Book: Любовь властелина



Любовь властелина

Альбер Коэн


Любовь властелина

Мое жене

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Спешившись, он шел вдоль кустов орешника и шиповника, а за ним конюх вел под уздцы двух лошадей, шел в шуршании лесной тишины, обнаженный по пояс, в лучах полуденного солнца, шел и улыбался, загадочный и царственный, уверенный в победе. Два раза он струсил и не решился — вчера и позавчера. Сегодня, в первый майский день, он должен решиться, и она должна полюбить его.

Он шел вдоль зарослей по дремучему неподвижному старому лесу, пронизанному солнечными бликами, прекрасный и благородный, как его предок Аарон, брат Моисея, шел, внезапно разражаясь смехом, самый безумный из сынов человеческих, смеясь от избытка молодости и любви, то срывая цветок и принимаясь грызть стебелек, то пританцовывая, знатный вельможа в высоких сапогах, танцуя и смеясь в ослепительных лучах солнца, пробивающегося сквозь ветви, танцуя грациозно, в сопровождении двух умных животных, танцуя от любви и предчувствия грядущей победы, пока его подданные, все лесные твари, предавались бездумной суете: крохотные ящерки замирали под пластинчатыми шляпками больших грибов, блестящие мухи вились в воздухе по причудливым траекториям, пауки выглядывали из зарослей вереска и подстерегали долгоносиков с их доисторическими хоботками, муравьи то ощупывали друг друга, обмениваясь одним им понятными знаками, то спешили по своим делам, проворные лекари-дятлы долбили деревья, жабы оплакивали свое одиночество, звенели пугливые кузнечики, недовольно ухали совы, разбуженные среди бела дня.

Он остановился, снял с плеча конюха сумку, нужную для задуманной им инсценировки, и приказал привязать лошадей к ветке и ждать его — столько, сколько понадобится, до вечера или даже дольше, пока он не свистнет. И как только ты услышишь свист, приведешь мне лошадей, и я дам тебе столько денег, сколько захочешь, клянусь честью! Потому что то, что я надеюсь сегодня испытать, не испытывал еще никогда ни один человек, знай это, ни один человек с начала времен. Да, браг, столько денег, сколько захочешь! Так сказал он, и от радости хлестнул хлыстом свой сапог, и направился навстречу судьбе к дому, где жила эта женщина.

Остановившись перед богатой виллой в стиле швейцарского шале, настолько вылизанной, что она сверкала, как черное дерево, он заметил на крыше чашечки анемометра — и решился. Держа в руке сумку, он осторожно толкнул калитку и вошел. Береза склонила перед ним свою кудрявую голову, в ее ветвях множество птичек тонкими дурацкими голосами щебетали, как прекрасен этот мир. Чтобы под ногами не хрустел гравий, он отпрыгнул на обочину, к бордюру из гортензий, окаймленному камушками. Подойдя к окну, он укрылся в извивах плюща и заглянул внутрь. Она играла на пианино в большой комнате, отделанной красным бархатом и позолоченным деревом. Играй, моя красавица, ты еще не знаешь, что тебя ждет, прошептал он.

Он залез на сливу, подтянулся до балкона первого этажа, поставил ногу на перила, рукой схватился за какую-то выступающую деревянную деталь, добрался до подоконника на втором этаже, раздвинул полуоткрытые ставни и занавески и одним махом оказался в комнате. Ну вот, опять у нее, как вчера и позавчера. Но сегодня он объявится ей, он решится. Быстрей, надо успеть подготовить представление.

Обнаженный по пояс, он склонился над сумкой и вытащил из нее обтрепанное пальто и траченную молью меховую шапку, удивился командорской орденской ленте, на которую натолкнулась его рука. Раз уж она здесь, такая красная и красивая, надо ее надеть. Завязав ленту вокруг шеи, он направился к большому зеркалу. Да, красив до тошноты. Бесстрастное лицо, увенчанное мраком спутанных кудрей. Узкие бедра, плоский живот, широкая грудь, и под загорелой кожей, как змеи, шевелятся тугие мускулы. И всю эту красоту — потом на кладбище, желтенькую здесь, зелененькую там, совсем одинокую в полусгнившем от сырости ящике. Да, посмотрим, как они его захотят такого, молчаливого и одеревеневшего в своем коробе. Он радостно улыбнулся и снова принялся бродить по комнате, время от времени взвешивая на ладони пистолет. Остановившись, он внимательно всмотрелся, чтобы оценить достоинства маленького мощного друга, всегда готового оказать услугу. Там притаилась пуля, которая вскоре… да, вскоре. Нет, только не в висок, можно выжить и ослепнуть. Сердце — это да, то что надо — но ведь можно промахнуться и попасть ниже. Хорошее местечко — в углу, образованном грудной костью и третьим межреберным промежутком. Он взял с туалетного столика ручку, валявшуюся рядом с флаконом духов, обозначил ею заветное место и улыбнулся. Там будет маленькая звездчатая дырочка, окруженная черными точками, в нескольких сантиметрах от соска, который столькие нимфы любили целовать. Ну что, покончить раз и навсегда с этой каторгой? Развязаться с людишками, способными только на ненависть и ложь? Свежевымытый и тщательно выбритый, он будет очень даже презентабельным покойником — и к тому же командором. Нет, прежде надо опробовать сию неслыханную затею. Благословенна будь, если ты такова, какой я тебя считаю, прошептал он, а тем временем пианино внизу рассыпало сладостные аккорды, и он, поцеловав свою руку, снова принялся ходить по комнате, полуголый и нелепый командор, держа у самого носа флакон с духами и без устали вдыхая их аромат. Перед столиком у изголовья он остановился. На мраморной поверхности — книга Бергсона и шоколадные батончики. Нет-нет, спасибо, мне не хочется. На кровати — школьная тетрадь. Он открыл ее, поднес к губам, затем принялся читать.

«Я решила: стану талантливой писательницей. Но это же мой дебют в литературе, поэтому надо подготовиться. Вот для начала неплохая идея — записывать в эту тетрадку все, что придет в голову о моей семье и обо мне. А когда наберется сотня страниц, я выберу то, что действительно правдиво и хорошо, и начну свой роман, только заменю все имена».

«Приступаю с волнением. Я считаю, что у меня вполне может быть творческий дар — по крайней мере, надеюсь. Решено — каждый день писать не меньше десяти страниц. Если я не знаю, как закончить фразу, или запутаюсь, можно использовать телеграфный стиль. Но главное, чтобы в романе были только правдивые фразы. Ну, вперед!»

«Но прежде чем начать, нужно рассказать историю собаки по имени Пятнашка. Она не имеет отношения к моей семье, но это очень красивая история, и она свидетельствует о душевных достоинствах этой собаки и англичан, которые стали о ней заботиться. Кстати, можно использовать эту тему в моем романе. Несколько дней назад я прочитала в "Дейли телеграф" (я иногда ее покупаю, чтобы не утратить связь с Англией), что пес Пятнашка, черно-белая дворняжка, имел привычку каждый вечер ждать своего хозяина в здании автовокзала, в 6 часов, в Севеноаке. (Слишком много "в". Переделать фразу.) И вот в среду вечером хозяин не вышел из автобуса, а Пятнашка не тронулся с места и всю ночь сидел на дороге, в холоде и сырости. Велосипедист, который хорошо знал его и видел около шести вечера накануне, снова увидал его на следующий день в восемь утра, он сидел на том же самом месте и преданно ждал хозяина, бедняжечка. Велосипедист был так растроган, что поделился с Пятнашкой своими бутербродами, а потом обратился к инспектору Общества защиты животных (ОЗЖ) в Севеноаке. Дело расследовали, и выяснилось, что хозяин Пятнашки внезапно умер в Лондоне от сердечного приступа. Больше никаких подробностей в газете не было».

«Меня ужасно расстроили страдания бедного малыша, который четырнадцать часов подряд ждал своего хозяина, и я дала телеграмму в ОЗЖ (будучи членом этого благотворительного общества), что я готова взять Пятнашку к себе, и попросила отправить его сюда самолетом за мой счет. В тот же день телеграфом пришел ответ: "Пятнашку уже взяли". Тогда я телеграфировала: "Заслуживают ли доверия его новые хозяева? Напишите подробней". Ответ, пришедший письмом, был великолепен. Я привожу его целиком, чтобы показать, какие замечательные люди англичане. Перевожу: "Дорогая мадам, отвечая на Ваш вопрос, мы с удовольствием доводим до Вашего сведения, что Пятнашку взял его светлость архиепископ Кентерберийский, примас всей Англии, который, как нам кажется, может гарантировать высокие нравственные качества. На первом обеде в епископском дворце Пятнашка продемонстрировал отменный аппетит. Искренне Ваш…"».

«Теперь — о моей семье и обо мне. При рождении я получила имя Ариадна Кассандра Коризанда д'Обль. Д'Обль считается одной из лучших фамилий Женевы. Они родом из Франции, но в 1560 году присоединились к Кальвину. Наша семья дала Женеве ученых, философов, невероятно достойных и образованных банкиров и множество священников, поддерживающих святое дело Реформации. У меня даже был предок, который помогал Паскалю в каких-то его опытах. Женевская аристократия — лучшая из всех, не считая английского дворянства. Моя бабушка была из Армийотов-Идиотов. Потому что в семье была одна ветвь — люди достойные, а именно Армийоты-Идиоты, а были ничтожные, назывались Армийо-Гнилье. Конечно же, второе имя, то есть прозвище, никогда не писалось, их называли так для удобства, чтоб понять, о какой ветви идет речь — с конечным "т" или без. К сожалению, наш род скоро угаснет. Все д'Обли уже померли, кроме дяди Агриппы, который холост и, соответственно, не продолжит род. А у меня, если когда-нибудь будут дети, их станут именовать Дэмы, всего лишь Дэмы.

Нужно теперь рассказать о папе, маме, брате Жаке и сестре Элиане. Мама моя умерла родами, произведя на свет Элиану. Эту фразу в романе надо изменить, а то как-то глупо звучит. Про маму я ничего не помню. На фотографиях она выглядит не особенно симпатичной, у нее уж больно суровый вид. Папа был пастором и преподавателем на Факультете теологии. Когда он умер, мы были еще маленькие — Элиане было пять лет, мне шесть и Жаку семь. Горничная объяснила нам, что папа на небе, и мне стало страшно. Папа был очень добрый, очень красивый и представительный, я им любовалась. Дядя Агриппа мне потом рассказывал, что он казался высокомерным, чтобы скрыть природную робость, что он был очень внимательным к мелочам и честным той внутренней честностью, которой славятся женевские протестанты. Сколько смертей в нашей семье! Элиана и Жак погибли в автокатастрофе. Я не могу говорить о Жаке и моей любимой Элиане. Если я заговорю о них, сразу заплачу и не смогу продолжать».

«Сейчас по радио играло "Zitto, zitto" этого ужасного Россини, тупицы, которого интересовали только макароны с мясом; он даже сам их готовил. А тут включили "Самсона и Далилу" Сен-Санса. Еще того хуже! Кстати о радио, тут передавали пьесу какого-то Сарду, которая называлась "Мадам Не-Ведая-Стыда". Кошмар! Как можно быть демократом, слыша эти крики и аплодисменты толпы? Как радуются эти идиоты выходкам некой мадам Не-Ведая-Стыда, герцогини Гданьской. Например, когда на дворцовом приеме она заявляет по-простонародному: "А вот она я!" Представьте себе, герцогиня — бывшая прачка, и этим гордится! А ее тирада, обращенная к Наполеону! От всего сердца презираю этого месье Сарду. Конечно же, мамаше Дэм очень понравилось. Ужасны еще по радио эти вопли публики на футбольных матчах. Как можно не презирать таких людей?»

«После папиной смерти мы все трое поехали к его сестре Валери, которую между собой называли Тетьлери. В романе надо как следует описать ее виллу в Шампель, увешанную неудачными портретами предков, изречениями из Библии и старинными видами Женевы. В Шампель жил еще брат Тетьлери, Агриппа д'Обль, которого я называла дядюшка Гри. Он очень интересная личность, но о нем потом. Сейчас я буду рассказывать только о Тетьлери. Ее, конечно, нужно сделать одним из главных персонажей моего романа. Всю жизнь она изо всех сил пыталась скрыть от меня свою глубочайшую привязанность. Я попробую сейчас описать ее по-настоящему, как будто бы это уже начало романа».

«Валери д'Обль четко осознавала свою принадлежность к женевской аристократии. По правде сказать, первый из женевских д'Облей во времена Кальвина торговал сукном, но это было давно и неправда. Моя тетушка была высокой и величественной, с правильными чертами красивого лица, одевалась всегда в черное и к моде относилась с глубочайшим презрением. Поэтому, выходя на улицу, она всегда надевала странную плоскую шляпу, похожую на большую лепешку, по краям окруженную короткой черной вуалеткой. Вся Женева помнит ее фиолетовый зонтик, с которым она никогда не расставалась, она держала его как тросточку и опиралась на него при ходьбе. Она была чрезвычайно щедрой и отдавала львиную долю своих доходов на благотворительные организации, миссионерские поездки в Африку и ассоциации по охране архитектурных памятников Женевы. Еще она основала стипендию для благонравных молодых девушек. "А для юношей, тетя?" Она ответила мне: "Балбесами я не занимаюсь"».

«Тетьлери принадлежала к вымирающей группе наиболее ортодоксальных протестантов, к которой относятся и шотландские пуритане. Для нее мир делился на избранных и изгоев, причем большую часть избранных составляли жители Женевы. Конечно, были какие-то избранные еще и в Шотландии, но немного. Она при этом была далека от мысли, что достаточно всего лишь родиться в Женеве и быть протестантом, чтобы достичь спасения. Нет, дабы обрести милость Всевышнего, необходимо было выполнить пять условий. Во-первых, буквально верить каждому слову Библии, в частности тому, что Еву создали из ребра Адама. Во-вторых, состоять в членах консервативной партии, называется она, кажется, национал-демократическая. В-третьих, ощущать себя жителем Женевы, но не Швейцарии. "Да, Женевская республика присоединилась к швейцарским кантонам, но больше у нас нет ничего общего с этими людьми". Для нее жители Фрибурга (Какой ужас, паписты!), жители Во и Берна были такими же иноземцами, как китайцы.

Четвертое, принадлежать к одному из "приличных семейств" — то есть тех, у кого, как в нашей семье, предки входили в Малый Совет до 1790-го года. Это правило не распространялось на пасторов, но только, конечно, на серьезных пасторов, "а не этих юнцов с бритыми щеками, которые имеют наглость заявлять, что Всевышний всего-навсего самый великий из Пророков!" В-пятых, не быть "мирским". В это слово тетушка вкладывала совершенно особый смысл. В частности, мирским в ее глазах становился любой веселый пастор, или пастор, который носил мягкий подворотничок, или спортивный костюм, или светлые ботинки — это она считала просто ужасным. "Тцц-тцц, я прош — шу тебя, у него желтые ботинки!". Мирским оказывался также каждый женевец, даже из хорошей семьи, если он ходил в театр. "Пьесы в театре — сплошь выдумки. Мне неинтересно выслушивать всякую ложь"».

«Тетьлери была подписана на "Женевскую газету" — такова была семейная традиция, и к тому же, она, "кажется", владела в ней частью акций. Но она никогда не читала это достойное издание, даже не притрагивалась, потому что многого в нем не одобряла. Конечно, не политические статьи, лишь то, что она называла неприличным, а именно: страничку женской моды, роман с продолжением на второй странице, брачные объявления, новости из католического мира, объявления Армии Спасения. "Тцц-тцц, я тебя прошу, смешать религию со всеми этими тромбонами!" Неприличными считались также реклама корсетов и анонсы всяческих "кабаре", это у нее было объединяющие слово для всех подозрительных заведений, будь то мюзик-холл, дансинг, кино или даже кафе. Кстати, чтобы я не забыла: как она была недовольна, когда узнала, что как-то раз дядя Агриппа, мучимый жаждой, зашел первый раз в жизни в кафе и отважно заказал чаю. Какой скандал! Д'Обль в кабаре! Да, кстати, нужно обязательно упомянуть где-нибудь в романе, что Тетьлери никогда в жизни не солгала. Правда была ее жизненным принципом».

«Тетя была очень экономна, хотя и щедра, и никогда не продала ничего из дома, потому что считала себя всего лишь пользователем своего состояния ("Все, что досталось мне от отца, должно в нетронутом виде перейти к его внукам"). Я уже упоминала, что она, "кажется", владела акциями "Женевской газеты". По сути дела, она мало разбиралась во всяких финансовых тонкостях и считала все эти акции и облигации вещами необходимыми, но низменными и недостойными разговоров и специального внимания. Она слепо доверялась во всех этих вопросах господам Саладину, Красношляпу и Компании, банкирам, представляющим интересы д'Облей с тех пор, как те перестали держать собственный банк. Она считала их чрезвычайно порядочными людьми, хотя и подозревала, что они почитывают "Женевскую газету". "Но тут мне приходится быть снисходительной, я же понимаю, что для финансистов это необходимо, они должны быть в курсе всего"».

«Нужно учесть, что мы встречались только с людьми нашего круга, безумно набожными. Внутри племени женевских правильных протестантов тетушка и ее приближенные образовывали ядро самых крайних. Боже упаси нас когда-нибудь пообщаться с католиками! Я помню, когда мне было 11 лет, дядюшка Гри повез нас с Элианой в Аннемас, маленький французский городок совсем рядом с Женевой. Мы ехали в карете, запряженной двумя лошадьми, которой управлял наш кучер Моисей — несмотря на имя, кальвинист строгих убеждений, — и я помню возбуждение двух малышек, которые наконец смогут увидеть католиков, этот загадочный народец, этих таинственных дикарей. Всю дорогу мы дружно скандировали: "Увидим мы католиков, увидим мы католиков!"».



«Я возвращаюсь к описанию Тетьлери. В плоской шляпе с черной вуалеткой, она выезжала каждое утро в своей карете, сопровождаемая Моисеем в цилиндре и сапогах с отворотами. Она ехала осмотреть свой любимый город, удостовериться, все ли на месте. Если замечала какое — нибудь безобразие — обвалившуюся лестницу, грозящий падением навес или пересохший городской фонтан — она "отправлялась поговорить с этими господами из управы", это значило, что она отправляется отчитывать кого-нибудь из женевского правительства. Наслышанные о ее знаменитом имени и сложном характере, ее связях и ее щедрости, "эти господа" были вынуждены поднапрячься и удовлетворить тетины требования. Кстати о женевском патриотизме Тетьлери: она порвала отношения с английской принцессой, такой же набожной, как и сама тетя, за то, что в письме та допустила какую-то шуточку по поводу Женевы».

«К одиннадцати часам она возвращалась на свою любимую виллу Шампель: карета да вилла — единственная роскошь, которую тетя себе позволяла. Она много тратила на благотворительность, как я уже говорила, и совсем мало на себя. Помню как сейчас ее черные платья, элегантные, чуть удлиненные сзади наподобие шлейфа — но старые, потертые, кое-где заботливо заштопанные. В полдень раздавался первый удар гонга. В половине первого — второй удар, и нужно было немедленно отправляться в столовую. Не позволялось ни малейшего опоздания. Дядя Агриппа, Жак, Элиана и я стоя ожидали явления той, которую между собой называли "Шефиня". Конечно же, никто не мог сесть, пока она не займет свое место».

«За столом, после благодарственной молитвы, мы начинали вести беседы на приличествующие темы, как-то цветы ("обязательно надо расплющивать кончики стеблей подсолнухов, тогда они лучше стоят"), или красота заката ("я так наслаждалась этими красками, я так благодарна Господу за это великолепие"), или капризы погоды ("мне показалось, что сегодня утром похолодало"), или последняя проповедь любимого пастора ("так мощно по содержанию, так прекрасно изложено"). Много говорилось также о миссионерской деятельности в Замбези, так что я теперь отлично разбираюсь в негритянских племенах. Например, я знаю, что в Лесото правил король Леваника, что жители Лесото называются басото и изъясняются они на языке сесото. Наоборот, считалось неприличным беседовать о вещах, как говорила тетушка, приземленных. Я помню, как-то я легкомысленно сказала, что суп кажется мне пересоленным, и тетушка нахмурила брови и ледяным тоном меня одернула: "Тцц, Ариадна, прошу тебя!" Такая же реакция была, когда я не удержалась и сняла пенку с только что поданного какао, — мне тут же стало не по себе под ее холодным пристальным взглядом».

«Такая холодная — и в то же время в глубине души очень добрая, тетушка не умела выражать свои чувства, не показывала свою доброту. Это происходило вовсе не от бесчувственности, а от благородной сдержанности, и еще, может быть, от страха перед всем плотским. Никогда никаких ласковых слов, да и целовала она меня очень редко — и всегда только самыми кончиками губ легко касалась лба. Зато когда я болела, она по нескольку раз вставала ночью и заходила в детскую, чтобы проверить, не проснулась ли я, не раскрылась ли. Дорогая моя Тетьлери, никогда-то я не осмелилась вас так назвать».

«Надо упомянуть где-нибудь в романе мои детские богохульства. Я была очень набожна и при этом порой, когда принимала душ, у меня внезапно вырывалось: "Бог гадкий!" И тут же я кричала: "Нет, нет, я этого не говорила! Бог хороший, Бог очень добрый!" И потом это начиналось снова, я опять богохульствовала! Это было какое-то наваждение, и в наказание я била себя».

«А вот в голову пришло еще воспоминание. Тетьлери сказала, что самый страшный грех — против Святого Духа. Вечером в кровати я не могла устоять перед искушением и шептала: "А я грешу против Святого Духа!" Конечно, я не понимала, что это на самом деле значит. Но тут же в ужасе зарывалась в простыни и объясняла Святому Духу, что это была просто шутка».

«Тетьлери даже не подозревала, в какой ужас приводили нас с Элианой некоторые ее слова. Например, ей казалось, что для нашего же блага следует постоянно говорить с нами о смерти, чтобы приготовить нас к самому важному — вечной жизни. Нам было лет по десять — одиннадцать, когда она стала читать нам рассказы умирающих детей, которых в агонии постигало озарение и они слышали ангельские голоса. У нас с сестрой это вызвало какую-то истерическую манию, стало навязчивой идеей. Я помню, какой ужас вызвали вычитанные в календаре слова из Библии: "Ты умрешь и почиешь в Бозе". Когда младшая кузина Армиот пригласила нас с Элианой в воскресенье на полдник, я ответила ей: не уверена, что мы придем, потому что, возможно, почием в Бозе. С тех пор, хотя я и не утратила веру, но панически боюсь псалмов, в особенности того, что начинается: "Кому ты, Господи, откроешь врата в чертог пресветлый твой".[1] Невыносимо слышать, как люди в церкви хором выпевают эти гимны с фальшивой радостью, с какой-то болезненной экзальтацией, убеждая себя, что просто счастливы будут умереть — и при этом зовут доктора при малейшей болячке».

«Вот еще некоторые воспоминания, бегло, в нескольких словах, только чтобы не забыть. В романе я уже опишу их подробнее. Тетушкино вышивание по канве после утренней и вечерней молитвы. Молитву мы часто заканчивали псалмом "Как лань, утомленная летней жарой",[2] что вызывало у меня бешеный приступ смеха, который я еле сдерживала. Тетьлери еще долго молилась в одиночестве, три раза в день, всегда в одно и то же время, в своей спальне, и ее нельзя было в это время беспокоить. Однажды я подглядела за ней в замочную скважину. Она стояла на коленях, с опущенной головой и закрытыми глазами. Внезапно ее лицо озарилось удивительно прекрасной и странной улыбкой. Да, еще нужно вставить где-нибудь, что она ни при каких обстоятельствах не прибегала к помощи никакого врача, даже дядюшки Гри. Она верила в исцеляющую силу молитвы. Что касается ее страха перед всем плотским, о котором я уже говорила выше, нужно упомянуть о ее полотенцах в ванной комнате. Для каждой части тела было свое полотенце. Полотенцем для тела ни в коем случае нельзя было вытирать лицо. Это разделение, вызванное смутным страхом согрешить по неведению, мог придумать невежда — и святой. Нет, я, пожалуй, в романе не стану рассказывать эту историю про полотенца: не хочется выставлять тетушку в смешном виде. Я еще забыла сказать, что она никогда в жизни не прочла ни одного романа — все из-за того же отвращения к лжи».

«Теперь — только телеграфный стиль. После смерти Жака и Элианы мы с Тетьлери остались вдвоем на вилле, потому что дядюшка Гри уехал с миссией в Африку, лечить больных туземцев. Моя религиозная истерия. Я больше не верила — или верила в то, что больше не верила. В нашем кругу это называлось кризисом опустошенности. Я решила сдавать экзамены на филолога. В университете я познакомилась с Варварой Ивановной, тонкой и умной девушкой, русской эмигранткой. Мы быстро подружились. Она казалась мне очень красивой. Мне нравилось целовать ее руки, ее румяные щеки, ее тяжелые косы. Я постоянно думала о ней. В общем, это была любовь».

«Тетьлери совсем не нравилась эта дружба. "Русская, тцц, я тебя прошшу!" ("прошу" вырывалось с шипением, как струйка пара). Она не желала знакомиться с Варварой, но и не запрещала мне с ней видеться, и этого было достаточно. Но однажды к нам пришли полицейские, чтобы навести справки о некоей Сияновой, временно проживающей в Женеве. Меня дома не было. От полицейских Тетьлери узнала две ужасные вещи. Во-первых, что моя подруга принадлежала к партии меньшевиков, другими словами русских революционеров. Во-вторых, она была любовницей руководителя группы, высланного из Швейцарии. Вечером, когда я вернулась домой, тетя приказала мне немедленно порвать все отношения с этой порочной особой, которая стоит на учете в полиции и к тому же революционерка. Я возмутилась. Расстаться с моей Варинькой? Да никогда! И вообще, я была уже взрослой. Тем же вечером я собрала вещи, мне помогла наша старая служанка Мариэтта.

Тетьлери закрылась в комнате и отказалась выйти ко мне. Я ушла. Интересно, получится из этого роман? Ну, я продолжаю».

«Мы с подругой сняли комнату в городе — маленькую и довольно убогую. Своих денег у меня было очень мало: папа потерял почти все состояние в результате каких-то сложных финансовых махинаций, приведших к краху. Но мы были счастливы вдвоем. Мы вместе ходили в университет, я на филологический, она на факультет социальных наук. Студенческая жизнь. Маленькие ресторанчики. Я даже начала немного пудриться, чего никогда не делала, живя у тетушки. Но что касается губной помады, я никогда ею не пользовалась и не буду. Это так пошло, так вульгарно. Я начала учить русский, чтобы говорить с Варварой на ее родном языке, чтобы стать еще ближе. Мы спали вместе. Да, это была любовь, но чистая любовь — почти… однажды в воскресенье я узнала от Мариэтты, которая часто ко мне заходила, что тетушка уезжает в Шотландию. Мое сердце сжалось: я понимала, что именно из-за меня, из-за той жизни, которую я вела, она обрекает себя на добровольное изгнание».

«Несколько месяцев спустя, во время пасхальных каникул, Варвара призналась мне, что больна туберкулезом и больше не может ходить в университет. Она скрывала это, чтобы меня не расстраивать и к тому же не усугублять наше и без того плачевное финансовое состояние поездками в горы на лечение. Я тут же отправилась к ее лечащему врачу — и узнала, что уже слишком поздно для лечения в санатории и жить ей осталось от силы год».

«Последний год ее жизни был нелегким для меня. Конечно, я отказалась от всех занятий и целиком посвятила себя Варваре. Я ухаживала за ней, готовила еду, мыла и стирала. Но иногда, по вечерам, мне так хотелось куда-нибудь сходить, меня приглашали университетские друзья, не девушки и юноши моего круга, а преимущественно иностранцы. Я иногда уходила — на ужин, на студенческий бал, в театр. Я знала, как тяжело она больна, и тем не менее не могла удержаться и убегала развлекаться. Варинька, дорогая, прости, я была такой молодой. Когда я возвращалась, мне было стыдно, тем более что она никогда ни в чем меня не упрекала. Правда, однажды, когда я в два часа ночи вернулась с бала и наговорила ей невесть чего в свое оправдание, она мне спокойно ответила: "Да, но я-то скоро умру". Я никогда не забуду этот устремленный на меня взгляд».

«На следующий день после смерти Варвары я вгляделась в ее руки. Даже не касаясь их, можно было ощутить, какие они холодные, тяжелые — как мраморные. Матово-белая тусклая кожа, распухшие пальцы… И я поняла, что все кончено, все-все кончено».

«Когда я вернулась с кладбища, мне стало страшно в маленькой квартирке, где она по ночам ожидала моего возвращения из театра или с бала. Я решила переехать в отель "Бельвю". Адриан Дэм, который получил назначение в Лигу Наций, жил в том же отеле. Родители его тогда еще не приехали. Однажды вечером я вдруг обнаружила, что у меня практически совсем нет денег. Не получится даже оплатить счет за неделю. Я была одна-одинешенька на свете, некому помочь. Дядюшка — в Центральной Африке, тетя — где-то в Шотландии. Да и если б я знала ее адрес, все равно бы не осмелилась написать. А люди моего круга — кузины, дальние родственники, знакомые — все перестали со мной общаться, когда я ушла из дома и стала жить "с русской революционеркой"».

«Точно не знаю, что произошло после того, как я выпила все эти порошки веронала. Я, наверное, открыла дверь из комнаты, и Адриан, возвращаясь домой, обнаружил меня лежащей в коридоре. Он поднял меня, отнес в мою комнату. Увидел пустые упаковки веронала. Позвал врача. Промывание желудка, какие-то уколы. Кажется, несколько дней я была при смерти».

«Выздоровление. Визиты Адриана. Я рассказывала ему про Варвару, про Элиану. Он утешал меня, читал мне вслух, приносил мне книги и пластинки. Единственный человек в мире, которому было до меня дело. Я жила в каком-то оцепенении. Яд отравил мой мозг. Он спросил как-то вечером, не хочу ли я стать его женой, и я согласилась. Мне так нужен был человек, который добр ко мне, заботится обо мне, любуется мной — ведь в тот момент я чувствовала себя совершенно деклассированной. И при этом нищей и не готовой к борьбе за существование, лишенной практических умений, неспособной даже работать секретаршей. Мы поженились до приезда его родителей. И он был терпелив, когда я сказала ему, что боюсь тех вещей, что происходят между мужчиной и женщиной».

«Вскоре после моей свадьбы смерть Тетьлери в Шотландии. Меня вызвал ее нотариус. По завещанию (хотя оно и было написано после скандала и ухода из дома) я получала все, кроме виллы в Шампель, которую она оставила дяде Агриппе. Приезд родителей Адриана. Моя истерия. Целыми неделями я не выходила из комнаты, лежала, читала. Адриан приносил мне еду в постель. Потом мне захотелось уехать из Женевы. Он попросил долгий отпуск без сохранения содержания. Наши поездки. Его доброжелательность. Мои капризы. Один раз я прогнала его просто потому, что он — не Варвара. Потом я его опять позвала. Он вернулся — такой нежный, такой добрый. И тогда я ему сказала, что была злой женщиной, но с этим покончено, и теперь я стану хорошей и он может снова выйти на работу. Мы вернулись в Женеву».

«По возвращении я пригласила в гости прежних подружек. Они все пришли со своими мужьями. Теперь все, от них ни слуху ни духу. Им достаточно было посмотреть на мамашу Дэм и ее крошку-мужа. Мои кузины, Армиоты и Саладины, конечно, приглашали меня, но одну, без мужа. Естественно, я не приходила».

«Надо обозначить в романе двух персонажей — папеньку Дэма, которого я очень люблю, и мамашу Дэм, ханжу и лицемерку с набожной гримасой на постной физиономии. Как-то раз эта скотина спросила меня, в каком состоянии моя душа, и сообщила, что она к моим услугам, если мне захочется с ней серьезно поговорить. На ее языке серьезный разговор означал разговор о религии. Однажды она осмелилась спросить меня, верю ли я в Бога. Я ответила ей, что не всегда. Тогда, чтобы обратить меня, она объяснила, что Наполеон верил в Бога, и, соответственно, я тоже должна верить. Это все с ее стороны попытки показать, кто в доме хозяин. Ненавижу ее. Она вовсе не христианка, наоборот. Коровища она и верблюдица. Вот дядя Агриппа, да, это настоящий христианин. Добрейший, просто святой. Настоящие протестанты — что может быть лучше! Да здравствует Женева! Тетьлери тоже была замечательная. Ее вера была несколько ветхозаветной, но благородной и искренней. А к тому же у этой Дэмихи такая жуткая речь. Вместо спать она говорит отдыхать. Вместо красивый — крясивый, вместо общество — опчество, вместо пожалуйста — пыжалста».

«В романе обязательно надо сказать о ее способности отпускать гнуснейшие замечания с улыбочкой, для начала покхекав, чтобы прочистить горло. Когда она кхекает, я уже знаю, что готовится какая — нибудь слащавая гадость. Например, вчера утром, спускаясь, я услышала омерзительное клацанье ее туфель по паркету. Она меня опередила! Уже поздно бежать! Она взяла меня за руку и сказала, что хочет поделиться со мной кое-чем интересненьким, привела меня в свою комнату, усадила. Кхеканье, потом чудовищная лучезарная улыбка Агнца Божьего, и она начинает: "Я должна рассказать вам такую прекрясную вещь, уверена, вам понравится. Представьте себе, только что, уходя на работу, Адриан уселся ко мне на колени, сжал меня в объятиях и произнес: дорогая мамочка, я люблю тебя больше всех на свете! Правда, дорогая, это так прекрясно?" Я посмотрела на нее и вышла. Если бы я сказала ей, что она мне отвратительна, знаю, какова была бы реакция. Она бы поднесла руку к сердцу жестом мученицы, брошенной на растерзание львам, и патетически изрекла бы, что прощает меня и будет за меня молиться. Везет же этой гадюке, она считает себя всегда готовой, как солдат, к Вечной Жизни. Можно сказать, порхает в преддверье Вечного Блаженства. Она утверждает даже, что с радостью встретит смерть (на ее жаргоне это называется "отправиться в последний путь")».

«Вот еще несколько заметок для будущего романа. Мамаша Дэм — в девичестве Антуанетта Лееберг, родилась в Бельгии, в городе Монс. После смерти отца — кажется, нотариуса — судьба отвернулась от нее. В сорок лет, наделенная минимумом прелестей и шарма, зато обилием костей и бородавок, она тем не менее выскочила замуж за славного, но безвольного Ипполита Дэма, малюсенького буржуа родом из кантона Во, бывшего счетовода в одном из женевских частных банков. Бельгийка по национальности, она стала гражданкой Швейцарии, выйдя замуж за усатенького и бородатенького Ипполита. Адриан был племянником Антуанетты. Ее сестра, мать Адриана, вышла замуж за бельгийского дантиста по имени Янсон. Родители Адриана умерли, когда он был совсем маленьким, и тетка отважно приняла на себя роль матери. От мадам Рампаль, у которой она была компаньонкой и которая большую часть времени проводила в Веве, ей досталась в наследство вилла в этом маленьком швейцарском городке. Она сделала из нее санаторий для выздоравливающих набожных вегетарианцев. После смерти матери, желая отойти и развеяться, туда попал Ипполит Дэм, 55-летний владелец небольшого уютного доходного дома в Женеве. Антуанетта не отходила от него ни на шаг, ухаживала за ним, когда он заболел. Выздоровев, он подарил ей цветы. Сорокалетняя девственница затрепетала и почти без чувств упала в объятия ошеломленного человечка, пролепетав, что она согласна, да, она чувствует, что такова воля Божья. Благодаря протекции некоего ван Оффеля, дальнего родственника Дэмов, занимающего какой-то важный пост в бельгийском Министерстве иностранных дел, Адриан, закончивший филологический факультет в Брюссельском университете, получил место в секретариате Лиги Наций. Я забыла сказать, что за несколько лет до этого чета Дэмов усыновила дорогого сиротку и он стал Адрианом Дэмом».



«Да, и еще: едва оказавшись в Женеве, мамаша Дэм почувствовала настоятельный духовный позыв вступить в так называемую Оксфордскую группу. С самого момента вступления в эту религиозную секту (которую она обожала, потому что там можно называть на "ты" и по имени самых высокопоставленных дам) она без устали получала "указания свыше", что на Оксфордском жаргоне означало изъявления Божьей Воли непосредственно из первых рук. Едва став членом группы, Дэмиха получила указание свыше пригласить на обед или на ужин своих именитых сообщниц (она предпочитала слово "ланч", казавшееся ей более изысканным, и произносила его "лянч"). Колоньи, где располагалась вилла Дэмов, считался приличным кварталом, и дамы получили указание свыше принять приглашение. Но, познакомившись с папочкой Дэмом, они немедленно получили указание свыше дальнейшие приглашения отклонять. Осталась только некоторая мадам Вентрадур, которая все же получила указание свыше принять два или три приглашения на чай. О папа, о тетушка Валери, о дядя Агриппа, мои благородные христиане, такие настоящие, такие искренние, такие чистые. Да уж, правда, нет ничего прекраснее истинных чистокровных женевских протестантов. Все, я устала. Завтра продолжу».

Внизу зазвонил телефон. Он открыл дверь, вышел на площадку, склонился над лестничным пролетом и прислушался. Голос, очевидно, той старухи.

— Нет, нет, Диди, детка, не волнуйся, что опоздаешь, ты можешь поужинать во Дворце Объединенных Наций или сходи в тот ресторанчик, твой любимый, «Жемчужина озера», потому что у нас изменились планы. Я как раз собиралась тебе звонить, чтобы сообщить важную новость. Представь, дорогуша, нас с Папулей неожиданно пригласили на лянч к нашей дорогой мадам Вентрадур. Первый раз на обед, а не на чай, чтобы укрепить дружбу, то есть теперь мы будем на короткой ноге. Как я тебе уже сказала, это изменит наши планы, во-первых, я сейчас же позвоню нашей дорогой Рут Гранье и перенесу на завтра чай с медитацией, а во-вторых, я на сегодняшний обед запланировала поджарить барабульку, но она же не доживет до завтра, даже в холодильнике, конечно, обидно будет есть ее сегодня вечером после такого шикарного обеда, который нас ожидает, но что делать, съедим вечером, и тогда лотарингский пирог, намеченный на сегодняшний вечер, съедим завтра на обед, ведь он лучше хранится, чем барабулька. Ну вот, возвращаясь к нашему приглашению, я расскажу тебе поподробнее, только быстренько, я же тороплюсь, ну все равно, мы поймаем такси на остановке, но надо рассказать, тебе точно понравится. Только что, ну буквально десять минуточек назад, у меня было открявение, даже скорей указание свыше, что нужно позвонить нашей дорогой мадам Вентрадур, чтобы порекомендовать ей очень полезную книгу Элен Келлер, ну ты знаешь, эта восхитительная слепоглухонемая, всегда такая жизнерадостная, и вот слово за слово, все о высоких материях, она стала жаловаться мне на свои домашние хлопоты, ну ты знаешь, у нее такой штат прислуги, кухарка, уборщица, стильная горничная, как в лучших домах, садовник, который при этом еще и шофер. А на завтра у нее в планах прием генерального консула с супругой, они проведут у нее несколько дней, и она, конечно, хочет, чтобы все было тип-топ. И на сегодня она как раз наметила мытье окон, всего тридцать окон, из них двадцать фасадных, но женщина, которая обычно выполняет такого рода работу, ни с того ни с сего заболела, чего еще ожидать от простонародья, думают только о себе, вечно подводят в последний момент, когда уже не знаешь, как и выкрутиться. И конечно, бедная мадам Вентрадур совершенно растерялась, не зная, за что хвататься. И вот по зову сердца я вдруг вдохновенно решила предложить ей услуги нашей Марты, а что, с радостью, на весь сегодняшний день, пусть помоет ей окна, там такие десять окошек с японскими витражами в стиле модерн, ну ты помнишь, мы же в январе ходили к ней на чай. Она согласилась, так благодарила, так благодарила, была так взволнована. Да и я рада, что меня вдруг посетило вдохновение, доброе дело никогда не проходит даром. И я ей тогда сказала, что сама приведу ей Марту, бедная девочка такая бестолковая, запутается и не сможет попасть в шикарную виллу Вентрадур. А она ведь такая импульсивная, ты знаешь, и она воскликнула: «Но послушайте, приходите тогда обедать с мужем, просто, без церемоний!» Подумай, без церемоний, у нее всегда так мило, мне рассказывала Рут Гранье, так изысканно. И сервировано по всем правилам! И мы оба приглашены! Что-что? Да, в час дня, ты знаешь, что в хороших домах это самое подходящее время для лянча. Должна тебе сказать, я рада, что можно сегодня задействовать на весь день Марту, а то она обленилась, теперь ведь есть стиральная машина, и Марта с утра успевает сделать всю работу, а зато она хоть поглядит, как выдрессирована прислуга в хороших домах. Я дала ей понять, что она должна почитать за счастье помыть окна для такой знатной дамы, в таком шикарном дворце. Ну конечно, когда мы пойдем на остановку такси, пусть она идет на несколько шагов сзади, а то что скажут соседи. Ну, я ей это мягко так объясню. Да и ей самой было бы неудобно идти рядом с нами, она чувствовала бы себя не в своей тарелке. Ну и вот, я тебе рассказала все хорошие новости, а теперь пока-пока, дорогуша, мне надо переодеться, еще позвонить нашей дорогой Рут Гранье, и проследить, чтобы Папуля оделся как следует, и надавать ему инструкций, как вести себя, как кушать, особенно, конечно, перьвое, а то он кушает так шумно, ужяс! Да, кстати, мадам Вентрадур про тебя спрашивала, ее так заинтересовало, когда я рассказывала о твоей работе, я ведь могу передать ей от тебя привет? Что-что? Передать поклон? Ну да, конечно, это тоньше, это более любезно, она оценит, она ведь так хорошо воспитана. Что, дорогой? Хорошо, как скажешь. Я позову ее, она, как всегда, за своим пианино, подожди секундочку. (Недолгая тишина, затем опять голос.) Она просила передать, что не может подойти к телефону, не может, видишь ли, прервать сонату на середине. Да, миленький, именно так и сказала. Послушай, Диди, зачем тебе ехать домой, поужинай спокойно в «Жемчужине озера», по крайней мере, до тебя кому — то будет дело. Ну все, прощаемся, я должна спешить. До свидания, дорогуша, до вечера, верная мамочка будет ждать тебя, ты знаешь, что всегда можешь на нее рассчитывать.

Он вернулся в комнату, растянулся на кровати, вдохнул запах одеколона. Из гостиной доносились аккорды «Альбома для юношества» Шумана. Играй, любимая, играй, ты еще не знаешь, что тебя ожидает, прошептал он и резко вскочил с кровати. Пора переодеваться.

Он натянул старое выцветшее пальто, такое длинное, что оно волочилось по земле. Нахлобучил драную меховую шапку, надвинул ее поглубже, чтобы не выбивались волнистые черные пряди. Полюбовался в зеркале на свое убогое и нелепое отражение. Но оставалось самое важное. Он намазал клеем гладкие щеки и нацепил белую бороду, а затем отрезал две полоски черного пластыря и наклеил их на передние зубы, оставив нетронутыми один зуб сверху и один снизу — так, чтобы казалось, что в пустом рту одиноко посверкивают два клыка.

В полумраке зеркала он приветствовал на иврите свое отражение. Он был теперь старым евреем, бедным и больным, но сохранившим благородную осанку. В конце концов ведь таким и станет. Лет через двадцать не узнаешь красавца Солаля, если еще раньше он не помрет и не сгниет в могиле. Вдруг он замер и вслушался. Шум шагов на лестнице, ария Керубино: «Voi che sapete che cosa e amor». Да, дорогая, я знаю, что это любовь, сказал он, схватив сумку и скрывшись за тяжелыми бархатными шторами.

II

Она вошла, мурлыча мелодию Моцарта, подошла к зеркалу, поцеловала отражение своих губ и долго смотрела на себя. Вздохнула, улеглась на кровать, раскрыла книгу Бергсона и стала листать, закусывая шоколадными батончиками с тумбочки. Потом встала и направилась в ванную, примыкающую к комнате.

Журчание воды, смешок, еще смешок, невнятный лепет, тишина и внезапный плеск — тело погрузилось в воду. И раздался голос, звенящий серебряными колокольчиками. Он на цыпочках вышел из-за шторы, подошел к двери, отделяющей ванную от комнаты, прислушался.

— Как я ужасно люблю горячую воду, постой, дорогая, постой, нужно оставить тонкую струйку, чтобы вода постепенно нагревалась до обжигающе горячей, когда мне неудобно, у меня глаз начинает слегка косить, так мило, а эта Джоконда, она похожа на уборщицу, не понимаю, что за кутерьму развели вокруг сей славной простушки, ах, мадам, я вас не беспокою, нет, нет, месье, нисколько, только отвернитесь, на меня сейчас не стоит смотреть, с кем имею честь, месье? Меня зовут Амундсен, мадам, о, я полагаю, вы норвежец? Да, мадам, ах, прекрасно, прекрасно, мне очень нравится Норвегия, а вы там были, мадам? Нет, но я в восторге от вашей страны, все эти фьорды, северное сияние, симпатичные тюлени, а еще я в детстве пила рыбий жир, производства островов Лофотен, мне так нравилась этикетка на пузырьке, а кстати, как вас зовут, месье? Эрик, мадам, а меня Ариадна, а вы женаты, месье? Да, мадам, у меня шестеро детей, один из них негритенок, о, великолепно, месье, мои поздравления вашей супруге, а животных вы любите? Да, мадам, конечно, ну тогда, месье, мы с вами родственные души, а вы читали книгу Грея Оула, Серой Совы — он наполовину индеец, метис из Канады, превосходный человек, который посвятил свою жизнь сохранению популяции бобров, я дам вам почитать, вам наверняка понравится, но сами канадцы, белые, я их просто ненавижу за эту их песню, вы слышали, «Alouette», то есть милый жаворонок, а потом сразу же: я тебя ощиплю, они еще говорят ошшипаю, какое плебейство, и они гордятся своей подлой песенкой, это почти их народная песня, я попрошу английского короля, чтобы он ее запретил, да — да, король делает все, что я попрошу, он со мной очень любезен, я еще его попрошу заняться бобрами, а вы состоите в Обществе защиты животных? Ох, нет, мадам, увы, что же, очень жаль, я вам пришлю членский билет, а я вот состою в нем с детства, попросила еще маленькой, чтобы меня вписали, и в завещании я оставляю Обществу защиты животных значительную сумму, ну раз вы так настаиваете, я буду называть вас Эрик, но все равно не оборачивайтесь, одно дело — называть по имени, другое дело — позволять фамильярности, и еще важно не сдирать корочку, может пойти кровь, я недавно упала и оцарапала коленку, и образовалась маленькая корочка с засохшей кровью, надо стараться ее не ободрать, обдирать так приятно, но ранка начинает кровоточить, и потом снова образуется корочка, и снова я ее срываю, в детстве я постоянно эту корочку срывала, как это было восхитительно, но теперь запрещено, о нет, это вовсе не будет так уж некрасиво, корочка совсем маленькая, коленка от этого не станет уродливой, я вам покажу, когда оденусь, а вы любите кошек? Да, мадам, обожаю, я была в этом уверена, такой славный человек, как вы, не может их не любить, я покажу вам фотографию моей кошечки, вы увидите, какая она прекрасная, ее звали Муссон, правда, красивое имя? Это я его придумала, мне оно сразу пришло в голову, едва ее принесли, ей было два месяца, глаза голубые, как у ангела, пушистая, хорошенькая, как картинка, вскинула на меня свои глазки, и я сразу полюбила ее всем сердцем, увы, Эрик, ее нет больше с нами, ей понадобилась операция, и бедная малышка не перенесла анестезии, у нее было слабое сердце, она умерла на моих руках, напоследок взглянув на меня своими небесно-голубыми глазами, да, во цвете лет, ей и двух годиков не было, она даже не успела познать радость материнства, собственно говоря, потому и понадобилась операция, что она не могла иметь детей, я долго медлила и все же решилась, теперь упрекаю себя за это, я не сразу смогла даже смотреть на ее фотографии, но вообще это ужасно, что спустя какое-то время начинаешь меньше переживать смерть близкого любимого существа, она была моим другом, с ней никто не сравнится, это было создание с настолько тонкой душой и благородными чувствами, настолько сдержанное и воспитанное, например, когда была голодна, она бежала в кухню к холодильнику, чтобы показать мне, что пора ее кормить, и потом быстро возвращалась в комнату и начинала просить меня так скромно, так грациозно, так вежливо, она умоляла меня, раскрывая и закрывая розовый ротик без единого звука, безо всякого мяуканья, благородная и деликатная просьба, да, несравненный друг, а когда я принимала ванну, она ложилась на бортик, чтобы составить мне компанию, иногда мы играли — я высовывала из воды ногу, а она пыталась ее поймать, не могу больше говорить о ней, это слишком больно, завтра, если вы хотите, Эрик, сходим посмотрим мою белку, я что-то за нее волнуюсь, у нее вчера был такой грустный вид, она так трогательно вытаскивает свою подстилочку и проветривает, а потом сушит на солнышке, и еще грызет орешки, я всегда даю ей без скорлупы, чтобы она не сломала зубки, Эрик, а хотите, я расскажу о своей мечте? О да, мадам, с превеликим удовольствием, мадам, ну вот, я мечтаю иметь большое поместье, где жили бы самые разные звери, ну, во-первых, львенок, с такими большими лапами, толстыми-толстыми лапами с мягкими подушечками, и я бы его все время гладила, и, когда бы он вырос, он бы меня ни за что не тронул, ведь их достаточно просто любить, и еще благородный дедушка-слон, ах, если бы у меня был слон. Мне бы никогда не надоедало ездить на рынок за овощами — он вез бы меня на спине и хоботом подавал бы мне овощи с прилавков, а я бы давала ему в хобот деньги, и он бы расплачивался с продавцами, и у меня в имении были бы еще бобры, я бы для них велела сделать речку, для них одних, чтобы они мирно строили свои жилища, так грустно думать, что они на грани вымирания, это не дает мне уснуть, когда я вечером ложусь в постель, а тех женщин, которые носят бобровые шубы, нужно сажать в тюрьму, правда? Да, мадам, совершенно с вами согласен, ах, как приятно беседовать с вами. Эрик, во всем-то мы с вами согласны, а вот мне еще хотелось коал, у них такие чудесные маленькие носики, но они могут жить только в Австралии, потому что питаются листьями какой-то особой разновидности эвкалипта, а то бы я завела парочку, я вообще всех животных люблю, даже тех, которых люди считают уродливыми, вот, когда я была маленькая и жила у тети, у меня была совушка-сова, мудрая голова, совершенно ручная, ласковая, просто душенька, она просыпалась на закате и сразу садилась ко мне на плечо, смотрела на меня, поворачивая голову, а тело ее при этом не двигалось, или правильнее сказать «телом не двигая», наверное, так, и она внимательно смотрела на меня своими золотистыми глазами, и придвигала голову ближе, и вдруг целовала меня своим крючковатым, как у старого нотариуса-крючкотвора, носом, а однажды ночью мне не удавалось заснуть, и я вышла поболтать с ней, но не нашла ее в шалашике, который отгородила для нее в сарае, я провела ужасную ночь, бегала по саду и звала ее по имени, Магали, Магали! Увы, я ее так и не нашла, уверена, она сама никогда от меня бы не улетела, она очень была ко мне привязана, видимо, ее утащила какая-нибудь хищная птица, она теперь не страдает, ох, лишь бы меня не похоронили заживо, я так этого боюсь, шум шагов над моей могилой, шаги приближаются, я кричу, зову на помощь, царапаю крышку гроба, пытаясь освободиться, а шаги удаляются, живые меня не услышали, я задыхаюсь, ах нет же, я не задыхаюсь, я всего-навсего в ванной, ну и вот, я всех зверей люблю, к примеру, жабы, такие трогательные, слышали песню жабы в ночной тишине, такая благородная грусть, эта песнь одиночества, когда я однажды услышала ее, мое сердце сжалось от тоски, а еще как-то раз недавно я подобрала лягушонка со сломанной лапкой, он лежал на дороге, я смазала ему лапку йодом, а когда бинтовала, он даже не вырывался, понимал, что я лечу его, его бедное сердечко колотилось сильно-сильно, и он даже не открывал глаз, так был измучен, ну скажи мне что-нибудь, лягушонок, а ну, давай, мой милый, улыбнись, он не пошевелился, только открыл один глаз и посмотрел на меня таким взглядом, как если бы говорил: понимаю, вы друг, и я его посадила в коробку с розовой ватой, для уюта, чтоб он чувствовал, как ему рады, и спрятала его в подвале, чтобы он не попался на глаза Дэмихе, теперь ему лучше. Слава богу, теперь он точно оправится, я чувствую, что привязываюсь к нему все сильнее, когда я захожу в подвал поменять ему повязку, он глядит на меня с таким неподражаемым выражением благодарности, ох, в саду есть такой старый никому не нужный павильон, я его переделаю для себя, буду приходить туда, чтобы спокойно размышлять, и лягушонка туда поселю, когда он окончательно выздоровеет, чтобы восстанавливал силы в более веселой обстановке, и, может быть, он привяжется ко мне и не захочет меня покидать, ой, сейчас я выругаюсь, но не вслух, мне холодно, пусти, пожалуйста, горячую воду, хорошо, что я решила завесить окна в комнате такими плотными шторами, как-то больше верится в мои истории, и мой отшельник в полумраке кажется более реальным, что за глупость засунуть шкаф в ванную, платья же испортятся, решено — завтра же прикажу его переставить назад в комнату, итак, я стану знаменитой писательницей, меня будут умолять прийти на благотворительную распродажу, чтобы подписывать мои книги, но я откажусь, это не в моем стиле, у меня такие великолепные ноги, другие женщины волосатые, как обезьяны, а у меня ноги гладкие, как у статуи, да, дорогая моя, ты просто красавица, а какие зубы, представьте себе, Эрик, мой дантист считает, что у меня великолепные зубы, каждый раз, как я к нему прихожу, он говорит: о мадам, это необыкновенно, мне совершенно нечего делать с вашими зубами, они безупречны, так что, мой дорогой, вы понимаете, как вам повезло? Да вот только я не особенно счастлива, хорошо хоть у меня отдельная комната, но утром я слышу, как он встает и насвистывает свои бельгийские песенки, д'Обли — это же женевская высшая аристократия, а я вот очутилась в семье мелких буржуа, да-да, вы правы, Эрик, я очень хороша собой, в моих глазах сияют золотые искорки, вы заметили? Все остальное тоже великолепно, гладкие душистые щеки, нежный голос, благородный лоб, нос, правда, немного великоват, но зато какой прекрасной формы, и лицо честное и вдобавок ненакрашенное, и черты лица такие тонкие, ах, как ужасно все время быть взрослой, вскоре я отправлюсь за моими зверями, это меня развеселит, когда мы поближе познакомимся, я вам их покажу, там ягненок и утенок и зеленый плюшевый котенок, но только он сейчас болен, у него понос, еще белые медведи, и деревянные лошадки, и всякие другие медведи, не белые, и собачки из стекла, и бумажные гофрированные корзиночки от пирожных, для купанья моих зверей всевозможных, всего числом шестьдесят семь, я посчитала, а королем у них большой медведь, но вам я по секрету скажу, что настоящий король — маленький слон, у него отломана нога, жена его — утка, а принц наследник — мой маленький бульдог, точилка для карандашей, спит в раковине гребешка Сен-Жак, он так похож на английского полицейского инспектора, ну, в общем, вам понятно, что это за идиотские истории, а теперь уходите, пожалуйста, я собираюсь вылезти из ванны и не хочу, чтобы вы меня видели, между нами говоря, вы глуповаты, не умеете поддержать разговор, да, мадам, и больше ни слова, дуйте отсюда живо, дурачина, я сейчас стану облачать себя в роскошные одежды для моего собственного личного удовольствия.

Снова скрывшись за шторами, он залюбовался ею, высокой и стройной, великолепно сложенной, ее тонким прекрасным лицом, ее изящным вечерним платьем. Она гордо выхаживала по комнате, украдкой поглядывая на себя в зеркало, и за ней струился душистый шлейф ароматов.

— Самая красивая женщина на всем белом свете, — заявила она, подойдя к зеркалу и состроив гримаску, и потом долго вглядывалась в свои черты, приоткрыв рот. Это придало ей удивленный и даже слегка придурковатый вид. — Да, все жутко красиво, — заключила она. — Нос крупноват, а? Да нет, нисколько. То что надо. А теперь пора в Гималаи. Где там наша тайная тибетская шапка?

Из ванны она появилась уже в шотландском берете, который никак не сочетался с вечерним платьем, и принялась расхаживать по комнате тяжелым уверенным шагом опытного альпиниста.

— Вот я и в родных Гималайских горах, покоряю вершины страны вечной ночи, где нет места смертным, и лишь последние боги еще держатся на ледяных вершинах под яростными порывами горных ветров. Да, Гималаи — моя родина. Ом мани падме хум! О жемчужина, заключенная в лотосе! Это у нас, тибетцев-буддистов, такая религиозная формула. Предо мной озеро Ямрок, или Ямирок, самое большое озеро Тибета! Слава богам! Лха Джала!

Склонимся же пред священными знаменами! О-ля-ля, я задыхаюсь, шутка ли, шесть часов подъема на этом разреженном воздухе, я не могу больше! И вообще, мне надоело быть тибетской женщиной, ведь нам надо иметь несколько мужей. У меня лично их четыре, и это означает четырехкратное вечернее полоскание горла, учетверенный храп ночью и четыре тибетских национальных гимна поутру. На днях собираюсь с ними всеми развестись. Ох, как же мне плохо живется!

Она прошлась по комнате, обняв себя руками за плечи, с удовольствием прикидываясь дурочкой, укачивая себя каким-то заунывным напевом, все больше кривляясь, по-идиотски выворачивая внутрь носки туфель. Остановилась перед зеркалом и изобразила уже совершенно слабоумную, выкатив глаза, разинув рот и высунув язык, носки вместе — пятки врозь. Отомстив себе подобным образом, она улыбнулась, снова став прекрасной, положила шотландский берет на место и растянулась на кровати, задумчиво прикрыв глаза.

Так, нужно успокоиться, есть у меня один прием, как будто я бьюсь со страшной силой об стенку, дзинь, бум, отлично, а теперь еще сильнее, на всех парах в стену, как снаряд, бумм, замечательно, голова слегка треснула, это полезно и к тому же очень приятно, мне сразу стало лучше, просто шикарно, в доме никого нет, я свободна до самого вечера, интересно, как там мой лягушонок, утром что-то было не очень, надо ему снова обработать рану йодом, бедный мой шпунтик, такой терпеливый, безропотный, не жалуется, хотя ему наверняка щиплет, ну что делать, мой миленький, это для твоего же блага я тебя мажу этим мерзким йодом, он еще пока такой слабенький, надо мне ему давать что — нибудь такое питательное, укрепляющее, я возьму его погулять в сад после сиесты, ты увидишь, как там хорошо, тебе понравится, будем с тобой пить чай, устроим пикник на траве, а что, если стать несравненной укротительницей тигров, буду в высоких сапогах входить в клетку, властный щелчок кнута, повелительный взгляд, глаза мечут искры — и двенадцать устрашенных тигров отступают, зарыдав, пардон, зарычав, ну и, короче, оглушительные аплодисменты, нет, скорее первым аплодирует красавец дирижер, и все вслед за ним, а я даже не кланяюсь, я стою недвижимо, с отстраненным видом, и разочарованно удаляюсь, увы, это неправда, а когда мне было лет десять-одиннадцать, я должна была вставать в семь утра, чтобы в восемь быть в школе, но я ставила будильник на шесть, чтобы успеть представить, что я лечу солдата-героя, надо принять два порошка аспирина, два порошка — это лучше, чем две таблетки, как-то более по-мужски, я тогда смогу заснуть, хорошо? Хорошо, моя родная, нуда, ты моя родная малышка, а вообще, не надо аспирина, я уже и так спать хочу, ох, как классно, что темно, ничего толком не видно, я обожаю полумрак, я тогда себя ощущаю самой собой, мне так хорошо в постели, я шевелю ногами туда-сюда по кровати, чтобы насладиться одиночеством, без хазбенда, безо всякой скверны, я, видимо, так и засну в вечернем платье, что ж, тем хуже, главное — заснуть, когда спим, мы не так несчастны, бедный Диди давеча весь сиял, когда дарил мне этот браслет с бриллиантами, но я тоже была на высоте, я ему не сказала, что терпеть не могу бриллианты, но он славный, только вот трогает меня все время, это раздражает, я сначала дергаюсь, а потом делаюсь неподвижной, как в гробу, сверху кладбищенская земля, никак не вздохнуть, я задыхаюсь, я же верую в бессмертие души, черт возьми, не зря же столько народу в семье были священниками, возможно, здесь, у меня в комнате, сейчас находятся десять маленьких коал, они спят кружком каждый в своей люльке, скрестили лапки на груди, и у каждого такой симпатичный толстый нос, я их уложила спать, а перед сном накормила эвкалиптовыми листьями, ох, не могу больше с открытыми глазами, это все веронал, который я вчера приняла на ночь, он еще действует, я выпила его слишком много, надо, по крайней мере, снять мои любимые белые атласные туфельки, нет так нет, слишком я устала, слишком хочу спать, останусь в них, они мне не мешают, ладно, хватит болтать, спокойной ночи, дорогая, приятных снов.

III

Она сидела на краю кровати в вечернем платье, ее била дрожь. Это сумасшедший, она заперта в одной комнате с сумасшедшим, и ключ тоже у этого сумасшедшего. Позвать на помощь? Нет смысла, дома-то никого нет. Он уже ничего не говорил. Стоял к ней спиной и изучал в зеркале свое долгополое пальто и надвинутую на уши шапку.

Она содрогнулась, заметив, что теперь он наблюдает за ней в зеркале, улыбаясь и поглаживая жуткую белую бороду. Ужасающим было это задумчивое поглаживание. Ужасающей была беззубая улыбка. Нет, главное, не бояться. Он же сам сказал, что бояться ей нечего, он только хочет поговорить с ней, а потом сразу уйдет. Но мало ли что, это же сумасшедший, от него можно чего угодно ожидать. Внезапно он обернулся, и она почувствовала, что он сейчас заговорит. Да, надо делать вид, что внимательно слушаешь.

— В «Ритце», в тот судьбоносный вечер, на приеме у бразильского посла, я увидел вас и сразу полюбил, — сказал он и снова улыбнулся, сверкнув двумя клыками в черном провале рта. — Как мог попасть бедный старик на такой шикарный прием? Увы, только как лакей, лакей в «Ритце», подающий напитки министрам и послам, всякой швали, похожей на меня в былые времена, когда я был молод, богат и всемогущ, когда меня еще не постигли упадок и нищета. В этот вечер в «Ритце», судьбоносный вечер, она явилась мне, благородная среди плебеев, и казалось, что мы одни в этой толпе карьеристов, охотников за успехом, жадных до чинов и наград, похожих на меня в былые времена, и мы одни изгнанники, только я и она, такая же, как я, мрачная и презирающая эту толпу, ни с кем не вступающая в разговор, лишь самой себе подруга, один взмах ресниц — и я узнал ее. Это была она, неожиданная и долгожданная, избранная в этот судьбоносный вечер, избранная с первым взмахом ее длинных изогнутых ресниц. Она, божественная Бухара, чудесный Самарканд, изысканная вышивка на шелке. Она — это вы.

Он остановился, поглядел на нее и еще раз улыбнулся: беззубая улыбка убогой старости. Она справилась с дрожью, опустила глаза, чтобы не видеть этой ужасной обожающей улыбки. Терпеть, молчать, изображать доброжелательность.

— Другим нужны недели и месяцы, чтобы полюбить, и полюбить едва-едва, так что им еще необходимы встречи, общие интересы, взаимное узнавание. Для меня все уложилось в один взмах ресниц. Считайте меня безумцем, но постарайтесь мне поверить. Взмах ресниц, и она посмотрела сквозь меня, и для меня в этом слились и слава, и весна, и солнце, и теплое море, и кромка прибоя, и моя вернувшаяся юность, и рождение мира, и я понял, что все, кто был доселе — и Адриенна, и Од, и Изольда, и другие спутницы моей молодости и моего величия, все они — лишь прислужницы перед ней, лишь предвестницы ее появления. Да, никого до нее и никого после, я могу поклясться в этом на Священном Писании, что я целую, когда его проносят мимо меня в синагоге, переплетенное в золото и бархат, эти священные заповеди Бога, в которого я не верю, но которого почитаю, до безумия я горжусь моим Богом, Богом Авраама, Богом Исаака, Богом Иакова, и я дрожу как осиновый лист, когда слышу Его имя и Его слово.

А теперь послушайте, какое случилось чудо. Когда ей надоело стоять в толпе презренных болтунов, снующих в поисках полезных связей, она отправилась в добровольное изгнание в маленький соседний зал, совершенно пустой. Она — это вы. Такая же, как я, добровольная изгнанница, она не подозревала, что я наблюдаю за ней из-за штор. Так вот, слушайте, она подошла к зеркалу, поскольку, как и я, больна зеркалами, это болезнь одиноких и несчастных, и потом, думая, что никто ее не видит, она подошла вплотную и поцеловала свои губы в зеркале. Это был наш первый поцелуй, любовь моя. Моя безумная сестра, моя возлюбленная, моя возлюбленная с этого первого поцелуя, подаренного ею себе самой. О, ее стройность, о, ее длинные изогнутые ресницы в зеркале — моя душа зацепилась за эти длинные изогнутые ресницы. Взмах ресниц, поцелуй в зеркале — и я понял, что это она и что это навсегда. Считайте меня безумцем, но постарайтесь мне поверить. И вот она вернулась в большой зал, а я так и не подошел к ней, не заговорил с ней, я не хотел вести себя с ней так же, как с остальными.

А вот еще проявление ее величия, послушайте. Несколько недель спустя, на закате, следуя за ней вдоль озера, я увидел, как она остановилась и заговорила со старым мерином, и она говорила с ним с такой почтительностью, моя дорогая безумица, как со старым дядюшкой, и старый ломовой конь мудро и значительно кивал в ответ головой. А потом начался дождь, и она, поискав в повозке, нашла кожух и накрыла им мерина таким жестом… я бы сказал, жестом юной матери. И потом, послушайте, она поцеловала коня в шею, и она сказала ему, должна была ему сказать, я уж ее знаю, мою гениальную, мою безумицу, она должна была ему сказать и сказала ему, что ужасно сожалеет, но ей пора домой, ее ждут, и она вынуждена его покинуть. Но не волнуйся, сказала она ему, должна была сказать, твой хозяин скоро вернется и отведет тебя в сухое и теплое стойло. До свидания, мой дорогой, должна была она сказать, так и сказала, я ее знаю. И она ушла, с жалостью в сердце, с жалостью к этому покорному старику, который тащился без возражений туда, куда укажет его хозяин. До свидания, мой дорогой, сказала она ему, уж я ее знаю.

Я был одержим ею, день за днем, с того самого судьбоносного вечера. О, ее прелесть во всем, ее стройность и дивность ее лица, о, ее туманные глаза, пронизанные золотыми искрами, о, ее отрешенный взгляд, о, задумчивая складка губ, о, чуть выпяченная от жалости и раздумий нижняя губа, о, она, любимая моя. О, эта рассеянная до слабоумия улыбка, когда, спрятавшись за шторами ее спальни, я наблюдал за ней и видел ее маленькие безумства — то она была гималайской альпинисткой в шотландском берете с петушиным пером, то королевой зверей из картонной коробки, — как же я наслаждался ее глупостями, о, моя гениальная и моя сестра, одному мне предназначенная и для меня задуманная, благословенна будь твоя мать, о, как смущает меня твоя красота, когда ты смотришь на меня, я ощущаю нежнейшее безумие и ужасающую радость, я пьянею, когда ты смотришь на меня, о, ночь, о, моя любовь во мне, которую я без конца запираю в себе, и без конца достаю из себя и любуюсь ею, и снова складываю и убираю назад в свое сердце, и храню ее там, о, героиня моих снов, любимая моих снов, нежная сообщница моих снов, о, она, чье имя я пишу пальцем в воздухе или, будучи в одиночестве, на листке бумаги, и я кручу ее имя так и сяк, сохраняя все буквы и переставляя их, я делаю из него множество таитянских имен, имен ее очарования, Риаднеа, Раднеиа, Аднеира, Недираа, Ниадера, Иредана, Денаира — вот имена моей любви.

О, она, чье имя я твержу во время моих одиноких прогулок, когда накручиваю круги вокруг дома, где она спит, и я храню ее сон, а она даже об этом не знает, а я поверяю ее имя деревьям, своим единственным конфидентам, ибо я одержим длинными загнутыми ресницами, ибо я люблю, люблю ту, что я люблю, и она полюбит меня, потому что никто не умеет любить так, как я, и почему же ей меня не полюбить, ведь любила же она жаб и лягушонка всей своей любовью, и она полюбит меня, полюбит, полюбит, несравненная полюбит меня, и я с нетерпением буду каждый вечер ожидать ее, и я стану красивым, чтобы ей понравиться, и я сбрею бороду, и буду бриться каждый день, чтобы ей понравиться, и буду подолгу лежать в ванной, чтобы время шло побыстрей, и все время буду думать о ней, и когда придет пора, о, чудо, о, песнь в машине, что повезет меня ко мне, к ней, которая будет меня ждать, к ее длинным ресницам и глазам, как звезды, о, ее взгляд навстречу мне, когда она будет ждать меня на пороге, стройная, в белых одеждах, готовая к встрече, прекрасная специально для меня, готовая к встрече и сохраняющая свою красоту, боясь испортить ее, если я задержусь, подбегающая к зеркалу, чтобы проверить, все ли еще она прекрасна, на месте ли еще вся ее красота, и, вернувшись на порог, ожидающая меня с любовью, такая трогательная в тени роз, о, нежная ночь, о, возвращенная юность, о, чудо нашей встречи, о, ее взгляд, о, наша любовь, и она склонится к моей руке, превратившись на мгновение в простую крестьянку, о, чудо ее поцелуя на моей руке, и она поднимет голову, и наши любящие взгляды встретятся, и мы не сдержим улыбки, потому что так сильно будем любить друг друга, ты и я, и слава богу.

Он улыбнулся ей, она вздрогнула и опустила глаза. Ужасной была эта беззубая улыбка. Ужасны были слова любви, исходящие из черного рта. Он шагнул вперед, и она почувствовала надвигающуюся опасность. Не перечить ему, говорить все, что он захочет, лишь бы он ушел, боже мой, лишь бы он ушел.

— Я стою перед тобой, — сказал он, — старик, ожидающий от тебя чуда. Я стою, слабый и бедный, седобородый, сохранивший всего два зуба, но никто не будет тебя любить и понимать так, как я тебя люблю и понимаю, никто не воздаст тебе таких почестей своей любовью. Всего два зуба, и я предлагаю их тебе вместе со своей любовью, хочешь моей любви?

— Да, — сказала она, облизав пересохшие губы, и выдавила улыбку.

— Слава богу, воистину слава, ибо вот та, что искупает грехи всех женщин, вот лучшая из дочерей Евы.

Неуклюже и смешно он опустился перед ней на одно колено, затем встал и пошел навстречу их первому поцелую, пошел со своей черной улыбкой немощной старости, протягивая руки к той, что искупала грехи всех женщин, лучшей из дочерей Евы, которая резко отпрянула, да, отпрянула со сдавленным криком, криком ужаса и ненависти, натолкнулась на столик у изголовья, схватила пустой стакан и швырнула его в лицо старику. Он поднес руку к веку, стер кровь, взглянул на кровь на своей руке и внезапно разразился смехом и топнул ногой.

— Повернись, дуреха, — сказал он.

Она повиновалась, застыла в страхе и ожидании пули в затылок, а он в это время раскрыл шторы, выглянул в окно и свистнул в два пальца. Затем он скинул старое пальто и меховую шапку, снял фальшивую бороду, содрал с зубов черные полоски пластыря и поднял хлыст, валяющийся за шторами.

— Обернись, — приказал он.

