Book: Карта Талсы



Карта Талсы

Бенджамин Литал

Карта Талсы

Купить книгу "Карта Талсы" Литал Бенджамин

Benjamin Lytal

A Map of Tulsa

Copyright © Benjamin Lytal, 2013.

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Penguin Books, a member of Penguin Group (USA) Inc.

© photo by Annie Bourneuf

© Федорова Ю, перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Часть I

1

Помню, какая жара стояла в тот день, когда я приехал домой. Я прижался лбом к панорамному окну в доме родителей, солнце жгло прямо сквозь стекло. Талса. Я провел в пути несколько дней, на юг по 169-му шоссе, и вернулся сюда, пролетев через Броукен-эрроу по старым дорогам со свежей энергией. Родители встретили меня очень тепло. Но я все же решил пройтись по барам.

Я еще ни разу не делал этого здесь, в городе, где ходил в начальную школу и старую добрую церковь с синим ковром. Но я хотя бы знал, где их искать: в районе со складами, через дорогу от мексиканского ресторана, в котором теперь после церкви обедают родители, тянется целый ряд баров. Документов там не спрашивают. Когда я припарковался, стало так тихо, что слышно было тиканье часов на приборной панели. Пока я сидел и наблюдал, из «Блюмонта» вышли три девчонки-подростка в деревенских платьях и закурили сигареты. Солнце садилось, кирпичная стена словно горела огнем. Девчонки по какой-то причине остались стоять там, щурясь от солнца и как будто ожидая расстрела.

В колледже я, может, и кичился тем, что вырос в Талсе, хвастаясь, в зависимости от контекста, тем, что воспитан в Южной баптистской конвенции, что палил из дробовика ради развлечения, что был ярым бойскаутом, может, и поддакивал, когда кто-то с улыбкой говорил, будто Талса – это такая классическая кантри-провинция из вестернов, бастион республиканской бредятины, и что народ тут простой и добродушный. Так вот, лично я никакого добродушия в Талсе не замечал: тишина пригородных двориков тут перетекает и в район небоскребов. Я, на самом-то деле, еще ни разу в своем родном городе не видел, чтобы столько людей сразу разговаривали друг с другом и визжали, как в этом баре.

Я был человеком непосвященным, все мои предыдущие эксперименты с алкоголем ограничивались фуршетами в старших классах, а заказывать мне ни разу ничего не доводилось.

– Водку, – просто сказал я.

– И?

– И все.

Ставя передо мной стопку, бармен старался на меня не смотреть.

Я расположился за небольшим столиком, небрежно открыл блокнот и принялся выводить карандашом причудливые узоры. Позади меня на стуле возле бара сидел мужчина постарше, я представил, что в кармане у него лежит расческа и что он заигрывает с парочкой женщин (теми, что визжат). В другом конце зала, за бильярдным столом, какой-то парень с голосом, как у ящера, пытался вести разговор с барменом.

– Мне нужен миллион долларов, – говорил мужчина постарше. – И больше ничего.

Женщины завизжали.

Я старался не поднимать голову. А бар все наполнялся. Прикрыв блокнот салфеткой, я встал, чтобы сходить к стойке и заказать еще. Но медленно сел обратно. Потому что увидел знакомую. Она сидела сгорбившись и, на зависть мне, казалась регулярной посетительницей заведения. Мы с ней одновременно учились в старших классах. А теперь она сидела и слушала другую девушку, поменьше. Лицо у нее при этом было спокойным и ничего не выражало, губы ничего не выражали, глаза – тоже ничего, разве что некий скептицизм. Я знал, что сейчас ее имя всплывет в памяти, но старался не дать этому случиться. Я в тот день не был готов к дружескому общению. Тем не менее я все вспомнил: всю ее компанию, на каком лестничном пролете они обедали…

Эдит Альтман. Вспомнив имя, я автоматически встал.

– Эдит Альтман, это ты?

Это была она.

– Я всегда дружил с Томом Прайсом, – я принялся ей подсказывать, – Джейсоном Брюстером и Ронни Тисдейлом. – Следуя какой-то извращенной логике, я назвал самых непопулярных ребят из тех, с кем общался. – И Робом Поумроем.

– Роб Поумрой, унабомбер?

Я улыбнулся, хотя меня это несколько уязвило.

– Ага, – ответил я, – точно. Хотя, насколько я помню, это Роб всегда прикалывался над тем, как я одевался.

Она как будто бы засмеялась. Ее подружка пялилась на меня.

На тот момент, когда я заходил в «Блюмонт», число местных знакомых, с которыми я мечтал бы пообщаться, равнялось нулю. Для меня вся Талса – это горстка сверстников, с которыми я познакомился в церкви; пацаны из отряда бойскаутов; ну и, конечно, четыре сотни учеников школы Франклина. «Круг» моих друзей из старших классов не стоил ни цента: кучка отбросов, социальных калек – мы держались друг друга, только чтобы выжить, но никакого удовольствия от общения не получали.

Эдит подалась назад, как будто вспомнила что-то.

– Ты встречался с Эммой.

Эмма была отличницей и произносила прощальную речь, когда мы заканчивали школу.

Кажется, некоторые запомнили меня только потому, что я бегал за Эммой всю весну перед выпускным, как щенок. Так что я с огромной радостью сообщил Эдит, что понятия не имею, где Эмма проводит это лето – может, у нее практика какая-нибудь.

Сейчас мне удалось напустить на себя скучающий вид, я отставил одну ногу назад и балансировал перед Эдит с ее подругой, словно балерина.

– Ой, извини, это моя подруга Кэм. – Эдит стала рассказывать ей, кто я такой. – Джим был загадкой наших старших классов. Эмма начала с ним встречаться, и после этого мы ее не видели. А мы вообще не знали, что он за человек. С остальными он общаться отказывался.

Я собирался развернуться и уйти – не люблю, когда обо мне так свысока. Эдит все рассказывала, а эта Кэм лишь хлопала ресницами. Я хотел их оставить. Поздоровался, и достаточно.

Но Эдит попросила показать ей блокнот.

– И принеси нам пару шотов, – подсказала она.

– Читай стихи, – крикнул я, когда подошел к стойке. – Рисунки – это так, ну, реализм! Мне бы поучиться.

Когда я заказал не просто водку, а три «шота», бармен улыбнулся. Он же видел, как я пытался завести с ними дружбу.

Вернувшись за столик, я понял, что Эдит отнеслась к моим стихам со вниманием.

– Вообще-то они хороши, – сказала она.

Как ни нелепо, мы не выпили сразу. А стали вместо этого обсуждать разных поэтов – пока я, похоже, не слишком разошелся на тему, кто мне нравится, а кто нет, после чего поступило предложение прогуляться.

– Башня «Би-Оу-Кей» такая красивая, – сказал я, как только мы вышли. Стемнело, и небоскребы по ту сторону железной дороги выглядели как величественные голограммы.

Кэм, как я к тому времени выяснил, была не из Талсы. Она училась с Эдит в колледже и приехала с ней сюда.

– Разве не безумный город? – спросил у нее я. – По ту сторону дороги мы настроили небоскребов, а с этой только склады, и ничего более.

– Кэм из Хартфорда.

– Наверняка крутой город, – ответил я.

Кэм показала на ту сторону.

– Это там тусуются подростки?

В тени между небоскребами лежала полутемная площадь, над которой возвышался лязгающий флагшток. В свете охранных прожекторов мелькала мошкара, а в темноте, судя по звукам, гоняли скейтбордисты. По-моему, эта площадь называлась «Центром вселенной». За мощное эхо, достойное занесения в Книгу рекордов Гиннесса. Но раньше мне все казалось, что у меня нет права туда соваться.

– Хотите, пойдем туда? – спросил я.

– Мы вообще-то думали сходить потанцевать.

Значит, для «Центра вселенной» мы слишком стары, – осознав это, я не особо расстроился.

Эдит – которая старалась соблазнить как меня, так и Кэм, – объяснила, что в заведении «Бальный зал Каина» сегодня «ночь ретро».

– Это самый старый клуб Талсы, – сообщила она подруге. – Работает со времен сухого закона.

Я поднял палец.

– А можно сначала дозаправиться в «Блюмонте»?

– Ну, выпить можно и у Каина, – ответила Эдит. Я заметил, как она улыбнулась про себя.


Танцевать я научился в дискуссионном лагере, когда всепроникающая атмосфера умничанья надрывалась в маниакальном порыве и парни начинали танцевать друг с другом, выкрикивая партнеру в лицо слова песен. Но мы тогда совсем не бухали. Еще я недолго ходил на уроки танцев в колледже. И все. А у Каина я выдал какую-то совершенно безумную чечетку, чем, кажется, немало удивил своих новых подруг.

Эдит вскинула брови. Пол там был деревянный, доски лежали на старых стальных пружинах – реклама гласила: «самый большой напружиненный танцпол к западу от Миссисипи». Идя в туалет, я прямо чувствовал, как он вибрирует под ногами, подобно великанскому матрасу.

«Бальный зал Каина» был невысоким и квадратным. Его яркая вывеска испокон веков торчала рядом с виадуком, но я ни разу туда не заходил. На стене красовался портрет Боба Уиллса и всех его техасских плейбоев[1]. Тем не менее в этом кабаке игралось то, что в конце девяностых называли «ретро» – то есть музыка восьмидесятых. Вокалисты-мужчины изображали умирающих злодеев и ходили по сцене на заплетающихся ногах. Они стонали. Женщины, в свою очередь, пели пронзительно. Попсово. В последних классах школы я наслаждался этой музыкой в уединении. В наушниках. Я считал ее своей старшей сестрой – на самом деле я был единственным ребенком у родителей.

Пока мы шли туда, Эдит продолжала хвалить мои стихи. Она, наверное, решила, что мне надо внушать уверенность в себе. Я не совсем понимал, как это воспринимать. В колледже мы друг друга только критиковали. Но Эдит меня сильно опережала – по жизни. Во время танца она вдруг остановилась, схватила за шлевку высокого симпатичного мужчину в спецовке.

– Терри в тюрьме работает, – сообщила она, представляя нас друг другу.

– Мне так хорошо, – сказал Терри, он все держал руку на груди, растопырив пальцы, и улыбался, словно не мог отдышаться. – Отличный вечер. Я перестал обо всем этом думать.

Эдит шепнула ему что-то на ухо и бросила взгляд на меня.

Сама она танцевала чисто формально. Голова опущена, шишечка на позвоночнике ходила вверх-вниз, как верблюжий горб. Хлопала она тоже очень вяло, равнодушно. Кэм подпрыгнула, схватила Эдит за руки, поцеловала ее. Выглядела Эдит глупо: Кэм Талса уже наскучила, а она пыталась ее как-то развлекать.

Клуб наполнялся. Прямо посреди песен меня знакомили с какими-то людьми из Дженкса, Юньена, Броукен-эрроу[2]. А во «Франклине» никто из них не учился. Это меня радовало. Мне нравилось, что меня никто не знает. Во время танцев я держался поближе к Кэм – надеясь донести до нее, что и я тут чувствую себя чужаком. Время от времени я удалялся к бару, а наш круг все расширялся.

Я глотал выпивку, а потом поспешно возвращался и танцевал со все большей экспрессией. Меня охватил испуг, когда наш круг решил сделать передышку и все толпой протиснулись через боковую дверь на принадлежавшую клубу треугольную площадку, над которой проходило шоссе. Над головой урчали машины и рассекали воздух, словно ударами хвостов, но нам было все равно, потому что в ушах и без того звенело. Чтобы поговорить, приходилось кричать, хотя лично я молчал: у Эдит было очень много знакомых, многие из них видели Кэм впервые – так что нужно было ее всем представлять. Я в одиночку прокрался в шумный и пропахший потом клуб и начал двигаться, особо не задумываясь. Наверное, я выглядел как спортсмен, у которого закончилась официальная тренировка, но осталось время на свободный полет: с одной стороны, сил уже не осталось, а с другой – сходить с беговой дорожки тоже еще не хочется. Мне нравилось, что вокруг полно народу, а для меня это большой подарок. Взгляд, отскакивая, метался между интересными мне объектами, которые удавалось заметить в этой суматохе, – девушки, их волосы, их туфли. Рядом отплясывал и короткостриженый пацан в толстой кожаной юбке. Из Катузы, наверное, или еще откуда. Ножки у него были тоненькие. Он, наверное, краситься начал уже в шесть и прибежал сюда пораньше, и, полагаю, больше из его школы на «ночь ретро» никто не ходит.

Изначально я этим летом планировал остаться в колледже. Я попытался устроиться в нашу газету на каникулы. Но меня не взяли. А идей, где можно поработать еще, у меня не возникло. В любом случае, как я детально объяснил родителям, а они у меня оба преподают в государственной школе, я собирался львиную долю времени посвятить чтению, так что все равно. Я хотел изложить им это все, донести, что вообще-то я планировал летом работать, но в этом году мне лучше заняться самостоятельным обучением, без стороннего контроля, подготовиться ко второму курсу и выбрать специализацию. Я не обрадовался тому, что в газету меня не взяли, но сказал сам себе, что, может, оно и к лучшему. Что это все не просто так – по мере того как второй семестр приближался к концу, я все больше отдавался потоку, с каждым днем мне все меньше и меньше хотелось придумывать какую-то еще работу, и тут на поверхность всплыло мое тайное желание, возвращение домой, планировавшееся на крайний случай, и оно воплотилось в реальности – но я не признавал, что хотел именно этого, наверное, до того момента, как оказался у Каина. Когда Эдит с тусовкой вернулись на танцпол, мне пришлось стараться не обращать на них внимания, чтобы не потерять мысль. Но чем больше я зацикливался на себе, рассчитывая свои полуобороты так, чтобы заглянуть в глаза разве что кое-кому из девчонок, хотя в целом я просто колбасился сам по себе, – тем больше мне хотелось выйти на улицу и снова взглянуть на Талсу.

Ко мне подошла Эдит.

– Слушай, мы, наверное, скоро пойдем.

К машинам мы возвращались в приятной тишине и усталости. Кэм что-то тихонько напевала. Я надеялся, что ей понравилось. Мы шли не спеша. В свете старых фонарей тротуар, усыпанный битым стеклом и пожухшей травой, казался оранжевым.

Молчание нарушил я.

– Мне понравилось.

– Судя по твоему виду, ты хорошо оторвался, – сказала Эдит.

Я не ответил.

Эдит продолжила:

– Эдриен Букер в эти выходные празднует день рождения. Хочешь пойти?

Я вспомнил какую-то Эдриен, бледную напряженную девушку со сломанным носом – она всегда обедала за столиком для пикника возле сборных домов. Обычно одна. Эта девушка казалась бедной, но вместе с тем сидела всегда с прямой спиной, с царственной осанкой. С ней, наверное, что-то случилось, подумал я. Я не помню ее на выпускном.

– Она во «Франклине» училась?

– Да. Придут ребята, которых ты знаешь. Вообще-то вечеринка будет дома у Чейза Фитцпатрика.

Это мне не понравилось. Я не хотел видеть людей, которых «знаю». Чейз Фитцпатрик был крутым преппи, в том смысле, какой лично я вкладывал в это слово. Интересно, с чего Эдит тусоваться с ним. Или с этой Эдриен.

– Она разве не одна все время держалась?

– Знаешь нефтяную компанию «Букер петролеум»? – спросила Эдит.

– Ну?

– Эдриен Букер. Она живет прямо на вершине «Букера».

– Это небоскреба?

– Она остается без наследства, но все равно…

Я посмотрел на идущую впереди Кэм. Она казалась такой миниатюрной и шла по тротуару зигзагом – ей снова стало скучно. Ей, наверное, Талса казалась западней – все наши разговоры ее не интересовали.

– Думаю, ты Эдриен даже немного понравишься, – сообщила Эдит.


Тем летом я вернулся в Талсу по разным причинам. Доказать, что это город-пустышка. Но с надеждой, что это не так. Я попрощался с Эдит и пошел через пути. Всю последнюю неделю я раздраженно колесил по городу. Но теперь у меня появились основания полагать, что я двигаюсь куда надо. Устало плетясь по обрубочной улице, которая вела к «Центру вселенной», я услышал чей-то разговор. Но оказалось, что это всего лишь пара мальчишек, и они меня гнать не стали. Ребята сидели у стены, в капюшонах, словно какие-то старомодные бродяги, их лица освещались огоньком трубок. А я сел на ветру. У меня не было ни доски, ни бутылки, которые объяснили бы мое тут присутствие, но меня это все равно не смущало.

Звук чиркающей зажигалки мальчишек обжигал стены. Мне они жутко нравились – эти небоскребы. Я бывал в больших городах, где горизонт еще больше изрезан высотками – в городах, похожих на линкоры, темных и ощетинившихся. Но именно простота линии горизонта в Талсе всегда ставила меня в тупик.

Я вспомнил, что даже в раннем детстве, когда мы ехали обратно в город, я всегда знал, когда увижу ее, и натягивал ремень безопасности, чтобы не пропустить момент, когда за окном появится эта картина. И именно тогда я чувствовал, что мы уже дома: эти башни как будто трубили в фанфары на въезде в центр. Считалось, что это наш замок.

Да, мы ездили в центр Талсы в церковь или, например, на что-нибудь вроде «Ледового шоу Диснея», но улицы были бледными, тротуары – безупречно чистыми; и я тщетно выглядывал из окна машины, высматривая в безликих стенах на уровне человеческого взгляда хоть какое-нибудь свидетельство тому, что тут, в центре нашего города, есть жизнь. Но Талса была мертва. И лишь далеко отсюда, на больших экранах в раскидистых одноэтажных мультиплексах, существовал образ моего идеального города: какой-нибудь Чикаго или Бостон, с переплетающимися дорогами и бесшумными вращающимися дверями, с толпами пешеходов в центре города, пробками, недовольными сигналами водителей – звуки приглушаются, когда актриса, живущая на высоком этаже элегантного пентхауса со стеклянными стенами, закрывает окно, и тут начинает разворачиваться сюжет.



Вот так я выносил идею, что подобная жизнь (жизнь большого города) – это утерянное искусство. Если она и есть в Талсе, то лишь на самых высоких этажах. Иногда я замечал ее следы то тут, то там – например, в центре, в барах на Черри-стрит, мимо которых мы проходили, когда я встречал маму после работы в вечерней школе – люди возле этих баров смеялись, женщины в колье хохотали.

В последних классах школы, когда мы ужинали всей семьей, я обычно вставал из-за стола, брал в качестве реквизита отцовский фотоаппарат и отправлялся в центр, ехал по шоссе до внутренней кольцевой развязки. И ты выезжаешь на четырехполосный бульвар, замедляясь до сорока километров в час; останавливаешься на никому не нужном светофоре, мотор рычит, оставшись без дела, словно какое-то чудовище, пожравшее всех людей, которым не посчастливилось оказаться поблизости – на улице совершенно никого нет. Может, выйдешь и сфотографируешь какое-нибудь граффити или разбитое окно, но, как правило, в этом городе даже следов хулиганства не видно, он просто мертв. Хотя я однажды наткнулся на еще одного фотографа, женщину в пухлой жилетке. Я спустился на засыпанный гравием берег водохранилища, что к северу от Хаскела, и вдруг услышал, как метрах в десяти от меня с наветренной стороны щелкает затвор. Она сразу же отвернулась, я еще какое-то время шел за ней на некотором расстоянии, пока она не села в машину и не уехала. Потом я улетел в колледж. А теперь я снова здесь.

2

По моим ощущениям, на вечеринку к Чейзу я приехал поздновато. Машины уже стояли рядами по обе стороны улицы, так что мне удалось найти местечко только через два перекрестка, а потом пришлось переться всю дорогу назад мимо чьих-то дворов. Я не спешил, разглядывал веранды домов, что побольше, и воображал, каково это – жить в таком.

Надо было бы договориться с Эдит и прийти вместе, но мне не захотелось брать на себя эту обязанность. Я ужасно боялся предстоящего. Я-то думал, что такие имена, как Чейз Фитцпатрик, навсегда выветрились из моей головы. Он был всеобщий любимец, блондин, актер и принц. Шальной сынок богатых родителей. Кто-то где-то слышал, что Чейз снимает порнографию, у меня в голове такое просто не умещалось. Но он действительно делал какие-то фильмы, однажды даже добился разрешения снимать все выходные пустой главный коридор школы – по всеобщему признанию это было просто непостижимо и очень круто. Но для меня все равно Чейз всегда будет лишь парнем, который ездил на новом джипе и тусовался только с ребятами из семей того же уровня достатка, плевался на школьной стоянке и изящно загибал козырек бейсболки. Я думал, что иду на встречу с подобными людьми.

Но когда до цели оставалось два дома, мне стало казаться, что стиль у вечеринки будет совершенно иной. Ребята, собравшиеся на веранде, только в свете фонарей выглядели щеголевато; гости вовсе не походили на напыщенных и лощеных друзей Чейза; они были тощие и неряшливые, я уловил запах лака для волос и гвоздики. Наверняка меня никто не знает. В темноте послышался девичий смех – фальшивый, кудахтающий и вычурный. Но мне было все равно. Мой пиджак неким абсурдным образом делал из меня человека, способного простить подросткам их розовые волосы и собачьи ошейники, я был словно полицейский, у которого у самого такая дочка. Он просто спокойно пробирается сквозь толпу.

А в доме оказалось полно взрослых. Мне стало интересно. Свет люстр был ярким, и в толпе бунтующих подростков негромко общались мужчины и женщины за сорок и даже за пятьдесят, разбившись на пары или группы из нескольких человек, что говорило о глубоком взаимном понимании собравшихся и их благочестивом воспитании. Из соседней комнаты доносилась громкая танцевальная музыка, но, похоже, никого это не смущало. Я прошел между взрослых, к их возрасту я относился с презрением, но вместе с тем завидовал их дружбе и думал, не захочет ли кто-нибудь из них остановить меня и обратиться с вопросом – я же парнишка, немного похожий на них. Обойдя одного довольно крупного мужчину, я увидел десертный стол: там стояла Эдит, жующая торт, она позвала меня жестом.

– Иди скорее, надо познакомить тебя с Эдриен.

– Кто все эти люди?

– Вообще-то мама Чейза ежегодно устраивает вечеринку в эти числа, и она всегда совпадает с днем рождения Эдриен. Так что ребята тоже собираются.

– Чейз с Эдриен родственники?

– Давно дружат семьями.

