным взглядом, под которым он был вынужден склонить голову, хотя и не без легкой улыбки. Королева между тем вновь обратилась к своей знати:

– Мы связаны с Римом нашим договором о том, чтобы передать этого человека под стражу, – перевел ее слова Веллокат, – и свое обязательство мы выполним.

Словно вздох прокатился по толпе, тут и там очажками вспыхнули разговоры. Королева встала на ноги и заговорила все тем же размеренным, решительным голосом.

– Решение наше принято, и его не изменить! – воскликнула она, тяжелым взглядом обводя притихшее собрание, после чего продолжила более сдержанно: – Однако нарушать священный для нас обычай гостеприимства тоже ни к чему. Нынче вечером в честь Каратака, прежде чем он перейдет под стражу римлян, будет дан пир.

– Пир? – поперхнулся от возмущения Макрон. – Ради этого ублюдка?

– Ч-ш-ш, – шепотом одернул его Катон.

Трибун Отон не мог скрыть удивления, а затем и гнева от такого заявления. Он рывком повернулся к Веллокату:

– Скажи своей королеве, что это неприемлемо. Этот человек – враг Рима, скрывающийся от нашего правосудия. Он должен быть взят в оковы.

– Нет! – уставив палец, перебила римлянина Картимандуя и заговорила на латыни: – Вы здесь тоже гости, а гостю не приличествует диктовать свои условия хозяевам. Так что свои мысли, трибун, придержи при себе, если у тебя есть хоть малейшие представления о цивилизованных манерах. Это понятно?

Отон от такого отпора опешил – тем более что он неожиданно прозвучал на его языке – и даже приоткрыл рот, но затем кивнул. Однако его жену было не столь легко смутить: сделав полшага вперед, она дерзко обратилась к владычице бригантов:

– Послушай, так разговаривать с римлянами не смеет никто. Ни-кто!

– А я, как видишь, смею, – невозмутимо ответила Картимандуя. – И вообще, если ты, госпожа Поппея, желаешь сидеть на пиру, то разговаривать будешь только тогда, когда к тебе обратятся.

Аккуратно подщипанные брови Поппеи возмущенно взлетели вверх, но тут ее взял за руку супруг:

– Дорогая, перестань. Сейчас не время и не место.

Каратак наблюдал за этой перебранкой с глумливым видом, после чего обратил свой пристальный взгляд на Катона:

– Ба, префект Катон! Мой краткосрочный пленитель… Хочу надеяться, что мое исчезновение не особо отразилось на твоем благополучии.

Катон учтиво склонил перед вражьим королем голову.

– Не стану скрывать: у полководца Остория это вызвало недовольство. Тем не менее, как видишь, краткосрочным оказался именно твой побег.

– Ты в самом деле так считаешь?

– Так сказала королева. И едва наступит рассвет, как ты снова окажешься у нас в руках. Сейчас у нас твои братья, жена и дети, а завтра к ним присоединишься и ты. Твоя война с Римом окончена. Наступает мир. Так что нынче усладись на пиру вволю. Как-никак повод есть: последний раз гуляешь свободным человеком.

На миг лицо Каратака омрачилось, но затем он с холодной улыбкой зловеще произнес:

– Быть может, гульнуть вволю следует как раз тебе, префект Катон. Кто знает – может, это последняя пища, которую тебе придется вкусить в этой жизни…

Глава 26

На протяжении дня в крепость на холме прибывали все новые кавалькады знати со своими свитами, и вскоре ставить лошадей стало уже негде – пришлось оставлять внизу в поселке. В зал чертога внесли столешницы на подпорках и скамьи, расположив их в три длиннющих ряда во всю длину строения. Снаружи слуги королевы развели кострища для готовки, которые разожгли загодя, давая им прогореть до углей, чтобы пожарить на них мясо.

Возвестив насчет пира, королева Картимандуя вместе со своими римскими гостями удалилась в уединенную хижину позади чертога. Своим телохранителям трибун приказал дожидаться, приглядывая за лошадьми. Когда уводили коней, Катон заметил, как Каратака препровождают в небольшую отведенную ему лачугу, возле которой встала стража. Уединенное прибежище королевы было уже готово для встречи. На полу из плитняка кружком стояли деревянные стулья, из которых один – заметно крупнее остальных, с мягкой подкладкой – определенно предназначался владычице. Вначале села она, а уже за ней остальные; с минуту слышалось сплошное шарканье ног и двигание стульев. Наконец Картимандуя милостиво всем улыбнулась:

– Приношу извинения за то, что в чертоге говорила на своем языке. Среди моих людей есть такие, кто мое знание латыни трактует не как полезный навык, а как признак отступничества. Вот почему мои слова в основном переводил Веллокат.

– А как ваши люди относятся к самому Веллокату, госпожа королева? – полюбопытствовал Отон.

Картимандуя с мягкой улыбкой обернулась на щитоносца своего мужа.

– Он молод и знатности небольшой, поэтому внимания толком не привлекает. Со временем он займет в союзе племен достаточно весомое место, ну а пока его знание латыни толкуется скорее как преходящий порок, на который можно смотреть сквозь пальцы.

Королева повернулась обратно к трибуну, и нежная приязненность на ее лице сменилась строгостью истовой властительницы.

– Свое соглашение с Римом я соблюла. Каратак станет вашим пленником. Буду признательна, если вы сразу по окончании пира увезете его прочь из моих земель, с глаз долой.

– Да и зачем вообще давать в его честь пир? – сердито брякнул Макрон, но почувствовав на себе осуждающие взгляды, заговорил более осмотрительно, с нотками почтения: – Прошу прощения, королева, я хотел сказать: отчего бы просто не отдать его нам прямо сейчас, да и услать подобру-поздорову?