В высоком наезднике с черными непослушными кудрями, с правильным чистым лицом, прекрасным, как темный брильянт, она узнала того, кого с благоговейным шепотом показывал ей издали муж во время приема у бразильского посла.

— Да-да, Солаль, и самого дурного толка, — улыбнулся он, обнажая великолепные зубы. — Вот, видишь, сапоги, — показал он и от радости хлестнул себя по правому сапогу. — А внизу меня ждет лошадь! Там даже две лошади! Вторая была для тебя, дуреха, и мы бы так мчались рядом, юные и полные зубов, у меня их тридцать два, причем безупречных, можешь сама убедиться и пересчитать их, или же я увез бы тебя на своей лошади, торжественно увез к счастью, которого тебе так не хватает! Но теперь мне уже не хочется, и нос у тебя великоват, и потом он же блестит и светится, как фонарь, в общем все к лучшему, я ухожу. Но до этого, самка, послушай. Самка, я буду обращаться с тобой как с самкой, и я пошло тебя соблазню, так, как ты заслуживаешь и как тебе самой хочется. Когда мы встретимся в следующий раз, а это будет скоро, я соблазню тебя теми методами, которые они все обожают, пошлячки, грязными методами, и ты влюбишься по уши, как дура, и так я отомщу за всех старых и уродливых и за всех наивных простаков, которые не умеют вас соблазнять, и ты уедешь со мной, в экстазе, с безумными глазами. А сейчас оставайся со своим Дэмом, пока мне не заблагорассудится свистнуть тебе как собачонке.

— Я все расскажу мужу, — сказала она, чувствуя себя смешной и жалкой.

— Неплохая мысль, — улыбнулся он. — Дуэль на пистолетах, с шести шагов, чтобы он не промахнулся. Чтобы ему ничего не угрожало, я выстрелю в воздух. Но я тебя знаю, ты ему ничего не скажешь.

— Я все скажу ему, и он вас убьет!

— Счастлив буду умереть, — улыбнулся он и вытер кровь с века, которое она поранила. — До следующего раза, с безумными глазами! — опять улыбнулся он и вылез в окно.

— Хам, — закричала она, и снова ей стало стыдно.

Он спрыгнул на влажную землю и тут же вскочил на белого чистокровного скакуна, которого конюх держал под уздцы; тот уже приплясывал от нетерпения. Пришпоренный конь повел ушами, встал на дыбы и пустился в галоп, а всадник захохотал, уверенный, что она сейчас смотрит в окно. Хохоча, он отпустил поводья, поднялся в стременах, развел руки в стороны, подобный стройной статуе юности, смеясь, обтер кровь с века, которое она поранила, кровь, струящуюся на обнаженный торс, благословленный самой жизнью окровавленный всадник, смеясь, подбадривающий свою лошадь и кричащий ей слова любви.

Она отошла от окна, раздавила каблуком осколки стакана, потом вырвала несколько страниц из книги Бергсона, потом бросила о стену свой маленький будильник, потом потянула двумя руками декольте платья, и правая грудь выскочила в образовавшуюся прореху. Так, поехать к Адриану, все ему рассказать, и завтра — дуэль. Ох, увидеть завтра подлеца, побледневшего под дулом пистолета ее мужа, увидеть, как он падает, смертельно раненный. Придя в себя, она подошла к трюмо и принялась тщательно изучать свой нос в зеркале.

IV

Вооруженный тяжелой тростью с набалдашником из слоновой кости, гордый своими светлыми гетрами и желтыми перчатками, довольный вкуснейшим ужином, который ему подали в «Жемчужине озера», он шел широким шагом, со значительностью, упиваясь сжиганием токсинов во время долгой прогулки, столь полезной для пищеварения.

Подойдя к Дворцу Лиги Наций, он опять восхитился роскошным зданием. Подняв голову и глубоко вдыхая через нос, он возлюбил его мощь и его пропорции. Официальное лицо, право слово, он был официальным лицом, и работал во дворце, огромном дворце, новеньком, архисовременном, да, дружище, со всеми удобствами! И никаких тебе налогов, прошептал он, направляясь к входной двери.

Облагороженный своей социальной значимостью, он ответил на приветствие швейцара покровительственным кивком и двинулся по длинному коридору, вдыхая любимый запах мастики и кокетливо приветствуя всех встреченных вышестоящих чиновников. Войдя в лифт, залюбовался собой в зеркале. Адриан Дэм, международный служащий, представился он своему отражению и улыбнулся. Да, вчерашняя идея насчет основания литературного общества просто гениальна. Это будет отличный повод обогатить список его полезных связей. В почетном комитете все шишки из Секретариата, решил он, выходя на четвертом этаже. Да, наладить контакты с шишками по вопросам, не связанным с прямыми обязанностями, по таким светским, художественным вопросам — вот наилучший подход, чтобы наладить личные отношения. Например, можно предложить пост почетного председателя большому начальнику, и потом встречи с ним принесут свои плоды. А добившись определенной близости, можно ловко повернуть дело в сторону назначения в ранг «А» — и вице-президентский пост этой заднице Солалю, усмехнулся он, заходя в свой кабинет.

Он вошел и сразу бросил взгляд на ящик с прибывшими документами. Боже милосердный, четыре новых досье. С теми двенадцатью, что поступили вчера, будет шестнадцать! И все для обработки, ни одного для информации! Неплохой сюрприз для того, кто только что явился после болезни. Да, конечно, справку выдал врач весьма условно, из чистой любезности, но Веве-то этого не знал, Веве-то считал, что он действительно был болен! Какая бесчеловечность! Какой гад этот Веве! (Его начальник, голландский мелкий дворянчик минхер Винсент ван Вриес, директор мандатной секции подписывал бумаги своими инициалами. Поэтому за глаза подчиненные называли его Веве.)

— Свинья! — крикнул он воображаемому начальнику.

Сняв перчатки из кожи пекари и коричневое приталенное пальто, он сел за стол и стал изучать новые папки, одну за другой. Хотя сама работа над досье раздражала его, первый контакт был приятен. Он любил прослеживать путь папки, ее путешествия и перемещения, на которые указывали сопроводительные пометки, краткие послания от коллеги коллеге; расшифровывать скрытую за вежливыми формулировками иронию, насмешку, враждебность; или даже — это уже было изысканное лакомство — угадывать и смаковать настоящую подлянку, которую он про себя называл «нож в спину». Короче говоря, появление новых досье, которые он тотчас же с жадностью стал перелистывать, было для него как глоток свежего воздуха, было волнующим событием, развлечением, возможностью развеяться — что-то вроде визита экскурсантов на пустынный остров, где томится одинокий заскучавший Робинзон.

Закончив чтение, он не мог отказать себе в удовольствии поставить на полях сопроводительных пометок жирный, мстительный, анонимный восклицательный знак напротив грамматической ошибки, допущенной каким-то чиновником ранга «А». Он закрыл досье и глубоко вздохнул. Все, конец удовольствию.

— За дело! — объявил он, переодевая уличный пиджак на рабочий, старенький, лоснящийся на локтях.

Чтобы немного развлечься, он сгрыз передними зубами кусочек сахара, затем схватил очки за переносицу, резко стащил, чтобы не повредить боковых дужек, протер стекла кусочком мягчайшей замши, который у него хранился в инкрустированной перламутром табакерке, вновь водрузил на нос очки, схватил первое попавшееся досье и открыл его. Вот невезуха, это было досье по Сирии (район Джебель — Друз), одно из самых противных. Нет, возникает какой-то психологический барьер. Надо подождать некоторое время. Он закрыл папку, встал и отправился потрепаться с Каиакисом. Они сдержанно перемыли кости новому кандидату в ранг «А» — китайцу Пею.

Вернувшись на место через несколько минут, он вновь открыл эту Сирию (район Джебель-Друз), потер руки, сделал глубокий вдох. Вперед, за работу! Он ознаменовал торжественное принятие решения декламацией четверостишия из Ламартина:

О труд, святой закон природы!

Ты, пахарь, таинство свершай:

Чтоб стала почва плодородной,

Ты ниву потом орошай.

Подобно борцу, готовящемуся к схватке, он закатал рукава, склонился над Сирией (район Джебель-Друз), закрыл досье. Нет, правда: ни одна клеточка в его организме не состыковывалась с этим досье. Надо заняться им потом, когда он будет в соответствующем расположении духа! Он закрыл досье и засунул его в крайний ящик с правой стороны, который называл «чистилищем» или же «лепрозорием», это было собрание совершенно тошнотворных досье, откложенных на те дни, когда он будет на подъеме.

— Только в порядке общей очереди! Желаю удачи! Но никаких предпочтений!

Второе досье, взятое, как и первое, наугад, оказалось номером N/600/300/42/4, а именно Перепиской с Ассоциацией еврейских женщин Палестины, — эту папку он уже пролистал вчера. Только и знают, что жаловаться на законную власть! Вот, право же, нахалки! Сравнить ассоциацию жидовок и правительство Ее Величества королевы Английской! Нужно их проучить, пусть подождут месячишко-другой. Или вообще им не отвечать! Это ничем не грозит: частное дело, не более того. Вперед, на кладбище! Он отправил тоненькое досье в крайний левый ящик, предназначенный для дел, о которых легко и безнаказанно можно забыть.

Со стоном потянувшись, он улыбнулся и взглянул на руку — новые часы-браслет, купленные в прошлом месяце, не переставали радовать его сердце. Он оглядел их со всех сторон, протер стекло, порадовался его чудесной герметичности. Девять сотен швейцарских франков — но оно того стоит. Даже красивей, чем у Хаксли, этого сноба, что и здоровается-то через раз. Он мысленно обратился к своему брюссельскому приятелю Вермейлену, бедняге-филологу, который в настоящий момент вдалбливал малявкам азы грамматики за жалкие копейки, что-то в районе пяти сотен швейцарских франков.

«Ну вот, правда, Вермейлен, только взгляни на эти часики-браслет, настоящий "Патек-Филипп", лучшая швейцарская марка, так-то, старик, хронометр высшего класса, дорогой мой, со всеми документами, с гарантией и даже с будильником, представляешь, если хочешь, я поставлю тебе послушать, и стопроцентная водонепроницаемость, можно с ними купаться, можно даже их намыливать, если вдруг взбредет в голову, и они не позолоченные, а из цельного золота, восемнадцать каратов, можешь проверить, две с половиной тыщи швейцарских франков, не шутка, старик».

Он хихикнул от удовольствия и с симпатией подумал о славном Вермейлене и его тяжелых стальных часах. Вот уж кто невезунчик, бедняга Вермейлен, но все же очень славный малый, он так к нему привязан. Пожалуй, завтра надо отправить ему большую коробку лучших шоколадок, самую большую, какую только сумеет найти. Вермейлен с удовольствием их отведает вместе со своей бедной туберкулезницей — женой в их маленькой темной кухне. Так приятно делать людям добро. Он потер руки при мысли, как порадуется Вермейлен, и открыл следующее досье.

— Тьфу, опять нота протеста Камеруну!

Прямо какая-то неистребимая нота! Ему уже осточертело расписываться в получении этой служебной записки — что-то связанное с трипанозомиазом в Камеруне! В гробу он видал этих камерунских козлят и их сонную болезнь! А нота была тем не менее срочной, на правительственном уровне. Надо обязательно сегодня обработать. Это досье валялось неделями. Все Веве виноват, который возвращал его на исправление раз за разом. И ему постоянно приходилось все заново переделывать. Последний раз из-за «что касается». Когда главный сказал ван Вриесу, что ему не нравятся все эти «что касается», Веве устроил на них охоту. Рабская психология! А что на сей раз? Он прочитал записку начальника на стикере: «Г-н Дэм, будьте добры поправить последний пункт вашего проекта. В нем четыре раза употребляется предлог "в". На кого мы будем похожи в глазах французского правительства? В.В.». Он перечитал последний пункт: «Имею честь, господин министр, в заключение уверить Вас в моей благодарности и прошу не отказать в просьбе принять заверения в совершенном к Вам почтении».

— Да, бросается в глаза, — признал он. Мерзкие камерунские козлята! Хоть бы они все перемерли от своей сонной болезни и о них не надо было больше говорить!

Тоскующий мечтатель, он поник головой на стол, закатил глаза и принялся открывать и закрывать вражеское досье, каждый раз меланхолично произнося при этом страшное ругательство. Наконец он выпрямился, прочитал фразу, которую надо исправить, застонал. Ладно, согласен, сейчас же исправлю.

— Сейчас же, — зевнул он.

Он встал, вышел, направился под спасительную сень туалета — такой маленький законный отпуск. Чтобы оправдать свое присутствие там, он попробовал использовать унитаз по назначению, в итоге изобразил процесс, задумчиво глядя на струящуюся по фаянсу воду. Застегнувшись, он взглянул в большое зеркало. Упер руку в бок и невольно залюбовался собой. Этот костюм в светло-коричневую клеточку все-таки очень стильный, и пиджак отлично обрисовывает талию.

— Адриан Дэм, шикарный мужчина, — в очередной раз поведал он зеркалу, бережно расчесывая свои волосы, сбрызнугые сегодня утром (как, впрочем, и всегда по утрам) терпким дорогим лосьоном.

Потом решительно, воинственно зашагал назад. Проходя мимо кабинета ван Вриеса, он не преминул тихо и не без изящества информировать своего вышестоящего по служебной лестнице коллегу, что этот гад — сын женщины неподобающего поведения. Довольный собой, он издал сдавленный смешок, как двоечник с последней парты, даже и не смешок, а некий намек на смешок, символ смешка, как бы просто фыркнул, не шевеля губами. Затем опять вошел в один из лифтов без дверей, безостановочно снующих между этажами (сотрудники называли их «четки»), — это был неистощимый источник забавы для скучающих служащих. Поднявшись на пятый этаж, он вышел и поехал вниз на другом лифте. На первом этаже он с озабоченным видом зашел в лифт, идущий вверх.

Вернувшись в свою клетку, он решил наверстать упущенное время. Чтобы привести себя в рабочее состояние, принялся старательно выполнять упражнения дыхательной гимнастики (поскольку он заботился о себе любимом, то был всегда на страже своего дорогого здоровья, обожал общеукрепляющие, которые принимал постоянно, делая перерыв лишь на несколько недель, причем каждый следующий препарат был настолько эффективен, что предыдущий тут же бывал предан забвению. В данный период он накачивал себя английским тонизирующим средством, находя его чудотворным. «Этот метатон великолепен, — рассказывал он жене, — я чувствую себя переродившимся с тех пор, как его принимаю». Недели через две он забросит метатон ради чудодейственного комплекса витаминов. Формулировка изменится мало: «Этот витаплекс великолепен, я чувствую себя переродившимся с тех пор, как его принимаю»).

— Великолепно, — сказал он себе на двадцать первом вдохе. — Мои поздравления, дорогой. А теперь — за работу, дружок.

Но прежде надо одним глазком взглянуть на «Трибуну», ну чтобы просто быть в курсе событий. Как он выдрессировал старика швейцарца, каждый день приносит ему «Трибуну» и «Пари-суар» в четыре часа минута в минуту! Да уж, он такой, спуску не дает! Открыв женевскую вечернюю газету, он пробежал глазами заголовки. Выборы в Бельгии, очередная победа монархической партии. Замечательно. Дегрель — яркая личность. Да, какие-то клеточки в его организме отзывались на идеи Дегреля, который собирался вскоре освободить Бельгию от жидомасонской мафии. Растленные души эти евреи. Взять хотя бы Фрейда с его теориями, высосанными из пальца, далеко же они могут завести! Ну ладно, за работу!

Он сел за письменный стол, наполнил бензином зажигалку, которая вовсе в этом не нуждалась (ведь он заправлял ее только вчера), но он так любил своего маленького друга, так хотел окружить его вниманием и заботой… Покончив с этим занятием, он снова взглянул в карманное зеркальце, чтобы не чувствовать себя одиноким. Полюбовался своим круглым детским лицом, честными голубыми глазами за стеклами массивных очков в роговой оправе, подправил тоненькие усики кисточками и круглую холеную бородку, бородку интеллигента — но творческого интеллигента. Великолепно. Язык не обложен. Нет, порядок, розовый, можно позавидовать. Великолепно.

— Неплохо, сир Дэм. И впрямь красивый мужчина, законной половине не на что жаловаться.

Он спрятал зеркальце в футляр из крокодиловой кожи, зевнул. Сегодня вторник, унылый день, сплошная безнадега. Еще три с половиной дня тянуть лямку. Чтобы утешиться, он снова взглянул на часы — браслет. Уверенный, что в четырех стенах за ним никто не следит, он быстро поцеловал его. Солнышко мое, сказал он браслету. Потом подумал об Ариадне. Да уж, он — муж красивой женщины, он имеет право трогать ее везде, и за грудь, и ниже спины, как хочет и когда хочет. Красивая женщина, предназначенная только ему. Честное слово, брак имеет свои преимущества. Да, вечером он не подкачает. Ну, хватит, пора за работу, ведь труд — святой закон природы. С чего начать? О боже, он совсем забыл, британский меморандум, на нем пометка «сверхсрочно». Ну и мерзавец Веве! Все ему срочно! Он полистал толстую папку. Двести страниц, вот свиньи! У них что, времени навалом, в этом Министерстве колоний? А сейчас сколько времени-то? Уже двадцать минут пятого. Больше полутора часов до шести. За полтора часа ему не прочитать двести страниц текста через один интервал. Он любит, когда у него времени с запасом, как минимум часа четыре, чтобы действительно погрузиться в работу, знать, что сможет завершить начатое, короче говоря, серьезно потрудиться. И кстати сказать, эту тягомотину нужно читать одним махом, чтобы иметь цельное представление. И к тому же, «сверхсрочно» ведь не означает «в тот же день»? Двести страниц, Боже милостивый! Гнусный Альбион! Ладно, прочтем тягомотину утром, всю сразу.

— Обещаю и клянусь, завтра утром, не откладывая! Как только пробьет девять часов, ты увидишь, старик. О-ля-ля, если вышеозначенный Дэм берется за дело, все горит огнем и стекла дрожат!

Он закрыл британский меморандум. Но унылая толщина папки так мозолила глаза, что в конце концов он, прищелкнув языком, отправил ее в лепрозорий. В самом конце дня ему подошла бы какая-нибудь легкая работа, что-нибудь освежающее. А ну, поглядим. Опять этот Камерун? Ну, тут делать нечего, а у него в запасе больше часа. Нужно заткнуть этим Камеруном дырку между большими досье. Да, но Камерун тоже срочный. Ладно, сделаем прямо сейчас.

— Да, чичас, — сказал он с бургундским акцентом, чтобы развлечь себя перед тем, как придется приспосабливать свой внутренний мир к внешнему воздействию.

Но ведь, закрыв британский меморандум, он мог вовсе о нем забыть! Это дело первостепенное. Не шуточки вам. Он открыл лепрозорий, достал оттуда меморандум, смело положил его в корзину для срочных досье, мысленно поздравил себя с правильным решением. Вот, по крайней мере, доказательство, что он полон энтузиазма первым делом завтра с утра приняться за меморандум. Спустя некоторое время он все же решил как-то смягчить неприятное ощущение и прикрыл меморандум женевской «Трибуной».

Вновь обретя безмятежное состояние духа, он набил трубочку, зажег ее, затянулся. Эта голландская смесь просто великолепна, такая душистая, надо отправить упаковку Вермейлену. Посасывая мундштук трубки, он быстренько произвел в блокноте расчеты, переведя сумму своего жалованья в бельгийские, а затем и французские франки — так сумма казалась еще значительней. Да, с ума сойти можно, сколько он зарабатывает! В десять раз больше, чем сир Моцарт!

(Довольная ухмылка при этих словах — чем же ее объяснить? Дело в том, что накануне выхода из отпуска по болезни он прочел биографию Моцарта и его живо заинтересовала глава о скудных заработках композитора, умершего в нищете и брошенного в общую могилу для черни. Используя материалы экономического отдела, он провел исследование о покупательной способности разных денежных единиц в период между 1756 и 1791 годами и выяснил, что он, Адриан Дэм, зарабатывает в десять раз больше, чем автор «Женитьбы Фигаро» и «Дон-Жуана».)

— Прямо скажем, неудачник, сир Вольфганг Амадей, — опять усмехнулся он. — Вам уж никак было не купить часики за девятьсот швейцарских франков.

Он вновь пустился в расчеты. Чиновник ранга «А» в кабинете над ним зарабатывал в шестнадцать раз больше Моцарта, первый секретарь посольства — тоже, начальник отдела в двадцать раз больше Моцарта, а посол — аж в сорок раз! Что касается самого сэра Джона, ни хрена себе, — в пятьдесят раз, если учитывать представительские расходы! В общем, Генеральный секретарь Лиги Наций зарабатывает больше, чем Бетховен, Гайдн и Шуберт, вместе взятые! Ничего себе заведение, эта Лига Наций! Какой размах!

Донельзя довольный, он принялся насвистывать чудесную мелодию, сочиненную неудачником, из той симфонии, которую давеча с благоговением выслушала и проводила бурными аплодисментами целая толпа удачников, чиновников рангов «А» и «Б», начальников отделов, министров и послов. Все они любили музыку, но и в жизни умели устраиваться.

— Короче, дружище Моцарт, облапошили тебя, — заключил он. — Ну ладно. Пора заняться и социальными отношениями.

Ах да, нужно звякнуть милейшей Пенелопе, супруге Канакиса, это долг вежливости. Всегда полагается поблагодарить хозяев на следующий день после приема. Решил — сделал. Положив трубку, он глубоко вздохнул. О-ля-ля, вечно эта Ариадна заставляет его выкручиваться, ему пришлость плести что-то про мигрень, потому что она, видишь ли, не выносит Канакисов — а они, кстати, такие милые. Так, он же еще давно собирался позвонить мадам Рассет, это вам не хухры-мухры, дочь вице-президента Международного комитета Красного Креста! Вчера у Канакисов он с ней так мило пообщался. Он ей понравился, это видно было невооруженным глазом. А то ведь от них уже четыре месяца ни слуху ни духу, и при этом они много принимали, и у них были такие интересные люди, даже, по словам Канакиса, одна княгиня. Это все потому, что они не пригласили их в ответ. Вот отсюда и размолвка, и, по сути, они правы. Если Дэмы не дают им возможности пообщаться с интересными людьми, с какой стати предоставлять такую возможность Дэмам? Во всем виновата Ариадна, которая и этих тоже не переносит. Надо срочно наладить отношения с Рассетами, они ценные люди в светском кругу.

Он набрал номер, откашлялся, подпустил в тон изысканных модуляций.

— Мадам Рассет? — Затем голосом нежным, бархатным, сахарным, доверительным, таинственным, значительным, поставленным, проникновенным, несущим в себе все оттенки светского шарма, представился: —Адриан Дэм. — (Его охватила необъяснимая гордость собственным именем.) — Здравствуйте, моя миленькая мадам, как ваши дела? Нормально добрались домой с приема? — (С намеком на флирт.) — Как спалось? Я вам случайно не снился? — (Он на мгновенье высунул язык «иголочкой», такая уж у него была привычка, когда он изображал светского повесу.)

И все в таком духе. Он положил трубку, встал, застегнул пиджак, потер руки. Есть! Рассеты придут на ужин во вторник двадцать второго мая! Отлично, отлично. Да уж, социальные отношения налаживаются как нельзя лучше! Можно сказать, стремительное восхождение! У Рассетов такие связи! Адриан Дэм, светский лев, — вскричал он, и от избытка чувств вскочил, завертелся в танце, похлопал сам себя, поклонился в знак благодарности и сел на место. В восторге от себя, он повторил изящные, вежливые фразы, которые использовал в разговоре с малышкой Рассет, и вновь розовой молнией мелькнул острый кончик языка, быстро облизав верхнюю губу.

Отлично, мои поздравления. Надо подумать, кого пригласить, чтобы соответствовали паре Рассет. Ну, конечно, Канакисов, это долг чести. Веве тоже придется позвать, с этим гадом надо поласковей. Что до остальных, он выберет дома, посмотрев пригласительные билеты. А вот, кстати, неплохая идея: приглашения можно скреплять скрепками разного цвета, в зависимости от социальной значимости адресата. К примеру, красные на приглашениях самым шикарным гостям. Это облегчит составление списка — красные с красными, синие с синими. А если кто-то получит повышение по службе, синяя скрепка заменяется на красную, вот и все. И когда приглашений с красными скрепками будет подавляющее большинство, от тех, что с синими, можно будет легко избавиться. Синие — в корзину!

— Ладно, хватит время терять. За работу! Но прежде — маленькая прогулка, минутки две, не больше, нужно же ноги размять, мозги проветрить, прежде чем приступать к делу.

В саду, присоединившись к группе из четырех коллег, вышедших на прогулку с теми же целями, он принял участие в беседе, которая вертелась вокруг трех основных тем.

Открывали повестку дня милые сердцу маршруты путешествий в ближайшие каникулы, которые были изложены и выслушаны с равным вниманием пятью сотрудниками, объединенными единым порывом кастовой близости и служебного равноправия. Затем, с умилительным единодушием счастливчиков, одинаково ценящих комфорт, они радостно и взволнованно поделились друг с другом планами по поводу будущей машины.

И наконец, перейдя к последней теме, они жарко принялись обсуждать несправедливые повышения по службе недостойных сотрудников, которые вот-вот произойдут. Гарро, ранг «Б» отдела экономики, рассказал о конкурсе на получения ранга «А», который был только что объявлен. Выдвигаемые на конкурсе требования относительно национальности и лингвистических познаний были таковы, что становилось ясно как день: конкурс специально сфабрикован для продвижения Кастро, чилийца, ранга «Б» из их отдела. Все были возмущены. Такие хитрости шиты белыми нитками! А все потому, что Кастро — любимчик своей делегации! Отвратительный фаворитизм! — вскричал Адриан. На что Гарро заявил, что, если Кастро и вправду назначат, он незамедлительно потребует перевода в другой отдел! Быть под началом какого-то Кастро — да ни за что! Да-да, великолепно, именно перевод! Пусть сами там без него справляются, как хотят.

— Господа, я вынужден вас покинуть, — сказал Адриан. — Долг прежде всего. Меня ждет серьезная работа.

Вернувшись за письменный стол, он вздохнул, разглядывая собственные ногти. Кастро такой бездарь! Он усмехнулся, вспомнив проект письма, который этот невежда начал фразой «Вы не можете не знать» и закончил «исправить эти недостатки»! И из такого ничтожества хотят сделать чиновника ранга «А», у которого кабинет с кожаным креслом, застекленный книжный шкаф и на полу персидский ковер! Право же, чего только не увидишь в этой конторе!

Отправляя время от времени в рот шоколадные батончики из коробки, которую он достал из лепрозория, Адриан лениво обдумывал необходимость приобретения монокля. Вот у Хаксли безумно шикарный вид с моноклем. Конечно, это не так удобно, как очки, и что же, ко всему можно привыкнуть. Только вот как коллеги переживут его появление с моноклем? Они ведь будут над ним смеяться, особенно первое время. Хаксли — другое дело, он сразу уже так пришел на работу в Секретариат, и к тому же он родственник лорда Гэлоуэя. А у Геллера тоже весьма шикарный вид с моноклем. Везет им обоим! Канакис говорил, что у Геллера баронский титул, он был пожалован какому-то его предку австрийским императором. Барон Геллер. Барон Дэм, вот было бы неплохо, а?

«Надо найти какой-нибудь повод, почему я перешел на монокль. Скажем, окулист определил, что я вижу плохо только правым глазом?

Да, это мысль; но вообще решение, конечно, преждевременное. Надо подождать, когда меня переведут в ранг «А», тогда мне будет сам черт не брат. А потом, монокль может не понравиться этой заднице Солалю. И как он пролез в заместители Генерального секретаря? Жиденок родом из Греции, принявший французское гражданство, вот мерзость-то! Очевидно, жидо-масонский заговор. В любом случае, если выяснится, что Кастро повысят путем подлых махинаций, я не стану молчать! Устрою итальянскую забастовку, вот что! Сокращу на пятьдесят процентов производительность труда!»

Прожевав последний шоколадный батончик, он даже слегка заурчал от удовольствия. Послезавтра церемония открытия десятой сессии постоянной Мандатной комиссии! Он обожал эти заседания. Не надо сидеть в четырех стенах кабинета, можно участвовать в дебатах, наблюдать всю подковерную возню, и Веве не пристает со своими проектами писем, не присылает постылых досье, все заняты только Комиссией, это интересно и забавно, как в театре, все ходят взад-вперед, можно быстро слетать за каким-то документом, вернуться на место справа от Веве, шепнуть что-то на ухо шишке из Комиссии, в нужном месте понимающе улыбнуться, оценить чей-то удар ниже пояса, вдобавок можно совершенно на равных болтать с делегатами во время перерыва, прогуливаясь руки в карманах, и потом пересказывать Веве откровения того или иного делегата, — в общем, фигуры высшего политического пилотажа. Вот, например, с Гарсией — наверняка прямое попадание. Гениальная была идея найти последний сборник стихов аргентинского делегата и выучить одно наизусть.

«Господин посол, возьму на себя смелость сказать вам, как меня восхитил "Корабль конкистадора"!», — и пересказать ему наизусть его чушь собачью, опустив глаза, как бы от волнения, это будет выглядеть так искренне, а дальше толстый слой шоколада и что им будет гордиться Французская Академия и тэдэ и тэпэ. Ему понравятся мои речи, поговорим о литературе, подружимся, поужинаем вместе, а там встрече на третьей можно ему пожаловаться, что до сих пор в злосчастном ранге «Б»! Он поговорит с сэром Джоном, и дело сделано!

Он сардонически захохотал, упал на стол головой и застонал, затем выпрямился — и открыл досье про Камерун. Мутными глазами просмотрел страницу за страницей, мурлыча колыбельную и мелодично зевая, закрыл папку, достал зажигалку, зажег. Вроде бы пламя какое-то коротенькое? Он долго изучал огонек, не без огорчения убедился, что язычок пламени совершенно нормального размера, достал кремень, решил, что тот стерся, и заменил его на новый, радостно напевая. Приятно, когда в зажигалке совершенно новый кремень. Тебе грех жаловаться, я тебя содержу в лучшем виде, сказал он зажигалке. Потом нахмурился. А вот не факт, что его задумка с Гарсией удастся, совсем не факт.

В общем, единственный эффективный метод добиться протекции — пригласить в гости кого-то из шишек. Да, шишки знают, как работает механизм продвижения по служебной лестнице, всякие бюджетные дела, соотношения в должностях между разными отделами и всякое такое. А самая влиятельная шишка — Солаль, в этой конторе он царь и бог. Эта свинья в мгновение ока может вас назначить в ранг «А». О-ля — ля, страшно подумать, что судьба зависит от какого-то жиденка!

— Как же так сделать, чтобы добиться его расположения?

Он обхватил голову руками, опустил лицо на стол и некоторое время сидел так, ощущая при этом противный запах чертовой кожи. Внезапно он выпрямился. Ха-ха, вскричал он, поскольку у него мелькнула одна идейка. А что, если пойти помаячить в окрестностях кабинета заместителя Генерального секретаря? Если болтаться там достаточно долго, в конце концов жид на него наткнется, они поздороваются и — кто знает — поболтают о том о сем.

— Согласен, абсолютно согласен, принято единогласно, надо попытаться, — сказал он, энергично застегивая пиджак.

Сказано — сделано. Он вновь причесался, пригладил бородку, взглянул в карманное зеркальце, поправил галстук, расстегнул пиджак, вновь застегнул его и вышел, взволнованный, полный смутных надежд.

— Struggle for life, — прошептал он в лифте. — Жизнь — борьба.

Выйдя на первом этаже, он ощутил угрызения совести. А достойно ли так слоняться в надежде встретить заместителя Генерального секретаря? Но потом они с совестью сошлись на том, что его долг — бороться за свое место в жизни. Полно типов, которые были произведены в ранг «А» и совершенно этого не заслуживают. Тогда как он — он-то заслуживал. Значит, пытаясь привлечь внимание зама генсека, он сражается за справедливость. К тому же, попав в ранг «А», он принесет значительно больше пользы делу Лиги Наций, ибо сможет выполнять действительно важные поручения, то есть задачи, более соответствующие его способностям. И потом, если он будет получать большее жалованье, он сможет делать людям добро, сможет поддержать беднягу Вермейлена. Да и вообще, речь идет о престиже родной Бельгии.

Уже в ладах с совестью, он прошел шагов сто по коридору, проверяя время от времени складку на брюках. Внезапно он остановился. Если заметят, что он здесь слоняется с пустыми руками, что о нем подумают? Он кубарем помчался в кабинет и вернулся, запыхавшийся, с толстой папкой под мышкой: теперь он выглядел серьезным и деловитым. Да, но не покажется ли он нерадивым, если будет так неспешно расхаживать?

Он быстрым шагом начал ходить по коридору из конца в конец. Теперь, если появится зам генсека, он решит, что молодой чиновник торопится от коллеги, и досье под мышкой тому доказательство. Да, но вдруг зам генсека застанет его как раз в тот щекотливый момент, когда в конце коридора он делает поворот, чтобы идти обратно? По теории вероятности риск минимален. Кроме того, если его застукают во время поворота, он легко придумает объяснение. Скажет, что передумал — шел к коллеге Икс за консультацией, но решил, что на этот вопрос ему лучше ответит Игрек. И он продолжил лихорадочно сновать по коридору. Пока дышал, надеялся…

— Ох, здравствуй, Риасечка, какой сюрприз, как чудесно, что ты позвонила. Прости, дорогая, подожди секундочку. — (Он якобы обратился к вошедшему в кабинет коллеге, специально держа трубку поближе к губам, чтобы жена все слышала, и высокомерно обронил: «Сожалею, дорогой, но сегодня я не могу вас принять, совсем нет времени. Если завтра будет свободная минутка, поставлю вас в известность».) — Прости, дорогая, это был Хаксли, пришел со мной проконсультироваться, ты знаешь, такой самоуверенный тип, но со мной подобные штуки не проходят. — (Хаксли, помощник Солаля, был самым шикарным и самым заносчивым англичанином во всем Секретариате. Адриан выбрал жертвой именно его, поскольку без сомнения полагал, увы, что на прием к Хаксли его никогда не пригласят. Поэтому не было никакого риска, что Ариадна заметит, как при иных обстоятельствах он куда более вежлив с этим снобом.) — Ну вот, дорогая, каким попутным ветром принесло твой дивный голосок? — (Остренький кончик языка показался на мгновенье и исчез — эту манеру он, кстати, подсмотрел у Хаксли.) — Хочешь ко мне приехать? О, это замечательно, я так рад! Смотри, сейчас без десяти пять. Бери машину и приезжай немедленно, ладно? Я тебе покажу Брансуик, помнишь, я говорил, усовершенствованная точилка для карандашей, я ее заказал перед отъездом на Лазурный Берег, и курьер ее только что принес. Я ею еще не пользовался, но, по-моему, она великолепна.

Ответа не последовало — Ариадна уже повесила трубку. Он протер очки. Чудачка она какая-то, его Риасечка, но до чего же прелестна, а? Да, поцеловать руку, когда она войдет, — самое оно: и нежно, и шикарно. Затем предложить ей сесть — несколько церемонным жестом а-ля Париж, набережная Орсэ. Плохо, конечно, что ему придется показать на простой стул, а не на кожаное кресло. О-ля-ля, кто ж мог знать! Что ж, «исправить эти недостатки»! Спокойствие, только спокойствие.

— А что? Понимаешь, старик, что ж я тут мог сделать, я из кожи вон лез, чтобы встретить эту задницу Солаля, будь он неладен. Но что я мог поделать, если вдруг, откуда ни возьмись, появился боров Хаксли и так странно на меня посмотрел… Наверное, гадал в этот момент, что же я здесь с этой толстой папкой делаю. Вот мне и пришлось уйти, оставить поле боя. Не беда, завтра я опять попробую. Все, отстань, и, кстати, надо же проверить, как ведет себя моя милашка Брансуик. Иди сюда, дорогая.

Не без трепета он вставил первый карандаш в отверстие, осторожно повернул ручку, оценил мягкость хода и вынул подопытного. Превосходно, грифель очень острый. Маленькая труженица Брансуик, вместе нас ждут великие дела.

— Я тебя обожаю, — сказал он. — Следующий, господа, — объявил он, выбрав еще один карандаш.

Спустя несколько минут зазвонил телефон. Он вынул из точилки седьмой карандаш и снял трубку. Звонил швейцар с центрального входа и спрашивал, может ли подняться мадам Адриан Дэм. Он ответил, что сейчас на заседании и позвонит, как только освободится.

Повесив трубку, он на мгновение высунул кончик языка. Неплохо придумано — сказать, что он на заседании. Пусть немного подождет.

— На за-се-дании, — произнес он тоном, не терпящим возражений, вставил в точилку новый карандаш, повернул три раза, вынул, оценил результат, нашел его превосходным, уколол щеку, чтобы еще раз удостовериться, насколько остер грифель. Просто чудо! Завтра продолжим. Ну, а теперь — подготовительные работы. Он удобно поставил стул, на который она сядет. Увы, убогий и неудобный, этот стул, утлый и дистрофичный, этот стул, он принижает хозяина до уровня мелкого чиновника! А Кастро скоро сможет заполучить кожаное кресло для посетителей! Все, сейчас наведем красоту и прежде всего уберем всякие случайные предметы.

Он прислонил карманное зеркальце к Ежегодному политическому справочнику, почистил отвороты пиджака, расчесал бородку, пригладил брови, поправил галстук, проверил ногти, объявил их безупречно чистыми, осмотрел круглые щеки и обнаружил угорь.

— Сейчас тебя выдавим, негодник.

Он извлек негодника и, с удовлетворением некоторое время им полюбовавшись, раздавил о бювар. Проведя тряпкой по ботинкам, он вынес пепельницу в корзинку для мусора, сдул пыль с поверхности стола, открыл три досье, чтобы создать видимость работы, отодвинул кресло. Да, чуть подальше от письменного стола, чтобы можно было сидеть нога на ногу. Потом он засунул носовой платок в левый рукав, как это делал Хаксли. Такая небрежная элегантность, попахивающая Оксфордом, даже чуть-чуть напоминает педика, но шикарного педика. Ну вот, все готово, можно ее звать, заседание окончено. Ах, нет-нет, не надо звонить швейцару, он сам за ней спустится, это как-то более галантно, более в стиле «английский дипломат». И заодно он покажет ей дворец. Ведь она не была здесь ни разу. Она будет ошеломлена.

— Принято единогласно, надо ее ошеломить, — сказал он, встал, застегнул пиджак и вдохнул побольше воздуха, чтобы ощутить себя настоящим мужчиной.

V

Кабинет заместителя Генерального секретаря, француза, — прошептал Адриан Дэм, робко косясь в сторону высокой двери. — Солаль, ты его видела, — добавил он, еще понизил голос, как будто это имя таило в себе опасность и произносить его было запрещено. — Там вроде бы очень шикарный интерьер, даже старинные гобелены — дар правительства Франции.

Он тут же раскаялся в своем «вроде бы», которое подчеркивало его невысокую должность и доказывало, что он в жизни не переступал порог этого святилища. Чтобы сгладить впечатление, он воинственно откашлялся и пошел быстрым, решительным шагом.

Они шли вдоль коридоров и лестниц, и он демонстрировал жене все красоты любимого дворца. Важный, как будто был совладельцем всей этой роскоши, обожающий свою почетную синекуру, старательно подчеркивающий ее волнующую официальность, он гордо показывал дары различных стран: персидские ковры, норвежское дерево, французские гобелены, итальянский мрамор, испанские живописные полотна и прочие приношения, — и всякий раз пояснял, какую исключительную ценность имеют эти вещи.

— А потом он огромен, понимаешь. Тысяча семьсот дверей, ты можешь себе представить, и каждая покрыта четырьмя слоями белил, чтобы белый цвет был безупречен, а ты думаешь, откуда я в курсе дела, я часто приходил, когда здесь шел ремонт, чтобы посмотреть, что получается, и заметь, все двери отделаны хромированным металлом. И еще тысяча девятьсот батарей, двадцать три тысячи квадратных метров линолеума, двести двадцать километров электрической проволоки, тысяча пятьсот кранов, пятьдесят семь гидрантов, сто шестьдесят пять выключателей. Внушительно, а? Это колоссально, просто колоссально. Вот, к примеру, сколько, ты думаешь, у нас ватер-клозетов?

— Не знаю.

— Ну примерную цифру назови, как ты предполагаешь?

— Пять.

— Шестьсот шестьдесят восемь, — торжественно провозгласил он, с трудом сдерживая законную гордость. — И они оборудованы по последнему слову техники. Автоматическая вентиляция, воздух обновляется восемь раз в час, и вода спускается автоматически каждые три минуты, поскольку некоторые люди забывчивы или рассеянны. Хочешь, зайдем, посмотрим.

— Давай в следующий раз. Я немного устала.

— Ладно-ладно, в следующий раз. Ну вот, уже пришли. After you, dear Madam, только после вас, — сказал он, толкнув дверь. — Вот мой закуток, — улыбнулся он, и от избытка чувств у него перехватило горло. — Что скажешь?

— Здесь очень хорошо, — сказала она.

— Конечно же, не высший шик, но зато мило, и все очень удобно и практично для работы.

Он поспешно принялся объяснять и демонстрировать все преимущества своей новой клетки, усердно втолковывал ей, надеясь найти в ней отклик, как замечательно здесь все устроено, и следил за произведенным эффектом. Завершил свою речь он хвалебным словом металлическому шкафу, такому удобному, с двумя вешалками, для пальто и для пиджака, и запирается он на английский замок, так что невозможно ничего украсть, а вот этот выдвижной ящичек, наверху, просто незаменим, можно хранить в нем всякие личные вещи: аспирин, йод, пастилки от желудка, бензин для выведения пятен. И тут он даже довольно хохотнул. Он же забыл показать ей самое главное! Ну да, его письменный стол, вот что! Совсем новенький, это видно, и по конструкции почти такой же, как у служащих ранга «А», очень функциональный, все предусмотрено в лучшем виде.

— Видишь, закрывая на ключ центральный ящик, я блокирую одновременно все ящички справа и слева, всего их двенадцать. Это совершенно потрясающе, согласна со мной? А ключик тоже от английского замка, лучше не придумаешь.

Довольный ее вниманием, он расположился в кресле, тут же заметив, что это новейшая модель, может поворачиваться и поддерживает удобное положение тела, затем положил ноги на край стола, как ван Вриес, и слегка качнулся в кресле, как ван Вриес. И так, убаюканный сам собой сознанием собственной мощи и величия, сцепив руки на затылке, подобно ван Вриесу, этот будущий мертвец воспользовался моментом, чтобы рассказать, как — а вы что думали — во время последнего спора с начальником был он отважен и непримирим, как яростно отстаивал свое мнение, как был искусен в словесном поединке. Тут его внезапно посетила мысль, что этот вышестоящий противник может неожиданно войти, и он снял ноги со стола и перестал качаться. Лежащая на столе трубка показалась ему палочкой-выручалочкой, помогающей вновь обрести утраченную мужественность. Он тут же схватил ее, выбил остатки табака, мощно стуча по пепельнице, открыл табакерку.

— Черт возьми, табак кончился. Слушай, я сбегаю за ним в киоск, мигом вернусь. Подождешь, а?

— Прости меня, я задержался не по своей вине, — сказал он, влетая как ветер, сгорая от нетерпения рассказать ей невероятную новость. (Он взял дыхание, чтобы совладать с нахлынувшими чувствами и говорить спокойно). — Просто я встретил зама генсека.

— Это кто такой?

— Заместитель Генерального секретаря, — произнес он несколько уязвленным тоном. — Господин Солаль, — добавил он, вновь набрав воздуха. — Зам генсека — так обычно говорят сокращенно, я тебе не раз объяснял. — (Помолчав.) — Я имел с ним беседу.

— Да?

Он посмотрел на нее с недоумением. Всего лишь «да?», когда речь идет о беседе с правой рукой самого сэра Джона! Да уж, никакого понятия о социальной значимости! Ну что делать, она всегда такая, витает в облаках. Теперь — все рассказать ей, но — внимание — говорить холодно, спокойно, как бы не придавая этому большого значения. Он откашлялся, чтобы охрипший голос не испортил впечатления от удивительной новости.

— У меня только что состоялась беседа с заместителем Генерального секретаря Лиги Наций — внезапно и неожиданно. — Его губы свело странной судорогой, он чуть не всхлипнул. — Мы поболтали, он и я. — Глубоких вдох, чтоб подавить рыдание. — Он даже сел в кресло — это доказывает, что у него и в мыслях не было побыстрее отделаться от меня. То есть я хочу сказать, что ему и правда хотелось со мной поговорить. Не просто дань вежливости, ты меня понимаешь. Он действительно невероятно умен. — От волнения перехватывало горло и не получались длинные фразы. — Вот как все было. В общем, спустился я вниз. Ну, купил свой «Амстердамер», и пришла мне в голову идея, уж не знаю почему, вернуться через коридор, который ведет мимо кабинета зама генсека, даже скорей это приемная, не знаю, что мне взбрело в голову дать такого крюка. Ну, короче, а он тут как раз выходил из кабинета, и, представляешь, в костюме для верховой езды, с ним такое бывает. Кстати сказать, ему страшно идет. Но, кроме того, я первый раз увидел у него монокль — причем черный, представь себе, как будто он хотел скрыть что-то. Похоже, какой-то несчастный случай сегодня, вроде падения с лошади, вот отчего рана на глазу. Это мне Канакис сообщил, я его встретил в лифте, он шел от мисс Уилсон, секретарши Солаля, он с ней в хороших отношениях, и она ему по секрету рассказала. Это все случилось всего несколько часов назад, он вернулся на лошади со слугой, такая у него привычка, он приезжает верхом, а слуга уводит лошадь, в общем как принято у настоящих джентльменов, ну и вот, она сразу увидела, что у него глаз в крови, скорее даже веко, он, наверное, упал на что-то острое, но не захотел обработать рану, только попросил мисс Уилсон послать немедленно курьера за черными моноклями в аптеку, они вроде бы везде есть. Вот ведь франт, а? — Он ласково, влюбленно усмехнулся. — Прежде всего подумал о монокле, вот что забавно. Вообще-то, я надеюсь, ранка несерьезная. Ты знаешь, на нем здесь все держится, он ас в своем деле. — Снова восхищенный смешок. — Ему так идет этот монокль, у него важный вид, знатный вельможа, понимаешь, о чем я. А Канакис не прост, а? Он обхаживает мисс Уилсон по большой программе. Понимаешь, если ты накоротке с секретаршей шишки, это тебе облегчает задачу — например, шишка быстрей тебя примет если что, и ты будешь знать все последние сплетни, и если тебе нужна какая-нибудь специальная секретная информация, и тэдэ. Короче, вернувшись к основной теме, он шел так быстро, что бабки, то есть, пардон, папки, которые он держал в руках, упали на пол. Ну, я их и поднял. Да я для кого угодно бы так сделал, это же обычная вежливость. Тогда он остановился и очень душевно меня поблагодарил. Спасибо, Дэм, сказал он мне. Но тут все дело в тоне. Как ты заметила, он помнил, как меня зовут, что уже достаточно неплохо. Должен тебе сказать, мне было приятно, что он знает, кто я такой, то есть я для него не пустое место. Это важно, понимаешь? И тут он указывает мне на кресло и сам садится в кресло напротив. Потому что около его кабинета есть маленькая комнатка — как говорится, для разбега, и там очень удобные кресла, конечно. И вот он со всей возможной любезностью — ты не можешь себе это представить! — спрашивает меня, в каком отделе я работаю, чем занимаюсь, нравится ли мне работа, в общем, живо мной интересуется. Видишь, я не зря опоздал. Мы беседовали целых десять минут. С точки зрения административной субординации, ты можешь себе представить! А он такой простой, знаешь, душевный, совершенно не ощущалась разница в положении, оба сидели, друг напротив друга. В общем, все было очаровательно. Я чувствовал себя совершенно естественно, понимаешь, когда с ним разговаривал. И вот представь себе, Веве как раз проходил мимо и видел, как мы там сидели и болтали, зам генсека и я, как добрые приятели. Картина маслом! Веве, наверное, был в ярости.

— А почему в ярости?

— Зависть, конечно, — улыбнулся он, пожав плечами, переполненный до краев счастьем. — И еще страх. Для начальника отдела же опасно, когда кто-то из его сотрудников накоротке с какой-нибудь большой шишкой. Для него это может плохо кончиться. Ты понимаешь, этот сотрудник же может сказать шишке, так, между делом, вскользь, что он думает о своем начальнике, невзначай покритиковать, подспудно внушить мысль о переустройстве отдела, выгородить себя в ущерб своему начальнику, а то и прямо в лоб покритиковать, в зависимости от отношения босса, если, допустим, будет понятно, что шишка не очень-то жалует начальника, к примеру, такого, как Веве, то есть если он почувствует, что можно идти до конца, понимаешь?

— Да, конечно.

— Но я же знаю старину Веве, он проглотит пилюлю и завтра будет просто Сахар Медович. Дорогой Дэм, сюда, дорогой Дэм, туда, если вас это не слишком затруднит, я же понимаю, сколько у вас работы, и так далее, улыбочки там! Рабская психология, одним словом. Я становлюсь опасен, надо со мной бережно обращаться. В общем, мы болтали довольно долго, около десяти минут! А про этот черный монокль я так хотел его спросить, поинтересоваться, что случилось с глазом. Но сомневался и решил, что не стоит. Ты думаешь, я правильно сделал?

— Да.

— Я тоже так думаю, это было бы слишком фамильярно. А в конце разговора он встал, пожал мне руку, он и в самом деле отличный парень, знаешь. Правда, здорово, что он остановился поговорить со мной, а? Мало того, он спешил к генсеку, тот его накануне вызвал, ты представляешь? Болтая со мной, он заставил ждать самого сэра Джона! Что ты об этом скажешь?

— Это очень хорошо.

— Уж конечно, хорошо! Можешь себе представить, дружеская беседа с такой шишкой! Да он прогуливается под ручку с самим сэром Джоном! И заметь, беседовали мы не в кабинете, не в официальной обстановке, а в коридоре, сидя на одинаковых креслах, то есть это была приватная беседа, на равных! Если это не начало личных отношений, тогда что же еще! Ох, я же самое главное забыл: вообрази, поднявшись, чтобы уйти, он похлопал меня по плечу, даже, пожалуй, скорей по спине, ну в общем но спине, но ближе к плечу, и сильно так похлопал, знаешь, прямо очень искренне. Мне показалось это самым приятным во всей истории, жест такой сближающий, дружеский, идущий от сердца. Такое отношение со стороны кавалера ордена Почетного легиона, человека, который был министром во Франции, в конце концов, он второй человек в Секретариате после сэра Джона, ты можешь себе представить! Ты скажешь, что он не так важен, как первый заместитель, а вот и нет, он даже важней, чем первый заместитель, — у того чин повыше, но зато, между нами… — Он подозрительно огляделся и понизил голос. — Так вот, между нами, у первого зама нет никакого реального влияния, очень многие бумаги его минуют, а он даже слова не скажет, представляешь? — Он взглянул на нее: кажется, произвело впечатление, что Солаль похлопал его по плечу. — Но это все между нами, а? И, уж конечно, он поважней, чем два других заместителя Генерального секретаря, которые рядом с ним просто нули без палочек! Вот тебе доказательство — когда говорят зам генсека, всем сразу понятно, о ком идет речь. А как его ценят! Он единственный из замов Генерального секретаря, у которого есть официальный помощник. Представляешь! — Еще больше понизив голос: — Я тебе скажу по секрету, строго между нами, что он даже поважней, чем сам Генеральный секретарь! Точно тебе говорю! Потому что сэр Джон — это гольф, гольф и еще раз гольф, а по сути он — декоративная фигура, он просто дает добро на все, что решает его зам. Теперь ты видишь, как важен этот жест! — Он улыбнулся мечтательно, как-то чисто по-женски. — А потом, не знаю, у этого человека просто безумное обаяние. Улыбка соблазнителя! И взгляд такой обволакивающий, всепроникающий. Понятно, почему женщины сходят от него с ума. Да даже этот черный монокль, он так ему идет, придает ему какой-то романтичный вид. А походочка в костюме для верховой езды! Вельможа, что и говорить. Ясное дело, в Секретариате не каждый может себе позволить прискакать на лошади. Если бы так сделал какой-нибудь… — Он хотел сказать «старший помощник младшего дворника», но сдержался, чтобы и себя не обидеть. — Чиновник рангом пониже, был бы скандал. Представь, вот был бы номер, если бы Веве объявился с утра в высоких сапогах со шпорами! А для зама генсека это в порядке вещей. Что ты хочешь. Семьдесят тысяч чистыми плюс представительские расходы! Вроде бы у него шикарный люкс с двумя гостиными в отеле «Ритц». Да, кстати, чтоб не забыл. Канакису я ничего не сказал о своей беседе с замом — так будет благоразумнее. Так что я тебя предупреждаю: если вдруг его случайно встретишь, молчок. Ну, представляешь, номер с двумя гостиными! Он там, вероятно, один из почетных гостей. В общем, это настоящий вельможа, шикарный, элегантный, властитель умов в своем роде. Короче, не в этом дело. Он потрясающе умен. И потом, у него такое необъяснимое очарование, в нем есть что-то нежное и притом что-то жестокое, всем известно, что сэр Джон его просто обожает, они часто прогуливаются под ручку, видно, что они понимают друг друга, кажется, он даже говорит ему просто «Джон», представляешь! И вроде бы леди Чейни его тоже обожает, даже еще больше! Вообще-то он всем известный донжуан, все дамочки в Секретариате от него без ума.

А уж графиня Канио, вдова венгерского министра, который умер два года назад, она его любовница и влюблена до безумия, это всем известно. Канакис здесь как-то видел, как она целует Солалю руку! Представляешь? Он, по-моему, весьма образованный. И к тому же красавец, еще молодой, года тридцать два-тридцать три, и такой элегантный, и очень богатый, я так думаю, — заключил он с гордостью. (Она погладила ему щеку указательным пальцем.) — С чего это ты?

— Просто ты милый.

— А, понятно, — сказал он, непонятно почему почувствовав себя задетым.

Ему не слишком-то нравилось быть милым. Он предпочитал казаться человеком решительным, с трубкой в зубах и холодными глазами — крепким орешком. Чтобы доказать, что он не такой уж милый, как кажется, он выдвинул вперед подбородок. Такого вот человека, привыкшего смотреть в лицо опасности, он изображал перед женой каждый раз, когда вспоминал об этом образе. Но вспоминал он не часто.

(Могучий смельчак и головорез — любимый идеальный образ Адриана Дэма, но помимо этого он имел многие другие, совершенно разные и противоречивые архетипы для подражания. Порой, ослепленный блеском Хаксли, он становился английским дипломатом, изнеженным и холодным, бесконечно светским, шедевром европейской цивилизации, однако, этот образ мерк, стоило Адриану прочесть биографию какого-нибудь знаменитого писателя. Он становился тогда, в зависимости от прочитанного, непредсказуемым и своевольным, или же циничным и разочарованным, или же тоскующим и ранимым — но всегда ненадолго, на часок-другой. А потом ему надоедало, и он вновь оказывался самим собой, стариной Дэмом.)

Он так неестественно диктаторски выпятил подбородок, что у него заболел затылок, пришлось вернуть подбородок в мирную позицию, после чего он взглянул на жену, ожидая реакции. Он жаждал ее мнения о чудесном происшествии, желал долго обсуждать его с ней, вместе радоваться открывающимся перспективам.

— Ну что, дорогая, что ты об этом скажешь?

— Очень даже неплохо для начала, — ответила она, помолчав.

— Вот-вот, — благодарно улыбнулся он, уже готовый развить эту мысль. — Именно что эта встреча — только начало. Я не говорю, что у нас уже сложились дружеские отношения, но между нами появилось нечто, что может привести к настоящим дружеским отношениям. Хотя бы вспомнить, как он похлопал меня по плечу. — Он моргнул, чтобы уловить самое точное определение, передающее все оттенки этого жеста. — Этот жест был, я бы сказал, символом сближения, зарождающейся симпатии. Телесный контакт между людьми, что важно. А похлопал он не слабо, я чуть не упал. Это все может быть очень важным для моего будущего, понимаешь?

— Да, я понимаю.

— Слушай, дорогая, я должен с тобой серьезно поговорить. — Он разжег трубку, чтобы выдержать многозначительную паузу и создать драматический накал, а главное, чтобы почувствовать себя значительным и говорить более убедительно. — Дорогая, я должен сказать тебе нечто довольно важное. — «Довольно» он вставил, чтобы выглядеть сильным мужчиной, сдержанным в выражениях. — Так вот, сегодня ночью я никак не мог заснуть, и, пока я лежал в постели без сна, мне пришла в голову одна мысль. Я хотел рассказать тебе о ней только сегодня вечером, но, раз уж она не дает мне покоя, придется сделать это немедленно. Ну так вот, идея состоит в том, чтобы воспользоваться отъездом Папули и Мамули на месяц, они уедут в следующую пятницу, и начать по-настоящему вести светскую жизнь, не случайно, время от времени, как было раньше, а действительно планомерную светскую жизнь, выработать зрелый, обдуманный план, написать расписание обедов и коктейлей. Я много могу тебе сказать по этому поводу, в том числе и то, что надо все же отделиться от Папули с Мамулей, чтобы руки были развязаны. Потом расскажу тебе о нескольких больших приемах, что я задумал. Но прежде поговорим о коктейлях, самых срочных у нас на повестке дня. У меня идея — давай подготовим сегодня вечером список людей, которых мы пригласим на первый большой коктейль.

— Чтобы что делать?

— Но, дорогая, — начал он, мысленно призвав себя к терпению, — я же в моем положении должен иметь какой-то минимум светской жизни. Все мои коллеги исхитряются устраивать коктейли на двадцать — тридцать человек. У Канакиса как-то собралось чуть не семьдесят человек, и все интересные люди, можно сказать, сливки общества. А мы женаты уже пять лет и еще ничего не выполнили из задуманного. В первую очередь надо пригласить тех, к кому мы ходили на приемы. Если мы так не сделаем, люди это про себя отметят и перестанут нас приглашать. Уже приглашений на коктейли стало значительно меньше. Это тревожный сигнал, он вызывает у меня беспокойство. В жизни, дорогая, без связей никуда, и нет ничего удобней приемов, чтобы завести связи. Можно разом пригласить кучу симпатичных людей, которые потом пригласят вас в ответ, и там вы получите возможность разом познакомиться еще с многими, и дальше все покатится, как снежный ком, и у вас появится возможность выбирать среди множества знакомых, потому что, конечно, надо производить отбор, выделять тех, с кем сразу возник духовный контакт, к кому возникло душевное расположение. И заметь, что с точки зрения хозяина коктейль обходится дешевле, чем званый обед, а приводит практически к тем же результатам. Я говорю «практически», поскольку все же с точки зрения связей ничего не сравнится со зваными обедами, и поэтому надо начать давать и обеды тоже, приглашая самых симпатичных знакомых, при этом как-нибудь тактично избегая участия Мамули и Папули. То есть начать принимать надо даже до того, как мы с ними разъедемся, хотя, по моему плану, это должно произойти в недалеком будущем. Но вернемся к нашим коктейлям. Довожу мысль до конца. Вот мой план, пересмотренный и улучшенный в связи с последней встречей: надо пригласить в первую очередь зама генсека на наш первый коктейль. Он несомненно придет — не зря же он хлопал меня но плечу! А если он придет, дальше все пойдет как по маслу. Уж будь спокойна, я не стану приглашать всякую мелкую сошку. Таким образом, что касается зама генсека, устраиваем коктейль для первого сближения и потом, попозже, прием гран-гала. Правда, чудненько? — От избытка чувств у него вырвалось маменькино выражение.

— Мне он несимпатичен. Почему ты так хочешь пригласить его к нам?

— Дорогая, — сказал он мягко и поучительно, маскируя поднимающееся раздражение, — отвечаю тебе, что, во-первых, для такой шишки вовсе не обязательно быть симпатичным, чтобы его приглашали; во — вторых, лично я нахожу его исключительно симпатичным; в-третьих, я так хочу его пригласить к нам из тех понятных соображений, что мне приходится зависеть от ван Вриеса, а ван Вриес как раз зависит от зама генсека. Вот уже семь месяцев, как я застрял в ранге «Б», а ван Вриес и ухом не ведет, понимаешь, ведь он ничего не делает, чтобы мне перейти в ранг «А»! А ничего не делает он, потому что трус! А трус, потому что опасается, примут ли сверху его предложение о моем повышении и не влетит ли ему за это. Но если он узнает, что меня поддерживает зам генсека, то живо зашевелится, а если наша дружба подтвердится, я уж постараюсь, чтобы он об этом как бы невзначай узнал. Да и не надо будет стараться, потому что на моем коктейле он сам увидит, что к нам пришел зам генсека, и сделает из этого соответствующие выводы, то есть наберется смелости настолько, чтобы предложить меня на повышение, поскольку будет уверен, что его предложение благосклонно примут и у него не будет неприятностей. Да что там смелости, он просто счастлив будет меня продвинуть, он бегом поспешит это сделать, от всего сердца, ну просто на руках меня понесет, поскольку это его поднимет в глазах зама генсека! Ты понимаешь, какие тут хитросплетения?

— Ты же сам только что сказал, что твой начальник разозлился, когда увидел, что ты разговариваешь с этим господином.

— Извини, дорогая, но ты в этом ничего не понимаешь, — добродушно сказал он. — Я-то здесь свой человек и знаю все тонкости. Конечно, его это разозлило, конечно, он меня ненавидит. Но, говорю тебе, это вовсе не помешает ему сдувать с меня пылинки. А когда он узнает, что это прочная дружба, то есть он увидит у нас Солаля, увидит, что Солаль обедает у меня, он вообще буквально падет к моим ногам. Началось с замом генсека все неплохо, но надо ковать железо, пока горячо, надо укрепить эту дружбу, которой он меня удостоил, да, удостоил, я не побоюсь этого слова. Но для развития отношений нужно, чтобы он узнал меня получше. Коктейль, на который я его приглашу, положит этому начало, мы же будем беседовать, и он меня оценит по заслугам. Видишь ли, личная дружба с вышестоящим по службе — это альфа и омега успеха. Но личная дружба может начаться только в личном, то есть собственном, жилище, во время приема, с позиции равенства. И нет ничего естественней, что я его приглашу. Хлопнул по спине он меня сильно, поверь. Сразу вот так без обиняков пригласить его на обед — это чересчур, это даже несколько нахально. Но большой коктейль как раз послужит прелюдией и подготовит последующий совместный обед. А коктейль надо устроить грандиозный. Приглашения на открытках с гравюрами. Нужно уметь тратить деньги в нужный момент. В правом нижнем углу будет «Примите уверения в совершеннейшем к Вам почтении», как водится, а что? И запомни: я хочу пригласить зама генсека главным образом потому, что он мне симпатичен. Он выигрывает при ближайшем знакомстве. Конечно, если он мне окажет протекцию и меня повысят, что ж, тем лучше, но это не главное. Будь он мне несимпатичен, другое дело, я и не подумал бы его к нам приглашать, но я чувствую с ним какое-то родство душ, понимаешь? И еще в глубине души я переживаю за родину, когда вспоминаю, что, кроме Дебрукера, больше нет ни одного бельгийца в ранге «А». Бельгия заслуживает большего. Страна, которая столько вынесла! Ее нейтралитет был грубо нарушен в четырнадцатом году, нейтралитет, который гарантировали соглашения аж тысяча восемьсот тридцать девятого года! И Лувен был разрушен! И тяжелый крест немецкой оккупации! Да, знаешь, что касается коктейля, я все беру на себя, по первому разряду, закуски, сэндвичи, канапе. Тебе останется только одеться поэлегантней и быть со всеми приветливой — в том числе и с замом генсека.

Он замолчал, вытер лоб, улыбнулся картинам, предстающим пред мысленным взором. Замечательная идея, гала-коктейль. А вот если еще пригласить бельгийского посла — это будет просто победа Нельсона при Трафальгаре! Да, надо попросить Дебрукера, чтобы его представили послу, и позвать того на коктейль. И ловко ввернуть, как само собой разумеющееся, что будет зам генсека, и тогда посол уж точно согласится, а потом пригласить зама генсека, вскользь упомянув, что будет посол. И в этот славный день пятьдесят машин припаркуются возле их виллы! Картина маслом! А соседи-то обалдеют!

От радостного предвкушения он сгрыз, как зайчик, кусок сахара. Он представил себя с сигарой в зубах, оживленно беседующего с замом генсека, как они оба потягивают мартини или порто флип, шутят на равных. Перед приходом гостей надо бы зарядиться — полстакана чистого виски, чтобы обрести уверенность в себе и искрометную живость. Ни в коем случае не говорить с ним во время коктейля о протекции, чтобы он не подумал, что его только для этого позвали. Чуть-чуть терпения. Шишки раздражаются, когда с ними начинаешь говорить про повышение. Придется прозябать в ранге «Б», пока они не станут настоящими друзьями.

Да, с нынешнего дня надо вести бурную светскую жизнь! Открытки с новогодними поздравлениями всем знакомым! Речь, конечно, не идет о нижестоящих! А тем, кто в ранге «А» и выше, открытки подороже, с пожеланиями! И обязательно добавить несколько слов от руки! Это важно, это сближает! Связи, связи, боже милостивый! Успех зависит от связей! И более того, человек — это его связи! Срочно нужно снять виллу с кухаркой и лакеем, который будет по совместительству дворецким! Каждый день знатные гости к обеду и к ужину — вот секрет успеха! Прислуживает дворецкий в белых перчатках! Такие расходы окупятся, можно не сомневаться! Важно еще, чтобы еда была изысканной! «Ах, у Дэмов всегда так вкусно!» Разрушить стену между двумя комнатами, чтобы получился огромный зал. Лучше ничего не придумаешь! И в центре зала — рояль, для блезиру. И раз в неделю — бридж. С помощью бриджа можно не только наладить отношения с полезными людьми, но и постоянно их поддерживать. И шикарно обставленная комната для гостей! И во время каждого заседания Ассамблеи и собрания Совета нужно приглашать самого высокопоставленного бельгийского делегата пожить у нас! «Но это же настолько приятнее, чем в гостинице, господин министр!» И как-то лунным вечером, после ужина, прогуливаясь в саду, внезапно признаться ему, голосом тихим и исполненным печали: что ж вы хотите, мой дорогой друг, вот уже икс лет я торчу в ранге «А»… Испустить тяжкий вздох и на этом остановиться. И при совместной поддержке главного бельгийского делегата и зама генсека малыш Адриан быстренько доберется до советника или даже до начальника отдела!

В комнату вошла уборщица, чтобы унести поднос для чая, он галантно пошутил с ней по поводу новой прически. Затем извинился перед Ариадной — опять ему нужно ненадолго отлучиться, и вышел, сияя в предвкушении будущих коктейлей, последующих приглашений и плодоносных бельгийских министров, почивающих в его комнате для гостей. Он быстро шагал по коридору. Ему хотелось кричать, прыгать, страстно целовать свои руки. Изнемогая от радости, сдерживая рвущиеся из сердца крики, он любил себя до безумия. О, Адриан, сокровище мое, я тебя просто обожаю.

— Хлопнул по плечу, хлопнул по плечу! — вскричал он, заходя в пустынный туалет. — Адриан Дэм — победитель, — протрубил он, пристраиваясь перед писсуаром с мерно льющейся водой.

Вернувшись к жене, он уселся с серьезным видом, заложил руки за голову, положил ноги на край стола и снова стал качаться, как ван Вриес, изображая при этом на лице невозмутимое выражение, как у зама генсека. И снова при мысли о влетающем как ветер Веве он снял ноги со стола и перестал качаться. Чтобы восстановить утраченное при этом преимущество, он напряг шею и снова выпятил нижнюю губу и подбородок, как итальянский диктатор.

— Вот, знаешь, по зрелому размышлению я решил, что мы можем пригласить его на ужин или даже на обед, прямо без проволочек, без всякого коктейля, исходя из того, что он хлопнул меня по плечу, понимаешь мою мысль? Это как-то вежливей, чем позвать на коктейль. Даже на ужин — лучше, будет больше времени на беседу после еды. Я представляю себе ужин при свечах, как у Канакисов, это высший класс. Да, кстати, нужно проверить, все ли у нас в порядке, чтобы накрыть стол: тарелки там, ножи, вилки, бокалы разного размера, скатерти, салфетки и так далее. Потому что надо, чтобы все было безупречно, он привык, чтобы обслуживание было в лучшем виде, ты ж понимаешь. — Он подавил желание запустить палец в нос и довольствовался взамен легким поглаживанием ноздрей и крыльев носа. — По сути дела, этот Гитлер просто зверь, да, и он слишком далеко зашел в преследовании бедных евреев, которые в общем-то такие же люди, как и все остальные, со своими достоинствами и недостатками. К примеру, Эйнштейн, это же гений! Ну а теперь, возвращаясь к приему, нам надо продумать один вопрос, в свете того, что мы пригласим зама генсека. Речь идет о проблеме скатерти. Я подумываю вовсе отказаться от скатерти, потому что у меня создается впечатление, что на великосветских приемах без нее сейчас принято обходиться. Ты мне, конечно, ответишь, что у Канакисов всегда бывает скатерть, но вот что меня озадачило: когда я просматривал «Арт и декорасьон», ну ты знаешь, шикарный журнал, на который я подписался, то заметил фотографии обеденных залов высшего класса, и там везде были просто столы из ценных пород дерева, и никаких тебе скатертей, просто салфетки под каждой тарелкой, и выглядело это потрясающе. Ну ладно, обсудим на свежую голову.

Телефонный звонок заставил его подскочить, при этом подбородок принял менее победоносное положение. Он вздохнул в изнеможении, заметив, что ни на секунду его в покое не оставят в этой конторе, и снял трубку.

— Дэм слушает. Да, господин директор, конечно, сейчас же вам принесу. — Он встал, застегнул пиджак. — Это Веве. Как же этот тип мне надоел! Ему нужен протокол последнего заседания Совета, как будто я ему архивист отдела, он просто начинает по-настоящему на мне ездить. — Он расстегнул пиджак и отважно уселся. Заставить Веве подождать пару минут не слишком опасно, зато Ариадна увидит, что он не какой-нибудь раб, который тотчас же бежит на зов хозяина. Он объяснит Веве, что поиски старого протокола заняли много времени. Да и потом, ему сам черт не брат после того, как его такой человек хлопнул по плечу! — Ну что, благородная и могущественная госпожа, — спросил он, — что ты думаешь об этом ужине при свечах в честь нашего дорогого заместителя Генерального секретаря?

— Сейчас я тебе расскажу, — начала она, решившись все ему открыть.

— Минутку, дорогая, я прерву тебя. Мне вот что пришло в голову. — (Веве не слишком-то любил ждать, и тон его был сегодня как-то суше обычного. И потом, если он скажет, что долго искал протокол, это может произвести дурное впечатление. Как будто он нерадивый чиновник, у которого все валяется не пойми где. Он встал, открыл папку, достал нужный документ, застегнул пиджак.) — Послушай, дорогая, я тут подумал и решил, что лучше пойду к нему сейчас. Конечно, обычно я не могу отказать себе в удовольствии повредничать и заставить добряка Веве подождать. Но в этот раз я хочу иметь возможность спокойно с тобой поговорить, так что лучше побыстрей от него отделаться. Так что я сейчас к нему схожу и мигом вернусь. Вот надоеда! Ну, до скорого, а? — улыбнулся он, направляясь к двери неспешно и с ленцой, чтобы как-то замаскировать свою капитуляцию.

Уже в коридоре он поспешил навстречу взбучке, которая его несомненно ожидала. Тон Веве не предвещал ничего хорошего. Перед дверью начальника он приготовил улыбочку, тихо постучал и осторожно зашел в кабинет.

VI

Он вошел, непринужденно посвистывая. Сел, забарабанил пальцами по столу, закрыл три досье и улыбнулся Ариадне.

— Что-то случилось?

— Да нет, — ответил он с невинным видом. — Наоборот, все отлично. Немного печень заболела, вот и все, — добавил он, помолчав, потом встал, приложил руку к правому боку и улыбнулся.

— Я же знаю, ты все равно мне все расскажешь. Что, неприятности с начальником?