В передней части дома Эдриен найти не удалось, так что мы отправились в экспедицию в заднюю часть. Я шел вслед за Эдит вверх по одной лестнице, вниз по другой, по бесконечным коридорам. Дом Чейза по размеру был как маленькая космическая станция – если бы Эдит оставила меня одного, я с удовольствием заходил бы во все двери – в комнаты с крошечными мансардами, в комнату с телескопом, в комнату совсем без мебели, в которой лишь встроенные шкафы во всю стену, в библиотеку. Но увы, в одной из комнат внизу оказался домашний кинотеатр, и она была набита битком.

Прислонившись к дальней стене, стояла девушка, эта самая Эдриен. Она была похожа на статую, освещаемую мерцающим светом с экрана. Ее нос с переломом разжег искру воспоминаний: но сейчас она казалась выше, она как будто бы возвышалась надо мной; может, это освещение давало такой эффект. Я увидел, что проектором управляет Чейз – казалось, он скучает, как минотавр в центре своего лабиринта. Я снова перевел взгляд на Эдриен, а она поймала мой взгляд.

На экране картинка низкого качества, снято в семидесятые. Какой-то банкет. Обнаженные девушки ввозят огромное блюдо с крышкой, останавливаются, снимают крышку, а под ней разноцветные фекалии. Гости принялись кричать, фыркать, хлопать, я тоже попытался рассмеяться. Когда я лишь изображаю улыбку, напрягаю челюсть и обнажаю зубы, она выходит похожей на оскал. Я не отважился отвести взгляд от экрана. Конечно, именно такие фильмы они и смотрят. Но смеялись не все. Кто-то ежился от отвращения, кто-то застонал: Эдит сделала вид, будто ее тошнит. Но я должен быть из тех, кто и не поморщится. На экране дрожащая рука поднесла к соску мальчика горящую спичку.

Казалось, что фильм был долгим, но уже приближался к концу. Там снова фигурировало какое-то говно, я обвел беглым взглядом других зрителей – и остановился на Эдриен. Она тоже смотрела на остальных. Наверняка она уже видела этот фильм и изучала сидящих в полукреслах друзей, хотя выражение ее лица было нетерпеливым. Эдриен не была столь же хорошенькой, как итальянки в фильме, но волосы такие же светлые, кожа такая же чистая, как у самых красивых из этих актрис, и она казалась… намного живее. Что-то в ее лице заставило меня встать на ее сторону. Против Чейза. Я, естественно, предположил, что она – его пленница.

Когда на экране вспыхнула надпись «Fine»[3], Эдриен встала первая; она дернула за веревочку рулонного экрана, наклонилась, на ней были отличные джинсы, подчеркивающие ее небольшую попку, как бы намекая; потом она распрямилась, окинула взглядом собравшихся и пошла к дальней стене, ее светлые локоны покачивались, как боа из перьев. А зрители зааплодировали. Когда включился свет, я с радостью рассмотрел Эдриен в цвете: серая футболка, руки розовые. Она хлопнула Чейза по ладони, а он схватил ее за руку и не отпускал, пока она не повернулась вокруг своей оси.

Эдит выставила меня вперед.

– Это Джим.

– Серьезный фильм, – прокомментировал я.

– Говно, а не фильм, – ответил Чейз. А Эдриен смотрела на меня. С каким-то странным напряжением во взгляде.

Кто-то рыгнул. Остальные повставали и стали ждать, когда представится возможность похвалить Эдриен за удачный выбор фильма. Все были возбуждены: по всей видимости, он был запрещен в США. Эдриен, которую в школе я ошибочно считал белой вороной, обходилась с толпой гостей как королева. Многим она лишь улыбалась. Я уже хотел было слинять из комнаты, но Эдит вынудила меня остаться. Наверное, она рассказала что-то Эдриен обо мне. Вскоре все засуетились. Чейз прошел, толкнув меня локтем, с пленками под мышкой.

– Почему ты выбрала этот фильм для дня рождения? – спросил у нее какой-то сонный на вид парнишка.

– Может, из протеста против дня рождения, – предположил я.

Но меня никто не услышал. Всем не терпелось поскорее выйти и забыть об этом кино. Толпа со свистом удалилась. В комнату заглянул высокий яйцеподобный мужчина.

– Тетя уходит. – Выразительно посмотрев на Эдриен, он исчез.

Она осталась одна – если не считать меня и Эдит.

– Напомни свое полное имя? – спросила она.

– Джим Прэйли.

– Хорошо. – Она взяла меня за руку. – Ты не против, если я его уведу?

Эдит махнула рукой так, словно только и мечтала от меня отделаться.

– Итак, Джим Прэйли. Весело ли тебе на моем дне рождения?

– Ну, я вообще-то еще ничего не выпил.

На это Эдриен не ответила.

– Мне очень нравятся эти твои коридоры, – добавил я.

– Они не мои.

– А, да.

– И что же тебе в них нравится?

– Они кажутся такими абстрактными.

– Хм. Давай-ка поподробнее.

– Думаю, это из-за того, что стены однотонные, и ковер такой… как будто их нарисовали на компьютере, а потом размножили до бесконечности.

– И тебе такое нравится.

– Да. Создается ощущение, что это все сделано в твоей голове.

Она поджала губы.

– Конкретно в моей?

– А у тебя нет ощущения, что я иду по коридору в твоей голове?

Эдриен прислушалась к своим ощущениям.

– Да. Возможно.

– Вот это, наверное, мне и нравится.

Выражение лица у нее стало озабоченным, она приложила руку к макушке.

– Куда мы идем? – поинтересовался я.

– Мне надо с тетей попрощаться. А ты будешь обязан меня от нее спасти, – Эдриен посмотрела на меня. – Просто ты учишься в том же колледже, куда ходила Лидия.

Эта самая Лидия лишь иронично взглянула на мой пиджак, после чего перестала меня замечать. Она смотрела только на племянницу, улыбаясь. Женщина среднего возраста, густые волосы обрамляют голову, губы сложены в довольную улыбку.

– Было так весело!

– Да, точно, – ответила Эдриен. – Почти все в жизни весело.

– Ладно, – тетя проглотила ее слова. Она собиралась уходить. Ее водитель уже даже мотор завел. – Мы друг друга не убили!

– Да.

– Мы идем на сближение.

– Идем на сближение.

Лидия скрестила пальцы и потрясла в воздухе рукой, а потом залезла на заднее сиденье своего таун-кара.

– Хорошо прошло, – прокомментировала Эдриен, когда машина выехала. – Совсем не как раньше.

– Вы ссорились?

– Ну, Чейз всегда настаивает на том, чтобы мы были приветливы друг с другом. На подобных сборищах. – Эдриен посмотрела на собственные ноги. – Ну что, вернемся на вечеринку?

Взрослых в доме становилось все меньше. Многие пришли только на ужин, который устроили миссис Фитцпатрик и некто по имени Альберт Дуни – как раз тот самый яйцеобразный мужчина, который секунду назад вызвал Эдриен; это, как я вскоре узнаю, крупный местный импресарио. Специализировался он на молодежи, но мог развлечь и взрослых. Через дверь, которая вела в столовую, я мельком увидел стол, на котором в беспорядке стояли коробки с заказанными тортами на салфеточках, бокалы с вином – некоторые даже еще полные. Но в основном в тот вечер пили из пластиковых стаканчиков.

Эдриен в свете люстр продолжала управляться с нескончаемой вереницей желающих ее поздравить. В основном вся тусовка вращалась вокруг нее, цепляясь, как цепь за ступицу. По моим ощущениям, она не особо близко знала собравшихся – такого неуемного чувства стадной принадлежности, как у Эдит, у нее не было. Наоборот, Эдриен отличалась даром, который я научился видеть в колледже у лучших, еще не выпустившихся политиков: превращать каждый разговор в некую проверку, задавать вопросы каждому интервьюируемому сверху вниз. А себя она никак не выдавала – и изящно завершала разговор, когда удобно ей. Общаться подобным образом со сверстниками очень трудно. Я предположил, что не всем ребятам это, наверное, нравится. Но Эдриен при этом пользуется уважением.

Я взял на себя обязанности бармена и за последующий час, разливая напитки, побеседовал с полдюжиной практически не знающих друг друга ребят. «Не понимаю, как открыть эту бутылку», – дурашливо говорил я. Алкоголь сделал меня очень любезным, и я с радостью стал главным возле бочонка, подавая незнакомцам стаканы, в которых плескалось пиво, – Эдриен попрощалась со мной взглядом. Парнишка с вытатуированными крестами на запястьях показал мне, как управляться с неоткрытыми бочонками, и я начал разливать. В течение некоторого времени я и сам был пьян. Люди подходили и снова уходили, я спрашивал, что они будут заказывать, словно я тут в доску свой или вообще владею заведением. «Что будешь?» К моему облегчению, ко мне подошел парень, которого я помнил со школы, но едва-едва, а я обрадовался ему, как старому другу. Он вообще не понял, кто я такой, но тоже был весьма рад, я энергично пожал ему руку, он удовлетворил мое внезапное любопытство на тему, как его зовут и в каком классе он учился.

Эдит я нашел наверху, она сидела на скамье в эркере, и вся гостиная была у ее ног. Я ввалился в комнату, забыв, что это Эдит меня сюда пригласила и что я ей за это обязан. Я растянулся рядом с ней и рассказал, что делал.

– Не знаю, понимал ли я это в школе, – сообщил я, – но Эдриен Букер впечатляет, – я принялся водить пальцем по занавеске с философским видом.

Эдит показала мне язык.

– Некоторые ребята считают ее… надменной.

– Я тоже надменен. – Я махнул рукой в сторону окна, за которым уже стояла тьма. Меня заполнила какая-то восхитительная пустота. – Но у нее это лучше получается. Ей как-то больше идет.

– А как Лидия?

Вскинув брови, я обнял Эдит за талию. А голову положил на плечо.

– Да. Когда увижу ее в следующий раз, попрошу у нее руки ее племянницы.

Эдит оттолкнула бутылку водки, которую, как дружелюбный слоник, протянула ей Кэм, полусидевшая, полулежавшая рядом с нами, предварительно постучав меня по ноге. Но я поднялся и вместо водки взял гавайский пунш.

– Тут можно прямо почувствовать молекулы «Нутрасвита», они перекатываются во рту, как ягоды ежевики.

– Там внизу и другие девушки есть, – сказала Эдит.

– Да, но они неглубокие, а Эдриен совершенно другого уровня.

– Тебе, похоже, больше подружка нужна.

Я закатил глаза.

– Куда уж больше? Что, чем меньше она будет как Эдриен, тем больше годится в подружки? Мне кажется, Эдриен довольно хороша. – Я вспомнил о том, что я – единственный мужчина в комнате, и закрыл лицо подушкой. – Извините, я себя таким минотавром чувствую, мне надо пойти в другую комнату.

В итоге я положил голову Кэм на колени. Ноги у нее были тонкие и скользкие – из-за шелковых штанов. Так что вертеть головой не получалось.

– Каково твое впечатление от молодежи в Талсе? – поинтересовался я.

– Пьянчуги, – ответила Кэм.

– Именно этим они так хороши.

– Тебе нравится состояние опьянения? – спросила она.

– Думаю, да. А разве не должно?

– Некоторым с первого раза бывает противно.

– Почему? – не понял я.

– Не хватает контроля над собой.

– Я и трезвый себя не контролирую. Я вынужден лишь пассивно наблюдать за собственным бездействием.


Вечеринка, кажется, и не собиралась кончаться.

Внезапно все перешли на улицу – как будто до этого шел дождь, а потом прекратился, или вроде того. Я обнаружил у себя под ногами кирпичную террасу, а за ней росла трава, а еще дальше – огромные деревья. Ночной воздух превратился в алоэ.

Дворы в этом районе были огромными, неправильной формы, и оттуда, где я стоял, казалось, что деревья сливаются в бесконечный огромный лес, самые прекрасные задворки Талсы. Может, и за «Филбруком» были такие же. «Филбрук» – это бывший дворец одного нефтяника, который уже тысячу лет назад передали художественному музею, туда можно делать вылазки на несколько дней – это огромный участок земли с длинным искусственным водоемом и поросшими травой склонами, и хотя я вырос в так называемой сельской местности, именно там такая идиллическая пастораль, которой я нигде больше не видел. Мы ходили туда на «Сон в летнюю ночь»[4] – пьесу ставили летней ночью. И темная лестница заднего крыльца точно так же напоминала изгиб лебединой шеи, как и в «Филбруке», ей была присуща та же итальянская элегантность, которая, по всей видимости, так очаровывала нефтяных магнатов, строивших Талсу.

Я спустился и пошел по траве, никем не узнаваемый, через кучки ребят, куривших в темноте. Впереди кто-то купался голышом; я забрался поглубже в освещенный луной лес и внезапно наткнулся на огромный монолитный садовый стол, инкрустированный перламутровыми знаками Зодиака. Пробираясь обратно к дому, я был даже склонен считать, что этот стол меня напугал. Я обрадовался, вернувшись к окнам, из которых лился желтый электрический свет. Кто-то вынес сэндвичи с курятиной, я взял один и устроился на перилах террасы, чтобы посидеть и прояснить мысли.



Сэндвич был вкусный. Мне казалось, что на этой вечеринке я хорошо справлялся. Размышлял я в основном об Эдриен Букер. Будут ли еще подобные тусовки или я могу пересечься с ней где-то в городе? Я почему-то сильно сомневался, что она пошла бы куда-нибудь вроде «Ночи ретро». Но меня теперь заинтересовали все возможные варианты. Эдит мне покажет. Если только Эдриен одна не занимает весь высший уровень. Я снова спустился на траву, проверил, заперта ли дверь в подвал; она открылась, и я увидел крепкую лестницу. Сунув за щеку последний кусок сэндвича, я спустился по ступеням и пошел по подвалу. Я внимательно прислушивался к скрипу половых досок над головой: празднование продолжалось, а я тут, внизу, иду по бетонному полу.

От каждой лампочки тянулся тоненький шнурочек, я дергал за него, и за спиной у меня становилось светло. Подвал оказался бескрайним, как древнее хранилище, узкие дорожки петляли между укрытой тряпками мебелью. Я нашел английское седло, оно уже покрылось плесенью, но форма очень выразительная, как полный энергии черный язык. Множество и множество коробок с бокалами, обитые бархатом коробки со столовым серебром: скопившееся наследство от дедов? Я так полагал, что родители Чейза еще живы. Еще я увидел до ужаса реалистичную маску медведя, по-моему, даже из натурального меха, но остальное все доработано вручную, щеки и подбородок изнутри подшиты хлопчатобумажной тканью с турецкими огурцами. А смотревшая на меня морда была мягкой, как шкурка ягненка, и сморщенной, как перчатка, с искусственными черепаховыми ноздрями. В качестве крепежа был не шпагат или резинка, а уже растрепавшиеся шелковые ленточки.

Я надел маску и продолжил свою экскурсию в таком виде. Это оказалось верное решение: я выглядывал из двух дырочек-глаз, а все остальное лицо было покрыто мехом, одновременно и нелепо, как кукла из «Маппет-шоу», и страшно. Я пошел к лестнице, которая вела в дом, собираясь подняться к гостям и произвести на них впечатление.

Но кто-то, наоборот, решил спуститься вниз. Дверь сверху со стуком открылась, судя по голосам, в подвал направлялось довольно много народу. Я застыл. Мне не хотелось, чтобы меня тут застали. Но не хотелось и маску снимать.

– Гррр, – в шутку забулькал я.

У подножия лестницы столпился отряд человек из пяти-шести, в том числе и Эдриен с Эдит.

– Что это? – склонив голову, спросила Эдриен. Я решил снять маску. Она даже вспомнила мое имя, – Джим.

Потом посмотрела на Эдит, поскольку я был ее подопечным. Но она выглядела не очень уверенно. А Эдриен светилась от любопытства.

– Что это за маска?

Я развернул ее и приложил к лицу Эдриен.

Получился такой стройный медведь.

– Ты для нее слишком высокая, – сказал я.

Остальные не понимали, что происходит. Эдриен вспомнила, что они ждут.

– Мы хотели кое-какие таблеточки принять, – сообщила мне она. – Будешь с нами?

Чейза среди них не было, Кэм тоже. Я никогда раньше не пробовал наркотиков.

– Конечно, – ответил я.

Хотя в подвале, кроме нас, никого не было, мы решили уединиться еще больше в пустой комнате сбоку. Эдит, которая много чего улавливала интуитивно, подобралась поближе ко мне, собираясь рассказать, что именно мы собираемся съесть. Но я отскочил от нее. Таблетки разложили на столе.

– Нужен острый нож, – сказала Эдит, – разрезать таблетку Эдриен.

Мне было несколько стыдно, что ей придется со мной делиться, но я не хотел отступать.

– Тут полно столового серебра, – сообщил я и выскочил из комнаты за какой-нибудь из виденных мной коробок. Но в итоге я нашел не нож, а какие-то жутко причудливые филигранные ножницы с огромными ручками, для какой-нибудь модницы с кучей колец, а сами лезвия были короткие, словно толстый пеликаний клюв.

– О, ножницы для птицы подойдут, – сказал один парень, внезапно возликовав, когда я влетел обратно в комнату, размахивая своей находкой. Кто-то даже типа захлопал.

Но таблетка крошилась – как аспирин – и Эдит сказала, что нужен скорее канцелярский нож или бритвенное лезвие.

– Да хрен с ним, – ответила Эдриен, зажала таблетку, которую мы собирались съесть на двоих, между кончиков пальцев и сдавила ее ножницами – эту операцию она проводила на вытянутых руках, как будто брезгливо. Ребята оценили результаты ее работы. Остались два приличных кусочка, хотя большая часть была раздавлена в порошок, который просыпался на пол.

– Уверен, что мне этого будет достаточно, – прокомментировал я.

– Надо вдохнуть порошок. Или втереть в десны.

Эдриен похлопала меня по локтю, ей хотелось смотреть мне в глаза, когда мы глотали эти крошки.

Потом все съели свои таблетки и смолкли – такая церемония меня удивила. Мы убрали стол с дороги, сели на грязный бетонный пол и принялись ждать.

Обстановка напоминала спиритический сеанс. Мы слышали грохот, еще чаще поскрипывание половых досок, иногда даже какие-то приглушенные вскрики.

Я так понял, что вечеринка кончится еще очень и очень не скоро.

Я подумал, не начнем ли мы минут через пять ползать по полу и целоваться друг с другом.

И вот.

– Я чувствую, – сообщил один из парней.

– Надо о чем-нибудь поговорить, – как обычно бесстрастно, предложила Эдит. Но на ее лице уже появилась гримаса экстаза.

Вскоре в комнате уже стоял дикий гомон. Оказалось, что где-то тут внизу есть пианино. И кто-то собрался играть. Мы сможем насладиться опытом так, что «нас никто не побеспокоит».

Я подумал, что моя таблетка тоже сработала, но поскольку я весь такой забитый и неопытный, то просто этого не осознаю – мне надо понять, как заметить эти тонкие перемены, и раздуть это ощущение в мозгу.

Эдриен села рядом со мной на корточки. Она была очень гибкая.

– Мы, наверное, мало съели, чтобы что-то почувствовать. – Она так суетилась из-за этого, как будто я был ее клиентом.

– Все нормально, – я не хотел, чтобы она переживала, – даже получувство… я рад это испытать.

– Иногда нужно все целиком… – Она махнула рукой, не договорив.

– Чтобы подействовало?

Она раскрыла ладони, демонстрируя открытость.

– Может, и лучше, если ничего не будет, – сказал я. – Я хотел с тобой поговорить.

– Да?

А я и не знал, о чем.

– Я нашел кое-что на заднем дворе, – удалось придумать мне. – Можно сходить посмотреть.

Подумав, она неспешно кивнула и поднялась.

Остальные бы подняли суматоху, если бы догадались, что наша таблетка не подействовала. Кто знает, что они думали на самом деле. Эдриен протянула мне руку и вывела из комнаты.

Мы поднялись по задней лестнице, вышли через подвальную дверь на улицу и ступили на траву.

– Там, – сказал я, и мы неспешно побежали в лес.

Но потом пришлось перейти на шаг; было уже темно. Я увидел тот каменный стол.

– Раньше его освещала луна.

Я достал крошечный фонарик, подаренный матерью, его еще используют как брелок. «Чтобы ты мог до машины ночью дойти», – сказала она.

Я махал фонариком, освещая мозаику на столе.

– Это знаки Зодиака, но не греческие, которые нам известны, – я направил луч на округлые фигуры – павлин, краб, возбужденный повар…

– Что это? – Она увела мой брелок с ловкостью вора.

Фонарик был треугольный, как медиатор для гитары. Когда на него нажимаешь, под голубым прозрачным пластиком загорается светодиод с направленным светом.

– Надо это нарисовать, – сказала Эдриен.

– Что?

Она закрыла глаза и навела синий луч на одно веко, потом на другое.

Я попытался придумать, что это за художественный прием.

– Нужного эффекта добиться будет очень трудно, – сказал я.

Эдриен не обратила внимания на мои слова.

– Это глаз инопланетянина, – снова начал я.

Она принялась поглаживать цепочку на брелоке.

– Это точно око.

– Значит, ты рисуешь?

Эдриен посмотрела в сторону дома.

– Я хочу стать художницей, – ответила она.

Мы легли на стол и стали смотреть на листья и звезды. Разумеется, Эдриен видела все это и раньше, я имею в виду стол, она же часто бывала в этом доме.

– Тебе не надо возвращаться на вечеринку? – спросил я.

– Нет. – Казалось, что прошло минут пять. – А еще я хочу стать священником, – добавила она. Ее голос шелестел, как песок. – Я делала тест на акцентуацию личности, там говорилось, что у меня три основных черты. Вера, достоинство и рвение.

Я посмотрел на Эдриен, пытаясь понять, шутит ли она. Но она действительно была полна достоинства. Даже когда лежала в нелепой позе и думала о своем.

– Мы сейчас лежим на неком подобии кромлеха, – сказал я.

– Это что такое?

– Это древний стол друидов, ну, как бы жертвенный.

– Эдит сказала, что ты поэт.

– Я хочу им стать.

Эдриен села.

– Почему, расскажи.

Она была готова воспринимать меня серьезно, если я того хотел. Я старался придумать.

– Я хочу быть поэтом, чтобы писать хорошие стихи, – сказал я. – Очень хорошие.

Она кивнула.

– Потому что ты считаешь, что уже их пишешь, да?

– Ага.