– Если бы это было так легко, римлянин… Сказать по правде, его нежданное прибытие в Изуриум поставило меня в затруднительное положение. Насколько я поняла по рассказам, ему удалось бежать из вашего лагеря сразу в ночь после битвы, когда вы его разбили и взяли в плен?

– Да, это так, – кивнул Отон и указал на Катона: – Вот этот офицер как раз отвечал за содержание пленников под стражей.

– А, ты и есть тот самый олух, который это допустил?

Эти обидные слова обожгли самолюбие так, что внутри стало горячо; чувствовалось, что рядом ощетинился и Макрон. Катон, стараясь успокоиться, сделал вдох и лишь затем ответил:

– Вначале я взял его в плен на поле боя, а затем полководец в виде награды поручил мне его стеречь.

– И, тем не менее, он ушел… Какая беспечность. Такого опасного противника надо опекать более тщательно, – с мрачной язвительностью заметила Картимандуя. – Значит, вы поймете мое разочарование вашим полководцем: ко мне на двор, нежданно-негаданно вдруг заявляется Каратак и требует защиты и поддержки, а там и вовсе начинает призывать мой народ примкнуть к нему в новой войне против Рима.

Отон неуютно заерзал на стуле.

– Уйти ему помогли. Нас кто-то предал.

– А это уже ваша забота, не моя. Только вот разрешать ее приходится теперь мне. Особенно учитывая то, что Каратак уговорил моего консорта поддержать его призыв к бригантам вступить в войну… Хорошо, что у моего народа натура откровенно деляческая. Выжиги еще те: воевать пойдут только за посулы злата и серебра. Той же причиной объясняется и их верность мне. В итоге я истощила почти всю казну, которую мне авансом выплатил ваш император за мир с Римом. Это единственная причина, благодаря которой меня не спихнул с трона Венуций со своими приверженцами. Так что если Рим хочет, чтобы у нас все было тихо-мирно, монет мне в казну придется добавить.

Катон ухватил намек с полуслова:

– Вы хотите за Каратака награду, королева?

Картимандуя повела на римлянина взглядом проницательно сощуренных глаз.

– Ну, а ты как думал? Союз, префект, вещь обоюдная: накладывает обязательства на обе стороны.

– Насколько я понимаю, Рим платит вам за то, чтобы вы оставались нейтральны. И передача Каратака только удовлетворяет такую позицию.

– Наш нейтралитет вы купили. Действовать за вас в качестве тюремщиков мы не подвизались. За это положена определенная мзда. Так что за Каратака с вас причитается.

– Нет, постойте, – влезла Поппея, – уговор есть уговор. Почему вы считаете, что вправе его менять? Кто вы такая? Зарвавшаяся варварка, только и всего. Да как вы смеете?

Картимандуя не удостоила ее даже взгляда, а обратилась к ее мужу:

– Женщины, особенно воспитанные – в отличие от некоторых, – в нашем народе почитаются. Потому я и королева. Я понимаю, сама мысль о властительнице женского пола вызывает у римлян острое неприятие. У вас им проникнуты даже женщины. Но мы не в Риме. Мы в Изуриуме. И я была бы признательна за уважение к нашим обычаям.

Поппея открыла было рот возобновить прекословие, но Отон шикнул на нее, и она, поджав губы, вперилась взглядом в носки своих сапожек. А ее супруг мягко обратился к королеве:

– Ваше Величество, вашу просьбу о платеже я передам полководцу Осторию. При всем почтении к вам, это все, что я могу сделать.

– Этого мало, – тяжелым взглядом посмотрела Картимандуя. – За Каратака я требую сто тысяч динариев. Нужно, чтобы ты, римлянин, поставил печать на документе, скрепляющем эту сделку, и затем вы уже можете покинуть Изуриум вместе со своим пленником.

– Сто тысяч динариев? – Трибун Отон ошеломленно покачал головой. – Именем богов, могу вам сказать уже сейчас, что полководец с этим никогда не согласится.

– Почему же? Разве так уж велика эта цена за мир в вашей провинции? Да это еще дешево, если прикинуть возможность нового нападения Каратака с тысячами моих воинов за спиной.

Видя, что начальник на момент лишился дара речи, Катон, кашлянув, вступил в разговор:

– Королева, присутствие Каратака при вашем дворе для вас такое же тягостное неудобство, как и для нас. Вы сами это сказали. В таком случае можно еще поспорить, кто кому делает услугу: вы нам или мы вам – тем, что берем его под стражу и увозим от вас. Оставь мы его здесь, как долго и благополучно, вы считаете, может продлиться ваше владычество?

Картимандуя пригвоздила его стальным взглядом, а сама с легким смешком повернулась к трибуну:

– Каков умник этот ваш префект… Зря я его олухом назвала. И в какой-то мере он прав. Мне нужно, чтобы Каратак убрался отсюда как можно скорее. Он и так уже подсиживает меня с самого своего прибытия. На сегодня мне ох как недешево обошлась покупка преданности моих людей! И мне по меньшей мере надо возместить то, что я уже отдала в уплату за сохранение мира с Римом.

Макрон хмыкнул.

– Или, если говорить точнее, за сохранение вашего места на троне?

Картимандуя ожгла его испепеляющим взором.

– А вот это мне не нравится, трибун. У вашего солдата нет чувства благозвучности. Прикажи-ка ему впредь не обращаться ко мне.

Макрон сердито зарделся и подался было вперед что-то возразить, но Катон поднял руку и умоляюще на него поглядел. Центурион, сердито цыкнув, сжал губы.

– Вот так-то лучше, – возобновила