Он упал в кресло и обратил к ней отчаянный взор утопающего.

— Он устроил мне головомойку. Это из-за британского меморандума. Потому что я ему еще не отправил мои комментарии. Если он думает, что возможно работать, когда тебя все время дергают… — Он остановился, ожидая вопросов. Но поскольку она молчала, продолжил: — Ну вот, он отметит мои задержки в годовом отчете, то есть то, что он называет моими проволочками. А это может повлечь за собой столько всего: отменят ежегодную прибавку к зарплате, и можно получить даже порицание, а то и выговор от Генерального секретаря. Вот как я влип. — Его пальцы на столе выстукивали трагические гаммы сдержанного отчаянья. — Конечно же, это отрежет мне возможность продвижения по службе, это же как судимость. Треклятый доклад будет меня сопровождать всю жизнь. Моя ядовитая туника Несса, что делать. Но я, правда, был на высоте, я обещал ему прислать мои комментарии завтра прямо с утра. Он сказал, что это слишком поздно, и заговорил еще и о Камеруне. Он говорил со мной оскорбительно резко. Это катастрофа. — Пальцы снова исполняют экспромт трагического смирения с ударами судьбы. — Я не собирался ничего тебе говорить, хотел страдать в одиночку. — В тишине он печально повернул ручку точилки для карандашей. — Это, очевидно, месть, я уверен, что все оттого, что он заметил, как я разговаривал с замом генсека, и вот он решил устроить мне ловушку. Зависть, правильно я тебе сказал. Месть не заставила себя ждать. — Он посмотрел на нее с надеждой, ожидая поддержки. — Подобная отметка в годовом отчете, это же без ножа зарезаться, это же медленная смерть, пожизненное прозябание в ранге «Б». Что ж, вот я погиб, конец моей карьеры, — заключил он с мужественной улыбкой.

— Да ты себя накручиваешь, все не так страшно, — сказала она, понимая, что он нарочно преувеличивает серьезность ситуации, чтобы услышать слова поддержки.

— Почему ты так решила? — жадно спросил он. — Объясни.

— Если ты завтра отдашь ему сделанную работу, он перестанет злиться.

— Ты так думаешь? Скажи, ты вправду так думаешь?

— Ну конечно. Ты сделаешь эту работу сегодня вечером дома.

— Двести страниц, — вздохнул он и встряхнул головой, как обиженный школьник. — Мне же всю ночь придется работать, ты подумала об этом?

— Я сварю тебе очень крепкий кофе. И составлю тебе компанию, если хочешь.

— То есть ты действительно думаешь, что все можно уладить?

— Ну конечно, вот увидишь. К тому же у тебя теперь есть покровитель.

— Ты хочешь сказать, заместитель Генерального секретаря? — Он прекрасно понимал, о ком идет речь, но ему нужно было ее подтверждение. К тому же было так приятно произносить вслух, полностью, этот высокий титул, сами могущественные слоги, казалось, образуют вокруг него защитное облако. Магия слов, короче. — Заместитель Генерального секретаря? — повторил он, слабо улыбнувшись, выдвинув кресло и вцепившись в юбку жены.

— Ну конечно, ты же мне рассказал, как он был с тобой давеча приветлив.

— Заместитель Генерального секретаря, да, — снова улыбнулся он и машинально взял со стола трубку, вдохнул — она не горела, он положил ее обратно. — Да, правда, очень приветлив.

— И я думаю, он спросил тебя, в каком отделе ты работаешь.

— Да, он расспрашивал, и ты знаешь, интересовался, чем я конкретно занимаюсь и нравится ли мне работа. И он назвал меня Дэм — он помнит мою фамилию.

— И потом он предложил тебе присесть, вы беседовали.

— Да, на равных, знаешь, он совершенно не давал мне почувствовать разницу в положении.

— И он хлопнул тебя по плечу.

— Да, хлопнул, — улыбнулся он и вновь расцвел, вытряхнул трубку и набил ее снова.

— И я полагаю, он сильно хлопнул?

— Ох, очень сильно, знаешь. Я думаю, плечо до сих пор красное, хочешь посмотреть?

— Нет, не стоит, я тебе верю.

— И это сделал тот, кто важнее даже других заместителей Генерального секретаря!

— И даже самого Генерального секретаря! — подхватила она.

— Это точно. Потому что сэр Джон, ты знаешь, это гольф, гольф, гольф, а так он — чисто декоративная фигура, просто дает добро на все, что решит его заместитель. Ты видишь, как важно, что он хлопнул меня по плечу!

— Да, я вижу, — сказала она и закусила губу.

Он разжег трубочку, спокойно, с наслаждением вдохнул дым, затем встал и зашагал взад-вперед по комнате, в клубах табачного дыма, одна рука — в кармане, другая — на чубуке трубки.

— Жнаеш, Риашечка, — провозгласил он, держа трубку в зубах, от чего шепелявил, как толстяк ван Геелькеркен. — Я шовершенно убежден, што Веве не штанет буянить, он лает, да не укушит, так што не волнуйшя, даже ешли он меня и прижмет, мне ешть што ему противопоштавить, я его не боюшь, шобака лает, ветер ношит! — Он сел, положил обе ноги на стол и стал качаться, бесшабашно закусив мундштук и время от времени со всхлипом посасывая трубку. — А шкажи, он прошто неотражим? Ты наверняка его жаметила на бражильшком приеме. Какой-то необъяшнимый шарм, правда? Такой шлегка рашшеянный вид, будто не очень-то шлушает шобешедника, и каменное лицо с таким горделивым выражением, и вдруг ожаряетшя милой, обаятельной улыбкой, ага? Дамшкий угодник, што уж говорить. Во вшяком слушяе, графиня Канио шо мной шоглашна, это уш поверь. А я тебе рашкаживал про шлужанку Петрешку?

— Нет, — сказала она.

Он положил потухшую трубку в пепельницу.

— Интересная история, я просто забыл тебе рассказать. Ну, в общем, Петреско живет в Понт-Сеарде, рядом с дворцом графини.

— Я бывала в Понт-Сеарде. Там нет никакого дворца.

— Ну, скажем, в весьма шикарном доме. Короче, не в этом дело. Служанка Петреско дружит с горничной графини, и оттого Петреско знает все, что происходит у графини дома. И он рассказал Канакису, а тот по большому секрету — мне. Вроде бы каждый вечер графиня ждет нашего зама генсека. — С таинственным, лукавым, возбужденным, немного виноватым видом, как будто несколько шокированный такой откровенной сплетней, он слегка высунул острый кончик языка. — Вроде бы она каждый вечер одета в вечернее платье, у нее готов роскошный обед, экзотические фрукты, цветы, все что хочешь. И часами она его ждет. — Он машинально огляделся, понизил голос. — И вроде бы чаще всего он не приходит. Каждый вечер она готовится к его приходу, стоит часами у окна, ожидая, что вдали появится его «роллс-ройс», — и ничего. Показательно, а?

Она встала, оглядела корешки стоящих на полке книг, нарочито зевнула.

— А ты ее видел, эту баронессу?

— Графиню, — уточнил он. — Высший класс. Старинное венгерское дворянство, в роду все сплошь дипломаты. Конечно же я ее видел, она часто приходит на сессии Ассамблеи, на заседания Совета, в общем, туда, где бывает он. Она пожирает его глазами. Я нисколько не удивлюсь, если она сейчас внизу, примчалась к нему без оглядки, а уж она-то знает весь высший свет, если учесть, кем был ее отец. Что с тобой, дорогая?

— Ничего. Мне просто неприятны все эти интрижки, вот и все.

— А что ты хочешь, она вдова, он холост, оба свободны.

— Почему бы им не пожениться?

— Ох, ну знаешь, многие очень даже приличные люди заводили любовниц. Людовик Четырнадцатый и мадам де Ментенон, например.

— Это был морганатический брак.

— Ну, во всяком случае, у Аристида Бриана точно была любовница, и все это знают, и тем не менее все его уважают.

— Но не я.

Он посмотрел на нее из-за стекол очков своими добрыми большими глазами. Какая муха ее укусила? Надо сменить тему.

— Итак, высокородная и прекрасная дама, как тебе моя берлога? Здесь, конечно, нет старинных гобеленов, как у нашего дорогого зама генсека, но вообще здесь мило, да? Посмотрела бы ты на кабинеты в бельгийском министерстве, ты бы сразу поняла, как здесь шикарно. И потом, есть масса других преимуществ. Здесь все-таки жизнь в дипломатическом духе, ну хотя бы посмотреть на расписание. Когда здесь говорят «после обеда», имеют в виду после трех, но если нужно, мы задерживаемся до семи-восьми вечера, как парижские дипломаты с набережной Орсэ или же лондонские из министерства Форин-офис.[3] Здесь совершенно другая атмосфера, чем в Международном бюро труда, где все эти чиновники обязаны горбатиться, да что обязаны, они без этого не могут, обожают ишачить, ну ты понимаешь, совсем другой круг, профсоюзные деятели, леваки. А здесь жизнь дипломатическая, приятная. Вот смотри, я посчитаю тебе дни, которые не должен работать. — Окрыленный, он вооружился автоматическим карандашом и блокнотом и высунул язык, как старательный ученик. — Во-первых, каждый месяц — свободный день, который служащий может использовать без всякой медицинской справки, статья тридцать первая Трудового кодекса. Я уж конечно не отказываюсь от такого. — Он записал. — Итого двенадцать дополнительных выходных дней в год!

(Тут необходимо пояснение. На самом деле пресловутая тридцать первая статья Трудового кодекса предусматривала некое женское недомогание в определенные дни, но целомудренные редакторы кодекса не решились это уточнять. Как следствие, мужская часть служащих также обрела право на свободный день без медицинской справки.)

— Вот так, — повторил Адриан Дэм, — двенадцать дополнительных выходных дней в год. Ты со мной согласна? — Красивым золотистым карандашиком он заботливо вывел в блокноте цифру 12, сияя от удовольствия. — Дальше, два раза в год мне удается уйти в отпуск по болезни, получив медицинскую справку. Что ты хочешь, переутомление. Кстати, формулировочка в последней справке была неплохая. Реактивная депрессия, неплохо придумано, а? Два раза в год отпуск на пятнадцать дней по болезни, только чтобы не слишком перетрудиться. Итого, еще тридцать дней отпуска! Тридцать и двенадцать будет сорок два, не так ли, согласна? Итого, сорок два! — Записав эту цифру, он приветствовал ее громким «пам-пам». — Затем у нас есть тридцать шесть рабочих дней официального отпуска, законного честного отпуска, статья сорок третья Рабочего кодекса. Так. Но внимание, я сказал «рабочих дней»! — воскликнул он с энтузиазмом. — Значит, отпуск получается, по сути дела, больше, чем тридцать шесть дней! В неделе пять с половиной рабочих дней! То есть тридцать шесть рабочих дней отпуска в год означает, что сорок пять дней можно ни шиша не делать. То есть у нас было сорок два дня дополнительного отпуска, прибавим к ним сорок пять дней законного отпуска, и получится восемьдесят семь! Кажется, правильно, да? — Услужливо. — Хочешь посчитать одновременно со мной, дорогая? — Он передал ей лист бумаги и карандаш — сама любезность. — Итого, восемьдесят семь дней отдохновения! Дальше, — прошептал он с выражением пристыженного шалунишки, — имеется еще пятьдесят два субботних коротких дня, которые теоретически считаются рабочими, но по сути выходные и во время которых сэр Адриан Дэм смакует dolce far niente! — В пылу наслаждения забыв о необходимости соблюдать высокое мужское достоинство, он испустил безумный сдавленный хохоток двоечника с задней парты. — И это между тем совершенно логично, признай, ну что можно успеть за час или два. Какой смысл проделывать долгий путь от Колоньи до дворца из-за двух часов работы, не больше, потому что даже те, кто приходит по субботам, в полдень уже тю-тю! И что? И кстати, Веве-то никогда не приходит по субботам, он уже в пятницу вечером садится в самолет, чтобы обхаживать своих знакомых шишек в Гааге и Амстердаме, чтобы им задницу лизать, а как же. А мне что стесняться? Таким образом пятьдесят два субботних утра эквивалентны приблизительно, заметь, только приблизительно, двадцати шести дням такого как бы отпуска. Восемьдесят семь плюс двадцать шесть будет сто тринадцать, если я еще не забыл математику. Ты не хотела бы считать одновременно со мной, чтобы проверить мои вычисления? — поинтересовался он умильным голосом. — Ну, как хочешь. Мы остановились на ста тринадцати прекрасных днях. — Высунув язык, он занес цифру в блокнот. — Да, сто тринадцать! — пропел он. — А потом, погодите, есть же пятьдесят два субботних вечера и пятьдесят два воскресенья. Но нужно уточнить: я же уже посчитал шесть из них в обычном отпуске и четыре — в отпуске по болезни. Ты следишь за моей мыслью? — Да.

— Так, значит, пятьдесят два воскресенья минус десять, будет сорок два. Сто тринадцать плюс сорок два — у нас получается сто пятьдесят пять выходных дней, плюс пятьдесят два субботних вечера, минус десять, то есть сорок два, что составит еще двадцать один день отдыха. Сто пятьдесят пять плюс двадцать один — сто семьдесят шесть дней я любименький могу бить баклуши! Вот это дипломатическая жизнь, ты представляешь себе?

— Да.

— Но мы забыли еще официальные праздничные дни! Рождество, Святая пятница, и тэдэ, двенадцать праздников, статья сорок девятая! Сто семьдесят шесть плюс двенадцать, получается сто восемьдесят восемь выходных дней. Это, я думаю, все.

— Да.

— А вот и нет, дорогая! — вскричал он в восторге, от избытка чувств стукнув по столу. — А отгулы, которые нам полагаются после заседания Ассамблеи? Два, а если было тяжко, то и три дня. Сто восемьдесят восемь плюс два — ты видишь, я не зарываюсь, — и у нас получается сто девяносто. Что ты на это скажешь?

— Итого, — сказала она.

— Что-что? — озадаченно спросил он.

— Итого.

— Кого того?

— Ну, у тебя «итого». Ты всегда его говоришь, вот я заранее и сказала.

— Ах да, конечно. — Она его сбила с мысли. Он быстро все пересчитал. — Да, все правильно. Итого, выходит сто девяносто выходных дней! — Он заключил в овальную рамочку эту упоительную цифру сто девяносто. И вдруг разразился демоническим хохотом. — Дорогая, ведь это не все! — Он стукнул кулаком по столу. — Еще же командировки! Командировки, провалиться мне на этом месте! В среднем два раза в год двухнедельная командировка плюс день приезда день отъезда за один, то есть пятнадцать дней, во время которых два дня ты действительно работаешь, потому что в командировках, знаешь, никто особо не утруждается, ты сам себе хозяин, никто за тобой не следит, делаешь, что хочешь, а работа в командировках — ходить на заседания да угощаться всякими изысканными блюдами в перерывах! Соответственно, четыре дня напряженной работы во время двух командировок, значит, нам остается, поправь меня, если я ошибся, полезный остаток в двадцать шесть дней отдыха и всяческих развлечений, которые мы сейчас радостно прибавим к тем ста девяноста, которые у нас получились! Итого, двести шестнадцать выходных дней в год.

Он победоносно вскинул голову, сияя от радости, такой чистой и детской, что Ариадна, охваченная странной жалостью, погладила его по руке. Он посмотрел на свою дорогую женушку благодарно заблестевшими глазами.

— Погоди, — прошептал он, — я покажу тебе один секрет.

Из центрального ящика стола он достал огромный разграфленный лист, весь в колонках крохотных каллиграфически выписанных цифр. Было похоже на атаку дивизии муравьев.

— Это календарь на тридцать лет, — объяснил он несколько смущенно. — У меня ушли недели, чтобы его составить. Ты видишь, каждая колонка — это год. Тридцать колонок по триста шестьдесят дней, плюс високосные, конечно. Дни, обведенные кружочком, — те, что я здесь работал. Получается больше пяти лет! Хорошо бы в этот момент я все еще был здесь! — сказал он, показывая на последнюю строчку тридцатой колонки. — Мне остается обвести меньше двадцати пяти лет, то есть примерно девять тысяч дней. Каждый день, ты же понимаешь, я обвожу по цифре. Только вот встает вопрос: как быть с выходными — когда мне обводить субботу с воскресеньем? Вечером в пятницу или утром в понедельник, как ты считаешь? Я сказал в пятницу вечером, потому что в субботу утром я на работу не хожу, уже рассказывал тебе почему. Короче, обводить заранее или потом? Что ты скажешь? — Она встряхнула головой — мол, даже не знаю. — Но все же, как ты считаешь, в пятницу вечером или в понедельник?

— В понедельник, — сказала она примирительно.

Он ответил благодарным взглядом из-за стекол очков.

— Да, я тоже считаю, что в понедельник лучше. Так приятнее начинать неделю. Прихожу утром и — раз — обвожу субботу и воскресенье. Два дня долой, алле-оп! Сразу настроение лучше становится! — Он вздохнул. — Но вот только идея насчет пятницы вечером тоже неплохая. Потому что тогда я обвожу сразу три дня одним махом — пятницу, субботу и воскресенье. И как бы подвожу итог рабочей неделе. И со спокойным сердцем иду домой — в пятницу чуть раньше, чем обычно. — Он пошлепал губами, размышляя. — Я подумал и решил выбрать понедельник: в начале недели все же нужно поднять настроение, и потом, это было твое предложение, мне так приятно принять твое предложение. — Он улыбнулся ей, охваченный нежностью: как все же приятно разделять все тяготы и радости с женой. — Погоди, я тебе кое-что покажу. — Он открыл ящик с карточками, с радостью собственника накрыл карточки рукой. — Видишь? Это все мои подмандатные территории. Вот они, повторил он с гордостью истинного мастера своего дела. — И любовно, жестом почти эротичным, погладил карточки рукой. — Все, что касается… — Он недовольно сморщился. Ну и что, он же сейчас не пишет официальное письмо. — Все, что касается жизни дикарей на этих территориях, все заносит на карточки твой покорный слуга.

— Но с этими дикарями хотя бы хорошо обращаются?

— Конечно же с ними хорошо обращаются. Будь спокойна, они счастливее нас с тобой, пляшут себе, и нет у них никаких забот. Хотел бы я быть на их месте.

— А откуда вы знаете, что с ними хорошо обращаются?

— Ну как, правительства этих территорий присылают нам информационные сводки.

— А вы уверены, что они пишут правду?

— Конечно, правду. Это же официальные сведения.

— А потом? Что вы потом делаете с этими сведениями?

Он посмотрел на нее с удивлением. Какая муха ее укусила?

— Ну как, мы их представляем на рассмотрение постоянной Мандатной комиссии. А вот посмотри на мой маленький пулемет, — добавил он, показывая на свой красивый новый степлер. — У меня одного в отделе такой.

— А что эта ваша Комиссия делает для блага дикарей?

— Ну как, она рассматривает ситуацию, она одобряет мандатную власть как осуществляющую цивилизаторскую миссию.

— А если все-таки с дикарями плохо обращаются?

— Такого практически никогда не случается.

— А вот я читала книгу Андре а, где шла речь об угнетении.

— Да, я слышал, — сказал он ворчливо. — Жид все преувеличил. И вообще он педераст.

— Тем не менее все же случается плохое обращение с дикарями. Что тогда делает эта Комиссия?

— Ну как, она высказывает пожелания, учитывая наше доверие к мандатной власти, предполагая, что подобный инцидент не повторится, вот и напоминает, что с благодарностью получит любую информацию, которую компетентные органы сочтут уместным предоставить о дальнейшем развитии. Да, потому что в случае злоупотребления или репрессий, более или менее объективно освещенных в прессе, мы преимущественно употребляем термин «развитие», который представляется более дипломатичным и богатым оттенками. Ты видишь, это фирма «Бостич», без подделок. Шутка ли, сорок скрепок в минуту!

— А если ваши пожелания ни к чему не приведут? Если дикарей по — прежнему будут угнетать?

— Ох, ну что ты хочешь, не пойму? Мы же не можем нанести оскорбление правительству. Эти правительства такие обидчивые. А потом, они же пополняют наш бюджет. Но в целом все идет хорошо. Правительства делают все от них зависящее. У нас очень дружеские, сердечные отношения с их представителями. Сорок скрепок в минуту, вот увидишь, — сказал он, и его кулак опустился на любимый степлер.

Объятый священным безумием, возбужденный, сияющий, непримиримый и победоносный, он стучал по степлеру. Воинственный и дрожащий от возбуждения, он стучал по степлеру. Его очки съехали набок; потный, вдохновенный и почти утративший человеческий облик, он стучал без жалости, а коллеги, сбежавшись со всех концов в коридор и собравшись в кучку, с сочувствием и восхищением внимали порыву чиновника, впавшего в транс.

— Я пойду прогуляюсь по парку, — сказала она. — Вернусь через несколько минут.

Как только за ней закрылась дверь, его энтузиазм мгновенно иссяк и он оттолкнул степлер. Нет, он не должен был так. Это физическая работа, занятие для секретарши. И потом, он не должен был раскрывать ей свои маленькие хитрости с дополнительными выходными, он выставил себя мелкой сошкой, каким-то жуликом. В общем, он потерял лицо. И это из-за желания все ей рассказывать, делиться с ней всеми проблемами, вместе горевать и радоваться.

— Я слишком люблю ее, вот в чем дело.

Он поднял правую руку и поклялся. Отныне никаких откровений, никакой фамильярности. Ему это будет трудно, но что делать. Самое главное — сохранить уважение жены. Или вот еще, чтобы разрушить образ чинуши, может, рассказать ей вечером или завтра с утра, что у него были галлюцинации, что ему показалось, что за ним ползают крабы и преследуют его? Это было бы неплохо — в противовес сегодняшнему. Но, пожалуй, это все же чересчур, она не поверит. Нет-нет, отныне следует быть лаконичным, сдержанным, несколько надменным — чтобы она могла им восхищаться, вот. А когда она вернется, нужно рассказать ей о сюжете будущего романа, и это вполне компенсирует историю со степлером. А по дороге домой еще стоит сказать ей как бы вскользь, что, если ему взбредет в голову как-нибудь утром явиться на работу в десять или даже полодиннадцатого, никто и слова ему не скажет, у него достаточно высокое положение. Это тоже поможет загладить промах. А еще вспомнить при ней, что служащие в Лиге Наций зарабатывают не в пример больше, чем сотрудники Бельгийского бюро труда, которые вынуждены всегда приходить минута в минуту и при этом пашут как проклятые. Никакого даже сравнения. У нас жизнь дипломатическая, ты же понимаешь, дорогая.

— А теперь поработаем, примусь за меморандум. Провалиться мне на этом месте, четверть седьмого! Как время летит.

VII

Когда она вошла, он порывисто вскочил и расцеловал ее в обе щеки.

— Послушай, со мной случилось нечто неслыханное! Ох, сейчас, дай отдышаться. Какое счастье, что я еще не ушел, у него сложится обо мне благоприятное впечатление, он увидит, что я засиживаюсь на работе сверх положенного. Это тебе спасибо, что ты так поздно пришла, слава богу. Ну, в общем так, — сказал он, растягивая слова, чтобы восстановить дыхание, — ровно десять минут назад, в шесть десять, мне позвонил его официальный помощник, то есть зама генсека. Представляешь, что было бы, если бы он меня не застал! Я должен зайти к нему в шесть пятнадцать, в смысле к заму генсека, а не к помощнику. В девятнадцать пятнадцать, значит. — Из специального жилетного кармана он извлек запасной хронометр и засунул назад, даже не посмотрев на него. — Я сразу же пошел за тобой в парк, но тебя там не было, и я поднялся назад. Но это ерунда. — Он попытался спокойно улыбнуться. — Скажи мне, костюм сидит нормально?

— Да.

— Нет пылинок?

— Нет.

— А сзади не помялся? — Он повернулся к ней спиной.

— Нет.

— Я спрашиваю потому, что вчера забыл надеть рабочий пиджак. Когда сидишь, костюм может помяться. — На рукаве он обнаружил жирное пятно. — О боже, какой кошмар, — пробормотал он совершенно по — женски. Достал из шкафчика флакон пятновыводителя, протер рукав. Пристальный взгляд жены смутил его, он закрыл флакон. — Вот, готово, было пятно, и нет его. Уже шесть тридцать три, еще сорок две минуты. Послушай, я бы хотел все это обдумать в одиночестве, но будет очень мило, если ты подождешь меня внизу, на первом этаже, в маленьком холле возле его кабинета, ты сразу увидишь, там сидят два швейцара. Так я смогу… — Он запнулся. Нельзя говорить ей, что так он сможет увидеть ее в последний раз перед тем, как войти к заму генсека. — Потому что ты понимаешь, так я смогу сразу же рассказать тебе, как все прошло. А я буду внизу немного раньше. Будь там в семь, в пять минут восьмого самое позднее, так мы сможем еще поговорить немного, сказать что-то важное напоследок. — Он машинально вставил лист в степлер, вяло стукнул кулаком несколько раз, посмотрел на результат, потом на жену. — А скажи, как ты думаешь, зачем он меня вызвал?

— Я не знаю.

— Ты не знаешь, — пробормотал он растерянно. — Несколько секунд он сидел с открытым ртом, потом прикурил сигарету, затянулся и с силой раздавил окурок в пепельнице. Это придало ему смелости. — Тогда, как я сказал, встречаемся на первом этаже в пять минут восьмого, даже скорей в семь, так удобней, чтоб было время сосредоточиться, если что. Так что до встречи, дорогая.

Едва за ней закрылась дверь, он ринулся на пятновыводитель, намочил носовой платок и стал старательно тереть рукав. Когда пятно окончательно исчезло, он направился в бар, где, распространяя вокруг себя запах бензина, заказал два коктейля и проглотил их один за другим. Да, здесь коктейли дороже, чем в городе. Но, что делать, ситуация — то серьезная. Нужно бы сходить в аптеку попросить таблеточку макситона. Макситон усиливает умственные способности. Но он может плохо сочетаться с коктейлями. Если сомневаешься, надо воздержаться, лучшее — враг хорошего.

В кабинете он снова принялся изучать рукав. Черт, следы бензина вокруг пятна. Что делать, придется так держать руки, чтобы спрятать это место. За вызовом к начальству явно стоит что-то важное — но вот вопрос: плохое или хорошее? Может, позвонить мисс Вильсон и спросить, в чем дело? Нет, он недостаточно близко с ней знаком, вряд ли она ему скажет. Поговорить с Веве? Вот уж глупость-то! Если этот вызов — пакость, подстроенная Веве, который ходил и жаловался на его опоздания? Британский меморандум? Устная головомойка от зама генсека, перед тем как вынести порицание или даже выговор? — Он процитировал ужасающий отрывок из устава служащих. — Санкции с передачей в высшие инстанции в двух экземплярах отправляются служащему, который возвращает один экземпляр, подписав его. Боже милосердный! — Он вытер лоб платком, еще не просохшим от бензина.

Но постепенно коктейли начали действовать, и он вновь обрел уверенность в себе. Нет, Веве не осмелился бы жаловаться на него, ведь он же видел, как они беседовали с замом генсека, сидя в креслах! И вообще, тот же хлопнул его по плечу! Так хлопнул, что он чуть не упал! Ясно, что все в порядке. Зам генсека, вероятно, хочет сделать ему какое-нибудь интересное предложение, может быть, позвать работать в свой отдел — в самую гущу власти, короче! Ух ты, какие крепкие были коктейли, ударили в голову. Но это даже приятно, даже очень приятно, — и он нежно улыбнулся.

— Да, дорогой мой, это хорошо, что он меня вызвал, ты уж поверь, старина, вот увидишь, гарантирую тебе, что все будет хорошо. И вообще, что уж там говорить, я в конце концов интеллигентный человек! Значит, план действий такой: вхожу, приветствую его, чуть поклонившись, но не слишком низко, да, и слегка улыбаюсь, но без всякого подобострастия. Он предлагает мне присесть, я сажусь, кладу ногу на ногу, мы беседуем. Все пойдет как надо, вот увидишь. Я переведу разговор на еврейское Агентство Палестины, это его точно заинтересует. Нет, это может его задеть, вдруг он усмотрит намек. Самое главное, понимаешь, показать себя человеком симпатичным, в меру остроумным, тонким, можно кстати ввернуть латинское изречение, чтобы он понял, что я не лыком шит. Quis, quid, ubi, quibus auxiliis, cur, quomodo, quando. Он должен понять, чего я стою. Доверяют только тем, кто сам себе доверяет. Следует быть любезным, но при этом тон нужно выдержать достаточно авторитетный, чтоб он понял, что я в состоянии даже руководить отделом. Лично мне кажется, господин заместитель Генерального секретаря, что решить этот вопрос можно следующим образом.

Черт, так долго выговаривать «заместитель Генерального секретаря», главное, не запутаться. Нужно проговаривать это как можно быстрее, но не глотая слоги. Без пяти семь, самое время принять необходимые меры предосторожности. Надо максимально расслабиться, перед тем как сосредоточиться и во всем блеске проявить свои лучшие качества.

— А теперь вперед!

Стоя перед белым фаянсовым другом, расставив ноги, довольно улыбаясь, с затуманенными алкоголем глазами, он продекламировал с легким вздохом облегчения: «Господин заместитель Генерального секретаря, я счастлив воспользоваться случаем и представить вам мои идеи по поводу воспроизводства туземного населения». Он повторил фразу, заменив идеи на личные соображения. После чего, справив нужду, дважды проверил, все ли в порядке с костюмом. Он даже расстегнул все пуговицы, дабы удостовериться, что застегнулся как следует, и тщательно потом осмотрел каждую застежку, чтобы вдруг перед входом в кабинет зама генсека не случилось какого-нибудь недоразумения.

— Застегнуто, абсолютно все застегнуто. Осмотрено, проверено и официально утверждено.

Когда он вернулся в свой кабинет, его вновь охватила паника. Может, быстро составить шпаргалку в двух частях? Пункт «а», варианты возможных оправданий в случае взбучки. Пункт «б», темы для беседы в случае, если взбучки не будет. Вот-вот, на маленьком клочке бумаги, который он спрячет. Нет, три минуты восьмого, уже нет времени!

— Что бы ни случилось, он не может меня выгнать, у меня постоянный контракт. Самое худшее, что мне грозит, — это выговор, если Веве все-таки пожаловался. И отныне неукоснительное выполнение всех заданий в срок.

Дрожа, как в лихорадке, он причесался и почистил костюм щеткой. Затем не удержался и снова набензинил рукав, после чего достал карманное зеркальце, положил на место, достал снова и проверил результат в оконном стекле. И наконец он вышел — на подгибающихся ногах, с бледной улыбкой на устах. Он шел, благоухая бензином, настолько потрясенный, что забывал приветствовать улыбкой или поклоном — в зависимости от ранга — всех встречных коллег, это он-то, который всю жизнь руководствовался правилом, что надо быть любезным со всеми, потому что ничто не дается так дешево и не ценится так дорого, как вежливость.

VIII

Спустившись на первый этаж, он вдохнул побольше воздуха, потому что заметил ее, сидящую неподалеку. Четырнадцать минут восьмого, я уже иду, сказал он ей на ходу, не останавливаясь, и направился к главному швейцару, который сидел у входа, удобно развалившись в кресле и услаждая себя чтением детектива. «Вам назначена аудиенция?» — поинтересовался Солнье тоном вежливым, но недоверчивым. Получив утвердительный ответ, он приветливо улыбнулся, потому что ему нравились чиновники, которым была назначена аудиенция. Когда Адриан снова подошел к жене, Солнье встал, благожелательный и величественный, как служитель культа, окруженный поэтическим ореолом собственной значимости и всеобщего уважения, и пошел объявить о приходе господина Дэма помощнику Солаля. Ариадна взяла мужа за руку, желая прервать лихорадочное движение, которым он то застегивал, то расстегивал пиджак, даже не замечая этого.

— Скажи, у тебя есть какое-нибудь предчувствие? — спросил он.

Он не дождался ответа, да она все равно ответила бы отрицательно. Семь семнадцать. Он вдруг понял, что зам генсека скорей всего узнал о его субботних прогулах. Охваченный паникой, он сел возле нее, на одно из обитых плетеной кожей кресел, подаренных Южно — Африканским Союзом. Его колени дрожали, он едва слышно пробормотал, что сидит на коже гиппопотама, коже гиппопотама, коже гиппопотама. А ведь еще отпуск по болезни в Валескуре! Кто-нибудь увидел, как он играет в рулетку в Монте-Карло, и донес!

Семь девятнадцать. Заметив направляющегося к нему швейцара, он встал, сморгнул, почтительно замерев перед этим высшим существом, каждый день лицезреющим зама генсека и овеянным лучами славы хозяина.

— Ну все, я пошел. — Сказал он Ариадне. — Ты же меня здесь подождешь? — Ему необходима была на выходе или утешительница, или восхищенная публика — смотря как все сложится.

Но Солнье всего-навсего попросил его немного подождать, господин заместитель Генерального секретаря все еще занят на конференции с господином послом Великобритании, но это продлится не очень долго, потому что господин посол еще должен зайти к господину Генеральному секретарю. Подавленный величием таких имен, Адриан Дэм робко улыбнулся Солнье и как сквозь туман услышал, что тот говорит ему о нынешней прекрасной погоде и маленьком милом домике, который он собирается купить в Корсье. Ах, природа, это единственное, что в жизни осталось истинного, и свежий воздух так полезен для здоровья, и там так тихо. Швейцар на всякий случай был любезен с молодым человеком, который может быть приближен к кабинету. Адриан слушал, не вникая, любезные высказывания Солнье, пока тот, уверившись, что обеспечил себе в будущем союзника или даже покровителя, не вернулся к своему роману.

Несколько минут спустя глухой звонок поднял с места швейцара, который аж затрясся от усердия и направился к кабинету заместителя Генерального секретаря. Он почти сразу вышел, держа дверь святилища открытой.

— Господин Дэм! — произнес он с величественной благосклонностью, сопроводив слова благословляющей улыбкой сообщника, как бы говорящей: «Мы-то с вами непременно договоримся, вы же знаете, что всегда мне очень нравились». Правой рукой он держался за ручку двери и, слегка поклонившись, левой производил округлый и прочувствованный жест, которым, казалось, сообщал достойному молодому человеку, что счастлив впустить его в кабинет, даже более того, что ему доставит удовольствие помочь ему войти.

Вскочив с места, Адриан внезапно захотел по нужде. О боже, как сильно хочется в туалет! Что делать, надо терпеть. Он в последний раз застегнул пиджак, застегнул его сам не зная почему: отчасти он считал, что застегнутый на все пуговицы пиджак придает ему какой-то более светский вид; отчасти ему казалось, что застегнутый пиджак, обрисовывая его обожаемую талию, придает ему очарования (эта мысль посетила его у портного, когда он мерил костюм); отчасти он полагал, что наглухо застегнутый пиджак создает ему некую дополнительную защиту; отчасти он знал, что во время борьбы противник в распахнутой одежде лишается преимущества; отчасти он помнил нагоняй, который в детстве, шестилетнему, устроила ему тетушка — она застала его, когда он «показывал глупости» соседской девочке; отчасти он не осмеливался в такой торжественный момент проверить самое главное — если вдруг там и правда не все в порядке, застегнутый пиджак скроет позор.

Шагнув навстречу судьбе, он машинально придал элегантности галстуку, слегка щипнув узел. Отупев от страха, он прошел мимо жены, даже ее не замечая, невинная улыбка играла на его губах, смертельная бледность разлилась по его лицу, которому он из последних сил попытался придать выражение умное, но серьезное, благовоспитанное, но живое, учтивое, но волевое, серьезное, но милое, уважительное, но достойное, интересное, но еще более заинтересованное теми истинами — благородными, значительными, плодотворными, достойными быть внесенными в анналы и скрижали, — священными истинами, что будет изрекать его вышестоящий собеседник, делу которого он предан, так же как и делу всей международной политики; и вот молодой чиновник устремился, почтительный, но светский, к святилищу, с вежливым отражением административного восторга на лице и нестерпимым желанием внизу живота, таким необъяснимым, докучным, таким неправильным желанием.

Боже, как далеко было до этой двери! Голова его кружилась, почти не помня себя, погрузившись в сладость рабства, Адриан Дэм ускорил шаг, он был преисполнен веры в международное сотрудничество, но при этом готов немедленно увлечься любым предметом разговора — возвышенным или обыденным, игривым или трагическим, который выберет тот, кто держит в руках всю манну небесную служебных повышений, командировок и специальных отпусков, так же как и испепеляющий гром порицаний, выговоров с занесением и с предупреждением, понижений в должности, увольнений и немедленных отставок. Охваченный смутным обожанием, не чуя под собой ног, потерявшись в пространстве, он вошел, поднял глаза, заметил в глубине огромного кабинета заместителя Генерального секретаря — и понял, что погиб.

Солнье благоговейно затворил дверь, сделал несколько шагов, улыбнулся Ариадне, милой барышне, ведь она сопровождала такого симпатичного и подающего надежды сотрудника. Внезапно, повернувшись, он обнаружил, что дверь осталась полуоткрыта. Он ринулся вперед и с материнской нежностью потянул на себя милую его сердцу створку. Грозно сдвинув брови, меча, как Юпитер, громы и молнии, он обратил свой гнев на Октава, тощего длинного парня, вялого и анемичного. Октав был его непосредственным подчиненным и мальчиком для битья.

— Ах ты гаденыш, — тихо прошипел он, и рот его искривился от ненависти, — что ж ты меня не предупредил? Я один должен все делать, за всем следить? А если патрон простудится, тебе наплевать, да?

И, снова очаровательно улыбнувшись Ариадне, он мощно наступил Октаву на мозоль. Тот не проронил ни звука, только отодвинул стул и продолжал неспешно мастерить бумажных журавликов, размером поменьше — по справедливости, — чем у его начальника. Ариадна встала и попросила Солнье передать ее мужу, что она подождет его внизу, в большом холле. Величественный, как жрец, швейцар поклонился с выражением бесконечного понимания, сел и вытер пот со лба — как-никак, устал. Он достал из кармана расческу и провел по стриженным под ежик волосам, подставив листок бумаги на случай, если посыплется перхоть или выпавшие волоски. Когда их количество показалось ему удовлетворительным, он полюбовался на листок и подул на него. Затем, охваченный безумной жаждой деятельности, он вставил карандаш в точильную машинку Брюнсвик усовершенствованной модели, крутить которую вменялось в обязанность Октаву. Время от времени начальник останавливал своего раба и проверял, насколько остер грифель. Наконец, довольный результатом, он поднял руку и с наполеоновским величием произнес «стоп», потом положил очинённый карандаш на стол.

— Триста пятьдесят, — объявил он, поскольку вел счет карандашам, очинённым за время его службы в Секретариате Лиги Наций.

Дверь в кабинет открылась, Адриан посмел отказаться выходить первым, но потом посмел подчиниться. Под взглядами швейцаров (их бумажные журавлики как по волшебству исчезли) два чиновника прогуливались по холлу, старший что-то говорил, младший слушал, подняв обожающее лицо к Солалю, который неожиданно взял его под руку. Целомудренный и робкий, потрясенный до глубины души близостью величия и лавиной обрушившейся на него доброты, сбитый с толку, Адриан Дэм неслышно шел рядом с начальником, шел и боялся сбиться с шага, не суметь подстроиться к поступи повелителя. Расчувствовавшийся, смущенный, улыбающийся, затаивший дыхание, потерявший голову от прикосновения царственных пальцев, слегка сжимающих его руку, слишком взволнованный, чтобы в должной мере оценить всю сладостность такого контакта, он шел скользящим, воспитанным шагом, всей раскрытой душой слушая собеседника, но ничего не понимая. Женственно-кокетливый, трепещущий и невесомый, робкий и одухотворенный, как испуганная нимфа или новобрачная, увлекаемая к алтарю, он шел под руку с начальником, и на губах его играла улыбка молоденькой соблазнительницы. Близок, как близок он был с начальником, теперь у них настоящие дружеские отношения! О, счастье пожатия его руки! Это был самый прекрасный момент в его жизни.

IX

Когда Адриан остался один, к нему немедленно подступил Солнье, который сладчайшим голосом передал ему послание от Мадам. Все еще улыбаясь от нежности к высокому начальству, молодой чиновник, как во сне, спустился вниз. В холле, по — прежнему улыбаясь призраку былого счастья, он прошел мимо жены, не видя ее. Она тронула его за рукав, он обернулся.

— А, — сказал он.

Он взял ее за руку, сделав над собой усилие, чтобы не закричать от невероятной радости. Глядя с необычной любовью на двух припозднившихся дипломатов, которые о чем-то беседовали — ведь и он, и он делал сейчас это, да как! — он повел ее к лифту, забыл пропустить первой в двери, нажал кнопку, закрыл глаза.

— А, — опять сказал он.

— Что с тобой? Тебе плохо?

— Меня повысили в ранг «А», — объяснил он сдавленным голосом, — Нет, не здесь, не в лифте. В моем кабинете, с глазу на глаз.

— Ну вот, значит, — начал он, усевшись в кресло и затянувшись трубочкой, чтобы справиться с волнением. — Вот, значит, это просто какая — то сказка. Нет, надо, чтобы я тебе все рассказал с самого начала.

Он окутал себя облаком дыма. Так, не раскисать, держаться суровым победителем. Не смотреть на нее, а то восхищение, которое он прочтет в ее глазах, может вызвать взрыв рыданий — они и так подступают к горлу.

— Короче, я вхожу, кабинет, конечно, супершикарный. Старинные гобелены и так далее. И он такой импозантный за своим письменным столом, с каменным лицом и пронзительным взглядом, и вдруг улыбается. Уверяю тебя, я встал как громом пораженный, у него безумное обаяние. Ох, чувствую, я за такого человека в огонь и в воду готов! Короче, улыбнулся и замолчал, и молчание длилось минуты две. Признаюсь, тут мне стало не по себе, но я же не мог заговорить, пока он о чем-то размышлял, короче, я жду. И потом случилась совсем необыкновенная вещь. Представь себе, он в упор спрашивает меня, не хочу ли я ему что-нибудь сказать. Я удивился и говорю, мол, нет, конечно. И он мне отвечает, что он так и думал. По правде говоря, я не понял, что он имел в виду, да это и не важно. Но тут я, не будь дурак, вдруг с поразительным присутствием духа (ты должна это признать), хватаю судьбу за хвост и говорю, что в принципе мне есть, что ему сказать, — то, что я рад представившемуся мне случаю выразить ему, какую радость доставляет мне служить под его началом — хотя бы даже и не непосредственно, еще добавил я очень тонко, ты понимаешь, здесь намек на то, чтобы попасть в его отдел. Короче, мы начинаем болтать. О том, о сем, о международной политике, о последней речи Бриана, мне каждый раз удается вставить словечко, в общем, беседуем. И беседуем в его роскошном кабинете, перед старинными гобеленами, совершенно на равных, такая светская беседа своего рода. Ну и вот, послушай, это еще не все, дальше еще лучше. Представь себе, что внезапно он берет лист бумаги и на нем что-то пишет, я в это время смотрю в окно, чтобы не показаться нескромным. И вот он дает мне этот листок. А адресована-то бумага в административную секцию! И знаешь, что там было написано? Ну ладно, скажу. Приказ о моем повышении! — Он глубоко вздохнул, закрыл глаза, потом открыл, вновь закурил трубку, чтоб подавить подступающий всхлип, несколько раз затянулся, чтобы сохранить мужественный вид и справиться с волнением, сводившим губы. — Короче, решением Генерального секретаря, господин Адриан назначается в ранг «А» начиная с первого июня. Вот так! Он берет у меня назад этот листок, подписывает и кладет в ящик с внутренней корреспонденцией. Он даже не спросил насчет меня сэра Джона! Короче, выбор напрямую, исключительный случай. Ну что ты на это скажешь?

— Это замечательно.

— Да я уж понимаю, что замечательно. Представляешь, в один миг попасть в ранг «А»! И заметь, я ведь ни о чем его не просил! Можешь себе представить, это такой человек, который способен составить о другом мнение за несколько минут, потому что сегодня после обеда мы и говорили-то минуты три-четыре, не больше, и что же, ему хватило, он понял, с кем имеет дело, и сделал соответствующие выводы! Вот это тонкий психолог, а? И какой благородный характер! Ты знаешь, многие у нас здесь антисемиты — должен сказать, не могу этого понять, я этого начисто лишен! Нация, явившая миру Бергсонов, Фрейдов, Эйнштейнов! — Затяжка, сопровождающаяся посасыванием трубочки. — Да-да, он увидел, с кем имеет дело! Ну что, меня можно поздравить?

— Да, конечно, поздравляю тебя с этим назначением. Таким заслуженным, — добавила она после паузы.

Вне себя от восторга он расплылся в широкой улыбке, отчего его круглое лицо показалось еще круглее. Выступившие от волнения мелкие бисеринки пота окаймляли полукруглую бородку. Он от всей души расцеловал Ариадну, затем промокнул пот. Как все-таки шикарно иметь такую шикарную жену! Спрятав пропахший бензином платок, он уселся в кресло.

— Вот что, жалко, что ты не подождала меня прямо там, в холле, ты бы увидела, как мы выходили из кабинета, прогуливались по коридору, беседовали, как добрые приятели, и он даже взял меня под руку! Ты представляешь, та же рука, которая держится за руку самого сэра Джона, та же рука держалась за руку твоего покорного слуги. Да, кстати, когда он уходил, велел передать тебе поклон. Так и сказал, поклон. Это очень мило, мне кажется, если учесть что он с тобой не знаком. Короче, это хорошо воспитанный джентльмен. — Он похлопал ее по щеке. — Ну что ж, моя Риасечка, с первого июня — в ранг «А». Почему с первого — по бюджетным соображениям, сейчас еще нет такой вакансии, а через месяц Сундар уйдет, он возвращается в Индию и будет руководить там отделом писем, вероятно, в должности директора, это настоящая синекура, везет же ему! Ну ты представляешь себе! Для начала двадцать две тысячи пятьсот пятьдесят золотых монеточек в год, затем пойдут ежегодные прибавки! А потом, с моральной точки зрения, это имеет огромное значение! Ранг «А» — это означает восточные ковры, кожаные кресла, в которых всегда полно посетителей, застекленный книжный шкаф, запирающийся на ключ, а не какие-нибудь полки, как у ранга «Б». Это уже крупный чиновник! — Он был очень возбужден, листал досье, даже не замечая, что делает, закрывал одно, открывал другое. — Кожаные кресла — оттого, что чиновник ранга «А» зарабатывает гораздо больше, это уже должность государственной важности, переговоры, поездки по всему миру. И, ты ж понимаешь, я теперь могу позволить себе повесить на стену одну или даже две современные картины! В ранге «А» все себе можно позволить. Не реалистическую живопись, нет, абстрактные полотна! И дамасскую табакерку на столе для шикарных сигарет, чтобы предлагать посетителям. Так я буду более начальственно выглядеть. А на стол поставлю фотографию зама генсека с надписью на память! Я у него как-нибудь между делом ее попрошу. У человека-то, который со мной прогуливается под руку, я имею право попросить фотографию, как ты думаешь?

— Да, может быть.

— Только «может быть»?

— Я хотела сказать «конечно».

— А, ну ладно. То есть ты думаешь, что я могу в будущем попросить у него фотографию?

— Да, я так думаю.

— Согласен с тобой. И потом, представляешь, отношения с членами постоянной мандатной комиссии примут совершенно другой характер. Я уже смогу разговаривать с такими людьми, как Вольпи (он президент комиссии, и к тому же маркиз), совсем с других позиций. А командировки, которые тотчас последуют одна за другой! Ведь чиновнику в ранге «А» поручают тонкие, государственной важности задания, требующие дипломатии, такта, понимания ситуации! — Он сильно ударил себя по лбу. — Ох, как же так, я забыл самое главное! Поскольку он был в таком прекрасном расположении духа, я решил ковать железо, пока горячо, и пригласил его на ужин! Чтобы он уж точно согласился, я позволил себе сказать, что ты будешь счастлива пригласить его ужинать, и так далее, я даже сказал, что ты знала, что я к нему иду, и велела мне со всей настойчивостью добиваться, чтобы он принял приглашение, короче, я в своем роде призвал к его галантности. Неплохая идея, а? Что ж ты хочешь, иногда надо уметь применить дипломатию. Короче, он согласился, но только на первое июня, то есть через месяц, он пока занят, ну ясно, что его просто рвут на части! А может, он выбрал именно первое июня, потому что это мой первый день в ранге «А», это была бы очень тонкая мысль, ты не находишь? Кстати, понадобятся разные вина к каждому блюду. В моих записях есть список лучших вин по годам. Ты, рыбка моя, в вечернем платье, нарядная — а что, твой муж крупный чиновник ранга «А»! За столом, он сидит справа от тебя, и ты такая прелестная, с глубоким декольте! Ты рада, моя Риасечка, такому высокому гостю за ужином? Что ты молчишь?

— У меня голова болит, мне надо вернуться домой, — сказала она, вставая.

— Ну конечно, я тебя быстренько отвезу.

— Нет, мне нужно побыть одной. Я чувствую, мне сейчас станет плохо.

Он не настаивал. Знал, что ее лучше не трогать, когда она произносила роковую фразу, ежемесячный сигнал опасности, предзнаменование капризов, дурного настроения, приступов плача по любому поводу. Она делалась невыносима, особенно за день до «этого». Ему надо сидеть смирно, со всем соглашаться, пережидать.

— Как хочешь, дорогая, — сказал он, скромный и предупредительный — как все мы, впрочем, в такие моменты, и как все мы, братья, покорно ожидающие неминуемого явления таинственного дракона женственности. — Ты права, ангел мой, тебе лучше будет поехать домой, залезть в душ. Хорошо, что ты на машине. Может, примешь аспирин перед выходом, у меня здесь есть. Нет, хорошо, дорогая, я совершенно согласен. Тогда я, пожалуй, посижу еще здесь, сейчас пять минут девятого, но что делать? Нужно же все-таки как-то взяться за этот меморандум. Я вернусь поздно — часов в одиннадцать или даже в полночь, но что делать. Ранг «А» обязывает. — Высунутый на мгновение язычок. — Я провожу тебя до выхода?

— Нет, спасибо.

— Ну, как хочешь. Тогда до свидания, дорогая. Скажи Мамуле и Папуле, что меня задержали чрезвычайные обстоятельства, но не говори о моем назначении, я хочу сам им сообщить.

Когда его жена вышла за дверь, он склонился над британским меморандумом. Но на четвертой странице поднял голову от текста. Фотографию зама генсека с надписью на память лучше будет поставить здесь, на письменном столе, или же дома, в гостиной? Поставить на столе — Веве точно закроет пасть, а зато дома, в гостиной, его увидят все гости и тут же поймут, какие у него связи. Каждый из вариантов неплох. Может, попросить две фотографии с подписью? Нет, это будет выглядеть странно и глупо.

— Эврика!

Ну конечно, проще простого, в те вечера, когда он станет приглашать кого-то, можно уносить фотографию из кабинета, пряча ее в чемоданчике, и вешать в гостиной до прихода гостей, а наутро возвращать в кабинет! Одним ударом двух зайцев! А времени-то сколько? Восемь часов девятнадцать минут.

Он закрыл меморандум. Нет, конечно же нет, он чудовищно голоден. Он не собирается умереть от истощения в угоду фантазиям господина Веве. Его жизнь все же поважней, чем все измышления этого вонючего Министерства колоний. Ох, если представить себе выражения лиц Мамули и Папули, когда они узнают! Надо будет, приехав домой, сначала изобразить расстройство, сказать, что его понизили, что он теперь член вспомогательного отдела — и только потом выдать им новость! И сразу поцелуи! Мамуля рыдает! Шампанского! А меморандум этот подождет. В конце концов, через четыре недели он перейдет в ранг «А». А душой — он уже «А»! И плевать на Веве! Он ему отправит свои комментарии, но в удобное для него время, в час «А». Он снял трубку, набрал номер консьержа.

— Такси для господина Дэма, немедленно! — высокомерно приказал он и энергично повесил трубку.

Он смело хлопнул дверью (войлочная обивка не подведет) и вышел из кабинета. В коридоре он встретил коллегу ранга «Б», неистового трудягу, недавно переведенного из Международного бюро труда, который сохранил тамошние привычки и поэтому задерживался на работе до восьми-девяти вечера. Адриан особенно сердечно поприветствовал его, едва удержался от искушения поделиться с ним великой новостью, это ему стоило некоторых душевных мук. Но осторожность прежде всего, кто знает… Пока приказ о его повышении не будет висеть на доске объявлений, где отмечаются все продвижения по службе, ни в чем нельзя быть уверенным, вдруг это решение отменят. Так что сейчас — молчок, рот на замок, никому ничего не рассказывать, чтобы не спровоцировать зависть и интриги. Он свое возьмет после первого июня. И тогда еще он продаст свой «крайслер» и купит «кадиллак»! А Ариадне — маленький «фиат» только для нее одной! Она сегодня была такой милой, ведь так? Ясно, женщины любят победителей, это всем известно.

— Ты видишь, — прошептал он в лифте своему отражению. — Перед тобой, дорогуша, чиновник ранга «А»!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

X

Адриан Дэм вздохнул с облегчением, гордый собой: ему удалось ловко поставить машину между двумя «кадиллаками». Он вынул ключ зажигания, убедился, что все стекла подняты, закрыл дверь на ключ, для пущей уверенности подергал несколько раз за ручку и с нежностью посмотрел на машину. Шикарный у него «крайслер», на ходу просто великолепен. Тихий, но мощный, вот. Держа под мышкой толстую трость, с достоинством неся свой чемоданчик-дипломат, он весело зашагал к входу. Сегодня вторник, двадцать девятое мая. Через три дня, первого июня, он будет повышен в ранг «А» и станет зарабатывать для начала двадцать две тысячи пятьсот пятьдесят золотых франков, а потом будут ежегодные прибавки, пока жалованье не достигнет двадцати шести тысяч! Есть чем гордиться, а?

Войдя в вестибюль, он как бы невзначай направился к доске объявлений, убедился, что никто за ним не наблюдает, и, как и все дни до этого, сполна насладился изумительными словами, провозглашающими его повышение. Восхищенный и сраженный наповал, затаивший дыхание как перед богоявлением, он так стоял несколько минут, изучая эти слова, проникаясь ими до глубины души, впитывая их в себя, всматриваясь в них до головокружения. Да, это был он, это точно был он, тот самый Дэм, чиновник ранга «А» начиная с первого июня. Уже через три дня, а? Возможно ли это? Да, обещание было прямо перед ним, державное и официальное.

— Сокровище ты мое, — сказал он своему лицу в зеркале лифта, который нес его к трудам праведным.

Выйдя на четвертом этаже, он издали заметил Гарро и мысленно уже упивался поздравлениями, которые тот должен был ему сейчас принести. Но этот бедняга Гарро не нашел в себе смелости притвориться как следует и свернул с полдороги, чтобы избежать встречи и неизбежных поздравлений. А вот поздравления Кастро (недавно получившего повышение), которого он встретил вслед за этим, были весьма сердечны. Два чиновника ранга «А», новоиспеченный и ожидающий назначения, дружески болтали, Кастро жаловался на ужасную мигрень, Адриан посоветовал ему своего врача, лучшего в Женеве, как и все, впрочем, у него. Затем они осторожно покритиковали высшее руководство Секретариата и присущую ему манию вечной реорганизации. Отдел культуры, который в прошлом году расформировали, теперь опять хотят восстановить — наверное, затем, чтобы опять расформировать в следующем году. Они обменялись понимающими улыбками и крепко пожали друг другу руки.

— Этот Кастро в общем-то славный малый, симпатяга, — пробормотал Адриан, закрывая за собой дверь кабинета.

Да, не забыть внести Кастро в список лиц, которых необходимо пригласить в первую очередь. И, наоборот, вычеркнуть оттуда всех в ранге «Б», отныне деклассированных. Кроме Канакиса, он племянник министра, и скоро, конечно, получит повышение, поросенок этакий. Он открыл шкафчик, чтобы достать свой рабочий пиджак, полюбовался на себя. Нет, человек, который на днях получит повышение, не должен рядиться в старый пиджак. Чиновник ранга «А» должен выглядеть внушительно. Он повернулся на каблуках, потом сел и погрузился в свое счастье.

— Официальное назначение, с ума сойти, уже объявленное, с ума сойти, обратной дороги нет, я их всех сделал! Я теперь могу тебе с полным правом сказать это, старина, я так долго боялся, что мое повышение не объявят! Ты ж понимаешь, никогда не знаешь точно, ох, какие интриги будут плестись в самый последний момент! Но теперь-то, старина, все объявлено, точно и наверняка. Ничего не поделаешь, дорогой мой Веве, придется проглотить эту пилюлю. И к тому же, дорогой, зам генсека придет ко мне на ужин первого июня. Через три дня, слышишь, Веве? А к тебе он ходит ужинать? Что-то я в этом сомневаюсь! Еще кофейку, дорогой мой заместитель Генерального секретаря? Нет, это как-то фамильярно, все-таки первый раз. Еще кофейку, мой дорогой месье? Нет, тоже не годится. Просто: еще кофейку? Да, спасибо, с приятной улыбкой, как у людей одного круга. Плохо, конечно, что Мамуля с Папулей будут на ужине. О боже, как некстати они решили ускорить свой отъезд из Брюсселя! От них жди каких-нибудь ляпов, от Папули уж точно. Ну что делать, зато зам генсека поймет, что я self made man. Сам выбился в люди, вот. И будет же Ариадна, она компенсирует все недочеты. А теперь за работу!

Слабеющей рукой он притянул к себе британский меморандум и тут же оттолкнул его. Совершенно очевидно, что он не может приняться за такую большую работу сегодня утром, для этого нужно быть в соответствующем расположении духа. Ничего не сделаешь, чрезвычайные обстоятельства. И потом, уже почти без двадцати одиннадцать. Слишком поздно, чтобы начинать работу такого масштаба. Он наверстает упущенное после обеда. Но отныне, старина, утром следует приходить вовремя, не позднее, чем в четверть десятого. Принято без возражений. Если же вследствие каких-нибудь исключительных обстоятельств ему придется опоздать — надо оставить трость, шляпу и чемоданчик в машине. Тогда главное — только миновать входную дверь, а дальше он уже пойдет эдаким безупречным чиновником. Также принято без возражений. Теперь надо бы пройтись по коридорам в поисках вдохновения, чтобы потом сделать какую-нибудь легкую работку, пустячок какой-нибудь, который бы соответствовал его нынешнему настрою. И вообще, ему, кажется, захотелось в туалет. Так ли это — выяснится на месте. И вот он вышел из кабинета и не спеша побрел с тоской во взоре, поскольку невозможность работать его действительно угнетала и не давал покоя британский меморандум на письменном столе, тяжеловесный и неумолимый.

В туалете, как всегда, было много народу, он оказался по соседству с Джонсоном, директором экономического отдела, который его приветствовал сердечным «здравствуйте». Доброжелательное равенство царило в этом месте всеобщего отдохновения, где важные шишки из своей позиции пред вечными водами дружески улыбались подчиненным, ставшим внезапно добрыми друзьями. Они стояли полукругом, как в некоем священном обряде, строгие и торжественные перед лицом писсуара, объединенные сосредоточенностью и вырывающимися порой вздохами облегчения, облагороженные атмосферой взаимопонимания и полного согласия, родства душ, тайного мужского масонского братства. В общем, Адриан, выйдя оттуда, вновь обрел присутствие духа и был готов к великим свершениям.

— Ну, теперь примемся за Камерун, — решил он, едва войдя в кабинет. Сидя за столом, он продекламировал, что «труд — святой закон природы»,[4] после чего энергично раскрыл досье. Зажав руками уши, сосредоточился. С чего начать? С «Я имею честь уведомить Вас о получении и тэдэ» или же с «Искренне Вам признателен и тэдэ»? Чтобы найти верный тон, он закрыл глаза. Но в дверь два раза постучали и вошел Ле Гандек, с вечно заплаканными глазами и галстуком «Лавальер» на шее. Желая произвести впечатление и прослыть шутником, он поприветствовал его военным салютом.

— Одиннадцать, генерал, и это особый час, — объявил он и на последнем слове вытянул губы, чтобы казаться забавным плутом. — Пойдем кофейку попьем?

— Превосходная идея, — сказал Адриан, который тут же закрыл досье и встал. — Пойдем восстановим силы посредством животворного кофеечка!

Как всегда по утрам, в одно и то же время, они бодро и воинственно направились навстречу приятному отдыху. Оба были счастливы. Ле Гандек оттого, что его видели в полезной для него компании будущего чиновника ранга «А», Адриан оттого, что таял от ощущения превосходства над Ле Гандеком, всего-навсего сотрудником вспомогательного отдела. Присутствие бедного парня возбуждало его, заставляло чувствовать себя светским, образованным, смелым до дерзости джентльменом. Частенько он изображал рассеянность и невнимание, чтобы еще больше унизить своего смиренного спутника и заставить его переспрашивать. Так он переводил на беднягу Ле Гандека те оскорбления, которые ему самому приходилось терпеть от Хаксли, крупного специалиста в области нагло демонстрируемой глухоты.

В кафе они заняли место за столом рядом с двумя хорошенькими секретаршами. Взбудораженный таким соседством, Адриан заказал, сверкая глазами, «очень-очень крепкий эспрессо для повышения умственного потенциала», затем разом выдал пару каламбуров, потом, для разнообразия, процитировал Горация. Чувствуя себя в центре внимания, он подшучивал над двумя льстиво хихикающими барышнями из младшего персонала. Ощущая себя остроумцем и настоящим Дон — Жуаном, он глотнул кофе из чашки одной из барышень, чтобы узнать ее мысли, игриво откусил от булочки другой барышни. Короче, он блистал, раздуваясь от гордости в лучах почтительного внимания собеседников, купаясь в волнах собственной значимости. Вконец развеселившись, он заплатил по счету обеих барышень, после чего, как солист квартета, резко встал и подал сигнал к отходу.

— О труд — святой закон природы, ты, пахарь, таинство свершай, — улыбнувшись секретаршам, продекламировал он.

Сев за письменный стол, он надул щеки и развлекался тем, что по — детски пукал губами. Потом он прислонился лбом к бювару и некоторое время елозил лбом туда-сюда, мурлыча при этом какую-то заунывную мелодию. Затем он положил согнутую руку на стол, улегся на нее левой щекой, закрыл глаза и размечтался вполголоса, прерываясь лишь затем, чтобы, не поднимая головы, отправить в рот очередную шоколадку.

— Она так замечательно держалась на ужине у Геллера Петреско, ерунда, что Веве уже приглашен, он злится на меня из-за повышения, а мне плевать — меня зам генсека по плечу хлопнул, Канакис точно уже приглашен, но вот беда, Рассеты не придут, у них тетушка Богу душу отдала, это точно, сам видел некролог, вот уж выбрала момент, чтобы помереть, редкий такт, надо запомнить, срочно надо научиться играть в бридж, потому что под этим предлогом можно приглашать всяких высокопоставленных людей, господин директор, мы играем в бридж в воскресенье вечером, не хотели бы с нами, и дело сделано, а после такого их очередь нас пригласить, бридж — это отлично, необязательно все время поддерживать беседу, но в то же время это создает своего рода интимность, вроде личной дружбы, и потом, это так элегантно, как в лучших домах, она все-таки бывает несносна в это время, какую устроила сцену, когда я хотел позвонить Дицшу, что бы сделать, дабы этот тип больше не появлялся, а жаль, у него обширные знакомства, и вообще это престижно — принимать дирижера большого оркестра, она его, наверное, боится, нужно сделать две картотеки, когда собираешься в поездку, картотеку «А» для тех вещей, которые надо взять с собой, картотеку «Б» с вещами, которые ты уже взял, и на каждой карточке рядом с названием вещи указать сокращенно, в какую сумку ее положить, красная скрепка для вещей, которые необходимо взять даже в короткую поездку, черная — для вещей, нужных только для поездки на долгий срок, так что в день отъезда, как только я кладу вещь в багаж, достаю карточку из картотеки «А» и перемещаю ее в картотеку «Б», так я смогу все контролировать, сегодня же вечером этим займусь, закажу две металлические коробки для картотек, а потом тело богини, старина, я же могу видеть ее голой, когда хочу, тут игра стоит свеч, ты уж мне поверь, советник-то поважней будет, чем просто чиновник ранга «А», у советников два окна в кабинете, с двумя окнами и чувствуешь себя птицей высокого полета, главное — не засиживаться в ранге «А», советник и выше, и важнее.

Он поднял голову, обвел комнату мутным взглядом, съел печенюшку, чтобы прогнать внезапную мысль о смерти, взглянул на часы. Без десяти двенадцать. Нужно как-то убить сорок минут. Пойти в медицинский кабинет измерить давление? Нет, лучше уж пройтись, размять ноги. Сегодня собирается Седьмая комиссия, важные люди, видные политические деятели.

— Иди, дружок, надо налаживать связи.

XI

В кулуарах прогуливались министры и дипломаты, что-то озабоченно обсуждая с вдумчивым видом, они были убеждены в невероятной важности мимолетных забот их хрупкого муравейника, убеждены также в собственной важности, они со значением обменивались пустыми бесполезными замечаниями, их тон был до комизма торжественен и непререкаем, все они страдали геморроем, но неожиданно вдруг становились приветливыми и улыбались. Учтивость, продиктованная распределением сил, фальшивые улыбки, показное дружелюбие и чудовищные изгибы поклонов, амбиции, облаченные в одежды доблести, расчет и интриги, лесть и подозрительность, тайные союзы и заговоры — неуемная суета будущих трупов.

Первый делегат от Швеции, тощий и длинный, похожий на подъемный кран, грустно поклонился леди Чейни, которая как бы невзначай прихлебывала чай, и затем с видимым облегчением неуклюже расплел длинные узловатые руки. Рядом изысканно ушастый, сутулый, улыбающийся и будто бы вечно озябший, как нахохлившийся стервятник, со своим отложным накладным воротником напоминающий актера на роли романтических злодеев, Лорд Роберт Сесил рассказывал об особенно удачном ударе во время партии в гольф пузатому коротышке, президенту французского совета, радикалу, который ни черта в этом не смыслил, но слушал из дипломатических соображений. Молодой маркиз Честер раздавал направо и налево робкие улыбки хорошего мальчика и скромно лепетал воспитанные банальности, if I a may say so, обращаясь к Бенешу, который из вежливости и чтобы оправдать государственный заем, расплывался в улыбке, демонстрируя слишком правильные зубы. Долговязый, похожий на лошадь Фритьоф Нансен слушал специального корреспондента «Таймс», нависая над собеседником и время от времени энергично встряхивая головой с вислыми усами, чтобы скрыть, что на самом деле он вовсе не слушает. Леди Чейни беспристрастно раздавала свои милости, отмеряя их точно в соответствии с общественным положением собеседника, и одаряла снисходительной улыбкой богатства: резкие складки у губ, презрительный изгиб ноздрей. Нижестоящие с восторженной жадностью внимали вышестоящим. Шепелявый бородатенький министр иностранных дел твердил, что это фоверфенно неприемлемо и его фтрана на такое не фоглафится. Увенчанный златотканым тюрбаном раджа с точеными смуглыми руками и налитыми кровью глазами молчал и о чем-то грезил наяву. Американский журналист — муха, роющаяся в политическом сору, — брал интервью у министра иностранных дел, который объяснял, что этот год — решающий и знаменует резкий поворот в международной политике. Болгарская делегатка — тучная баядерка в очках с толстыми стеклами, позвякивающая браслетами и камеями, вся в волнах запаха омерзительных духов, поэтесса, тридцать лет назад состоявшая в наперсницах юного робкого короля, — рассуждала про концепцию души у Бергсона, а потом, тряся грудями, пыталась чего-то добиться от греческого делегата, для вящей убедительности вцепившись в пуговицу его пиджака. Хорошенькая секретарша Генерального секретаря с облупившимся от загара носом оставляла за собой шлейф аромата цветущей груши. Молодые дипломатические волки, лощеные полиглоты, позволяли себе дерзость смеяться в голос. Делегатка от Дании — убежденная девственница и моралистка, пахнущая мылом и гигиеной, с лорнетом, зацепленным за корсаж — слушала премьер — министра, который, с опозданием успевая отвечать на льстивые приветствия, объяснял, что этот год — решающий и знаменует резкий поворот в международной политике, а в это время его слова тайком записывал журналист, не получивший разрешения на интервью. Один из младших заместителей Генерального секретаря прищурил глаза и надул щеки, пытаясь раскрыть тайный смысл любезных фраз безусого евнуха Титулеску, румынского министра. Снизойдя до дружеского тона, директор информационного отдела Бенедетти повторял указания своему заместителю, разине и рохле, которого издали пасла взглядом его ревнивая секретарша, годами ожидающая, что наконец он на ней женится. Делегат Гаити, очень светлый негр, бродил в одиночестве и печально почесывал кучерявую шерсть на голове. Фавн парижских предместий Альбер Тома лукаво посверкивал стеклами очков, и алый кончик языка то и дело мелькал в зарослях его поповской бороды.

Болгарская делегатка ходила взад-вперед, воинственно побрякивая, и струя «Шипра» неслась вослед движению ее мощного торса: и вот она метнулась к Анне де Ноайль, появившейся с видом умирающего лебедя, и расцеловала ее, страстно урча. Люксембургский министр, который тщетно пытался добиться, чтобы его хоть кто-то принимал всерьез, жадно впитывал, приставив ладонь рожком к уху, суждения германского министра, в нервном тике обнажающего жуткие клыки. Два старых врага прогуливались под ручку и незаметно щупали друг другу бицепсы. Польский министр иностранных дел, чахоточный гриф, злобно выслушивал поздравления делегата Либерии. Спаак с выражением искренней доброжелательности принимал на веру слова улыбающегося бельгийского посла, без конца уверявшего его в своей преданности. Аристид Бриан, сидевший ссутулившись, с прилипшим к отвислой губе потухшим окурком, заверял ошалевшего от такой удачи главного редактора, что этот год — решающий и знаменует резкий поворот в международной политике; затем, подняв свои неживые глаза, вяло подманил пальцем секретаря посольства, который, трепеща от счастья, подбежал на цыпочках, с грацией осыпанной букетами балерины, склонился, любовно навострил уши и с наслаждением принял личное распоряжение. Развалившись в кресле цвета гусиной печени и смакуя длинную сигарету, новый президент постоянной Мандатной комиссии Вольпи замышлял некую хитрую комбинацию, в результате которой ему был бы обеспечен крупный военный чин.

Адриан Дэм вошел, чуть пригнувшись — сама скромность, — и исподволь обшарил зал глазами в поисках какого-нибудь важного знакомого. Заметив маркиза Вольпи, он остановился, скривил губы, чтобы сосредоточиться. А что, в конце концов, не он ли на последней сессии доставил маркизу документы и даже разъяснил ему один пункт из хода всей процедуры, за что тот рассыпался в благодарностях. Случай подвернулся удачный, тем более что президент сидел в одиночестве и курил. Надо туда двинуться как бы случайно, поприветствовать его, выказав всяческое уважение, что даст повод завязать беседу, а там, глядишь, уже заведена полезная связь. Нужно попытаться свести разговор на Леонардо да Винчи или Микеланджело. Он застегнул пиджак и направился к крупной дичи, делая вид, что пока не замечает ее, чтобы казалось, что встреча произошла спонтанно и неожиданно. Добравшись до желанной добычи, он изобразил на лице светское выражение живейшего удивления, радостно улыбнулся и с чувством поздоровался, держа наготове правую руку. Маркиз Вольпи молча оглядел его, и молодой чиновник, улыбнувшись с видом человека, которого только что посетила гениальная идея, мгновенно смылся с глаз долой.