Возникла долгая пауза. Мы лежали во тьме. Когда дул ветер, было слышно, как шелестят листья, хотя и не видно.

Эдриен повернулась ко мне.

– Когда ты думаешь о своей работе… тебе страшно?

– Нет. Но я понимаю, о чем ты. Когда-нибудь станет.

– Да. – Она резко поднялась и пошла прочь. Потом позвала: – Идем.

Мы заходили все глубже в лес, пока не оказались у дальнего забора, огораживавшего участок Чейза. В темноте постепенно стал виден соседский дом. Его внушительный контур прорисовался на посиневшем небе.

– Хочешь перелезть? – спросила Эдриен.

– Ты их знаешь?

– Нет.

Мне пришлось подтягиваться, чтобы перебраться через забор – такая спортивность оказалась неожиданным достижением, венцом всему остальному.

Она шагала впереди меня по соседскому газону. Было похоже на кусок немого фильма, когда ночные сцены снимают днем. Элегантная женщина на вечеринке в саду – пока она не оглянулась на меня и я не понял, насколько ситуация на самом деле волнующая. Я бросился к Эдриен.

– Хочешь поплавать?

Я задумался: если она сама хочет купаться, что это может означать? Но мне показалось, что Эдриен задумала что-то другое.

– Я хочу еще полазить через заборы, – ответил я.

Мы пошли в сторону, забрались еще в один двор, потом еще в один. И каждый из них был как аквариум в себе, со своей растительностью, выбранной владельцем, со своим пластмассовым дворцом, бельведером, игровой площадкой, и все это было залито собственной синевой. Я думал о людях, которых знал, о родителях знакомых. Было в этих дворах что-то жалкое, в том, что они кому-то принадлежат. Что они – частная собственность.

– Мы бегаем по чьим-то снам, – крикнул я Эдриен. – Ходим тут, пока они спят.

Мы бежали в буквальном смысле, внимательно исследуя препятствия, которые встречали нас в каждом из дворов, насторожившись, как олени, но в то же время на довольно высокой скорости, на какой обычные разговоры невозможны; некоторые люди во время пробежек беседуют – но мы могли лишь выдавать короткие комментарии, и обрывки разговора развевались позади нас, словно ленты.

Вдруг вспыхнул свет, и мы инстинктивно нырнули в траву. Помню, что это был ряд больших эркеров, мы заметили женский силуэт, словно освещенный вспышкой молнии, ее рука как раз тянулась к цепочке выключателя. Помню кампсис, деревянную решетку, на которой крепился скрученный садовый шланг. Мы переглянулись, немедленно подскочили и бросились дальше. Я бежал; я даже про себя не извинился перед хозяином дома.

Я помог Эдриен перебраться через литую бетонную стену, крепящуюся на столбах.

– Надо забраться в какой-нибудь из них, – заявила она. – Тебе не кажется?

– Наверно, надо. – Я вообразил себе незапертую заднюю дверь, узкий коридор, едва различимые фотографии на стенах в голубых рамах для картин. Пахнет затхлостью, как в музее. Потом мы откроем холодильник и украдем апельсиновый сок, боясь света, льющегося из его открытой дверцы.

Но мы все бежали дальше. Судя по тому, как пахло в воздухе, утро должно было наступить уже скоро. В следующем дворе мы остановились, словно что-то празднуя. Эдриен широко раскрыла глаза, отвела назад плечи и попыталась отдышаться.

Я заговорил.

– Интересно, по этим дворам до «Филбрука» можно добраться?

– Что?

– Мне кажется, он в этом же квартале.

– Не знаю, Джим, я не понимаю, где мы, – призналась она в этом довольно беззаботно, схватила меня за рубашку и потащила дальше.

Пиджак, подумал я. Он испачкан травой. А родители купили его для колледжа…

– Ну же, – сказала Эдриен.

Мы опустились на корточки в какую-то компостную кучу и принялись на карачках пробираться под низкими ветвями вишни, а потом попали в какую-то древнюю перголу с ограждениями с обеих сторон, обеспечивающими уединение. Там была и купальня для птиц, которую я запомнил. Покачиваясь взад-вперед на корточках, она выбросила вперед руки и повалила меня в траву.

Оседлав меня, Эдриен оказалась ни развратницей, ни скромницей; она была просто очень прямолинейна. Она расстегнула мне ширинку так, будто развязала шнурок на собственном ботинке. Действовала она очень быстро. Эта девушка так меня заворожила, что поначалу я даже забыл отвечать на ее поцелуи. Эдриен же ласкала меня губами то здесь, то там с легкомысленной нарочитостью. У меня такой партнерши еще не бывало. Так что мои лобзания были рассчитаны в основном на то, чтобы выиграть время. Но ей все это наскучило, и она сдернула с меня штаны. К тому времени уже стало светло, не особо, но достаточно, чтобы я мог рассмотреть истинные цвета нашей наготы. Она оказалась белее, чем я. Эдриен держалась сверху, и я хотел запечатлеть этот образ в памяти – мягкая спина, приподнятый подбородок, раскрасневшаяся шея.

Он проник в мое базовое видение «утра» и все там перевернул; и мы тоже перевернулись. Я оказался сверху.

– Тебе придется кончать на траву, – сказала она. Но я кончать не собирался. Я был слишком напряжен.

Издаваемые ею звуки, кажется, складывались в некое повествование, за нитью которого я не мог уследить. Я не понимал, притворяется ли она. Может, Эдриен просто нравилось стонать.

Наконец, мы остановились. Она посмотрела мне в глаза, с жадным осознанием того, что мы сделали. Где-то лаяли собаки.

– Кажется, они приближаются, – сказал я. Я как будто не совсем чувствовал свой голос и должен был его вернуть.

Эдриен не ответила. Она схватила меня до боли резко. Я испугался, а она засмеялась. Единственное, что я мог – это снова взобраться на нее, так, чтобы ей пришлось меня отпустить.

– У тебя руки испачкались, – сказал я. Ветер обдувал мое бедро.

Мы продолжали целую минуту, на этот раз беззвучно. Солнце поднималось, всползая по задней стене чьего-то дома, это я его поднимал. И чем больше я старался, тем ярче и теплее оно становилось. Я, естественно, всегда об этом думаю. Я пытался замерить это добавочное время второй попытки, его ценность. Хотел знать, завоевал ли я Эдриен или же мне просто повезло. Я пытаюсь это понять, слушая медленную музыку, и сравниваю с ней. Как будто бы музыка может остановиться, если я буду достаточно внимателен. Глядя на холодные статуи, я вспоминаю пот на груди Эдриен. Второй раз она была более тиха, но и более настойчива, и так много смотрела мне в глаза, что мы внезапно стали друзьями. Я рассмеялся. Казалось, что тут надо остановиться.

Рассмеялся я потому, что прямо над нами чирикали птички.

– Тебе лучше уйти, – прошептала она.

– А тут мы не можем спрятаться? – спросил я, взяв ее за руку.

Поднявшись, Эдриен принялась ждать, когда я заправлю рубашку. Она провела меня прямо под окнами этого дома, сначала вдоль задней стены, потом вдоль боковой.

– Думаешь, это нормально?

Мы вышли на открытый газон, на солнце, на тихую улочку. Нельзя было даже понять, какому дому принадлежит этот газон – настолько далеко стояли друг от друга особняки, а трава казалась бесконечной. В тишине влажного утра я услышал, как заработала система кондиционирования. Хотелось бы мне попасть вовнутрь одного из этих домов. Усесться в чьей-нибудь роскошной мебели и выпить апельсинового сока.

– Ты понимаешь, где мы? – спросил я.

– Иди, – с улыбкой сказала она.

– Ты проводишь меня до машины?

– Не-а, – Эдриен уже пошла прочь в противоположном направлении.

Я как-то напряженно помахал. Она поднялась на цыпочки и похлопала воздух, словно отталкивая меня, как лодку.

До первого перекрестка я не увидел ни одной машины, а на следующем было уже целых две или три. Они все поняли? С травы, мимо которой я шел, испарялась роса, если бы я протянул над ней руку, я бы ощутил горячие волны. Стоял кислый запах. Я нашел «Филбрук»; я уже собирался перемахнуть через стену и вторгнуться на его территорию, но мне надо было в туалет, а осквернять я ничего не хотел. Родители, по моим подсчетам, уже отправляются в церковь. Я приеду домой, но потом придется час-другой ждать их возвращения, прежде чем мы побеседуем. Поэтому я ехал медленно. Остановился в «КвикТрип», сходил в туалет. Кондиционер там работал слишком мощно, пахло средством для чистки кафеля. Я вдруг осознал, что не знаю, где оставил медвежью маску – я думал о доме, в котором побывал, как о запутанном романе, который слишком быстро прочел, но мог вернуться в начало когда-нибудь потом и заново проанализировать его в своем блокноте. Я высушил руки и вышел в торговую зону, налил себе капучино амаретто. Расплачиваясь, я вслух пересчитал деньги, как иногда делал мой отец.

3

Я не думал, что опыт повторится. Бегать по дворам, делая вид, будто я под кайфом, волочиться так за ней – ну, может, я и был под кайфом. Меня радовало, что со мной наконец что-то произошло, и пока я сидел в машине, случившееся давило на меня, как тяжелая музыка, вроде Вагнера. Она, естественно, была полна дурных предзнаменований. Когда родители вернулись из церкви, мама мне даже в глаза не посмотрела. Она положила сумочку и без каких-либо прелюдий сразу сказала мне, что «тебе надо бы быть поосторожнее» – и на этом бы все кончилось. Но я, как дурак, как последний дурак, сказал, что был у Чейза. Мама могла подумать, что я валялся без сознания на полу «Бального зала Каина». Но это же Мейпл-ридж, сказал я. В этой части Талсы столько зелени, как в каком-нибудь парке. Я-то полагал, что богатый дом все объяснит – у богачей праздники проходят по-другому, дольше – они себя не стыдятся…

– Джим, ты этих людей не знаешь.

Мама почти никогда так резко со мной не разговаривала.

Я буквально весь день проспал, скрежеща зубами, и чтобы отмазаться от семейного ужина, пошел в кино. В кинотеатре я взял колу и кусочек пиццы в треугольной коробочке и просидел весь фильм, наблюдая за галлюцинациями своей больной головы. Когда я вышел на стоянку, было темно и влажно. Всю ночь я просидел по-турецки в кровати, открыв окна, несмотря на кондиционер, и читал. Я исписал заметками небольшой блокнот.

На следующий день я пошел в центр, в библиотеку, – приехав домой на каникулы, я ходил в библиотеку почти каждый день, стараясь следовать намеченному самим для себя курсу. Это сказывалось на мне очень благотворно. Книжки, которые я выбирал, приятно пахли. Новые издания классики с упругими ярко-белыми страницами, и, похоже, их брали не часто. В тот день я часа два очень тщательно делал записи, но потом мне вдруг пришла в голову идея позвонить Эдит. Можно же просто попросить у нее номер Эдриен. Почему бы нет? Я спустился к абонементному столу, там был телефон-автомат.

Эдит повела себя осмотрительно.

– Ну как, хорошо суббота прошла?

– В общем, да.

– Но не удивляйся, если она тебе не позвонит.

– Почему? Она тебе что-то сказала?

– Нет. Но Эдриен – трудный человек, – в ее голосе я уловил беспокойство. – Джим, я надеюсь, что ты из-за меня не подумал чего не того. Понимаешь, она просто не встречается ни с кем.

Чего Эдит, наверное, не понимала, так это степень моей заинтересованности: я просто должен был получить то, чего хотел. Желание было для меня разновидностью мужества, особенно если то, чего ты хочешь, требует отваги. Так был устроен мой мир. Так я попал в колледж. Нет более исчерпывающего подтверждения правильности выбранного подростком пути, чем положительная реакция на его достижения, отправленные письмом в учебное заведение Западного побережья.

– Думаю, ты обязана дать мне ее номер, – сказал я Эдит.

Она дала. Но весь оставшийся разговор старательно убеждала меня пойти в среду на «Ночь ретро».

– На прошлой неделе ты хорошо оторвался.

Из того же автомата я позвонил и Эдриен. И оставил следующее сообщение на автоответчике: «Привет, Эдриен, это Джим. Я, кажется, тебя с днем рождения так и не поздравил, так что хотел исправиться. Я забыл попросить у тебя телефон, мне дала его Эдит. Давай как-нибудь куда-нибудь сходим».

На следующее утро я предпринял еще одну попытку. Это сообщение я надиктовал другим голосом. Я десять минут сидел неподвижно, готовясь, потом, наконец, поднес трубку радиотелефона к губам, словно чашу для причастия, набрал номер, нажимая кнопки большим пальцем. «Привет, Эдриен, это Джим Прэйли». Пауза. «Я хотел бы еще побродить с тобой под покровом ночи». Тон у меня был мрачный, голос дрожал, но я пытался изображать иронию. «Если у тебя есть свободное время, пойдем гулять. Эдит сказала, что ты по телефону не особо любишь разговаривать, да и я по телефону тоже не хочу. Но тем не менее. Вот что я собирался тебе сказать: напиши мне письмо». И продиктовал родительский адрес с почтовым индексом. Пауза. «Ну, то есть давай поговорим с глазу на глаз».

Я родился в преподавательской семье, эти учителя и учительницы не выходили за рамки собственного образования и жили припеваючи, они жаждали править своими классами и контролировать собственные жизни. А я же пытался навязаться Эдриен Букер из семьи Букеров. Пуделем я никогда быть не хотел. Но я пошел в канцелярский магазин и купил конвертов из желтой бумаги, собрал папку с надписью «ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ», в основном там были ксерокопии из библиотечных книг о Стоунхендже и фотографии садов восемнадцатого века в стиле романтизма с искусственными руинами и разрушенными стенами – плюс одна-другая карта Талсы. Я сидел в кабинке для чтения и разрезал ксерокопии так, чтобы казалось, будто все эти сады находятся в Талсе. И в попытках придать всему этому эротизма я занялся поисками изображений жертвоприношений людей и животных. Я, естественно, думал о том каменном столе, или кромлехе. Но в итоге решил, что иллюстрации с человеческими жертвами ни к чему. Я уселся на ободок горшка с папоротником, довольный результатами своего труда. Это был самый лучший день, проведенный мной в библиотеке – как вознаграждение за последние две недели, когда я сидел и занимался, – зато я научился очень хорошо ориентироваться в здешних залежах. В моей папке не хватало лишь одного, чего-нибудь такого прикольного. Признаком хорошего вкуса было бы добавить какой-нибудь алогичный элемент. Я схватил книжку про корветы и раскошелился на цветные копии.

Это, думал я, собирая папку, я умею хорошо.

Дорожка перед домом Чейза в шесть часов летнего вечера излучала жар, а дверной молоток чуть не плавился. Все оказалось вообще не таким, как в моей памяти. Ожидая, я вообразил, что Чейз выйдет из самой глубины дома, и из-за двери покажется его сонное, но любопытное лицо. Но дверь открыла дама – мама Чейза. Она оказалась намного моложе моей. Волосы у нее были очень сильно натянуты и завязаны на затылке. Она чуть не насмешливо хлопала глазами, изучая мой пакет. Но, может, она была тронута.

– Знаешь ли, Эдриен тут не живет.

– Но вы могли бы проследить, чтобы он до нее дошел?

Я ждал три дня. В пятницу она мне позвонила.

– Какие планы на сегодня?

Эдриен хотела, чтобы через два часа я подъехал за ней к небоскребу Букера.

Мне пришлось уточнить у мамы, где это именно.


Но спрашивать было не обязательно – небоскреб Букеров, как я и надеялся, был тем крутым, с терракотовым фасадом, стекляшками и резьбой, взбегающей вверх, подобно усикам молнии. Швейцар посмотрел на меня с недоверием. Я пришел в своей любимой поношенной футболке. Я сел на скамейку и расправил спину. Лифт не издавал ни звука, но я все равно ждал появления Эдриен: мне хотелось продемонстрировать швейцару, как мало он разбирается в этом мире, что существуют люди, которые одеваются как я, но все равно живут в этом доме – двери лифта открылись, и из него вышла она, в небесно-голубом платье. Она протянула мне свою обнаженную руку, смутив меня, и помогла подняться. Швейцар посмотрел на меня, словно спрашивая: «Ты хоть понимаешь?»

Атмосфера вечера чем-то напоминала выпускной – я в центре города с нарядной девушкой.

– Мы идем в «Звезды», – объявила Эдриен. – Надо ехать на машине. Знаешь, где это?

Она объяснила мне, что это гей-бар.

– Не волнуйся, тебя там хорошо примут.

Дорога, продуваемая всеми ветрами, грохотала под колесами, не способствуя беседе, а городские огни притихли, улицы были как будто посыпаны ими, зрелище впечатляло. Я почти ничего не мог сказать. В следующий раз, подумал я про себя, надо брать с собой выпивку. Эдриен подцепила кончиком пальца замок бардачка и повернула, словно ключом. Ни разу за все лето у меня не возникло ощущения, что Эдриен волнует вопрос денег, то, что у меня их нет. Но меня это беспокоило. Моя машина казалась слишком неубедительной для такой девушки.

– Талса похожа на город-призрак, – сказал я.

– А Элгин ты видел?

– Улицу?

– Нет, это настоящий город-призрак. В Канзасе. Тебе следует туда съездить. Там есть брошенный киоск с газировкой, дома без дверей, в которые прямо можно заходить, – Эдриен была знакома со сторожем, местным пенсионером, который летом занимался тем, что косил газоны в Элгине.

– А ты знаешь, что такое Элгин изначально? Мраморы Элгина. Их сняли со стен в Акрополе. Это, наверное, и есть самый настоящий город-призрак. Думаю, что Элгин в Канзасе точно назван в его честь. Но это ладно. Центр у нас просто мертвый.

Опыт прошлого научил меня жаловаться на Талсу: все мы это делаем. Но у Эдриен мои слова о том, что центр мертв, не вызвали энтузиазма.

– Я тут живу, знаешь ли, – может, она просто ради забавы сделала вид, что обиделась. Но следующие пять минут я мог лишь бросать взгляды на ее отражение в лобовом стекле: может, Эдриен думала о том, что совершила большую ошибку, не знаю.

Я еще ни разу не ходил в гей-бар. В Бостоне или Нью-Йорке я бы пошел, это было бы моей обязанностью как человека, свободного от предрассудков. Но в местном мне делать было нечего. Я считал, что гей-бары в Талсе – это просто фикция, какие-нибудь чересчур пидорские заведеньица, которые лишь позиционируют себя как гей-бары. С розовыми стенами, ирландским кружевом и слишком манерными посетителями. В общем, пощечина, а не «свидание».

Мы ехали в сторону аэропорта, Эдриен указала на торговый центр, стоявший через дорогу от погрузочной площадки «РедЭкса». На оштукатуренной стене светились три неоновые звездочки, имитирующие шерифские значки. Мы вошли: пахло искусственным дымом. Эдриен уселась за столик и попросила два фирменных. Мы оказались прямо посреди танцующих, народ на выложенной плиткой платформе уже выстраивался для линейного танца. Интерьер казался довольно беспорядочным – в баре висела рождественская гирлянда с крупными лампочками, в каждом углу танцпола стояли искусственные пальмы, диджейский уголок был забит плюшевыми игрушками. Настроение на танцполе было праздничное: мужчины повизгивали и размахивали руками, словно собираясь бросить лассо.

– Потрясающая дешевка, – высказался я.

– Нет, тут здорово.

Эдриен встала и задергала ногами; без ремня ей не за что было зацепиться пальцами, так что она прижимала накрахмаленную юбку платья спереди, а она оттопыривалась сзади. Эдриен принялась хлопать в ладоши. Я был поражен, насколько легко эта девушка приспосабливается к любой обстановке. Я ни за что не смог бы с ней тягаться. И сразу же за ней весь ряд закрутил плечами, все повернулись вокруг своей оси и захлопали. Некоторые из ковбоев казались чересчур осмотрительными и подавленными, они слишком зацикливались на своих движениях. А кто-то как на парад вышел. Девушка с меньшим чувством собственного достоинства в такой звездный момент непременно начала бы улыбаться всем мужчинам, но Эдриен была явной аристократкой – она просто-напросто знала, как подобает себя вести. Проглотив свой коктейль (синего цвета), я, наконец, тоже вышел на танцпол, она посторонилась, освободив мне место, – и тут такое началось! Эдриен энергично двигала ногами. Я попытался изобразить лунную походку, отбивал чечетку, кружился. Я подумал о Чейзе: она ему изменяет? Мы тут, потому что Эдриен от него скрывается? Мы встретились тайно? Или нарочито очевидно? Или, может, она скрывалась от меня? В баре не было больше ни одной разнополой пары.

Такой самоконтроль был мне незнаком: локти слишком широко не растопыривать, хлопать в такт, смотреть, куда наступаю. Кружиться лишь в ограниченном пространстве. Я учился у мужчин, наблюдая за ними. Для них эта тренировка в контроле над своим телом что-то означала. Они казались измученными заботами, кроткими, как будто за неделю произошло много неприятного. Так что и сейчас нетрудно было держать себя в руках.

Эдриен среди них казалась опасной. Она была женщиной. С невозмутимым лицом. Пушок на ее руках поблескивал в свете переливающихся разными цветами прожекторов. Когда линия танца распалась, она подкупила всех завсегдатаев, начав щелкать пальцами, подмигивать им (или смеяться) и выделывать всякие широкие движения, а я пытался соответствовать, я старался держать одну руку за спиной, как матадор, и делать строгое лицо. А потом срывался, как безумный. Один как будто погрозил мне пальцем и прокричал: «Высуни язык!» – но я уверен, что ослышался.


Потом мы пошли на заправку за кофе. Я как сейчас вижу Эдриен на каблуках, она выносит кофе на освещенную площадку – куб света под навесом «Тексако». Я поставил машину задом к шумозащитному экрану, стук каблуков Эдриен звучал, как в пустом зале. Сидя в машине, я улыбнулся ей через стекло, она ответила. В каждой руке она держала по стаканчику кофе.

Мы сидели в машине лицом к заправке. На шоссе за спиной скулили тягачи, и каждый раз казалось, что сейчас они врежутся прямо в нас – они приближались с пронзительным визгом, а потом, бурча, уезжали в ночь. И так все время, что мы там сидели.

– Он ждет, когда мы начнем целоваться, – сказала Эдриен. На нас из своей будки смотрел работник заправки. Гадал, наверное, вдруг мы Бонни и Клайд и сейчас его убьем.