Адриан бежал в другой конец зала, где, прислонившись к стене и заложив руки за спину, рассеянно и смиренно ожидал появления новой дичи, наблюдая за снующими взад-вперед политиками, восхищаясь видом этих могущественных и желанных личностей, важно беседующих между собой: каждая из них могла, шепнув на ухо сэру Джону одну — единственную фразу, волшебным образом преобразить его из чиновника ранга «А» в советника; он издали уважал их и при этом как-то мучительно обожал, бедный безответный влюбленный, вымаливающий чуточку любви, презираемый и гонимый, учуявший в своем униженном положении запашок роскошной чужой жизни: дворцы, представительские расходы, обмен мнениями, дальние поездки. С жалким и несчастным видом он подпирал стену и страдал: все эти знаменитости были так близко, только руку протяни, а он не знаком ни с кем из них; сколь близки они были и сколь недоступны. Как ему хотелось сейчас пожимать руки, произносить hello how are you, nice to see you, как поживаете, как я рад вас видеть, дружески болтать со всеми этими хозяевами жизни, поражать собеседника одновременно остротой ума и глубиной мысли, и особенно хотелось, чтоб его хлопала по плечу, да посильнее, какая-нибудь важная персона. Увы, ни с кем не знаком, ни одного делегата, который мог бы представить его другим, никакого даже технического советника на закуску. Или набраться наглости и самому пойти представиться Спааку, все-таки соотечественники? Он беспрестанно думал об этом, но не мог решиться.

Долго он стоял и надеялся на чудо, но надежды не сбылись, никто из великих его не узнал, никто даже не взглянул на него, и он решил сняться с места, где не было клева, и пойти слоняться дальше, шаря глазами в толпе, но не нашел ни одной жертвы, которую можно было бы загарпунить. Крупная рыба — незнакомые министры и послы — была ему не по зубам. А сборище в уголке — мелкая рыбешка, недостойная внимания, всякие переводчики, секретари, журналисты-остряки, развязно хлопающие друг друга по спинам, гордые тем, что на три часа раньше широкой публики будут введены в заблуждение. Одинокий и никому не нужный корреспондент еврейского телеграфного агентства улыбнулся молодому чиновнику с нежностью изгоя и протянул руку. Адриан осадил его торопливым «здрасте» и ускорил шаг.

Прислонившись к другой стене, он снова подстерегал добычу, и тут заметил выходящего из зала Совета Генерального секретаря, который, дружески посмеиваясь, обсуждал что-то с послом Японии, старым мальчиком в морщинах и очках с золотой оправой, и тискал ему предплечье в знак преданной дружбы. Внезапно его бросило в пот: он явственно увидел, как сэр Джон нахмурил брови, встретив его взгляд. Он пришел в ужас, застигнутый без дела в неподобающем для него месте, предназначенном лишь для сильных мира сего, развернулся и направился к выходу, стараясь походкой выразить решительность и честность, скромность и безупречность, услужливость и деловитость. Живым и невредимым добравшись до коридора, он устремился в спасительное убежище своей клетушки.

XII

А вот и они, Доблестные, пятеро кузенов и закадычных друзей, только что прибыли в Женеву, вот и они, великие говоруны и краснобаи, еврейские дети солнца и легенд, гордые своим французским гражданством, которое они сберегли в маленьком гетто на греческом острове Кефалония, сохранившие преданность благородной стране и прежнему языку.

Вот Салтиель из Солалей, дядя красавца Солаля, добрейший старик, наивный и торжественный, уже достигший семидесяти пяти лет, такой симпатичный, с тонким бритым лицом, изрезанным славными мелкими морщинками, с хохолком седых волос, выглядывающим из — под надетой набекрень бобровой шапки, в вечнозеленом рединготе орехового цвета, в коротких штанишках, подвязанных бантом под коленкой, в сизых переливчатых гетрах, в башмаках с пряжками старого серебра, с кольцом в ухе, со школьным крахмальным воротничком, с индийской шалью на зябких плечах, в цветастом жилете, в который он частенько любил продевать два пальца, влюбленный во все, что касается Наполеона, а также Ветхого Завета и даже (но это, конечно, по секрету) Нового.

Вот Пинхас из Солалей, по прозвищу Проглот, и еще по прозвищу Капитан ветров, самозваный адвокат и врач без диплома, длинный туберкулезник с раздвоенной бороденкой и измученным лицом, как всегда, в цилиндре и запахнутом на волосатой груди рединготе, но на этот раз обутый в специальные туфли на шипах, без которых, как он заявлял, в Швейцарии не обойтись. Такой уж он, как есть.

Вот Маттатиас из Солалей, по прозвищу Жвачка, а также по прозвищу Вдовец-из-экономии, человек сухой, спокойный, осмотрительный, желтолицый и голубоглазый, наделенный остроконечными ушами, чуткими локаторами, никогда не упускающими полезные для него шумы и звуки. Он был к тому же одноруким, его правая рука заканчивалась большим медным крюком, которым он почесывал свой стриженый затылок, когда подсчитывал в уме кредитоспособность заемщика.

Вот потный и величественный пятидесятилетний Михаэль из Солалей, разряженный в пух и прах секретарь самого великого раввина Кефалонии, добродушный гигант и большой знаток по женской части. На острове, когда он прогуливается по извилистым улочкам еврейского квартала, уперев одну руку в бок, а в другой держа кальян, любуясь собой и напевая что-то низким басом, он притягивает жадные взгляды барышень, которых восхищают его стать и крашеные усы.

А вот самый молодой из Доблестных, Соломон из Солалей, продавец абрикосовой воды в Кефалонии, пухленький коротышка ростом полтора метра, такой трогательный, с круглым лицом, не знающим бритвы, весь усыпанный веснушками, со вздернутым носом и вечно торчащим чубчиком. Ангел во плоти, всех-то он уважает, всеми восхищается, все вокруг его поражает и приводит в восторг. О, Соломон, чистый сердцем, мой славный дружок в те самые жуткие дни.

— Вот, господа, — начал дядя Салтиель, расставив кривые ноги и уперев кулак в бедро. — С помощью мастерицы я добился электрического соединения прибора, хранящего человеческие голоса, и соответствующего прибора в Лиге Наций и сообщил нежному голосу некой особы противоположного пола, что я хотел бы поговорить с моим племянником. Тут внезапно, как будто распустился цветок, возник голос другой дамы, еще более любезный и мелодичный, сладкий, как лукум, которая представилась хранительницей политических секретов моего племянника и которой я объяснил, что мы приедем сегодня тридцать первого мая в Женеву в соответствии с предписанием моего Соля, и как только мы завершим наш полный туалет в этом отеле «Сама скромность», мы поступим в распоряжение его превосходительства, и я еще добавил, чтобы позабавить прелестницу, что Соломон даже набриолинил свой чубчик и остальные непослушные вихры, поскольку тщетно пытался уложить их в прическу. Узнав, что я дядя по материнской линии, серебристый голосок мне ответствовал, что мой племянник задерживается с приездом в Женеву, поскольку он должен посетить несколько столиц по секретным дипломатическим делам.

— Она так и сказала «секретным»? — спросил Проглот, слегка задетый.

— Вообще-то нет, но по ее тону вполне можно было догадаться. Завтра он вернется, а еще вчера он не позабыл передать устное сообщение лично для меня!

— Ладно, ладно, мы и так уже поняли, что ты главный любимчик! — сказал Проглот. — Давай рассказывай, что за устное сообщение, и закончим эту долгую дискуссию!

— Сообщение, переданное той культурной барышней, которая, должно быть, немало зарабатывает с таким голосом, гласило, что я должен один прийти завтра, первого июня, в девять часов, в шикарный отель «Ритц».

— Как так один? — возмутился Проглот.

— Она сказала — один, и что я могу сделать, если он хочет встретиться со мной наедине? — Салтиель зачерпнул из табакерки и деликатно понюхал. — Вас он примет, очевидно, в один из следующих дней, — добавил он не без злорадства.

— Короче, зачем я уши мыл? — сказал Проглот. — Ты мне заплатишь за это, Салтиель, потому что тебе же понятно, что не просто так, для себя, я так намывался! Это значит, что мне надо выйти в свет, поскольку в закрытом пространстве у меня начинается клаустрофобия.

— Куда ты направляешься? — спросил Соломон.

— С визитом, отправлюсь в белых перчатках с визитом, оставлю свою визитку у ректора Женевского университета, всего-навсего долг вежливости, я же как-никак ректор Еврейского философского университета, который был основан мной, — вы помните, какой был успех.

— О каком университете ты говоришь? — спросил Маттатиас, покамест Салтиель недоуменно пожимал плечами. — Это же происходило у тебя на кухне, и ты был единственным преподавателем.

— Тут важно качество, а не количество, дорогой, — парировал Проглот. — Ладно, достаточно, и, главное, хватит завидовать. В общем, я понаделал визиток с моим именем, написал его так красиво, настоящим печатным шрифтом. Я там указываю все свои прежние должности, а потом просто указываю — «от коллеги коллеге, с уважением», и в конце адрес отеля, если кому-то захочется прийти и тоже передать мне свою визитку, а также пригласить меня на культурную беседу, как ректор с ректором, дегустируя при этом швейцарское блюдо под названием «фондю», на основе сыра, чеснока, белого вина, мускатного ореха и вишневой настойки, которую надо добавить в последний момент, перед готовностью. Тут уж все зависит от его воспитания. Прощайте, господа.

XIII

Консьерж отеля «Ритц» с недоверием разглядывал сизые переливчатые гетры стоящего перед ним маленького старичка: золотое кольцо в ухе, бобровая шапчонка в руке, через другую перекинут плащ, — а в это время три маленьких грума, рядком усевшись на банкетке и болтая ногами, вполголоса, почти не разжимая губ, обсуждали визитера.

— Вам назначена встреча?

— Не суй свой нос куда не следует! — спокойно ответил странный персонаж, вновь напяливая шапку. — Чтоб ты знал, янычар, чтобы знал, ты, коричневый мундир с налепленным ненужным позументом, чтоб ты знал, что я его дядя, и этого достаточно, и не твоего ума дело, назначена мне встреча или нет, хотя она и назначена, при содействии телефонного аппарата дамой с очаровательным голосом, именно на сегодня, первого июня в девять часов, но я подумал, что лучше будет прийти в восемь, поскольку так мы сможем вместе попить с утра кофе.

— То есть у вас назначена встреча на девять часов?

Салтиель, пьяный от счастья и вконец обнаглевший от ощущения, что племянник где-то рядом, даже не услышал вопроса.

— Я его дядя, и, если хочешь, я покажу самый настоящий и нисколько не подделанный паспорт, и ты убедишься, что я такой же Солаль, как и он! Ты видишь перед собой дядю, родного брата его родной матери, тоже из Солалей, только она принадлежала к младшей ветви, которая на деле была старшей, чтоб ты знал! Но не об этом речь. Когда я говорю «дядя», следует на самом деле говорить «отец», поскольку он всегда предпочитал меня своему единокровному отцу. Такова жизнь, друг мой, сердцу ведь не прикажешь! Одних людей любят больше, других меньше! Одни руководят Лигой Наций, а другие стоят на дверях отеля и прислуживают всем приходящим и провожают всех уходящих, ты понимаешь мою мысль? Пусть Бог их утешит в столь рабской доле! Короче, я могу-таки его повидать без всяких встреч, назначенных на девять часов, потому что вот захотелось мне попить с ним утром кофейку, и что, ведь это именно я держал его на коленках в день священного обрезания на восьмой день его жизни, и вот захотелось мне побеседовать с ним о всяких возвышенных сюжетах, наслаждаясь окружающей роскошью, слегка, впрочем, это наслаждение омрачено горечью, поскольку ясно ежу, что с него здесь дерут слишком дорого, в этом отеле, где в восемь часов утра еще горит весь свет, а общие расходы-то от этого возрастают! А платит-то кто? Он платит! Чтоб ты знал, кто посягает на его бумажник, обкрадывает лично меня! И от тебя что, кусок отвалится, если ты погасишь свет, когда на улице жара египетская и солнце так и шпарит!

— Как мне вас представить? — спросил консьерж, который отказался от мысли сразу же выставить безумца, потому что вдруг он и вправду родственник, от этих иностранцев можно ждать чего угодно.

— Поскольку тебе надо отрабатывать перчатки и золотые нашивки на воротнике в виде ключиков, ты можешь объявить, что пришел Салтиель из Солалей, его единственный дядя, которому удалось живым выбраться из летательного аппарата, зафрахтованного в Лондоне, где я изучал британские нравы и обычаи, после многих других подобных путешествий, как тех, что совершались посредством локомотива, так и тех, что проходили воздушными или морскими путями, но всегда задачей моей было умножение интересных знакомств и изучение тайн человеческого сердца. Но вот я здесь, у вас, призванный своим племянником, сыном моей души. Я все сказал, а ты теперь исполняй свой долг, служитель!

Консьерж набрал номер, объявил о посетителе, выслушал ответ, положил трубку, изобразил любезную улыбку и поинтересовался, не соблаговолит ли посетитель подняться. Салтиель адмиральским жестом скрестил руки на груди.

— Как только вблизи показался король, высокомерная гадюка вмиг защебетала как канарейка! А я, друг мой, буду кротким с кроткими, но грозным с грозными и львом рыкающим с гиенами! Однако следует — таки иметь сострадание к нижестоящим, так что забудем прошлое. Скажи мне скорее номер его комнаты.

— Номер тридцать семь, месье, но посыльный сейчас проводит вас.

По знаку начальника один из грумов вскочил, и Салтиель с любопытством уставился на красную униформу аккуратно причесанного мальчишки, с золотыми эполетами, сверкающими пуговицами коротенькой курточки и с золотыми галунами на брючинах.

«В таком возрасте уже посыльный! — подумал он. — О, нравы! И одет к тому же как принц Уэльский! И все это добавляется к общим расходам!»

Закусив губу, чтобы не прыснуть со смеху, грум предложил ему следовать за ним. Но в двух метрах от лифта Салтиель остановился, пораженный неожиданной мыслью. Ведь эти прислужники пустят теперь слух, что у знаменитого клиента невоспитанный дядюшка, и, значит, он происходит из неблагородной семьи. Ну что ж, надо показать этим европейцам, что он умеет себя вести и у него тоже есть великосветские манеры.

— Только после вас, — любезно улыбнулся он маленькому посыльному в белых перчатках, который неподвижно стоял возле лифта.

Побагровевший от сдерживаемого смеха грум повиновался, и Салтиель двинулся за ним скользящей воздушной походкой — именно такая казалась ему квинтэссенцией дипломатических манер.

— Возвращайтесь к работе, дитя мое, — сказал он, когда лифт остановился на третьем этаже. — Не стоит труда меня провожать, я найду номер сам. Вот вам десять швейцарских сантимов, можете купить себе на них чего-нибудь вкусненького или отдать их вашей уважаемой матушке, это уж что вам сердце подскажет.

Он был шокирован неблагодарностью маленького негодяя, который даже не сказал спасибо. Что он уж такого сделал, подумаешь, наследник престола, всего-то нажал кнопку этого вертикального локомотива, и все. И какие же этому юному вельможе полагаются чаевые? Согласен, всего два су, но швейцарских, это же две капельки золота!

Однако его возмущение быстро улеглось, он улыбнулся сам себе и мысленно поздравил себя с тем, что избавился от принца Уэльского. Теперь он может спокойно подготовить свой выход и произвести приятное впечатление. Он достал карманное зеркальце и полюбовался собой. Отложной воротничок хорош, безупречно чист и накрахмален. Правильно он утром решил погладить редингот. Красная гвоздика в петлице гармонировала с цветастым жилетом, и к тому же английские министры часто появляются с цветущей бутоньеркой. Он пригладил жидкий хохолок, затем сдвинул шапчонку на одно ухо, потому что как — то заметил, что, когда его племянник был в полной форме, он всегда сдвигал свой красивый цилиндр чуть набок.

— Да, когда шапка слегка набекрень — это как-то более современно, весело и при этом как-то значительно.

Он опустил зеркальце, остановив его на уровне колен. Да, серебряные пряжки с короткими штанами хорошо смотрятся. Вчера вечером Проглот критиковал эти штаны, называл их устаревшими. Зависть, очевидно. Он всегда носил короткие штаны, и не в его возрасте менять стиль одежды. Короче, вид у него был вполне презентабельный. Он, улыбаясь, вздохнул. Кто бы мог подумать, племянник здесь, за дверью, думает о нем, ждет его. Да, надо, как только войдет, расцеловать его и благословить. Он прочистил горло, откашлявшись, и подошел к волнующей его душу двери; старое сердце забилось сильно-сильно, он тихо постучал. Ответа не последовало. Он осмелился постучать сильнее.

Дверь открылась, и Солаль в роскошном халате склонился поцеловать руку Салтиеля. У старика подкосились ноги — этот поцелуй поразил его и он даже не нашелся, что ответить. Он не осмелился обнять и поцеловать племянника — да, тот уже совсем вырос. Солаль смотрел на него, улыбаясь. Для приличия он потер руки одну о другую и спросил, как Соль поживает. Узнав, что тот поживает неплохо, снова потер руки.

— Благодарение Богу. Я тоже поживаю неплохо. Сегодня замечательная погода, — добавил он, помолчав.

Тогда Солаль сжалился и положил конец замешательству дядюшки, расцеловав его в обе так тщательно выбритые щеки. Салтиель тоже расцеловал его, высморкался, пробормотал благословение, оглянулся и весь расцвел.

— Какая прекрасная комната, сынок. Чтоб ты подольше наслаждался в ней жизнью, дорогой мой. Но я вижу, окно открыто, берегись сквозняка, дитя мое, ты знаешь ли, кстати, что, если намазать на ноздри немного ментола в вазелине, это предохраняет от насморка. Ну и как. Соль, все ли в порядке в политике? Ты доволен разными нациями?

— Они ведут себя хорошо, — серьезно ответил Солаль.

После этих слов воцарилось молчание, и Салтиель не решился его прервать. Соль, должно быть, держит в голове множество важных мыслей и готовит сейчас какую-нибудь сложную речь. Он решил оставить его в покое на какое-то время, чтобы не сбить с мысли. Он сложил руки и присмирел, следуя взглядом за племянником, который шагал из угла в угол. Какой же Соль высокий! Кто бы мог подумать, что он держал его на коленях в день обрезания! Был маленький малыш, который плакал, а теперь — хозяин наций, властелин общественного мнения. Благодарение Господу, он знал, что делает! Да, тут все понятно. А что он мало говорит — так это у него голова занята речью или каким-нибудь решением, от которого зависит судьба нескольких стран. Подумать только, решение примет он, а этот злосчастный англичанин, якобы начальник Соля, всем станет направо и налево рассказывать, что это его идея, и ему достанутся все лавры. Это «зам» перед «Генеральный секретарь» для него как кость в горле, никак ее не проглотить. Ну вот какого черта этот англичанин не уйдет уже в отставку и не уступит место действительно способному человеку? Конечно, он не желает смерти бесполезному англичанину, но если Богу было бы угодно наградить его каким-нибудь ревматизмом, который вынудил бы его уйти в отставку, что делать, такова воля Всевышнего.

— Дядюшка, идти мне или не идти на ужин к этим Дэмам сегодня вечером? Решайте.

— Что я могу сказать тебе, сын мой? Я не компетентен в этом вопросе. Если тебе это доставит удовольствие, конечно, иди.

Солаль открыл ящик стола, достал оттуда пачку банкнот, протянул дяде, который пересчитал их, посмотрел на дарителя с гордостью, и глаза его заблестели от слез. Королевская щедрость — мальчик предлагает вам десять тысяч швейцарских франков, как ментоловую пастилку!

— Да благословит тебя Бог, мой мальчик, и спасибо тебе от всего сердца, но они мне совершенно ни к чему. Я слишком стар для таких денег, и что я буду с ними делать?

Сохрани эти деньги, заработанные твоим трудом, но только не в ящике, даже закрывающемся на замок, потому что ключ к замку можно подобрать — на то он и ключ.

Спрячь эти деньги в карман и заколи двумя булавками, потому что из кармана они могут выпасть — на то он и карман. А теперь, сокровище мое, знай, что от меня ничего не скроешь и я прекрасно вижу, что тебе надо остаться одному, чтобы принять решение насчет сегодняшнего ужина. Так что я пойду сейчас вниз и расположусь в кресле, и я не буду скучать, уж будь спокоен, я стану наблюдать за людьми, как они в холле ходят туда-сюда, это очень интересное времяпрепровождение. До скорого, свет моих очей, и да хранит тебя Бог.

Когда он спустился в холл, его внезапно охватила тревога. Вообще — то он, вероятно, все-таки давеча задел консьержа, и этот предатель вполне способен отыграться за дядю на племяннике, скажем, уничтожить какое-нибудь важное письмо, да мало ли какая еще гнусность придет ему в голову! Надо срочно наладить с негодяем отношения и затушить его жажду мести.

Он приблизился к столику, с благодушным видом оперся на локоть и сказал консьержу:

— Мой племянник говорил мне о вас, он относится к вам с большим уважением.

Ошалевший от такого поворота событий консьерж поблагодарил его, и тогда, одарив обезвреженного врага чарующей улыбкой, Салтиель вновь атаковал его любезностями, чтобы окончательно расположить к себе.

— Вы гражданин Швейцарии, я полагаю?

— Да, — нехотя ответил консьерж, в душе шокированный: как же такая важная персона в Лиге Наций может быть племянником этого чокнутого в дурацких штанцах? Ясное дело, с этими иностранцами надо держать ухо востро, никогда с ними не разберешься, что к чему.

— Мои поздравления, — сказал Салтиель. — Швейцария — мудрая и благородная страна, она действительно, что называется, всем хороша, и я от всего сердца желаю ей всяческого процветания, хотя она в моих пожеланиях не нуждается, поскольку и так прекрасно управляется со своими делами. И отель этот содержится в полном порядке, а то, что свет днем горит, так с ним даже как-то веселей. — Он помолчал, потом решил, что некоторые подробности о Солале могли бы заинтересовать этого мрачного типа и окончательно его задобрить. — Представьте себе, дорогой консьерж, что моему племяннику, как и каждому старшему сыну старшей ветви Солалей, дали имя Солаль! Такова традиция! И даже в свидетельстве о рождении, выданном раввином, он записан как Солаль Четырнадцатый из Солалей, сын всеми чтимого великого раввина Кефалонии и потомок великого первосвященника Аарона, брата Моисея. Правда, интересно? Примите еще к сведению, милейший консьерж, что мои четверо кузенов и я сам, мы имеем-таки счастье принадлежать к младшей ветви! И спустя несколько веков, как сладкой жизни, так и не слишком сладкой, в нескольких французских провинциях, мы прибыли на остров Кефалония, чтобы соединиться там со старшей ветвью, которая бежала на этот остров в тысяча четыреста девяносто втором году во время изгнания евреев из Испании. Ах, проклятый Торквемада! Чтоб ему пусто было! Но знайте тоже, что мы пятеро, Младшие Солали, которых еще зовут Доблестными из Франции, мы стали безупречными гражданами Франции согласно декрету Национальной Ассамблеи двадцать седьмого сентября тысяча семьсот девяносто первого года, и мы гордо останемся французскими гражданами, внесенными в списки французского консульства в Кефалонии, и мы с радостью говорим на звучном языке благородной страны, украсив его древними словами диалекта графства Венессен, которые мы одни и помним, и долгими зимними вечерами мы читаем Расина и Ронсара и рыдаем, рыдаем, а еще знайте, уважаемый консьерж, что Проглот и Михаэль несли воинскую службу в сто сорок первом пехотном полку в Марселе, а троих остальных, в том числе и меня, признали негодными к военной службе, это нас, конечно, весьма расстроило, но что поделаешь?

Его прервал телефонный звонок, и консьерж, положив трубку, сообщил ему, что племянник вновь просит его зайти.

— Приятно было побеседовать с вами, и будьте так любезны угоститься анисовой конфеткой, — сказал Салтиель, протянул консьержу коробочку со сладостями, после чего грациозно откланялся и ушел, очень довольный своей хитростью. Отныне Солю не грозит никакая опасность, ему удалось очаровать этого консьержа! Так же любезно, предложив лакричный леденец, «более подходящий для вашего возраста», он отказался от лифта, расстроив планы другого возможного врага, маленького принца в красном с золотом. Эта подъемная клетка не внушала ему доверия. Кабель мог порваться, а у него были кое-какие сомнения по поводу загробной жизни.

— Твой кофе просто великолепен, высший сорт, он греет мне душу, — сказал Салтиель и налил себе вторую чашку, отпил и стал затем смаковать маленькими глоточками, слегка причмокивая, как обычно при дегустации. — А блюдо-то, кувшинчики и ложки — серебряные, вот даже проба стоит, клянусь Богом! Ах, видела бы тебя твоя покойная мать среди всего этого серебряного великолепия! Кстати, я забыл рассказать тебе, что после нашего прошлогоднего визита, как только мы от тебя уехали, мы, можешь себе представить, направились на гору Салев, недалеко от Женевы, это была идея Проглота. Восемь тысяч метров, и все вверх! Пропасти, ущелья, друг мой, и коровы, разгуливающие на свободе! А рога у них не меньше чем по метру, без преувеличения! А взгляд преисполнен тупости и поразительной бесчувственности! Нет, все эти гои, которые платят деньги, чтобы их в горах еще и забодали, чтобы помирать от холода и до изнеможения карабкаться, ломая ноги, по камням, — нет, это все за пределами моего понимания. Да, конечно, я хочу еще одну чашечку кофе, потому что здесь еще есть, и нечего его им оставлять, они и так дерут с тебя за него втридорога. Спасибо, сын мой, храни тебя Бог, и да будет Он милостив к тебе. Ах, сынок, какое счастье видеть тебя в Женеве, это маленькая республика с большим сердцем, родина Красного Креста и добросердечия! Как же она отличается от Германии! Кстати, представь себе, что вчера после обеда пришел Проглот и сказал по большому секрету, что он хочет купить в институте Пастера бешеных собак, тайно переправить их в Германию, чтобы они там укусили нескольких немцев, которые, в свою очередь взбесившись, укусят других немцев, и так по цепочке, пока все эти проклятые злодеи не перекусают друг друга. Я ему категорически запретил даже думать о подобных мерзостях и объяснил, что мы-то не немцы, мы другие! И мы долго спорили, и он признал себя побежденным! А после этого мы пошли с Соломоном на озеро подышать свежим воздухом, и мы гуляли, держась за мизинцы. А потом мы пошли смотреть Стену Реформации, она и вправду великолепна. Мы оказались перед лицом четырех великих Реформаторов, и мы объявили себе минуту молчания, поскольку протестантизм — благородная религия, и, кстати, протестанты очень честные и порядочные люди, это всем известно. Надо было видеть Соломона в эту минуту, он стоял по стойке «смирно», как солдат, такой серьезный, со своей соломенной шляпой в руке. Он даже хотел объявить еще одну минуту молчания. Мне представляется, что учитель Кальвин слегка похож по характеру на нашего пророка Моисея, я говорю слегка, потому что наш учитель Моисей ни с кем не сравнится, он был единственным другом Всевышнего, ни с кем больше такого не случалось, что уж тут говорить! Но при этом Кальвин, конечно, мне очень нравится, он суров, но справедлив, и с ним шутки плохи! А потом мы пошли посмотреть на университет, он как раз напротив. Я выучил наизусть девиз, выгравированный на фасаде парадной двери, сейчас тебе процитирую, вот: «Жители Женевы, передавая это здание высшей школе, воздают должное преимуществам образования, создающего незыблемые гарантии для ее свобод». Правда, красиво? Такую фразу мог измыслить только великий народ, ты уж мне поверь! Я даже смахнул набежавшую слезу, не стану скрывать. Что же касается Соломона, он снял шляпу и решил объявить еще одну минуту молчания, на этот раз перед университетом! Ну, вот я тебе и рассказал весь свой вчерашний день. А кстати, дорогой мой, этот англичанин, твой начальник, как он поживает?

— Очень хорошо, — улыбнулся Солаль.

— Слава богу, — сказал Салтиель и тяжело вздохнул. — Но, однако, он же уже в годах?

— У него железное здоровье.

— Слава богу, — сказал Салтиель, кашлянув. — Значит, ты в целом доволен международной политикой. Но будь бдителен и, если этот Гитлер пригласит тебя на ужин, откажись! Естественно, если по долгу службы ты вынужден будешь принять приглашение, делать нечего, но тогда объясни уж ему, что у тебя болит печень и ты не можешь ничего есть. Говорят, у него целый шкаф разных ядов. Так что ничего у него не ешь, а если он разозлится, тем хуже для него. Пусть он разозлится и лопнет от злости и будь он проклят! Главное, правильно поставь себя с французами и англичанами, вот что. И в письмах можешь им польстить, заверения в совершеннейшем почтении и все такое. А вот, кстати, сынок, что ты решил по поводу сегодняшнего ужина?

— Я пойду.

— Полагаю, там будут какие-то знаменитости?

— Она красива, и зовут ее Ариадна.

— Но она еврейка, сын мой?

— Нет. Я увижу ее сегодня последний раз, и все, я оставлю ее в покое. До свидания, дядюшка.

Он нахлобучил на него шапку, поцеловал в плечо, проводил до двери, и бедняга Салтиель оказался в коридоре с рассеянным светом. Вконец растерянный, он медленно пошел вниз по лестнице, почесывая нос и потирая лоб. Это, очевидно, какая-то мания. Этому ребенку нравятся только дочери гоев! Сначала была консульша, потом кузина консульши, благородная дама Од, которая умерла, бедняжка, и еще бог знает сколько после нее, а теперь еще эта Ариадна! Конечно, все эти блондинки очаровательны, но, в конце концов, есть же и очаровательные еврейки, воспитанные, образованные, читающие стихи. Чего им не хватает, непонятно, разве что белокурости?

Рассеянно попрощавшись с консьержем, он вышел на улицу, где чайки с хищными глазами антисемитов летали по кругу и глупо орали, озверев от голода. Он остановился перед озером. Какая прекрасная вода, такая чистая, не грех и заплатить, чтоб такую попить. Повезло им, этим швейцарцам. Он вновь зашагал вперед, мысленно обращаясь к племяннику:

«Запомни, дорогой мой, я ничего не имею против христиан, и я всегда говорил, что добрый христианин лучше не слишком хорошего иудея. Но ты же понимаешь, с кем-нибудь из наших ты остаешься в семье, ты можешь обо всем с ней говорить, как брат с сестрой, если можно так выразиться. Тогда как с христианкой, даже самой очаровательной и голубых кровей, о некоторых вещах говорить не следует, чтобы ей не надоесть или не оскорбить ее, и она никогда не сможет понять ни наших бед, ни наших терзаний. И потом, видишь ли, какой бы очаровательной она ни была, у нее всегда остается тайная мысль, которую она думает, глядя на тебя, и которая может быть высказана однажды в момент ссоры — мысль против нашего племени. Гои, они не злые, но они заблуждаются. Они о нас плохо думают и считают, что в этом правы, бедняги. Надо мне написать книгу, чтобы объяснить им, что они не правы. А к тому же, видишь, каждые двадцать или тридцать лет, то есть в жизни каждого человека, с нами случается какая-нибудь катастрофа. Позавчера — погромы в России и в других местах, вчера дело Дрейфуса, сегодня злоба этих немцев, завтра еще бог знает что случится. И все эти катастрофы лучше пережить вместе с доброй еврейкой, которая будет с тобой телом и душой. Ах, дорогой мой, почему ты меня отослал, даже не оставив мне времени тебя вразумить?»

Погруженный в раздумья, он шел, почесывая нос и потирая лоб. «Конечно, Соль обещал, что оставит в покое эту барышню Ариадну. Но, к сожалению, она ему нравится, он сам сказал. И что — когда он увидит ее вечером на этом ужине, она будет такая нежная и белокурая, что он забудет свое решение, и вот он уже станет смотреть на нее особенным глубоким взглядом, и он улыбнется, показав зубы, и уже несчастная в ловушке, потому что он благороден, он им всем нравится. Как этот чертенок в шестнадцать лет соблазнил величественную французскую консульшу, высокую, крупную даму?» Он вздохнул.

— Единственное, что остается сделать, это найти ему подругу из наших.

Он захлопал в ладоши. Да, надо поставить эту мадемуазель Ариадну в условия жесткой конкуренции с израильской девственницей, безупречной во всех отношениях, чтоб все при ней: красота, здоровье, шикарные платья, стихи, фортепьяно, ванна каждый день и эти модные коньки и лыжи. Найдя подходящую кандидатуру, он поведает племяннику обо всех ее достоинствах, он убедит его своим красноречием, и будет его язык как перо опытнейшего писаря. Короче, их надо слегка окрутить и быстренько поженить, и больше никаких таких фантазий!

— А теперь вперед к раввину! Посмотрим, что он может нам предложить!

XIV

В два часа дня мадам Дэм и ее приемный сын уселись в салоне, она в лифе цвета бешеной лососины, он в брюках для гольфа. К их домашним туфлям были пришиты сменные войлочные подметки, чтобы не портить паркет.

— Ну, дорогуша, как прошел твой первый день на работе в ранге «А»? — спросила костистая дама, напоминающая рассудительного верблюда, с шеи которого тянулось короткое кожистое сухожилие, завершающееся мясистым шариком, неустанно раскачивающимся, как погремушка, но только беззвучная.

— Очень хорошо, — просто ответил Адриан, стараясь казаться одновременно непринужденным и легко привыкшим к новой ситуации. — Очень хорошо, — повторил он, — вот только ключ у книжного шкафа заедает. По правде говоря, он поворачивается, но каждый раз требуется большое усилие, и представь себе, только я сказал об этом человечку, отвечающему за хозяйство, он тут же прислал мне мастера. Когда ты в ранге «А», о тебе ох как заботятся.

— Конечно, дружок, — подхватила мадам Дэм и улыбнулась: ее длинные передние зубы неровно улеглись на дряблую подушечку нижней губы. — Послушай, я думаю, что ты извинишь мне этот скудный лянч с сэндвичами. Вовсе недостойный господина в ранге «А», но что делать, в такой день у меня совсем другое в голове, а зато у тебя сегодня вечером аппетит будет лучше. — Она внезапно замолчала, помяла в пальцах свою фрикадельку, свой живой брелок, прочность и эластичность которого в минуты задумчивости любила оценивать на ощупь. — Что случилось, мой Диди? У тебя вдруг стал такой озабоченный вид? Это все из-за нее? Расскажи своей Мамуле.

— Да все эта записка на ее двери. Все та же старая песня: она спит, не надо ее будить. Зря она принимает снотворные, дурная привычка.

Мадам Дэм снова поднесла руку к мясистой висюльке, ловко крутанула ее между чуткими опытными пальцами, вздохнула, но посчитала, что еще не время высказать все, что она думала по этому поводу. В столь торжественный день, когда на ужин ожидается сам господин заместитель Генерального секретаря Лиги Наций, Диди понадобится вся его энергия.

— Чего ж ты хочешь, ей нечем заняться, — не удержалась, однако, от замечания. — Ах, если бы она хоть чуть-чуть могла заняться хозяйством! А то сидит целыми часами в комнате и читает романы, от которых у нее бессонница, бедная деточка.

— Я серьезно поговорю с ней завтра, когда у нас больше не будет всех этих забот с приглашением, — сказал Адриан. — А снотворные она приняла вчера, представляешь, только потому, что я за полночь вернулся от Джонсонов. Кстати, утром я не успел рассказать тебе, как прошел этот ужин. Очень шикарно, прямо великосветский прием, восемнадцать человек. Обслуживание на высшем уровне. Все гости — люди из высшего света. Я, конечно, обязан своему назначению этим приглашением. Ты понимаешь, я теперь для Джонсонов не пустое место. Зам генсека был там, он был очень элегантен, но все время молчал. Только немного разговаривал с леди Хаггард, это близкая подруга семьи Джонсонов, они все называют друг друга по имени, то есть они то и дело называют ее Джейн. Ну, короче, она жена генерального консула Великобритании, который имеет все полномочия министра, и ты представь, как важно назначение в Женеву, это не каждому дано, но его там не было, он заболел гриппом. А она красавица, гораздо моложе своего мужа, ей не больше тридцати двух, и она пожирала глазами зама генсека. И когда прошли через гостиную, потом через другую, еще больше, потому что там анфилада из трех, представляешь себе…

— У ван Оффелей тоже анфилада из трех гостиных, — со скромной улыбкой прервала его мадам Дэм и глубоко, шумно вдохнула воздух носом.

— Да, ну и когда вошли в комнату, леди Хаггард села рядом с замом генсека и только и делала, что с ним говорила, прямо действительно ухаживала за ним, и представь себе, когда речь зашла о гроте в саду у Джонсонов, она предложила показать его ему. Что там происходило в этом гроте, я уж не знаю. Все, молчок! И потом, уезжая, она предложила отвести его в «Ритц» на своей машине, потому что он был без машины, может, в ремонте, хотя мне это кажется странным, все же «роллс — ройс». Что там между ними было, гм, я ни в чем не уверен, тайна, покрытая мраком. Да, я забыл, там был еще советник дипломатической миссии Румынии, он сидел слева от мадам Джонсон, а зам генсека справа. Ты видишь, в какие высшие сферы меня впустил мой ранг «А»?

— Да, дорогуша, — сказала мадам Дэм, в восторге от светского успеха своего приемного сына, но слегка уязвленная тем, что не может разделить с ним этот успех; ее не очень-то интересовали такие подробности из жизни высшего света, раз она там ни с кем не знакома.

— Ладно, хватит болтать. Скажи мне, Мамуля, тут меня вот что беспокоит. Бедняга Папуля после ужина такой грустный ушел в свою комнатушку, ты его все-таки зря так спровадила.

— И вовсе не зря, я ему очень даже мягко объяснила, что нам с тобой надо спокойно обсудить подготовку сегодняшнего ужина, я даже назвала его «мой дорогой Ипполит», так что все хорошо.

— Но он чувствует, что его отстранили от дел.

— И вовсе нет, у него же есть руководство по этикету. И правда, я совсем забыла тебе сказать, что сегодня утром он живенько отправился в город, чтобы купить себе книгу об умении себя вести, и даже меня не предупредил, обрати внимание, даже со мной не посоветовался! Этот месье хотел поставить меня перед фактом! Я знаю, что купил он ее на свои карманные деньги, но все же он должен был больше со мной считаться. Ну, я его, конечно, от всего сердца простила. Если бы хоть это его угомонило, а то ведь все утро, пока ты был во Дворце, он ходил за мной по пятам и зачитывал мне свою книгу, я, конечно, слушала вполуха, уж поверь мне, голова у меня была забита гораздо более важными вещами.

— Ну, в общем постарайся его тоже вовлечь в подготовку. Сегодня за столом он не проронил ни слова, он чувствует себя лишним, бедняга.

— Конечно же я его вовлекаю. Вот сегодня утром я отправила его ходить взад-вперед по коридору, ты же знаешь, ничто так замечательно не полирует паркет, как эти войлочные подошвы. Он был ужасно доволен, что может быть хоть чем-то полезен.

— Так. — (Он сопроводил этот четкий слог четким жестом настоящего мужчины, одним махом вытряхнув трубочку; госпожа Дэм обожала его в такие минуты. Да, ее Диди весь в нее, настоящий Лееберг. Но про себя она при этом отметила: надо приказать Марте помыть пепельницу, и пусть пропылесосит под столиком.) — Ну что, Мамуля, на чем мы остановились? Короче, наш гость приедет в семь тридцать. Надо мне было сказать ему в восемь.

— Почему?

— Ну, это как-то более шикарно. У Канакисов на ужин всегда приглашают к восьми, у Рассетов и Джонсонов тоже. Ты ведь понимаешь, я все же волновался, когда решился закинуть крючок про это приглашение. — Он мысленно похвалил себя за удачный образ. — Ну, как бы то ни было, тем хуже, сделанного не воротишь. Самое важное в этой истории то, что во всем отделе только мне удалось заполучить зама генсека к ужину. Ну, если еще только Веве, но я в этом вовсе не уверен. Да. Итак, расскажи мне в общих чертах, что уже готово и что еще надо сделать, короче, обрисуй ситуацию, чтоб я немного в ней разобрался, но только быстро, потому что уже половина третьего и мне еще кучу всего нужно купить в городе. Если бы я мог, я бы отпросился сегодня утром, но Веве в последнее время вечно недоволен. Ты ж понимаешь, он не может пережить мое повышение, и, кроме того, он еще видит во мне возможного претендента на его должность.

— Да, мой родной Диди, — сказала она, лаская его взглядом.

— Так что еще повезло, что сегодня после обеда я смог отпроситься, и, ты ж понимаешь, я не мог ему сказать, что мне нужно готовиться к ужину с замом генсека, потому что этого он мне бы уж точно не простил.

— Да, мой дорогой, конечно. Но какие тебе надо сделать покупки?

— Ну, например, свечи. Будем ужинать при свечах. Это сейчас так принято.

— Но, дорогуша, у нас же есть свечи!

— Нет, — произнес он непререкаемым тоном. (Он вновь зажег трубку и выпустил могучую струю дыма.) — Они же витые, это вчерашний день. Нужны простые, как были у Рассетов. — (У мадам Дэм стало каменное лицо, Рассеты никогда ее не приглашали.) — И потом, это еще не все, я хочу поменять бутылки с вином. Представляешь, Горетта прислал мне бордо тысяча девятьсот двадцать четвертого года и бургундское двадцать шестого. Это неплохие года, и он решил, что это вполне сойдет. Но я-то хочу потребовать сант-эмильон двадцать восьмого года, шато-лафит тоже двадцать восьмого и бургундское двадцать девятого, это самые лучшие, я бы сказал даже великие, года. — (Столь глубокая осведомленность появилась у Адриана недавно, он почерпнул ее из справочника вин, купленного накануне.) — Чем звонить, поеду-ка я сам туда и немедленно все поменяю. Они хотели меня надуть, но узнают, с кем имеют дело!

— Да, дорогуша, — выдохнула мадам Дэм, упиваясь мужественностью своего Диди.

— Еще нужны цветы.

— Но в саду полно цветов, я просто пойду и сорву!

— Нет, нужны такие цветы… сногсшибательные!

— Какие такие сногсшибательные, дорогуша? — спросила она, заботливо поправляя галстук своему герою.

— Я подумаю. Может быть, орхидеи. Или же кувшинки, которые будут плавать в плоской вазе посреди стола.

— Но это не будет выглядеть смешно, мой дорогой?

— На ужинах, которые дает леди Шейни, всегда посреди стола стоит плоская ваза, и в ней плавают кувшинки, Канакис мне как-то рассказывал.

— Его к ней приглашают? — спросила она, едва не зарычав, как тигрица.

— Да, — ответил он, кашлянув.

— Но он же не выше тебя по должности?

— Нет, но его дядя — министр. Это открывает ему все двери.

Оба замолчали, и мадам Дэм крутанула очередной раз свою висюльку, внезапно погрустнев при мысли, сколь жалкого мужа уготовила ей судьба. Она вздохнула.

— Ты не можешь себе представить, как же бедный Папуля был невыносим с утра, все ходил за мной и читал свое руководство. В итоге я его сослала в гостевую комнату, а сама закрылась в своей комнате, чтобы он оставил меня на время в покое. Но, может, он сумеет помочь тебе и выполнить какие-нибудь поручения? Правда, этот бедняга ни на что не годен, у него все получается наперекосяк. Ну что делать, даже без дяди министра ты смог продвинуться, своим собственным умом.

Она сняла пылинку с рукава приемного сына.

— Погоди! Не трогай! Я думаю!

Она притихла из уважения к мыслительному процессу Адриана и воспользовалась паузой, чтобы провести по столику пальцем. Посмотрев на кончик пальца, убедилась, что Марта хорошо вытерла пыль. Дверь была открыта, и до нее донесся голос месье Дэма, который декламировал особенно волнующий отрывок из руководства по этикету: «Когда усястник трапезы разворачивает свою салфетку, он кладет хлеб с левой стороны. Ты меня слысыс, Антуанетта?» «Да, спасибо», — пропела она в ответ. И вновь раздался голос маленького старичка: «Хлеб не резут, а ломают руками. Кусоськи следует отламывать по мере надобности. Не нузно заготавливать несколько заранее!»

— Вот видишь, Диди, и так все утро! Можешь себе представить, я просто потеряла терпение!

— Послушай, Мамуля, я хочу, чтобы получился действительно шикарный ужин! Ладно, оставлю за ним право выбирать вина! А самый высший шик — это сухое шампанское во время всего ужина! Я почти уверен, что он именно его и предпочтет, и сразу у него создастся о нас благоприятное впечатление, можешь мне поверить. В общем так, в самом начале ужина я поворачиваюсь к нему, как бы абсолютно естественно: «Какое вино вы предпочитаете, господин заместитель Генерального секретаря, классический вариант или весь вечер шампанское?» Ну, я найду формулировку. Если он выберет шампанское, бордо и бургундское пригодятся нам для другого раза. Ты согласна со мной, что нам не следует считаться с расходами?

— О чем ты говоришь, такой случай!

— Только шампанское, это будет очень даже элегантно, вот! Шесть бутылок, чтобы уж точно хватило! Вдруг он не дурак выпить, я в этом вообще-то сомневаюсь, но мало ли. Ох, карамба, каррамба, карррамба!

— Что случилось, дорогой мой?

Он встал, подошел к окну, потом вернулся назад к своей приемной матери и уставился на нее с победоносным видом, засунув руки в карманы.

— Есть идея! И осмелюсь надеяться, гениальная идея!

В этот момент, грациозно прихрамывая, в комнату зашел месье Дэм — маленький, бородатенький, похожий на детеныша тюленя — белька — с большими круглыми глазами навыкате, такими растерянными за стеклами лорнета, извинился, «сто помесял», открыл светский справочник на странице, заложенной указательным пальцем, поправил лорнет, с которого свисал шнурок, чтоб можно было повесить на шею, и принялся читать:

— Когда все садятся за стол, следует нодоздать, пока будет подано первое блюдо, презде сем есть хлеб. Неприлисьно сразу насять отсипывать от хлеба, как только сели за стол. — Размахивая указательным пальцем, как дирижерской палочкой, он подчеркнул важность следующей фразы. — Неприлисьно такзе есть мезду блюдами больсые куски хлеба, показывая тем самым неудерзымый голод, свидетельсвуюсий о недостатке воспитания.

— Да, друг мой, прекрасно, — сказала госпожа Дэм, а Адриан тем временем сел и при этом буквально бил копытом от нетерпения, желая высказать свою замечательную идею. — А теперь иди к себе.

— Я просто ресыл, сто это будет полезно узнать. — Он решился и ринулся навстречу опасности. — Просто ты иногда ел хлеб мезду блюдами.

— Успокойся, дружок, — ответила мадам Дэм с доброжелательной улыбкой, — я могу таким образом вести себя в семье, а в свете я умею вести себя совсем иначе. Мой отец, слава богу, устраивал приемы. — Она сглотнула слюну в весьма великосветской манере. — Пойдем, ты наденешь смокинг, чтобы в последний момент не случилось какой — нибудь неожиданности, и потом, это займет тебя на некоторое время. Я тебе его расставила, ведь у моего отца не было такого брюшка. — (Посрамленный белёк бесшумно покинул помещение, скользя по паркету войлочными подошвами. Она повернулась к Диди.) — Ты видишь, как мне жилось этим утром. Ну так, дорогой мой, что у тебя за идея?

— Идея вот такая, — объявил он, встав с места, чтобы подчеркнуть важность этой идеи. Он гордо стоял перед ней, уперев руки в боки, как итальянский диктатор. — Идея вот такая, повторяю. Шампанское — это хорошо, даже очень хорошо, но тут ему решать. Однако есть вещь, которую решаю только я. Это черная икра! — Ощущая себя неотразимым, он выдвинул вперед подбородок, ноздри его трепетали. — Черная икра! — вскричал он, и его глаза затуманились романтической дымкой. — Икра, nec plus ultra кулинарии, самое дорогое из всех блюд! — Он начал декламировать: — На ужине, который устраивает сегодня вечером месье Адриан Дэм, сотрудник Лиги Наций ранга «А», для своего вышестоящего коллеги, господина заместителя Генерального секретаря Лиги Наций, будет черная икра!

— Но это же ужасно дорого, — протянула госпожа Дэм, хрупкая женщина, трепещущая перед напором любимого.

— А мне плевать! Мне ценнее дружеские отношения с замом генсека! И потом, это способ упрочить наше социальное положение! Не беспокойся, это хорошее вложение денег!

— Но мы же начинаем с ракового супа! Это уже рыбное блюдо!

— А мне плевать! Не станем подавать раковый суп! Раки просто каки по сравнению с икрой! Нет ничего шикарней икры! Поджаренный хлеб, масло, лимон! И икра в промышленных масштабах! «Еще немного икры, господин заместитель Генерального секретаря?» Не каждый же день к тебе в гости приходит самый важный начальник после сэра Джона!

— Но, дорогой, потом у нас омар зермидор!

— Термидор, — уточнил он.

— Я думала, что по-английски…

— Термидор, от греческого терма, теплота, и дорон — дар или подарок. Будь внимательна, Мамуля, не скажи сегодня вечером зермидор перед нашим гостем!

— Получится слишком много морепродуктов подряд.

— Черная икра никогда не бывает лишней! Нет, нет, я стою на своем! Я непоколебим! Икра, икра и только икра! Я не пожертвую икрой ради какого-то там омара! Ты понимаешь, Мамуля, на великосветских приемах едят всего по чуть-чуть. Несколько ложечек супа, маленький кусочек омара. Ты уж оставь мне свободу действий! Икра произведет мощный эффект, поверь! Если уж кто здесь во всем этом понимает, так это я. Между прочим, он может не захотеть омара, возьмет и откажется. А чтобы показать, что я вполне в курсе, подпущу шуточку. «Меню у нас сегодня сугубо морское, господин заместитель Генерального секретаря». Ну, в общем, я поработаю над формулировкой. Икры, икры! И не какой-нибудь красной, черной как деготь! Свежей, зернистой, лично от товарища Сталина!

Он зашагал из угла в угол, засунув руки в карманы жилета, воодушевленный, словно почувствовавший в себе искру божью, о, икра…

— Кажется, Папуля меня зовет. Подожди, дорогуша, я мигом.

В коридоре она подняла голову и, глядя на мужа, склонившегося над лестничным пролетом, спросила его с убийственной вежливостью, чего же он хочет.

— Послусай, заинька, мне так заль, сто я тебя беспокою. Я согласен, сто ты не рассказываес мне меню на весер, стоб сделать сюрприз, но одна вессь меня осень волнует: суп-то будет для насяла или нет?

— Нет. На званых ужинах не подают суп. — (Она только что узнала это от Адриана, который сам только что выудил эти сведения у Канакисов.) — Слушай, мне тут надо с Диди обсудить важную вещь, и мне нужен покой, ты же знаешь, какие у меня головные боли. У тебя еще есть вопросы?

— Нет, спасибо, — грустно ответил месье Дэм.

— Тогда поднимись к себе и попробуй заняться чем-нибудь полезным.

Бедняжка медленно поплелся по лестнице и попытался найти утешение в туалете первого этажа.

Сидя безо всякой цели на краю унитаза, он складывал вдоль раз за разом лист туалетной бумаги, пока не получился маленький японский веер; обмахиваясь им, он попытался развеять свое унижение. Наконец он пожал плечами, встал и вышел, вскинув руку в фашистском приветствии.

— Пойдем, надо поспешить, — сказал Адриан. — Обрисуй мне ситуацию, чтобы я мог спокойно уехать. Так сказать, сориентируй.

— Ну что, в гостиной и столовой сделана генеральная уборка, полы навощены и закрыты. Марта везде пропылесосила, даже картины. То же самое в коридоре, в общем везде, где пройдет наш гость. Марта тщательно вымыла все хрустальные бокалы и тарелки с золотой каемочкой, те, из лееберговского наследства, дедушкины. Подносы и все столовое серебро начищено. Я сама проверяла. В общем, все готово, только на стол еще не накрыто, но это сделает мастер экстра-класса, у него свои маленькие хитрости. Столовую я закрыла на ключ. Ее надо будет открыть, когда мастер будет здесь, Папуле я запретила это делать, а то он там опять возьмется за старое и мне все перекурочит. Когда мы здесь закончим, в гостиной, я тоже запру ее на ключ.

— А туалет внизу? Вдруг ему захочется освежиться перед тем, как мы сядем за стол?

— Как ты думаешь, уж наверное я об этом подумала. Все сияет, раковина, краны, зеркало, фаянс — все просто безупречно. Я провела инспекцию и закрыла туалет на ключ, это означает, что мы для buen retiro[5] воспользуемся другим туалетом, а для умывания краном на кухне или твоей ванной комнатой.

— А полотенца в туалете поменяли?

— За кого ты меня принимаешь, дорогуша? Я повесила новые, еще ни разу не использованные, разглаженные утюгом, чтобы убрать лишние складки, и к тому же положила новое английское мыло, купленное специально по этому случаю, той же фирмы, что у ван Оффелей.

— Послушай, Мамуля, вот о чем я подумал. Хорошо ли будет, если он пойдет мыть руки в туалет внизу, где стоит унитаз, ведь это может его шокировать. Может быть, лучше предложить ему подняться в ванную комнату?

— Ох, Диди, о чем ты говоришь! На что же это будет похоже, если мы заставим его подниматься два этажа по лестнице, просто чтобы помыть руки? Послушай, все очень просто, над унитазом я повешу мою чудесную индийскую ткань, ну ту, расшитую серебром, его подарила наша дорогая Элиза, чтоб я сшила себе халатик. Унитаз будет прикрыт, и выглядеть все будет очень элегантно.

— Хорошо, я согласен, но послушай, не забудь вовремя открыть туалет, а? Будет ужасно, если перед его носом придется копошиться ключом в замочной скважине!

— Открою в четверть восьмого. Я на всякий случай поставила в кухне будильник. И никакого риска — Папуля будет все время на виду.

— А метрдотель придет вовремя, как договорились?

— С моей точки зрения, да. Я перезвонила сегодня утром в агентство, чтобы окончательно вбить им в голову, что мэтр экстра-класса должен быть здесь в половине шестого и ни секундой позже, чтобы он огляделся, накрыл на стол по всем правилам и все такое прочее.

— А этому мэтру можно доверять?

— В любом случае это всего лишь лакей. Но агентство известное, мне его рекомендовала наша дорогая мадам Вентрадур. На всякий случай я сказала Марте, чтобы она следовала за ним по пятам, а то мало ли, все же столовое серебро.

— А что владелец ресторана?

— Ужин принесут в шесть часов. Они собирались принести его не раньше семи, но я сказала в шесть, а то вдруг придется с ними ругаться, если они будут опаздывать. Их лучший повар привезет все на машине и проведет здесь все приготовления до самого последнего момента, разогреет, приготовит соусы. Я перезвоню им в четыре, чтобы напомнить: ровно в шесть, а не в пять минут седьмого! Я тут даже составила маленькое расписание и повесила его в своей комнате.

— Отлично, мне теперь все ясно. Только одно маленькое замечание, если ты позволишь. Кроме того, что ты поставила будильник на семь пятнадцать, надо завести еще два, твой и мой. Один нужно поставить на полшестого, а другой на шесть. Так мы сразу обнаружим, что два этих типа не пришли вовремя, и позвоним.

— Согласна, дорогуша, это прекрасная идея. Слышишь? Ох ты мой, он ведь опять зовет! — («Ох ты мой» было ханжеским камуфляжем «Бог ты мой» всуе.)

Они подняли головы. Месье Дэм, втискиваясь в накрахмаленную сорочку, стонал как узник в темнице: «Я не могу вылезти из рубаски, она везде приклеилась!» Совершив несколько драматических телодвижений утопающего пловца, белёк наконец сумел выпростать голову и, радостно улыбаясь, извинился «сто помесал». Но спустя несколько минут, когда Адриан уже открывал входную дверь, чтоб ехать в город, он снова начал призывать на помощь: «У меня не полусяется пристегнуть воротнисек! Это потому, сто я растолстел!»

— Послушай, дорогуша, — вполголоса сказала мадам Дэм. — Одной заботой станет меньше, если он будет заранее готов и не будет всех этих трагедий в последний момент.

— Ладно, и я тогда еще зайду к Ариадне, взгляну, проснулась ли она.

— Мужайся, мой родной, будь сильным. Я собираюсь прилечь, поздно для сиесты, но, что делать, надо, это мой долг, ведь сегодня мне понадобятся все силы, на мне же лежит такая огромная ответственность, которую мне бы так хотелось разделить с твоей дорогой супругой. Но, в конце концов, надо же уметь с радостью жертвовать собой и любить несмотря ни на что, — заключила она с ужасающей ангельской улыбкой.

Преисполненный усердия месье Дэм в тесном смокинге стоял но стойке «смирно», чтобы облегчить дело Адриану, который пытался застегнуть ему накладной воротничок. Это было не так-то просто. Возведя очи горе, маленький старичок бормотал про себя: «Ох, попадись мне этот изобретатель накладных воротниськов!» Он выгибался в нужную сторону в таком искреннем порыве, что задел горшок с цветами, который упал и разбился. Спешно оба мужчины бросились убирать следы преступления. Она наверняка ничего не услышала, ведь горшок упал на ковер. «Что это там разбилось наверху?» — закричала мадам Дэм. Месье Дэм решился ответить, что он случайно опрокинул кресло, а потом обратился к Адриану, который вновь атаковал воротничок, с давно мучившим его вопросом: следует ли ему поклониться гостю до того, как он будет ему представлен?

— Нет, только когда я вас друг другу представлю.

— А низко кланяться или слегка?

— Только слегка.

— Я себя знаю, — пожаловался месье Дэм, держась притом прямо, как палка, чтобы облегчить работу Адриану. — Я так разволнуюсь, когда его увизу, сто не смогу удерзаться и сразу ему поклонюсь. А главное, я надеюсь, что во время поклона или там, сказем, застольного разговора этот проклятый накладной воротнисек не лопнет. Потому что все зе мне тозе надо поддерзивать застольную беседу. Осторозно, ты меня удусис!

— Вот, готово, я застегнул.

— Спасибо, это осень мило с твоей стороны. А сто касается моего поклона, насколько он долзен быть глубок? Например, если я поклонюсь так, этого достатосьно? И вот ессе, в этой проклятой книге про хоросые манеры был один отрывок, который меня беспокоит. Сейсяс заситаю. — Чтобы не мешать процессу создания Адрианом узла на галстуке, тюленик поднял свое руководство по этикету высоко над головой приемного сына и прочитал: — «В гостиной принято говорить приподнятым тоном, это свидетельствует о добром располозении духа, хорошем воспитании и современном подходе к обссению». Как ты сситаешь, приподнятый тон — это вот так? — спросил он, издав невнятный вопль.

— Наверное, — рассеянно сказал Адриан, который думал о том, что Ариадна ответила ему сейчас через дверь как-то странно.

— И все-таки так. — И месье Дэм опять закричал.

— Папуля, не двигайтесь, у меня не получается завязать вам галстук.

— Значит, ты и вправду думаес, сто вот так, например, не слиском громко? — возопил месье Дэм и, чтобы приспособиться к этому странному обычаю высшего света, продолжал голосить: — «Господин заместитель Генерального секретаря, Диди сейсяс завязывает мне галстук!»

— Что здесь происходит? — завизжала снизу мадам Дэм. — Почему ты так орешь?

— Я веду светскую беседу! — торжественно объявил месье Дэм, преисполнившись отваги. — Это свидетельствует о добром располозении духа и современном подходе к обсению! Но послусай, Диди, тебе не казется это несколько странным? Потому сто если мы вдруг все наснем так крисять, это будет похозе на собрание сумаседсих. Если это сситается хоросым тоном, сто делать, но ведь мы не услысым друг друга! С другой стороны, когда так крисис, это придает смелости, сюствуес себя знасительным. — (Адриан снял очки, провел рукой по глазам.) — У тебя какие-то неприятности, Адриан?

— Странная все же у нее манера разговаривать со мной через дверь. Я спросил ее, какое платье она собирается надеть сегодня вечером. — (Он высморкался и посмотрел на платок.) — И вот что она мне ответила: «Да, да, уж конечно, я надену свое самое лучшее платье для этого господина!»

— Но мне казется, это не такой уз плохой ответ.

— Да, но тон! Она была в ярости, вот что.

Привычным жестом месье Дэм провел рукой по вислым усам, переходящим в бородку, и активизировал мозг в поисках подходящего утешительного ответа.

— Знаешь, Диди, молодые зенсины иногда бывают немного нервные, а потом это проходит.

— До свидания, Папуля. Я люблю вас, вы это знаете.

— Я тозе, Диди. Не расстраивайся так. В дусе она осень славная, уверяю тебя.

Когда машина приемного сына исчезла из виду, месье Дэм поднялся в комнату и закрыл дверь на ключ. Положив на землю подушечку и поддернув брюки, чтобы они не вытягивались на коленках, он преклонил колени, поправил вставную челюсть и попросил Всевышнего хранить его приемного сына и подарить маленького ребеночка дорогой Ариадне.

Закончив молитву, не сказать чтобы наименее прекрасную из тех, что неслись к небесам в этот день, и уж точно более прекрасную, чем ханжеские прошения его супруги, бородатенький ангел встал с колен, совершенно уверенный, что все уладится месяцев через девять или даже раньше, потому что как только Ариадна узнает, что ждет ребенка, она конечно же станет спокойной и мягкой. Он вновь обрел душевное спокойствие, положил подушку на место, почистил брюки щеткой и уселся в кресло. Его выпуклые глаза хамелеона были прикованы к руководству по этикету, губы напряженно шевелились в тишине, он читал, ласково поглаживая пятно цвета бордо, которое называл родинкой.

Но ему быстро это надоело, он закрыл книгу, поднялся и стал искать себе занятие. Поточить все ножницы в доме? Это легко, нужно только разрезать ножницами лист наждачной бумаги, и в мгновение ока все готово. Так-то оно так, но Антуанетта скажет, что сейчас не время. Ладно, он сделает это завтра, когда будет покончено с этим дурацким званым ужином, на котором надо кричать, если хочешь быть светским.

Он сел, зевнул. Ох, как же ему неудобно в этом смокинге месье Лееберга. Славный человечек расстегнул две пуговицы на брюках, чтобы не было так тесно, и от нечего делать забарабанил по своему круглому пузу, представляя, что он вождь негритянского племени, скликающий воинов звуками тамтама.

XV

На улице Монблан прохожие оборачивались, заглядевшись на бобровую шапочку, короткие штанцы и переливчатые гольфы маленького старичка, но особо не удивляясь, поскольку привыкли к разнообразной фауне Лиги Наций. «Что же делать?» — вопрошал себя дядюшка Салтиель, семеня по улице, останавливаясь порой, чтобы потрепать по щеке ребенка, и потом двигаясь дальше, ссутулившись и вновь погрузившись в свои мысли.

«В конечном итоге, да».

В конечном итоге, да, это то, что нужно: противопоставить христианской барышне первостатейную еврейскую конкурентку. Но где ее найти? Он не смог увидеться с раввином, поскольку тот был болен, а осел сторож в синагоге имел на примете только дочь мясника, значит, уж точно барышню, не искушенную в поэзии и не имеющую представления о лыжах и коньках. Ограничиться теми, кого можно найти на Кефалонии? Но минуточку, что мы там имеем в плане незамужних барышень? Он перебрал их в уме, загибая пальцы. Восемь, но только две подходящие. Правнучка Якоба Месхуллама получила бы славное приданое и была вообще очень даже ничего себе, но у нее не хватало одного зуба, к несчастью переднего. Можно было, конечно, быстренько сводить ее к дантисту… Нет, совершенно невозможно пытаться подсунуть Солю невесту со вставным зубом. Оставалась только дочка великого раввина, но у этой дурищи не было приданого.

«А по правде сказать, зачем ему приданое-то? Я подсчитал, что ему каждые три минуты в брючный карман падает-таки целый наполеондор. Но, между нами говоря, эти девицы на лицо такие страхолюдины, что его мадемуазель Ариадна просто одним пальчиком с ними справится».

Он с отвращением плюнул на двух бывших кандидаток и решил буквально завтра съездить в Милан, чтобы проинспектировать дочь местного ювелира, которую нахваливал кузен из Манчестера, встреченный в Марселе. А ювелир — это, знаете ли, всегда интересно. Нет, нет, дочь ювелира вовсе не во вкусе Соля. Эта богом обиженная не сможет говорить с ним ни о чем, кроме рубинов и жемчугов. А к тому же дочки ювелиров всегда ведь такие жирные. Тогда как мадемуазель Ариадна наверняка красавица. Глаза газели и далее по списку. Короче говоря, чтобы состязаться с нею, нужно найти дочь Израиля столь прекрасную, как полная луна. Да, прекрасную дочь Израиля, это точно! Разве Всевышний не запретил-таки своему народу жениться на женах иноземных в Книге Исхода, глава тридцать четвертая?

«Но где она, где искать ее, эту совершенную красу Израилеву?»

Он шел и мучительно размышлял. Завидев невдалеке жандарма, он перешел на другую сторону и принял невинный вид, типа он тут ни при чем: в это время его чуть не задавили.

Конечно, ему не в чем было себя упрекнуть, он в жизни ни разу не сошел с прямой дороги, но от этих чертяк из полиции ведь можно ожидать чего угодно, правда? Перед вокзалом Корнавен он внезапно остановился и ударил себя по лбу, поскольку у него вдруг возникла потрясающая идея.

«Ну конечно, дорогой мой, объявления в еврейских журналах!»

В буфете для третьего класса, дрожа от нетерпения, он потребовал «Белой бумаги, пожалуйста, воды из озера и лукум». Это последнее слово было воспринято гарсоном со злобной иронией, и пришлось довольствоваться черным кофе, «только, прошу вас, побольше сахара».

Проглотив первый глоток, он водрузил на нос старые очки в металлической оправе; их исцарапанные стекла туманили его соколиный взор. Затем принялся грызть кончик карандаша, найденного где-то в складках одежды.

— Бери меч, герой, — шепнул он себе, — седлай скакуна и вперед в битву за чистоту рода!

Совершив в воздухе несколько кругов карандашом в качестве разминки, он дождался вдохновения и начал писать, время от времени останавливаясь, чтобы одобрительно покивать головой или взять в табакерке пригоршню нюхательного табака. Завершив сие произведение, он перечитал его вполголоса, улыбаясь от удовольствия и любуясь своим почерком. Да, в каллиграфии ему не было равных!

— «Холостой Дядюшка желает женить своего Племянника, Красавца и Хорошо Устроенного в Жизни Умника, уж поважнее, чем Посол, да тот даже рядом не стоял! Высокое Общественное Положение и Орден Командора Почетного Легиона! О Цвете Орденской Ленты я умолчу из Скромности! Единственный недостаток в его Безупречной Красоте — маленький шрам, он заработал его при падении с лошади, как сам мне объяснил! Это у него такая светская привычка ездить на лошадях! Но шрам ведь совершеннейший пустяк! Маленькая белая черточка, ее вообще не видно! Нужно иметь дядюшкин внимательный взгляд, чтобы его заметить! Но я про этот шрам рассказываю, желая быть до конца честным! Это его единственный недостаток! И даже в нем есть свой шарм! Во всем остальном он Великолепен! Кандидатка должна быть здоровой и без Тайных Изъянов! Молодой! Невероятно Красивой! С глазами лани! С зубами, подобными отаре белоснежных овец, спешащих к водопою! С волосами как стадо коз, сходящих с Галаада![6] Со щеками, как половинки граната! И все прочее! Но при этом очень Серьезной! Не такой, чтоб строить глазки всем подряд! Дядюшке такое не понравится! Из Известной и Почтенной Еврейской семьи! Должна быть Истинно Верующей! Достойной и Рассудительной! Разбирающейся во всем и способной дать Добрый Совет, пусть даже она его порой и Побранит! Это не страшно, особенно если ласково! Короче, она должна быть нежной Голубкой, и бесполезно тут делать вид и притворяться Голубкой, если не Голубка, потому что Дядюшка — Тонкий Психолог и сразу распознает, что к чему! Наследство не имеет значения, ибо он зарабатывает Большие Деньги! Так что деньги нас не волнуют! Нам нужны Красота и Добродетель! Отвечать на почту Женевы до востребования С.С.! Просьба прислать недавнюю фотографию, не то чтобы десятилетней давности, потому что нам нужна Юная и Очаровательная Девушка! И еще к тому же хозяйственная и экономная! А не такая, что будет все время мотаться в Париж за платьями! Но если у нее есть наследство, мы в принципе не против! В первую очередь в интересах самой Девушки, чтобы у нее была Независимость и чтобы ей не пришлось испытывать Унижение, донимая его каждую минуту Просьбами о Деньгах и твердя как Попугай, что, мол, того нет и сего нет, и вообще мне нужна новая Шляпка. Но это все не самое важное! Важно, чтобы она была Добродетельна и рассудительна! И чтобы она еще умела Сдерживаться и не болтать напропалую, как некоторые Шумливые Богачки! Но при этом чтобы она была Образована и могла поддержать Культурную Беседу! О Музыке! Обо всякой Поэзии! То есть чтобы она была вполне Современной, но при этом ходила в Синагогу! Чтобы даже духу свинины в доме не было! И никаких там улиток и устриц! Чтоб вы знали, это нечистая пища! И чтоб она все время не говорила о связях и полезных знакомствах, как делают многие наши соплеменники! Мы должны пригласить жену Префекта и всякое такое! Чтоб она ему этим не морочила голову, потому что он сам Полезное Знакомство и может обойтись без всякого Префекта! Он плюет каждый раз, как видит Префекта! И чтоб не приставала к нему про курсы на Бирже! В устах женщины это вульгарно! И чтоб не ходила каждый вечер в Театр или на Танцульки! И чтоб не вертелась перед зеркалом все время! Никакой там губной помады! Достаточно немного пудры! В общем, нам нужна Юная Девушка — само Совершенство!»

— Ариадна разбита в пух и прах! — заключил он.

Он вдруг почувствовал себя очень усталым, положил голову на руки, закрыл глаза и внезапно уснул, ведь он был старик. Почти сразу он проснулся, перечитал свое объявление и понял, что от него не будет никакого толку. Кто способен состязаться с самой прекрасной из христианок, девственницей, которая подобна полной луне над спящим морем в тихую летнюю ночь и которая при этом наверняка знает наизусть множество стихотворений? Решение нашлось: нужно сделать из этой христианской барышни иудейку! Ну что же, он возьмет это на себя! Он растрогает ее своими словами, он откроет ей тайны Заповедей, величие пророков, несчастья избранного народа и прежде всего объяснит ей, что Бог Един, и она искренне обратится в правильную веру!

«Послушай, Соль, я подумал и я совершенно с тобой согласен! Раз уж такова твоя судьба, женись на этой барышне! Твое счастье превыше всего, и вообще, может быть, сие воля Божья. Кто знает, кто может знать? И вообще, наш царь Соломон ведь женился-таки на девушках не из нашего народа? Так что я согласен, и, если хочешь, в качестве твоего духовного отца, как ты назвал меня в своем замечательном письме, я все время ношу его с собой, ты знаешь, в бумажнике, да, если ты хочешь, я пойду-таки поговорю с родственниками, объявлю им о моем согласии и позволении, в смысле в качестве твоего духовного отца, и потом отправлюсь просить ее руки от твоего имени, как подобает, и потом нужно будет кое-что обсудить. Я оденусь соответствующим образом, белые перчатки, букет, все как надо. И если ты позволишь, во время помолвки я немного с ней поговорю, я ее попробую урезонить. И кто знает, понимаешь ли, может с Божьей помощью получится благое дело».

Кто знает, может быть, она его попросит научить ее ивриту? Он опустил голову и улыбнулся про себя, представляя чудесные уроки и набожные беседы. Каждый день двухчасовой урок: час язык, час чтение и толкование Библии, особенно подробно останавливаясь на святых Заповедях, все ей по ходу объясняя. Она сидит рядом с ним, слушает затаив дыхание, а он рассказывает вдохновенно и красноречиво. Как она с таким прекрасным, милым лицом и не обратится в истинную веру? И тогда — свадьба в синагоге, жених и невеста накрыты хупой, специальным брачным балдахином, она так нежна и заалелась от робости! Ему наверняка позволят провести церемонию вместо раввина. В мечтах он уже пил из ритуального кубка, затем давал попить Солю и стыдливой прелестнице, затем произносил благословение на иврите. Вполголоса он повторил его:

— Да будет эта пара, соединенная самыми чистыми чувствами, наслаждаться, как Адам и Ева в Эдеме. О, Господи, да услышат на улицах Иерусалима голос радости, голос невесты и жениха, выходящих с пира. Благословен будь, Господи, несущий радость и дарящий благо брачующимся!

Он достал платок, чтобы утереть слезы счастья, высморкался и улыбнулся. После благословения он еще раз отопьет вина из кубка, затем даст отпить Солю и прелестной невесте в кружевах, потом он прольет вино и разобьет бокал в память о потерянном Иерусалиме. Затем он проводит их до поезда, увозящего новобрачных в свадебное путешествие, снова благословит их, обнимет и поцелует на прощание. Да, он со всем уважением обнимет и молодую даму, ставшую теперь его племянницей.

Выйдя из вокзального буфета, он, ссутулившись, засеменил вдоль улицы Шанпуле, но его при этом окрыляли приятные мысли. «Поцелуй в обе щеки, вот. Спасибо за все, милый дядюшка, — скажет она ему. Храни вас Бог, дитя мое, и будьте осторожны, не делайте глупостей, вы знаете, что начиная с третьего месяца вам уже нельзя прыгать и скакать. И девять месяцев спустя после свадебной церемонии появится первый малыш, а за ним второй и третий. Два мальчика и девочка. Второго, может, назовут Салтиель, если мать не будет против. Ну, посмотрим. Надо положиться на волю Божью.

Господь, как Ты велик! Бог Авраама, Исаака и Иакова! Сегодня вечером он пойдет в синагогу, чтобы приветствовать наступление шаббата, чтобы петь хвалу Господу вместе с братьями своими и целовать священную Книгу Закона! Какое счастье и какая честь принадлежать к Богом избранному народу! Как же ему повезло!» В порыве энтузиазма он три раза очень сильно топнул ногой, не обращая внимания на любопытные и насмешливые взгляды.

Не обращая внимания на любопытные и насмешливые взгляды, он шел своей дорогой, непобедимый и поющий славу Всевышнему, непобедимый и поющий, что Всевышний есть сила его и спасение его, да, и сила его и спасение, поющий от всего сердца, притопывающий ногой от всей души, иногда приподнимающий шляпу, приветствуя тех прохожих, которые ему нравились, улыбающийся им, потому что Бог велик в его сердце, и снова топающий ногой и поющий славу Всевышнему.

XVI

Спальня супругов Дэм днем поступала в исключительное пользование мадам, поскольку ее головные боли требовали одиночества и сосредоточенности.

Здесь царил смешанный запах камфоры, салицилового метила, лаванды и нафталина. На каминной полке располагались часы из позолоченной бронзы, украшенные солдатом-знаменосцем, умирающим за родину; корона новобрачной под стеклянным колпаком; сушеные эдельвейсы; маленький бюст Наполеона; керамический итальянский юноша, играющий на мандолине; статуэтка китайского крестьянина с высунутым языком; шкатулка, обитая голубым бархатом и инкрустированная перламутром, сувенир из Монт-Сан-Мишель; маленький бельгийский флаг; крохотная стеклянная карета; фарфоровая гейша; изображение какого-то маркиза, подделка под саксонский фарфор; металлический башмачок, набитый подушечками для булавок; крупный булыжник, сувенир с пляжа в Остенде. Напротив камина — картина маслом, изображающая двух щенков, дерущихся за рогалик. На стенах: огромное деревянное резное сердце, усеянное маленькими сердечками, в которые были вставлены фотографии ван Оффеля, семейства Рампаль, разных родственников из числа Леебергов, Ипполита Дэма, голенького, в возрасте шести месяцев, Жозефины Батлер и нашего дорогого доктора Швейцера; японские веера; испанская шаль; макет колокольни Вестминстерского аббатства; высказывания из Библии, выжженные на дереве, вышитые гладью и изображенные на бумаге фосфоресцентной краской; две картины маслом, на одной были запечатлены малыш — трубочист, играющий в шарики с поваренком, на другой — трапезничающий кардинал, который дразнил прелестного белого котенка. Над кроватью — большой портрет мадам Дэм, матери Ипполита, полной и улыбающейся дамы, с датами рождения и смерти. Там и сям разнообразные салфеточки; подставочки для ламп; абажурчики с кистями; подголовнички на крючках; скамеечки для ног; меховые мешочки для согревания ног; всякие грелочки; ширмочки от сквозняка; набор щеточек; шкатулочки для перчаток; этажерка из искусственного мха с искусственными цветами; бокалы и бокальчики; оловянные кашпо с чеканкой; стеклянные фигурки работы Галле; лысый карлик — подставка для спичек; весы для писем; флакончики с английской солью; настилки от кашля с аллейным корнем.

Бесконечно длинная и костлявая, мадам Дэм возлежала на кровати, сцепив на груди руки в коричневых бородавках, совершая наконец запоздалую сиесту, и по-хозяйски, со знанием дела, храпела; ее длинные кривые зубы мирно покоились на бледном валике нижней губы. Внезапно пробудившись, она сбросила стеганое одеяло, мотнув ногой со вросшими ногтями, и встала с постели в своем малопривлекательном, но весьма пристойном дезабилье. Вообще-то, поскольку дело было к вечеру, она сочла благоразумным снять обычные панталоны из мадеполама и облачиться в растянутые мужские шерстяные кальсоны, которые доходили ей до щиколоток и висели на ней, как на вешалке; кальсоны эти, все в дырках, на фланелевой подкладке, отличались неброским и практичным горчичным цветом, а на заду для пущей прочности были укреплены перкалевой вставкой в розовый цветочек.

Совершив несколько упражнений йоговской гимнастики для достижения гармонии с Универсумом (недавно она прочитала книгу с намеком на буддизм, мало что в ней поняла, но уж больно ей понравился этот «Универсум»), она вытянулась на ковре, подняла ноги и поставила их на табуретку, дабы релаксироваться, закрыла глаза и предалась умиротворяющим и позитивным размышлениям, среди которых большое место занимало признание живейшего интереса, который к ней проявляет Господь Бог. В половине пятого она встала, потому что было уже пора приступать к подготовке, метрдотель экстра-класса должен был прийти через час. Оценив мимоходом могучие резервы домашних платьев и нижнего белья на полках зеркального шкафа, она выбрала оранжевый лифчик, нижнюю юбку и ни разу не надеванное платье с инкрустациями. Надлежащим образом пришпилила к груди часы, доставшиеся от тети Лизы, повязала благоухающий лавандой платок на целомудренную шейку, дряблую и морщинистую, затем украсила себя длинной цепочкой, на которой были подвешены разнообразные золотые брелоки: клевер с четырьмя листиками, число 13 в рамочке, подкова, генеральская треуголка и крохотный фонарик. Вырядившись таким образом, она величественно спустилась по лестнице, безупречная, как королева-мать.

Заглянув ненадолго в кухню, где она не могла отказать себе в удовольствии благосклонным замечанием подбодрить служанку («Да уж, видно, детка, что вы вышли из народа») и одарить ее обычной лучезарной улыбкой, олицетворяющей неуемную любовь к ближнему, она затем провела инспекцию в гостиной, где все, по ее мнению, было превосходно подготовлено. Тем не менее она передвинула три кресла, поставив их поближе к диванчику, чтобы создать интимный уголок. Они с Ипполитом на диване, гость в центральном кресле, самом удобном, Диди и его жена в двух других креслах. Между креслами и диваном красивый марокканский столик с ликерами, сигаретами и дорогими сигарами. Да, все теперь как надо. Она провела пальцем по столику и поглядела на палец.

Пыли нет. Когда все усядутся, она предложит чай или кофе, и все начнут беседу. Подходящая тема — ван Оффели. «Наши старые друзья, о, люди высоких душевных качеств!» Эта своего рода генеральная репетиция была прервана месье Дэмом, который сверху поинтересовался, может ли он спуститься на минутку, добавив, что он не напачкает, «потому сто я не снял войлосные подосвы».

— Что тебе еще, друг мой? — спросила она раздраженно, когда он вошел, тщетно пытаясь скользить по полу, навощенному сверх всякой меры.

— Я тут подумал и ресыл, сто надо все-таки насинать с супа. Вдруг он любит суп.

— Кто он? — спросила она издевательски.

— Ну кто, начальник Диди.

— Ты мог бы дать себе труд назвать его должность целиком.

— Да это так долго, что я обоселся так. Понимаес, он мозет быть любит суп. — Маленький хитрец в этот момент больше думал о себе, чем о госте. Он обожал суп, и сам о себе говорил, что он «большой супист».

— Я тебе уже сказала, что супа не будет. Суп — это вульгарно.

— Но мы зе его едим каздый весер!

— Я имею в виду стиль, — простонала она. — «Суп» говорить не принято, говорят «перьвое». В этот раз у нас на перьвое раковый суп.

— А, прекрасно. А это вкусно?

— Его подают в королевских семьях.

— А из чего он состоит? — спросил месье Дэм, сглотнув слюнку.

— Там много всего разного, — осторожно ответила она. — Вечером сам увидишь.

Тогда он, заострив сердце мужеством, заявил, что хотел бы ознакомиться со всем меню сегодняшнего вечера. Да, он помнит, что сам попросил ничего ему не рассказывать, «чтобы получился сюрприз, как в гостинице на отдыхе». Но это оказалось выше его сил. Он был очарован доброжелательностью, с которой она уступила его просьбе. Она открыла ящичек и осторожно достала из него длинный картонный прямоугольник.

— Это сюрприз для Адриана, я взяла на себя смелость заказать напечатанные карточки с меню, в стиле гравюр, видишь, с золотом, это на десять процентов дороже, но игра стоит свеч. Их пятьдесят штук, пять мы положим на стол, а остальные пригодятся, если Диди будет давать другие званые ужины, и можно их просто показывать при случае. Вот, посмотри, если у тебя чистые руки.

Раковый суп

Омар «Термидор»

Сладкое мясо по-королевски

Бекасы на подложке

Фуа-гра от Кольмар

Спаржа в соусе со взбитыми сливками

Салат «Помпадур»

Меренги во льду

Сыры

Экзотические фрукты

Сливочный пломбир

Птифуры

Кофе

Ликеры

Сигары «Henry Clay» и «Upmann»

Прочитав список с волнением на грани безумия, он затем перечитал его спокойно, губы его шевелились, он повторял про себя каждое слово, желая проникнуть в самую его суть, в то время как она наслаждалась восхищенным выражением его лица. Она была горда этим произведением, которое сама составила, черпая вдохновение в королевских меню, вырезанных из глянцевых журналов (у нее была их целая коллекция). Он понимал, что нужно ее похвалить, но боялся перегнуть палку, и потому отпустил замечание, которое заставило ее нахмурить брови.

— Тебе не казется, сто это как-то слиском? Омар, потом телятина, потом бекасы, да еще пастет из гусиной песенки. Тязело для зелудка. И потом, два заморозенных блюда, меренги и морозеное.

— Меню одобрил Адриан, и мне этого достаточно. К тому же ты, очевидно, не знаешь, что на больших дипломатических приемах всего едят понемножку: несколько ложечек супа, маленький кусочек омара и так далее. Таков обычай.

— Ну, конесно, если Адриан одобрил, знасит, все правильно.

— Ну разве что кроме паштета, это я решила сделать ему сюрприз, я заказала его за свой счет, и уж, поверь мне, он не дешев, но это так изысканно, фуа-гра Кольмар с Елисейских полей было на обеде в честь персидского шаха. Так что видишь, успех нам гарантирован. В напечатанное меню не включена черная икра, которую подадут в самом начале, потому что Адриан только что решил включить ее в меню, но что уж поделаешь, господин заместитель Генерального секретаря заметит ее так или иначе.

— А сигары разве надо вклюсять в меню?

— Они стоят семь франков штука. Диди сказал, что во всей Женеве лучше не найдешь.

— Ах, вот как. А что это за омар зермидор?

— Нужно говорить термидор. Это не английское слово, а греческое времен Французской Революции. Я надеюсь, ты не скажешь зермидор сегодня перед нашим гостем.

— А как его готовят?

— Ох, это очень сложный рецепт. Его подавали в королевском дворце Лаэкен Его Величеству королю английскому. Послушай, у меня слишком много дел, чтоб я еще вникала в тонкости приготовления каждого блюда.

— Тогда ессе вопрос. Как ее едят, эту икру?

— Ты посмотришь, как делает наш гость и как делаю я, и сделаешь так же. У меня сейчас нет времени тебе объяснять.

— Ессе один вопрос, последний. Как мы сядем за стол?

С важным видом она достала из шкафчика пять маленьких карточек.

— Это еще один сюрприз для Диди. Видишь, ко всему прочему я еще и заказала карточки с напечатанными именами. Когда стол будет накрыт, я положу их по ранжиру. — Она с наслаждением покатала последнее слово во рту, как леденец, и сдержанно сглотнула слюнку.

— Но, смотри, на карточке для этого господина написано только заместитель Генерального секретаря, почему так?

— Потому что так более вежливо.

— А куда мы его посадим?

— На почетное место!

— Это какое?

— Всегда по правую руку от хозяйки дома. Все люди, принадлежащие к определенному опчеству, это знают. — Она снова сглотнула слюну. — Значит, он будет сидеть справа от меня. Ты будешь слева, это второе почетное место. Ариадна, поскольку она женщина, будет сидеть рядом с ним. Если, конечно, эта принцесса соизволит спуститься, а если и нет, нам же легче. Адриан и я, мы займем его беседой. А Адриан будет сидеть рядом с тобой.

— Ты знаес, мне не обязательно быть на этом посетном месте. Потому сто, если я буду сидеть напротив этого месье, я буду вынузден с ним разговаривать. Пусть Адриан сидит справа от тебя, так ему будет удобно болтать со своим сефом.

— Нет, нужно придерживаться старшинства, ты должен сидеть на этом месте, это решено, и больше к этой теме не возвращаемся. Ну вот, теперь вроде ты в курсе всего.

— Слусай, в моей книге написано, что тарелка для супа…

— Для перьвого.

— Написано, сто она долзна быть наполнена только наполовину.

— Знаю, знаю, дружок, — сказала мадам Дэм, намотав на ум эту полезную информацию. — А сейчас я предпочла бы побыть одна, — сказала она целомудренно.

Он понял, что она хочет помолиться, и вышел. Забравшись на свой чердачок, он принялся расхаживать взад-вперед, уткнувшись носом в руководство по этикету. Внезапно он побледнел: способ, которым в свете принято было есть спаржу, показался ему просто ужасным. Это, правда, кошмар какой-то: хватать ее щипчиками, снабженными тремя жесткими кольцами, в которые надо продевать пальцы! Он спустился, послушал под дверью гостиной. Оттуда не доносилось никакого шума. Она, вероятно, еще молилась. Он решил подождать, возбужденно прохаживаясь под дверью, время от времени поглядывая на свои массивные часы с цепочкой. На десятой минуте он решил, что она уже вполне могла сказать все, что надо, и вообще Бог не нуждается в таких уж подробных объяснениях. Не слишком уверенно он постучал в дверь и осмелился заглянуть. Стоя на коленях возле дивана, она обернулась в смятении, как девственница, застигнутая во время купания.

— Ну что еще? — вздохнула она утомленно и даже, можно сказать, мученически, показывая всем видом, что еще слишком близка к Богу, чтобы не простить подобное нарушение сладостной интимности.

— Я весьма созалею, но послусай, нузны ведь ссипсики для спарзы!

Опершись о диван, она медленно встала на ноги, как будто с сожалением уходя с тайного свидания. Она повернулась и устремила на него взор, еще сияющий небесной чистотой.

— Я знаю это, друг мой, — проговорила она с нежным упреком в голосе. — На ужинах у ван Меелебеке, это высшая бельгийская аристократия, я очень тесно общалась с ними до свадьбы, мы всегда пользовались такими щипчиками, когда ели спаржу. — Певучие интонации свидетельствовали о благородной печали, ностальгии по незабвенному роскошному прошлому. — Позавчера я их купила полдюжины.

— Обо всем-то ты подумала, дорогая. Вот только я не умею пользоваться этими проклятыми ссипсиками.

— Ипполит, не мог бы ты, пыжалста, выражаться попристойней?

— Да ведь там надо эти пальцы в кольца просовывать, я обязательно перепутаю, какой куда палец.


— Ты посмотришь, как я это делаю, — сказала она с лучезарной улыбкой: дитя Божье, охваченное любовью к ближнему, любовью нескончаемой и все преодолевающей. — А теперь оставь меня, пыжалста. Я еще не закончила, — добавила она, опустив глаза, с целомудренной улыбкой изменницы.

Он вышел на цыпочках. Остановившись на лестничной площадке он пригладил усы, приводя их линию в соответствие с очертаниями жиденькой бородки. Нет, ясно как день, ему не удастся управиться с этими щипчиками. Лучше будет постараться застать Марту одну и попросить ее отложить ему отдельно немного спаржи на завтра.

— А завтра я уз вам гарантирую, сто отыграюсь: буду есть эту спарзу руками!

XVII

Устремившись на пронзительный зов мадам Дэм, он вошел, запыхавшись, в комнату, где его супруга, вновь раздевшись до лифчика и приняв позу безутешного страдания, вдыхала английские соли.

— Сто слусилось, дорогая?

— Случилось то, что эта особа, от которой ты без ума…

— От какой я особы без ума?

— От этой… аристократки! Я только что от нее. Это, конечно, не назовешь разговором, она меня не удостоила чести войти, я стояла под дверью! Она, понимаешь, на пианино играла! Я вежливо постучала, и знаешь, что она мне ответила? Что не может открыть, потому что она голая! Дословно! Ты представляешь, играть Шопена голышом! Может, такие привычки у женевской аристократии! Голая, в пять часов вечера! А я, мадам Антуанетта Дэм, урожденная Лееберг, я должна была снести это оскорбление и говорить с ней через дверь! Я вынесла все ради Диди, если бы дело не касалось нашего бедного мальчика, я бы ей это так не спустила, будь она хоть десять раз д'Обль. Я ей сказала кротко… — тут она изобразила ангельский голос: — «Вы скоро будете готовы?». Ты же знаешь мой характер, мою вежливость, воспитанность. И вот что она мне ответила, эта особа, для которой ты не жалеешь улыбочек и которая тебе кажется такой очаровательной… — Она мельком взглянула в зеркало. — Эта особа ответила мне дословно… — Тут она состроила зверскую гримасу и изобразила противный голос: — «Я плохо себя чувствую. Не знаю, спущусь ли вечером к ужину». Таким тоном, какой я даже не могу изобразить, настолько он мне несвойственен. В общем, особа королевских кровей! А между тем есть д'Обли, которые едва сводят концы с концами, но все равно, кстати, ее не принимают. Выплясывают, понимаешь, пасадобль, тоже мне, знать выискалась! Ох, я так и думала, что этот брак плохо кончится! А сколько денег она из него вытянула! Все эти путешествия на Лазурный Берег! А какие он ей дарил подарки! Вот я у него разве прошу подарки? Помяни мое слово, она его разорит! Помнишь ванную комнату специально для мадам? Когда мы сюда приехали, здесь были две ванные комнаты, одна на первом этаже для нас, другая для молодоженов на втором, по-моему, вполне достаточно. Но нет, мадам не пожелала делить ванную с мужем, может, это ей внушает отвращение! Мадам пожелала свою персональную ванную комнату. Короче, прынцесса! Отдельная комната, отдельная ванная! В итоге бедный ребенок заплатил за эту третью ванную четыре тысячи триста девяносто пять франков! Когда я думаю о несчастных индийцах, голодающих и бездомных! Ну, и что ты на это скажешь?

— Я как ты, дорогая. Наверное, две ванны вполне достатосьно.

— Говорить «ванны» неправильно. Образованные люди говорят «ванные комнаты», я же тебе уже объясняла! Это свидетельствует об образовании, принадлежности к обчеству. Ладно, короче. А эти дорогие рестораны, в которые он ее водит! Что же ты молчишь?

Он сглотнул, кашлянул и покорился.

— Это тосьно, когда есть свой дом, нет смысла ходить по ресторанам, в этом я с тобой согласен.

— Нет, ну она хороша, эта особа! Я задаюсь вопросом: зачем она вообще ему нужна! От брака с ней ему не было никакой выгоды! Она же даже не познакомила его ни с кем, ты меня слышишь, ни с кем из ее так называемого высшего обчества. Что ты на это скажешь?

— Это тосьно.

— Выражайся яснее. Что точно?

— То, сто ты сказала.

— Ипполит, должна заметить тебе, что ты никогда не даешь удовлетворительной оценки поведению этой личности.

— Да, бусенька, я даю удовлетворительную оценку.

— Тогда вырази свою мысль поточнее, пыжалста.

— Ну, я утосьняю, сто во всем с тобой согласен.

— В чем во всем?

— Сто нехоросо, сто она делает, — выдавил несчастный, промокая платком вспотевший лоб.

— Ты долго не мог решиться это признать. Бедный ребенок, она крутит им как хочет. Вот что значит, нас не было рядом, когда он с ней познакомился. Потому что, поверь, будь я в то время здесь, этой свадьбе было бы не суждено состояться! Я бы ему быстро сняла шоры с глаз, и он не угодил бы в ловушку!

— Соверсенно верно, — сказал месье Дэм, обещав себе завтра же купить невестке подарок, красивый ножик для бумаги из слоновой кости, и тайно вручить.

— А как тебе нравится эта идея не спускаться сегодня к ужину?

— Но если она плохо себя сюствует?

— Если бы она плохо себя чувствовала, она бы не играла голышом Шопена! Я вынуждена отметить, что ты по-прежнему ее защищаешь.

— Да нисколько, дорогая.

— Короче, я надеюсь, что ты меня тоже будешь оправдывать, если мне вдруг однажды взбредет в голову играть Шопена голышом!

— Но я никого не оправдываю!

— Я, конечно, не из д'Облей! Я всего-навсего из семьи, в которой никогда не случалось скандалов! Я знаю, о чем говорю. — Она с силой вдохнула английскую соль, затем метнула на него испепеляющий взгляд. — Одна из д'Облей в свое время их достаточно устроила! Я ничего больше не скажу, чтобы не осквернять уст такими историями! — («А твоя сестра и фармацевт?» — осмелился про себя возразить ей месье Дэм.) — И вообще, нормально она себя чувствует. Это все, чтобы нас позлить, чтобы нам показать, что д'Облей не волнуют такие выдающиеся гости.

— Которые зарабатывают семьдесят тысяч золотых франков в год, — сказал месье Дэм, желая показать себя с хорошей стороны.

— Не в этом дело. Он выдающаяся личность. Даже если бы он ничего не зарабатывал, он был бы выдающейся личностью.

— Конесно зе, — согласился месье Дэм. — Послусай, я пойду сам поговорю с Ариадной.

— Да уж, конечно, иди опять с ней любезничай! Я тебе запрещаю, слышишь! Не бывать такому, чтобы господин Ипполит Дэм на коленях умолял вздорную девчонку, родственница которой… ну, я знаю, о чем говорю! Если она не выйдет к ужину, мы без нее прекрасно обойдемся! Слава богу, Диди прекрасно может поддержать беседу.

— Да и ты, мусенька, в беседе любого за пояс заткнес, — сказал бедный трусишка. — За словом в карман не полезес. И потом, у тебя сарм.

Она деликатно вздохнула и с выражением преисполненной достоинства тихой грусти поставила на место флакон с английской солью.

— Ладно, хватит думать об этой особе, она того не заслуживает. Подойди ко мне, я поправлю тебе галстук, он съехал набок.

— Но ответь мне, засем ты сняла красивое платье для торзеств, которое тебе так идет?

— Я заметила, что оно сзади помялось. Марта мне его сейчас гладит.

Услышав звонок во входную дверь, она в спешке набросила кимоно, по которому ползали огнедышащие драконы, и побежала на лестницу. Опершись бородавчатыми руками на перила, она наклонилась в пролет и спросила, кто там. Вытаращив глаза, растрепанная и вспотевшая служанка прокричала с нижней ступеньки, что это «хаспатин нашшот ушина».

В этот момент прозвонил будильник, и мадам Дэм все поняла.

— Вы хотели сказать метрдотель?

— Та, матам.

— Пусть подождет. Послушайте, Марта, — добавила она вполголоса, — не забывайте то, что я вам сказала, не отходите от него ни на шаг. Ясно?

Быстренько посетив то место, которое она именовала buen retire, она спустилась вниз как раз в тот момент, когда половину пятого пробили стенные часы из Нешателя, драгоценная собственность месье Дэма, гордившегося тем, что, по слухам, на эти часы смотрел сам Наполеон, когда приезжал в Швейцарию. Преисполненная собственной социальной значимости, мадам Дэм вошла в кухню величественно, как броненосец. Как только она увидела этого мастера экстракласса, пятидесятилетнего плохо выбритого человека, который доставал свой фрак из картонного чемодана, она сразу почуяла в нем врага и решила немедленно показать ему, кто хозяин в доме.

— Ужин должен быть сервирован в восемь часов. Гость придет в половине восьмого. Это господин заместитель Генерального секретаря Лиги Наций. Когда вы откроете ему дверь, ведите себя с ним как полагается с такой важной персоной. — (Мастер экстра-класса слушал с непроницаемым лицом, и она решила, что он себе на уме. Чтобы поставить его на место и показать, с кем он имеет дело, она протянула ему одну из карточек с меню. Закончив читать, он, не сказав ни слова, с тем же непрошибаемым видом положил карточку на стол. Какой наглый тип. Ну ладно, подождет он своих чаевых.) — Кроме икры, которая не отмечена в меню, мы заказываем ее отдельно, все принесут в шесть часов от ресторатора Росси, очень известный торговый дом.

— Я знаю, мадам.

— Основную работу по разогреванию сделает повар от Росси. Вам нужно будет только подать.

— Очевидно, мадам. Это моя работа.

— Вы можете уже начать накрывать на стол, естественно, по всем правилам. Нас будет пятеро, включая господина заместителя Генерального секретаря. Я передала ключ от столовой служанке, она вам поможет. Салфетки сложить как обычно, веером.

— Что-что, мадам?

— Я говорю: сложить салфетки веером, как мы обычно делаем для приемов.

— Сложить веером? Хорошо, мадам. Однако я хочу обратить внимание мадам на то, что так уже давно не делают. Для обеда салфетку просто складывают и кладут на тарелку. Для ужина салфетку кладут на маленькую тарелочку для хлеба, она просто складывается и в нее заворачивается маленький хлебец, и ставят ее слева от тарелки для супа, поданной заранее. По крайней мере, так всегда делали у его королевского высочества господина герцога Немурского, которому я служил в течение десяти лет. Но если мадам желает, я могу сложить ей салфетки как угодно, веером, зонтиком, сумочкой, велосипедным колесом, лебедем и даже создать имитацию верблюда. Как мадам захочет, я весь к ее услугам.

— Я не придаю такого значения этим мелочам, — сказала мадам Дэм, красная как рак. — Делайте как хотите. Это все пустяки.

Выпятив челюсть, она вышла с важностью и величием собственницы, закованная в корсет собственной значимости, с высоко поднятой головой, машинально проведя три раза рукой по заду, как бы приласкав его, но на самом деле чтобы убедиться, все ли там прилично и не задралось ли кимоно во время пребывания в том заведении, которое ее муж называл «одно местесько» или же «место, куда король песком ходил».

— Ерунда какая-то это ее меню, — сказал мастер экстра-класса Марте. — Раковый суп, да потом омар, да ко всему этому еще икра, на что это похоже! А потом сладкое мясо, а потом еще бекасы и гусиная печенка! Намешали чего ни попадя, сразу видно, люди непривычные. Составить меню ужина — целое искусство, должна быть логика! А это меню еще распечатали на пяти листках! И смех и грех! И ради такого меня еще заставили прийти в полшестого, когда ужин в восемь! О-ля — ля, чего только в жизни не бывает!

Увидев какой-то текст в рамочке над раковиной, он надел очки и вгляделся в маленький стихотворный шедевр, который мадам Дэм переписала каллиграфическим почерком и который по ее личному указанию служанка должна была читать каждое утро.

На кухне, словно в чистом поле,

Над нами Божье око бдит,

Сил не жалейте, доброй воли,

И Он за то вознаградит:

В семье здоровье и порядок,

Как каждый день и час хорош!

За дело, дева, труд так сладок.

Ведь что посеешь, то пожнешь.

(Стихотворение мадам Т. Комб.)

— Значит, этот стих висит здесь для вас?

— Да, месье, — сказала Марта, прикрыв рукой беззубую смущенную улыбку.

Он сел, скрестил ноги, развернул газету и погрузился в изучение спортивной хроники.

Уязвленная до глубины души салфетками герцога Немурского, она пыталась переварить всю эту историю, маяча в коридоре, ведущем в прихожую, с единственной целью: выяснить, когда же этот тип соизволит повиноваться. Чтобы как-то оправдать слежку, она бесцельно переставляла предметы с места на место, имитируя уборку, вне себя от ярости: приходится дожидаться, когда же обслуживающий персонал все же настроится поработать. Она торчала там минут десять, а этот тип даже не начал накрывать на стол! Ничего себе пример для Марты, которая теперь увидит, что можно безнаказанно ослушаться хозяйку! Может, вернуться в кухню и повторить приказание? Мерзкий проходимец вполне способен ответить, что спешить некуда, еще нет даже шести часов. Тогда уж она точно упадет в глазах Марты. Или позвонить в агентство и попросить прислать другого метрдотеля? Они наверняка ответят, что сейчас нет под рукой другого мастера экстракласса. К тому же телефон стоит в коридоре, и этот тип услышит разговор и станет вести себя еще хуже, чтобы отомстить. Она связана по рукам и ногам благодаря прихоти пролетария с картонным чемоданом. Насчет имитации верблюда — это явно был гнусный намек. Вот уж впрямь, да здравствует Муссолини!

И снова круглая головенка с глазами навыкате и утлой бородкой свесилась с перил и сообщила, «сто первое надо есть не спеса, наполняя лоску лис наполовину». Преисполнившись решимости наказать его, но не желая скандалить на лестнице, она поднялась, вцепилась в руку мужа и потащила его, ошалевшего от такого напора, по направлению к спальне. Прикрыв дверь, она выместила на нем всю ярость за мастера экстра-класса и герцогские салфетки.

— Пожалуй, с меня хватит! — сказала она, стиснув зубы. — Сделай милость, уберись отсюда! Снимай войлочные подошвы и отправляйся в сад! И оставайся там, пока я тебя не позову!

Бедный маленький изгнанник недолго бродил по улице. Если кто — то пройдет мимо, хорошо же он будет выглядеть в саду в смокинге! Он спрятался в маленький заброшенный павильон, но там было абсолютно нечего делать. Чтобы как-то убить время, он сел на тележку, такой милый до невозможности, и принялся напевать «Над горами всходит солнце», потом запел «Бей, барабан», потом «О вольные горы», потом «Скалы и ветер», потом «Старый замок». На этом его запас патриотических песен был исчерпан, и он решил заглянуть в подвал — там всегда было чем заняться. Он выглянул, убедился, что дорога свободна, и живо смылся.

В подвале он тут же нашел массу интересных занятий. Консервы были разложены как-то бессмысленно, он распределил их по категориям и объемам, это заняло некоторое время. Затем старой шваброй он смахнул паутину. Затем сел на ступеньку лестницы, ведущей наверх, и сказал все, что он думает об Антуанетте.

Он прислушался. Да, это была она. «Ипполит, ты где? Ку-ку, Ипполит, ку-ку». Кукуканье всегда было признаком хорошего настроения. Он открыл дверь подвала, вышел в сад и бросился на зов, беззлобный как цыпленок, довольный возвращением в милое его сердцу жилище. «Я узе иду!», — крикнул он.

На пороге входной двери стояла она, такая импозантная в длинном шуршащем платье, похожая на вдовствующую императрицу со своей черной бархоткой на шее, и она была с ним мила, поскольку очень понравилась себе в зеркале. О давешнем карантине уже и речи не было, она даже взяла его под руку. Ему было несколько стыдно после того, что он себе позволил.

В спальне она без всякой едкости заметила, что он изрядно запачкал свой смокинг. Он объяснил ей, что разбирался в погребе, и она его похвалила. Она даже настолько раздобрилась, что тщательно почистила его щеткой, при этом мясная фрикаделька на шее болталась в такт движениям над черной бархоткой. Он послушно поворачивался, вне себя от радости. Она вообще-то добрая, его Антуанетточка.

— Как ты осяровательна в этом платье, мусенька. Ты выглядись как юная девуска.

Она вновь напустила на лицо меланхоличное, романтическое выражение и принялась работать щеткой еще энергичней.

— Знаешь, приходил повар. Чудесный юноша, воспитанный, полная противоположность этому мэтру. Кстати, я тебе не рассказала последнюю выходку этого типа. Он наконец удосужился накрыть на стол.

— Ты ему сказала сложить салфетки веером?

— Так уже давно не делают, дорогой мой, это вчерашний день. Сейчас принято просто складывать салфетку, заворачивать в нее хлебец и класть слева от заранее сервированной тарелки для первого. Короче, этот проходимец: как я уже сказала, когда ты меня перебил, он наконец удосужился накрыть на стол. Некоторое время спустя я пошла взглянуть на столовую, чтобы убедиться, все ли в порядке, и представь себе, я застала этого типа, он раскачивался в моем кресле-качалке! Это же кресло тетушки Лизы!

— Какой ужас!

— Повернись, я тебе спину почищу.

— И что ты сделала?

— Я решила попросить указания свыше.

— И что?

— Я получила указание свыше ничего не предпринимать, чтобы в последний момент не случилось скандала, поскольку искать замену уже поздно. Я и сама так думала! Я заранее предугадала волю Всеведущего! Ах, Ипполит, дорогой, что только нам не приходится терпеть от низших классов! Ну вот, ты теперь в порядке, — заключила она, откладывая щетку.

— Огромное спасибо, — сказал он и поцеловал руку супруги, и она, растроганная такой галантностью, вновь затуманила чело выражением легкой печали.

— Но как только в столовую вошел Диди, ситуация тут же изменилась! — вдруг провозгласила она звенящим голосом. — Как только этот фанфарон увидел мужчину в доме, он тут же встал и, уж поверь мне, тут же проследовал на кухню. Все потому, что у Диди такой внушительный и авторитетный вид. Ах, какое счастье, что я в своей семье могу опереться на плечо настоящего мужчины!

— Значит, Адриан вернулся?

— Какой ужас, ну конечно, я забыла тебе сказать! Как раз когда ты был в подвале.

— А он видел Ариадну?

— Да, вроде бы она была в хорошем настроении и надевала шикарное вечернее платье. Вот уж впрямь флюгер. Ну вот. Адриан просто великолепен в своем новехоньком смокинге. Он уж постарался, малыш! Столько всего принес! Свечи для освещения, дневного света! Шесть оловянных подсвечников! Прелесть, прелесть, как в театре, знаешь, или на шикарных приемах! И цветы — красные, белые, синие, — наш гость же француз! Прекрасная идея, ты не находишь?

— Конесно, — сказал месье Дэм. Ему было не по себе.

— А вино, которое он ездил менять! Он хотел только самые лучшие сорта! Его не проведешь, месье Адриана Дэма! И можешь поверить, они и не пикнули! И вдобавок шесть бутылок шампанского, отличнейшего, и большое ведро для льда, и сам лед, конечно! Он обо всем подумал, бедный малыш! И главное — черная икра! Высшего качества! И английский хлеб для тостов! И он даже подумал о лимонах, для икры, все как надо. Кстати, черная икра в меню не помечена. Ты, пожалуй, сейчас ее мне здесь наверху впишешь, имитируя печатный шрифт. Или нет, и так видно будет, что есть икра. Вообще замечательная идея с икрой, правда?

— Конесно, — сказал месье Дэм.

— Его начальник будет доволен. В конце концов, Диди ему всем обязан.

XVIII

Нет не спущусь нет не хочу видеть этого типа пусть скандал ох как мне хорошо в ванне слишком горячо но я это обожаю тра — ляля жаль жаль не получается свистеть как следует как мальчишка ох мне так хорошо с собой держа их руками я их люблю я взвешиваю их в руках я ощущаю их чудесную твердость ох как они мне нравятся в глубине души я люблю себя как мы любили друг друга с Элианой в девять десять лет зимой шли в школу держась за руки в ледяном тумане я сочинила песню мы ее мрачно бубнили пели вот мороз трескучий а мы по дороге бредем вот и все и дальше сначала вот мороз трескучий ох какая красивая голая женщина которая могла бы при этом быть плохим мужчиной так или же да да я спущусь я устрою за столом скандал я буду его оскорблять я расскажу что он сделал я швырну ему в голову графин да которая могла бы и мужчиной быть я бы хотела как-нибудь покурить сигару посмотреть стоп это плохое слово я не хочу его говорить мне так хочется его сказать нет не скажу нет не скажу я бы съела шоколадную конфету и я когда ее буду есть так на него посмотрю перед тем как положить ее в рот я ее поверчу так и сяк и потом съем и потом сначала я посмотрю на него поверчу так и сяк и ам он со своей доброй улыбкой со своими подарками я часто такая с ним злая Господи помоги мне быть примерной супругой ох его собачий взгляд когда он превращается в собачку когда смотрит на меня серьезно заботливо близорукая собачка с ясными намерениями ну когда он хочет мной попользоваться ужасно что самое смешное это что он чихает когда с ним все такое случается когда он становится собачкой он обязательно непременно чихает два раза апчхи апчхи и я говорю себе конец готово уже собачка не отвертишься будет делать на мне свою гимнастику и смешно когда он чихает и грустно при этом потому что сейчас начнется он залезет на меня зверек сверху зверек снизу но последний раз он изобрел новую систему очень смешную он сначала меня немного покусывал я подумала похоже на игривого пекинеса очень неприятно почему я ему не сказала чтобы он не покусывал чтобы его не обидеть нет нет нет надо сказать нет но еще ведь меня весь этот ужас притягивает как в автобусе когда засмотришься зачарованно на какого-нибудь урода и смотришь нет я ему позволяю делать так из жестокости потому что он смешон ох но какому праву этот чужой человек по какому праву он делает мне больно особенно сначала как раскаленным железом ох не люблю мужчин нет нет и потом какая дурацкая идея какая глупость вводить это эту штуку это эту штуку в кого бы то ни было в того кто не хочет кому от этого больно это так красиво типа наслаждение когда описывают писатели неужели вправду есть идиотки которым нравится этот кошмар ох ужасно его собачье пыхтение а-а-а на мне как это может его так привлекать и мне еще хочется расхохотаться когда он на мне копошится такой весь красный деловитый брови насуплены потом пыхтение а-а-а очень увлеченно неужели это впрямь вызывает восторг туда-сюда это же смешно и потом как-то недостойно и еще он делает мне больно дурак и мне его все равно жалко бедный так старается так активно двигается так много сил тратит и не подозревает что я за ним наблюдаю и осуждаю его я не хочу его унижать но не могу удержаться и не говорить каждый раз Диди Диди чтобы отмерить ритм его качания туда-сюда отмерить ритм движения бедняги сверху меня отмерить его дурацкие движения просто невероятно вперед-назад вперед-назад абсолютно бесполезные движения Диди Диди Диди я повторяю про себя мне стыдно я себя ненавижу он бедный такой славный но что я не могу и это длится длится он на мне Ариадне д'Обль как безумец как дикарь ох как уродливо прости я сожалею прости бедный малыш как ужасно его собачье пыхтение ааа какая-то собачья свадьба собачий брак это все из-за моего неудачного самоубийства все раздражает все все время раздражает а он ни о чем не подозревает нет нет а я не могу ему сказать ведь жалко его уходи убирайся и на мне происходит все это бесчестье и наконец готово эпилепсия смешная такая эпилепсия господина занимающегося подмандатными территориями он испускает каннибальские крики на мне потому что он кончил и вид такой что ему все это очень нравится и потом он плюхается возле меня задыхаясь до следующего раза все кончено нет не кончено потому что он теперь приклеивается ко мне липкий потный и говорит мне тошнотворные нежности это еще хуже ох мне обрыдло не могу больше замучили его истории продвижение но службе коктейли ножи в спину Трафальгарский прорыв а все таки он трогательный бедный чистый в этой своей грязной лужице ох немного горячей воды пожалуйста да спасибо хватит но он меня раздражает будь осторожна дорогая дождь идет дорога скользкая езжай не спеша и всегда надоедает что недостаточно тепло оделась и потом его мания все время до меня дотрагиваться это меня выводит из себя что мало ему ночи и его мания то и дело спрашивать у меня совета и еще и еще как то недавно с зубной щеткой в руке он пришел с полным ртом зубной пасты Риасечка ты не забыла принять тонизирующую таблетку это выводит меня из себя наша дурацкая поездка в Египет он записывал в блокнот про монументы династии чтобы потом прослыть интеллектуалом блистать перед кретинскими Канакисами Рассетами жуткая египетская архитектура старье сплошное уродские колонны дурацкие пирамиды и все этим восхищаются I think I am quite abnormal я даже не помню таблицу умножения особенно восемью семь и девятью шесть только с помощью сложения Папа как я его уважаю Папа тоже о ужас на маме и они тоже как животные Папа тоже пыхтит по — собачьи а-а-а как же это возможно наверное так делают все люди иначе бы не рождались дети месье и мадам Тюрлюрлю счастливы сообщить вам о рождении сообщить о рождении маленького Тюрлюрлюшки какая наглость так признаваться всем вокруг и все вокруг считают нормальным приличным это объявление о рождении да все занимаются этим кошмаром и потом через девять месяцев им не стыдно в этом признаться все даже вполне респектабельные люди днем вполне одетые и все эти министры которые произносят речи в Лиге Наций о мире во всем мире днем эти министры серьезные одетые а ночью раздетые они гарцуют на своих бедных женах но никто даже не усомнится в этой клоунаде и все их слушают даже никто не расхохочется когда они полностью одетые сообщают что от имени правительства а короли тоже и перед ними все кланяются как будто они никогда не гарцевали и королевы улыбаются приветствуют будто на них никто не гарцевал никто их не использовал я бы хорошо сделала отстегала бы его кнутом высекла белые рубцы на спине хоть сказала ему что он хам а то бы дуэль укокошил бы бедного Диди бедный Диди каждый раз как кто — нибудь помирает его взгляд поднимается к небу вроде там еще одна звезда вот какой он мой муч а не мой муж не люблю называть его на ты это как-то для меня неестественно я должна себя принуждать эта Хаггард-то уж конечно там в гроте дядюшка Гри скоро дорогой мой истинный христианин а мамаша Дэм это эрзац фальшивка дядюшка Гри святой все хватит об этом Тетьлери я любила ее она была благородной но и смешной но ведь деточка только одни атеисты и паписты ходят в кафе она никогда не хотела никогда не хотела ходить в театр потому что это выдумки ложь эти актрисульки из театра когда у них берут интервью на радио всегда говорят конечно же вместо да они думают что конечно же это более значительно более точно более живо более интеллектуально чем просто да и потом если их спрашивают о творческих планах а у них нет ближайшего контракта они в жизни не признаются они говорят ах знаете мне прежде всего необходимо отдохнуть где-нибудь на свежем воздухе или говорят есть серьезные планы но я вам не могу о них рассказать я суеверна или говорят таким кокетливым лукавым плутоватым тоном а это пока секрет еще горячей воды я теперь люблю совсем горячую ну какой мерзкий тип вечно в гостинице у него нет даже своего дома ни кола ни двора а актрисульки на радио не говорят что пьеса прошла с успехом а говорят что дырка от бублика публика была очень мила они всегда называют какого-нибудь знаменитого актера который играл в той же пьесе и говорят что он прекрасный товарищ чтобы показать что с ним на короткой ноге бродит по миру как Вечный жид когда их спрашивают о роли в будущей пьесе они говорят о я ужасная неверная жена или я такая милая благоразумная девушка и потом такой ужаснейший якобы тонкий смешок кошмар что за ахинею я несу в ванной а хуже всех это звезды эстрады крики толпы мозг с горошину конечно она предложила отвезти его на своей машине в его этот «Ритц» для всяких мужско-женских штучек а Диди бедняжка волнуется когда я поздно приезжаю он выходит на дорогу меня встречать дорогая я так волновался что ты могла попасть в аварию это меня раздражает тсс не говорить об этом никогда последняя спица в колеснице отныне примерная супруга Хаггардиха хотите я покажу вам этот грот там такие сталактиты говорит с ним нежным плачущим голоском склоняется к нему изображает его зазнобу такую беззащитную вопрошающую готовую учиться у него а потом восторженную если он ей ответил ох у нее подлый обожающий взгляд Аве Цезарь изображает деточку чтоб ему понравиться презираю женщин вот во мне очень мало женского в «Ритце» голая противная а ее муж в это время болеет гриппом это ужасно такое желание говорить грубые слова все же я хорошо воспитана все из-за этого ох я я я независимая девственная строгая костюм для маскарада ты знаешь Диана охотница я его сохранила дорогая моя Элиана ты мне его придумала сшила и мы вместе пошли на маскарад к Армйотам помнишь ты Минерва я Диана помнишь когда я надела венок из кувшинок короткая туника голые ноги сандалии со скрещивающимися лентами я ходила по комнате с колчаном за плечами королева лесов бросившая Актеона на растерзание собакам я я я любимые кони мчатся по ветру в далекой Скифии даже они не грустней и не строже меня вечером когда был приручен орленок я я всегда можно если эта Антуанетта опять будет говорить уосым вместо восемь взять да потянуть за ее висячую фрикадельку чтобы посмотреть насколько прочная и эластичная ох конечно отскочит дзынь об шею а то порвется лопнет увы запрещенное наслаждение нельзя себе позволить или заставить ее угрожая пистолетом танцевать медленный вальс ох хватит ох я одна в комнате я Электра и у меня плач в Микенах а еще я Брунгильда я покинутая на острове Изольда я к тому же страдалица я идиотка я еще Элиана такая иногда кулема с робким странным смехом что делать это правда смешные такие наши сценки на чердаке я страстная Федра Элиана наперсница я кретинка Дездемона Элиана Отелло ох до чего ж Дездемона кретинка только ноет не может защититься а Отелло черномазый дикарь вы что не видите что это Яго все подстроил вы дурак набитый дорогой мой не смогу ему сказать он так печется о своей карьере это будет для него катастрофа он был так доволен когда этот тип с ним разговаривал и потом его было так жалко когда начальник его отругал нет я не осмелюсь испортить ему эту историю с повышением нос мой между прочим очень красив мерзкий хам идиот эта история про безумные глаза графином в голову немедленно подлый лгун с моим носом все в порядке он выразительный и никаких там а вот ваш нос огромен ну уж конечно этот шнобель нравится Хаггардихе она его покрывает поцелуями по всей длине и флаг ей в руки ей часу мало весь его охватить а то глядишь она на нем повиснет как рыбка на крючке иногда Элиана была Ипполитом или же Эноной а тот другой один раз было возможно а потом вовсе невозможно я сошла с ума но да да да все из-за дружбы хоть это появилось в моей жизни и потом дурацкое тщеславие что хоть кто-то меня желает что ох это грубое слово да немного подразвестись нет бедный малыш он бы так страдал такой дедушка который чудесно утешал бы меня и я бы ездила к нему в дом где он живет один дом окруженный соснами на скале к дому ведет аллея из странных деревьев мой тайный дедушка он бы играл на фисгармонии а звук еще доносился бы когда он перестанет играть он так вежливо приподнял бы ермолку добрый старик еще горячей воды еще пожалуйста мороз в этой ванной она всегда говорит пыжалста я бы сидела на его коленях он гладил бы морщинистой рукой волосы обожаемой внучки нет скорей милой бабушки в одиноком доме ох ох ох это гнусно но я так хочу сказать это слово кричать это слово крикнуть его в окно да если она не повиснет на нем как рыбка на крючке шикарно было бы отстегать его хлыстом чтоб он вопил от боли вопил мой дорогой вопил да чтоб вопил и умолял меня остановиться в слезах и с такими забавными гримасами умоляю вас мадам прошу прощения на коленях а я бы смеялась о ля ля на коленях и без монокля он бы умолял меня сжав руки с мерзким выражением ужаса на лице но я дзынь дзынь прямо по лицу о ля ля какие гримасы он корчит нет дружок нет пощады только я его привяжу чтоб он не причинил мне зла чтоб хлестать его столько сколько мне заблагорассудится закусывая шоколадными трюфелями после каждого удара хлыста ему трюфель мне да точно цепи на руки и на ноги тоже и для пущей прочности одну большую поперек туловища крепко вмурованы в стену и дзынь дзынь он умоляет меня но я непреклонна ох слезы текут из его глаз дзынь дзынь слезы но нет пощады слезы льются по щекам Йогурта Бен Солаль Бен Шаляй-Валяй но отважная юная дева хлещет его хлыстом без жалости и на подлом лице Йогурта красные полосы становятся белыми выступают рельефно и он душераздирающе кричит но бесстрашная и прекрасная юная дева хлещет его непрестанно дзынь дзынь будете знать как иметь такой шнобель говорит ему очаровательная юная дева с сарказмом ох как ему досталось он еле держится на ногах он уже даже не может плакать повис как тряпка и вот я снимаю с него цепи алле оп вперед в синагогу лечите раны огромный нос на маленьких лапках увы не такой уж огромный у него нос ох еще горячей воды пожалуйста спасибо дорогая она дергает свою мясистую фрикадельку чтобы ему понравиться идеальная подружка вместо того чтоб сказать благодаря кому она говорит благодаря кого или даже благодаря кем а еще вместо пожалуйста она говорит пыжалста или даже пыжалыста она командует Богом она ему приказывает чтоб погода была хорошая чтоб она не болела чтоб он продвинул Диди по службе и самое главное она приказывает ему давать ей указания чтобы она делала то что ей хочется делать когда она спрашивает у Бога стоит ли ей заняться этим делом можно быть уверенным что он ей ответ да дружочек займись этим когда она спрашивает у Бога есть ли у нее моральное право поехать отдыхать в горы Бог всегда ей отвечает конечно же у тебя есть право бедняжка Антуанетта с твоими-то головными болями короче Бог делает все что она хочет и она вполне довольна его услугами Бог у нее на все руки дядя Агриппа совсем не такой ох ох у ее мужа температура сорок а у него эта графиня у окна бедная элегантная графиня ожидающая каждый вечер у окна всю свою жизнь и в полночь больше нет надежды он не придет она выскальзывает из вечернего платья оно падает на пол ох бедняжка даже не умывшись на ночь бросается в постель и лишь подушка наперстница ее слез все цветы все фрукты попусту и назавтра все начинается снова но иногда он приезжает на лошади и эта дуреха бросается ему на грудь прикрыв глаза от страсти и долгий темный бьющий крыльями поцелуй но потом он оскорбляет ее бросает на землю бьет нещадно Дицшу нравится кошмарный Мопассан как он может там столько ужасных вещей которые его восхищают греческий нос придает дурацкий вид идиотская улыбка Джоконды какого черта мамууля с двумя «у» ответ два «у» это чтобы лучше тебя съесть дитя мое ох мне достаточно меня самой со всеми моими мыслями они бегут со всех сторон как ягнята на зов пастуха я одна никого не надо ни на дом у меня же есть мой отшельник он приходит когда я хочу ох мне тесно в моей коже она мне узка спуститься дать ему пощщечину звучную такую с двумя «ща» надо успокоиться попробовать этот способ со стеной нет лучше способ с прыжком я на высоте седьмого этажа я прыгаю в окно вот я уже прыгнула готово я в воздухе о ля ля в пустоте все конец упала на бетон жестко жестко чпок ничего не сломала но везде больно очень помогает теперь способ с человечком но с закрытыми глазами чтоб было достоверней ночь зима белое безмолвие передо мной маленький приличный буржуа в котелке он карабкается по дороге я сзади него я достаю мой пистолет я закрываю глаз я прицеливаюсь маленький буржуа бесшумно падает на снег я наступаю на него он мягкий этот способ хороший успокаивает но он ненадолго надо несколько маленьких буржуа в три часа ночи лошадка зеленщика в сыром холоде коленки слабые спросонья трясется рысью как-нибудь качая головой такая умная послушная идет куда хозяин скажет трясется туда-сюда всю ночь по той же дороге не упрямится все как хозяин захочет бедная лошадка ох в прошлый раз у Джонсонов вместо того чтоб сказать до жизни в браке я сказала до жизни в овраге глянь глянь нет молчи это подло я не хочу глянь глянь нет это нехорошо ох слушай еще один раз и больше никогда глянь глянь папа растратил состояние в спекуляциях это мне дядюшка Гри сказал а как совершать спекуляции надо обратиться в банк но что им сказать ох спекулировать такое слово неприличное тяжелое вроде Хаггард иди-ка спекульни статуей Сфинкса самки у входа в гостиницу «Россия» на улице Монблан когда я ходила на урок музыки я останавливалась и смотрела на эту львицу с головой и бюстом женщины у нее были тяжелые груди они меня смущали мне было лет тринадцать я вспоминала о них в постели когда мне было шестнадцать семнадцать мы с Элианой обожали Жана-Кристофа Ромена Ролана там было все что надо двум маленьким протестанткам язычницам пуританкам была музыка была смутная религиозность вполне приемлемая была чувственность художника были жизненные правила благородного человека и был музыкальный гений этого кретина Жана-Кристофа которого мы безумно обожали две маленькие идиотки с Сержем без особого энтузиазма только с моим отшельником который и так далее и еще с Варварой но с Варварой я не догадывалась что это из области так далее так далее Серж умен но не больно-то когда он во мне я говорю ему что он сбился с пути мне никогда не нравилось с ним целоваться не так как с Варварой я любила касаться ее груди я верила что это дружеская привязанность вот дурочка только с отшельником все хорошо мадам Дэм уродливей чем подсолнух ох эти жуткие подсолнухи любимые цветы старых дев мамаша Дэм говорит Ныпылеон ох ох глянь я ему сказала один раз мой муж мой муч да через «че» его это сочинение кошмарно бездарное он перед тем как начал читать спросил а тебе не будет скучно я ответила ну что ты наоборот он сказал мне спасибо дорогая потому что знаешь в глубине души я пишу для тебя ну я тогда начну сядь поудобнее он сказал поудобнее чтоб я хорошо слушала чтоб не упустила ничего из его шедевра и потом может быть чтоб меня настроить доброжелательно и потом он откашлялся и потом сквозь очки он убедился во внимании публики и он с трепетом начал читать свое сочинение нараспев завывая чересчур театрально нажимал на шипящие на свистящие на зубные согласные он растягивал слова чтоб было поизысканней время от времени бросал на меня взгляд чтоб проверить я слушала с застывшей улыбкой на губах бедняжка когда он почувствовал что интерес ослаб он стал читать быстрее но так же монотонно убаюкивающе бедняжка это ужасно я не решилась ему признаться это просто будет катастрофа если он узнает я чувствую к нему нежность на четвертой странице он остановился чтобы зажечь трубку в душе ожидая комплимента ох когда он закончил весь такой довольный моими похвалами он захотел ох такой смешной в эти моменты вроде спешащего по делам озабоченного быка что я люблю так это курить и рассказывать себе всякие невероятные истории я люблю рассказывать что я как-то раз или еще лучше сигарета потухает и я ее потухшую держу во рту как рабочий-электрик один раз я слышала как рабочий на дороге говорил бордель Господень у меня потом начались такие чудесные мечтания шестью девять пятьдесят три или пятьдесят четыре в конце концов цифрой больше цифрой меньше Тетьлери называла кино кабаре скорей горячей воды звезды это глаза тех кто давно умер каждый раз как кто-то умирает и поднимает глаза к небу раз и еще одна звезда когда я была маленькая я боялась Христа из-за Страшного Суда жутко боялась что он наступит летучая мышь прошлой ночью звали ее наверное Золетта куда летите мамзель Золетта куда летите у меня малыш у меня два малыша у меня три малыша там в садике я лечу в садик своими ланками хватаю три мушки для малыша для двух малышей для трех малышей умереть неплохая идея озеро останется а я умру почему бы ему не выколоть глаз когда я была маленькая я говорила вместо птичка ворона типчка койова я говорила Эйяна смой типчка койова ох Варвара я обожала спать с ней целовать ее и всякое такое но мы не отдавали себе отчета что ох ох ох как мне надоели его Трафальгарские прорывы его личные дружбы с шишками эта история со звездами которые глаза покойничков уже два раза вспоминала хорошо быть малышкой которая увидела типтчку койову а еще в цирке когда вышли клоуны я начала рыдать и еще я закричала когда слона стали заставлять встать на колени ох как бы мне хотелось быть плоской как доска вот я плоская а мой отшельник сгибает меня пополам потом в четыре раза как складывают ткань кладет в свою котомку это мужчина но без всякой растительности и когда мы приходим в тенистый оазис он раскрывает сумку и разворачивает меня это так прекрасно ох мне нечем заняться мне надо работать везет бедным им все время надо работать или основать орден по спасению падших девушек мы бы назывались рыцарки чистоты я была бы главой ордена все рыцарки красавицы чтобы чистота стала привлекательной шикарная униформа но волосы зачесаны назад чтоб была строгость опять обычный идиотизм этого мало для меня вернуться на путь истинный машинистки с накрашенными ногтями и под ними слой грязи в три миллиметра и еще их излюбленные разговоры мадам Бовари потому что хороший фильм и еще Анна Каренина тоже потому что с Гретой Гарбо маленькая лошадка ростом с мой палец хорошенькая мускулистая скачет по кругу по круглому столику он придет получить компенсацию вот так миленький возьми кусочек сахара нет целый это много живот заболит копошится на мне такой увлеченный не буду больше повторять Диди когда он двигается туда-сюда не буду больше думать о маме и папе которые этим занимаются но это же так ведь Элиана ведь я ночью папа на маме это ужасно родители так не должны Варвара наверное я поэтому так тебя любила странно я почти никогда не думаю о брате о бабушке вот что мне надо личико как печеное яблочко в морщинах добрая живет одна в доме на вершине холма я пойду к ней в гости она меня утешит угостит кофе с молоком ветер стучит в окна но нам хорошо в тепле что с тобой Ариадна не знаю бабушка я несчастна мне чего-то такого хочется дорогая тебе нужна настоящая подруга вот подруга которой я расскажу все что меня радует за которую я жизнь отдать буду готова а не то чтобы меня насиловал чужой человек да деточка моя я понимаю я тебя понимаю но может быть ты ее встретишь эту великую дружбу съешь пока шоколадку спасибо бабушка не хочу тогда иди поиграй пока на улице погуляй с куклой нет я хочу быть счастливой но когда девушка так красива она должна быть счастливой а к чему мне эта красота я ни на что не пригодна мечтаю на ходу вот и все ох все время только рассказывать себе всякие небылицы это неинтересно а если написать работу про Амиеля этот Амиель занудная глупая улитка со всеми его махинациями ради удачной свадьбы что делать удалиться от мира шале в горах и богоискательство нет пожалуй в Гималаи нет там холодно и трудно дышать и потом что я там одна буду делать на такой высоте во французских романах герой всегда идет мыться в туалет а не в ванную комнату что же они никогда не моются у ирисов женский запах цветы это спальня с одной дамой и многими господами всем повезло Дэмиха она смакует будущую жизнь жудущую бызнь радостно порхает в своих горчичного цвета кальсонах я их видела мужские кальсоны висели сушились в саду ей несказанно повезло потому что она не знает что нет загробной жизни и она не знает что как помрет так и помрет и никакого тебе продолжения и ни к чему было столько молиться ох мартовские коты соседская кошечка я раньше была в ужасе от кошачьих любовных игрищ а теперь мне кажется в этом что-то есть битвы котов шипение замедленные балетные движения дуэль японских самураев очень увлекательно не битва а состязание угрожающих поз опасная грация у Джонсонов они все каждый выступил назвав мимоходом влиятельного знакомого но только не черный монокль он почти ничего не говорил изображал высокомерное отчуждение скучал в тишине предаваясь якобы глубоким размышлениям ох кучка кретинов у Джонсонов так довольны когда узнали что английский министр разгневался и ударил кулаком по столу это так важно столько слуг сплошная пустота я фея Пустота владения девлания все только для меня карликовые козочки почти ничего не говорил в любом случае вас не примут в Ашэспэ[7] только с черного хода и то вряд ли вот право тупострадалец что их и правда так травят нет нет не говорить так это несправедливо имя какое-то аптечное мне пожалуйста две таблетки солаля очевидно считается гениальным сидеть со скучающим видом возможно и впрямь некоторых женщин привлекает такой тип мужчин мрачный тип с глазами турецкой танцовщицы невероятно не хотелось бы его встретить в темном переулке возле арабского базара она изображала маленькую девочку чтобы ему понравиться эта склоненная к нему голова когда она предложила проводить его в грот ей хотелось делать с ним всякие гадости ох бедный идиот Хаггард у Джонсонов весь вечер изображала такую миленькую девчушку беззащитную любопытную чтобы он почувствовал себя на высоте чтоб ему понравиться и если он говорил хоть слово она смотрела ему в рот что все эти женщины находят в мужчинах я не понимаю эти волосы на руках и потом каждый мужчина все лучше других знает еще у мужчин плоские груди которые ни на что не годны просто комплект сосков у женщин грудь гораздо красивее они нас имитируют но это как карикатура а мы вот у них ничего не заимствуем все наше при нас ох маленький малыш шлепнулся на землю и я его подняла а потом он забрался на ковер оживился фру-фру фру-фру и потом он нашел что-то на ковре коробочку и взял ее своими ручонками и показал ее мне смой мама смой говорит он ну и что и к чему все эти ночные упражнения наиболее мрачные мысли о жизни посещают меня когда я чищу зубы такие безупречные и бесполезные и тогда перед тем как начать чистить я кладу книгу на полочку возле умывальника и я читаю и чищу чищу и читаю чтобы занять чем-нибудь мозг чтобы не думать мрачные мысли чтобы прогнать нет не прогнать а хотя бы приглушить вперед сучка подбирает монокль который он нарочно уронил ей это нравится у меня лицо вытянутое как будто внутри рука которая его растягивает в крайнем случае всегда можно покончить с собой мне бы нравилось целовать мои груди кончики сосков долго но увы невозможно можно свернуть шею ладно хорошо пусть придет но сначала горячей воды чтоб было приятно вот теперь закрыть глаза чтобы полностью погрузиться в себя хорошо все себе рассказать главное не менять позы а то не получится итак я одна в закрытой комнате всегда одна целыми днями жду совсем голая так более торжественно он целыми неделями не приходил я караулю у окна вот я вижу идет весь в белом идет быстро по пыльной слепящей дороге кажется что он не ступает по земле босыми ногами он уже близко я такая чистая совершенно обнаженная но вовсе не плоская вот время пришло готово он переступил барьер он святой он царственный он властелин отшельник я на коленях очень серьезная верная ученица вот он передо мной но он не смотрит на меня не замечает очень важно надо чтобы он мной слегка пренебрегал иначе не получится я рядом с ним ничто лишь один ласковый взгляд подобие улыбки и он больше не пренебрегает это так трогательно доброта и улыбка гордеца и вот я обезумела я его служанка но при этом таинственная близость когда в конце концов он принимает меня но в этот момент не глядя на меня он говорит о Боге устремив глаза ввысь он учит меня пути истине и жизни я слушаю на коленях такая чистая он уже не говорит он стоит возле меня потому что знает что сейчас произойдет я так взволнована я склоняюсь перед ним кланяюсь глубоко потом я встаю я ищу кувшин душистой благовонной воды душистого масла это более торжественно но потом руки жирные как-то глупо мыть руки с мылом во время ритуала это нарушит очарование тогда ладно благовонной воды вот я вернулась обнаженная с кувшином я по прежнему благоговею он по-прежнему царственный он не замечает меня надо чтоб не замечал итак я на коленях я осторожно лью воду на его босые ноги в дорожной пыли осторожно распускаю волосы они по ритуалу очень длинные моими длинными волосами я вытираю священные ноги я делаю это долго-долго ох это так хорошо он позволяет мне делать это потому что так нужно я обожаю это еще еще теперь я целую ноги он позволяет мне это делать он не карает меня за мою дерзость губы приникли к священным ногам долго долго потом я поднимаю голову и вижу его чудную улыбку его всепрощающую улыбку я ох я дрожу приближаясь к нему я иду потому что он разрешил чтобы я да я ох это так прекрасно еще еще меня еще ох мой властелин еще еще вас еще властелин во мне.

XIX

Без десяти семь трое Дэмов расположились в салоне, важные и торжественные. Усевшись, мадам Дэм, благоухающая нафталином, с разрумянившимися от лавандового спирта щеками, тотчас объявила, что гость придет не раньше, чем через сорок минут, в семь тридцать, и этим надо воспользоваться, чтобы как следует отдохнуть, нужно полностью расслабиться в креслах, если можно, закрыв глаза. Но этот мудрый совет был вскоре забыт и начались нервные хождения туда-сюда с натянутой улыбкой.

Все только тем и занимались, что садились и вставали. Вставали, чтоб подвинуть стол, поправить бархатную драпировку, отодвинуть круглый столик, поставить бутылки с ликерами по росту, сделать драпировку, как было, потому что раньше было лучше, посмотреть, пятно это там или просто так тень падает, переставить пепельницу, положить на видное место коробки с сигарами и сигаретами, — так Адриан специализировался на художественном беспорядке, бесконечно совершенствуемом в соответствии с шикарными изданиями, выходящими ограниченным тиражом.

В свою очередь, мадам Дэм появлялась на сцене в семи репризах: дать «рекомендации служебному персоналу»; чтобы убедиться, что в вестибюле не пахнет раковым супом; чтоб припудрить носик; чтобы бросить последний взгляд на накрытый стол и на туалетную комнату; чтобы поправить бархотку; чтобы снять излишек пудры и пригладить брови; и наконец, чтобы выполнить последнюю предосторожность, сопровождаемую шумом спускаемой воды. Вернувшись оттуда, по обыкновению лаская на ходу свой зад, она посоветовала Ипполиту и Адриану последовать ее примеру, по очереди, конечно.

— Который час? — спросила она в третий раз.

— Семь тринадцать, — ответил Адриан.

— Больше семнадцати минут, — сказал месье Дэм, который продолжал про себя повторять правила из руководства по этикету.

«Не вытирать тарелку кусоськом хлеба — это понятно и легко. Беседу начинает высестояссий — это тоже понятно. Ну а если этот господин нисего не скажет, им сто, тозе нисего не говорить? Будет как — то странно выглядеть — все сидят и молсят, озыдая, когда тот месье заговорит. Ну, сто там ессе? Да, снасяла надо говорить об обеих знакомых. Но у него нет с этим господином никаких обеих знакомых. Ну и ладно, есть зе Диди. Будем говорить про Диди. Но он не особо знает, сто говорить, кроме того, сто осень любит Диди. Надо было остаться подольсе в Брюсселе, не торопиться в Зеневу на этот проклятый узын. Это все она, все ей неймется, хлебом не корми дай изобразить светскую львицу».

— Диди, а это точно, что твоя жена спустится, как только он придет?

— Да, Мамуля, я дал Марте соответствующие инструкции. Она поднимется и позовет ее, как только он будет здесь.

— Кстати о Марте, — сказала мадам Дэм. — Именно она откроет ему дверь, я ей так велела.

— А почему не метрдотель? Это было бы более шикарно.

— Метрдотеля он увидит, потому что метрдотель будет прислуживать за столом. Но я хочу, чтобы он видел еще и служанку, она будет выглядеть как горничная, в вышитом передничке и белом чепчике, я ей вчера купила. Раз уж здесь и служанка, и метрдотель, надо показать обоих. Я объяснила Марте, как следует открыть, как сказать добрый вечер, как забрать у него шляпу и как проводить его в гостиную, где мы все будем ждать. — (Маленький человечек застонал.) — Я еще купила ей белые нитяные перчатки, как у горничной мадам Вентрадур. Я велела ей их надеть сразу, а то она потом в последний момент забудет. Вы же знаете, у нее с головой не очень. В общем, если не возникнут непредвиденные обстоятельства, все должно быть в порядке.

— Послушай, Мамуля, у меня идея, — сказал Адриан и даже перестал шагать по комнате из угла в угол, засунув руки в карманы. — Ты понимаешь, меня беспокоит наш вестибюль, он выглядит каким-то голым. Нужно быстро повесить туда абстрактную картину из моей комнаты, это очень модный сейчас художник. Она будет отлично смотреться на месте этой невразумительной гравюры.

— Но, Диди, у нас совершенно нет времени!

— Ох, ну слушай, сейчас двадцать минут восьмого, тут дел же не на десять минут.

— А если он придет раньше времени?

— Важные шишки никогда не приходят раньше времени. Вперед!

— Во всяком случае, я не хочу, чтоб ты сам тащил эту картину, она слишком тяжелая, это работа для Марты.

В семь двадцать четыре, взгромоздившись на табуретку, поставленную на стул, Марта пыталась повесить на стену полотно, заполненное спиралями и кругами, а мадам Дэм поддерживала ее своими мощными дланями.

— Не упадите! — закричал месье Дэм.

— Что ты так орешь? — спросила мадам Дэм не оборачиваясь.

— Просу проссения, извините, — сказал месье Дэм, который не осмелился признаться, что он старается приобрести привычку к светской беседе.

В семь двадцать семь, когда картина была только что повешена, вдруг звякнул дверной колокольчик, мадам Дэм содрогнулась и толкнула Марту, которая полетела вниз, а в это время в глубине коридора затрещал телефон, гневно призывая абонента телефонной сети снять трубку. Месье Дэм поднял Марту, ее разбитый нос кровоточил, Адриан в спешке ринулся ставить на место стол и табуретку, дверной колокольчик нетерпеливо подпрыгивал, телефон надрывался, а в кухне метрдотель и повар в восторге хлопали себя по ляжкам.

— Вот видишь, он пришел раньше времени! — свистящим шепотом возмутилась мадам Дэм. — Вытрите нос, идиотка, кровь же идет, — прошипела она растерянной Марте, которая, не зная за что хвататься, трубно высморкалась в протянутый платок, и он тут же пропитался кровью. — Все, хватит, кровь больше не идет! Поменяйте передник, он же весь в крови! Другой передник! Улыбайтесь! Извинитесь за задержку, скажите, что случилась мелкая неприятность! Улыбайтесь, дура!

Трое Дэмов прошли в гостиную, закрыли дверь и, затаив дыхание, с бьющимся сердцем и натянутой улыбкой приготовились к изъявлениям почтения. Это все твоя идея с картиной в последний момент, злобно пробурчала мадам Дэм. Сказав это, она вновь натянула на лицо улыбку, кипя при этом от ярости. Дверь открылась, но это была всего лишь Марта в криво повязанном переднике, которая сказала, что принесли мороженое «плумпир». Мадам Дэм издала мощный вздох облегчения. Ну конечно же, пломбир, она совсем забыла.

— Что вы здесь встали как вкопанная, а? Живо идите помойте нос! И потом поправьте передник! Отдайте мой платок! Или нет, положите его в грязное, не в корзину, а в мешок с тонкими тканями! Быстро вон отсюда, и причешитесь! Ты помнишь, Адриан, я тебя удерживала от этой идеи с картиной в последний момент! Ну что ж, могло быть и хуже. Хорошо, что она не сломала ногу, нам только этого не хватало, чтобы она у нас покалечилась и нам бы пришлось оплачивать ей больницу! Сколько времени?

— Семь двадцать девять.

— Через минуту, — пискнул месье Дэм сдавленным голосом.

Мадам Дэм оглядела обоих мужчин. Испачкались ли они во время всей этой истории с Мартой? Нет, слава богу. Месье Дэм лелеял свои страхи. Он был уверен, что собьется, будучи представленным высокому гостю, когда надо будет сказать что он «ссястлив» познакомиться. К тому зе в этом руководстве по этикету была некоторая путаница относительно принцев крови и выдаюссихся лисьностей, сто вроде их надо сазать на место хозяина. Этот господин ведь выдаюссяяся лисьность, знасит, его не надо бы сазать справа от Антуанетты. И потом, эта застольная беседа. В руководстве утверздалось, сто за столом нельзя говорить о политике, мозно только о литературе. Это неплохо, конесно, но он нисего не понимал в литературе, и потом этот господин долзен интересоваться политикой по долгу слузбы. Знасит, если ресь зайдет о литературе, он будет молсять и поддакивать, вот. А потом Антуанетта разве сто-то понимает в литературе, по правде говоря? Но на это есть Диди и Ариадна.

Все трое стояли, не имея смелости присесть и прийти в нормальное состояние. Они ждали в тишине, натужно изображая приветливость. Наконец мадам Дэм спросила, который час.