Я откашлялся.

– А мы разве не собираемся?

Эдриен перевела взгляд на меня. Потом, наконец, ответила.

– За это ты зарабатываешь очко, – и стремительно наклонилась за сумочкой. – Можно тут курить?

Она вдавила прикуриватель в машине, и вот он выпрыгнул.

– Погоди, можно посмотреть? – Мне пришлось дождаться, когда Эдриен закурит, потом она передала его мне. Спираль прикуривателя стала оранжевой. – Я раньше не видел, как она работает.

– Сигаретку дать?

– Не надо.

Эдриен все равно прикурила для меня.

Я попытался отмахнуться.

– Она уже зажжена. Придется тебе курить.

Я уже высунул руку с сигаретой из окна, но осекся, сдержался. Ведь на заправках просят окурки не бросать.

– Я думал, они тяжелее, – сказал я. Потом принялся крутить сигарету в воздухе, рисуя бабочек.

– Гм. Джим, ты слишком правильный.

Она затянулась поглубже, очевидно задумавшись. Повиснув на аварийном тормозе, я ее поцеловал.

Эдриен убрала сигарету, но целовалась со мной недолго, и мне пришлось вернуться на свое сиденье.

– Джим, ты мог бы найти себе девушку получше, чем я.

Я уставился на нее.

– Ты меня даже не знаешь.

– Я себя знаю. Я старая, – сказала она со смешком и снова поднесла сигарету ко рту.

– Мы одного возраста.

– Да, но… – она сделала жест, как бы поднимая себя.

Я сидел, навалившись на руль и как бы зажав его под мышками, и изучал ее.

– Знаешь, отчасти мне в тебе как раз и нравится то, что ты, возможно, и на самом деле такая самонадеянная.

– О, да! – Эдриен вздрогнула. – Хорошо бы.

– Ты действительно такая.

– Джим… ты знаешь, что я не учусь?

– В смысле?

– Не учусь. Некоторые не ходят в колледж. Ты в шоке? В шоке.

– Нет… вовсе нет. Ты не поступила?

– Ух ты. За это тебе тоже очко.

– У тебя такие произведения, все это… ты такая… ты могла бы написать потрясающее вступительное сочинение…

Эдриен даже школу не закончила.

– Когда мне исполнилось шестнадцать, я пошла к заведующей и сказала: «Я хочу закончить сейчас же». Она посмотрела на меня и спросила: «Это просьба тебя разубедить?» А я: «Нет, но я хочу сделать все по правилам». А она: «Просто больше не ходи». И я перестала. Остановить меня попытался только Чейз, с коим ты, кажется, знаком.

– Ага… да. Заметь, ты сказала «с коим». Не знаю, по некой странной причине я считаю, что в колледже это произвело бы впечатление – будто у тебя изначально был этот план. Такой нестандартный. Ты беспощадна. И ты ведь не просто даром теряла время.

Эдриен этот разговор не нравился.

– Ты же что-то делаешь, – добавил я.

– Я ничего такого не замечала.

– Да, но я-то вижу, что ты реальная.

– Джим, – сказала она через минуту. – Расскажи мне что-нибудь.

– Например?

– О том, что для тебя свято.

Мне никогда не приходило в голову, что для меня что-то было «свято». Вопрос требовал такого же ответа, как и сочинение для поступления в колледж – мне, когда я его писал, пришлось почти все выдумать. Там просили рассказать какую-нибудь историю, которая изменила нашу жизнь. Какое-то важное событие. Я написал, что однажды забрался на высокую скалу, и на меня снизошло озарение. Стоя там, я уловил некие вибрации насчет своей судьбы. Если вкратце, я понял, что хочу себе памятник после смерти, хочу быть великим.

– Во втором классе, – начал я, – нам задали написать сочинение про какое-то воображаемое место. Учительница, которая еще считала нужным пороть учеников, афроамериканка, внушавшая всем благоговейный страх, усадила нас кругом. Я первый подал ей свое сочинение, чтобы она зачитала его перед классом. Вообще я у нее был любимчиком. Но взяв мою работу, она так на меня посмотрела. У нее просто челюсть отвисла. Рассказ был про место, где все задом наперед. Ну и, естественно, я назвал его перевертышем собственного родного города. Аслат[5]. Талса задом наперед.

Я выдержал паузу.

– Но самое главное тут, что я понял, в чем проблема, лишь несколько лет спустя.

– Ой, – Эдриен ликовала вместе со мной, хотя недолго.

– Ага.

Она тоже собралась поведать мне свою историю. Сначала Эдриен секунд пять готовилась: очевидно, она уже рассказывала это и раньше, но, может, не очень часто. Эдриен приглушила голос, часто делала паузы… как будто речь действительно шла о чем-то священном. Она считала, что в детстве была более достойным человеком, чем теперь.

– Был такой пятиклассник Дерек Уокин. Он таскал в школу «Зиппо», тогда это считалось серьезным достижением. Они поджигали мусор за баками. А мне разрешали смотреть. Я тогда была маленькая. Во втором классе. Я каждый день в обед ходила туда и наблюдала. Я думала, что меня прогонят. На них самих я вообще не смотрела – на их лица. Только на огонь. Но. Я хотела эту зажигалку. Я порылась в шкафчике Дерека. Но он всегда носил зажигалку в кармане. – Эдриен смотрела строго перед собой, словно до сих пор видела эту маленькую «Зиппо» на детской площадке. – Я подошла к нему и попросила ее. На время. Это было безумие, – в ее голосе зазвучало возбуждение. – Я не знаю, понимаешь ли ты, чего стоит девчонке-второкласснице убедить пятиклассника отдать ей его зажигалку? Я застала Дерека одного после школы и сначала попросила показать мне, как она работает. Мне всегда казалось, что он совершает какое-то странное движение запястьем, встряхивает им или типа того – ну, ты видел «Зиппо». Надо вот так делать… – Эдриен показала. – Я подумала, что должна сделать это с первого раза, иначе уже никогда не смогу ее заполучить. Но у меня были такие крошечные ручки.

– И как?

– Она зажглась только с восьмого раза.

– А он что сказал?

Эдриен сощурилась.

– Разрешил мне взять ее попользоваться.

– Ого. Почему вдруг?

– Не знаю. Но дал. Его вообще-то не особо любили.

Я легко мог себе представить такого пацана. У нас за спиной, грохоча, проехал полуприцеп. Эдриен казалась такой проницательной, такой практичной. На заправке было тихо, даже музыка не играла. Эдриен продолжила свой рассказ.

– Дерек отдал мне зажигалку, потому что я рассказала, зачем она мне нужна. Точнее, он чуть не отказал мне, потому что испугался. А я потребовала доказать, что он не струсил. Я взяла зажигалку и в ближайшие же выходные подожгла теткин гараж. Он сгорел дотла.

– Ой.

Эдриен заморгала.

– Какое-то время огонь даже казался добрым. Он полз по нижней части стены. А я осталась с ним внутри, чтобы поддерживать его, подбрасывала тряпки и всякую фигню. Это тянулось очень долго. Но потом он внезапно разросся, – у Эдриен от воспоминаний глаза раскрылись широко-широко. – Но я не ожидала, насколько громко это будет. Я заняла наблюдательный пост у своего любимого дерева. Какое-то время я огонь только слышала и едва видела. Видела скорее только дым, и все. А потом пламя выбило окно. Как кулаком, – Эдриен покачивала кулаком, но медленно. – Я еще взяла радиотелефон, вызвать 911 в случае, если огонь слишком уж расползется. Да я и хотела позвонить. Хотела все это остановить. Но надо было придерживаться плана. Увидеть, как гараж сгорит дотла. Это было мое; мне тогда было всего семь, но я понимала, я уже тогда знала, что ничего столь грандиозного уже никогда в жизни не испытаю, – она оценивающе посмотрела на меня. – Ко мне пришло ощущение ответственности. Что я должна это запомнить.

Не предполагалось, что я буду что-то отвечать, и я молчал. Эдриен подняла руку, на какое-то время она повисла в воздухе, а потом упала на колени.

– То, к чему я тебя принудил… – начал я.

Она вскинула брови.

– Мне понравилось.

У меня было такое ощущение, что я задремал и проснулся: я мог сидеть так, в машине, целую вечность.

– Слушай. Запиши эту историю, будет хорошее сочинение для колледжа.

Эдриен хотела, чтобы я рассказал ей о колледже. И она вела себя так, будто я больше об этом знал, чем ребята, не уехавшие из штата, или даже больше мог считаться студентом, чем они. Она оказалась очень находчивой и в каком-то смысле играла со мной. Но на другом уровне Эдриен была довольно искренней. К тому же никто не пытался более досконально понять, чему я там учился.

Эдриен спросила, как учеба связана с моей работой, – я рассказал ей, что писал длинную поэму под названием «Окраины», в ней Талса перемещалась в другие точки земного шара: Талса – нефтяной эмират, Талса – остров в южной части Тихого океана, Талса – пригород Нью-Йорка.

– Но я не на все занятия хожу, так, когда потянет; наверное, это можно сравнить с выбором книги, я рассматриваю колледж скорее как дополнительную информацию.

Эдриен меня понимала, но любопытство все равно было сильнее. Она хотела поподробнее разузнать о курсе по истории искусств.

– Ты должен меня учить, – заявила она.

Это я мог. Я сразу же изложил ей скучные подробности из области логистики: учебники я оставил в колледже, в хранилище, но охотно сообщил, что могу взять для нее необходимую литературу и в библиотеке, и тогда займемся.

– Давай завтра, – согласилась Эдриен. И пристегнула ремень безопасности.

– Я думал, ты хочешь от меня избавиться.

– Не думал. Ты внимательнее, чем тебе кажется, Джим.


Теперь ежедневно в восемь утра я ставил тачку в гараже небоскреба Букеров. Я делал вид, будто устроился туда на работу – в «Букер петролеум». Молодые люди не сильно старше меня в рубашках и галстуках ждали лифта, а я садился на желтую скамейку в фойе с книгами по искусству на коленках – они были слишком большие, скрыть их не удалось бы, так что я решил нахально демонстрировать их в открытую. В этот раз я притащил сборник обнаженной натуры работы старых мастеров. Я упер локти в колени и принялся разглядывать картины, попивая кофе со льдом, пока не спустилась Эдриен.

Она звонила мне в шесть, шесть тридцать, чтобы меня разбудить.

– Рутина – вот искусство, – сообщила она.

Это продолжалось примерно две недели.

В редкие дни она звонила в шесть и говорила, что приходить не нужно.

– Я что-то увидела, пойду и начну.

– Хорошо. – Придумав какое-нибудь объяснение для родителей, я ложился спать дальше.

Но, как правило, Эдриен появлялась в какой-нибудь яркой юбке, на каблуках – для нее наши прогулки стали неотъемлемой частью утра. Мы шли по центральным улицам, через рельсы, до старого кирпичного лофта, где она работала. Расстояние было чуть меньше километра – все в рамках внутреннего кольца. Приятно было превратиться в пешехода. У Эдриен в гараже небоскреба стоял небольшой японский мотоцикл, но пользовалась она им редко.

– Машины у меня нет, – сказала Эдриен. – И не хочу.

В первый день, когда мы пришли в студию, я потопал наверх, держа в руке кофе со льдом, я был готов к эмоциональным переживаниям и обсуждению. Но я к тому времени еще не осознал, в чем будет заключаться моя роль. Когда мы поднялись по лестнице, Эдриен приложила палец к губам и ввела меня в темную комнату. Когда мы добрались до дальней стены, она со скрипом подняла рольставни, – а когда в окна хлынул молочно-белый свет, она уже раскрывала краски, не глядя на меня. Я смутился и сел.

Вместо того чтобы показать мне свои картины, Эдриен просто взялась за работу. И не знаю, чего я ожидал, но меня вообще поражал тот факт, что она могла думать, пока я сидел и наблюдал. Она подняла кисть и нанесла мазок. Меня это просто парализовало. Со своего диванчика я видел некоторые из ее полотен – они, по крайней мере, выглядели реальными. На огромных холстах были изображены крупные абстрактные фигуры.

И только когда Эдриен требовалась пауза, она сама поворачивалась ко мне, да и то не для того, чтобы поболтать, или, боже упаси, коснуться меня или поцеловать, – нет, мы просматривали учебники по искусству. Я каждый вечер готовился, а потом пересказывал ей содержание курса истории искусств, насколько я его запомнил, художника за художником. Поначалу я был несколько неуверен в себе, меня злило, что мои ухаживания поставили на паузу, и я не предполагал, что ей понравятся такие художники, как Грез[6] или Шарден[7]. У обоих были скучные работы: жидкие цвета, умирающие люди, кто-то в парике наклоняется, чтобы поднять с пола ложку, или мать сидит с детьми за деревянным кухонным столом. Шарден еще мог заинтересовать Эдриен, потому что она сама была похожа на его молодую жену, которую он изобразил с белой шеей, в платке и с розовыми пальцами. Признаюсь, что каждый вечер, сидя дома в прохладе кондиционера, когда родители уже уходили спать, я клал на колени эти тяжелые альбомы по искусству и думал об Эдриен – об ее теле, – куда больше, чем там, в студии. Я воображал, что мы вместе учимся в колледже: после лекции по искусству мы идем в мою комнату.

Эдриен оказалась даже лучшей ученицей, чем я предполагал. В детстве она была хорошо знакома с окружением своей тетушки – она не просто подожгла ее гараж в семь лет, но и часто сидела за столом со взрослыми во время званых ужинов и праздников, что принесло ей куда больше пользы, чем Эдриен сама осознавала. Еще у нее была своя рабочая этика. Она смогла развить в себе чрезвычайное терпение.

– Раньше я пела в нескольких рок-группах, – рассказала она, – но я хотела столько репетировать, что никто не соглашался со мной работать.

Рассматривая альбомы по искусству, Эдриен останавливалась на целых пять минут над каждой картиной и в полном молчании буквально водила по ней носом. Я так долго на одно и то же смотреть не мог.

– Ты насчет Шардена не прав, – однажды сказала она. – Он очень выдержанный. Идеальные цвета.

– Да этот стул такого же цвета, как кусок мяса.

Может быть, Эдриен просто притворялась, стремясь доказать, что после колледжа ты не обязательно будешь разбираться в изобразительном искусстве. Она понимала, что может пострадать из-за отсутствия образования – если она ничего не добьется в жизни, люди будут ссылаться на это. Ее тетя уж точно. Может быть, и я со своей альма-матер стоял на той же ступени, что и она, и Эдриен хотела меня обуздать. Но когда она рассматривала картины, взгляд у нее был честный. И казалось, что ее личный интерес ко мне тоже неподделен. Иначе я бы перестал этим заниматься. Хотя на той неделе Эдриен ни разу напрямую не спросила моего мнения о ее картинах. Когда я делал комплименты, она не прислушивалась. И мы друг друга не трогали, не целовались.

– Что у Чейза есть такого, чего нет у меня? – спросил я однажды.

– Джим, ты счастлив.

– Что?

– Это странно. Ты единственный счастливый человек из всех, кто мне нравился.

Когда мы приходили в студию, я сразу же на некоторое время засыпал: я не привык вставать так рано. Я опускался постепенно, напрягая мышцы пресса; и всегда старался положить голову так, чтобы Эдриен могло захотеться подойти ко мне и посмотреть, изучить мою голову, шею, ухо или руку. Я уважал ее строгость и понимал, что студия для нее место священное, но думал, что она нарушит собственные правила, когда развитие событий достигнет кульминационной точки. Но этого не произошло.

Она сидела перед мольбертом, а я – со своим блокнотом. Когда очередная строка не шла в голову, я мог обернуться и посмотреть на нее, как она рисует. Обычно Эдриен работала в спецовке. Она могла минут пять неподвижно стоять перед мольбертом, а я наблюдал. При желании Эдриен иногда внезапно что-то говорила, но в целом разговор должен был быть взвешенным, и прервать его она могла в любой момент. Она снова поднимала кисть, и я замолкал.

Родители не знали, почему я так рано вставал. Завтрак я съедал быстро и молча, обдумывая, что буду рассказывать о намеченном художнике. В целом мне это доставляло удовольствие. Я столько лет изучал центр города, вся моя перспектива ушла в него. А Эдриен вывернула для меня город наизнанку: для утренних прогулок она выбирала самые застроенные улицы – на какое-то время мы как бы погружались в городской каньон; стоило нам пойти в другую сторону, и горизонт бы расчистился, небоскребы сменились бы вялыми стоянками и торговыми центрами в стиле даунтемпо. Но на тех улицах я мог воображать, что родился в городе покрупнее. Мне нравилось рассуждать об этом, как и о другой жизни, судьбе. Меня прельщала точка зрения, что родиться в городе типа Талсы – это крайне необычно.

Я старался открываться; рассказывал Эдриен о том, что мне нравится. О том, что по утрам асфальт на Первой превращается в серую замазку. Что при благоприятном настрое можно вообразить, будто бетонные дороги тянутся до конца вселенной. Но, естественно, небоскребы растут гребнями, Талса выгибается, перекрестные улицы потихоньку вздымаются, им же надо как-то перебираться через рельсы.

Эдриен познакомила меня и с восьмичасовым утренним часом пик, на некоторое время оживлявшим центр Талсы. Она носила каблуки в основном из уважения к своей семье – чтобы иметь приличный вид в лифте небоскреба, принадлежащего «Букер петролеум», но и к этому краткому ежедневному цветению жизни в центре города. Там встречались люди в костюмах, они ставили машины и выходили из них, образуя толпу на пешеходных переходах, как в фильмах о большом городе. Это затягивалось на все десять минут и начиналось в восемь, а потом еще раз – в пять. Но именно это зрелище создавало у меня более достоверное ощущение, будто я нахожусь в городе, чем двадцать лет походов в церковь в центре.

Эдриен такие вещи, естественно, не беспокоили. Когда мы проходили мимо епископальной церкви, сказала лишь, что она «приятная». О Центре исполнительского искусства – «противно смотреть». Похоже, ее не терзала эта врожденная война культур, это нетерпение на уровне коленного рефлекса, которое испытывают почти все подростки по отношению к консервативным городам. Эдриен совершенно не претило ходить в «Волмарт», ей просто нравилось, что там можно купить то, что нужно, и понюхаться с друзьями. «Вот, – как-то сказал я в отделе со спортивными товарами про частично сползший флаг, – его же надо сжигать, если он коснется какой-либо поверхности. Это жест патриотизма». Но ей было все равно.

А еще она никогда не ругалась матом.

– Черт, какой центр уродливый, – как-то воскликнул я и сразу же обратил внимание, как грубо это прозвучало. Порой меня это даже удручало. Иногда я хотел ради Эдриен отказаться от своей старой жизни.

Один человек всегда ставил джип между Второй и Третьей, я два дня подряд видел его через лобовое стекло и узнал.

– Кажется, это мой бывший учитель из воскресной школы, – сообщил я Эдриен.

Я часто упоминал и воскресную школу, и церковь. Сама Эдриен пела в хоре в Первой пресвитерианской церкви, мне казалось это милым.

– Но тебе не обязательно было туда ходить, – сказал я. – Когда мы достигли подросткового возраста, нам раз в неделю приходилось писать обещание, что мы ни за что в жизни не вступим в половые отношения до брака. Они говорили, что о добрачном сексе мы будем обречены жалеть всю оставшуюся жизнь.

– Может, это и правда.

– Они говорили так: «Вступая в брак, вы подойдете со своей невестой к алтарю и, словно в кошмарном сне, увидите всех женщин, с которыми переспали до этого, они возьмутся за руки с вашей невестой, встанут в ряд и будут смотреть на вас, оскалив зубы». Это было отвратительно.

– Не делай вид, будто возмущен, – сказала Эдриен. – Неубедительно звучит.

– Но как ты считаешь, что он о нас думает? Ведь наверняка же он не смотрит на нас, приговаривая: «Вон молодые коллеги отправляются в офис».

– Тебе не все равно? Мне казалось, что тебе была противна воскресная школа.

– Нет, – подчеркнул я. – Я о нем – мне нужно его уважение.

Однажды утром я подошел к тому мужчине на джипе.

– Мистер Бэнгз?

Он оказался более грузным, чем я его помнил, с алыми пятнами на лице. Я представился.

– Джим Прэйли. Вы были моим учителем в воскресной школе. Нас было немного, мы занимались в маленьком кабинете.

Его охватило стремление снова начать играть свою менторскую роль. Я сказал, что осенью начну второй курс колледжа и что сейчас мы идем в студию к моей подруге Эдриен рисовать.

– Это Эдриен Букер, моя подруга, – представил ее я.

– Ага, кажется, мисс Букер, я работаю на вашу тетю.

Эдриен улыбнулась и очень снисходительно кивнула.

Он слегка наклонился и пожал нам на прощание руки, и галстук у него повис отвесно.

Мы вернулись на тротуар и пошли друг за другом. Эдриен молчала, а я был полон смутных предчувствий. Потом вдруг вырвался вперед и запрыгнул на пожарный гидрант. На вывеске Центра исполнительского искусства, стоявшего на пересечении Первой и Главной, фейерверком вспыхивали лампочки, складываясь в надписи, нам показали температуру по Фаренгейту, потом сообщили, что здесь идет «Богема»[8], та-да-да-да, если кому вообще есть до нее дело.

– Это было невежливо? Что я тебя так представил?

– Почему?

– Не знаю. Я рассказал ему о наших художественных амбициях. И назвал твою фамилию.

– Ты думаешь, это важно?

Всю остальную дорогу я тащился, чуть отстав, сначала по Первой, потом через рельсы, а потом мимо складов района Брэйди.

Через некоторое время в тот же день я вдруг заметил, что она не работает. Я проснулся и какое-то время, как обычно, просто лежал в углублении, созданном моим телом. Как правило, это была самая интимная часть моего дня – когда наше обоюдное молчание становилось для меня таким же конструктивным, как и для нее. Но сегодня думать не получалось, как только я осознал, что проснулся, моя голова наполнилась мрачной тишиной, как шарик газом. Какое-то время я потерпел, а потом встал и прополоскал рот. Эдриен стояла перед мольбертом, заведя руки за спину, и пристально смотрела на меня. Я сообщил ей, что выйду и куплю чего-нибудь на обед. Вернувшись, я обрадовался, увидев, как она склонилась над высоким столом – которым она пользовалась редко – и, видимо, рисовала. Я поставил купленную для Эдриен еду возле ее локтя, а потом пошел и взял свой блокнот. Мы пообедали в питательном молчании.

Я принялся писать дальше. Скрип моей ручки оказался единственным звуком в комнате, но мне было все равно, мешаю ли я ей. Услышав шаги за спиной, я не обернулся.

Я заметил, что она поднимает ногу, как будто садясь на коня. Эдриен схватила меня за ремень и расстегнула рубашку.

– Ложись, – прошептала она, – я буду рисовать на тебе.

Она принесла с собой большой черный маркер. Поначалу влажные чернила давали ощущение свежести. Но я видом своей груди гордиться не мог: а Эдриен так долго на мне сидела, рассматривала, иногда по нескольку минут, прежде чем нанести новый штрих. Основной моей эмоцией была покорность.

– Как это напрягает, – сказала она, навалившись на меня.

Она прикрывала глаз, растягивала кожу двумя пальцами и рисовала. Всего несколько сантиметров за раз, только однажды (я уже очень измучился) сразу вышло бесконечное черное крыло, оно как бы холодным потоком воды лилось через мой сосок. Так и продолжалось: Эдриен отодвигалась, а я покорно лежал: я со своей волосатой грудью стал произведением искусства.

Закончив, она подвела меня к зеркалу: на груди у меня появилась витиеватая арабеска, большая, она бросалась в глаза, будь это граффити, вы бы непременно остановились, чтобы рассмотреть подробнее. Эдриен действительно была талантлива.

– Наверное, человек тебе должен серьезно нравиться, чтобы сделать с ним такое, – сказала она.

Эдриен имела в виду напряжение, которое испытываешь при рисовании, что ей удалось реализовать задуманное, сидя на мне. И это подтверждало, что я ей нравлюсь?

Позднее она сорвалась. Мы рассматривали очередную библиотечную книгу: «Страсть Делакруа».

– Это вообще ни к чему никакого отношения не имеет, – сказала Эдриен, и глаза ее увлажнились.

– Это всего лишь Делакруа.

– Нет, то, что ты сказал…

– Банально?

– Банально.

– Но то, чем мы занимаемся – это не банально, – ответил я.

– Почему ты так думаешь?

– Ты чувствуешь сейчас, что банальна?

– Нет.

– Ну вот.

Она заморгала.

– Но я не работаю. Я слишком много сижу за книгами.

– Завтра не буду ничего брать.

– Джим, я должна теперь снова рисовать одна.

– Ладно.

– Я боюсь, что что-то от меня ускользало, – добавила Эдриен.

И я опять начал спать дома. В те выходные я отправился в «Блюмонт» и напился в одиночестве. Потом пошел гулять и в итоге оказался под звякающим флагштоком в «Центре вселенной», этой июньской ночью там кучковались белые пацаны всех сортов и курили травку, рассказывая легенды о Гитлере, Ву-Танге и ЦРУ. Мне никто ничего не предлагал – ни присоединиться, ни купить. Мне показалось, что я узнал кое-какие лица, но, может, просто похожи. Я все равно слишком нервничал и вернулся к машине, сунув руки в карманы.

Я утратил контроль над этим летом. Ради Эдриен я прервал собственную программу образования, и теперь все мои мечты и случайные мысли вились только вокруг нее. Я валялся на ковре в родительском доме и вспоминал прохладный бетон студии.

– Я рисую, – сказала она.

– Я могу позже перезвонить. – Только от одного факта, что мы говорим с ней по телефону, у меня заколотилось сердце.

– Я нарисовала кое-что, что хочу тебе показать.

– Могу зайти сейчас…

– Нет… Джим, мне сначала надо кое в чем разобраться.

– Я хотел предложить тебе еще раз сходить в «Звезды», – я опустил глаза. Вот и предложил.

– А мне обязательно…

– Нет.

Я опустился на колени. Кровь отлила от головы, мне надо было лечь лицом на ковер и отдохнуть.

4

Как я узнал от Эдит, Эдриен пригласила меня на выходные в Бартлсвилль. Если оглянуться в прошлое, не ясно, как Эдриен себе это представляла. Эдит позвонила мне ни с того ни с сего, отругала меня за то, что я ею пренебрегаю, провожу все время только с Эдриен – хотя я не видел ее уже неделю. «Она сказала, может, ты довезешь меня с Кэм до Бартлсвилля». Я сделал вид, что понимаю, о чем речь, помимо того, что Бартлсвилль – это крошечный городок в пятидесяти километрах к северу, родина «Филлипс петролеум». Я взял рубашку, галстук, спальный мешок и даже плавки.

Под Бартлсвиллем подразумевалась хижина Альберта Дуни. Его родственники, как и большинство семей нефтепромышленников поменьше, в двадцатых построили себе дачу в горах округа Осейдж. По сути, эта хижина стояла еще в десяти минутах езды к западу от Бартлсвилля, на берегу крошечного озера. Альберт к рыбацкому домику, построенному дедом, добавил еще и небольшую студию звукозаписи и частенько приглашал друзей Чейза туда на выходные; иногда они действительно что-то записывали. Альберт был из тех людей среднего возраста, кому интереснее общаться с молодежью, его притягивало наше неистовство и жалость к самим себе, да и возможность иногда погрозить пальцем и исправить ошибку подростка тоже доставляла ему удовольствие.

Эдит немного рассказала мне об этом, когда мы подъезжали, Кэм курила, играло радио, и мы всегда выбирали дороги получше, с асфальтом – я не торопился. Пейзаж напомнил мне о моих походах с бойскаутами, обесцвеченный летним солнцем лес, разросшийся за километрами полуразвалившейся проволочной изгороди. Мы заехали на какую-то заправку, и мне даже показалось, что я ее помню: владелец возле насосов держал попугайчиков. Только сейчас мы покупали пиво, а не конфеты, и в попутчиках у меня был не целый фургон мальчишек, а две девушки. Лесбиянки, что даже лучше.

А потом все же пришлось доехать. Я всегда ненавидел тот момент, когда двигатель стихает и ты обнаруживаешь себя в месте назначения без обволакивающего гула машины. По дороге мы играли в усложненную версию «двадцати вопросов». На букву «Л». «Ты вроде как давнишняя подружка Майкла Джексона?» – предположила Кэм. Мне пришлось подумать. «Нет, я не Лиза Мари Пресли»[9]. «Ты играл Ромео с Клэр Дейнс?»[10] Но теперь мы вышли из машины, и я отказался продолжать игру.

Альбертов дом у озера оказался унылым, большим, с коричневой черепицей на скошенной крыше и приземистыми деревенскими окошками на втором этаже. Мы прошли мимо гриля с прогоревшими углями и вошли через кухню. Хозяин сидел как раз там, как цирковой медведь на чаепитии. Девчонки за столом перебирали фасоль, одна из них разговаривала по телефону с какими-то людьми, которые даже еще не выехали из Талсы, требуя, чтобы они привезли того и этого. Альберт казался беспечным. Глаза у него были огромные, во все очки, он задумчиво моргал; когда он крутил головой, жиденькие волосы елозили по воротничку. «Вот девчонка из Хартфорда», – сказал он. Я нес привезенное нами пиво, просунув пальцы в специальные отверстия в коробке, у меня даже побелели костяшки – я не знал, куда его поставить. Поначалу я просто стоял и мило улыбался, но мне очень не хотелось оказываться в центре внимания, чтобы меня представляли всем по кругу, так что я потащил пиво дальше. Я заметил, что Эдриен еще нет, хоть она меня и пригласила. Никто больше меня не знал. Я принялся рыться в холодильнике, пытаясь освободить место для пива в куче фарша. У раковины стоял парнишка со светлыми, как песок, волосами и в очках, типа как у Леннона, он чистил решетку от гриля и наклонился посмотреть, что я делаю. Он сказал, что пиво надо ставить в чулан. Там я действительно обнаружил ящик со льдом и кучу ярких упаковок с пивом.

Вернувшись из туалета, я увидел Эдриен. Она одарила меня мимолетной сладострастной улыбкой. Которая как бы говорила: держись подальше. Эдриен помогала Чейзу подготовить гриль; она делала котлетки и, вроде как из-за того, что у нее руки в мясе, не могла подойти со мной поздороваться. Так что я ушел в дом.

Вот, значит, ее мир. Многие ребята были уже пьяны. Они казались приятными, не отморозки, но я все равно не мог сидеть и слушать грязные шуточки, которыми они забивали эту псевдодеревенскую берлогу. Если бы они были под стать Эдриен, если бы были лишь чуть менее восхитительны, чем она сама, но на стабильно конкурентном уровне, я бы остался и послушал их беседы. Они же говорили о том, чтобы нарисовать члены друг другу на лицах. Естественно, это придавало им уверенности в себе: им нравилось общаться друг с другом вот так, они получали свое в некотором психологическом смысле. Меня же это бесило. И это совершенно не было связано с принадлежностью к группе: Кэм, которая, вероятно, была для них человеком еще более чужим, чем я, могла разговаривать с ними на их языке. Мне же в таких случаях ничего не оставалось, как сесть у окна, созерцая угрюмость елок за окном. Потом я ушел в другую комнату и сел перед теликом.

Через какое-то время я, наверное, остался в доме один; я смотрел местные новости Талсы, когда в комнату вошла Эдриен и выключила телевизор.

С собой она привела девчонку помоложе.

– Ты познакомился с Дженни?

Нет.

– Вы оба пишете стихи.

Я беспомощно посмотрел на Эдриен – а она уже уходила. Чейз расставлял на улице кирпичи. Мне следовало бы разозлиться. Дженни на самом деле оказалась симпатичной. Она была сантиметров на тридцать ниже меня, а глаза яркие и спокойные.

– Ты с Эдриен только познакомился? – спросила Дженни.

– Гм. Я иногда смотрю, как она рисует. Мы с ней проходим курс по истории искусств, я набрал для нее различных книг…

– Боже. У нее такие классные картины.

Я пожал плечами.

– Они совершенно послевоенные, мне это нравится.

У нее глаза загорелись.

– Да, точно, очень послевоенные.

– В смысле, если ей в голову действительно что-то придет, может получиться интересно.

Показалось, что Дженни обиделась, но она кивнула.

– Ты где учишься? – поинтересовался я. Воображал, что пытаюсь общаться с ней вежливо, но на самом деле это было не так.

– В «Юнионе».

Что-то во мне оказалось на грани надлома.

– Извини, – сказал я, – попозже обязательно поговорим.


Я шагал через лес, пробираясь по каменистому оврагу, как учили меня в бойскаутских лагерях. Я спешил. Уже темнело. Я настойчиво шел вперед лишь из смутных притязаний на то, чтобы вернуть уверенность в себе, мне было дурно. Я все никак не мог перестать пережевывать мысль, что допустил грубую ошибку. Небо почернело. Мне пришлось развернуться и потихоньку пробираться обратно в темноте, освещая путь своим крошечным фонариком, обмирая от шелеста листьев под ногами на каждом шагу. Я чуть не начал молиться Господу от облегчения, когда наконец вышел обратно и увидел огни дома, и, выпутавшись из ветвей, убедился, что это хижина Альберта.

На гриле я нашел курятину, она была уже холодная, завернута в фольгу. Я съел ее прямо руками, сел на крыльцо и уставился на лес. Мне хотелось бы просто сидеть и охранять дом, как собака.

Но я все-таки зашел вовнутрь.

В гостиной я увидел силуэты танцующих людей; развлекались, как могли. Эдит сидела на кухне, играла с кучей народу в карты. Я тоже пошел туда и налил себе стакан виски, но ни на кого не смотрел.

Через какое-то время я проснулся, скрюченный, на полу под столом в какой-то комнате на втором этаже, где хранились вещи. Снизу слышались голоса. Значит, народ еще не спал. У меня изо рта текли слюни, к губам лип ворс акрилового ковра. Я встал и вырулил в коридор.

На лестнице я столкнулся с Дженни, мы сразу же сели. Как будто договаривались о встрече. Она расположилась ступенькой ниже меня, я начал рассказывать ей про перила: деревянные палки с резьбой в виде ананаса, а под ананасом какие-то еще украшения. Она слушала внимательно. Насколько мог ей все это объяснить, я рассказал, что единственный способ для игрушечных солдатиков спуститься по перилам, если они хотят захватить нижний этаж, это перебираться с одного ананаса на другой при помощи веревки с крючком. Иногда, увы, кто-то падает вниз, на мягкий ковер. Бац. И тишина. Дженни улыбнулась и сжала мою коленку. Потом мы приоткрыли рты, склонились друг к другу и поцеловались.

Чтобы сделать это, я свесился вниз, как птица на жердочке; а она льнула ко мне, несмотря на мерзкий привкус во рту после сна; она взяла мое лицо в ладони и перепрыгнула на мою ступеньку, эта Дженни оказалась довольно опытной. Ну, хоть что-то происходит, сказал себе я. Именно по ее инициативе мы поднялись, она предложила выйти на улицу и встретить восход солнца. На бегу я схватил со стола бутылку джина, а она накинула восточный платок на голову. Казалось, что рассветет быстрее, чем мы добежим до противоположного края двора.


Следующая ночь прошла аналогичным образом. День опять получился скучный – ребята болтали у костра, люди постоянно то уезжали, то приезжали, музыканты удалились в студию, кто-то очень воодушевленно набивал утку куриным мясом, а я ушел и весь день бухал; к вечеру я опять поднялся наверх, переступая через ступеньки огромными шагами, но ноги плохо слушались, и двигался я медленно, я забрался в ту же самую комнату и вскоре после наступления темноты точно так же прилег вздремнуть. Но проспал долго. А когда проснулся глубокой ночью с отпечатком ковра на щеке, почувствовал, что время как-то закольцевалось, и принял решение сделать в своей жизни что-то полезное, разорвать это кольцо.

В этот раз я не пошел вниз, но остался наверху и с воистину невинными мыслями забрел в спальню, где горел свет. Там при включенных лампах спали Эдриен с Чейзом. Они лежали на кровати, распростертые, укрытые одеялами. Я застыл как вкопанный. С каменным лицом. Я стоял и рассматривал нос лежащей на боку Эдриен, – ярко-розовая плоть на фоне белой наволочки. Она приоткрыла глаз.

Но именно Чейз первым осознал мое присутствие и вытянул руку, чтобы меня поприветствовать.

– Присоединяйся, – хрипло сказал он.

Я просто не мог в это поверить.

– Давай, – повторил Чейз, – ложись спать.

Они не касались друг друга; спали на разных половинах кровати. Я разулся.

Чтобы лечь с ними, я вынужден был поставить коленку и руку рядом с Чейзом. Потом я остановился.

– Свет выключить?

Чейз довольно улыбнулся.

– Да.

Потом я вернулся к кровати, оперся коленкой, не касаясь Чейза, и постарался перебраться через них обоих, чтобы лечь с другой стороны от Эдриен. Но она откатилась. А потом Чейз потянул меня вниз, будто я собака. И положил на меня руку.

– Все нормально, – сказал он. И помог мне укрыться.

Я не знал, в трусах ли они оба или голые.

– Пора спать, – сообщил Чейз.

Я заставил себя лечь на спину, чтобы не оказаться ни задом, ни губами к Чейзу – хотя уже слышал его равномерное дыхание.

Со стороны Эдриен не доносилось ни звука. Когда я оказался с ней в одной теплой постели, у меня в животе словно лампочка загорелась. Я лежал, ждал, не шевельнет ли она ногой. По-моему, ожидание растянулось на несколько часов, я надеялся, что она меня коснется, и вместе с тем боялся, что по другую сторону от меня зашевелится Чейз. Он же был как медведь. Он задавит меня и не заметит. А от Эдриен я ждал какого-то знака. Я чуть подвинул ногу в ее сторону, но до того, чтобы дотронуться до нее, было еще далеко. Я не понимал, сколько прошло времени, глаза привыкли к темноте, потом я, наконец, повернулся на бок и посмотрел на нее. Эдриен спала. Привычное выражение ее лица куда-то делось. Я поднял голову, чтобы рассмотреть ее ухо – казалось, что голова Эдриен вырезана из мыла. Нос выглядел более мягким, чем обычно, а щеки – более полными. Абсолютно темным был лишь ее открытый рот. Я смотрел на нее, стараясь утихомирить собственное тело. Эдриен бы предпочла, чтобы я держал себя в руках. Я заснул, но сон получился как в аэропорту, полный ожидания. Иногда я видел ее. Я открыл глаза, и она откатилась еще дальше, но когда через несколько часов – или, может, минут – Эдриен снова приблизилась, я ее поцеловал. Она открыла глаза, чтобы показать мне, что не спит, и притянула меня к себе сонными руками. Я тоже держал глаза открытыми. Поцелуи были безупречными, гладкими, шумными. Эдриен села на меня, убрала волосы с моего лица и надавила большими пальцами на виски, словно это была ее голова и она хотела прочистить в ней мысли, чтобы не спятить. Она смотрела на меня сверху вниз – и я думал, что это был пристальный взгляд человека, пытающегося выразить свою любовь, но, естественно, уже проснулся Чейз, и Эдриен просто пыталась понять, все ли со мной в порядке, прежде чем слезть. После этого она села ему на живот, как до этого сидела на моем, – Эдриен словно брала у него что-то, так она его целовала, с закрытыми глазами, и подбородок ходил туда-сюда. Чейз открыл глаза, и когда он увидел меня, я безошибочно прочел в его взгляде изумление. Но не злое. Солнце уже всходило, и стало лучше видно. Я чувствовал себя совершенно не ко времени. Я если и ревновал, то не особо страдал. Самым ярким чувством было желание. Я был полон восторга, пока Чейз не протянул ко мне ладонь. И мы держались с ним за руки так, будто вот-вот упадем с кровати. Он сжимал меня, как будто стараясь придать мне сил. Потом Эдриен слезла с него и села на корточки в ногах кровати. Ничего не произошло. Снизу раздавались какие-то звуки. В безрассудном порыве я подкатился к Чейзу и, опираясь на локти, начал его целовать, как это делала Эдриен. Потом взял его за плечи обеими руками. Язык у него был шершавый, зубы больше, чем у любой девчонки. Он отвечал на мои поцелуи – я словно принял брошенный мне вызов. Я позволил ему подняться на локте, и мы оказались на равных, но мне было неудобно так держать шею. Я никогда особо не умел дружить с мальчиками. А он был большой засранец. Я обнял Чейза и снова уложил его, потом посмотрел ему в лицо. Он был уродлив. Светлые коротенькие и грубые ресницы, морщинистые веки. Он застонал и отодвинулся. Эдриен обхватила меня сзади и глубоко поцеловала в ухо. Но это не было ни нежно, ни откровенно. Мне хотелось вывернуться и посмотреть ей в лицо – но я этого не сделал. Она обхватила мою грудь рукой. «Мальчик-оно», – сказал Чейз, глядя на меня. Он широко лыбился. К этому времени мы все уже перемещались, стоя на коленях, а снизу доносилось все больше звуков, и я боялся, что мои мысли можно читать по лицу. Чейз наклонился ко мне для поцелуя. Эдриен держала. Сердце у меня колотилось неистово. Наконец, мы разъединились. Эдриен тоже меня отпустила. Я неловко повернулся и посмотрел на нее. Лицо ее ничего не выражало. Но теперь я был рядом и поцеловал ее. В этот раз поцелуи были нежны и тихи. Казалось, что у нас обоих сдержанные лица. Дыхание стало громче. Она щекой вошла в мою шею, носом – в глаз, я дышал и разговаривал с ней про себя. «Приму душ», – сказал Чейз. В ванной, которая соседствовала с этой комнатой, потекла вода. Эдриен большими пальцами стянула с меня штаны. Потом снова забралась под простыни, я последовал за ней. Она натянула поверх нас одеяло. Я ждал ее пристального взгляда; я думал, что даже когда я войду в нее, она будет размышлять, хочет ли этого. Но все пошло совсем не так. Эдриен подняла подбородок и тяжело задышала. Мускулы на шее напряглись, показались зубы, глаза были широко распахнуты, рука вцепилась в изголовье кровати. Как будто в ее рот вливалась ледяная река. Потом она застонала, так, чтобы Чейз услышал. Я сам себе не верил, насколько свободно я чувствовал себя в данной ситуации. У нее глаза закатились буквально на лоб. Под этими одеялами мне казалось, будто мы переехали в палатку и будем жить в ней вечно. Когда Эдриен, наконец, на меня посмотрела, я кончил. Взгляд ее был спокойным, словно она меня принимала, как брала в мужья. Она обвила руку вокруг моей головы, а мне нечего было ей дать, так что я опустил обе руки под нее и сжал, но это показалось каким-то неискренним. Чейз выйдет из ванной и увидит нас – но ему будет все равно, вот в чем заключался урок. Эдриен закинула на меня ногу. Ее тело казалось разгоряченным. Я поднялся, чтобы снова в нее войти. В этот раз мы были более неторопливы и менее честны, в итоге вышло как-то больше агрессии, во многом ради того, чтобы оградиться от Чейза, когда он появится, чтобы он не прерывал нас, чтобы он вынужден был прикусить язык. Но чисто технически получалось даже лучше, чем раньше. Эдриен покрылась потом. Услышав, как открылась дверь ванной, я замер, но она продолжала двигаться, и я почувствовал себя боровом. Я бросил взгляд в сторону, пытаясь понять, где Чейз. Он был где-то сзади, одевался. Он не спешил. Эдриен тоже остановилась. Я уткнул лицо в подушку. Единственным движущимся человеком в комнате был одевающийся Чейз. Потом он ушел, и мы продолжили (просто несравненное чувство); слышно было, как он бежит вниз по лестнице.

Потом мы спали. Вскоре, когда солнце стояло уже высоко, в нашей спальне – ну, чьей-то спальне, гостевой спальне Альберта – стало жарко. Я водил руками по пустой простыне, чтобы впитать ее прохладу. Эдриен перевернулась. От нас, наверное, нехорошо пахло. Даже когда мы начали, от нас уже разило со сна. Нам захочется в душ. Я уткнулся ноздрями в руку Эдриен, в сгиб ее локтя. Пахло, как от пластыря. Кожа давила на ободки ноздрей. У меня пока еще не было особых прав на ее тело: когда Эдриен зашевелилась, я отстранился. Открыв глаза, она окинула меня ленивым взглядом, после чего не пошевелилась и не отвела взгляд, и в этом было столько близости. Я хотел отпустить какой-нибудь циничный комментарий, сказать, что мы разленились или устали до смерти, но меня переполнили чувства. Она так и смотрела на меня, настойчиво, пристально, я из последних сил забрался на нее, едва в сознании, и мы сплелись, вспотели.