— Тридцать девять минут, — ответил Адриан. — Как только он позвонит, — добавил он напряженно, едва слышным голосом, едва шевеля губами, — я досчитаю до пятнадцати, чтобы у Марты было время открыть и снять с него пальто. И потом я пойду и поздороваюсь с ним в коридоре, так более вежливо. А вы двое останетесь в гостиной.

— Ты прежде всего представишь его мне, у женщины есть приоритет, — чопорно сказала мадам Дэм, прямая как палка.

— А надо тебе его представлять? — прошептал месье Дэм, тоже весь в напряжении, шевеля одними губами. — Ты же знаес, сто это месье Солаль, потому сто мы его здем, целый месяц только о нем и говорим.

— Который час? — спросила мадам Дэм, не удостоив его ответом.

— Семь сорок три, — сказал Адриан.

— Сорок четыре, — сказал месье Дэм.

— Я ставил по сигналам на радио.

Он встал, прислушался. Вдали раздалось рычание автомобильного мотора, звук приблизился и стал даже сильней, чем шум ветра в кронах тополей. «Это он», — выдавил месье Дэм голосом как на приеме у зубного врача непосредственно перед удалением. Но автомобиль проехал мимо. Настороженно вслушиваясь в звуки с улицы, Дэмы придирчиво раскладывали их на мельчайшие составляющие и мужественно ждали.

— Вообще-то по правилам принято слегка опаздывать, — сказала мадам Дэм. — Который час?

— Сорок девять минут, — ответил Адриан.

— Да, — продолжала она, — воспитанные люди приходят всегда чуть позже назначенного срока, на случай если хозяин не успеет подготовиться, это такой знак внимания, проявление деликатности.

Месье Дэм, вконец запутавшись, повторял про себя «если зе гость», которое вскоре превратилось в ислисгось, ислисгось. Все трое продолжали улыбаясь стоять и ждать, застыв в мучительном напряжении.

В полной тишине сидевшие в креслах люди казались вконец уставшими. Папуля Дэм едва слышно мурлыкал песенку, стараясь казаться беззаботным. Адриан поставил правую ногу на мысок, и его ботинок конвульсивно дрожал. Опустив глаза, мадам Дэм изучала свои длинные прямо обрезанные ногти с ужасающей пятимиллиметровой каймой: маникюр она производила перочинным ножом.

— А сейчас сколько времени? — спросила она.

— Десять минут девятого, — сказал Адриан.

— На моих одиннадцать, — сказал месье Дэм.

— Я уже говорил, что ставил часы по радио, — отрезал Адриан.

— Ты точно уверен, что пригласил его к половине восьмого? — спросила мадам Дэм.

— Да, но он предупредил, что может немного опоздать, — соврал Адриан.

— Ах, вот как, это другое дело, что же ты мне не сказал.

И они снова принялись ждать, униженные и оскорбленные, скрывающие это друг от друга. В восемь двадцать три Адриан прислушался, поднял руку. Хлопнула дверца автомобиля.

— Ну тут-то точно приехал, — сказал месье Дэм.

— Встать, — скомандовала мадам Дэм, резко встала и провела рукой по заду, мало ли что. — Мне ты его представишь в первую очередь.

В дверь позвонили. Заранее улыбаясь, Адриан поправил галстук и начал считать до пятнадцати, приготовившись принимать именитого гостя. Он успел добраться до двенадцати, когда появилась вспотевшая Марта и, уже сразу чувствуя себя виноватой, объявила трем застывшим статуям, что это был какой-то господин к соседям, который ошибся адресом.

— Выставьте его вон, — приказала мадам Дэм, уже практически вне себя.

Служанка вышла, все трое переглянулись. Предполагая, какой сейчас последует вопрос, Адриан сказал, что уже восемь двадцать пять. Потом он засвистел, зажег сигарету и почти сразу потушил, раздавив окурок. Мимо пролетали машины, но ни одна не останавливалась.

— Наверное, сто-то слусилось, — предположил маленький человечек.

— Адриан, позвони ему во дворец, — сказала мадам Дэм, покатав в пальцах свою мясную фрикадельку. — Час опоздания, это слишком даже для такого высокопоставленного лица.

— В это время он вряд ли во дворце, надо скорее позвонить ему в гостиницу.

— Ну тогда позвони ему в гостиницу, раз уж он живет в гостинице, — сказала мадам Дэм и вздохнула, показывая, что ей весьма странно, как такой важный господин не имеет своего жилья.

— Это не совсем удобно.

Ну, раз у мужчин не хватает смелости, у нее хватит, это уж точно. Распространяя вокруг себя мощную волну нафталина, она решительным шагом направилась к телефону в вестибюле. Во время разговора оба мужчины сидели тихо как мыши, маленький человечек даже зажал уши, так ему было стыдно. По возвращении мадам Дэм напустила на себя важный вид.

— Ну что? — спросил Адриан.

— Ну ты и сумасброд, — ответила она почти добродушно. — Это ужасное недоразумение. Он мне сказал, что ты пригласил его на будущую пятницу! Столько было у меня забот, и все даром! В результате он придет часов в десять, после светского раута, на который его пригласли, как только сможет удрать оттуда, что само по себе показывает, что мы ему не безразличны, тем более что ему придется изменить свои планы. Правда, Адриан, я не думала, что ты до такой степени рассеянный!

Адриан не возражал, но при этом его провести не удалось. Это объяснение шито белыми нитками. Еще позавчера он передал мисс Уилсон записку с напоминанием о сегодняшнем вечере, меморандум, как у Геллеров. Хорошо что он ничего не рассказал об этом Мамуле. Зам генсека просто забыл, вот и все. Да, он не станет ничего говорить, лучше прослыть рассеянным, чем человеком, о приглашении к которому забывают. Беспокоили двести граммов икры, пока еще свежей. Но главное — он обещал прийти.

— Он сам подошел к телефону? — спросил он.

— Сначала лакей, — сказала мадам Дэм проникновенно, — а потом трубку передали самому господину заместителю Генеральной секретаря. Он был очень мил, должна заметить, такой приятный голос, глубокий тембр, серьезный и такой вежливый! Сначала он пустился в объяснения по поводу недоразумения, потом стал извиняться, сожалеть, так учтиво, так тонко, сразу видно человека из высшего опчества. Хорошо, что я догадалась ему позвонить, я его застала в самый последний момент, он собирался уходить на светский раут.

— Он тебе так и сказал? — спросил Адриан.

— Ну, я предполагаю, что это светский раут, потому что он говорил об аргентинской делегации. Он мне сказал, что извинится перед делегацией, объяснит про наше недоразумение и сразу после ужина откланяется и поедет к нам. Ну, в общем, совершенно очарователен! Я должна сказать, он меня просто покорил. И потом нужно признать, что он из-за нас готов изменить свои планы, это все-таки его идея прийти сразу после ужина с этими господами из аргентинского правительства, что очень лестно для нас. Странно, мне было так легко с ним разговаривать. Можно сказать, мы уже познакомились, — добавила она игривым голоском.

— Да, сто-то поздно узынают у этих аргентинцев, — сказал месье Дэм, умирающий с голоду.

— Чем более светский круг, тем позднее ужинают, — объяснила мадам Дэм, в результате телефонного разговора преисполнившись доброжелательности. — Ну что, теперь мы знаем, что и как, то есть просто гора с плеч, все ясно, все понятно, он сказал, что ровно в десять будет у нас. Теперь первое, что нужно сделать — избавиться от метрдотеля, я не желаю видеть здесь эту рожу, мы справимся с Мартой, все сами разогреем. Ипполит, пойди скажи этому клоуну, что ужин отменяется, и повару тоже скажи. Дай им что-нибудь, чтобы не было скандала, по три франка каждому, этого вполне хватит, раз уж так получилось. Диди тебе отдаст.

— Слушай, я не ресусь так сделать.

— Я схожу, — сказал Адриан, — и заодно расскажу Ариадне, что и как.

— Ах, мой бедный Диди, вечно тебе достается самая неблагодарная работа. Что делать, ты единственный мужчина в доме. И пришли Марту в столовую, пыжалста.

Войдя вслед за супругой в столовую, месье Дэм был ошеломлен великолепием накрытого стола, украшенного цветами, свечами и шампанским. Он с почтением принюхался. Мозно зе все эти сюдесные весси съесть самим, своей семьей, не под зорким оком этого вазного господина, и спокойно есть спарзу без всяких ссипсиков! Глядя на жену большими круглыми глазами, влажными от волнения, он потер руки.

— Ну сто, за стол?

— Уж, конечно, нет, — возразила мадам Дэм. — Мы съедим по кусочку стоя, в темпе rapido presto. Марта, принесите хлеб, сыр и три сэндвича с ветчиной, оставшиеся с утра. Поставьте все это на буфет и разберите стол. Вперед, девочка моя, поспешите и отнесите все это пока на кухню. Что касается окончательной уборки, я сама приду и дам соответствующие распоряжения, и внимательней с моей скатертью, сложите ее как следует, чтобы не было лишних складок. Ужин послужит для младших Рампалей, — сказала она, обернувшись к мужу. — Я позвоню им завтра утром, сразу как встану.

— Как Рампалей? Они разве в Зеневе?

— Да, именно так, из-за всех этих событий я забыла тебе сказать. Они позвонили мне сегодня и сообщили, что только что приехали. Такие милые, ну как обычно. Мне хотелось бы, конечно, пригласить их сегодня вечером, чтобы воспользоваться этим меню и потом господин заместитель Генерального секретаря увидел бы, в каком опчестве мы вращаемся.

— Они надолго приехали?

— На три-четыре дня, ты сам знаешь зачем, ну как обычно. Они торопятся из-за этих идиотских налогов во Франции. Она так мило намекнула по телефону, что у нее на руке мозоли от ножниц. Похоже, ты не понял, хотя все предельно ясно, намек на купоны, которые они оба нарезали в банке, ну ты знаешь, в этих маленьких комнатках при зале с сейфами. Ну вот, как я и говорила, когда ты меня перебил, я хотела их пригласить сегодня вечером, но поскольку Адриана не было дома и я не знала, как он на это посмотрит, то не осмелилась это сделать, потому что, с другой стороны, очевидно, что он захочет более тесного контакта с начальником в их первую встречу, и я сомневалась, и потому сказала, что перезвоню завтра, ибо сегодня у нас грандиозный прием, пусть они знают, и мы с ног сбились с этими приготовлениями. Так что я позвоню им завтра, как встану.

— Но, мусенька, ты не думаес, сто до завтра все испортится?

— Я приму меры. В холодильнике все сохранится, потом завтра мы разогреем, и все будет нормально.

— Да, — без энтузиазма прошептал месье Дэм.

— Это шикарное меню придется кстати, ведь Рампали аристократы, — сказала мадам Дэм так, чтобы Марта слышала, хотя она мало что из этого поняла.

— Из старого французского дворянства, — машинально подтвердил месье Дэм.

(Из поколения в поколение в семье Лееберг родители внушали отпрыскам уважение к семейству Рампалей, владевшему в Бельгии землями, которыми всегда управляли Лееберги, преданные и верные люди. Состояние, владения и псовая охота семьи Рампалей в течение целого века служила Леебергам предметом для бесед у камелька долгими зимними вечерами. В возрасте трех лет, сравнивая Рампалей со своей няней Аделью, маленький Адриан кричал серьезно и убежденно: «Дель деяет кака, а Иампаль никада, нет, нет». Видно, уже тогда понимал разницу. А мадам Дэм быстренько настроила своего мужа так, что, если ему случалось назвать при своих женевских знакомых звонкое имя Рампалей, он всегда добавлял «из старого французского дворянства», с легкой дрожью в голосе и скромно потупив взор.)

— В общем, я поговорю об этом с Диди завтра утром. Сегодня я его не стану трогать, чтобы он был в форме для встречи с начальником. Если ему покажется необходимым, чтоб мы пригласили этих пресловутых Рассетов, которых я никогда не видела, это его право. В любом случае завтра устроим званый ужин, будь то с Рампалями, будь то с Рассетами, а может, и с мадам Вентрадур, если что (я говорю «если что», поскольку мадам Вентрадур — все-таки не совсем тот уровень, и потом вся эта черная икра для одного гостя — слишком большой расход). По правде сказать, я предпочту Рассетов, это будет великосветское знакомство. Вперед, Марта, пошевеливайтесь, давайте поживей, пыжалста. А кстати, Марта, слушайте сюда. Высокий гость придет в десять часов, но на всякий случай заранее держитесь в районе двери в белых перчатках и будьте наготове, если вдруг он придет чуть раньше. Встаньте возле двери уже в половине десятого, держитесь прямо, и помните про белые перчатки, и уж будьте любезны их не испачкать, и следите за передником, он должен быть безупречно чистым. Как только гость позвонит, вы откроете дверь, улыбаясь, затем возьмете у него шляпу, улыбаясь, но не слишком, достаточно скромно, ну то есть как положено служанке, и затем вы пройдете и откроете дверь гостиной, где мы будем ждать, и громко объявите «господин заместитель Генерального секретаря Лиги Наций», но на этот раз без улыбки, как это делают на больших приемах, вы меня поняли?

— Но ведь, Антуанетта, Адриан сказал, что встретит его сам в вестибюле, через пятнадцать секунд после звонка в дверь.

— Точно, я забыла. Вообще-то мне так больше нравится, поскольку громко объявлять о прибывшем скорей пристало человеку стильному и образованному. Вам это не по плечу, бедная моя Марта, вы же из того опчества, где приемы не устраивают! Но я вас в этом не упрекаю, не ваша вина, что вы из низов.

Адриан, вернувшись, объявил, что Ариадна не голодна и спустится, только когда придет гость. Месье Дэм подкрался к буфету, взял кусочек хлеба и положил на него маленький ломтик сыра грюйер. «Ипполит!» — грозно одернула его мадам Дэм. Он понял, положил хлеб с сыром на место и стал ждать, пока его жена прочтет молитву. Вот уз прям, ситать молитву да ессе стоя ради кусоська сыра!

— Господи, — начала мадам Дэм, стоя перед буфетом и прикрыв глаза, — мы благодарим Тебя, что Ты задумал и подготовил этот вечер, который мы проведем с господином заместителем Генерального секретаря, да, спасибо Тебе, Боже, спасибо. — (Поскольку больше ей было нечего сказать, она повторяла это спасибо несколько раз все более растроганным и нежным тоном, чтобы заполнить пустоту в ожидании вдохновения для новых просьб.) — Спасибо, спасибо, спасибо, ох спасибо, спасибо. Мы благодарим Тебя еще и за то, что Ты в мудрости своей обратил внимание этого влиятельного начальника на наше дорогое дитя. Сделай же так, чтобы сегодняшняя чудесная встреча послужила неисчерпаемым источником благодати для нашего дорогого Адриана и чтобы он всегда находил в ней возможности духовного развития и интеллектуального обогащения. Аминь.

Чтобы как-то оправиться после мамаши Дэм, я написал письмо дорогому моему пастору Жоржу-Эмилю Делэй, приход Кюарнен, в кантоне Во, очень доброму и честному человеку, настоящему христианину, моему названому брату. Мой брат христианин, так я называю его в глубине души.

XX

— Пройдемте в гостиную, — с достоинством произнесла мадам Дэм, похрустывая платьем с вышивками.

— Да, пройдем в салон, — повторил ее крошка-муж, который семенил за женой, прихрамывая, заложив руки за спину, а за ним последовал Адриан.

Они сели, и мадам Дэм начала извлекать посредством мелодичного щелканья микроскопические частицы ветчины, застрявшие между зубов. Затем она спросила, который час. Оба мужчины достали часы, и Адриан сказал, что сейчас двадцать минут десятого. Месье Дэм в течение минуты разглядывал свои часы-луковицу.

— Он мне четко сказал, что будет ровно в десять, — лишний раз сообщила мадам Дэм.

— Значит, через сорок минут, — подытожил месье Дэм.

— Хорошая мысль заставить Марту накрутить бигуди, — сказала мадам Дэм. — Она очень даже пристойно выглядит в этом батистовом передничке и чепчике. Хорошо, что я догадалась купить два передничка. Иначе мы бы попали впросак с этим разбитым носом. Ну, теперь все в порядке.

Да, все было предусмотрено. Марте вдолбили урок и заставили повторить его слово в слово. Диди настоял на том, чтобы устроить репетицию, он исполнял роль господина заместителя Генерального секретаря и звонил в дверь, затем звонил и отдавал свою шляпу и даже тросточку, на всякий случай, хотя Адриан и сказал, что вообще-то его начальник с тросточкой не ходит. Как только гость войдет в гостиную, Марта должна была предупредить об этом Ариадну и попросить ее спуститься. Ровно десять минут спустя она должна внести в салон три вида горячих напитков: чай, обычный кофе и кофе без кофеина. Гостю остается только выбрать. Затем ему предложат ликеры или даже шампанское, если он захочет. Для Рассетов либо Рампалей еще останется вполне достаточно. Если же, вопреки мнению Диди, его начальник предпочитает настои трав, ему можно будет быстро их приготовить, на любой вкус: вербена, ромашка, тополь, мята, анис. Да, и правда все в порядке. Она оглянулась вокруг и удовлетворенно вздохнула.

— Гостиная и впрямь красивая, — сказала она (произнеся «крясивая»).

Пока Марта, завитая и переряженная в горничную, уже стояла в белых перчатках у входной двери, готовая открыть, умирающая от страха, все три Дэма послушно ждали. Напряженные, ощущающие себя в своем доме как в гостях, они не осмеливались расслабиться и сесть поудобнее. Навострив уши, они ловили звуки, доносящиеся с улицы, при этом старались поддерживать какое-то бледное подобие беседы, теряя нить и вновь тщетно пытаясь ее поймать. Движимые каким-то смутным чувством собственного достоинства, они избегали разговоров о госте — теперь, когда его приход был так близок. Они не хотели себе признаться, что все их мысли — о нем, и в душе они лопаются от гордости, что столь знаменитая личность придет к ним в гости, пусть даже в десять часов вечера. Время от времени, правда, они допускали намек на господина заместителя Генерального секретаря, для пущей естественности. А чаще всего повисала тишина, наполненная благородством по отношению друг к другу и странной радостной меланхолией; мадам Дэм проверяла, достаточно ли чисты ее длинные ногти, или взбивала свое кружевное жабо, или ласково улыбалась, пристроив кривые желтые зубы на вялой подушечке нижней губы. Важный начальник сказал, что придет к ней в десять часов, она была уверена в успехе и вздыхала с чувством глубокого удовлетворения. Она была так счастлива, что несколько раз подряд оделила своей нежностью приемного сына, похлопав его по руке со словами «Эй, привет!». Чтоб занять время, Адриан принес фотографию Солаля, вырезанную из парижского журнала, она объявила, что их гость выглядит как человек, призванный управлять людьми — высшая похвала в ее устах.

Минуты скользили, благородные и радостные, и все ощущали себя близкими людьми дорогому заместителю Генерального секретаря не меньше, чем Рампалям. Они ждали с нежностью, чувствуя себя уверенными и защищенными. Время от времени кто-то вставал, чтобы снять несуществующую пылинку с рукава, чтобы чуть-чуть подвинуть круглый столик или переставить безделушку, чтобы посмотреть, показывает ли термометр температуру, достойную человека, призванного управлять людьми, чтобы поправить покрывало на рояле, потом чтобы его слегка приоткрыть, поскольку так как-то приятнее и создается впечатление некой элегантной небрежности. По очереди оба мужчины подходили к окну и, повернувшись спиной к даме, украдкой проверяли некоторые секретные пуговицы.

— В гостиной и правда крясиво, — повторила мадам Дэм в приступе административного восторга. — Можно сделать одно усовершенствование, знаешь, Диди: в оконном проеме повесить репсовые занавески, с разноцветными крупными цветами, нарисованными вручную на репсе, а за ними спрятать электрические лампочки и зажигать их вечером, когда занавески задернуты, ну, в общем, как у Эммелины Вентрадур, это очень богемно. Конечно, когда гости. Короче, мы потом это обсудим. Привет вам, — сказала она очередной раз Диди, кокетливо пощипывая ему запястье, уж как его только не поворачивая.

Завершив санитарную обработку зубов при помощи мелодичного щебета и карманной зубочистки, которую ей одолжил муж, она еще раз подправила свои ужасающие ногти «специальным ножичком» Ипполита и после этого почувствовала потребность в беседе непростой и возвышенной, такой, что пристала бы торжественному моменту. Разнося вокруг — себя запах мяты от поглощаемых ментоловых леденцов, она заговорила о книге, весьма недурно написанной и названной «История моей жизни», которую она позаботилась положить на виду на один из круглых вращающихся столиков, именуемых ею «servir-boys». Она открыла это произведение, вышедшее из-под пера королевы Марии Румынской, и зачитала вслух поразившую ее фразу: «Благословенна, трижды благословенна способность, коей Бог одарил меня — способность глубоко чувствовать красоту вещей и наслаждаться ею».

— Правда, прекрясно? Так тонко!

— Да, правда очень тонко.

— Королева есть королева, дорогуша, этим все сказано.

Ее лицо озарилось благодарной улыбкой, поскольку она чувствовала солидарность с королевой Румынии, тем более что скоро должен был приехать господин заместитель, знаменитость, который уж наверняка на приеме у королевы, и получается, что она тоже косвенно знакома и связана с нашей дорогой королевой. Короче, она чувствовала себя сегодня причастной к высшему опчеству. А потом они обсудили фотографию, мадам Дэм видела ее в иллюстрированном еженедельнике, изображавшую другую королеву, которая во время официальной церемонии не побоялась наполовину вынуть ногу из туфельки, чтобы нога отдохнула. Ну совершенно как обычная женщина! Ох, это невыносимо прекрясно!

А затем мадам Дэм вконец расчувствовалась по поводу третьей королевы, захотевшей как-то раз поехать на автобусе, чтобы понять, как это бывает, поскольку она никогда в жизни не ездила на автобусе! Она — и на автобусе, королева, которая может позволить себе любые кареты и шикарные автомобили, на автобусе, как же прекрясно! А дети королевы английской, захотевшие проехаться в метро, чтобы посмотреть, как же это делается! Маленькие принцы — в метро! Ну прямо невозможно мило, сказала она с нежной улыбкой. И к тому же так демократично, отметил месье Дэм. Вернувшись к теме королевы из автобуса, мадам Дэм вспомнила ее трогательную особенность.

— Во время визита в маленький городок, она так мило пошла пожать руку помощнику мэра, бакалейщику-инвалиду, который не мог подъехать к ней сам на своей инвалидной коляске. А она дала себе труд дойти до него, хотя он был в нескольких метрах! К бакалейщику! Какая доброта! Это невыносимо прекрясно! Когда я прочитала это в журнале, у меня слезы навернулись на глаза! Обладает таким непередаваемым обаянием и при этом так легко чувствует себя с убогими! Ах, как она заслуживает своего высокого положения! Как, впрочем, все королевы, такие утонченные, такие милосердные.

Исчерпав список королев, они замолчали. Покашляли, прочистили горло. Затем Адриан посмотрел на часы. Девять тридцать семь. Еще двадцать три минуты, сказал месье Дэм, подавив нервный зевок. Ну вот, теперь визит этой знаменитой лисьности — этого типа, уточнил он мстительно — законсится в полнось и мозно спокойно лозыться спать и не крисять во весь голос, стоб быть светским, и не озыдать, пока этот тип первым что-то скажет. Вдруг мадам Дэм хлопнула Адриана по колену.

— Послушай, мой милый Диди, поговори со мной немного об этом господине, я имею в виду, о его частной жизни, о его характере, чтобы мы составили о нем представление. Послушай, он верует в Бога?

— Но боже мой, этого я не знаю. Зато я знаю точно две вещи, которые свидетельствуют о том, что он необыкновенный человек. Кастро мне рассказал это буквально сегодня утром, надо рассказать это Ариадне, сама леди Шейни рассказала это Кастро, который к ней вхож, то есть это истинная правда. Кстати, надо в один из дней пригласить на ужин Кастро, он очень приятный человек, очень культурный.

— Гак что же это за две вещи?

— Во-первых, пожар в этой лондонской гостинице. Вроде как он, рискуя жизнью, спас из огня двух дам.

— О, как это прекрясно! — вскричала мадам Дэм. — О, он точно верующий!

— И потом здесь, в Женеве, жила бездомная карлица, которая играла на улице на гитаре, он вытащил ее из нищеты, снял ей квартиру и, кажется, даже назначил ей содержание, и сейчас она уже не просит милостыню, записалась добровольцем в Армию спасения — в общем, он изменил жизнь этой бедной девушки.

— Я чувствую, мы понравимся друг другу! — воскликнула мадам Дэм.

— Кажется, их даже иногда встречают — они гуляют вместе, он такой высокий, она такая маленькая, кривоногая, в форме Армии спасения.

— Сто говорить, добряк, — заметил месье Дэм, приглаживая усы, чтоб не топорщились. — Правда, Антуанетта?

— Я всегда за благотворительность, — сказала она. — Но в его положении ему не пристало прогуливаться с женщиной не своего круга, и при этом раньше просившей милостыню.

Месье Дэм мурлыкал себе под нос, чтоб занять время, а потом достал из жилетного кармана дешевую сигару, узкую и черную, которую вознамерился зажечь не из-за того, чтобы получить удовольствие от курения — для этого он слишком волновался перед моментом знакомства с гостем, — но чтобы создать себе видимость занятия в момент, когда войдет гость. Жена вынула сигарету у него изо рта и заперла ее в шкаф.

— Бриссаго, это вульгарно.

— Но я зе курю их каздый весер после узына!

— Ты неправильно делаешь, такие сигары курят почтальоны. Адриан, ты заведешь беседу о книге «История моей жизни», то есть о королеве Румынии, и о нашем дорогом докторе Швейцере. Это будет сюжет персонально для меня. Пломбир! — вскричала она без всякого перехода.

— Что ты хочешь этим сказать, Мамуля?

— Можно предложить ему пломбир тутти-фрутти.

— Но, Мамуля, это невозможно, нельзя подавать мороженое в десять часов вечера. На что это будет похоже?

— Да, очевидно, ты прав, Диди. Но это так жаль, оно не доживет до завтрашнего вечера, все растает, даже в холодильнике. Надо купить завтра еще у мороженщика, только нужно такое же. Послушай, Ипполит, пойди скажи Марте, что она может съесть пломбира сколько хочет, это доставит бедной девушке удовольствие, и к тому же это доброе дело.

Месье Дэм не преминул повиноваться и кубарем помчался сообщать Марте приятное известие. На кухне он спешно запихал в рот пломбира — так много, что подавился. Вернувшись в гостиную, сдерживая приступы кашля, он осмелился спросить Антуанетту, нельзя ли ему выпить рюмку коньячку, «а то я казется замерз, сам не пойму посему».

В девять пятьдесят мадам Дэм сочла уместным отправиться в комнату и подправить уродство.

Умастив волосы бриллиантином с гелиотропом, она занялась лицом, штукатуря его с помощью специальной пуховки и белой пудры под названием «Карина», которая использовалась только в особых случаях и которую она держала в потайном ящике своего секретера. После чего она помазала за ушами несколькими капельками «Флорами», духов сорокалетней выдержки. Соблазнительная и вновь расцветшая, она спустилась и торжественно вплыла в салон, высокоморальная, социально адаптированная и благоуханная, с вымученным чувством собственного достоинства лицом.

— Который час? — спросила она.

— Девять пятьдесят семь, — сказал Адриан.

— Через три минуты, — добавил месье Дэм, выпрямившись как свечка.

Теперь они ждали, не решаясь взглянуть друг на друга. Чтобы заполнить пустоту, время от времени кто-нибудь ронял фразу о температуре в гостиной, о преимуществах устройства для спускания воды в туалете после ремонта, о сравнительных достоинствах китайских и цейлонских чаев, поскольку у первого более тонкий аромат, а второй более крепкий. Но душой и телом они были не здесь. «Да, — рассказывала мадам Дэм своим подругам, с которыми должна была встретиться в следующий понедельник на собрании по кройке и шитью в пользу новообращенных туземцев с Замбези, — недавно мы очень поздно легли, маленький частный вечер, чисто среди своих, из приглашенных был только заместитель Генерального секретаря Лиги Наций. Это был истинный пир духа. О, какой он очаровательный, такой сердечный, такой простой, ну, по крайней мере с нами, вы понимаете».

В десять часов прозвонили одновременно стенные часы из Нешателя и трое остальных стенных часов, их все очень точно отрегулировал месье Дэм. Адриан встал, и приемный отец встал вслед за ним. Минута была исполнена величия. Хозяйка дома погладила себя по шее, чтобы проверить, на месте ли бархотка, затем приняла позу изысканного ожидания, улыбнулась с прежним измученным видом, как обычно выставляя свои кривые резцы на всеобщее обозрение.

— Ты не встанес, моя милоська?

— Дамы принимают мужчин сидя, — ответила «милоська», умело потупив глаза.

Причесав круглую бородку, Адриан решил, что следует разложить в геометрическом порядке шикарные сигары, купленные накануне. Потом он положил их опять как придется, потому что так было лучше, как-то более артистично. Мадам Дэм вздрогнула, и ее мясная фрикаделька на шее закачалась с природным изяществом.

— Что там? — спросила она.

— Ничего, — ответил месье Дэм.

— Я, кажется, слышал шум машины.

— Это ветер, — сказал Адриан.

Мадам Дэм открыла окно. Нет, никакой машины.

В десять было объявлено, что аргентинская вечеринка началась, вероятно, с опозданием, чего еще ожидать от этих латиноамериканцев. К тому же заместитель Генерального секретаря, возможно, был вовлечен в важную деловую беседу с кем-нибудь из этих господ, как обычно бывает, когда подают кофе и сигареты. Не может же он все бросить в тот момент, когда необходимо принять важное государственное решение, сказала мадам Дэм. Это тосьно, подтвердил месье Дэм.

В десять часов двенадцать минут вдруг появилась Ариадна в платье из черного крепа. Одарив каждого улыбкой, она спросила, невинно хлопая ресницами, ожидается ли господин заместитель Генерального секретаря. — Ты же видишь, мы его ждем, — ответил Адриан, напружинив челюстные мышцы, чтобы придать своему лицу решительное и мужественное выражение. — Произошло небольшое недоразумение, — объяснил месье Дэм. — А когда придет господин заместитель Генерального секретаря? — спросила она, тщательно выговаривая каждый слог. — Около десяти часов, сухо ответила мадам Дэм.

— Я подожду вместе с вами, — любезно сообщила Ариадна.

Она села. Затем она скрестила руки на груди и заявила, что в гостиной прохладно. Затем она скрестила ноги. Затем встала, извинилась и сказала, что сходит за шубкой. Вернувшись с норковым манто на плечах, она снова села, скромно потупив взор. Затем вздохнула. Затем, став тише воды ниже травы, она снова скрестила руки на груди. Затем вновь опустила руки и вежливо зевнула.

— Если вы устали, можете пойти отдыхать, — сказала мадам Дэм.

— Спасибо, мадам. Признаюсь, вот так сидеть и ждать в холоде меня немного в общем-то утомляет, и к тому же мне хочется спать. Ну так спокойной ночи, мадам, — улыбнулась она. — Спокойной ночи, папочка, спокойной ночи, Адриан. Я надеюсь, этот господин скоро придет.

В десять двадцать семь Адриан переставил все редкие книги на полке в алфавитном порядке, затем отметил, что ветер стал сильнее. Месье Дэм добавил, что, по его мнению, надвигается гроза, слегка похолодало и вообще-то можно разжечь камин. Мадам Дэм сказала, что в подвале больше нет дров и вообще что за дело, — разжигать камин первого июня. В половине одиннадцатого она объявила, что у нее болит спина. «Тихо, машина едет!» — предупредил месье Дэм. Но автомобили все никак не останавливались возле их дома. В десять часов тридцать две минуты все услышали, как бешеная, неистовая «Марсельеза» слетела с клавиш и, сорвавшись с цепи, пронеслась по всем этажам виллы Дэмов. За ней последовала тошнотворная тема из балета «Коппелия». «Странно как-то ей хочется спать», заметила мадам Дэм.

В тридцать пять минут одиннадцатого маленький старичок стянул пятый птифур, который начал тайно таять во рту, в целях конспирации плотно закрытом. Затем ему худо-бедно удалось справиться с проглатыванием. В десять сорок он съел девятое — с большим комфортом, поскольку мадам Дэм прикрыла глаза. Со второго этажа тяжело спускался траурный марш Шопена, в салоне сгущалась тишина, лишь ветер стонал в стеклах, лишь Папуля Дэм с печальной страстью жевал птифуры, и каждое новое пирожное казалось все менее и менее вкусным, лишь у двери озябшая Марта стояла на посту в наряде субретки из комедии положений. Ветер удвоил усилия, и на этот раз была очередь Адриана сказать, что собирается гроза. Опять воцарилась тишина, месье Дэм задрожал. Пойти взять пальто? Нет, это ее разозлит.

— А кстати, Антуанетта, — спросил он спустя некоторое время, — в какую статью бюдзета мы записем расходы на этот прием?

— В личные расходы Адриана, — сказала она и встала. — Спокойной ночи, я ложусь спать.

В без пятнадцати одиннадцать в гостиной оставались только двое мужчин и шесть птифуров. Месье Дэм, теперь удобно завернувшийся в просторное шерстяное пальто, подал мысль, что пора идти спать, добавив, что у него болят ноги и слегка расстроился желудок. Адриан ответил, что на всякий случай посидит еще несколько минут. Месье Дэм пожелал ему спокойной ночи и направился к двери походкой человека с обострением ишиаса. У порога он обернулся.

— Для меня это было сто-то, — сказал он.

Отправив Марту спать, он приготовил себе чудесную маленькую грелочку, проверил все дверные замки, выключил газовый счетчик и решил не беспокоить Антуанетту и лечь в комнате для гостей. По правде говоря, он немного побаивался ее сегодня и предпочитал держаться на расстоянии.

И вот — счастье месье Дэма, проскользнувшего в чистую постель, на прохладные простыни. Маленькие радости — тем самым более осуществимые и полноценные — когда все суставы расслабляются в коротком радостном танце, потом ноги находят грелочку, играют с ней немного, потом ноги вылезают наружу, чтобы на мгновение замерзнуть, потом одна нога пролезает под грелочку и слегка ее приподнимает, и все уже немного по-другому. Тем хуже для этого господина, что он не пришел. А ему и в своей кровати неплохо.

Внезапно на улице засверкали вспышки молний, грозно загрохотал гром, и с неба обрушился мощный ливень. «Какая страсная гроза, — прошептал маленький старичок и улыбнулся от ощущения покоя и уюта. — Как же хорошо дома, в тепле и сухости, в укрытии любимого дома». «Бедные бродяги без крыши на головой, — подумал он, укладывая ноги на грелочку, которая была совершенно такой, как надо: теплой, но не обжигающе-горячей. — Да, бедные бродяги, странствуют по дорогам, укрываются поддеревьями, несчастные». Он вздохнул с искренним сочувствием, в то время как в соседней комнате его супруга любовалась под одеялом акциями «Нестле» на предъявителя, которые она приобрела втайне от всех.

Он заткнул уши восковыми шариками, подаренными мадам ван Оффель, выключил ночник у изголовья и, улыбаясь, повернулся к стене. Ох, да, здоровье у него в порядке. Двадцать лет он еще всяко протянет. Надо завтра сказать Марте, что он симпатизирует социалистам. Тогда в случае революции она может свидетельствовать в его пользу. Он снова улыбнулся. Как же он хорошо покрасил белилами трубы на кухне. А все потому, что купил краску лучшего качества и положил три слоя. Завтра утром он посмотрит, высох ли третий слой. Он уже, может быть, высох. Что, если сходить на минутку и проверить?

Выйдя на кухню в ночной рубашке и в тапочках, он склонился к трубе, проверил ее пальцем. Ох, правда, все высохло! Он улыбнулся трубам, сияющим белизной, любя их всем сердцем.

Стоя в гостиной, Адриан Дэм развязал галстук, махнул виски, закусил последним птифуром и в очередной раз посмотрел на часы. Десять минут двенадцатого. Нужно бы подождать еще пару минут. Ох, он прекрасно знал, что этот тин не придет, но вдруг все-таки позвонит. Все же перед семьей не так неудобно, если он позвонит, чтобы извиниться, Господи, хотя бы чтоб объясниться.

— Так прокатить… Это уже ни в какие рамки не лезет. Если только он не умер.

Ясное дело, умри он, это было бы вполне удовлетворительное объяснение. В таком случае следует прийти на его погребение, он этого вполне заслужил. На похоронах важных шишек можно завести полезные знакомства. Но он же вовсе не умер, Адриан это чувствовал, не такой он человек, чтобы просто взять да помереть, он казался молодым и здоровым. Самое странное, что он сказал Мамуле, что точно придет. Что ж тогда, боже мой, что же? Какое право он имеет на подобные выходки? Сначала он не приходит ужинать, вся эта икра псу под хвост, боже мой, а потом он обещает прийти точнехонько в десять, и хоть бы хны! Нет, нет, это непростительно!

— Если только он забыл адрес?

Нет, совершенно не подходит. Если бы он забыл адрес, мог бы посмотреть в телефонной книге. Никаких оправданий, действительно только внезапная смерть. Да и вообще, ясно было, что он не позвонит. Боже правый, да такие штуки нельзя проделывать, даже если ты Папа Римский! Но ведь он теперь — чиновник ранга «А». Гроза тут же стихла. Да, ранг «А»-то остается.

В четверть двенадцатого, после второго виски, он вышел из салона, медленно поднялся по лестнице, отмечая каждую ступеньку грязным ругательством, под аккомпанемент яростного храпа Мамули из ее спальни. На лестнице второго этажа он остановился. Может, зайти обсудить все с Ариадной? Это бы его утешило, и он мог решить с ее помощью, как вести себя завтра утром, если зам генсека не вызовет его для объяснений, и, главное, как добиться от него извинений для Мамули и Ариадны — все-таки двух дам. Извинившись, он может сохранить лицо. Да, если завтра до обеда его не вызовет зам генсека, надо попросить встречи, это будет просто, он в хороших отношениях с Уилсон, он подарил ей миндальное печенье, когда приехал с Лазурного Берега. Может, все же постучать к Ариадне? Она, должно быть, уже спит, она не любит, когда ее будят. Нет, не стоит туда идти. С ней вообще непросто в такие дни.

— Было бы шикарно, если б у него случился сердечный приступ с потерей сознания, это бы извинило то, как он нас прокатил, а даже если это какая-то невероятная история, плевать, были бы лишь принесены достойные извинения семье, да и мне тоже, лишь бы он меня не презирал. Боже правый, да пусть расскажет любую ахинею, больше мне от него ничего не надо. Завтра нужно сразу спросить его, не помешало ли ему приехать плохое самочувствие, подать ему идею что-нибудь присочинить, и тогда честь моя спасена. Да, но если после всей этой истории я буду искать с ним встречи, он может подумать, что я хочу его в чем-то упрекнуть. Тьфу ты, ну и влип.

В комнате он с отвращением бросил новый смокинг на стул. Напялив старую пижаму, он некоторое время стоял возле кровати, уставившись в пустоту, как будто разглядывая в ней свои беды и несчастья. В конце концов, у него есть право ее разбудить, ведь сейчас исключительный случай. Он переоделся в новую, свежевыглаженную пижаму, сунул ноги в новые шлепанцы, махнул расческой по круглой бородке. Одиннадцать часов двадцать шесть минут. Да, нужно пойти.

— В конце концов, муж я ей или кто?

XXI

Выйдя из ванной, она в спешке вытиралась и сушила волосы, потому что обязательно нужно было попасть в постель до половины двенадцатого, это последний срок, иначе — катастрофа. (Эта барышня из богатой семьи имела целый ряд специальных маленьких привычек, всегда придирчиво вслушивалась в свое состояние и придавала огромное значение усталости, исцеляющему усталость отдохновению и приносящему отдохновение сну. Принцип, унаследованный из закона племени д'Облей, заключался в том, что, если ляжешь спать после одиннадцати, может возникнуть бессонница, несущая душе мерзость опустошения. Боязнь поздно лечь, передаваемая из поколения в поколение, маниакально преследовала женских представителей семейства д'Облей, более праздных, нежели мужские его представители, и поэтому более склонных к тревожному самоанализу, более озабоченных тем, что они называли «психическим здоровьем», следящих за тем, чтобы не переутомляться, часто устраивать себе передышки, дабы «о себе позаботиться», и, прежде всего, не ложиться поздно. Поэтому частенько степенная беседа в гостиной прерывалась одной из этих дам, которая, внезапно бросив вышивку, вскрикивала как ужаленная: «Какой кошмар, без двадцати одиннадцать, пора в душ!» И на следующее утро первой мыслью этих самых дам было порасспросить друг друга с взаимным живым интересом, как спалось — со всеми подробностями и тонкостями, как полагается специалисткам в данном вопросе, например: «Да, я спала хорошо, но не совсем хорошо, во всяком случае, не так глубоко, как позавчерашней ночью». В детстве и юности Ариадна д'Обль свято чтила правило одиннадцати часов, многократно повторяемое ее тетушкой Валери. Это с детство привитое уважение сохранилось и поныне. Однако в юности, возможно под влиянием русской подруги, она предпочла, как продвинутая барышня, отодвинуть момент отбоя на полчаса. Но уже после половины двенадцатого начиналась паника перед возможной бессонницей.

С облегчением — последний предел не был перейден — она улеглась в постель в одиннадцать двадцать девять и сразу же выключила свет. В темноте она улыбнулась. В дверь не звонили с того момента, как она поднялась к себе. Значит, этот хам не явился. Дэмы посрамлены.

— Ловко придумано, — прошептала она, свертываясь клубочком.

Она уже погружалась в сон, когда в дверь тихо постучали. Кто уж, как не он. Что ему еще надо? Она решила не отвечать. Тогда он подумает, что она уснула, и не будет настаивать. И правда, она услышала, как он возвращается в свою комна ту и закрывает дверь. Тьфу ты, он возвращается. В дверь постучали посильнее. Господи, неужели он не может оставить ее в покое? Надо ответить ему и покончить с этим.

— Что стряслось? — простонала она, притворившись внезапно разбуженной.

— Это я, дорогая. Можно войти? — Да.

— Ты не обижаешься, что я тебя побеспокоил? — спросил он, входя.

— Нет, — сказала она и выдавила улыбку.

— Я, знаешь, ненадолго. Я бы только хотел знать, что ты по поводу всего этого думаешь, ну что он не пришел.

— Я не знаю. Что-то ему помешало.

— Да, но вот что странно, понимаешь, он даже не позвонил, чтобы предупредить, так или иначе принести свои извинения. Как ты считаешь, что я должен сделать завтра? Пойти к нему?

— Да, пойти к нему.

— Но это может его разозлить, это будет выглядеть как упрек, как будто я принуждаю его оправдываться.

— Ну не ходить к нему.

— Да, но, с другой стороны, я не могу все так оставить. На кого я буду похож, если я его встречу и ничего не скажу. Ты понимаешь, с точки зрения собственного достоинства. Что ты об этом думаешь?

— Тогда пойти к нему.

— Я тебе надоел? — спросил он, помолчав.

— Нет, но мне немного хочется спать.

— Сожалею. Зря я пришел. Прости меня, я пойду. Что ж, спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи, — улыбнулась она. — Приятных снов, — добавила она в благодарность, что он уходит.

Дойдя до двери, он остановился и вернулся.

— Послушай, я могу побыть еще две минуты?

— Да, конечно.

Он сел на край кровати, взял ее за руку. Изображая примерную жену, она скривила губы в неподвижной улыбке, а он все смотрел на нее своими собачьими глазами из-за очков, ожидая от нее поддержки и утешения. Слова, на которые он рассчитывал, не были произнесены, и он хотел выманить их у нее.

— Ты понимаешь, для меня это удар ниже пояса.

— Да, я понимаю, — ответила она и снова растянула губы в искусственной улыбке.

— Ну и что ты мне посоветуешь?

— Я не знаю. Подожди, может быть, он извинится.

— Да, а вдруг он этого не сделает?

— Я не знаю, — сказала она, бросив взгляд на часы над камином.

В тишине он смотрел на нее и ждал. Она думала только о минутах, которые в тишине отщелкивал маятник. Если он еще останется, она пропустит момент засыпания и в итоге всю ночь не сомкнет глаз. Он обещал, что останется только на две минуты, а сам сидит, смотрит на нее, не отводя взгляда, вот уже больше двух минут. Почему он не держит слово? Она хорошо знала, что ему нужно. Ему нужно, чтобы его ободрили. Но если она начнет его утешать, это будет бесконечно. Он станет возражать в ответ на ее утешения, чтобы ей пришлось придумывать новые, еще более убедительные, и все это будет тянуться до двух часов ночи. Как неприятна эта потная рука, прилипшая к ее руке. Мягкие попытки вытянуть свою руку не увенчались успехом, она сказала, что рука затекла, и высвободила ее, а затем взглянула на часы.

— Я еще минуточку посижу и пойду.

— Да, — улыбнулась она.

Он внезапно вскочил.

— Ты не особенно-то ласкова со мной.

Она возмущенно выпрямилась в постели. Это вовсе несправедливо! Она с ним разговаривала очень вежливо, беспрестанно улыбалась, и теперь он ее упрекает!

— В чем? — спросила она, глядя на него в упор. — В чем заключалась моя неласковость?

— Тебе только и хотелось, чтобы я ушел, а ты при этом знаешь, что я сейчас нуждаюсь в тебе.

Эти слова вывели ее из себя. Что за человек, вечно он в ней нуждается!

— Без десяти двенадцать, — отчеканила она.

— Ну и что теперь, а если вдруг я заболею и надо будет со мной сидеть ночью, что ты тогда станешь делать?

На этот раз она пришла в бешенство, представив себе бдение всю ночь у постели этого человека, который всегда думал только о себе. Она сделала каменное лицо, замкнулась в своем непробиваемом упрямстве. Теперь она вся была лишь яростный холод, ее не касалось ничто, что бы не было ее потревоженным сном, она ощущала только ужас перед бессонницей. Он спросил еще раз.

— Я не знаю, не знаю! — вскричала она. — Я не знаю, что я стану делать! Я знаю только, что через восемь минут пробьет полночь! С какой стати этот допрос посреди ночи? И что это за болтовня про будущую болезнь? — (Ей хотелось еще добавить, что существуют сиделки для выхаживания больных, но она сдержалась.) — Я теперь не смогу спать из-за твоего эгоизма!

Она с ненавистью посмотрела на этого человека, которого угораздило нуждаться в ней в полночь. Ох, это же невозможно так зависеть от нее во всем.

— Дорогая, пожалей меня, я так несчастен.

Она снова придала своему лицу непроницаемое выражение, он очень хорошо его знал, и оно его ужасало. Бесчувственное лицо — это же его жена, его избранница, подруга жизни. Он сел на стул возле кровати, сосредоточился, постарался изо всех сил, чтобы заплакать. Слезы выступили на глазах, он быстро повернулся к жене, чтобы она их как следует увидела и он успел воспользоваться этим преимуществом. Она опустила голову, потому что женщины не любят плачущих мужчин, особенно если мужчины плачут из-за них.

— Дорогая, будь добра ко мне, — сказал он, чтобы привлечь ее внимание, поскольку надо было срочно воспользоваться слезами, пока они не испарились.

— То есть ты хочешь сказать, что я злая?

— Ну, ты сейчас не особенно-то Добрая.

— Неправда, я добрая! — закричала она. — Я очень добрая. Это ты злой! Сейчас полночь!

Озверевшая от мысли, что теперь все кончено, ей предстоит бессонная ночь, завтра она встанет совершенно разбитая, с жуткой мигренью, она в одной пижамной куртке выскочила из кровати и яростно принялась ходить взад-вперед на длинных, тонких ногах. Заранее расстроенный, предчувствуя будущие упреки, он бессильно рухнул на кровать, что окончательно ее доконало. По какому праву этот человек садится на ее кровать, ее личную кровать, кровать из ее детства? В ярости она схватила карандаш и переломила его пополам. Затем, повернувшись к угнетателю, пылая от возмущения — жертва, готовая защищаться, — она приготовилась к бою, застегнув свою коротенькую курточку, и начала упрекать его, а в этом ей не было равных.

— Какой стыд, какое бесчестье! — закричала она, чтобы собраться с духом и потренироваться в ожидании истинного вдохновения и подходящих идей. — Значит, получается, что я злая! И это за то, что в течение получаса я была сама нежность, само терпение! Это за то, что я, рискуя своим сном, безропотно терпела, как ты нарушаешь свое слово! Да, ты нарушил слово! Ты обещал, что будешь сидеть у меня только две минуты! Ты обманул меня, ты заманил меня в западню! Ты сидел больше получаса, и я ничего не возразила на такое нарушение данной тобой клятвы!

Он поднял на нее беспомощный взгляд. Нарушение данной клятвы. Вот уж скажет так скажет. Вообще-то он ни в чем не клялся, и она это прекрасно знала. Но к чему спорить? Все равно выгонит.

— Нет, — продолжала она, — я не возражала, я, наоборот, нежно улыбалась, и за это ты назвал меня злой, а я улыбалась, да, я улыбалась полчаса подряд, надеясь, что ты поймешь, какую муку ты мне причиняешь, надеясь, что наконец в тебе проснется хоть немного жалости, хоть немного доброты, хоть немного любви!

— Ты же хорошо знаешь, что я люблю тебя, — прошептал он, глядя в пол.

— Но к чему жалеть рабыню, — продолжала она, не обращая внимания на не относящиеся к делу замечания.

— Говори тише, — попросил он. — Они могут услышать.

— Пусть они услышат! Пусть они знают, как ты со мной обращаешься! Да, к чему жалеть рабыню, — повторила она, проникаясь боевым духом, поскольку напала на благодатную тему. — Рабыня все должна стерпеть! Если хозяину угодно прийти и разбудить ее в час ночи, она не должна возражать! Если тирану взбредет в голову говорить с ней всю ночь, она не должна возражать! И горе ей, если она не сумеет скрыть усталость и потребность в сне! Горе ей, если она не сумеет быть покорной, если осмелится захотеть спать! Ее тут же объявят эгоисткой и злюкой! Горе ей, если она осмелится пожелать, чтобы с ней обращались, как с человеческим существом, а не как с сучкой, которую можно разбудить в любое время дня и ночи! Почему же я совершила такое преступление — захотела спать?! Да чтобы служить тебе завтра, с самого утра! Потому что рабыня всегда должна быть в распоряжении хозяина! Какой стыд — такое представление о браке! Женщина — собственность мужа! Ее даже лишили права называться собственным именем. Она должна носить, как клеймо на лбу, знак принадлежности мужу! Как тавро у скота! Это ты эгоист, присвоивший себе право нуждаться во мне в любое время дня и ночи, это ты злой, раз ты требуешь от меня обязательства отныне сидеть с тобой всю ночь при каждой болезни, даже самой легкой! Хорошо, я согласна быть служанкой, домработницей! Но даже домработницы имеют право на сон!

Отважно и вдохновенно продолжая свою речь, она приступила к перечислению разнообразных аспектов ее мученической жизни.

Перечислив все преступления против женственности, уже упомянутые в ходе предыдущих сцен, она припомнила ошеломленному мужу, с точным указанием времени и даты, все другие прегрешения, которые, как оказалось, он совершил за время их брака. Неутомимая, возбужденная, вовсе не выглядящая измученной, она ходила взад-вперед в курточке в красный горошек, с голыми ногами, ходила взад-вперед и вещала — в священном опьянении, в упоении победой, тогда как ее муж, вконец растерянный и сбитый с толку ее мстительным красноречием, раскрыв рот следил за невероятным, но четко выстроенным дефиле своих невольных грехов.

Обвинительная речь была составлена великолепно. Как все блестящие ораторы, она совершенно искренне верила в то, что говорила. Ею двигало благородное возмущение, она вела борьбу за правое дело. В этом была ее сила, мощный боевой дух, и колкие разящие реплики позволяли ей легко раздавить противника. К тому же она была ловкой и искусной. Изобретательная, как опытный генеральный прокурор, она умела подать факты в смутной игре света и тени, исключив то, что свидетельствовало бы не в ее пользу, придав словам и поступкам мужа удобный ей поворот, направление и тайный смысл. Вся эта злонамеренность была вызвана исключительно добрыми намерениями, так как она была честна.

Он сконфуженно слушал неутомимую обвинительницу и знал, что ее обвинения необоснованны, хотя и выглядят правдоподобно. Но он знал и то, что ему никак не оправдаться, у него недостаточно таланта и жизненной силы и слишком много грусти, чтобы успешно защищаться. Он не уставал повторять ей, что она злая и несправедливая, поскольку так и было, а она виртуозно и неустанно отражала его упреки.

Нет, это было ему не по плечу. Она располагала более мощным арсеналом, чем он. И он убрался восвояси, не сказав ни слова, чем весьма впечатлил Ариадну и повысил свои акции в ее глазах.

Несчастному и правда это было не по плечу. В течение всего жуткого мая он не раз пытался как-то взять верх над женой и заставить ее признать свои ошибки с помощью неопровержимых доказательств, но она не уступала. Из их споров она всегда выходила победительницей: то перебивала его и перекрикивала, а он молча стоял с открытым ртом, беспомощный и печальный, и следил, как проплывают перед ним пункты обвинения; то бомбардировала его упреками, незаслуженными, например, называла его честные справедливые возражения «вереницей хитростей и уловок»; то переводила разговор на другую тему и сбивала его с толку; то просто не обращала внимания, что бы он ни сказал, и продолжала как ни в чем не бывало нагромождать непонятные, и оттого совершенно неопровержимые, претензии.

Хуже того, если ему удавалось довести речь до конца и высказать свои собственные претензии, поколебав ее позиции, она прибегала к помощи слез, страданий бедной забитой женщины, делала каменное лицо, переставала с ним разговаривать или же прибегала к тактике «Я не понимаю, о чем ты», тактике, упорно используемой раз за разом, если он пытался повторить свои доказательства и подробно растолковать, в чем же она неправа. (У бедного простофили это была какая-то мания. Он верил в животворящую силу выяснения отношений. Хотя на самом деле его единственный грех заключался лишь в том, что он был мужем.) В этих случаях она слушала не перебивая, но стоило ему закончить и поглядеть на нее с надеждой, уверенному на этот раз, что он все как следует объяснил и наконец убедил ее, неукротимая спорщица снова кричала, что она ничего не поняла, ну абсолютно ничего не поняла.

И горе ему, если он, вконец выведенный из себя этой крикливой торжествующей злобой, горе ему, если он надвигался на нее со сжатыми кулаками, горе ему, поскольку она обзывала его зверем и трусом, который хочет избить жену, кричала от ужаса, причем, что самое чудовищное, непритворного ужаса, и она звала на помощь, вызывая переполох у соседей. Однажды вечером, незадолго до приезда Дэмов, из-за того, что он велел ей не кричать и поднял руку, без всякого намерения ее ударить, она сорвала пижамную куртку и помчалась в сад, голая, обезумевшая. На следующий вечер, из-за того, что он позволил сказать громче обычного, что она с ним жестока, она в наказание разразилась криками, что он тиран и монстр, что он ее мучит, потом порвала вышивание и скрылась в кухне, закрывшись на ключ, где и сидела до четырех утра, покамест он терзался подозрениями, что она может отравиться газом.

И это еще не все, у нее были еще специальные виды оружия, которые несчастный супруг хорошо знал, постановки на следующий день после сцены: среди прочего мигрени, добровольное заточение в комнате, покрасневшие веки — свидетельство ночных рыданий, различные болячки и недомогания, приступы упорного молчания, неуемное отсутствие аппетита, усталость, забывчивость, провалы в памяти, взгляды исподлобья, весь кошмарный арсенал слабой непобедимой женщины.

XXII

Лучшим выходом было бы самоубийство. Нужно выстрелить из револьвера, но не куда попало, не в зеркальный шкаф и не в потолок, нужно наметить место, где выстрел нанес бы минимальный ущерб, наверное, лучше всего кровать, точно. Пуля застрянет в матрасе без особых последствий. Она прибежит на шум, и он объяснит ей, что рука дрогнула и он промахнулся. И тогда она поймет, какую жизнь она ему создала и насколько заставила его страдать.

— Нет, так не годится.

Нет, так не годится. Несмотря на затычки в ушах, Папуля и Мамуля могли услышать выстрел. И даже если не услышали бы, как потом объяснить дыры в одеяле, простыне, матрасе? Тем более что у Мамули глаз-алмаз, все всегда подмечает. Может, изобразить сердечный приступ, начать задыхаться, как будто от горя и страданий? Нет, он не сумеет симулировать правдоподобно, слишком трудно. А потом, если он начнет задыхаться, это же будет не особенно громко и она может и не услышать. Может, не разговаривать с ней несколько дней, попробовать ничего не есть? Не годится нисколько. Мамуля поймет: происходит что-то не то, начнет его расспрашивать и раздует из этого целую историю. Нет, единственно верное решение — сделать все возможное, чтобы больше ее не любить. Вот, точно, согласиться на жизнь без любви, сказать себе, что рядом с тобой чужой человек, с которым тебе придется жить рядом, но ничего хорошего от него не ждать, и вдобавок лишить ее наследства и все завещать Мамуле с Папулей.

Он уже собирался сесть, чтобы написать завещание, когда в дверь тихонько постучали.

Он взглянул в зеркало, снял очки и пошел открывать. На пороге стояла благородная виновница ссоры в белом пеньюаре, она вошла — нежная монашенка — и сказала, что погорячилась и была неправа.

— Да это я во всем виноват, — сказал он. — Я не должен был приходить к тебе так поздно. Прости меня, дорогая.

У нее в комнате, возле кровати, она показалась ему такой трогательной, что он обнял ее и прижал к себе. Почувствовав округлую твердость ее груди, он зашептал ей в ухо всякие нежности. В постели она прикрыла глаза, чтобы не видеть, как он снимает свою пижаму. Он приподнял одеяло, лег возле нее, чихнул два раза. Готово, подумала она, уже собачка. Вот дура, набитая дура, зачем пожалела его, идиотка, зачем пошла просить прощения. Теперь грядет расплата.

Раньше в подобных обстоятельствах Адриан Дэм сразу приступил бы к спешному удовлетворению бычьей похоти. Но несколько недель назад он прочитал «Камасутру» и узнал о необходимости предварительных ласк. И он принялся незамедлительно покусывать супругу. О, а теперь пекинес, подумала она и не могла отказать себе в удовольствии мысленно потявкать. Она сердилась на себя за безумный хохот, бурлящий в ней, покамест чиновник ранга «А» старательно ее покусывал, ей было стыдно, но она все равно продолжала украдкой тявкать: гав, гав. После нескольких других штучек, рекомендованных индийской книжкой, случилось то, что должно было случиться.

Вытянувшись подле нее и успокоившись, он стал говорить ей нежные слова, высокопарно комментировать прошедший акт, и она едва не сорвалась и не наговорила резкостей.

Ну нет, это уже слишком, изображать идеалиста и сентиментальничать, когда он только что просто-напросто ее использовал, это уже слишком, расплачиваться с ней поэтическими словами и возвышенными чувствами, когда только что излил на нее свою животную похоть. Нельзя, что ли, совершать насилие в тишине?

И к тому же он слишком к ней прижимался, он потел, был липким, и каждый раз, как она отстранялась, снова приближался к ней и снова говорил всякие красивости, осмеливался говорить их, а сам только что был пыхтящим дикарем! По какому праву, по какому праву он лип к ней сейчас, когда все было кончено, и она была ему уже ни к чему? Не пора бы ему уйти, ведь он уже насладился своим эпилептическим припадком? Ужасно, ее использовали, как инструмент. О, Варвара, такая нежная, такая утонченная, как чудесно было спать с ней, в ее объятиях.

— Как будет хорошо спать здесь, подле тебя, — улыбнулся он пресыщенно, чуть ли не урча. — Вот забавно, — добавил он, зевнув, — я могу заснуть, только свернувшись калачиком.

Очень интересно, спасибо за информацию. Теперь господин песик больше не пыхтит, успокоился. Рядом со мной чужой человек, голый и потный, чужой человек, который меня называет на «ты» и которого я тоже должна называть на «ты». И к тому же дурак, злосчастный дурак, который ни о чем не догадывается. Теперь вот он разглядывает большую родинку у себя на животе, гладит ее, ласкает. Странно, почему у меня возникает такая ненависть к этому бедному безобидному человеку, ненависть из-за того, что он касается этой родинки, ласкает ее. А еще ему жарко после всей этой дурацкой дерготни, и он раскрылся до колен, и без зазрения совести показывает свой член, свой мерзкий член. Ох, какой страх и ужас она испытывает перед этим членом, который он так нагло выставляет напоказ, должно быть, гордится им, ох, как это вульгарно, пошло, совершенно по-собачьи. О, Варвара, дорогая моя, потерянная безвозвратно. А сейчас он дергает одной из нижних лап, потому что ему надо специальным образом положить эту ногу, чтобы заснуть.

Да, она понимала, что она невыносима, она отвратительна. Он внушал ей жалость, даже нежность, и часто она его почти любила, но именно в этот момент ей хотелось пинать его ногами за то, что он дергает правой лапой. Позволить ему спать рядом с ней? Это было бы доброе дело. Но он же будет храпеть, и она не сможет уснуть. О, Варвара. И потом, если она оставит его на ночь, как всегда, из-за этой жестокой жалости, перемешанной с ненавистью, завтра он проснется и отмочит свою обычную утреннюю шуточку, вскрикнув: «О небо, женщина в моей постели!» И посмотрит на нее, чтобы понять, оценила ли она его остроту. Она сделала над собой усилие и погладила его по лбу.

— Послушай, я устала, не могу заснуть, если я не одна.

— Да, дорогая, я сейчас уйду, тебе надо отдохнуть. Скажи, правда, было хорошо? — шепнул он тихонько, будто приобщая ее к общей тайне, поверяя приятный обоим секрет.

— Да, очень хорошо.

«Иди уже, поди прочь», — подумала она.

Он встал, надел пижаму, поцеловал ей руку. В темноте она скорчила гримасу. Целовать руку после того, как влез на нее, как зверь на зверя! Он вышел на цыпочках, так как боялся, что Мамуля за ними шпионит.

В своей комнате он взглянул в зеркало, подмигнул, постучал себя кулаками по груди. Очень хорошо, сказала она. Хе-хе, очень хорошо! Да, она сказала именно так.

— Вот я каков, дружище, — похвастался он своему отражению.

XXIII

На следующий день она проснулась рано и в хорошем настроении, прежде чем принять ванну, заскочила сказать ему «доброе утро», расцеловала его в обе щеки. Хе-хе, подумал он, для женщин все-таки очень важна физическая близость. Им это нужно, что и говорить. Уже давно она так искренне его не целовала. Хе-хе, кроткая, как ягненок. Хорошо, возьмем на заметку.

Пока она, высунувшись в окно, дышала свежим воздухом сада, он выпятил грудь и похвалил себя за то, что догадался ночью на прощанье поцеловать ей руку. Это означало тонкость и изысканность отношений, это было благородно, он как бы оказывал ей почести после интимной близости, в которой женщина так или иначе играет униженную, подчиненную роль. Согласен, дружище, согласен, она никак себя не проявила, ну, это в общем понятно, но она наслаждалась в тишине, это ясно как день, она наслаждалась, он это чувствовал, да-да, она наслаждалась. Просто не такая она женщина, чтобы выставлять свои ощущения напоказ, она же аристократка, она стесняется проявления чувств, и потом, она стыдлива, а как же иначе?

И к тому же она сказала, что было очень хорошо! Она ведь такая сдержанная, решиться сказать такое для нее не так-то просто, это доказывает, что она получила истинное наслаждение. Хе-хе, молчаливая пуританка, ей вовсе не наплевать, она это дело любит, хоть и выглядит недотрогой, она это дело любит, старина, ей от этого очень хорошо. Так, значит, дадим ей это! Что теперь? Нужно спросить ее, как ей спалось, не слишком ли она устала — с такой многозначительной улыбкой, вот.

Пока он взвешивал аргументы за и против, социальное начало внезапно ворвалось в его мысли и изгнало физическое. Чиновник занял место донжуана и тут же принялся нервно грызть ногти.

— Не думай ты больше об этой истории, — сказала она, обернувшись к нему.

Он указательным пальцем постучал себя по кончику языка.

— Но все же, ты ж понимаешь, непонятно, как вести себя. Он нас ужасно подвел, черт возьми!

— Ты увидишь, он извинится.

— Да не то что они мне так уж нужны.

— Так в чем же дело?

— Да просто всегда беспокоит, когда есть какая-то недоговоренность в отношениях с начальником. Я как-то чувствую себя не в своей тарелке.

— Вот увидишь, все будет в порядке.

— Ты правда так думаешь?

Этот указательный палец, постукивающий по кончику языка, выглядел так жалобно. Она решила применить самый мощный аргумент.

— Что ты забиваешь себе голову всякой ерундой? Самое важное — это твоя собственная работа. Твоя настоящая работа — только это действительно что-то значит. — (Она покраснела от мучительного стыда.)

— Ты имеешь в виду мое литературное творчество?

— Ну конечно, — сказала она и смутилась: он бросил на нее взгляд, исполненный благодарности. — А к тому же, ты ведь получил повышение.

Он улыбнулся. Да, правда, повышение никак не зависело от вчерашней истории. И вообще, чего ему сейчас особенно ждать от зама генсека? Да ничего. Он все равно сможет стать начальником отдела не раньше, чем через два года. А за два года еще посмотрим, как оно все получится.

— Послушай, дорогая, я тогда сейчас тебя покину. Хоть сегодня и суббота, я думаю съездить во Дворец. Это вопрос чести, ты же понимаешь. В конце концов, это мой второй день в ранге «А». А потом, вдруг он все-таки вызовет меня, чтобы объясниться.

В ванной, довольный, он насвистывал песенку. Да, она права, черт возьми, Секретариат — это для денег, а настоящая жизнь — это литература, и у меня все впереди. Надо сейчас на службе подумать о новом сюжете для романа, незамедлительно, что-нибудь такое оригинальненькое.

Двумя часами позже супруги Дэмы, сидя в гостиной (она вязала, а он заполнял карточки с кулинарными рецептами и полезными советами), в третий раз обсуждали недавний инцидент.

— Ну что, будем надеяться, что у этого господина хватит совести прислать извинения в письменном виде, — заключила дама-верблюдица. — И вообще, из высокопоставленных знакомых у нас остаются ван Оффели и Рампали, они ничуть не хуже него. А потом, я, знаешь ли, всегда в глубине души остерегалась этих иностранцев, и иностранцы не в такой уж здесь чести.

— Это тосьно, ни в одной стране не любят иностранцев, и это доказывает, сто такие опасения не лисены оснований.

— А к тому же он еврей. Ты вспомни этого Якобсона, сестриного аптекаря, она так всегда раскаивалась, что могла допустить такой промах, хорошо еще, что семья уладила дело и устроила ее брак со славным вдовцом, месье Янсоном, он хоть немного сутул, даже, честно говоря, немного горбат, но весьма порядочный человек. Хорошо, что я получила указание свыше ничего не говорить об этом Диди. Бедный малыш, если бы он знал. Но в нем течет кровь Леебергов, слава богу.

— А что аптекарь?

— Его свалил жесточайший менингит через несколько дней после соблазнения сестры. Не было бы счастья, да несчастье помогло, «Пословицы», глава десятая, строчка двадцать пятая. Короче, евреям нельзя доверять.

— Но ведь Апостолы были все-таки евреями. И дазе…

— Да, но это было давно, — отрезала мадам Дэм. — А кстати, что касается советов на карточках, можешь внести идею, которую мне подала наша дорогая Эммелина Вентрадур. А то с моими головными болями я могу его забыть. — (Месье Дэм, страшно заинтересованный, склонился над карточкой с карандашом, готовый записывать.) — В стиральной машине, прежде чем положить в нее всякие тонкие вещи — лифчики с кружевами, батистовые платочки или ажурные шарфики, их надо зашить в наволочку, чтобы они не повредились при вращении барабана. Как это мило с ее стороны, не правда ли. Потому что никто же ее не принуждал делиться со мной опытом. В знак благодарности я раскрыла ей свой секрет про шерстяные кальсоны, протертые на коленях, ну, мои зимние кальсоны, ты знаешь.

— А я же не знаю твой секрет про кальсоны! — вскричал месье Дэм, жадный до новых знаний.

— Ну вот, из верхней части, которая еще в очень хорошем состоянии, я делаю короткие штанишки на межсезонье, на осень или весну, а затем часть, протертую на коленях, я распускаю и отдаю клубок какой — нибудь знакомой бедной вдове, но, конечно, низ, который еще в хорошем состоянии, я сохраняю, обвязываю верхний край, а к низу привязываю шерстью похожего цвета мысок и пятку, и получаются носки для тебя, у тебя таких уже три пары.

— А я и не знал, — сказал восхищенный месье Дэм.

Он только принялся записывать эти два новых полезных совета, как вошла Ариадна с сияющей улыбкой, которая заинтриговала мадам Дэм и очаровала ее супруга.

— Доброе утро, мадам, доброе утро, папочка. Я надеюсь, вам хорошо спалось, мадам?

— Так себе, — ответила мадам Дэм с прохладцей.

— Я тоже так себе, — сказал маленький лицемер, из осторожности принимающий сторону официальной власти.

— Я вчера плохо себя чувствовала, — сказала Ариадна. — Чтобы унять мигрень, я решила немного помузицировать, и мне кажется, я вас побеспокоила, мадам. Приношу свои извинения.

— Бог простит, — бесстрастно ответила мадам Дэм.

На что Ариадна сказала, что она сегодня рано встала и имела возможность помочь Марте на кухне. Это же она намерена сделать завтра, тогда она сможет почистить все костюмы Адриана. После этого она извинилась и сказала, что ей пора идти, поскольку она хочет приготовить для Адриана пирог, рецепт которого нашла в религиозном журнале, и, соответственно, он должен получиться отменным. Она вышла с той же улыбкой; мадам Дэм кашлянула и в тишине стала накручивать свою фрикадельку.

Час спустя, вернувшись в гостиную, эта безупречная молодая женщина уселась что-то шить в компании Дэмов, которые заполняли счета, пришедшие по почте. Мадам Дэм периодически сверлила невестку пронизывающим взглядом.

— Как вы сситаете, Ариадна, то сто веера произосло, то есть сто этот господин не присол, с сем это мозет быть связано? — спросил месье Дэм, его супруга при этом сидела с непроницаемым лицом, будто она здесь ни при чем.

— Может, он внезапно заболел.

— Будем надеяться, — сказала мадам Дэм.

Дальше разговор перешел на невинные темы — выведение пятен с одежды хлорной известью или как с помощью молитвы избавиться от бородавок. Ариадна со всем радостно соглашалась, а потом спросила совета у мадам Дэм: что ей нужно делать, чтобы вязание было более плотным, чем когда вяжешь петлями с накидом, но при этом все равно воздушным?

— Ну, что ж, я могу посоветовать вам резинку, — сказала мадам Дэм. — Лицевая, потом изнаночная, потом лицевая, и на следующей спице изнаночная, потом лицевая, и все по этому же принципу, то есть можно чередовать не через спицу, а через две.

— Огромное спасибо, мадам, ваш совет мне очень пригодится, я так давно не вязала. Если вы еще мне что-нибудь посоветуете, я буду очень благодарна.

— Ну, что ж, если вы давно не практиковались, я посоветую вам сначала связать что-нибудь небольшое, чтобы не упасть духом и не бросить все на полдороге, например, пинеточки для младенца из бедной семьи.

— Я вообще-то хотела связать жакет для Адриана, — сказала она, опустив глаза.

— Ах, ну тогда вам и не нужна резинка. Используйте простую чулочную вязку! Хотя, если уж вы решили вязать резинкой, почему бы и нет? Это будет полезный опыт. Я еще рекомендовала бы вам сразу купить шерсть на все изделие, чтобы потом не попасть впросак, когда вы не сможете найти шерсть нужного цвета, это всегда так раздражает! На всякий случай купите даже немного больше, чем вам надо.

— Это и правда очень разумно, огромное вам спасибо за ваши добрые советы, мадам.

— И потом, поскольку вы утратили навык, попробуйте вязать вслепую, это очень важно.

— Я постараюсь, мадам. И еще, мне пора поехать кое-что купить. Не нужно ли вам чего-нибудь купить?

— Ну что ж, спасибо, вы можете тогда оплатить счет за телефон, поскольку сегодня у меня не будет времени это сделать. Я еду в Конпе к нашим дорогим Рампалям, ну, то есть к младшим, конечно.

— Из старого французского дворянства, — сказал месье Дэм и погладил свои утлые усишки, как будто протирал их, а затем высморкался со значением.

— Ведь вы же не в курсе дела. Вчера вечером, в пятницу, мне позвонили эти прелестные Рампали, которые на несколько дней приехали в Женеву по банковским делам. Я договорилась с Диди и позвонила им сегодня утром, чтобы пригласить их на ужин, вы же знаете, что всю эту еду надо как-то использовать.

— Без сомнения, мадам, это совершенно необходимо.

— К сожалению, я явилась слишком поздно, как изящно пошутила Коринна Рампаль-младшая, очень мило добавив при этом, что ей хотелось бы отдать предпочтение нашему приглашению, но они тем не менее должны принять другие приглашения, их так везде принимают, наших дорогих друзей, и у них расписаны все обеды и ужины до вторника, а во вторник вечером они уже уезжают в Париж, однако, эта поездка только предварительная разведка перед приездом в декабре, как того требуют банковские операции. Но наша дорогая Коринна, чтобы я не расстраивалась, пригласила меня сегодня во второй половине дня в их роскошное имение в Коппе, поскольку она не будет занята банковскими делами сегодня после обеда, ведь все банки закрыты. Будет чай для дам, — улыбнулась она, показав длинные кривые зубы, и с достоинство сглотнула слюну. — О, как мне хочется поскорей увидеть дорогую Коринну! Она необыкновенно умна, у нее такой богатый внутренний мир, она так балует своих бедняков, отдает им свои почти не ношенные туфли, а они ведь такие неблагодарные, в общем, человек большой души, мне всегда так приятно с ней, у нас истинное родство душ, мы ведем проникновенные беседы о высоком в ее шикарной гостиной в Коппе, двенадцать на семь метров. Я должна сказать, что с ней я гораздо ближе, чем с ее дорогим мужем, он, конечно, тоже очень мил и вежлив, но чересчур сдержан, все-таки дипломат. На чем я остановилась? Что-то я забыла, о чем шла речь. Ах, ну да, Адриан, видя, что Рампалей заполучить на ужин не удалось, решил взять быка за рога и перед отъездом во Дворец смело позвонил своим друзьям Канакисам и сразу получил согласие двоих, то есть его и жены. И вот все улажено, с нашим Диди не пропадешь, мы договорились на званый ужин у нас сегодня вечером, между прочим, месье Канакис племянник министра.

— Королевства Греции, — уточнил месье Дэм, который вновь вцепился в усишки, чтобы подсоединить их к бородке.

— Нам повезло, что они приняли приглашение уже на завтра, хотя их и застигли врасплох, ведь приглашение было несколько внезапным, спонтанным, не правда ли?

— Это замечательно, мадам.

— Надо было видеть учтивость и остроумие Диди, который разговаривал с мадам Канакис, он называл ее мадамочка, с элегантностью светского человека, с такой обходительностью. В любом случае я очень довольна, мой ужин спасен, а то меня аж тошнило от мысли, что все эти изысканные яства придется есть нам самим, особенно черную икру. И потом, можно будет использовать карточки с напечатанным меню. После этого Адриан позвонил Рассетам, но никто не подошел к телефону — ну, просто тайна, покрытая мраком ночи. Он мне только что звонил из Дворца, потому что всегда держит свою Мамулю в курсе всех дел, ну вот он мне позвонил и сказал, что многократно перезванивал Рассетам, но никто не подходил, я думаю, они в отъезде, где-нибудь путешествуют, это, конечно, жаль, ведь мадам — дочь вице-президента Красного Креста.

— Международного Комитета Красного Креста, — уточнил месье Дэм.

— Это в самом деле очень печально, — сказала Ариадна.

— Тем более нам есть чем угостить, и все самого лучшего качества. Придется предложить им по две порции икры, поскольку ее нельзя долго хранить.

— Это прекрасная идея, — сказала Ариадна.

— С одной стороны, это довольно расточительно, если принять во внимание цену икры, но все же лучше, чем она пропадет, так мы хоть сделаем людей счастливыми, вы не находите, Ариадна?

— Это в самом деле очень правильно. Могу ли я сделать еще какие — нибудь покупки для вас, мадам?

— Ну, что ж, вы можете привезти мне фунт английского листового чаю, и столько же кофе, но только колумбийского.

— Он крепче, чем бразильский, — добавил месье Дэм.

— С удовольствием, мадам.

— Большое спасибо, Ариадна, — сказала мадам Дэм и в порыве чувств схватила невестку за руки и поглядела на нее проникновенным взором. — Купите мне еще пачку «Пальмины», это гораздо полезнее, чем обычное масло.

Ариадна поинтересовалась, не сможет ли она оказать ей еще какую — нибудь услугу, и мадам Дэм попросила, если это ее, конечно, не затруднит, зайти в бюро утерянных вещей и отнести туда связку английских булавок, которую она позавчера нашла в трамвае, там их было две дюжины, совершенно новых, наверно, какая-нибудь бедная женщина из народа потеряла их и теперь мучается. Ариадна сказала, что такое поручение ее нисколько не затруднит, она все равно проедет через Бургде-Фур, поскольку хотела записаться на курсы кулинарии. Мадам Дэм взяла это на заметку и одарила невестку мимолетной улыбкой.

— В таком случае, может быть, вы будете так любезны, что заедете к мадам Репла, моей знакомой по кружку кройки и шитья, которая живет как раз в Бург-де-Фур, и скажете ей, что я ее обманула, вот ужас-то, причем не нарочно, конечно, но все равно меня это гнетет, и я хотела бы сбросить этот груз с души, а то я, может быть, и от этого так плохо сплю. Я сказала ей, что Сен-Жан д'Ольф имеет высоту девятьсот сорок метров. А вчера вечером проверила и обнаружила, что ошиблась на сто метров! Высота Сен-Жан д'Ольф восемьсот сорок метров! Скажете ей об этом?

— Охотно, мадам.

— Спасибо, дорогуша, спасибо. Видите ли, я не могу жить во лжи. Например, если я пишу письмо друзьям, я не могу передать привет от Ипполита, не спросив его позволения. А если вдруг его нет дома, я не передаю привет, даже если это его лучшие друзья! Правда прежде всего, и в большом, и в малом! Спасибо, еще раз огромное спасибо, дорогая, — улыбнулась мадам Дэм; стекла ее очков излучали любовь.

Ее невестка вышла, она посмотрела на мужа, который сделал нейтральное лицо — ни «за», ни «против». Но в душе он ликовал, он был безмерно горд за свою любимую Ариадну. Но все равно надо держать ухо востро, осторожность не помешает.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросила мадам Дэм.

— Ну, я думаю, пожалуй, что…

— Ладно, допустим, что это так и будет продолжаться. Для меня главное подтолкнуть ее к вере. Ты заметил, рецепт этого своего пирога она нашла в религиозном журнале, я вот думаю — в каком, но все равно это хороший знак. Помнишь, она спрашивала у меня про маленькую комнатку внизу, хотела сделать там маленькую гостиную с пианино и всякое такое. Я не разрешила, потому что эта комнатушка — просто клад, я хотела сделать там чуланчик, но, тем не менее, я откажусь от этой идеи. Скажу ей сегодня за обедом, что она может получить ее в свое распоряжение. Ох, это для меня немалая утрата, но, мне кажется, сделав это, я буду счастлива, что пожертвовала собой.

XXIV

Дядюшке Салтиелю было очень стыдно — до сих пор он еще не успел вознести утреннюю молитву. Наскоро помыв руки, он пропел три хвалы, затем покрыл голову ритуальным платком и затянул положенные стихи псалма XXXVI. Он уже собирался надеть филактерии, как дверь с шумом распахнулась и на пороге появился Проглот, стуча альпинистскими шипами на ботинках.

— Мой собрат и кузен, — сказал он, — вот я предстал пред тобой, чтобы донести до твоего слуха разумные слова, предназначенные тебе и никому более. Итак, я начну. Мой преданный друг, товарищ моей юности в радости и горе, скажи, доколь будет длиться эта мука?

— Какая мука? — спокойно спросил Салтиель, аккуратно складывая свой ритуальный платок.

— Приготовься внимать моим словам, и я расскажу тебе! Так вот, небесными путями перебравшись из Лондона в Женеву, мы оказались в этом славном городе тридцать первого мая на самой заре, а сегодня уже вторник, пятый день июня. Я правильно говорю? Возражений нет?

Принято. То бишь мы в Женеве уже пять дней, а я еще ни разу не видел твоего досточтимого господина племянника! Ты-то его эгоистично видишь ежедневно и не посвящаешь нас в тайну ваших встреч, очевидно находя в этом какое-то легкодостижимое преимущество для себя. Ты всего лишь удосужился прийти сегодня ночью и разбудить меня, прервав мой сон, невинный, как у младенца, чтобы с сатанинским коварством известить меня, как восхитительно ты провел время с вышеуказанным господином, и сообщить мне вдобавок в нескольких словах, краткость которых ранила мою душу, что он нанесет нам визит сегодня в десять часов в этой таверне, слово происходит от итальянского «taverna». Без горечи и обиды, имея привычку прощать оскорбления, подавив в душе львиный рык возмущения и гиений вопль зависти, я довольствовался скромной чистосердечной улыбкой, предавшись непредвзятой радости по поводу визита твоего племянника, который кроме всего прочего, и мне не чужой по крови! Я ждал в нетерпении с самого восхода солнца…

— Почему это с восхода, если он сказал в десять часов?

— Такая уж у меня страстная, нетерпеливая натура! И что теперь уже половина одиннадцатого, и ни краешка ноготка никакого племянника! И так проходят дни, в печали и бездействии! Так не может дальше продолжаться, я умираю от тоски в такой атмосфэре! С момента, как я приехал в эту вашу Женеву, что совершил я грандиозного, выдающегося, достойного памяти грядущих поколений? Ничего, друг мой, ничего, кроме того, что оставил красиво написанную от руки визитку у этого невежи, ректора Женевского университета, невоспитанного и недостойного человека, который меня-таки даже не поблагодарил! В общем, жизнь моя утекает по капле в этом городе вечного ожидания и глупых чаек с их пронзительными ревнивыми криками. Уже пять дней, друг мой, я веду жизнь, лишенную смысла, лишенную поэзии, лишенную идеалов. Я хожу взад-вперед в унынии и отупении и разглядываю витрины, а еще я ем и сплю! Короче говоря, совершенно растительное существование, без приключений, без идей, без ярких событий и неожиданных открытий, без какого-либо действия! И как следствие, с наступлением вечера, не зная, чем заняться, не радуясь никаким удачам, бледный, с потухшим взором, я горестно ложусь спать рано-рано, как только стемнеет, как только вдовий покров ночи начинает спускаться на землю! И ты-таки называешь это жизнью? Короче, твой племянник пренебрегает нами, и у меня от этого все поджилки трясутся. Он обещал, он не сдержал слово, и я сужу его по всей строгостью! Ему не хватает фамильной гордости, вот тебе мое мнение! Что ты на это можешь ответить?

— Наглец, тебе ль судить его? У тебя что, есть грамоты, ты облачен ответственностью?

— Я бывший ректор!

— И коновал! Ты не понимаешь, что ли, что у него наверняка образовалось какое-нибудь дело мирового значения, которое непременно надо решить сегодня утром! Не хватает чувства семейственности, вот уж впрямь! А три сотни золотых наполеондоров, невыразимо тяжелых, которые он заставил меня принять сегодня вечером, чтобы разделить между нами пятерыми, о чем я незамедлительно сообщил тебе, как только вернулся в отель, и ты тут же захотел получить свою долю, о скупец, о всепожирающий лев!

— Я сделал это, чтобы скромно и невинно положить их под подушку и слышать во сне их волшебную музыку!

— Не хватает фамильной гордости, вот уж впрямь! Шестьдесят золотых наполеондоров, деньги, имеющие хождение в Швейцарии!

— Имеющие хождение и дарящие свободу, я согласен! Но что мне наполеондоры и их радость, если я не могу действовать, созидать и вызывать восхищение! Все, что мне нужно — это жизнь бурная, богатая событиями, спорами и военными хитростями. То есть короткая жизнь, перед тем как наступит долгая смерть! Будь благоразумным, о, Салтиель, и пойми мою печаль. Мы в Женеве, городе шикарных приемов, а я не был ни на одном! Значит, твой племянник намерен держать меня в золотой клетке и довести до злокачественной анемии? Я больше не могу, я впустую выпускаю пар и буксую на месте, и эта инертная жизнь меня превращает в сушеную водоросль!

— И каков же вывод из твоих слов, о говорун?

— Что мы все идиоты, за исключением меня! И что, если он не придет к нам, мы пойдем к нему, в его Дворец Наций!

— Нет, он обозлится, если мы придем без предупреждения. Я сейчас поговорю с ним по электрической связи и напомню ему, что мы его ждем.

— Но какая-такая нам радость, если он придет сюда? — простонал Проглот, выдав свои сокровенные мысли. — Нам же хочется видеть его среди министров и послов, и наша душа запоет, потому что ей нужны министры и послы, одним словом, знаменитости и оживленные беседы с вышеуказанными знаменитостями! Вперед, Салтиель, двинемся навстречу опасной жизни, полной приключений, отправимся нанести ему визит в это изысканное место, где собираются сильные мира сего. Заострим сердце мужеством! Поставим его перед фактом! Между прочим, мой дедушка был двоюродным братом его дедушки! И к тому же, мой дорогой, там есть очень жирные вакансии в этой Лиге Наций, это шанс! Кто знает, что приготовит нам судьба, если мы туда отправимся сегодня? Может, там меня ждет знакомство и дружба с лордом Бэлфуром! Кстати, я читал в местной газете, что парижский граф, наследник сорока королей, которые на протяжении веков правили Францией, находится сейчас в Женеве! И именно сейчас он вполне может быть во Дворце Наций, и я жажду познакомиться с ним и завоевать его симпатию несколькими заявлениями роялистского толка, потому что я хочу принять меры предосторожности на случай, если во Франции вновь установится монархия! Поверь мне, Салтиель, твой племянник будет счастлив так неожиданно повидаться с нами, и с уст его слетят крики ликования, даю слово! Вперед, Салтиель, насладимся обществом твоего племянника и увидим его при исполнении его важных обязанностей, чтобы твоя грудь надулась от гордости и моя заодно!

Он так говорил еще долго, и бедный Салтиель позволил себя убедить, поскольку он был стар, ослаб под тяжестью своих семидесяти пяти лет и к тому же любил внука. Он встал на дрожащих, подгибающихся ногах, и сияющий Проглот распахнул дверь и громоподобно призвал Соломона и Михаэля, которые в коридоре ожидали результата переговоров.

— Полундра, приготовиться к светской жизни, господа! — закричал он. — На повестке дня визит к Его Превосходительству! В пышных парадных одеждах, обязателен шикарный вечерний костюм. Не посрамим нашего родного острова и потрясем роскошью наших туалетов всех этих гоев! Для этого, дорогие мои, не жалейте наполеондоров, которые дядюшка передал нам от нашего щедрого родственника! Кто не сумеет одеться сногсшибательно, не будет допущен до созерцания министров и послов! Так я сказал! Что касается меня, с помощью этих наполеондоров в кармане, пока не закрылись шикарные дорогие магазины, я побегу приобретать новую экипировку, всякие изящные аксессуары и безделушки, все самое дорогое и буду расплачиваться щедро и открыто, принимая любую цену с достойным безразличием, хоть бы и до небес! Вперед, мои любимые, последуйте моему примеру!

В два часа дня в своей комнате Проглот, уперев руку в бок, любовался собой в маленькое зеркальце. Новый фрак с шелковыми лацканами. Накрахмаленная рубашка. Галстук лавальер в горошек, выглядящий несколько дилетантски. Ввиду жары — на голове панама. Пляжные туфли — по причине больных суставов. Теннисная ракетка и клюшка для гольфа, чтобы выглядеть английским дипломатом. Гардения в бутоньерке. Лорнет эрудита, увенчанный черной ленточкой, которую он галантно покусывал своими длинными зубами. И — главный сюрприз, который он будет держать про запас в заднем кармане и достанет непосредственно перед встречей с господином Солалем. Да, более благоразумно будет славного Салтиеля поставить перед фактом, а то ведь он такой придира.

Некоторое время спустя вошли Мататиас и Михаэль. Последний не сменил своего облачения служки в синагоге: шитый золотом жилет, украшенный шашечками и сутажом, гофрированная фустанелла, туфли без задников с загнутыми носами, украшенные красными помпонами, широкий пояс, из-за которого торчали рукоятки двух старинных пистолетов с золотыми насечками. Проглот одобрил его амуницию. Очень хорошо, Михаэля примут за его адъютанта. Что касается Мататиаса, он ограничился тем, что снял лампасы со свой формы сотрудника похоронного бюро (он получил ее от одного из должников, наследника служащего конторы ритуальных услуг) и к тому же надел кубинский котелок, найденный в самолете Лондон-Женева. Как-то бесцветно выглядит Мататиас, подумал Проглот, но это, может, и хорошо, я буду лучше выглядеть на его фоне. Оба кузена удивились, как сияет, отбрасывая черные блики, его раздвоенная борода, и он объяснил, что не нашел своего бриллиантина и решил заменить его сапожной ваксой, и получилось очень даже неплохо.

Между тем вошел покрасневший Соломон, в костюме из магазина «Чудо-ребенок». Поскольку ему не удалось подобрать ничего подходящего на свой малюсенький рост, он решил приобрести костюм для первого причастия, который находчивый — или же насмешливый — продавец тут же ему посоветовал. Он был особенно горд нарукавной повязкой с шелковой бахромой, не имея никакого представления о ее религиозном характере, как, впрочем, и остальные Доблестные. Он гордился также маленьким пиджачком а-ля Итон, без фалд, который Проглот тут же окрестил «полуперденчик».

Наконец вошел Салтиель, и Проглот с радостью отметил, что он так и остался в своем ореховом рединготе. Вот и прекрасно, он один будет блистать, один будет на высоте, будет выглядеть подлинным европейцем, и все принимут его за главу делегации. Наполеоновским взором Салтиель оглядел своих кузенов. Только Михаэль удостоился похвалы.

— Соломон, сними эту повязку, которая вовсе ни к чему. Мататиас, иди с непокрытой головой, если у тебя нет головного убора. А ты. Проглот, к чему этот маскарад? Ну фрак, ладно, можно оставить. Но от остальных мерзостей, пожалуйста, избавь. А не то я устрою, что тебя вообще не примут.

Тон был таков, что Проглот вынужденно послушался. Теннисная ракетка, клюшка для гольфа, панама и пляжные тапочки были заменены соответственно на портфель тонкого сафьяна, тросточку с золоченым набалдашником, серый цилиндр и лаковые лодочки — все эти аксессуары пришлось срочно бежать и покупать, поскольку дядюшка был неумолим. Но касательно галстука лавальер, гардении и лорнета Проглот держался насмерть, кричал о тирании, стенал, что его хотят обесчестить. Чтобы восстановить мир, Салтиель уступил.

— Вперед, к наслаждениям жизни среди власть имущих! — закричал Проглот.

Фиакр остановился перед главным входом во Дворец Наций, и Проглот спустился первым. Швырнув луидор в голову извозчику, он вошел, сопровождаемый другими Доблестными, в огромный холл, пустынный в этот послеобеденный час, и быстро направился в туалет. К ужасу всех кузенов, он через некоторое время вышел оттуда, и на груди его красовалась лента ордена Почетного легиона. Чтобы предупредить любые возражения, прежде всего он поспешил нейтрализовать Салтиеля.

— Это уже свершившийся факт, друг мой! Поздно негодовать! Ты же не станешь устраивать скандал прямо здесь и ниспровергать мое могущество! К тому же этот знак отличия не только вполне заслуженный, но и к тому же настоящий, купленный в самом Париже, и очень даже дорого, в специальном магазине, в который я тайно заходил перед нашим отъездом в Марсель. Так что ни слова и вперед, господа, те, кто любит меня, за мной! Пусть моя красная лента ведет вас, как знамя!

На первом этаже Солнье поспешно вскочил, ослепленный сиянием ордена и к тому же попривыкший к экзотическому виду всякой заморской фауны. Президент, глава какого-нибудь маленького южноамериканского государства, подумал он, хотя его и несколько смутил синий в белый горошек галстук лавальер и странные костюмы свиты. Но орден на груди — а вдруг и впрямь важная птица — определили его дальнейшее поведение. Он кисло улыбнулся и стал ждать дальнейших представлений.

— Делегация, — объяснил Проглот, поигрывая тросточкой с золоченым набалдашником. — Переговоры с господином Солалем!

— Ваше сиятельство ожидают, я полагаю, господин президент. — (Вместо ответа крестоносец изобразил презрительную улыбку и крутанул тросточку в обратную сторону.) — Как мне вас представить, господин президент?

— Инкогнито. Политическая тайна и секретные переговоры. Тебе будет достаточно, о лакей, передать ему пароль — Кефалония. Давай беги! — велел он швейцару, который поспешил исполнить приказание.

Вернувшись, запыхавшийся Солнье сообщил господину президенту, что господин заместитель Генерального секретаря сейчас на конференции с господином Леоном Блюмом и он просит господина президента и сопровождающих его господ немного подождать. Он проводил странную компанию в маленькую гостиную, приготовленную для особо важных гостей.

— Знайте, дорогой мой, что я-таки не стану ждать больше пяти минут, — сказал ему Проглот. — Это правило, которым я всегда руководствуюсь в своей политической жизни. Предупреди об этом тех, кого следует фактически и по праву.

Не успела дверь закрыться, Салтиель поднял указующий перст и велел немедленно снять лживый орден. «Немедленно, презренный!» Проглот ухмыльнулся, но послушался, подозревая, что влиятельному племяннику не особенно понравится эта лента, которая к тому же уже сыграла свою роль. И потом, ведь возможны осложнения с этим Леоном Блюмом, с которым они могут случайно столкнуться и который, как президент Совета, наверняка должен знать наперечет всех кавалеров ордена Почетного легиона. Он стащил с себя ленту, молитвенно облобызал ее, положил в карман и сел, искоса взглянув на Салтиеля.

— А теперь, господа, — сказал тот, — пусть вашим девизом отныне станет сдержанность и хорошее воспитание, поскольку за этой обитой кожей дверью два великих ума обсуждают решения на благо человечества. Соответственно, чтобы я слышал, как муха пролетит, даже самая малюсенькая!

Доблестных впечатлила пышность убранства гостиной, и они сидели тихо как мыши. Соломон сложил ручки, чтобы показать, как он хорошо воспитан. Михаэль чистил ногти кончиком одного из ножей и даже не возразил, когда молчаливый Салтиель вырвал у него изо рта сигарету, едва он изготовился курить. Маттатиас оглядывал мебель, щупал ковер и производил в уме вычисления.

В полной тишине Салтиель улыбнулся. Может быть, Соль представит его господину Блюму. В этом случае, если обстановка будет благоприятной, он спросит его, не кажется ли ему, что рабочие во Франции как-то слишком часто бастуют. И даже, может быть, он посоветует господину Блюму не оставаться слишком долго на посту главы кабинета министров, чтобы не вызывать зависть конкурентов. В политике евреи должны держаться несколько в тени, это более благоразумно. Министр — да, но первый министр — это уж как-то слишком. Потом мы лучше наверстаем в земле Израильской, с Божьей помощью. В любом случае, он скоро увидит Соля в его роскошном кабинете, и, кто знает, может быть, Соль отдаст пару распоряжений по телефону перед лицом восхищенных кузенов. Он оглядел их с нежной, ласковой улыбкой, ожидая радостной вести — можно заходить. И кто знает, может быть, Соль поцелует ему руку, а остальные будут пораженно глядеть на это. Так он мечтал, пока Соломон складывал стихи, чтобы немедленно прочесть, и пока Проглот, поутративший уверенности в себе после снятия ордена, многократно пытался подавить нервный зевок, заканчивая попытку на самой высокой ноте.

Дверь наконец открылась, и Доблестные повставали с мест, и Соломон забыл свой стих, и руку Салтиеля и вправду немедленно поцеловали. Тогда маленький старичок, ослабев от наплыва чувств, достал носовой платок в крупную клетку и шумно высморкался. Солаль пригласил их присесть, и кефалонийцы расселись по местам, причем Соломон был поражен мягкостью кресла и чуть было не утонул в нем целиком.

— Хорошо ли прошла беседа с господином председателем Совета министров? — предварительно кашлянув, спросил Салтиель.

— Речь шла о вещах, представляющих государственную тайну, я не могу говорить об этом, — ответил Солаль, который знал, какой ответ придется им по душе.

— Совершенно верно, Ваше Превосходительство, — встрял Проглот, ибо не мог упустить возможность вмешаться и обратить на себя внимание. — Покорнейше прошу заметить, совершенно верно.

— А скажи мне, Соль, вы хорошо расстались с господином президентом Совета министров?

— Мы обнялись и расцеловались.

Дядюшка притворился глухим, чтобы еще раз услышать последнюю фразу и быть уверенным, что все расслышали ее как следует. Он кашлянул, оглядел четыре доблестных лица, полюбовался произведенным эффектом.

— То есть вы обнялись и поцеловались, ты и первый министр, очень, очень хорошо, — сказал он громко, в расчете на Маттатиаса, который был порой туговат на ухо. — А скажи мне, дитя мое, это государство Ватикан, мне кажется, оно такое маленькое, такое незначительное и жалкое, мне обидно за господина Папу, у него такое хорошее лицо. А может, Лига Наций смогла бы-таки ему увеличить территорию, все же это он глава суверенного государства? Ну, впрочем, я говорю тебе это, чтобы ты поразмыслил на досуге, просто, понимаешь, мне уж больно симпатичен Его Святейшество. Ладно, ты увидишь, если тебе удастся чем — нибудь помочь, это будет доброе дело. Итак, сын мой, как я узнал вчера, тебе еще присужден-таки орден от богатейшего Леопольда Второго, короля Конго. Я забыл сказать вам об этом, господа, — заметил он, обратившись к примолкшим кузенам. — Соответственно, ты командор двух орденов, французского и бельгийского. Я всегда питал уважение к Бельгии, это страна торжества здравого смысла. А кстати, дитя мое, — добавил он с невинным видом, — президент республики тебе не предлагал в последнее время орден Почетного легиона? Нет? Забавно. Никогда он мне особенно не нравился.

Солаль предложил прохладительные напитки. Салтиель заказал маленький черный кофе, если возможно. Соломон охрипшим голосом осмелился сказать, что ему очень нравится малиновый сироп, и он промокнул лоб, омертвевший от стыда. Михаэль отдал предпочтение коньяку с двумя яичными желтками. Прикрепив свою жвачку к ручке кресла, Маттатиас сказал, что он не хочет пить, но согласен принять ценную бумагу, чтобы попробовать что-нибудь попозже, в городе.

— Что касается меня, Ваше Высочество, — сказал Проглот, — мне хватит какой-нибудь мелочи, скромней некуда. Несколько ломтиков ветчины, чистой и кошерной части свиной туши. С горчицей и мягкими хлебцами, если сие возможно.

— Не слушай этих невеж! — вскричал Салтиель, который больше не мог сдерживаться. — О бесстыдники, о грубияны, кто вас воспитывал и где, думаете, вы находитесь! В привокзальном буфете или же в таверне? Соль, если ты простишь их, кофе каждому, и ничего больше! — (Скрестив руки и чувствуя себя как дома, он одного за другим окинул взглядом невеж.) — Малиновый сироп, вот и впрямь! Яичные желтки! Ценные бумаги! А этот бесстыдник, настоящий франкмасон со своей ветчиной!

— О, сердце тигра! Невинный скромный брекфаст, и тот надо вырвать у меня изо рта.

Спустя несколько минут мисс Уилсон, — которой Солаль соизволил церемоннейше представить всех Доблестных, отдельно отмечая степень родства, — расставила перед экстравагантными посетителями пять чашек кофе и вышла, не сказав ни слова, более обычного лишенная всех фундаментальных выпуклостей, так что Проглот позволил себе спросить, где перед у этой очевидной девственницы, а где зад. Салтиель испепелил его взглядом. Последний раз он приводит этого демона в приличные места! А демон, взбодренный улыбкой Солаля, скрестил ноги, чтобы выставить напоказ лаковые лодочки, понюхал гардению, погладил свою бороду, испачкав черным пальцы, и взял слово.

— Дорогое вы наше Превосходительство, — обратился он к Солалю с лукавым и понимающим видом, — есть ли у вас вакантная должность начальника отдела для способного человека?

— По сути дела, — сказал Солаль, — вы были бы самым толковым руководителем, который когда-либо у меня работал.

— Дело сделано, Ваше Превосходительство! — прервал его Проглот, вставая. — Я согласен! Договор на уровне волеизъявления заключен, вступает в силу безупречный и двусторонний контракт, хотя и заключенный на словах. Спасибо от всей души! Вы добровольно высказали Ваш высочайший указ, и теперь я рассчитываю на Ваше честное слово и лояльность! До скорого, Ваше любезнейшее Превосходительство, — сказал он, направляясь к двери, — и будьте уверены, что я оправдаю оказанное мне высокое доверие!

— Куда идешь ты, несчастный? — вскричал Салтиель, преградив ему дорогу.

— Сделать заявление прессе о моем назначении, — ответил Проглот, — познакомиться с подчиненными, обойти замок, обменяться мнениями, раздать приказания и рекомендации, подсобрать налоги.

— Я запрещаю тебе выходить отсюда! Соль, не позволяй этому человеку чернить твое имя! Объясни ему, что он никуда не назначен! Начальник отдела, вот уж впрямь! Ты что, не знаешь, что он здесь все развалит? А ты сядь, дитя Сатаны! Соль, везде, где ни пройдет этот человек, воцаряется мерзость запустения! Обещай, что ты его не назначишь!

— Я не могу обещать, поскольку я его уже назначил, — сказал Солаль, чтобы как-то утешить Проглота. — Но в соответствии с вашим желанием я его увольняю.

Проглот вполголоса пожелал Салтиелю, чтобы его приподняло да шлепнуло, но потом утешился мыслью о визитных карточках, которые он закажет незамедлительно, и в них будет значиться, что он — бывший начальник отдела в Лиге Наций! Он сложил руки и в свою очередь смерил взглядом Салтиеля, пока Солаль, улыбаясь, что-то писал, — ему пришел в голову способ скрасить последние годы Салтиеля.

— Дядюшка, могу ли я попросить вас выполнить некую официальную миссию для Лиги Наций?

Салтиель побледнел. Но он сумел повести себя достойно и сдержанно и ответил, что весь целиком в распоряжении организации, которую давно ценит и уважает, и если его слабые познания могут быть полезны, и тэдэ. Короче, он остался очень доволен своим ответом. Бросив индифферентный взгляд в сторону Проглота, мирный взгляд сильного человека, издавна привыкшего к успеху, которого ничем не удивишь, он с бьющимся сердцем спросил, в чем же заключается эта миссия. Ему тогда объяснили, что раввин Лозанны недавно информировал Секретариат, что он организует серию конференций о Лиге Наций. Первая состоится как раз сегодня в четыре тридцать. Будет весьма уместно и вежливо послать туда представителя Лиги Наций, облеченного полномочиями и аккредитованного официальным письмом, который почтит своим присутствием эту конференцию и передаст пожелания Генерального секретаря. Согласится ли дядюшка отправиться в Лозанну?

— Незамедлительно, сын мой, — сказал Салтиель, вставая. — Лозанна совсем близко от Женевы. Я быстро сяду на поезд. Давайте верительную грамоту. Спасибо. Прощайте, дитя мое, я бегу на вокзал.

— Погодите, — сказал Солаль, отдал по телефону какие-то распоряжения по-английски, положил трубку и улыбнулся маленькому старичку. — Дядюшка, вас отвезут в Лозанну на официальной машине, которая потом привезет вас обратно в Женеву, как только ваша миссия будет считаться выполненной. Машина ждет вас. Швейцар проводит вас до нее.

Еще раз Салтиель метнул в Проглота спокойный взгляд триумфатора. Держа в руке рекомендательное письмо, он предложил кузенам сопровождать его в качестве советников, если, конечно, все согласны, что лишь он имеет право, как облеченное полномочиями лицо, говорить с раввином. Все Доблестные приняли его предложение, кроме Проглота, который, в очередной раз скрестив руки, заявил, что он не привык быть на вторых ролях, и к тому же миссия, обращенная к простому раввину, скорей всего невежде, ему кажется вовсе лишенной интереса.

Высунувшись в окно, Солаль следил за отъездом дядюшки, которому шофер в ливрее, сняв кепку, открывал дверцу «роллс-ройса». Носитель миссии проворно взобрался в машину, потупив голову на манер чрезвычайно занятых политических деятелей и министров, рядом с ним сели Маттатиас и Михаэль, а Соломон сел рядом с шофером. Машина тронулась, Солаль улыбнулся, он радовался, что удалось сделать доброе дело. Миссия была абсолютно безопасна, если дядюшка даже что-то перепутает, раввин будет к нему снисходительным. Евреи всегда разберутся между собой.

— Ваша светлость, — сказал Проглот, указывая на кожаное канапе, — присядем на этот диван нашей интимной дружбы и побеседуем теперь, когда мы одни, как светский человек со светским человеком. Ваша светлость, я хочу со всей откровенностью задать вам один вопрос. Не могли бы вы наделить меня каким-нибудь самым маленьким дворянским титулом, чтобы я занял соответствующее моим заслугам положение в обществе? Например, используя вашу должность заместителя начальника земного шара, не могли бы вы сделать из меня юридического лорда, с париком, который кладет на голову преступника черный мешок, когда приговаривает его к смерти. Нет? Ну и ладно, Ваша светлость. А сколько у Генерального секретаря заместителей?

— Три.

— А не могли бы вы шепнуть на ушко вашему английскому начальнику, чтобы он увеличил их число до четырех, ведь это число приносит счастье, и одновременно ловко внушить ему, что я предполагаю поделиться с ним жалованьем, если он человек понимающий. В этом случае шепните ему на ушко на его языке «фифти-фифти», чтобы ему было понятней. Нет? Ну и ладно, Ваша светлость. Неприятности не могут меня сломить. А тогда нельзя ли хотя бы выписать мне в качестве бывшего начальника отдела небольшую пенсию, которой я мог бы спокойно распоряжаться и чтоб она еще и осталась в случае моей смерти для поддержания троих бедных моих сироток? Нет? Жаль, жаль. А вот есть еще одна небольшая комбинация. Ведь сотрудники Лиги Наций обладают дипломатическим иммунитетом, и их минуют всяческие таможенные придирки, так что я мог бы организовать скромную и невинную контрабандную аферу, пересекая границу в качестве дипкурьера. Что на это скажете, Ваша светлость? — спросил он, приложив палец к носу. — Нет? Я понимаю вашу щепетильность, она делает вам честь. Не будем больше об этом, считайте, что я ничего не говорил. («Какой все же упрямец этот Салтиелев племянник!» — подумал он.)

Солаль вновь позвонил, поскольку ему хотелось помучить мисс Уилсон видом своего несуразного родственника. Когда она предстала перед ним, он отдал ей распоряжение. Пока он просил прислать к нему стенографистку, Проглот, упершись взглядом в потолок, обдумывал новую комбинацию. Вскоре вошла русская княгиня, роковая женщина, вся такая воздушная, к поцелуям зовущая, вооруженная внушительным задом и маленькой стенографической пишущей машинкой. Она уселась в ожидании, хлопая глазами, поднимая ветер длинющими ресницами и воинственно навострив груди.

— Вы готовы?

— Я всегда готова, — улыбнулась она.

— Письмо адресовано в Колоньи мадам Адриан Дэм.

Пока он диктовал письмо, княгиня, порхая пальцами по клавишам, не сводила с него глаз и непрерывно улыбалась. Этим она пыталась убить двух зайцев — продемонстрировать свое стенографическое мастерство и, надеясь на грядущее продвижение по службе, дать ему понять, что целиком в его распоряжении для всех видов работ не только стенографического характера. Все то время Проглот пребывал в позе человека чести, который не желает подслушивать. Для этого он встал, подняв глаза к потолку и держа в руке серый цилиндр, и замер с достойным, понимающим, торжественным и скромным видом. Но конечно же он не упустил ни одного произнесенного слова.

Когда она закончила, Солаль попросил княгиню передать ему письмо с Солнье. Она пришла в ярость, что не ей придется передавать письмо и, соответственно, не удастся покрасоваться перед начальником, покачивая бедрами, но все равно, мило улыбнувшись, поплыла к выходу, лихорадочно обдумывая по дороге, что, во-первых, надо пригласить на следующий коктейль этих Дэмов, с которыми зам генсека в таких приятельских отношениях, и, во-вторых, быть отныне очень любезной с малюткой Дэмом, если придется для него что-нибудь стенографировать.

— Ваша светлость, — продолжил Проглот, обмахиваясь своим шапокляком, — могу ли я, который нежно качал вас в детстве на коленях, по крайней мере рассчитывать на ваше великодушное содействие в получении какой-нибудь привилегии, типа дипломатического паспорта или пропуска через оцепление? Или, может быть, вы пожелаете поручить мне какую-нибудь миссию, которую я выполнил бы с достоинством слона, чистейшей преданностью верной собаки и быстротой преследуемого охотниками оленя или же угря, запрещенного нашей религией, но при этом потрясающе вкусного в копченом виде? Например, о господин племянник моего близкого друга Салтиеля, я всецело в вашем распоряжении, чтобы самому отнести мадам Дэм это письмо, которое вы только что продиктовали и содержание которого мне неизвестно, поскольку я искусственно вызвал у себя глухоту? Воля ваша! Только чтоб мне тоже досталась какая-нибудь миссия! Смилуйтесь, о мой единоверец, и пусть солидарность всего человечества не останется пустыми словами! О, Ваше Превосходительство, срочная и неожиданная кишечная потребность обязывает меня незамедлительно временно откланяться. До скорого, со всей возможной симпатией и взаимопониманием, — улыбнулся он, грациозно поклонился и вышел, осторожно поддерживая живот двумя руками.

Через несколько минут он вернулся, вооруженный несколькими новыми аргументами, и обнаружил, что Солаль склонился над письмом, которое ему принес Солнье. Он, не садясь, скромно ждал, поскольку его внезапно огорчила мысль, что английский король скорей всего больше не будет императором обеих Индий. Как жаль, этот титул так хорошо звучит! Какой наглец этот Ганди, но что еще можно ожидать от человека, который почти никогда не ест? Подписав письмо, Солаль поднял голову.

— Кишечная революция благополучно завершилась, Ваша светлость. Кстати, это была ложная тревога, кишки нас иногда обманывают. По этому поводу я хочу поздравить Лигу Наций с такими роскошными и удобными туалетами, я ими просто очарован! Будь у нас в Кефалонии такие, я бы оттуда в жизни не уезжал! И в заключение своей речи перехожу к самому существенному. Ваша светлость, подумайте, когда я вернусь в Кефалонию и меня спросят о моих свершениях в Женеве, я сгорю со стыда! Ведь что я могу им сказать со всей откровенностью? Ничего, Ваша светлость. Ничего, — повторил он, уронив лицо в руки. — Ибо, когда я прозябал в навязанной мне праздности, я отправился в Берн, маленький столичный городок, переполненный огромными, одетыми в черное женщинами, пожирающими громадные пирожные, и получил унизительный отказ от тупого государственного чиновника, до которого я пытался донести свое желание, вполне лестное для него, получить швейцарское гражданство, не теряя при этом, естественно, французского, и даже предложил заплатить за это цену, назначенную в разумных пределах на его усмотрение в соответствии с его порядочностью! Чем я тебе, спрашивается, не нравлюсь, что во мне такого плохого, спросил я, пылая справедливым возмущением. Давай, скажи свою цену! Но он был неумолим! О, сиятельная светлость, позволь мне выполнить какую-нибудь официальную миссию, из трех основных соображений. Во-первых, чтобы отомстить этому чиновнику, чтобы ему бросилась в лицо краска стыда, когда я приду рассказать ему об этом и скажу: смотри, какого человека ты потерял в качестве соратника! Во-вторых, чтобы не опозориться перед Салтиелем! И в-третьих, чтобы, выполнив миссию, которую вы мне дадите, я мог услаждать свой язык рассказами о ней населению того прекрасного зеленого острова, где вы впервые увидели свет! Было пять утра, уже далекая заря окрашивала угол неба розовыми всполохами, и горизонт излучал чудесное сияние! Я был там, в томительном волнении сидел на ступенях дворца великого раввина, вашего создателя, я был там, как преданная собака, сжимая руками виски, и в тревоге ждал, когда объявят о счастливом разрешении от бремени! О, какая неизъяснимая нежность охватила меня, когда я узнал, что вы появились на свет Божий, и сколько я тогда пролил счастливых слез! Я не растрогал вас, Ваша светлость? Тогда послушайте еще! Королям везет, они всегда на первом плане, им достается все внимание мировой общественности, а я вечно прозябаю в безвестности! Мое сердце обливается кровью, когда я читаю о грандиозных торжествах, когда в честь короля играют государственный гимн, толпа рукоплещет, а дурни солдаты салютуют своим оружием! А когда его принимает Папа Римский, все сопровождается такой пышностью и помпой, все эти швейцарские гвардейцы, все эти важные князья в черном, все эти улыбающиеся кардиналы рядком, и как Папа любезен с королем! А мне — ничего! Мне — никакой любви народной, никаких солдат с правом ношения оружия, никаких любезных Пап! А тем не менее я обожаю, когда мне салютуют оружием, а я милостиво принимаю приветствие, и мне очень хотелось бы пойти побеседовать с Папой, дружески, хотя и с некоторым почтением. Что он такое сделал, этот король, чтобы ему доставались все блага жизни? Родился, и все тут! Ну и что, я же тоже родился, и при этом более, чем он, одарен умением радоваться и горевать, возвышенным благородством сердца и величием интеллекта! И вот, после этого в честь короля организуется роскошный ужин, зажигают тысячи свечей, и копченого лосося сколько хочешь! А для меня, бедного Проглота, тараканы на кухне, картошка на обед и горькие слезы, когда я читаю меню королевского ужина. А в конце этого ужина, когда король нагрузился копченым лососем (самое вкусное — это спинка, она не такая соленая), Папа отечески треплет его по щеке, спрашивает его, не хочет ли он еще лосося или вот это шоколадное пирожное, все из сплошных сливок, и еще вручает ему орден, большой крест, как будто этому счастливчику уже не достаточно, этому счастливчику, который развился из такого же эмбриона, как и я! А какие необыкновенные, прекрасные игрушки у королевских детей, хотя они в подметки не годятся моим трем прелестным крошкам, которым Папа не дарит ничего, ничего, даже соленой фисташки! И Папа провожает короля до двери и прощается с ним со всякими почестями, и они даже обнимаются! Если я приду к Папе, разве он проводит меня до дверей, разве он меня обнимет? А я что, при этом не человек, я же тоже рожден от женщины, как король? Посмотрите на мои слезы, о прекраснейший эфенди, констатируйте их присутствие, пока они не испарились на щеках, горящих от горя и беспощадной ярости! И в заключение моей речи, дорогой господин, позвольте попросить вас доверить мне миссию Лиги Наций, которая вывела бы меня из мрака повседневности, поставив финальную точку в истории несправедливости, преследующей меня-таки всю мою жизнь, потому что не так важно быть великим человеком, как казаться им, и к тому же мне удастся тогда утереть нос Салтиелю, когда он вернется из Лозанны, крича, как голодная чайка, что он выполнял миссию, и расписывая ее в красках, я ведь не смогу этого вынести! О, Ваша светлость, вы улыбаетесь! О, я чувствую, вы уступаете! О, будьте благословенны!

И правда он улыбался Проглоту, одному из своих, одному из своего народа, и он любил его, и он чувствовал себя ответственным за него, и он гордился им, так же как и многими великими и благородными соплеменниками, на протяжении веков бесконечно выполнявшими миссию, миссию Богом избранного народа. Он любил весь свой народ, хотел любить их всех, их достоинства и недостатки, нищих и принцев. Такова любовь. Может быть, он вообще один во всем мире любил свой народ настоящей любовью любящего, любовью с вечной тоской своего народа в глазах. Да, надо показать этого несчастного дочери гоев, пусть она знает, откуда он родом, каковы его корни. Он отдал письмо Проглоту, который мигом в него вцепился. Действуя уже с позиции силы, надежно спрятав письмо в задний карман, верзила наконец сел, вальяжно скрестил ноги и заговорил совершенно другим, деловым тоном.

— Нам остается урегулировать только материальную сторону вопроса, если вы не против, дорогое мое Превосходительство. Да, всего лишь маленький вопросик представительских расходов, чтоб я соответствовал оказанной мне чести, в том числе расходы на машину, более подходящий к ситуации цилиндр, шелковые носки, расходы на стрижку.

— Вам нечего стричь, у вас больше нет волос, Проглот.

— А вот и нет, у меня осталось несколько, они очень тонкие, и вблизи их хорошо видно. Значит, массаж головы у парикмахера, мытье бороды с шампунем, маникюр, дорогие духи в целях дипломатических испарений, разные галстуки, чтобы я мог выбрать самый лучший, разложив их на своей кровати, и какое-нибудь новшество в гардеробе, ну, короче, чтобы выглядеть денди! На ваше усмотрение, учитывая, что у меня будет много расходов.

— О, король лжецов, о, обманщик, ты знаешь, что никаких расходов у тебя не будет, — рассмеялся Солаль.

— Дорогой мой господин, — сказал Проглот, звучно откашлявшись, чтобы подготовить ответный ход, — ваша проницательность обрубила мой кашель прямо в трахее, и я, онемев от стыда, униженно прошу принять мое признание. И впрямь, у меня не будет никаких расходов! И в соответствии с этим, не прекращая рассыпаться вам в благодарностях за то, что вы столь неожиданно и благожелательно перешли на «ты», я, раскаявшийся грешник, жду не каких-то невинно преувеличенных представительских расходов, но чудесного дара щедрого сердца, ибо добро всегда воздается за добро! — улыбнулся он, неотразимый, прелестный, ставший внезапно даже несколько женственным, и отправил своему властелину воздушный поцелуй. — Спасибо, и да хранит вас Бог, — сказал он, завладев банковской купюрой. — А красива эта молодая дама? — спросил он затем с ласковой отеческой улыбкой, чтобы закончить разговор на ноте душевной близости.

— А откуда ты знаешь, что она молодая?

— Мне знакомы тайны человеческого сердца, дорогой мой господин, и не чужда нежная чувствительность. А все-таки она красива, Ваше Превосходительство?

— Ужасно красива. А письмо — это чтобы увидеть ее последний раз. Потом — все будет кончено.

— Осмелюсь вам не поверить, Ваше сиятельство, — тонко заметил Проглот, поклонился и вышел, обмахиваясь банковской купюрой.

На улице, держа в руках драгоценное письмо, он решил сэкономить на такси и добраться до Колоньи своим ходом. Но тут его посетила прекрасная идея: остановить первый же автомобиль, объяснить, что он забыл бумажник, а ему срочно нужно повидать шурина, которого он любит как родного брата, которого сейчас как раз оперируют в клинике в Колоньи, удаляют почку! Нет, на самом деле это не принесет особенной прибыли. Да и к чему прибыль? Великий властелин выдал ему тысячефранковую купюру, и у него еще осталось много луидоров. Значит, нужно хватать одно из этих такси и мчаться в Колоньи! Но надо при этом проехать через отель, чтобы прихватить теннисную ракетку и клюшку для гольфа, чтобы произвести благоприятное впечатление на молодую даму. А еще поменять головной убор, надеть черный цилиндр, который больше подходил бы официальному лицу. Отлично. Он пошел, напевая, отставив в сторону шапокляк и поигрывая тросточкой, отлично владея собой и в придачу всей вселенной, носитель высшей миссии.

На углу улицы, сидя на складном стульчике возле стены гаража, слепой вяло играл на аккордеоне — ни для кого. Проглот остановился, порылся в кармане, бросил луидор в плошку, которую держала в пасти собака-поводырь, отошел, остановился, вопросительно почесал нос, повернул назад, положил банковскую купюру, погладил собаку. Потом, стремясь скорей стать облеченным полнотой власти лицом, побежал к остановке такси, а галстук лавальер струился за ним по ветру. И что только эти ослы на него так пялятся? Фрака никогда не видали, что ли?

XXV

Открыв входную дверь, месье Дэм отступил на шаг: таким впечатляющим было появление долговязого типа во фраке, с орденом Почетного легиона на груди, который с порога протянул ему свой цилиндр.

— В гардероб, — сказал Проглот. — Мой цилиндр в гардероб, как велит э дипломейтик кастомс, это по-английски, бай аппойтмен, — объяснил он вконец обескураженному маленькому бородатенькому человечку, с первого взгляда опознав в нем простака. — Только осторожно, не помните, он ведь новый. Как вы поживаете? Я — так прекрасно. Таков, каков я есть, чтоб вы знали, — продолжал он, тараторя с удивительной быстротой и крутя клюшку для гольфа, — я глава личного кабинета моего августейшего мэтра Его Превосходительства Солаля из Солалей, и мое прозвание среди мировой и лондонской великосветской общественности — сэр Пинхас Гамлет, А.Б.В, Г.К.Г, С.К.Ф Д., Л.С.К., о, какой это изысканный английский обычай упоминать всех этих почетнозвучащих инициалов, сразу чувствуешь себя важным персоном, но я еще главный маршал Королевского дома, и потому меня постоянно преследуют зависть и интриги, а еще, к тому же, я первый пэр экс аэкво в королевстве, чтоб я так жил, да, мой дорогой, вот я весь как на ладони, и еще я полноправный владелец земельных угодий, занимающих половину графства Шропшрипшир, и плюс к тому вдоль реки, я забыл того названия, простирается мой прекрасный персональный частный парк, он называется по-английски Джентльменс эгриментс и Лэвэтори, сокращенно Лэвэтори, оно знаменито огромным замком, гордо раскинувшим все свои сорок дозорных башен, о, милый замок моих предков, где столько раз на завтрак мне приносили яичницу с беконом, и я сидел за столом в кресле эпохи Людовика Четырнадцатого под картиной работы старых мастеров, а потом, как следует заправившись, в час дня я совершаю конных прогулок по Лэвэтори на своем сером в яблоках скакуне, о, Шропшрипшир, славный уголок моего олигархического детства, о, благородный Шропшрипшир, где я учил уроков в красивой итонской форме, с белым воротничком и в цилиндре, к которому я с тех пор привык, или вы видите, ну же, славный человек, не вешайте нос и не смотрите на меня, как пугливый зверек, а еще, кроме того, я награжден орденом Подвязки, он у меня под брюков, мой любимый клуб — «Кроусс энд блэквелл мэрмелейд», где я запросто беседую с архиепископом Канторберийский, он же Кентеберийский, на моего дорогого родного языка, и с дюжиной пэров Англии, моими преданными и элегантными друзьями, которое обыкновенно располагается на Даунинг-стрит, десять, или же в одиннадцатом доме на той же улице у шахматного канцлера, моего друга сэра Роберта Сесила, я-то зову его Боб, мы всегда говорим только по — английски, так же как с моей суверенной государыней, которой я сопровождаю в своем сером цилиндре на конных прогулок, мы их оба обожаем, и она и я, Роял эскот, Дерби оф эпсоум, уот из э квейшен, Бэнк оф инглэнд энд хауз оф лорд ин томато соус, фиш энд чипе ин Бакингем-пэлас, йоур синсерли, год сейв зе кинг, не правда ли?

— Вот только я нисего не понял, — сказал месье Дэм с растерянной улыбкой, которая понравилась джентльмену, и он был удостоен хлопка по плечу.

— Не волнуйтесь, дитя мое, это наша милая бестактность, мы, английские аристократы, ни с того ни с сего переходим на язык, которого был прославлен Шекспиром, но которого, увы, не понимают необразованные люди. Будьте таким образом уверены в моей снисходительности, и вернемся к делу. Вот письмо из заднего кармана, письмо от моего повелителя, который правит дворцом и обладает княжеского титула, а я его преданный вассал. Вы можете посмотреть на официального конверта, который указывает на его высокое, даже высочайшее, происхождение, отчетливо видны во всем великолепии две буквы, означающие Лигу Наций, чтоб я так жил! Посмотрите, но не надо трогать! Как вы видите, оно адресовано мадаме Адриан Дэм. Поскольку я предоставил доказательство моей правдивости, идите и позовите этой особы, а я здесь подожду ее появления, чтобы лично, в собственные руки вручить ей письмо со всеми надлежащими формальностями, а также завести с ней шутливой дружеской беседы, принятую среди светских людей. — В восторге от себя самого, он принялся обмахиваться теннисной ракеткой. — Вперед, найдите мне ее без колебаний и промедлений!

— Мне осень заль, месье, но она уехала за покупками.

— Хорошо, я посмотрю по ситуации. Сначала давайте познакомимся. Вы, собственно, кто? Метрдотель в неглиже?

— Я вообсе-то месье Дэм, соответственно ее тесть, — последовал робкий ответ, и бедняжка даже сглотнул слюну.

— Да? Член семьи? Награды есть?

— Мне осень заль, но у меня их нет, — сказал маленький старичок, облизав губы, и попытался стыдливо улыбнуться.

— Это, конечно, достойно сожаления, — отметил кавалер ордена Почетного легиона. — Тем не менее я вам доверяю и передаю вам письмо, предназначенное для прелестницы вышеуказанного пола. Как только она придет, вручите его ей, да не испачкайте, и нет смысла вскрывать его в ее отсутствие в порядке незаконного вторжения и нарушения общественного порядка. Поняли?

— Да, месье.

Проглот посмотрел на маленького человечка, почтительно замеревшего с письмом в руке, который держал его самыми кончиками пальцев, поскольку боялся как-нибудь испортить. Что теперь делать? Занять у него десять франков на обратную дорогу, объяснив, что личность такого ранга не должна иметь при себе денег, чтобы не выглядеть вульгарно? Не стоит, этот старикашка слишком уж славный. Внезапно идея шевельнулась в недрах его разума. Чтобы выманить ее наружу, он сильно потер черепные швы, и она явилась пред ним, прекрасная и сверкающая.

— Передача письма — это только первая часть моей миссии, — сказал он. — Есть еще ее большая и лучшая часть. Дело в том, что когда он не смог прийти к вам на ужин в прошлый раз по государственным соображениям, как он объяснил в дружеской личной беседе с таким близким человеком, как я, мой сюзерен делегировал меня для достижения того же эффекта совместной трапезы с великосветским человеком, можете проверить, это внесено в официального протокола, глава называется: «Полномочный представитель в области еды». Короче говоря, Его светлость мне вручил, именно вышеуказанному мне, специальный дегустационный мандат, подтверждающий моих исключительных прав на представление его интересов, касающихся поглощения пищи, на простого языка, который понимают плебеи, это означает, что я могу заменить его, сев за его место за столом, чтобы потом предоставить ему подробный доклад и отчет. Это практикуется в полномочных кругах и среди хорошо информированных источников, чтоб вы знали. Мой начальник хотел отправить меня так, чтобы я успел к полуденному ланчу, что более соответствует моему высокому положению, но в последний момент нас остановила необходимость утешить беднягу короля Эфиопии, который плакал горючими слезами. Но особенно не волнуйтесь, я перекушу чисто символически. Так что, мистер тесть, если вы не в курсе системы полдников по доверенности или если вас одолевает жадность, я, недолго думая, отправлюсь отсюда натощак, или как? Со стороны моего руководителя было любезностью в ваш адрес, он оказал вам большой чести. А теперь вам слово!

— Я весьма польссен, господин глава кабинета, — сказал маленький старичок, который начал потихоньку приходить в себя.

— Можете называть меня просто милорд.

— Я весьма польссен, милорд, и спасибо вам огромное, но, к созалению, я в доме один, обе дамы уехали, и потом со всераснего дня у нас нет служанки, она уела домой, потому сто была больна, и ввиду этого я долзен попросить вас немного подоздать.

— Плачевно выглядит такого светского приема, — сказал Проглот, ожесточенно ковыряясь мизинцем в ухе. — Дорогой мой, я должен отметить, что у вас нет совершенно никакой привычки к элегантных раутов, но это не важно, я буду к вам снисходительным. Я буду поводырем ваших безграмотных действий, и мы вместе пойдем на кухню и посмотрим там, что к чему. Мое превосходительство наплюет на протокол и поможет вам по мере сил, ведь аристократы всегда могут понять друг друга с плебеями. Гоните эти черные мысли и пойдем вместе запросто составим меню файф-о-клока. Но принесите мне моего цилиндра, поскольку в этом коридоре страшно дует.

Водрузив на голову цилиндр, он вошел на кухню, сопровождаемый господином Дэмом, которому велел посидеть, пока он будет изучать возможности. Сняв фрак для большей свободы движений, но сохранив на груди орден Почетного легиона, он направился к холодильнику и попробовал открыть его. Месье Дэм вскоре объяснил, не без стеснения, что холодильник запирается, а ключ у его супруги. Ему и вправду осень заль. Сразу поняв, в чем дело, Проглот утешил его, потрепав по щеке, и сказал, что он справится и так.

— Не волнуйтесь, дорогой мой, я проведу обследование и в конце концов добьюсь свою цель. Я привык.

Сидя на стуле, взволнованный маленький белёк следил взглядом, как сновал взад-вперед посвистывающий орденоносец, производя методические исследования, открывая ящички, осматривая шкафчики и объявляя, одну за другой, свои находки. Три банки сардин! Банка тунца! Довольно скромненько в качестве закуски, но, что делать! Батон хлеба! Кокосовое печенье! Банка варенья! Банка потрохов по-милански! Банка рагу из бобов с птицей!

«Вот приключение, — думал месье Дэм. — Очевидно, все богатые и знатные англичане эксцентричны, он не раз слышал об этом. Да, этот господин эксцентричен, но это важная персона, сразу видно, у него такой стиль, такая манера говорить, и к тому же такой же орден, как у президента Республики. Значит, надо предоставить ему свободу действий, не стоит его злить, тем более что это может повредить Диди. О-ля-ля, такая волнующая история!»

— Я просу проссения, милорд, я сейсяс вернусь.

— Идите, дорогой мой, ни в чем себе не отказывайте. А я покамест разогрею потрохов и рагу.

В том месте, что он называл «одно местечко», месье Дэм предался размышлениям. Вот уж приключение так приключение. Он, конечно, оригинал, но такой все же славный, доброжелательный, жаждущий помочь. А к тому же человек из высшего общества, весь такой гордый, и при этом не слишком гордый, с ним как-то легко. Он и представить себе не мог, что английский лорд умеет готовить потроха и рагу из бобов с птицей, может так спокойно шарить по шкафам и при этом пребывать в прекрасном настроении. Ох уж эти англичане. Полдник из мясных консервов — это весьма забавно. Но ведь известно же, что англичане любят плотные завтраки, может быть, с полдниками та же история. Полдник по доверенности — тоже забавно, но ведь и вправду известно, что всякие знаменитые личности высылают своих полномочных представителей на похороны, свадьбы, банкеты. Он об этом часто читал в журналах. Ну вообще-то этот месье со всей своей доверенностью лучше бы явился вчера вечером, все было бы готово, не то что импровизация, как сегодня. Очевидно, эти важные господа всегда так заняты, что все делают на скорую руку, как только у них появится время. Если бы Антуанетта оставила ключ от холодильника, он предложил бы этому господину съесть остатки икры. В общем, пусть делает как хочет, все для блага Диди.

Вернувшись на кухню, где вкусно пахло бобами и потрохами, он нашел орденоносца, по-прежнему в рубашке и цилиндре, нарезающего большими ломтями хлеб и в то же время не забывающего о кастрюлях, содержимое которых он помешивал деревянной ложечкой. Стол был накрыт и застелен красивой кружевной скатертью. Все было по правилам, приборы, красиво сложенные салфетки, хрустальные бокалы, сардины и тунец на блюде для закусок, и даже цветы посреди стола, ох правда, цветы из гостиной. Ничего себе, он обо всем подумал, этот месье, и какой он к тому же расторопный! Но что скажет Антуанетта, если она вдруг неожиданно придет?

— Помось вам резать хлеб, милорд?

— Сидите спокойно, мистер зять, сидите и не путайтесь у меня под ногами. И к тому же я уже закончил, двенадцать кусков нам для начала хватит. Их не удастся намазать маслом, и вина в этом вашей супруги и ее злосчастного замка.

— Я правда осень созалею, — сказал месье Дэм, понурив голову, виновный по доверенности.

— Ладно, предадим забвению. Эти скромненькие кокосовые печенья, старые и черствые, утратившие очарование пышности, и это клубничное варенье, несколько жидковатое, она положила слишком много воды и мало сахара, послужат демократическим десертом. Ясное дело, когда я приходил позавтракать к Джорджу, все было не так! Чесночная паста, фаршированные баклажаны, рубленая печень с луком, баранья нога с салатом, чтоб я так жил! Ведь Джордж отлично знает, что я обожаю баранью ногу в маринаде, с большим количеством лука. Джордж, это мой высокорожденный британский суверен, храни его Господь. Будьте любезны встать в его честь! Спасибо, можете сесть. Что до этих долгих ветров приключений, которые я пустил, так знайте, что при английском дворе так принято, таким образом гостю дают понять, чтобы он чувствовал себя как дома и не стеснялся. Ну все, надевайте вашу салфетку, начнем с даров моря!

— Но я хотел вскипятить воды для сяя!

— Я вижу, вы не в курсе, — сказал Проглот. — В фешенебельных кругах больше не пьют чай в пять часов, теперь в моде бордо! Вот в этом гнусном маленьком шкафчике множество бутылок, извольте одну открыть! Я уже начинаю, догоняйте меня, — и повязал салфетку вокруг шеи, вздохнув от удовольствия. — Ах, дорогой мой друг, как я счастлив вкушать хлеб насущный в скромной хижине, вдали от моего феодального поместья в Шропшрипшире!

Выпив свой первый бокал бордо, он набросился на сардины и тунца, приканчивая их со страшным шумом, прерываясь лишь на то, чтобы снова наполнить свой бокал и чтобы пригласить дружище Дэма не стесняться и тоже чего-нибудь отведать, а то кто знает, какой обширный инфаркт или там рак подкарауливает их в ближайшем будущем? Подбодренный таким образом, маленький старичок отдал должное закускам и бордо. По собственной инициативе он откупорил вторую бутылку, когда глава кабинета, облаченный в белый фартучек Марты — чтобы не запачкать орден Почетного легиона, — принес и разлил две дымящиеся кастрюли по глубоким тарелкам. Собутыльники раскраснелись, их лица лоснились от пота, они крепко выпивали и подкладывали друг другу рагу и потрохов, радостно их чередуя, улыбаясь друг другу изо всех сил, распевая песни и клянясь в вечной дружбе.

На десерт, перейдя от экзальтации к меланхолии, господин Дэм, весь перемазанный вареньем, обиняками пожалился на некоторые неурядицы супружеской жизни. На это Проглот посоветовал несколько палочных ударов каждое утро, потом стал рассказывать настолько уморительные историйки, что белёк чуть не лопнул со смеха, и снова они пили, и желали друг другу здоровья, и называли друг друга по имени, и друг Ипполит беспричинно реготал и хихикал, и произносил длинные тосты, опорожняя бокалы один за другим, и даже два раза пытался щекотнуть милорда под мышкой. Никогда в его жизни не было подобного праздника, и перед ним открывались новые горизонты. А если внезапно придет Антуанетта, тем лучше, несколько палочных ударов!

— Вперед, друг мой, — вскричал Проглот, заключая его в объятия, — будем пить, и веселиться и использовать каждый миг быстротекущей жизни! Долой расовой дискриминации! И я даже готов славить господина Иисуса, сына мадам Марии, если ты, в свою очередь, мой добрый Ипполит, станешь славить Моисея, личного друга Господа Бога! Короче, да здравствуют христиане, в них тоже есть что-то хорошее! В связи с этим мы, хотя и принадлежим к разным конфессиям, но дав зарок в вечной дружбе, будем пить, и петь, и радостно обниматься, поскольку у нас сегодня праздник, а дружба — соль жизни!

XXVI

В это же самое время Бенедетти, директор отдела информации в Секретариате Лиги Наций, собрал на ежемесячный коктейль человек пятьдесят своих друзей. Среди нескольких идей, помещавшихся в маленьком мозге Бенедетти, центральное место занимала такая: в жизни важней всего связи, нужно обязательно наносить ответные визиты и ни в коем случае не наживать врагов. Потому-то каждый месяц в своей огромной гостиной он собирал гостей на коктейль. Гостиная-то была огромная, но смежная с ней совсем крохотная уродливая спальня выходила на грязный задний дворик. Показуха прежде всего.

Держа в руках заиндевевшие стаканы и созерцая плавающие в них кубики льда, важные гости бывали, в соответствии с их темпераментом, или в ярости, или в печали, если им приходилось сталкиваться с менее важным гостем, который, соответственно, никак не мог поспособствовать их карьерному росту или положению в свете. С рассеянным взором, погрузившись в собственные стратегические расчеты, они не удостаивали вниманием речи назойливого собеседника, а тот, счастливый, что поймал крупную дичь, изображал обаяшку и симпатягу, не осознавая, что они едва выносят его непродуктивное общество и сами надеются отловить какую-нибудь крупную дичь. Они терпели его потому ли, что им нравилось ощущение собственного могущества и снисходительности, потому ли, что им теперь было чем заняться и его присутствие избавляло их от одиночества, ведь одиночество еще более опасно в обществе, чем беседа с нижестоящим, ведь нет большего социального греха, чем отсутствие знакомых. И вообще, общение с подчиненным вовсе не дискредитировало, если суметь сразу принять покровительственный и слегка скучающий вид, так чтобы встреча сразу приняла благотворительный характер. Но ее не должно было затягивать, надо было быстренько закруглиться и приступить к беседе с вышестоящим. И потому важные персоны, бормоча на ходу «да, да, конечно», шарили при этом глазами по залу, отыскивали шумную компанию, незаметно прочесывали ее внимательным всевидящим взглядом, как локатором, в надежде выловить крупную рыбу, суперважную персону, и загарпунить ее как можно скорей.

Под хитросплетениями улыбок, дружеских шуток и смешков царила глубочайшая серьезность, каждый гость беспокойно и внимательно отслеживал мельчайше зерна пользы для своих светских интересов. Встряхивая льдинки в стаканах или пытаясь улыбнуться, но, по сути дела, пребывая в печали из-за назойливого подчиненного, уже вконец надоевшего, каждый важный гость был наготове нежно и любовно приблизиться к намеченному вышестоящему, которым по неприятной случайности завладел какой-то очередной надоеда, ненавистный соперник, и следил за своей будущей добычей, притворяясь, что слушает презренного, и пребывая при этом в состоянии боевой готовности, взгляд — рассеянный, но глаза — как счетчики, определяют, когда уже пора сплавлять злосчастного представителя низшей касты, бросив на ходу «я надеюсь, до скорого» (не наживать врагов, даже таких ничтожных), и устремляться к добыче, как опытный и ловкий охотник, внезапно почуяв, что суперважный гость вот-вот освободится. С этого момента он уже не спускает с него глаз и держит наготове приветливейшую улыбку. Но суперважный гость — не дурак, он уходит от опасности. Освободившись от предыдущего надоеды и ловко делая вид, что не замечает ищущего взгляда и улыбки простого жалкого важного гостя, его ласкового соблазняющего взгляда и подобострастной улыбки, едва намеченной, но готовой немедленно расцвести при удобном случае, суперважный гость, симулируя рассеянность, тихонько удирает и растворяется в пьющей и жующей толпе, в то время как бедный важный гость, разочарованный, но не утративший надежды, грустный, но упорный и настойчивый, пытается, освободившись от собственного надоеды, выследить и заарканить новую добычу.

Тем временем, ускользнув от опасности социального обесценивания, суперважный гость проворно приближается к еще более важному гостю, то есть архисуперважному, которого, увы, окружает льстивая свита. С заранее влажными от чинопочитания глазами, изобразив на лице скромность и нежность, он пытается загарпунить жертву, но с достоинством — не из внутренней гордости, а поскольку в его положении принято знать себе цену. Он ждет момент захвата, момент, когда архиважный гость наконец высвободится из круга восторженных почитателей, и он ненавидит этих конкурентов, которые задерживают его, а сами греются в лучах славы. Тихий и терпеливый, как тюлень перед полыньей, где может появиться рыба, он ждет и в своей светской головенке выстраивает сюжет для беседы, чтоб был и живой и забавный, чтобы мог заинтересовать архисуперважного гостя и вызвать у него симпатию. Время от времени он фиксирует взгляд на глазах соблазняемого объекта в надежде, что тот наконец его узнает, улыбнется издали, что позволило бы ему приблизиться уже с полным правом и присоединиться, наслаждаясь как-то даже по-женски, к толпе других вассалов. Но вышестоящие редко узнают нижестоящих.

Поскольку все нижестоящие, будущие трупы, которые тщатся сделать карьеру, смутно чувствуют скуку, переходящую в доброжелательность («Да? О, как интересно, браво, поздравляю!»), в равнодушие («Возможно и правда эту идею надо взять на заметку»), или же в неприязнь («Не знаю, не знаю, у меня не было времени посмотреть») со стороны тех вышестоящих, коих они пытаются соблазнить, и поскольку эти вышестоящие не всегда имеют возможность завязать беседу с архивышестоящими, оттого ли, что те уже были захвачены другими будущими трупами, точно так же стремившимися показаться симпатягами тому архивышестоящему, которого они планируют пригласить на свой будущий коктейль, оттого ли, что и вправду наблюдалась нехватка действительно важных персон («Да уж, — говорили тогда некоторые гости по возвращении домой, — да уж, дорогая, у Бенедетти было тоскливо, никого интересного, одни надоеды, надо бы решиться и порвать с ними отношения») — тайная, но глубокая тоска царит в этом загоне, наполненном веселым смехом и оживленной болтовней. Губы растягиваются в улыбке, но беспокойные глаза рыщут по сторонам.

Но грусть не могла заполонить все, поскольку были еще равные, которые, нюхом почуяв, что они равные, беседовали, извлекая из этого определенную пользу, хотя и небольшую, не сравнимую с той, что принес бы разговор с вышестоящим, но, что делать? Шевеля локаторами, двое гостей, равные по взаимной оценке, обменивались, как бы случайно и между делом, именами известных знакомых, чтобы показать друг другу свое положение в обществе, жизненный уровень — они называли это английским словом standing. Если результат был удовлетворительным, то наименее равный из двух приглашал другого или пытался его пригласить, чтобы увеличить свой капитал знакомств, но также (а может, прежде всего, поскольку те, кто томится по светской жизни, неутомимы и неутолимы), чтоб в свою очередь получить приглашение к собеседнику и познакомиться там с другими равными, или, еще лучше, с вышестоящими, которых он может пригласить или попытаться пригласить с той же целью, и так далее.

Никто из этих безупречно одетых и как две капли воды похожих друг на друга млекопитающих не искал ни ума, ни нежности. Все были заняты лишь страстной погоней за внешней значимостью, измеряемой количеством и качеством знакомств. Так, например, крещеный еврей, гомосексуалист, знающий все европейское общество, в которое он все же сумел войти после двадцати лет успешных стратегических маневров, лести и проглоченных обид, с удовлетворением заметил, что его собеседник вхож к королеве в изгнании, «такой очаровательной и музыкальной». Классифицировав в уме своего нового знакомца и оценив его как презентабельного и, следовательно, приглашабельного, он его и пригласил. Вот на такие пустяки разменивают свою жизнь эти несчастные, которые скоро сдохнут и сгниют, и их в земле будут глодать черви.

Еще в этом загоне случалось порой, что сексуальное начало одерживало верх над социальным. Так, в укромном уголке лысый посол (сорок лет подряд льстивый прислужник вышестоящих, постепенно создающий на этом свою карьеру, потасканный и начиненный бациллами, ныне важная птица) разговаривал с переводчицей, идиоткой о четырех языках, щедро наделенной еще не обвисшими грудями и демонстрирующей свой необъятный зад с помощью чересчур узкой юбки, и для хохочущей милашки это был верх блаженства, ее опьяняло его преходящее могущество. Ибо все сексуальное мимолетно, а все социальное суверенно и прочно.