И в обед, снова, уже нарочно. С пустыми животами и непонятно почему охрипшие. Во всех цветах радуги. Словно извиняясь перед теми, кто внизу. Вены у нее на горле вздыбились, покраснели, словно это было вовсе не развлечение. Но я не давал ей выйти на свежий воздух. Я удерживал ее в горящих простынях. Мы снова заснули, соприкасаясь, чтобы было еще жарче, чтобы потеть еще больше.

Через долгое-долгое время в двери показалась голова Чейза.

– Гм, народ уже уезжает.

Эдриен сорвала простыню, свернула и набросила на голову и ссутулилась, как старуха. Естественно, домой она поедет с Чейзом.

– Надо голову покрыть, – сказала она с деланым акцентом. – Ради приличия.

Когда я укладывал в машину барахло Эдит и Кэм, ко мне подошел Чейз и пхнул кулаком в живот. Выглядел он при этом дружелюбно.

– Хорошо, – сказал он с оценивающим и ироничным видом: он меня одобрил. Потом, когда мы втроем уезжали, он помахал нам рукой.

– Будь с Чейзом повежливее, – сказала Эдит.

Окна в машине были еще открыты; мы пока даже не выехали с территории Альберта. Уши хотели слышать лишь мягкий шелест едущих по гравию шин.

– Почему?

– Вы с ним не конкуренты.

– Ты откуда знаешь?

– Они никогда не были как парень с девушкой. Скорее как брат и сестра.

– Я в этом не так уверен, – ответил я.

Эдит какое-то время молчала.

– Понимаешь ли, Джим, Эдриен росла совсем без присмотра. Потом начала встречаться с ребятами из своих групп. Страсти накалялись до предела. Стоило им услышать, как она поет… ты сам слышал? Ей было четырнадцать лет. И столько парней. Без Чейза она бы не выжила. Та Эдриен, которую мы знаем.

– Ты имеешь в виду – в буквальном смысле не выжила? – спросил я.

– Да. Могла не выжить, Джим.

Послеобеденное солнце било в лобовое стекло. Оно было грязным. Я подумал, если я остановлюсь на заправке, чтобы помыть его, не будет ли это выглядеть как тихая агрессия. Я был раздражен: мне лучше было бы ехать домой одному.

Эдит снова заговорила.

– Эдриен с Чейзом знакомы с детства, потому что дружили их семьи. Я не знаю, с какой скоростью это все развивалось, но он начал ее защищать. И с кем бы она ни встречалась, Чейз всегда был рядом. Он стал ей реальной опорой.

– Ты хочешь сказать, что она и спала и с ним, и с другими?

– Ну наверное!

– То есть я могу быть очередным другим.


Родители возмутились насчет того, что в машине пахло куревом. С тех пор, как я приехал из колледжа, они ею не пользовались. Но, вернувшись из Бартлсвилля, я уснул, а отец тем временем решил поменять масло.

– Наверное, это потому, что кто-то окна не опускал, – сказал я.

Это произошло не за ужином – такое мои родители считали чересчур уж театральным – но когда убирали со стола. Я носил тарелки, а папа мыл. Мама, вместо того чтобы оставить нас, встала в дверях и начала обвинения.

Так кто это был, кому я разрешил курить в машине?

Мне не казалось необходимым называть друзей поименно.

– Да просто ребята, – ответил я. – Не знаю. Вас пассивное курение беспокоит?

Но, очевидно, дело было не в этом, да и не в запахе. Мама не сдавалась.

– Слушай, – сказал я, взявшись за нож с доской для разделки. – Мои друзья курят. Поэтому я позволяю им делать это и в моей машине.

– Но как ты понял, что они друзья?

Я посмотрел на нее. Мама зашла слишком уж далеко. И она сама это понимала.

– По их искусству. По делам их.

Я хотел сделать вид, будто я в гневе. Но цитата из Библии прозвучала невразумительно.

– Понимаю, что все это кажется совсем богемным, – продолжил я, – и, следовательно, глупым – или же просто глупым и неубедительным для богемы, в наше-то время. – Я все еще пытался отмазаться. – Не знаю, но они учат меня большему, чем преподаватели в колледже.

Это была самая крупная ссора с родителями на моей памяти. Они были крайне тихи. Папа потом остался стоять рядом, как будто бы ждал, пока я вытирал посуду. Я рассказал ему о книге про Киссинджера[11], которую тогда читал, расшифровки его телефонных разговоров за 1973 год с Голдой Меир[12] и другими. Я знал, что это его заинтересует. Он брал у меня тарелки и ставил их на полки.

– Думаю, мне надо сказать маме, что я со своего пути не собьюсь.

У отца был нос в форме равностороннего треугольника с продолговатыми ноздрями, как у волка, тонкие четкие губы, и казалось, что он легко воспринял то, что я сказал, то есть быстро уловил здравый смысл и благие намерения, скрытые в моих словах. И я тут же пожалел о том, что сказал хоть что-то, но в то же время папина благосклонность немыслимо мне помогла.


А тот день, когда я принес Эдриен пистолет, – я до сих пор очень горжусь этим безумием. Одним солнечным утром в июле я поставил машину возле ее студии, а в бардачке у меня лежал маленький синий пистолет. Я достал его и взвесил на ладони – как подарок, купленный за чрезмерно большие деньги, который, пока ты его еще не вручил, больше вибрирует от твоих собственных желаний, нежели от мечтаний одариваемого.

По приглашению Эдриен я снова начал ходить в студию, на следующей же неделе после возвращения из Бартлсвилля. Но все же она игнорировала мои претензии на романтические отношения. По вечерам она ничего делать не хотела, не касалась меня, не приглашала в свой пентхаус. И я не напоминал о том, что было.

А ведь я даже всерьез собирался купить Эдриен цветы. Идея подарить пистолет была, разумеется, превосходна. Меня завораживала сама концепция: нельзя заставить другого иметь оружие. Но я решил дерзнуть. Господь дерзким помогает. Это мое решение подарить девушке огнестрельное оружие – даже не могу рассказать, насколько сильно это превосходило все мои нормы.

Казалось, что все должно быть просто. Я пошел в «Волмарт», встал возле витрины на цыпочки, высматривая продавца, волнуясь, что могу допустить грубую ошибку в заученных названиях и калибрах, но, по крайней мере, это будет шоу: она – длинноногая гениальная блондинка с кисточкой в руке, а я покупаю ей долбаный пистолет.

В то утро, то есть на следующий день после покупки, он холодил ладонь. Стоил он триста баксов; дешевый орнамент в виде завитков, но приклад длинный и стильный. Глядя на пустую, залитую солнцем улицу, закрытые ставни бара, аккуратную мусорку, я почувствовал как бы упрек со стороны здравого смысла. Я открыл дверь машины и опустил ноги на асфальт, но остался сидеть, набираться смелости. Чего я достиг за это лето? Вот у меня на коленях лежит заряженный пистолет, если бы кто-то прошел мимо, увидел бы. Но улица была мертва. Кажется, это было воскресенье – я помню, что лестничный проем пронизывал свет.

Когда я вошел, Эдриен, что характерно, стояла ко мне спиной. Рубашка была завязана как-то сбоку, и я увидел ее голые ребра. Я не двигался. Она вдохнула и подняла кисть.

– Я принес тебе кое-что, – сообщил я.

В самую последнюю минуту я завернул пистолет в джинсы, которые валялись на заднем сиденье. Эдриен потянула за штанину, и он выпал.

– Ты в курсе, что это можно просто так вот купить в магазине?

Она сделала небольшой шаг назад, как от змеи.

– Боже.

Я думал, что она зальется смехом. Но нет.

– Это тебе, – сказал я, глотая слова.

Эдриен разволновалась. Она подняла пистолет, взяв его рукавом рубашки и держа на вытянутой руке, словно не хотела оставить на нем отпечатки пальцев. Потом согнула руку и нацелилась в меня.

– Он заряжен, – предупредил я.

Она сощурилась, как будто целясь. Прямо мне в живот.

Но голос прозвучал напряженно.

– И почему он заряжен? – спросила Эдриен.

В студии с противоположных сторон были окна из стеклянных блоков. Я хотел сказать, что собирался стрелять в них, посмотреть, как они лопнут.

– Я вообще-то не предполагал, что все это покажется столь агрессивным.

Эдриен не просто вдохновляла меня, она вдохновляла меня чересчур: безумная идея такого опасного подарка пришла мне в голову, потому что подарок был для нее. Она доказала, что заслуживает такого. Эдриен подняла пистолет, повернула, прицелилась.

– Будет громко, – предупредила она, расставила ноги пошире и снова подняла пистолет. В стеклянных квадратиках горело солнце.

В тот миг, когда вылетела пуля, глаза мои рефлекторно закрылись, как будто я чихнул, но я вроде бы заметил, как ее светлые пряди взлетели, а потом упали обратно на плечи. Где-то на заднем плане грохота выстрела (от него образовался большой шар белого шума) я расслышал приятный шлепок и звон стекла.

Эдриен сразу же выпустила и вторую пулю, почти как профессионал.

– А ты?

У меня уже звенело в ушах, но я взял пистолет. В скаутском отряде я стрелял из «Магнума» 357-го калибра и уже отрепетировал в уме, как правильно держать и с какого расстояния стрелять.

Я нажал на курок.

На этот раз звук меня разочаровал; вместо красивого громкого выстрела получился скорее короткий удар по запястью. И дыма было больше – в общем, не так приятно, как в первый раз. Я не знал, что делать дальше. Потом выстрелила Эдриен. Потом опять я.

Может, следовало пробить дыры в ее холстах, раз уж я принес пистолет в студию. А то она сама уже заскучала. И начала пятиться в сторону мольберта. Я аккуратно положил пистолет на стол, чтобы не отвлекать ее.

Остальное было таким интимным, что и не перескажешь: не произошло ничего. Эдриен вернулась к работе. Вскоре единственным, что отличалось от привычной обстановки, стал ветер, влетающий через пробитые дыры. Но никто из нас не высказался на эту тему. Никому не казалось, что следует нарушать тишину. Меня уносило в грезы – я был в таком замешательстве, что на глаза как будто давило, словно наваливался сон – и меня охватило беспокойство из разряда фантастики, будто воздух, который задувает с улицы, изменит ее картины – ну, будет их сушить или смещать краску вбок.

Когда я засыпал в студии, у меня вошло в привычку лежать потом еще какое-то время неподвижно со вкусом непроветренной слюны во рту. И таким образом мне удавалось очень подолгу думать. Именно в подобный момент мне пришла в голову мысль про пистолет. Я сомневался, но в итоге решил не отказываться от идеи, всплывшей из подсознания.

И только теперь (когда я снова лежал на диване, уже после того, как развеялся дым) моя интуиция снова вспыхнула, как пустой синий экран. Я понял, что это на самом деле: это не любовь, это зависть. В ходе своих непродолжительных ухаживаний я начал ей, Эдриен, завидовать, мне жутко хотелось быть таким же, как она, – вот ради чего я пошел на эту выходку. Но, к сожалению, это желание было расколото с хладнокровностью «Кольта». У меня ни разу ни в мыслях, ни в каких других глубинах моего существа не было стремления ее напугать, но я хотел сделать этот выстрел, рядом с ее запястьем, чтобы надорвать ее пространство. Я бы проснулся, увидел, что она собирается провести черту самой черной силы, рука, занесенная над чистым холстом, словно зудит, она исследует, рассматривает, а потом наносит простой короткий мазок, а моя рука покоится на диване.

Меня испепеляли чувства, как будто бы мы с ней расставались. Эдриен заметила, что я хотел бы поговорить, так что когда она закончила свою молчаливую работу, хотя в ушах еще стоял звон выстрелов, мы пошли ужинать. Я выбрал «Фасоль черный глаз» – популярное семейное кафе, символ моего детства. Когда нас вели к столику, стоящий там гвалт я скорее видел, чем слышал: официанты сновали туда-сюда, подливая лимонад, а под потолком висел покрытый лаком плуг.

Лицо Эдриен светилось, она смотрела на меня.

– Думаю, я этим пистолетом хотел кое-что сказать, – заявил я, пытаясь при этом как бы небрежно взять из почти пустой корзинки булочку. Его мы оставили в студии; пистолет зарегистрировали на мое имя, но отныне он принадлежит ей. – Произвести на тебя впечатление. Это, конечно, очевидно.

– Зачем тебе было производить на меня впечатление?

Мне пришлось наклониться к ней поближе, чтобы Эдриен меня слышала.

– Ну, я пытался говорить на твоем языке, – я все бросал взгляды ей через плечо, в зону ожидания, где я раньше подолгу стоял с родителями, в огромных футболках, потому что считал себя толстым, выровняв сандалии по краям неровной плитки, пока мы ждали, когда нам выделят столик.

Я ощущал какую-то отчаянную безнадегу. Я перевел взгляд на плуг, на автомат с лимонадом, на флажки, патриотично висевшие под потолком.

– Эдриен, ты должна стать моей девушкой. Мы должны быть парой.

– Джим, затея с пистолетом была крутая.

– Точно, – согласился я.

– Спасибо.

– Но я хотел кое о чем другом поговорить.

Ее рука лежала на столе ладонью вверх, возле тарелки; она была расслаблена, пальцы чуть согнуты, как куриная лапка. Я извинился за моногамию, идею для среднего класса, которую продвигали люди скромные – ну, точнее, за то, что я сам был из тех, скромных. Я рассказал Эдриен о своих желаниях.

– Я не должна делать подобный выбор, – сказала она, откинувшись на спинку.

– Нет, ты ошибаешься, – ответил я.

Эдриен посмотрела на меня как-то иначе. Мои слова вывели ее из равновесия.

Я облизнул губы.

– Думаю, что ошибаешься, – продолжил я. – Тебе стоило бы завести парня. Я хочу, чтобы ты встречалась со мной, и только со мной, – не унимался я.

Я говорил как Бог из Ветхого Завета, и вообще у меня в голове понятия монотеизма и моногамии оказывались довольно близки. Хотя это было глупо.

– Я хочу любить тебя, – сказал я, скрестив ноги, – но не знаю, может, это неразумно.

Эдриен слегка наморщила нос и отвела взгляд; вид у нее получился интеллигентный.

Потом она расхохоталась.

– Ох, – довольно простонала она. – Какой ты странный.

– Я совершенно нормальный! И я устанавливаю нормы!

– Ты хочешь, чтобы я перестала встречаться с Чейзом.

– И слала мне открытки с сердечками на День святого Валентина, да. И еще чтобы спала со мной.

– А тебе разве никогда не хочется спать больше чем с одной девушкой?

Я закатил глаза.

– Бывает, но это к делу не относится.

– Ты не очень хорошо меня знаешь.

– Именно это я и хотел сказать.

– Да ты просто прикалываешься надо мной.

– Тем не менее я тебя люблю.

Эдриен все еще держала спину прямо, но вдруг сделала такой вдох, словно собиралась нырнуть. А потом, прямо посреди ресторана, начала распевать прямо мне в лицо:

– БОУОЖЕ БЛАГОССССЛАВИ АМЕЕЕРИКУ, МОЮУУУ ЛЮБИМУЮУУУ СТРАНУУУ!

Пела она дурацким голосом, как будто у меня на глазах сладострастный медный горн изогнулся, расплавился и возродился вновь. Я расплылся по стулу и слушал. Эдриен, видно, хотела встать, манера пения у нее была классическая, и она делала такие движения, ну, вы знаете, как мим, будто разглаживала салфетку после еды, водила рукой вверх-вниз в районе диафрагмы.

Эдриен спела только эту фразу, но люди повернулись к ней. Раздались аплодисменты – посетители были удивлены, но абсолютно довольны, им понравилось ее внезапное бельканто; так что они захлопали. К моему удивлению, Эдриен стала крутить головой и благодарно кивать. Наверное, тогда я понял, что получу желаемое.

– Это было твое слово?

– Думаю, да.

– Ты довольно остроумна для человека, который не учится в колледже.

– Джим, меня ты вдохновляешь.

– Я тебя люблю.

– А вот это неправда.

– Это и правда и неправда. Я просто делаю такое заявление. То же самое, как и «иди в жопу». Я тебя люблю.

– Ну тогда иди в жопу.

– Попросить чек?

– Да. А потом я возьму тебя к себе, и можешь остаться на ночь. Как тебе это?

Мы были очень счастливы.

5

Эдриен считала, что Чейз старается больше, чем я – в смысле, в постели, но я ей тоже нравился.

– Ты легче возбуждаешься, – сказала она.

Потолок над кроватью Эдриен был выложен вишневым паркетом, елочкой. Как будто бы кто-то в двадцатых годах отломил уголки у пары сотен картинных рам, встал на лестницу и приклеил туда, скорее всего, не ожидая, что на этой кровати будет спать кто-либо, кроме пары жирных кошек. Мы же с Эдриен были скорее похожи на сильфов или бледных белых рыб. Я в этой кровати потерялся. Я свесился с матраса, чтобы лучше во все это поверить – оказавшись вниз головой, я увидел выступ террасы, а за ним – небо. К моему удивлению, даже на такую высоту залетали мухи, но больше всего меня поражало величие пентхауса: он был современным, со встроенным холодильником под дуб, огромными окнами, хотя в первые визиты я почти ничего не успевал разглядеть, лишь бросил взгляд на Талсу свысока, и Эдриен тут же потащила меня на пол. Стены были цвета лесной зелени. Когда двери лифта открывались, перед взглядом представала картина маслом – лошадь без какого-либо снаряжения, с одним нахвостником. На столике под ней Эдриен поставила бутылочку лосьона для рук. Из широченного двустворчатого шкафа, красивого, как произведение искусства, валились мусорные мешки со всякими купленными на барахолке сокровищами – зелеными отложными воротниками, бельем с рюшечками, как у проституток в борделе, ремнями из ламе[13] цвета бронзы.

Поначалу мы ходили в пентхаус в первую очередь ради секса. Эдриен настаивала на методе прерванного полового акта, что меня удивляло, ведь в Бартлсвилле ей было все равно. Но я, естественно, подчинился. Хотя это было непросто: думаю, она о ковре особо не задумывалась, но мне было его жалко, и я всегда стремительно хватал собственные трусы или полотенце – кровати я вообще избегал. Увидев ее голую задницу на прекрасной белой простыне, я встревоженно просил ее оттуда слезть.

– Вообще-то я тут живу, – напоминала мне она.

Эдриен серьезно отнеслась к моей просьбе насчет моногамии. Иногда она просто ложилась и смотрела, что я буду делать. Может, когда я хватал ее с кровати (куда она снова садилась), она понимала все неправильно, думала, что я собираюсь устроить какое-то представление и носить ее с места на место.

– Постой-ка, – однажды сказала Эдриен, соскакивая с меня. Через некоторое время она вернулась с фотоаппаратом. – Я сфотографирую.

Она не просто щелкнула затвором. Эдриен долго выстраивала композицию, опираясь локтями в пол, я чувствовал, что объектив смотрит с интересом, подбираясь ко мне, словно морда большого черного животного. Я сразу же оглянулся в прошлое – иногда я вспоминал всю свою проведенную в Талсе жизнь, и тогда мне хотелось остаться одному, пройтись по теплым улицам, зайти в книжный магазин. Но мне все же как-то удавалось сдерживать свои порывы.

– Надо пойти купить презервативы, – заявила Эдриен после третьего раза.

Из сотен бытовых мелочей, которые мы с ней сделали за это лето, эта, наверное, стала основной. В итоге я настоял на том, что не пойду за ними ни в одну из тех аптек, где бывают мои родители. Повод был надуманный, но я всерьез хотел показать Эдриен, что я вообще человек смущающийся. Мы поехали на запад, через реку, и вместе отстояли очередь. На кассе работала бледная как пепел женщина. Она и бровью не повела.

– Мы уже женаты, – сообщила Эдриен.


Я услышал, что мама в разговоре по телефону упомянула ее имя.

– Эдриен Букер.

Я был заинтригован. Остановился и стал слушать.

– Букер. М-м. Кажется, да.

– Думаю, да.

– Они такие молодые.

Я уже почти жил с Эдриен. Родители перестали возмущаться, когда я не ночевал дома. Оставаясь в ее пентхаусе впервые, я хотел позвонить им, но не успел, заснул. Через какое-то время я высказал предположение, что это, возможно, их беспокоит. Мама сглотнула и сказала, что нет, все нормально, но посоветовала быть осторожным.

Но мое поведение тем летом их озадачило, насторожило, и они жили в ожидании. Я это знал, и когда был с Эдриен, часто ловил себя на мысли, что хорошо бы родители могли посмотреть на нас сверху в тот или иной момент, как боги, и тогда бы их доверие ко мне восстановилось. Во-первых, на гиперпрофессиональную концентрацию Эдриен перед мольбертом. На ее строгость, на то, как она могла прижать меня к стенке в разговоре и заставить сказать то, что я думаю на самом деле. На наши обсуждения литературы об искусстве. Какое значение всему этому придавалось, как мы были по-взрослому серьезны. Я даже хотел бы, чтобы они узнали обо всяких мелочах, которые, в общем, родителям и не нужны: как мы танцевали до упаду; с каким достоинством Эдриен держала сигарету, когда у нее совсем не было сил. И ее уставший голос, его хрипотцу. Уравновешенность длинных проведенных не дома ночей, длительных, утомительных странствий, удачи, сопровождавшей нас при переездах с места на место. И превыше всего этого – глубинное чувство принадлежности к обществу, которое было важнее всех личных наслаждений и которое, как казалось, и было смыслом всех наших многочисленных ночных тусовок по выходным.

Прошлым летом Эдриен выходила в люди куда реже. Ее юношеская жизнь уже миновала свой пик, а рисование – это уже некий отход: жизнь после рок-групп. Но для меня она только начиналась.

Поначалу я очень нервничал, когда мы только появлялись на какой-нибудь вечеринке. Я боялся, что Эдриен срулит от меня и будет общаться с людьми, которых я совершенно не знаю. Мне приходилось наблюдать за ней, чтобы понять, в каком она настрое. Она пила либо совсем чуть-чуть, либо очень много. По сути, алкоголь как раз хорошо иллюстрировал все те аспекты, суть которых мне хотелось бы продемонстрировать родителям как моральное доказательство. Мне казалось, что выпить – это все равно что открыть некий шлюз, из которого хлынет все, что в тебе есть. Но Эдриен была умнее. Она своими войсками управляла с мастерством генерала. И зачастую мы оставались самыми трезвыми людьми на вечеринке.