Жаждущая полезных связей и личных знакомств со знаменитостями греческая журналистка изображала развязную интеллектуалку, говорила русской княжне «привет, кузина», вроде как они близки, кричала корреспонденту «Таймс» «привет, великий человек, отличную заметку вчера написали», потом принялась бродить вокруг двух министров — те, кажется, воспринимали друг друга всерьез. Лысый посол, добившись свидания у обладательницы мощной задницы, мрачно слушал поросенка Крочи, маленького полномочного министра. Он ненавидел этого нахала, которого ни за что ни про что надо называть Ваша Светлость, он специально демонстрировал невнимание, чтобы заставить его повторить вопрос. Унизив его подобным образом, он наконец отвечал с преувеличенной вежливостью или же вместо ответа сам задавал вопрос на совсем другую тему. Рядом с ними, не переставая улыбаться, рыжая квелая корова честила на все корки своего мужа, длинную, курчавую, сутулую обезьяну с тоской во взоре, за то, что он не осмелился заговорить с верховным комендантом, которым уже завладела миссис Кроуфорд, американская миллиардерша, за несколько месяцев сумевшая привлечь в свой салон весь высший свет международной политики с помощью изысканной кухни, ибо все важные шишки сбегаются на запах вкусной еды. Графиня Гронинг любезно растягивала губы, демонстрируя зубы, протягивала твердую руку, четко выдавала гортанное «здрансте» и, охочая до тайн и секретов, выспрашивала у Бенедетти, правда ли, что английский делегат на специальном заседании Совета стучал кулаком по столу. Услышав утвердительный ответ, она прикрыла глаза, получив чисто политическое наслаждение, и присосалась к трубочке своего коктейля. Толстуха из Ливана, купившая мужа, полное ничтожество, но с титулом барона Мустье, — президентша литературного общества, которое она основала, чтобы увеличить свои связи среди интеллектуальной элиты, — с пылом рассказывала о конференции герцога-академика, куда она пришла, чтобы пристать к нему по окончании конференции и потом говорить, что она знакома с этим герцогом, о, он такой простой, такой дружелюбный, говорить походя, как бы между прочим. Взволнованный разговором с невозмутимым Гуасталла, бездарным маркизом, которого пытались двигать по службе, но в связи с полной неспособностью к чему-либо назначили специальным советником Генерального секретаря, Петреску торопливо рассказывал об отпуске, который он, возможно, проведет у Титулеско, в их поместье в Синайе, но летом там так жарко, что он еще не решил, хотя министр так настойчиво его приглашает — от этих слов на губах собеседника появилась одобрительная улыбка.

В связи с этим, хлопая руками по коленям, изображая балованного ребенка, эдакую непосредственную девчушку, мадам Петреско закричала, что хочет поехать к дорогому Титушке и только туда, и пусть в Синайе жарко, к дорогому Титушке и только туда, к ее любименькому Титушке и только туда, вот, вот! И она своенравно лупила себя кулачками по коленкам и продолжала визжать про Титушку, чтобы произвести впечатление на внушительного Гуасталлу. Покинутые министром калек, обязанным своей политической карьерой деревянной ноге, двое супругов, ненавидящие друг друга, но соединившиеся ради идеи возвыситься в обществе, производили совместный досмотр послу крохотного, только что образовавшегося государства, бывшему заплеванному журналисту, который все смотрел в зеркало и все не мог поверить своим глазам. Тяжко нагруженная десятком тяжелых колец, английская поэтесса молча презирала все вокруг и утешалась, поправляя средневековую шляпу с длинной черной вуалью в стиле королевы-матери отравительницы и Екатерины Медичи. Заметив Солаля, министр Крочи ринулся к нему, приговаривая, что счастлив будет поболтать со своим дорогим другом.

По правде говоря, он прибыл сюда в надежде выудить какой-нибудь эфемерный политический секрет, чтобы переслать его в Рим и удостоиться похвалы. Выдвинуться и показать себя, взять боем посольство, вскарабкаться на лестницу, с которой всех спустили, сбросив в проделанную в земле дыру. Чтобы избавиться от него, Солаль выдумал некую конфиденциальную информацию, которую этот свиненок живо взял на заметку, подергивая кадыком. Рассыпавшись в благодарностях, он смылся, одурев от радости, а за ним по пятам крался недиагностированный рак. Двери лифта захлопнулись перед его носом, и он помчался по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, спеша передать своему министру весь карточный тайный расклад. Посольство у него в кармане! Надо быстро отправить шифрованную телеграмму с пометкой «Совершенно секретно», для Его светлости лично! Нет, нет уж, скорей сесть на самолет до Рима. Вот тебе отличный повод для личной беседы с патроном! Наконец заловив лысого посла, баронесса Мустье стала цитировать ему своим звучным от развившихся в носу полипов голосом одно из высказываний герцога, такого простого, такого дружелюбного, которое заключалось в том, что быть хорошим садовником не менее важно, чем хорошим герцогом и пэром. Как прекрасно, как верно, — изо всех сил улыбалась она Его светлости, брызжа слюной, но он, не поддавшись этой интриганке, бросил ее на произвол судьбы и робко приблизился к лорду Галлоуэю, которому, осторожно оглядевшись по сторонам, румынская делегатка доверила конфиденциальную и абсолютно достоверную информацию о том, что на послезавтрашнем Совете итальянский делегат не станет говорить о национальных притязаниях, как в прошлом году, но только лишь о национальных устремлениях, это такой важнейший поворотный момент в фашистской политике, подтвердила она, надувая могучие незыблемые щеки, уперев маленькую руку в мощную ляжку, как буфетчица на вокзале. При этих словах подслушивающий журналист вздрогнул как ошпаренный, и, поскольку его распирало желание скорее телефонировать о поразительной сенсации, поспешил, толкнув по дороге профессора Цюрихского университета, который выслеживал — уж очень ему нужна была красная лента под старость — французского культурного атташе, которому, чтобы проявить свою изысканность, мадам Петреско кричала «Как делла», удлиняя «л», как это делала леди Чейни. «Против кого он дружит?» — спрашивала, чтоб показаться столичной штучкой, греческая журналистка у баронессы Мустье, а та напускала на себя мрачный вид, не обращая более внимания на эту маленькую интриганку, ноль без палочки, ни на минуту не выпускала из виду недостижимую леди Чейни, с которой графиня Гронинг оживленно беседовала о лорде Балфуре. Какое чудесное создание этот милый Артур, и какой на самом деле великий человек, она провела у него восхитительную неделю. Да, она будет ужинать сегодня с ним и с Анной Ноайль, она гений, эта милая Анна, и такая прекрасная подруга!

Четверо гостей, сознающих собственную незначительность, даже не пытались завести связи. Как неприкасаемые, они держались вместе и говорили вполголоса. Они понимали, что навсегда останутся париями, но не могли себе в этом признаться и потому образовали маленькую группку разочарованных в жизни насмешников. Чтобы чувствовать себя на высоте, они отпускали иронические комментарии из своего темного угла по поводу блестящих и знаменитых гостей, которым они завидовали. Эти грустные прокаженные, циники поневоле, маленькая сплоченная община в уголке у окна, набивающие брюхо сэндвичами, были как-то отдаленно подчинены Бенедетти: прыщавая секретарша из отдела информации, архивист-португалец, бельгиец — мелкий служащий и машинистка, похожая на жирную мускусную крысу. Бенедетти пригласил их, потому что другой его принцип заключался в том, что начальник должен поддерживать свою популярность, подчиненные должны его любить, даже самые незначительные. Он поэтому приглашал четырех неудачников раз в год и не сомневался, что они будут знать свое место, у окна.

Чтобы утешиться, прыщавая секретарша в очередной раз рассказала историю о своем отце, он был консулом где-то в Японии и в этом качестве приютил одного академика по имени Фаррере, коему она помогла переплести собрание его сочинений. Два или три раза в неделю она уж обязательно упоминала про консула-отца и академика Фаррере. У каждого из нас есть такой пик в карьере, который мы вспоминаем по поводу и без, искупительный фант, который мы как можно чаще извлекаем на свет божий.

Самым несчастным из гостей был Якоб Финкельштейн, доктор социологических наук, маленький, вечно голодный человечек, малооплачиваемый корреспондент еврейского пресс-агентства. Бенедетти также приглашал его раз в год, чтобы не поворачиваться спиной к сионистам, поскольку, как всякий антисемит, преувеличивал их влияние на политику Соединенных Штатов. На каждый коктейль Бенедетти приглашал одного чудака, а в следующий раз звал его только через год. В малых дозах чудаки не могли помешать тому, что Бенедетти, претендующий на литературный талант, называл «атмосферой» его коктейлей.

Никто из гостей не разговаривал с Финкельштейном, социальным нулем, который никому не может быть ничем полезен и, что самое главное, никому не может ничем навредить. Неопасен, значит неинтересен, не стоит с ним церемониться, незачем его любить, ни к чему даже притворяться, что любишь его. Парии у окна и те сторонились этого изгоя, нижайшего из низких. Никем не замечаемый, не находя собеседников, бедный прокаженный изображал, что он торопится, чтобы как-то оправдать свое существование; его участие в коктейле сводилось к тому, чтобы показывать стрекочущей шумной толпе через равные промежутки времени одно и то же представление. Опустив голову, как будто нос оттягивал ее вниз, он спешно пересекал огромную гостиную из конца в конец, иногда сталкиваясь с гостями и совершенно безрезультатно извиняясь. Петляя таким образом по залу, он делал вид, что где-то там, на другом конце, увидел знакомого и торопится к нему. Но его уловки никого не могли обмануть. Когда Бенедетти сталкивался с ним нос к носу — так, что уже невозможно было притвориться, будто не видит его, — он отстранялся веселым «Как дела?» — для профилактики — и рысил короткими перебежками дальше. И вот в очередной раз доктор социологических наук и быстроходный Вечный Жид отправлялся в путь, предпринимал новое бесполезное путешествие по земле изгнания и так же спешно устремлялся к буфету, где его ждал утешительный сэндвич, его единственное неотъемлемое право и единственный социальный контакт на этом коктейле. В течение двух часов, с шести до восьми вечера, бедный Финкельштейн прошел многокилометровый марафон, но он запретил себе рассказывать об этом жене, когда вернулся домой. Он любил свою Рахиль и все свои горести держал при себе. Но к чему эти неутомимые пробежки и к чему так долго находиться среди злых жестоких людей? А потому, что он дорожил своим правом на ежегодный коктейль, потому что не хотел признать себя побежденным и надеялся на чудо, на разговор с братом по разуму. Бедный Финкельштейн, безобидный и готовый любить, еврей моего сердца, я надеюсь, теперь ты в Израиле, среди своих, среди наших, и там тебя любят.

В половине восьмого появился сэр Джон, Генеральный секретарь Лиги Наций, слегка под мухой. Лицо Бенедетти осветилось любовью, он подлетел к сэру Джону легкой балериной. Эта любовь не была наигранной, Бенедетти был социальным существом до такой степени, что искренне обожал любое влиятельное лицо, которое могло быть ему чем-нибудь полезным. Наиболее эффективно — и, соответственно, с наибольшей пользой — можно выразить только искренние чувства. Да и совесть потом чиста. Бенедетти, слишком большой подлец, чтоб быть нечестным, даже в одиночестве перед зеркалом он был убежден, что любит Генерального секретаря и считает его великим человеком. Точно так же он любил и уважал предыдущего Генерального секретаря. Но когда тот ушел в отставку, он мгновенно забыл его, полностью охваченный энтузиазмом перед сэром Джоном, чья фотография тут же сменила на письменном столе Бенедетти фотографию его предшественника.

Сэр Джон беседовал теперь с Бенедетти, фамильярно взяв его под руку. Это прикосновение великого человека кружило голову его подчиненному, наполняло его душу неизъяснимой благодарностью. Подобно Адриану Дэму за несколько недель до этого, он шел, как испуганная нимфа, под ручку с обожаемым начальником, потрясенный такой добротой и простотой, гордый и целомудренный, вознесенный верховной рукой, поднимая время от времени на сэра Джона молитвенный взор. Поскольку под завесой его заинтересованной любви к важной шишке скрывалась другая любовь, ужасная, подлинная и не ищущая выгод, гнусная любовь-преклонение перед мощью, любовь самки к насильнику, животный трепет перед сильнейшим. Ой, хватит, хватит с меня этой шайки, я их столько видел в своей жизни.

Глава XXVII

Мадам Дэм сидела за письменным столом в своей комнате и заканчивала просматривать почту, поддерживая силы с помощью сушек, которые она поедала со зверским хрустом.

Она только что поставила подпись под письмом друзьям в Лозанну, супружеской паре; письмо завершалось ее излюбленной формулировкой, а именно: «Наша пара вашей паре наилучшие пожелания дарит!» (Она взяла в оборот это «наша пара вашей паре» после того, как увидела его в конце письма мадам Рампаль. «Оригинально, — говаривала она обычно, — и потом, так лаконично и прямо в точку». На что ее муж всегда добавлял: «А ессе это зе красиво, в рифму».)

Аккуратно заклеив языком конверт, она вновь принялась за вязание, пока месье Дэм, взгромоздившись на стул, выверял с помощью уровня с водяным шариком, ровно ли установлено зеркало в дверце шкафа. А вот и нет, черт подери, неровно! Надо быстро подложить клин под ножку шкафа! Спустившись на пол, он потер руки, довольный тем, что может принести какую-нибудь пользу. Мадам Дэм, приступив к вывязыванию прямоугольного, легкого в исполнении участка, почувствовала желание поболтать.

— Что это ты делал сейчас внизу так долго?

— Да это вчерашний графин. Крупной солью и уксусом я сумел справиться с мерзким осадком и потом я его долго встряхивал, положив толченой яичной скорлупы из моего запаса и немного воды. Ты увидишь, графин стал такой красивый, он весь сияет!

— Ну ты у нас главная женщина в доме, — сказала она с высокомерной улыбкой и шлепнула маленького супруга по руке, затем зевнула. — Представь, уже среда, так ведь и не скажешь, что мы принимали Канакисов целых три дня назад. Ужин удался, ты не находишь? У меня остались приятнейшие воспоминания.

— Ах, ну да, конечно, — сказал месье Дэм, очень занятой, склонившись над своей коробкой с инструментами.

— И, кстати, мадам Канакис мне на следующий день позвонила и сказала, что она счастлива была со мной познакомиться, что она очарована и так далее, видно, что она дама, что называется, комильфо и все светские правила знает назубок, к тому же, я чувствую, она большой души человек, мне с ней было так хорошо, так легко.

— Ну конечно, — сказал месье Дэм. (Ему-то она показалась кривлякой, эта дама, и все время она говорила о какой-то музыке, которую никто никогда не слышал. О, вот хороший клин, нужной толщины.)

— А месье Канакис какой милый человек, воспитанный, прямо великосветский. Ты заметил, что он поцеловал мне руку?

— Да, я заметил, — сказал месье Дэм, стоя на коленях перед шкафом.

— Мне кажется, это так крясиво, сразу понятно, что он — светлая личность. В общем, удачно мы распорядились этим меню от Росси, вот только остались гусиная печень и икра.

— Прекрасно, — сказал месье Дэм, всецело поглощенный забиванием клина, готовясь к последним, филигранным ударам молотком.

Снова взобравшись на стул и вновь положив на шкаф уровень, он отметил, что теперь наконец все ровно. Превосходно, превосходно, шептал он и любовался своими инициалами, которые вчера выжег на ручке обожаемого молотка. Он спустился и положил уровень на мраморный столик у кровати. И что же, черт подери, оказалось, что столик тоже стоит неровно! Как он мог столько лет жить рядом со столиком, который не параллелен полу? К тому же, в конце концов, могли случиться какие-нибудь неприятности, это же ночной столик. Скорей, скорей надо вставить маленький клин! Только не деревянный, они слишком толстые.

— Сказы, Антуанетта, а у тебя слусяйно нет кусоська картона, стобы подлозыть под ножку столика, а то он криво стоит?

— Я из-за тебя сбилась, — сказала она ему, прекратив вязать. — Ты вечно заговариваешь со мной когда не надо, это невыносимо. Нет, у меня нет кусочка картона, — отрезала она, чтобы наказать его.

Он вышел на цыпочках. Вернувшись, он подложил под ножку ночного столика сложенный пополам кусочек картона, произвел замер и был удовлетворен результатом. Несколько растерянный столь быстрым успехом, не зная, чем бы ему еще заняться, он сложил руки за спиной и принялся рассматривать свою супругу: отложив вязание, она смаковала удовольствие, которое могут себе позволить только обеспеченные, уверенные в завтрашнем дне люди — заранее разрезала страницы творения, озаглавленного «Внутренняя свобода», подаренного ей мадам де Вентрадур, намереваясь начать наслаждаться им тем же вечером, на свежую голову, тем более что ее дорогая Эммелина сказала ей, что это очень полезная книга, заставляющая задуматься. Да-да, сегодня же вечером, в кровати, положив в ноги теплую грелку. Он почувствовал, что к ней вернулось доброе расположение духа, и решился к ней обратиться:

— Сказы, Антуанетта, а сто делать с тем безвкусным сыром грюйер?

— Отнести обратно бакалейщику, — ответила она, не переставая разрезать страницы. — Мне вовсе не интересно хранить у себя целый фунт безвкусного грюйера. И пусть вернет тебе деньги, два франка пятьдесят пять сантимов.

— Но он зе на меня разозлится, если я принесу ему сыр назад.

— Поимей хоть каплю мужества, Ипполит, пыжалста.

— А мозет быть, ты сама сходис?

— Нет. У меня опять скрутило ногу. — (Когда ей не хотелось работать или хотелось переложить на кого-то неприятную обязанность, она тут же начинала чувствовать, как отнимается нога.)

— Но ведь мозно отправить новую домработницу, которая выходит завтра утром?

— Нет. Пойдешь ты, — отрезала она и закрутила пучок волос, торчавший из родинки, которая украшала ее подбородок, а потом вздохнула с облегчением. — Должна сказать, я рада, что мы избавились от бедняжки Марты. С этой ее болью в спине все могло бы далеко зайти.

— Послусай, сестно говоря, я бы предпосел, стобы она оставалась у нас, пока не выздоровеет, вызвать врася и все такое?

— Но, дружочек, она бы у нас никогда не выздоровела. В таких случаях человеку нужно быть в семье. Да-да, отдых в лоне семьи, которая окружит ее заботой и лаской, бедняжечку. Моральное состояние всегда определяет физическое. Если она будет счастлива, ее позвонки легче выправятся. И потом, если все же ей нужна операция, ответственность за это должна брать на себя семья, ведь верно? Плохо, конечно, что придется довольствоваться этой домработницей до приезда Мариэтты. Я должна сказать, что меня очень расстроила телеграмма Мариэтты. У нас была договоренность, что она продлит отпуск до первого июля, поскольку ей нужно ухаживать за больной сестрой. А что мы попросили ее в телеграмме? Вернуться на двадцать дней раньше, в связи с позвонками Марты.

— Но ведь это потому, что у ее сестры пневмония.

— Ох, у этих слуг вечно все так происходит. Я бы назвала это отсутствием такта и преданности, она вроде бы так предана жене Адриана, так долго служила у этой их мадемуазель Валери д'Обль, что могла бы проявить побольше доброты. Да и вообще, я задаюсь вопросом, так ли уж больна ее сестра. Люди из низших сословий все такие изнеженные, они совершенно не могут терпеть боль и не умеют мужественно переносить страдания. Ну, были у меня бронхиты, я же не поднимала такого шуму.

— Вот только у ее сестры вроде бы двусторонняя пневмония.

— Бронхит и пневмония — почти одно и то же. Не будем больше об этом, такая бессовестность меня просто поражает. Да, правда, поговорим о чем-нибудь другом. Вернемся к пресловутому письму этого господина Солаля, чем больше я о нем думаю, тем менее любезным оно мне кажется. Прежде всего, оно адресовано ей, хотя, как мне кажется, было бы гораздо естественней написать мне, ну да ладно, не важно, но его стиль мне вовсе не нравится. Начало ты помнишь? Мои извинения, даже не добавил «искренние», как принято. И потом «передайте поклон домашним» — это намек на меня и на тебя. Он уж мог меня отдельно назвать по имени, потому что мы говорили с ним по телефону. И потом, он говорит о внезапном недомогании, но ничего не уточняет. Это как-то развязно, ты не находишь?

— Да, тосьно, — сказал месье Дэм.

— И заметь еще, что к словам «мои сожаления» он даже не добавил «живейшие».

— Да, и это, конесьно.

— И потом, он закончил «мое почтение», и даже не добавил «совершеннейшее». Понятно, что он пишет молодой женщине, но все же. И что за манера приглашать их в гостиницу, в свой номер, назвав точный день и час — пятница, восемь часов. Это же послезавтра, непонятно — принимать такое приглашение или отказываться.

— Я сказу на это, сто он вазная птица, и этим все объясняется.

— Я и без тебя знаю, — сказала мадам Дэм, вздохнув. — Но все равно, воспитание есть воспитание. И то, что он нас не позвал, тебе это тоже кажется нормальным?

— Мозет быть, он не знает, сто мы зывем вместе с Диди.

— Прекрасно он это знает! Я же ему представилась в тот вечер по телефону и при этом сказала «я и мой муж» или что-то в этом роде. Заметь, мне все равно, во-первых, потому что я привыкла жертвовать собой, и во-вторых, мы же так и так послезавтра уезжаем. И к тому же гостиничная кухня, увольте. Но, тем не менее, такой поступок свидетельствует о его дурных манерах. Ладно, он извинился, приличия соблюдены.

— И потом, он все-таки двигает по слузбе Диди.

— Он отдал ему должное, не более того. — Чтоб подчеркнуть значительность своего заявления, она яростно принялась вязать. Закончив ряд, она почесала ухо освободившейся спицей. — А что касается жены Диди, у нее было минутное просветление, вот и все! Ее благие намерения испарились, улетучились как дым! Все эти идеи ходить для него по магазинам, гладить его брюки, и так далее, теперь о них больше и речи нет! Вчера она провела весь день, принимая в саду солнечные ванны, причем на виду у всех прохожих! Хорошенькую она создаст нам репутацию у соседей! И я обнаружила, что книга «Бди и молись», которую я ей дала, валяется с неразрезанными страницами! И стоило мне уступать ей мою комнатушку внизу, чтобы мадам устроила там свою гостиную! Личную гостиную, ах ты моя дорогая! И тут уж она не ленилась, она поторопилась и быстренько расположилась в своем салоне, и там расставила все это тетушкино старье, которое мне и задаром не нужно! Ковер весь потертый! И даже свое пианино спустила вниз! И причем грузчиков оплачивал Диди, как иначе! И к тому же, она вообще мне не отвечает, когда я спрашиваю, как там у нее с духовной жизнью! Нахальная кривляка! Ну, вот что ты молчишь?

В прихожей зазвонил телефон. Обрадовавшись такому отвлекающему маневру, он устремился вниз. Вернулся запыхавшийся, поскольку бежал, перескакивая через ступеньки, и сообщил, что звонит мадам Вентрадур. Она скорей поспешила к телефону.

Как только за ней закрылась дверь, он рухнул в кресло. Само Провидение послало этот телефонный звонок. Если разговор продлится достаточно долго, это изменит ход ее мыслей и она не станет больше разговаривать с ним об Ариадне. Говорить о ней плохо, чтобы доставить удовольствие Антуанетте, — нет уж, увольте. Ариадна была вчера с ним такой милой, она приехала сразу, как ушел тот господин англичанин, и сразу смело взяла дело в свои руки, выкинула пустые консервные банки, убралась на кухне и быстро съездила в город на такси за такими же консервами и бутылками бордо той же марки! И потом дала ему хороший совет сказать только, что приходили и принесли письмо, а больше ничего не рассказывать. Хорошо еще, Антуанетта поздно вернулась от Гантетихи. Вот бы ему влетело, если бы она застала его с господином англичанином за разъеданием рагу и распиванием бордо! А славный этот англичанин, они так здорово провели время вместе и даже обнялись на прощание. В общем-то у него в жизни не было настоящего друга. Он хотел бы еще с ним увидеться, да вот только он же милорд, это для него птица слишком высокого полета. Ну и ладно, останется просто хорошее воспоминание об этом полднике. Он высморкался, взглянул на платок, сложил его и попробовал подумать о чем-нибудь другом. Да, надо купить магнитную отвертку, это очень удобно. А что это она там такое рассказывает Вентрадурихе? Он тихо открыл дверь, склонился над лестницей и прислушался.

— Как жаль, дорогая, что вы пропустили беседу у Жанны Гантет, она такая интеллектуалка, за словом в карман не полезет. Она нам рассказывала о связях между наукой и религией, всякие такие вещи, о которых обычно не задумываешься, например телефон позволяет нам попросить духовной поддержки у более религиозно образованной подруги, если вдруг случился какой-то моральный кризис, опустошающий душу, а еще железные дороги — с их помощью стали возможны религиозные конгрессы, и радио с его утешительными передачами для души! Мы прямо были под впечатлением. Какой ответ всем этим атеистам, утверждающим, что у науки и религии нет никаких связей! Ну, я рада, что у вас все хорошо. А у нас-то за последние дни было много приключений! Все на нас как-то свалилось! Во-первых, засорилась раковина на кухне, и сначала не удалось ее прочистить с помощью химических препаратов против засора, чуть было не пришлось вызывать водопроводчика. Да к тому же наша Марта уехала позавчера. Что-что? Нет-нет, я ее не прогоняла, она ушла по собственной воле. Ну, то есть у нее начал болеть позвоночник с тех пор, как она упала, когда хотела повесить картину, вы знаете этих девушек, вечно им что-нибудь взбредет в голову, в общем хотела недавно повесить большую картину, когда мы ждали к полднику, ну, то есть к ужину, господина заместителя Генерального секретаря Лиги Наций, он близкий приятель Адриана. После этого бедняжка стала еле ноги таскать, и это, конечно, отразилось на ее работе. И тогда, охваченная состраданием, я посоветовала ей поехать отдохнуть в кругу семьи, восстановить силы и поправить здоровье в отчем доме. Впрочем, я сразу ей сказала, что она принята на работу временно, только до возвращения нашей Мариэтты. Вообще говоря, небольшая потеря. Мало того, что бедная девочка очень неуклюжа, она еще и была совершенно неотесанна, я потратила массу сил, чтобы ее хоть как-то воспитать, но так и не удалось сделать ее действительно прислугой высокого класса. Например, эта идиотская мания стучать, перед тем как войти в гостиную. Сколько раз я терпеливо объясняла ей, что воспитанный человек стучится только перед тем, как зайти в спальню. И потом, такая бестактность! Представьте себе, однажды я застала ее всю в слезах и конечно же спросила, доверительно взяв за руки, что же случилось, и представьте себе, у нее хватило наглости мне ответить, что она скучает по своим коровам! Ох, я простила ей это от всего сердца, учитывая, из какого низкого опчества она вышла. И еще я думаю, что серьезные беседы, которые я с ней проводила, пойдут на пользу ее душе, а то у бедняжки было так мало религиозного сознания. Во всяком случае, я сделала все, что от меня зависит, чтобы ее духовно обогатить, прежде всего с помощью совместной молитвы, да. Да, кто-то будет приходить с завтрашнего дня, да, вроде не похожа на мошенницу, и она будет оставаться только до обеда, а потом уходить на другую работу. Да, сейчас так трудно найти прислугу, мы должны быть благодарны Господу, что он нам посылает хоть что-то, пусть даже не самого лучшего качества. Естественно, как только бедная Марта решила поехать набираться сил в опчестве, к которому привыкла, я тотчас же дала телеграмму с оплаченным ответом нашей Мариэтте, которая сейчас в Париже и которая в любом случае должна выйти к нам на работу первого июля, и попросила выйти сейчас, в связи с происходящими событиями. Мы получили телеграмму, где было написано, что она не может, поскольку ее сестра, консьержка, перенесла двойную пневмонию, и приедет она в начале июля. Вечно они так, эти слуги. Мы зависим от их капризов. Но, дорогая, я все говорю, говорю, а о самом главном не рассказала! Представьте себе, мы уезжаем в Брюссель послезавтра, мои родственники ван Оффели, из замка ван Оффель, меня срочно вызывают. Да-да, вчера с утренней почтой я получила письмо от нашей дорогой Элизы ван Оффель, она буквально звала меня на помощь. У ее свекрови был приступ, парализовало половину тела, и, ввиду такого состояния, они взяли ее к себе. Но Вильгельмина ван Оффель-старшая, то есть наша дорогая больная, не может договориться ни с какой сиделкой и во весь голос прославляет меня, поскольку я ее как-то давно выхаживала после болезни. Естественно, я, повинуясь зову сердца, была готова помчаться прямо вчера, конечно же вместе с Ипполитом, который без меня не может ни минуты, но не было мест в спальном вагоне, и мы взяли билеты только на послезавтра. Если поезд ночной, я беру только спальный вагон, так уж в нашей семье заведено. У нас заказано два места в поезде, который отходит в пятницу вечером в девятнадцать франков сорок пять… извините, в девятнадцать часов сорок пять минут, он привезет нас в Брюссель, если будет на то Божья воля и если не возникнет никаких непредвиденных обстоятельств, в субботу утром в восемь пятьдесят. Мы останемся на три месяца, а может, и на меньший срок, в зависимости от того, как будет протекать ее болезнь, наша дорогая больная должна, по прогнозам доктора, отправиться на небо где-то в конце августа самое позднее. И вот, все так неопределенно, в руках Того, чьи пути неисповедимы. В любом случае я не могу бросить в беде дорогую Элизу, в девичестве она была мадемуазель ван дер Мейлен, из семьи крупнейших сахарозаводчиков. Что? Да, да, сиделка при ней будет, я там больше для души, и еще я буду руководить сиделкой. Я собираюсь взять с собой побольше вязания и прежде всего носки для моего мужа, ох, он их так быстро снашивает, просто ужас, я не знаю, что с ним делать. Что-что? Нет, я после того, как вывязала пятку, вяжу две половины мыска до уменьшения, делаю две полосы нужной длины, потому что верхняя часть ведь почти не изнашивается, значит, я просто меняю нижнюю полосу, то есть подошву, это экономит и время и шерсть. Но вот что, дорогая, мне хотелось бы увидеться с вами до нашего паштета, простите, я оговорилась, до нашего отъезда. Доставите ли вы нам удовольствие и придете ли в четверг вечером? Четверг не подходит? Ну тогда хотя бы в пятницу, в день нашего отъезда? Вы приглашены на обед? Ну что делать, тогда на полдник. Ах, как я рада! Но послушайте, дорогая, приходите чуть пораньше, чтобы у нас было время для беседы, а то наш поезд отходит в девятнадцать сорок пять, то есть без четверти восемь. Приходите в четыре, хотите? Мы сядем за стол ровно в полшестого, будет такой полдник-ужин, чем Бог послал, ввиду обстоятельств. Ну тогда до пятницы, дорогая, я так рада была с вами поговорить, и большое спасибо за совет про наволочки, в которые можно заворачивать хрупкие вещи, я уже попробовала, замечательная защита! Еще я должна вам передать поклон от Ипполита, он тут мне делает знаки. Я бы еще передала поклон от Адриана, если бы он был здесь, но ведь правда прежде всего, да, дорогая? Значит, скажем так, если бы он был здесь, то не преминул бы передать вам свои наилучшие пожелания. Ну вот, прощаемся, моя дорогая, значит, в пятницу в четыре, я так рада и ожидаю вас с сияющей улыбкой.

Вернувшись в комнату, мадам Дэм уселась в вольтеровское кресло, взяла вязание, внезапно отложила и с незамутненной яростью уставилась на мужа.

— Ты заметил, с каким видом Диди вышел сегодня утром? Он пытался скрыть от меня, но материнское сердце — вещун! Я знаю, откуда ветер дует! Это все потому, что вчера она отказалась пойти с ним на большой прием к господину Бенедетти! Ах, ну и штучка! — Она сгрызла сушку с устрашающим хрустом, на который способен лишь человек, обожающий себя до жути. — Уверяю тебя, что сейчас за столом, если мадам соизволит спуститься и я скажу ей, что послезавтра мы ждем Эммелину Вентрадур к полднику-ужину, она не проронит ни слова, чтобы продемонстрировать, что ее высочество это не интересует! — Она поцыкала зубом, доставая оставшиеся от сушки крошки. — По крайней мере, можешь мне поверить, с точки зрения размера имение Вентрадур не сравнится с крошечным имением ее тетки, которое, кстати сказать, уплыло у нас из-под носа, поскольку его получил дядька и этим обездолил моего бедного Диди! И у нее хватает наглости говорить мне, что она считает это справедливым! Что делать, я должна любить ее и за нее молиться!

XXVIII

Мадам Уилсон, вызванная нажатием кнопки, вошла без промедления и остановилась в двух метрах от стола эпохи Людовика XVI. Пятидесятилетняя, строгая, лишенная округлостей, твердо убежденная в незыблемости своего положения, выделяющая химически чистый устрашающий запах лаванды со шлейфом мыла Пирс, она ждала в тишине, прямая как палка, компетентная, честная и бесстрастная, без страха и упрека, сверля начальника прямым зеленым взглядом.

Опустив глаза, чтобы не встретиться взглядом с торжествующей посредственностью, он попросил ее созвать директоров. Она сдержанно кивнула с почтительным, но независимым видом, повернулась на плоских каблуках и удалилась, лишенная фундаментального зада, но закованная в броню уверенности в своем Боге и короле, в собственной непоколебимой честности, в гарантированной загробной жизни, в своем коттедже в Сарри, уже приобретенном ею, где она будет доживать свою жизнь после того, как выйдет на пенсию, обрезая кусты шиповника между двумя чашками крепкого чая без сахара, окруженная всеобщим уважением, в дружбе с женой пастора, непогрешимая и счастливая в этом своем коттедже, который она покинет, только отправившись прямиком на небо, по-прежнему девственной, вперед длинными ногами. Повезло ей в жизни, она свято в это верила. А он был никем, одиноким человеком, который ни во что не верил. Вывод — самоубийство. Но в ожидании момента можно пока разыгрывать фарс повседневной жизни.

Шестеро директоров ожидали в конференц-зале, сидя вокруг круглого стола, положив перед собой блокноты, покуривая и предлагая друг другу прикурить от шикарных дорогих зажигалок, обмениваясь милыми шутками и ненавидя друг друга что есть сил. Минхер ван Вриес мало участвовал в беседе, втайне презирая своих коллег, которых считал простолюдинами, лишенными социальных благ, тогда как сам он был щедро ими наделен. (Кроме всего прочего, он был горд своими познаниями в светском этикете, например, он знал, что знаменитые имена — такие как Брольи или Холмондели, произносятся совершенно неожиданным, прелестным образом и что в некоторых ситуациях слово «герцогство» может быть женского рода. И к тому же, когда вместо «мой смокинг» он говорил «мой diner jacket», его переполняло сладостное ощущение собственного превосходства. И вот все подобные убогие пустяки — быть знакомым с графиней-поэтессой, вечно умирающей, но ловко использующей свои связи, быть вхожим к придурковатой королеве в изгнании — составляли смысл существования жалкого типа с глазами навыкате, вечно вонявшего юфтью.)

Когда Солаль вошел, директора встали. Он посмотрел на них оценивающим взглядом. Все они, кроме Бенедетти, который строил против него козни, были верны ему — то есть довольствовались сдержанной улыбкой, иногда с оттенком одобрения, когда кто-то говорил о нем плохо в их присутствии.

Он предложил им сесть, сказал, что на повестке дня всего один вопрос, который попросил включить сам Генеральный секретарь, причем сэр Джон лично сформулировал его так: «Действия в пользу целей и идеалов Лиги Наций».

Никто из директоров не знал, в чем же заключаются сии действия, да и сам сэр Джон этого не знал, но он надеялся, что подчиненные придумают что-нибудь на означенную тему. Несмотря на это, все говорили и говорили, один за другим, ведь главное правило гласило — никогда не терять лица, всегда казаться компетентными, ни за что не признаваться, что не понимаешь чего-то или не знаешь.

И они отважно, с жаром, несли околесицу, не особенно понимая, о чем же все-таки идет речь. В то время, как его коллеги, которых выматывало любое длинное выступление кого-то, кроме них, чертили в блокнотах маленькие геометрические рисуночки, а потом вяло доводили их до совершенства, ван Вриес десять минут докладывал, что лучше других понимает, как составить план действий, не только систематический, но еще и конкретный. Тут вступил Бенедетти и развил подробнее два пункта, которые объявил самыми важными, а именно: что, во-первых, по его смиренному мнению, речь идет о том, чтобы принять программу действий, а не просто план действий, конечно же программу, ему казалось, что нюанс этот очень важен; и во-вторых, что программа действий должна быть проработана как отдельный проект, специфический проект, я не побоюсь этого слова, специфический.

Другие директора закивали, признавая абсолютную необходимость специфического проекта. Они обожали в Секретариате эти специфические проекты. Никто толком не знал, что дает слово «специфический» в соединении со словом «проект», но «специфический проект» звучало гораздо более солидно и четко, чем просто «проект». По сути дела, никто не знал разницы между «проектом» и «специфическим проектом», и никто никогда не задумывался о смысле и необходимости этого звучного прилагательного. Просто с удовольствием произносили «специфический проект», не уточняя. Как только проект объявляли специфическим, он приобретал неизъяснимую прелесть, некий многообещающий престиж плодотворного действия.

Взяв в свою очередь слово, Бассет, директор отдела культуры, отметил, что необходимо действовать в тесном сотрудничестве с заинтересованными добровольными организациями. Но при этом играем — карты на стол! — перебил Максвелл, директор отдела планирования и связей с общественностью, — и сразу уточняем, что Секретариат играет главную роль в специфическом проекте! Но послушайте, воскликнул Джонсон, необходимо быть благоразумными и обязательно согласовывать действия со странами — членами Лиги! С этой целью необходимо разослать список вопросов разным правительствам, и специфический проект программы действий нужно разрабатывать в соответствии с их ответами. Орландо на это сообщил, что лучше будет установить контакт с разными министерствами образования, с тем, чтобы разработать программу школьных конференций о целях и идеалах Лиги Наций.

Вернувшись к вопросу ответственности, Бассет — настоящее имя его было Коэн, родовое имя потомков Аарона, брата Моисея, но он, маленькая вонючка, предпочитал маскироваться под Бассета — заявил, что «специфический проект должен содержать программу действий, не только систематических и конкретных, но еще и скоординированных, так что необходимы отдельные меры по координации, с одной стороны, между разными отделами Секретариата, и с другой стороны, между Секретариатом и разными межправительственными организациями, дабы избежать повторов, некомпетентности, неправильного распределения сил, и возможно, в конце концов прийти, путем соглашения с заинтересованными правительствами разных стран, к созданию отдела в Секретариате, ответственного за распространение целей и идеалов Лиги Наций». Ну вот и все, сказал он, потупив глаза, гордый своим вмешательством не меньше, чем тем, что превратился в Бассета. Его коллеги тут же одобрили идею создания нового отдела, поскольку им была знакома переиодически овладевавшая Секретариатом ненасытная жажда реорганизации. Подобно ребенку, бесконечно собирающему и разбирающему конструктор, старикашка Чейни обожал перестраивать свою игрушку, то убирая отдел, то разделяя другой на два, то создавая вовсе новый, и в результате через несколько месяцев опять возникала исходная структура.

Желая блеснуть перед молчащим боссом, все фонтанировали и выдавали блестящие импровизации на странном жаргоне Секретариата: «ситуации, требующие разработки», «генеральный агреман на разделение как организационных, так и исполнительных обязанностей», «разнообразные способы разрешения проблемы», «завершение специальных мероприятий», «легкость получения решений от правительств в случае обращения к их доброй воле и желанию сотрудничать», «результаты опыта, широко демонстрирующие срочную необходимость конкретных действий», «очевидные меры, которые следует осуществить в целях выполнения намеченной программы», «практически несущественные трудности», «внушающие оптимизм речи, недавно прозвучавшие на заседании Совета». И так далее, и тому подобное, и все еще приправлено противоречивыми и непонятными предложениями, которые были скрупулезно записаны стенографисткой, которая ничего в этом, впрочем, не поняла, поскольку была умна.

Внезапно наступила тишина. Намутили столько тины, что никто не знал, что же все-таки решили и на чем остановились. Максвелл спас ситуацию, предложив обычное ленивое решение, а именно: «учреждение рабочей группы, которая проработала бы ситуацию и представила бы перед комиссией ad hoc, созданной в дальнейшем и составленной из членов правительств, предварительный специфический проект, состоящий из конкретных предложений, устанавливающий основные положения конкретной долгосрочной программы, определяющей систематические и скоординированные действия для продвижения целей и идеалов Лиги Наций».

Раздосадованный тем, что не ему в голову пришла эта идея, и озабоченный тем, чтобы его оценили в должной мере, ван Вриес предложил, что на базе дискуссий, которые сейчас имели место, и решений, которые сейчас будут приняты, «следует подготовить ориентировочное сообщение для использования рабочей группой и установления генеральной линии и предпочтительных направлений ее действий». Довольный своим подлым ударом в спину и довольный тем, что подпихнул грязную работу конкуренту, он выразил пожелание, чтобы Максвелл занялся подготовкой этого сообщения, которое впоследствии будет представлено на суд сэра Джона.

— Ну вот, превосходно, мы все пришли к согласию, — сказал Солаль и снова закусил губу. — Максвелл, за дело. Господа, я всех вас благодарю.

Оставшись один, он представил, что будет дальше. Максвелл призовет Мосинсона, временно прикрепленного к отделу планирования и связей с общественностью, скажет ему, что стенографический отчет о собрании содержит все необходимые элементы будущего доклада, что, по сути, вся работа уже проделана и Мосинсону нужно только все упорядочить и подредактировать. В общем, дел всего на час или два. «Короче, за дело, заключит он, все почти готово, но только будьте бдительны, учитывайте все политические аспекты проблемы и национальные особенности, это материя тонкая, ничего такого, что может не понравиться правительствам, больше тонкостей, больше нюансов, и принесите мне это завтра с утра». И бедный Мосинсон возьмется за дело, поддерживая себя бессчетными чашками кофе; не будет спать всю ночь. Погрязнув в бессмысленных дебрях расширенного отчета, потеряв надежду распутать клубок загадок, он просто сам сочинит то, что решили шесть директоров, и целиком извлечет из своего мозга ориентировочное сообщение. В общем, маленький еврей, временный служащий на мелкой должности, получающий всего пять сотен в месяц, примет решение за сэра Джона Чейни, генсека Лиги Наций, кавалера многих орденов.

— Мисс Уилсон, позовите ван Вриеса.

Начальник отдела мандатов-долговязый конь, страдающий неврастенией, рыжий, расчесанный на прямой пробор, — вошел сгорбившись, заранее ощущая себя виноватым, всегда в ожидании возможной выволочки. Солаль предложил ему сесть и, глядя в сторону, поинтересовался, доволен ли тот молодым Дэмом. Ван Вриес симулировал приступ кашля, чтобы иметь возможность обдумать ответ, дабы тот мог понравиться начальнику. Дэм, которого он ненавидел за его репутацию литератора не меньше, чем за его лень и опоздания, тем не менее был повышен в ранг «А» прямым указанием Солаля. Значит, этот маленький засранец замечен в высших сферах. Значит, нужно сказать о нем хорошо.

— Очень доволен. Превосходный работник, пунктуальный, инициативный и очень приятный в общении.

— Поручайте ему время от времени какую-нибудь миссию.

— Ах, конечно, я думал об этом буквально сегодня, — моментально соврал ван Вриес. — Я как раз намерен был отправить вам служебную записку с предложением отправить его в Париж и Лондон наладить контакт с соответствующими министерствами. Нет ничего лучше личного контакта, когда нужно наладить атмосферу доверительного сотрудничества. Кроме того, он сможет привезти нам ценную документацию, которую гораздо легче получить на месте. Я даже думал потом предложить вам отправить его на те территории, где требуется специальный подход, проблемные территории, я имею в виду Сирию и Палестину.

Сказав это, он уважительно кашлянул и стал ждать ответа, глядя на начальника преданным взглядом. Солаль одобрил его предложение, и ван Вриес удалился, довольный тем, что так легко на этот раз отделался. Выйдя в коридор, он гордо выпрямился и пошел с важным видом. Очень даже неплохо отделаться от Дэма на целых два месяца. Мосинсон, временный служащий, усердный труженик, с успехом его заменит.

XXIX

— Знаешь, старик, все отлично получилось, — сказал он, застегивая брюки, под успокаивающий шум любимого унитаза. — Мои поздравления, старина, — повторил он и вышел, сдерживая желание бежать и отряхиваться, как маленькая собачонка, радостная, только что выполнившая свой долг в густой траве, мокрой от утренней росы.

В коридоре он спросил себя, что ему теперь надо сделать. Он уже получил ежедневную инъекцию какодилата в медицинском кабинете, попил кофейку, осталось взяться за работу. Какая очаровашка эта медсестра-датчанка. «За работу, за работу», — напевал он, толкая дверь в свой кабинет. Сев за стол, он открыл газету, и залюбовался добрым лицом нового Папы Римского, избранного накануне.

— Неплохое продвижение по службе, а? — подмигнул он Его Святейшеству. — Но я тоже не промах.

Отложив журнал, он с обожанием оглядел свой кабинет чиновника ранга «А», потоптался ногами по персидскому ковру, чтобы ощутить его нежную упругость, обласкал глазами застекленный книжный шкаф, запирающийся на ключ, провалиться на этом месте, украшенный толстыми томами из библиотеки, малоинтересными, но шикарно изданными.

— А если они потребуют вернуть, грязные ничтожества, я скажу им, что книги нужны мне для постоянного пользования. В этой банке с пауками надо уметь себя защитить!

Страшно довольный какодилатом, придающим сил и совершенно притом бесплатным, повеселев оттого, что тот прекрасно усваивается, он слегка передвинул фотографию жены, стоящую на столе и поздравил себя с таким решением. Теперь ее видно не только ему. Всякий посетитель ранга «Б», которому он предложит присесть в кресло, сможет ею любоваться. В этой рамке старого серебра она выглядела очень аристократично, изящное декольте, одним словом, красавица. Его жена, провалиться на этом месте, он же может трогать ее сколько хочет. «Куэн, куэн, куэн», — гундосил он от счастья, пощипывая ноздри указательным и большим пальцами. Отличная мысль — поставить в кабинете это фото, вроде бы такой ненавязчивый признак крупного деятеля. Жалко, детей у них нет. Фотография очаровательной маленькой девочки в красивом платьице — это выглядит уж вовсе по-начальнически. Ну, что делать. В любом случае он здорово привел в порядок свой кабинет, с тех пор как его повысили. На стене висела абстрактная картина, явный признак того, что здесь сидит культурный человек, стремящийся работать в атмосфере искусства. И еще неплохая идея — эта шкатулка, тоже из старого серебра, очень даже престижная вещица.

Открываю ее, подталкиваю к какому-нибудь чиновнику ранга «Б», который пришел спросить меня о чем-нибудь. Сигаретку, Карвалхо? Сигаретку, Эрнандес? Здорово было бы получить фотографию зама генсека с надписью на память: «Адриану Дэму, с сердечными пожеланиями». Или даже: «Адриану Дэму, с дружескими пожеланиями». С дружескими было бы шикарно. Представляю себе физиономию Веве, когда он это прочтет! Да, но я недостаточно еще хорошо знаю зама генсека. Терпение, старина, не дай маху, не спеши, лучше выжди! Я в новом смокинге, она в вечернем платье! Ну да же, старичок, ужин у господина заместителя Генерального секретаря Лиги Наций! Был у меня порыв сказать об этом Веве, пришлось собрать всю волю в кулак и сдержаться. Нет уж, дорогуша, подождем, когда отношения с замом генсека станут действительно близкими. Решено, ничего не рассказывать Веве, пока мое положение не станет окончательно незыблемым. Какое вежливое письмо к Ариадне! Будьте любезны принять мои извинения. Как завернул, а? И потом он же заверил ее в своем почтении. Да, все-таки я кое — чего добился в этой жизни. «Куэн, куэн, куэн», — загнусил он снова. Если завтра вечером все пройдет гладко, я незамедлительно организую коктейль, на который попрошу его прийти. Или нет, приглашу на ужин, тем более что Папуля с Мамулей завтра уедут на два месяца. По сути дела, мне повезло, что он не смог прийти в тот вечер. Точно, приглашение на ужин. Я просто приглашу его в ответ, что уж там. Он, Ариадна и я, в тесном кругу. Метрдотель в белых перчатках. «Куэн, куэн, куэн». Но сейчас самое важное — произвести завтра вечером приятное впечатление. Надо принять макситон заранее, за час, чтобы уж совсем блистать. Я образованный, но при этом наделенный живым умом, остроумный. Если он засмеется, заинтересуется, это победа. Да, кстати, ни в коем случае не опоздать. Без шуток, а? В письме он сказал — восемь часов. Значит, едва пробьет восемь, состоится явление господина Дэма и его очаровательной супруги. Она вроде сейчас хорошо настроена. В общем-то после этого, ну понятно, чего. Женщины без этого не могут. Это, мой петушок, конечно, замечательно, но тебе сейчас самое важное блистать и быть интересным. Значит, после обеда сегодня притащить все, что есть дома по Моцарту, Вермееру, Прусту, вызубрить все сегодня с двух часов дня до шести вечера, да в таком ключе, что читал свидетельства современников, и поразить его глубиной своих знаний. Самое важное будет, если он скажет себе, внезапно поглядев на меня с любопытством: а он неплох, малыш Дэм, с ним можно общаться, с малышом Дэмом. Надо не забыть спросить у него, был ли он на выставке Пикассо, я тогда смогу вставить свою маленькую речь. (Он хихикнул. Неплохая идея выучить наизусть три фразы из статьи про Пикассо. Сногсшибательно эффектные фразы.) Но говорить их надо медленно, с растяжкой, как будто я подыскиваю слова, как будто я сам это придумал. Боже правый, а если он не любит Пикассо? Я тогда сяду в галошу с моими тремя фразами. Значит, сначала надо прощупать почву, узнать, любит ли он Пикассо или нет, да, точно. Вот увидишь, все будет хорошо. Короче, изысканная беседа, нашпиговать ее разными «а вот еще», растолковывать их, направлять беседу в нужное русло — вот что мне надо. А вот еще, нужно составить список всяких прочих тем для беседы, которые дали бы мне возможность показаться образованным и умным. Глубоких, но забавных высказываний. Да-да, нужно его рассмешить, но остроты должны быть элегантны. Если он смеется, мы автоматически становимся приятелями! И тогда на горизонте замаячит подписанное фото и должность советника! Ведь ты ж понимаешь, старина, что я не собираюсь засиживаться в чиновниках ранга «А». Боже правый, да мне уже осточертело это «А», как только Петреску внезапно назначили советником! Неудивительно, на его столе — фотография их этого министра, Титулеску. Как противно, такой фаворитизм. Засранец этот Петреску. Чего только не увидишь в этой конторе. Да, старина, советником, есть за что бороться. Но для этого надо, старина, чтобы он оценил тебя и стал твоим другом. Короче, надо заслужить уважение, а затем и дружбу. Список тем для беседы можно написать на бумажке, чтобы подсмотреть, если память вдруг подведет. Быстро глянуть под стол, и никто не заметит. Не бойся, старина, я буду блистать, и потом есть же еще Ариадна, такая супертонкая, сногсшибательный эффект, она ему безумно понравится. Нет, пожалуй, не надо макситона, может подействовать как — нибудь не так, лучше немного виски для куража в первые десять минут. Если у меня будет большое фото с дарственной надписью, я поставлю его на письменный стол, оно будет мне охранной грамотой для Веве. За ужином не говорить о повышении, ни намека, так я покажусь с лучшей стороны. Быть незаинтересованным — в моих интересах, вот. Слушай, старина, хватит уже болтать. Между нами говоря, ты сегодня утром палец о палец не ударил.

Охваченный угрызениями совести, он в задумчивости покрутил секретный волчок, затем покатал по столу сердоликовые шарики, потом попытался прогнать тоску с помощью своей точильной машинки, без всякого удовольствия, поскольку его раздражала собственная праздность и он искал себе оправдания. А оправданий не было, просто как — то скучно работать в четверг. Потому что ведь четверг — это почти конец недели, остается совсем мало времени, и это как-то не дает работать. Но у него еще целый час, он успеет совершить дневной рацион, это уже вопрос профессионального самосознания. Положив шарики и волчок на место за двумя магнитами — другой секрет, дававший ему сладостное времяпрепровождение, он наконец открыл досье Камеруна.

— О труд, святой закон природы.

Но тут зазвонил телефон. В ярости он выругался, вновь надел колпачок на ручку. Боже правый, в этой конторе ни минуты нельзя быть спокойным! Он сорвал трубку с рычага и надменно назвался в трубку.

— Да, месье, — сказал он вежливо, — я сейчас буду.

Ну вот, едва он собрался поработать, ударно поработать, его отрывают! Нет возможности спокойно делать свое дело! Какая мерзкая контора, право слово.

— Вставай, проклятьем заклейменный, — пробормотал он, вставая.

Что еще ему надо, этому Веве? — думал он в коридоре. — Ожидает ли его головомойка? Он остановился, расстегнул пиджак, почесал голову. Наверное, Веве его видел, когда они с Канакисом шли в кафетерий. Тьфу, да и наплевать! Он завтра вечером ужинает у зама генсека! Он вновь застегнул пиджак, энергично потянул за полы. И вообще, он теперь ведь «А». Но, подойдя к двери кабинета начальника, он тихонько постучал и вошел с выражением на лице, присущим рангу «Б».

— Присаживайтесь, — сказал Веве, бросив на него косой взгляд, и продолжал что-то писать, не поднимая головы.

Это был его обычный прием, чтобы поддержать авторитет, получить маленькое садистское удовлетворение и отомстить подчиненным за унижение, которое ему приходилось терпеть от вышестоящих. К тому же подобная наглость была безопасна и утешала его в том, что он не сделал карьеру (о, как легко, без всяких усилий, абсолютно естественно он тогда наносил бы визиты всяким Брольи и Холмонделям!). Вызывая к себе того или иного подчиненного, он развлекал себя тем, что заставлял их ждать более или менее долго, в зависимости от характера и занимаемой должности, и поводом чаще всего бывало недописанное замечание на листе-вкладыше в досье. (Эти вкладыши ван Вриеса были предметом восхищенной зависти других начальников и доводили до отчаяния сотрудников. Он прослыл великим мастером искусства сказать что-то, ничего не сказав. Этот патологически осторожный чиновник был способен нацарапать дюжину фраз, которые казались наполненными смыслом, но при внимательном прочтении не имели даже намека на это и таким образом снимали с него всякую ответственность. Такой уж был у этого тупицы талант, ничего не сказать на нескольких страницах.)

Сегодня утром он счел благоразумным подвергнуть маленького интригана, непостижимым образом попавшего в милость в кругах, которые ван Вриес называл «высшие сферы», совсем недолгому ожиданию. Он отложил ручку, поднял большие больные глаза и приветствовал дружеской улыбкой маленького засранца, того, кому он был обязан унизительным ощущением — видеть, как кого-то из его подчиненных повысили по прямому указанию сверху, через его голову, без его ведома, даже без предварительной консультации, чтобы он хоть как-то сохранил лицо.

— Как дела, Дэм?

Адриан ответил, что все нормально, и, взбодрившись от такого начала, сел поудобнее, а в это время дверь открылась под напором столика на колесиках, который ввезла в кабинет официантка. Ван Вриес предложил ему чашечку кофе, он поблагодарил. Но такие знаки внимания со стороны начальника не скрасили печали, вызванной видом чайничка: таким чайничком пользовались все директора, тогда как простые служащие имели право только на одну чашку чая. Он решил как — нибудь поговорить об этом с Кастро и какими-нибудь другими сослуживцами в ранге «А». Да, нужно составить коллективное письмо от всех «А» в хозяйственную часть, дабы прекратить это безобразие и добиться права на чайничек, пусть не такой красивый, как у директоров, но чайничек, черт подери! И к тому же история с таким письмом дала бы ему возможность связаться с разными сослуживцами в ранге «А», с которыми он еще не был знаком, и пригласить их в гости.

Официантка вернулась со второй чашкой, налила чаю и вышла. Ван Вриес сказал что-то забавное на ее счет, что для него было вовсе непривычно, и это было оценено по заслугам подчиненным, который разразился громогласным хохотом. (Адриан Дэм часто дико хохотал, но по разным поводам, в зависимости от собеседника. Если это случалось в разговоре с вышестоящим, цель была доказать ему путем безудержного, неуемного веселья, насколько он оценил его остроту. С равным бурный смех имел целью заработать репутацию хорошего парня, доброго товарища и вообще золотого сердца. А с женщинами, в особенности со своей женой, он заливисто и громко хохотал, чтобы произвести впечатление мужественности и силы духа.) Создав таким образом своей шуткой дружественную атмосферу — с любимчиками начальства надо быть осторожным, — ван Вриес покачался на кресле, положил ноги на стол и сложил руки на затылке, чтобы изобразить «начальника в хорошем расположении духа», эту его позу подчиненные называли «позой одалиски».

— Я решил доверить вам миссию, — начал он начальственным тоном, который внушал ему веру в незыблемость своего существования. Небольшая пауза на размышление. Намекнуть на его беседу с заместителем Генерального секретаря? Пожалуй, нет. Если этот малявка Дэм узнает, что инициатива идет сверху, да еще с таких вершин, он надуется от важности и им будет труднее манипулировать. К тому же надо сохранить престиж начальника, который сам решает, что ему делать. Однако из осторожности, поскольку все равно потом все выяснится, он добавил частичку правды: — Я говорил об этом с высшим начальством. — Маленькая пауза, он как бы смаковал два последних слова, столь ему приятные. — Высокое начальство согласно. Таким образом, я отправляю вас в Париж и в Лондон. По зрелом размышлении я решил отправить вас еще и в Брюссель, хотя бельгийские мандаты не находятся в вашей компетенции. Но ваша национальность облегчит вам контакты. А закончите вы глубоким анализом ситуации в Сирии и Палестине, это две самые непростые из наших подмандатных территорий. Выполнение миссии не должно занять у вас более двенадцати недель, исключая непредвиденные обстоятельства; в этом случае в предписанное время вам нужно будет получить разрешение на продление в соответствии с надлежащей процедурой. Официально ваша роль будет состоять в том, чтобы собрать нужные для нашего отдела документы как в соответствующих министерствах трех столиц, так и в верховных комиссариатах Сирии и Палестины, при этом стараясь, конечно, в чем и заключается неофициальная, но не менее важная часть вашей миссии, установить дружеские, сердечные отношения доверительного сотрудничества с высшим руководством этих министерств и верховных комиссариатов. Вам следует передать в высшие инстанции, с необходимым для этого умением…

И тэдэ… ван Вриес еще долго дипломатично наводил тень на плетень и между прочим рекомендовал Дэму использовать сильные и слабые стороны властей предержащих на местах, убедить их в горячей симпатии, с которой Секретариат Лиги Наций трудолюбиво и благородно блюдет и охраняет их интересы, одним словом, работа на благо цивилизации, и прежде всего затрагивать все соответствующие вопросы с вышеуказанными правительствами аккуратно, учитывая все нюансы и тонкости национальной политики, которые так важны.

— Учитывайте нюансы, дорогой мой Дэм, учитывайте нюансы, нюансы прежде всего.

По истечении четверти часа, надлежащим образом выписав Дэму командировочное удостоверение для выполнения миссии, ван Вриес наконец завершил то, что он называл «инструктажем» или же еще употреблял модное слово «бриффинг», и встал. Улыбнувшись и дружески пожав руку своему дорогому Дэму, он пожелал ему счастливого пути и успеха и мысленно обещал себе как следует его подковырнуть по возвращении при первой удобной возможности.

XXX

Дорогая, какое счастье, что я тебе дозвонился, я боялся тебя не застать! Дорогая, колоссальное событие в моей административной жизни! Мне доверили миссию, я уезжаю на двенадцать недель! Политическая миссия, требующая ловкости и умения! Суть в том, что ехать нужно уже завтра вечером! Я не осмелился возражать, что ж ты хочешь, ведь это такой шанс с точки зрения карьеры. Миссия такого масштаба, ты представляешь, как это обогатит мое досье, это такой задел на будущее, ты понимаешь, о чем я говорю, ну, короче, дома обсудим. Я отправляюсь в Париж уже завтра вечером, но только в двенадцать пятьдесят, так что завтра все равно пойдем на ужин с неким С. С, как Сюзанна, ты ж понимаешь. Я просто уеду из «Ритца» в половине первого, этого будет вполне достаточно, вокзал совсем рядом. У меня уже есть командировочное удостоверение. Я пройду нашу службу путешествий, Be… то есть господин ван Вриес их уже предупредил. Они работают на удивление! Место в спальном вагоне первого класса, то есть одноместное купе, уже заказано! Номер в гостинице «Георг Пятый» с ванной и политическим, пардон, отдельным туалетом! «Георг Пятый» — отеля шикарнее не найдешь, суперлюкс, четыреста девять номеров, я прочитал в «Мишлене». И потом представь, господин ван Вриес согласен, чтобы я взял завтра отгул, дабы подготовиться и собраться. Хорошо, что у меня есть картотека вещей в путешествие, ты помнишь, я тебе показывал, карточки со списком того, что нужно взять в зависимости от длительности путешествия. И еще хорошо, что для стран Ближнего Востока не нужно специальных прививок. Я только должен заехать завтра во Дворец, чтобы взять мои официальные рекомендательные письма, подписанные самим сэром Джоном, ты ж понимаешь, и талоны Cook. И last but not least, и еще кредитное письмо, которое финансовая служба срочно заказала в «Швейцарском кредите». Ах, дорогая, я вот еще что хочу тебе сказать, но попробуй понять меня с полуслова, слушай внимательно: мне не кажется, что некая личность осмелилась бы взять на себя инициативу такого масштаба, ты понимаешь, о ком я говорю, ну, одна из последних букв в алфавите. Думаю, инициатива исходит сверху, очень — очень сверху. С моей точки зрения, инициатива должна исходить от Сюзанны, ты понимаешь, Сюзанны, с которой мы завтра вечером ужинаем. Ну, в общем, мы об этом еще поговорим. Кстати, я забыл самое важное. Ты знаешь, видимо, мы будем ужинать в его номере. Я скажу тебе почему. Из хорошо информированного источника, начинающегося на букву «К», которому под строжайшим секретом я рассказал о завтрашнем ужине, я узнал, что у него в «Ритце» целая квартира, я имею в виду целая в том смысле, что кроме спальни и ванной, как обычно, там еще есть гостиная и столовая! Столовая, представь себе, сколько он должен платить за неделю! А из другого источника я узнал, что у него есть слуга-аннамит, который не принадлежит к персоналу отеля, то есть личный слуга, представляешь. Я думаю, у этого слуги должен быть свой номер в гостинице, но об этом мне никто не смог дать достоверной информации. В общем, собрав все эти сведения воедино, столовая и личный слуга, я почти полностью уверился в том, что ужинать мы будем у него в номере. Ну, в общем, завтра все будет ясно. Скажи, дорогая, ты как? Раз хорошо, тем лучше. В любом случае, тебе надо сегодня пораньше лечь спать, чтобы завтра ты была в форме. Скажи мне, ты не хочешь поехать со мной в командировку? Париж, Лондон, Брюссель! Сирия, Палестина, экзотика! Ты знаешь, с моими командировочными и представительскими расходами все получается даже почти без дополнительных трат. Нет? Ладно, ладно, как хочешь, мне бы это было приятно, но как хочешь. Ладно, я тебя покидаю, потому что меня ждет большая работа, я останусь здесь на обед, но вернусь рано, чтобы начать собираться, господин ван Вриес был не против, чтобы я ушел сегодня пораньше, как только справлюсь с тем, что мне осталось доделать. Ну, тогда до свидания, до скорого, дорогая.

Он положил трубку и улыбнулся своей детской улыбкой. Провалиться на этом месте, с какого-то момента ему начало бешено везти (это было везение рогоносца). Переведен в ранг «А» уже как семь дней, будет ужинать с замом генсека и в двенадцать пятьдесят отправится в миссию.

— В спальном вагоне первого класса я сниму смокинг, положу его в сумку-шкаф, чтобы он не мялся, надену пижаму и скользну в прекрасную кровать! Отдельное купе, старина! Я не какой-нибудь нищеброд! Я хозяин жизни!

В карманное зеркальце он полюбовался на хозяина жизни, состроил ему нежную гримаску, сказал ему, что он — его дорогой Адриан, настоящий бандит, первостатейный удачник. Единственная загвоздка — двенадцать недель без нее. Не видеть ее, возвращаясь вечером к себе в гостиницу? Ну, ничего, три месяца быстро пройдут. И потом — возвращение, она в его объятьях, и он, великолепный дипломат, вернувшийся с Ближнего Востока, загорелый, увенчанный лаврами! В ожидании, в свой первый парижский вечер, то есть послезавтра, в отеле «Георг V», он уляжется в кровать в восемь вечера, станет читать детективный роман и закажет потрясающий ужин, все то, что он любит: обильные закуски, угорь по-нормандски, фаршированные свиные ножки или просто гриль, это тоже вкусно, с воздушным пюре и горчичным соусом, и кучу всего другого вкусного, и роскошное вино, нужно будет посмотреть по карте, и на закуску пирог с засахаренными фруктами — и все это в постель, у них есть для этого специальные столики, и наслаждаться всем этим, почитывая детектив! Вот это жизнь! Он встал и два раза крутанулся вокруг собственной оси, чтобы лучше оценить свою миссию.

— А теперь надо срочно пожрать чего-нибудь, я умираю с голоду. Вперед, пошли!

В коридоре он пошел широким легким шагом, он был исполнен блаженства, он чувствовал себя властелином мира. Провалиться на этом месте, когда такая шишка повышает тебя в ранг «А» и вдруг ни с того ни с сего приглашает на ужин, что уж тут думать-гадать, значит, атомы так сложились. Внезапно он представил себя за завтрашним шикарным столом, слева от зама генсека, представил себя блестящим и очаровательным, беспечно курящим сигару, под восхищенным взглядом босса, пораженного тем, что он ему выдает про Вермеера и Пруста. Кто знает, может, придет день, он будет называть его «друг мой» или просто «Солаль», запросто, между бокалом дорогого коньяка и толстой сигарой. Право же, Солаль! А на этого Веве наплевать! Веве не ужинает с замом генсека! И на литературу в общем тоже наплевать! Гораздо шикарней быть дипломатом с миссией и с отдельным сортиром в гостинице «Георг V».

В ресторане, кривя от волнения губы, он попытался спокойно объявить о своем отъезде с миссией коллегам, пожимал руки на прощание. Он чувствовал такую симпатию к этим бедолагам, которые останутся сидеть в своих тесных кабинетах, склонившись над скучными каждодневными досье, а его в это время ждет шикарная жизнь, спальные вагоны, роскошные гостиницы, обильные пирушки со знаменитостями! На вопросы коллег он скромно отвечал, что это обычная поездка для сбора информации, но не развивал тему, чтобы все поняли, что речь идет о секретной миссии. Когда тема была исчерпана, он живо стал интересоваться вопросом, кто заменит начальника отдела разоружения, как раз недавно назначенного военным министром в его родной стране.

Вернувшись в кабинет, он зажег дорогую сигару, которую купил, чтобы отпраздновать свою миссию, широким жестом выпустил клуб дыма и решил, что ему недосуг заниматься камерунским досье, рутинной работой, недостойной дипломата высокого класса. А нужно просто нагло пустить его в работу, вот! Посасывая кончик сигары, чтобы самому себе казаться человеком действия, он схватил досье по Камеруну и написал на листе для внутренней корреспонденции: «Господину Ле Гандеку. Приведите в действие, пожалуйста. А.Д.». Отлично. Который час? Без двадцати три. Нет, еще рановато уходить. Ох, черт, но ему же еще собирать вещи в дорогу, и потом, шутка ли, он ужинает вечером с замом генсека!

— Алле-оп, смываемся!

Он защелкнул на ключ выдвижные шкафы, потянув за ручки, убедился, что все дверцы закрыты надежно, особенно внимательно проверил дверцы «лепрозория» и «кладбища». Затем, чтобы закрепить впечатление надолго и освободить себя от всякого беспокойства в течение трех месяцев поездки, объявил во весь голос, для вящей убедительности:

— Закрыли, архизакрыли, просмотрели, постановили и проверили, мы нижеподписавшиеся.

Вновь причесавшись и почистившись щеткой, он лихо сдвинул шляпу набок. Оценил шикарное ощущение ухода с работы в два сорок пять — в то время как лишенные миссий, прикованные к своим местам рабы уныло вздыхают над своими досье! Он бросил последний взгляд на стол. Провалиться на этом месте: британский меморандум!

— Ты из меня все соки выжмешь, — сказал он ему.

Что же делать? Тоже отправить его Ле Гандеку на комментарий? Ну, это уж, пожалуй, слишком круто, он так наживет себе врага. А что, опять садиться, торчать в помещении и глотать страницу за страницей, сотни страниц, когда на улице такая погода? Даже не дав себе труда присесть, он склонился над досье и написал на листке черновика: «Господин ван Вриес! Я с живым интересом прочел этот важнейший документ. Он целиком и полностью отражает ситуацию в Палестине. Соответственно, мне кажется, он может быть в целом и в частности одобрен перманентной Мандатной комиссией. А.Д.»

Грязно ругнувшись, он беспечно бросил папку с британским меморандумом в ящик для почты на выход и ушел — свободный человек, с толстой тростью под мышкой, обремененный дипломатической миссией, важный, совершенно счастливый, социально защищенный, облеченный властью и не ведающий, что умрет.

XXXI

Ариадна открыла дверь и впустила в салон старуху Вентрадур — жирненькую, губки бантиком, нос крючком, мертвые глаза, — которая сразу же устремилась к своей дорогой Антуанетте, обняла ее и расцеловала, затем вяло пожала руку месье Дэму и крепко — молодому Адриану, которого она находила весьма представительным. Усевшись, она поправила свой корсаж, украшенный камеями и укрепленный пластинками из китового уса, отдышалась, извинилась за опоздание и рассказала о нескольких ужасных происшествиях, из-за которых весь день пошел кувырком.

Сначала часы ни с того ни с сего утром остановились, ровно в десять минут десятого, а это означало, что ей нужно пользоваться запасными часами, к которым она не привыкла. А потом ее дорогая Жанна Реплат, она всегда приходит по пятницам ровно в одиннадцать, потому что, перед тем как сесть за стол, они привыкли совершать совместную религиозную медитацию, как минимум на полчаса, и вот, представьте, первый раз в жизни ее дорогая Жанна опоздала, ох, не по своей вовсе вине, но тем не менее ужасно опоздала, она пришла в двенадцать десять, а это означало, что они начнут медитацию только в четверть первого, и она может длиться не больше десяти минут, и, поскольку она была голодна, она вконец запуталась и не могла сосредоточиться. И потом, естественно, вместо того чтобы сесть за стол в полдень, как положено, они сели в половине первого, если быть точным, в двенадцать двадцать восемь, что очень плохо отразилось на запеченном в духовке картофеле: он стал жестким и сухим. Короче говоря, вместо того чтобы отправиться совершать сиесту в час, как обычно, она смогла сделать это только в час тридцать пять, и это ее окончательно сбило с толку, все как бы встало с ног на голову, она совершенно растерялась, и все ее расписание полетело кувырком. Не говоря уже о том, что ее постоянный булочник не прислал ее любимые хрустящие булки, которые обычно поставляет ей по вторникам и пятницам, и она вынуждена была послать за ними в ближайшую булочную, а там какие — то странные булки, она к таким не привыкла. И тогда, чтобы выяснить, что стряслось, она после обеда сама пошла к тому булочнику, его не было дома, а мадемуазель, которая за него осталась, не смогла ей предоставить сколько-нибудь внятных объяснений, и пришлось ждать возвращения патрона. И только когда он вернулся, все стало понятно — виновата тут новая работница, иностран