Я предпринял попытку найти что-нибудь о родственниках Эдриен в старых газетах: сказал библиотекарше, что занимаюсь исследованием развития «Букер петролеум». Мне удалось выяснить, что прадед Эдриен, Одис Букер, нашел нефть в местечке под названием Кушинг. Это было в 1904 году, всего за три года до того, как Оклахома получила статус штата. Он приостановил поисковые работы, построил сеть отелей, вкладывал деньги в местные банки, во время экономического бума он хорошо заработал; потом построил нефтеперерабатывающие заводы в Арканзасе, в 1926-м достроил свой небоскреб, и намного позднее, когда нефть стала добываться в море, штаб-квартира компании все равно осталась здесь.

Пентхаус изначально делался для того, чтобы произвести впечатление и услужить клиентам, приезжавшим на переговоры из других штатов. Нашлась даже бесценная газетная вырезка из некоего «Эксперт-вестника Чикаго» за 1926 год с черно-белой фотографией той самой кровати, в которой мы спали.

Офис компании «Букер петролеум» все еще располагался в этом небоскребе. Сейчас Лидия, тетка Эдриен, та самая, которая училась в том же колледже, что и я, и которая тогда так иронично посмотрела на мой пиджак, работала на первом этаже – она занимала кабинет директора. Но мы ее ни разу не встретили; мы жили наверху, как в каком-то элизии, в раю. На облаке.

– Давай спустимся, – однажды предложил я.

– Что?

– Просто по коридорам походим.

– Ой, нет.

Эдриен вообще не хотела иметь никаких отношений с «Букер петролеум». Относилась она к нему чуть не благоговейно. Для нее это был красивый и изящный памятник прошлому. Она его чтила, никогда не оскверняла, соблюдая приличия, но не более. Не думаю, что Эдриен считала, будто ее тетя делает для компании что-то значимое. Но саму Эдриен компания не интересовала: ни как рычаг власти, ни как повод для обиды, ни даже как возможное будущее.

Человеку, который вырос в Талсе в восьмидесятых, нефть казалась абстрактным понятием. Каждый сентябрь мы отправлялись на ярмарочную площадь, проходя между ног у «Золотого бурильщика» высотой в четыре этажа. Его бетонная рука покоилась на списанной нефтяной вышке, а мультяшные ботинки были размером с небольшую японскую машину. А еще я вспомнил, как каждое Рождество моя бабушка, которая жила в Галвестоне, усаживала меня рядом с собой, и мы просматривали рождественский каталог магазина «Найман Маркус». Она была человеком независтливым; скорее хотела взрастить во мне благоговение. Больше всего меня интересовали страницы с товарами для детей, находившиеся в самом конце: настоящий детский пиратский корабль, который можно было спускать на воду, собранные из «Лего» рыцарь с драконом в натуральную величину. Но и это было лишь пустяком по сравнению с тем, что бабушка рассказывала о временах бума. По всей видимости, в шестидесятых этот Найман Маркус предлагал гидросамолеты для мальчиков и девочек, голубенькие и розовенькие, чтобы, отыскав нефть, детишки на радостях могли улететь в небеса, как попугаи-неразлучники.

В Талсе нефтеперерабатывающие заводы занимали противоположный берег реки. Мне никто так и не объяснил, как именно они работают, – для меня это были ямы с механическими змеями, которые я в подростковом возрасте упорно рассматривал, остановив свой велик на пешеходном мосту и размышляя о том, что же важно. Я вспомнил номер «Нэшнл джиогрэфик», который хранил отец, за 78-й год, когда случился нефтяной кризис. На обложке была как раз Талса, аэроснимок наших заводов, подсвеченных, как метрополис в ночное время. На самых ярких участках можно было рассмотреть нефтеперерабатывающее оборудование, освещенное, как днем, с темными зонами, наверное, это были бочки с нефтью, стоящие в хранилище. Но наверняка я не знал.

Эдриен показала мне видеозапись со своим отцом – Родом Букером. «Он живет в Род-Айленде», – рассказала она. На этом видео Род выходит из двери с проволочной сеткой, становится в профиль, дверь захлопывается. У него огромная борода, закатанные штаны цвета хаки и черная футболка размера икс-икс-эль. На что он смотрит – непонятно: кажется, что он отводит взгляд из стеснения, но когда Род, наконец, поворачивается в камеру, он, наоборот, старается смутить ее. Но камера все так же смотрит на него.

Потом он разворачивается, изображение панорамируется, и оператор следует за ним к побережью.

– Это был мой первый фильм.

Эдриен выпросила камеру у отца, когда тот уезжал из Талсы. Ей тогда было двенадцать, и она пообещала «брать ее с собой, когда поедет к нему».

– А этим летом ты к нему собираешься? – поинтересовался я.

– То был единственный раз, когда я туда ездила.

Меня это несколько шокировало. Через некоторое время я снова попросил посмотреть видео с Родом.

– Зачем тебе его пересматривать?

– У мальчиков особое отношение к отцу своей девушки.

Она фыркнула.

Эдриен никогда не была ничьей дочерью: ее биологическая мать, француженка, приехала в Новую Англию учиться, а сама все это время прокаталась на яхтах, а потом бросила младенца – Роду пришлось купить билет на самолет, самому готовить смесь, непрестанно качая ребенка на руках, во время пересадки в Далласе он сменил подгузник в туалете и, наконец, доставил малышку в родовое гнездо в Талсе. На этом он счел свои родительские обязанности исполненными. Он улетел в Париж и несколько лет потратил на попытки вернуть Мэриэн: легенда для семьи заключалась в том, что у нее суровая постродовая депрессия. Но Эдриен мать так больше никогда и не увидела. Ее двоюродный дедушка Гарольд, который заправлял в то время «Букер петролеум», в таком исходе и не сомневался. Он нанял несколько нянек из Ливана, а руководила ими его жена, ее двоюродная бабушка Александра.

Через некоторое время Род вернулся в Талсу, но много времени проводил в разъездах. Эдриен ближе всего общалась с двоюродной бабушкой, шведкой по происхождению, которая выросла в Небраске и познакомилась с Гарольдом в Денвере на балу. Когда и она, и Гарольд умерли, компания перешла в руки следующего поколения. Род продал свои акции старшей сестре, Лидии, купил дом в Род-Айленде с видом на скалистый пляж, недалеко от того места, где познакомился с Мэриэн. Род проводил с Эдриен так мало времени, что когда он уезжал, никто даже не предложил, чтобы девочка поехала с ним в Род-Айленд.

Но в Талсе, наверное, не было женщины, настолько лишенной материнского инстинкта, как Лидия. В доме на Двадцать восьмой, недалеко от Фитцпатриков, жили только они вдвоем: всего за год-другой Эдриен превратилась в довольно высокую девушку, и домой ее стали подвозить ребята постарше. Она крайне благоразумно настояла на покупке мотоцикла, как только достигла того возраста, когда ей можно было им управлять, – в Оклахоме это четырнадцать лет. А еще начала оставаться на ночь в пентхаусе небоскреба, где в то время никто не жил: Эдриен звонила очень поздно Лидии, заявляла, что пьяна и что быстрее дойти до небоскреба, чем пытаться доехать до дома. Лидия дала ей понять, что Эдриен вовсе не обязательно будить ее каждый раз, как она напьется, и можно просто в случае необходимости идти в пентхаус. Таким образом Эдриен туда и переехала, накупила себе новой одежды и решила, что на Двадцать восьмую больше никогда не вернется. А если надо будет подписать какие-нибудь школьные документы, занесет их тете в офис. Она заказывала себе шашлык и бублики с доставкой. Стирку отдавала швейцару, а тетя оплачивала. Уборщица заходила мыть санузел и выносить мусор. Лидия была этим вполне довольна и даже предложила шестнадцатилетней девушке вполне приличное содержание, раз уж та осталась одна. Ну, то есть это все мне поведала Эдриен, когда однажды ночью я не давал ей уснуть, рассказывая о том, как много для меня значат мои родители.


Я каждый день ходил с Эдриен в студию: ее рутина стала моей. В начале рабочего дня она переодевалась; она очень аккуратно вешала свои яркие утренние юбки, и раз в неделю я отвозил всю стопку обратно к небоскребу и отдавал швейцару, как кипу летучих змеев. Я гордился тем, что делаю что-то для нее. Мое писательство отошло на второй план. По мере того как летняя жара сгущалась и мы начали потеть, я окончательно забросил это дело.

Еще мы вместе разъезжали по городу. Художнице, пользующейся различными средствами, да порой и просто богатой женщине, ежедневно необходимо выдумывать новые потребности: краски и кисти, мольберты, даже стулья с табуретками, мужские майки упаковками по три штуки, куски материи и доски. Поначалу мы пренебрегали обедами, но со временем стали куда-нибудь выходить: мы могли заказать всю столовую «Стивс сандри» на двоих и взять сыр на гриле и салат с яйцом, иногда признавались друг другу, что сегодня больше хотели бы в «Виллидж инн», где в безлюдном лесу пластиковых перегородок приходилось сильно повышать голос. А иногда предпочитали вечно пустой восточный ресторанчик, в котором подавали огромные и не очень плотно скрученные роллы. Потом «Хобби-лобби», «Таргет» или склад пиломатериалов, а в редкие дни мы отправлялись к западу от реки, где вместе с настоящими подрядчиками ходили по специализированным магазинам, в которых торгуют замками и дверными ручками, либо же не пойми зачем шли смотреть на заборы, а один раз купили тридцатикилограммовый кусок известняка в магазине для обустройства ландшафта. Его отказались грузить в багажник, а втиснули на заднее сиденье, потому что, как они объяснили, «из багажника вы его сами не достанете». Камень был весь щербатый, но в то же время гладкий – как череп человека с одиннадцатью глазницами. Эдриен помогла мне затащить его в студию, где он и простоял до конца лета – я думаю, он был ей полезен.

Жизнь наша была прекрасна. Иногда мы ездили куда глаза глядят просто за идеями – Эдриен тогда рисовала квадраты и вдохновение черпала из архитектуры. Я спрашивал: «Ты можешь по-настоящему смотреть, когда я рядом?». А она только перебивала: «поворачивай налево, поворачивай направо». Потом мы где-нибудь останавливались. Эдриен, как она говорила, искала линии. Пыталась загнать их в угол. Отутюженные тени проезжающих полугрузовиков проплывали над эстакадой, под которую ныряла велосипедная дорожка, и по идее мимо нас мог бы проехать любой, кто знавал меня в детстве, и увидеть Эдриен на капоте моей машины – она сидела и делала наброски.

Кэм в середине июля вернулась в Коннектикут, более-менее как и планировала, но для Эдит это был серьезный удар. Я выводил ее обедать, думая, что теперь могу ее с кем-нибудь познакомить, ввести ее в свой мир. Кэм все равно не была особенно творческой натурой.

– Вчера мы с Эдриен всю ночь работали над ее минималистической скульптурой. Мы купили ландшафт для железной дороги из пенопласта, холмы и все дела, и укладываем его ногтями. Ровно по одному на каждый квадратный дюйм, представляешь?

Эдит мне не поверила.

– Это утомительно, – признался я. – Иногда просто бесит.

– Бросить бы вам всю эту ерунду и просто отрываться, – сказала Эдит.

Но нам было весело и так. Однажды мы пошли к торговцу неоновыми лампами. Именно благодаря таким покупкам я считал, что мы куда более свободны, чем любая другая пара подростков. Не только потому, что у Эдриен имелись деньги, а потому, что мы так раскрепощенно ими распоряжались. В детстве меня всегда привлекал этот магазин с неоном. Родители часто проезжали мимо его треугольного фронтона, две стеклянные витрины лицом к улице, в которых светились образцы: «Кока-кола», «Миллер лайт», неоновый тукан, мигающая доминошка, семь-восемь вывесок «ОТКРЫТО». Но у меня тогда и мыслей не возникало, что когда-нибудь я сюда зайду и что-нибудь куплю.

Иногда, когда я выглядывал из окна пентхауса и смотрел на центр Талсы, который был виден в мельчайших подробностях – дороги, деревья, приземистые домишки и целые районы, меня поражало, насколько ясным все казалось. Я как будто бы понимал, как работает энергия. Я знал, что сложный городской пейзаж должен был опьянять, внушать радость, показывая тайные связи и сговоры, которых я не видел раньше. Карта города должна была напоминать сверхсложную и мощную монтажную схему: недоступную для понимания, но полную намеков, и, естественно, строго функциональную. Так оно и было. Функционировала она прекрасно. Когда Эдриен была рядом, мне казалось, что я это понимаю.

Стала ли Талса нравиться мне больше, когда я начал встречаться с богатой местной девушкой? Да. Я полюбил ее куда больше.

Но все же я не допускал Эдриен в некоторые части своей жизни. Она раз за разом высказывала желание познакомиться с моими родителями, я ведь столько о них говорил. Но я не хотел ее к ним подпускать. А еще были некоторые районы Талсы. Например, магазин «Таргет», куда меня часто возили в детстве. Летом, после ужина, мы с родителями отправлялись туда. Просто чего-нибудь купить. Но для меня это было как вкус мороженого – ехать через город, вдыхать накондиционированный воздух этого яркого ящика. «Можно, я побегу?» – спрашивал я, как только мы входили в двери. И несся в раздел с электроникой, а родители добирались туда минут через пятнадцать.

Так что когда Эдриен нужно было что-нибудь там купить, я предпочитал подождать перед входом и шагал туда-сюда по шестидесятипятиметровой дорожке. Помню, один раз мы остановились на закате и несколько минут наблюдали, как садится солнце, превратившееся в красный диск, на который уже не больно взглянуть. Я то смотрел на него, то отводил глаза. Свет заливал фонарный столб, стоявший между мной и солнцем, превращая его в тонкую горелую палку. Мне показалось крайне смешным, что я воображал себя ровней Эдриен Букер. Она не знала этого жгучего пламени. Она рисовала строгие массивные фигуры, все ее жесты были черно-белыми. У меня заболели глаза: я любил Талсу за ее огромный размер, ее летний аромат, запах асфальта, химический привкус охлажденного воздуха, вырывавшегося из дверей «Таргета», когда они открывались. А от коровников пахло животной свежестью.


Однажды вечером Эдриен ушла рано: в «Блюмонте» собрались ребята, а она вскоре решила вернуться домой. «Пусть голос отдохнет», – вот что она сказала. Значило ли это, что Эдриен захотела побыть одна? Я решил остаться и напиться. Я заказал виски, который едва мог себе позволить, и повернулся на барном стуле, чтобы осмотреть собравшихся. Мне хотелось почувствовать, что такое тусовка без Эдриен.

Альберт подкатил ко мне почти немедленно. Вообще-то он уселся рядом с таким видом, словно я был ему что-то должен. Спросил, в каком колледже я учусь. «Значит, она для тебя – приключение, – заключил он. И кивнул как-то сам себе. – Ты вернешься туда и будешь всем рассказывать про чокнутую девицу, с которой замутил летом».

Мне хотелось понравиться Альберту. Меня поражало, как он, пьяненький полненький мужичок за сорок, вторил стандартным жалобам подростков – что Талса такой отстойный город, что ей недостает веры в себя, что тут невозможно настоящее искусство. Зачастую его спихивали на самых молодых (то есть на Дженни), и ему такой аудитории было вполне достаточно. А лично я ни разу не беседовал с ним с глазу на глаз. Я воображал, что ему будет любопытно – узнать про меня, новую пассию Эдриен. Он же должен интересоваться, что у нас на самом деле за отношения, как у меня это получилось – встречаться с девушкой, которая была против самой этой идеи.

Но Альберт оказался куда дальновиднее меня.

– А потом, – продолжал он, – через некоторое время ты будешь рассказывать об Эдриен уже не другим мужчинам, а другим женщинам. В любых отношениях в определенный момент ты обязательно вставишь что-нибудь про Талсу и про «девчонку, из-за которой ты чуть там не остался». Женщины будут обожать тебя за это. Это станет частью твоего репертуара. Твои «рассказы про Талсу». – Он согнул пальцы и изобразил ими кавычки.

Я встал, собираясь уходить, но Альберт схватил меня за руку, стиснув ее толстыми пальцами.

– Ты же знаешь, что она сумасшедшая, да?

Я оттолкнул его.

Той ночью я приехал домой, проигнорировав придуманные недавно мною самим правила, то есть не стараясь вести себя тихо, когда вернулся пьяный. Я шумно выпил стакан воды на кухне, потом развалился на присвоенном кресле в гостиной. В тот же день Эдриен, стоя у мольберта, наконец, повернулась ко мне и попросила критики. Я ни секунды не колебался. Я протянул руку, буквально водя по линиям. Я не был так щедр на похвалы, как Эдит, которая восхищалась моими стихами – и вместе с тем я не просто сыпал фразами, которые в ходу у критиков, как было в колледже. Мы ведь с Эдриен стали довольно близки. Я думал, что она готовила меня к этому, к беспощадной критике, которая шла от чувств, рождаемых нашей физической и эмоциональной близостью, доверием. Но мои комментарии ее не тронули. Она даже не услышала их. Казалось, что она обратилась ко мне потому, что ее всерьез беспокоили собственные картины. После моих слов она села и молчала.

Да, возможно, что картины Эдриен были неудачной имитацией Франца Клайна[14] и что ее репутация на вечеринках лишь отражала наивность ее окружения – Альберт обычно называл ее «папой Римским района Брэйди». Может быть, ее отношение к труду было лишь девичьим упражнением в самодисциплине. Что касается этого нашего летнего романа, порой я чувствовал себя одновременно и обворованным (как в разговоре с Альбертом), и вдвойне богатым. В какой-то мере меня это протрезвило. За несколько дней до этого родители объявили о том, что подумывают о пенсии. Одновременно. Государственные школы в Талсе позволяют учителям заканчивать работу рано, чтобы штат своевременно обновлялся. И мои старые мудрые родители собирались этим воспользоваться. А к следующему лету они планировали переехать в Галвестон. Они всегда этого хотели: уехать жить к маминым старикам. Бабушка в последнее время стала очень рассеянной, и ей требовалась помощь, дед тоже не управлялся со всем. В общем, пришла пора вернуться к истокам. «А ты все равно будешь в колледже», – сказала мама. Может, они уедут уже даже в марте. А поскольку Рождество мы все равно всегда празднуем в Галвестоне, получается, что осенью я покину Талсу навсегда – больше я не смогу вернуться сюда под предлогом, что тут живут родители. Мне надо было подумать об этом. Именно в этом кресле я сидел, готовя для Эдриен лекции по Грёзу, Шардену, Делакруа и Гойе. Казалось, что с тех пор прошло уже очень много времени. А еще – что я уже все лето смотрю из окна небоскреба Букеров, а взгляд на Талсе только начинает фокусироваться.

Я рассказал Эдриен, что иногда, прежде чем ехать домой, я притормаживал и высыпал содержимое пепельницы своей «Камри» на соседский газон, засовывая пальцы под ее алюминиевые зубцы, чтобы убедиться, что ничего не осталось. Иногда, если был какой-то крупный мусор – комок оберток от фаст-фуда или пивные банки – ехал на помойку за «Макдоналдсом». Однажды я даже выбросил весь свой рюкзак, потому что в нем пролился ром. «Почему ты просто не скажешь им, что твоя девушка курит?» – спросила она. И, кажется, это был единственный случай, когда Эдриен назвала себя моей девушкой. И повторяла она это лишь тогда, когда заводила речь о том, чтобы с ними познакомиться. – «Они же – вся твоя жизнь, – говорила Эдриен. – Я должна с ними встретиться».

Однажды в субботу мы поехали в «Таргет». Было жарко, первая суббота августа. Я ждал в машине. Когда Эдриен вернулась, я сказал, что у меня есть идея. Родители живут неподалеку, можно заехать к ним прямо сейчас. Она вылезла из машины и снова пошла в «Таргет». И вернулась с новым желтым платьем. Эдриен сняла футболку с шортами прямо в машине, положив ноги на приборную панель – а мимо ходили люди – надела платье, подкрасила губы, подготовилась.

Я уехал от родителей как раз тем утром. А теперь папа косил газон перед домом. «Это мой папа», – объявил я. На нем были соломенная шляпа и джинсовые шорты. Когда мы подъехали, отец не остановился – может, не услышал, – так что пришлось ждать, когда он дойдет до противоположного края и развернется. Только тогда он нас увидел и выключил газонокосилку. Папа помахал рукой, его повеселило, что мы застали его врасплох. Он остановился, не дойдя три метра, и принялся вытирать руки о шорты. Кажется, борода у него была уже совсем седая. Помню, что я ужасно им в тот момент гордился.

С Эдриен он был очень мил.

Я раньше не видел, чтобы папа общался с молоденькими незнакомками. У нас такая смешная семья. В детстве мне казалось, что все наши знакомые – старые. Время шло, а я никого нового не приводил.

Разумеется, поскольку папа работал учителем, он постоянно знакомился с молодежью. Но в этот раз все было иначе. Он пожал Эдриен руку, едва заметно кивнул; он уже смеялся. Она сказала, что мы похожи – отцу пришлось делать вид, что он никогда этого не замечал и теперь очень удивлен. Я уже и забыл, что он умеет так шутить. Эдриен улыбнулась и сказала, что действительно так считает. Она нарочно встала на уже скошенный участок газона, как бы демонстрируя уважение к его труду. Эдриен хорошо ладила со взрослыми.

Папа сообщил ей, что стричь газон вообще-то моя обязанность, но я теперь из этого «уже вырос».

Мы пошли за дом, чтобы убрать косилку; на террасу вышла мама. Я подумал, что хорошо бы Эдриен была более сногсшибательной красавицей. Но мама, естественно, тоже встретила нас очень радушно и усадила в патио. Я сам напрягался и предоставил вести беседу женщинам. Мама вела себя, как в те моменты, когда мы случайно натыкались на ее учеников – в продуктовом магазине, например, или однажды, когда мне было нежных двенадцать лет, на ярмарочной площади мы встретили целую толпу. С подростками мама была просто неподражаема, она умела подбодрить их без тени снисхождения. Она поинтересовалась предстоящей выставкой Эдриен.

– Выставка всего лишь групповая, – сказала она, – но для меня это все равно честь.

– Наверное, ты очень рада.

– Ты знала, что прадед Эдриен был знаменитым бурильщиком? – я подумал, что маму это может заинтересовать, ведь она время от времени преподавала и историю Оклахомы. – Еще в те времена, когда нас только признали штатом… – добавил я.

– Расскажи что-нибудь, – попросила она Эдриен.

– Ну, я мало знаю… – У нее был виноватый вид.

Мама как-то приоделась, прежде чем выйти к нам. И как ей показалась Эдриен из окна? У нее так порозовела кожа – и горло, и подбородок – как у высокого русского чайника для заварки. Сидела она строго прямо. Я откинулся на спинку посмотреть, сняла ли Эдриен бирку с платья. Да, сняла. Я тогда был еще молод и не понимал, насколько мало мои родители разбираются в жизни. Но, думаю, Эдриен уже разглядела, какие они в глубине души хорошие.

Речь зашла о Галвестоне. Эдриен рассказала, что бывала там в детстве. Компанию «Букер петролеум» это местечко очень интересовало. Они попытались обсудить тамошние рестораны, но выяснилось, что мы ходили в совершенно разные места. Вообще, мне показалось, что мама вела себя довольно демонстративно, прикрывая глаза от солнца: она начала пространно рассказывать Эдриен о домах своих братьев и сестер, о том, в каких школах учились мои кузены.

Я сказал, что нам пора возвращаться, но мама спросила, не хочу ли я показать Эдриен дом. Хотя призналась, что там бардак. Я провел Эдриен через заднюю дверь в комнатушку с телевизором, через тонкую стену было слышно, как мама с папой обсуждают, что еще надо сделать в саду. Мама собиралась тушить на ужин мясо. Эдриен тем временем уже вошла в столовую, там на бюро стояли семейные фотографии. Когда она остановилась перед ними, нежелание, чтобы она лезла в мою жизнь, резануло меня, как зазубренным ножом.

– Пойдем, – сказал я.

– О боже мой, – заворковала она.

– Не надо.

Эдриен распрямилась, уязвленная. Она ждала, что я поведу ее по дому.

Он был небольшим, так что вскоре осталась только моя комната, показать Эдриен свою мальчишескую кровать – ведь в этом было все дело, да? Но она сразу же заинтересовалась моим зеленым блокнотом, который никогда не покидал пределы этой комнаты.

– Что это?

– Мой дневник.

Она смолкла. Искренняя пауза, я думаю. Потом Эдриен повернулась и несколько секунд восхищалась книжным шкафом.

– Я хочу посмотреть все твои книги, – заявила она.

На первом же перекрестке, когда из кондиционера еще шел горячий воздух, я повернулся к Эдриен. Уже можно было расслабиться – она ведь идеально себя показала перед моей матерью – а теперь, когда мы уехали, ей, конечно же, есть что сказать – но тем не менее ее учтивость не была наигранной. Эдриен отозвалась о моих родителях исключительно хорошо. Они ей действительно понравились. Особенно папа. Наехала она на меня.

– Ты так странно себя вел.

– В смысле?

– Как будто не хотел, чтобы мы туда ехали. Я-то думала, ты обрадуешься.

Видно было, что она расстроилась.

– А ты как будто меня стыдился.


Эдриен считала, что я бываю крайне труслив. В этом заключалось ключевое различие между нами. Остальное просто вытекало из него.

Было время, когда она будила меня среди ночи и заставляла выходить с ней на террасу небоскреба. Двадцатый этаж, терраса едва прикрыта от закручивающегося воронкой ветра. В водосточном желобе над головой била крыльями летучая мышь – с наступлением темноты это случалось часто.

– Смотри, – Эдриен вытянула вперед руку, зажав в ней карандаш. Желтый, длинный, поразительно остро отточенный: она держала его кончиком вниз, занеся руку над перилами. Ветер уже пытался его вырвать – она держала карандаш между большим и указательным пальцами, изящно отведя мизинец – а потом выпустила. – Э…

Стремление свеситься через перила и посмотреть с такой мощью столкнулось с ужасом перед возможностью рухнуть с небоскреба, что я утратил равновесие, и мне показалось, что я уже лечу вслед за этим карандашом. Я редко когда так резко выходил из себя. А Эдриен все показывала вниз, ее указательный палец теперь занял место карандаша.

– Это будет новый рисунок, – объявила она.

Это было просто концептуальное положение…

Но я помню, что испытал, положив пальцы на перила и слегка подавшись вперед. На уроках физики нам рассказывали, что, если бросить с большой высоты монетку в один цент, можно убить человека. Внизу, разумеется, никого не оказалось. В центре Талсы-то. На освещенной улице у нас под ногами не было ни души.

6

В августе я получил письмо, которое пролежало в столе два дня нераспечатанным. Ночью третьего дня я дождался, когда родители лягут спать, потом запер дверь своей комнаты и тихонько вскрыл конверт. В нем лежал красивый листок с печатью колледжа: «Заявление на получение академического отпуска».

Эдриен начала петь. Впервые это случилось, когда я читал, лежа на диване; она отложила краски, внезапно материализовалась передо мной и запела. Я удивился. Это было что-то народное. Эдриен заглянула мне в глаза, но ненадолго. И не хотела, чтобы я хлопал. Когда она перешла к следующей песне, я уставился в книгу, делая вид, будто читаю. И с тех пор она стала делать это ежедневно, минут по пятнадцать-двадцать.

Август выдался очень жарким. Мы бесцельно колесили на машине, тренировали чутье. Я набирал скорость очень мягко и редко, и казалось, что наш передний привод – это дышащий зверь, открывающий перед нами свои животные мысли. Я часто понятия не имел – сворачивать направо, сворачивать налево? Предполагалось, что я должен был расслабиться и ехать наугад. Одно из требований воскресных поездок заключалось в том, что все должны были молчать. Абсолютно кинетическое удовольствие. Придумали эту игру фермеры, когда у них только появились машины. Может, Эдриен прониклась идеей при просмотре арт-хауса, из красивых длинных сцен, из дисциплинированного ничегонеделания. Предполагается, что за рулем сидит неразговорчивый дядя, человек, для кого молчание – необходимый атрибут мужественности. Может, это был идеал Эдриен.

Однажды мы приехали куда-то, куда обычно не забирались. Нашли там старую забегаловку, заказали курицу и эль. Есть вернулись в машину. Эдриен выбрасывала кости прямо из окна. «Ты что, действительно такая?» – спросил я. Она кивнула. Она не хотела говорить – словно берегла голос. Так бывало все чаще. Я кости оставил на тарелке, а когда мы доели, отнес весь мусор и выбросил в забегаловке.

Жизнь была лишь тренировкой. В то утро я поднялся вверх на лифте и забрался в ее кровать. Мы ничего особенного и не чувствовали. Нам просто надо было сидеть в моей машине.

– Я эту местность знаю, – сказал я и подъехал к строительному магазину; утопленная стоянка перед ним показалась мне смутно знакомой. – Так смешно, мы столько ездим, когда-нибудь непременно наткнемся на моего отца.

Но наткнулись мы на кого-то другого. На стриженного под ежик парня в зеркальных очках. Как мне объяснили, он учился в Университете Талсы на факультете изобразительных искусств, Эдриен его знала. Она прикрыла глаза рукой от солнца и завела вежливую беседу. Он на лето уезжал, но теперь вернулся и готовился к началу учебного года.

– Мне надо переделать студию, – сказал парень, улыбаясь, как чеширский кот, и показал приобретенную краску – вроде как черная матовая.

– Фотографируешь?

– Портреты. Я планирую весь семестр делать по одному хорошему портрету в неделю.

– Тогда тебе как-нибудь надо снять Джима, – Эдриен меня представила.

Не знаю, осознавала ли она, что говорит. С июля, когда я перестал писать, я мечтал, что останусь тут: стану завсегдатаем на «Ночах ретро», например, но буду не танцевать, а как-то просто присутствовать, благосклонно за всем наблюдая. Буду колесить по городу, сам себе хозяин, и постепенно отращу бороду, как у отца. Найду какую-нибудь работу. Вопрос для жителя Талсы: представьте себе обычный безмятежный день, вы решили съездить куда-нибудь пообедать – какая у вас машина? Я воображал что-нибудь респектабельное. Или, может, пикап. Я буду долговязым и печальным. Подбегу и энергично пожму кому-то руку. На каком-нибудь приеме. На выставке Эдриен, намеченной на эту осень, с бородой с проседью. Уже будет виден возраст. Это месяца через два.

Однажды ночью я приехал домой, разделся догола и заполнил этот формуляр. И оставил в столе, как заряженный пистолет. Это будет самый дерзкий поступок за всю мою жизнь: пропустить год в колледже.

А Эдриен тем временем пела. Тут от меня толку не было; в музыке я ничего не понимал. Я мог отметить, что слышу голос из окна, когда возвращаюсь с улицы, его эхо в лестничном проеме. И его тембр говорил мне куда больше, чем слова. Эдриен училась по записям Алана Ломэкса[15] и другим старым вещам, блюзам и ярким песням-наставлениям. Я физически ощущал в пронзающем голосе Эдриен ее смелость. Она максимально открывалась, показывая все свое нутро. По-моему, человек с моим темпераментом так попросту бы не смог. Но Эдриен была другая. Иногда она начинала визжать, как актриса, пытающаяся научиться плакать по собственному желанию. Всего по нескольку секунд.

Однажды я подошел к ней сзади. Одну руку я положил на плечо, вторую просунул под мышку и обнял. Я чувствовал, как Эдриен живет у себя под ребрами, как тянется вверх ее высокий скелет. Не разрывая объятий, она повернулась ко мне лицом и затянула песню, которую я предположительно знал. «Скажи, видишь ли ты»[16].

Предполагалось, что я буду подпевать.

А я не хотел этого делать. Эдриен всегда понимала меня слишком буквально. Она не осознавала, сколько сил я тратил на то, чтобы воображать наши отношения.

Я не подпевал радио. Не пел в ду˜ше. Лишь в школьном хоре я вынужден был бубнить со всеми остальными.

Эдриен смотрела мне в глаза. Она дошла до строчки «бомбы рвутся в воздухе», последнее слово которой даже не поется, оно просто дрожит. Наконец, на «всю ночь доказывали нам» мой голос обрел центр тяжести и будто покатился под горку. Лучше всего я чувствовал свои легкие, и когда песня быстрым маршем подходила к концу, я осознал, что набираю громкость лишь потому, что голосом совсем не владею. Я абсолютно не понимал, как управлять собственными губами, языком, способными лишь на хватательные движения.

Мы ничего после этого не говорили, но чувствовал я себя лучше. К тому времени мы уже несколько дней не спали вместе. Эдриен подошла к небольшой раковине, в которой она мыла кисти, и налила стакан воды из-под крана. Выпила половину, потом едва отдышалась.

– Хочу тебе кое-что сказать, – начал я.

А потом было уже слишком поздно, говорить пришлось.

– У меня есть возможность пропустить год учебы.

– И что ты будешь делать?

– Ну. Что я делаю сейчас?

Эдриен пошла включить вентилятор.

– Будешь писать? – спросила она, перекрикивая его шум.

– Нет, ну, в смысле… я мог бы писать. Я… – Я расстроился и выключил вентилятор. И махнул рукой. – Ведь очевидно, почему я хочу остаться.

Мы сели на диван.

– Джим. Ты в курсе, что я собрала группу?

– Нет. Я ничего про группу не знал.

– Я именно ради этого начала петь, Джим. В субботу у меня выступление.

– Ну, это здорово. Просто потрясающе.

Она смотрела мне в глаза.

– Но ты все равно расстроен.

– Я не хотел.

– Джим, я взялась за что-то такое, чего разделить с тобой не могу.

– Верно.

– Тебе надо подумать, что будешь делать ты.

В выходные я увидел Эдриен на сцене. Я стоял сзади и наблюдал за ее выступлением глазами знатока; я рассматривал ее джинсы, замечал, что иногда на ее лице мелькает легкое раздражение. Она взаправду визжала на сцене. Напряженно, как будто исторгала что-то из головы. Я знал, какая Эдриен целеустремленная. На фисгармонии играл парнишка, чье имя я только что узнал, и еще один на ударных. Музыку так не зашкаливало, да и не сказать, что Эдриен была чем-то расстроена или что голосила от избытка страсти. Слова шли у нее не от сердца, а скорее от каких-то других частей тела, из диафрагмы, из синусов – из безупречной грудной клетки. Это было то же самое тело-инструмент, которое задом двигалось в постели, тыкало в меня пальцем ноги, когда хотело есть. Иногда оно бывало моим.

Возможно, единственным, что у нас с ней было общим, являлся наш эгоизм. Как я понял, на все выступления – и на другие разнообразные мероприятия – ходили одни и те же люди; кто-то считал, что всего этого неважно чего должно быть больше, и точка. Горячая поддержка местных арт-газет, – да они еще ни разу ни об одной здешней группе ничего плохого не написали, и даже когда со мной заговаривали в туалетах ночных клубов, я знал, что люди хотят кайфовать, хотят, чтобы я кайфовал. Больше всего, конечно, они хотели, чтобы кайфовала Эдриен. Кто помнил ее в прошлых группах, трещали об этом, радовались ее возвращению. Никого ревновать она не заставляла, для этого она была слишком уж как не с нашей планеты. Поклонники попретенциознее обсуждали ее таинственность. Ребята помладше держались на расстоянии, но смотрели на нее, как на существо легендарное и мимолетное, сошедшее к нам ненадолго.

По сути, Эдриен, наверное, не имела склонности к лидерству. Но у нее был дар и чутье художника на то, что принадлежит ей. И она никогда не считала зазорным просить: например, вести переговоры с владельцами клубов о том, чтобы ей разрешили поставить на сцену стол и поджечь. (Это волнующее зрелище заняло минут двадцать, в течение которых ее музыканты прекратили играть, мы все просто смотрели; только Эдриен стояла рядом, и это выглядело так величественно и поразительно. В большом городе трюк не сработал бы, но Талса была достаточно мала, чтобы, словно печка, обращать собственный свет вовнутрь, придавая себе сил и сберегая тепло.)

Я пытался любить ее, изучая, как она живет. Мне больше всего нравилось, когда лето затуманивало взгляд – и каждый раз, когда из чьего-нибудь двора открывался вид на красивую линию горизонта, я поднимал свою бутылку в символическом тосте. Иногда мне удавалось сорвать добротный поцелуй – с Эдриен это было таким же достижением, как и хорошая шутка, а в тот единственный раз, когда она позволила мне подойти вместе с ней к микрофону, я случайно столкнул со сцены усилитель, так что ее заставили прекратить выступление, пока не убедились, что он не сломан.

Первая неделя сентября выдалась жаркой. В студии Эдриен кондиционеров не было, даже окна открывались далеко не все, так что мы проводили там лишь около часа в день, просто чтобы создать видимость, что работаем. По вечерам ее группа собиралась на репетицию. Жара все не спадала, лето не кончалось, урывало себе еще по кусочку. Жизнь плавилась. Я снова начал время от времени ходить в библиотеку, даже если просто понежиться в прохладном переработанном воздухе.

Эдриен носила крошечный амулет, подаренный Чейзом, подкову на цепочке, которая стучала по подбородку, когда она стояла на четвереньках. Эдриен впервые позволила мне взять ее в студии. Предполагалось, что мы и гладить друг друга не должны в рабочее время – даже когда очень возбуждались. Но в один из тех дней… мы сдались. Она разложила на полу огромный кусок картона, и потом мы заснули прямо на полу. Я помню, как проснулся, светило солнце, воняло слоеным картоном, а я лежал один и торговался с Богом, желая услышать ее голос сзади или шум в ванной.

Эдриен решила записать альбом у Альберта. Они запланировали сессию в Бартлсвилле на осень. Рисование было лишь передышкой. Теперь она перестала рисовать – все картины переехали в галерею Альберта, в ноябре они должны были выставляться, а Эдриен об этом почти не говорила.

Событий стало меньше. Жизнь замедлялась. Может, она и не будет работать с Альбертом, сказала Эдриен. Может, соберет волонтеров, которые помогут собрать кабинку для записи в ее студии – когда станет попрохладнее. На Чейза можно рассчитывать.

Я все больше времени проводил на ветру. Мне нравилось, что на террасе небоскреба практически невозможно думать. Временами меня посещала мысль проткнуть презерватив булавкой – еще в упаковке, чтобы Эдриен ничего не заподозрила. Но это была лишь фантазия. Соседний небоскреб, вверх, вниз – взор скользил, как птица в полете, готовящаяся спикировать и зайти на посадку.

Если я просыпался первым, и было такое утро, когда другой бы подал завтрак в постель, я относил ее вещи в стирку (яиц у нее дома не бывало). Я ехал вниз на лифте, которым пользовались бизнесмены, прижимая к груди ее кофточки и трусы. Я чувствовал себя настоящим семьянином: Эдриен накануне выступала, легла спать охрипшая и прекрасная, она упала на подушку, встала на четвереньки и свесила голову, она была похожа на пони, которому захотелось провести ночь в человеческой кровати.

Иногда казалось, что в пентхаусе ужасный бардак. Это были дни апофеоза Эдриен. А я делал все по своему стандартному списку, выравнивал подушечки, поправлял абажуры. Я следил за тем, чтобы у турецких ковров не загибались края. Я взял на себя обязанность заправлять кровать. Эдриен ходила в студию без меня – петь, а я проводил весь день в пентхаусе. Либо же выходил на улицу и крался вдоль стен домов. Она стала чаще ездить на мотоцикле, иногда я даже слышал из окна его рев, разрезающий мертвую тишину вечера выходного дня.

У нее не было чувства юмора, что мне в ней нравилось. В последние недели Эдриен все больше и больше времени проводила с Чейзом, и я не то чтобы ревновал, но думал, что ей стоило бы побольше бывать со мной. А еще я считал, что ей надо больше рисовать.

У вас могло бы сложиться ощущение, что я насильно склонял Эдриен к близости, что я внушал себе что-нибудь, чтобы вновь поверить в нашу любовь. Но моя грубая сила выражала лишь степень моего отупения. И в том, как она меня принимала, покачиваясь из стороны в сторону, порой было такое же восхитительное отупение.

Однажды я пошел домой и попытался весь вечер проговорить с отцом. Я тем летом был как раз в том возрасте, когда начинаешь понимать, что все, что раньше казалось тебе каким-то поверхностным, на деле очень важно – то, что краска защищает дерево, что для этого же важно вытирать пыль, что убрать за собой – неотъемлемый атрибут самоуважения. А иногда я приходил в пентхаус и замечал, что меблировка там грязновата. У Букеров было кресло в стиле эпохи Теодора Рузвельта, полностью из склеенных и прорезиненных оленьих рогов; я иногда садился в него, опускаясь осторожно, прислушиваясь к скрипу. Это было наследное кресло Рода, я так полагаю.

Однажды, когда в квартире совсем уж воцарился беспорядок, я пошел и купил по кредитке Эдриен шесть бутылок ее любимого виски. Одну из них я сунул в шкаф с двумя дверцами, в сапог. Одну поставил возле ванной, среди флаконов с шампунем. Одну – в мусорное ведро в кабинете. Одну – на виду на камине. Одну – на террасе, там был встроенный бар, которым мы никогда не пользовались. И последнюю – в дверцу холодильника.

Оставаясь в пентхаусе, я перестал спать по ночам. Эдриен поворачивалась во сне. Я тихонечко ходил, как обычно, все поправляя. Дизайнер постарался на славу, с большим камином на такой высоте было все равно что в охотничьем домике в небе. Я мог положить туда подушку и сесть, откинувшись, краем глаза наблюдая, как за окном террасы на востоке светлеет небо.

Однажды ночью мне показалось, что звякнул лифт. Ничего страшного не случилось, но я застыл на месте. Я думал, что сейчас войдет сам Род Букер или его уже почивший дед Одис, и любой из них вышвырнет меня или заставит, наконец, объяснить, кто я такой.


Эдриен собиралась поехать со мной в аэропорт. Но я не знаю, называл ли я ей дату вылета. А когда время пришло, я даже не позвонил. Я не звонил ей уже несколько дней. У меня устало сердце. Я подумал, что можно попробовать просто исчезнуть, чтобы ей не пришлось сочинять прощальную речь.

Родители окружили меня заботой. Им так много нужно было сделать – купить мне новый ноутбук, запас таблеток от аллергии, носки. Они напоминали мне, насколько я в них нуждаюсь. Они должны были подписывать договоры по моему кредиту на обучение. Когда мы с папой ходили за ноутбуком, меня поразило, насколько жизнь может быть веселой. У нас с ним имелась определенная сумма, так что мы сравнивали различные комплектации и опции. Я рассказал ему, на какие планирую ходить курсы. Он слушал с интересом.

Но в тот день прямо перед ужином раздался телефонный звонок.

– Ты не собирался мне позвонить? – спросила она.

– Эдриен отвезет меня завтра в аэропорт, – сообщил я родителям.

Они поняли – хотя мои мама с папой к нашей связи относились скептически, они воображали, что у нас такая же большая, круглая и розовая любовь, как и у всех тинейджеров. Так что они всецело предоставили сцену прощания в аэропорту ей.

Я отвел на нее полчаса. Я заеду за Эдриен в два; когда мы доберемся до аэропорта, у нас еще будет время. Обратно она поедет на такси, а родители в тот же день заберут машину со стоянки. Меня, конечно, до ужаса пугало, что им придется претерпеть такие неудобства.

Когда дошло до дела, Эдриен припозднилась. В тени небоскреба было прохладно, пока я ждал в машине, кожа пошла мурашками.

Оделась она небрежно. Футболка, заправленная в джинсы без ремня, надулась, так что в мою машину как будто бы влетело облачко.

– Мы опаздываем, – это все, что я сказал.

Дорога слизала и проглотила машину, потом выбросила на шоссе, которое, подобно акведуку, выводило нас из древнего города Талсы, я собрался с мыслями: возможно, это последний раз. Центр, зеленый район, где я ходил в начальную школу, – все это уже осталось позади, городской пейзаж расплывался. Дома, рекламные щиты, фастфуд, мебельный рынок – за это лето в памяти не отложилось ничего нового по сравнению с тем, что там уже было. Талса навсегда останется равнодушной. Сегодняшний день от прошлого отличало лишь пассажирское сиденье: Эдриен Букер, знаменитая девушка. После того как уедут родители, у меня не будет повода сюда возвращаться, если только меня не позовет Эдриен, а она этого не сделает.

Она хотела помочь мне достать чемоданы из багажника, но я вытащил все сам и пошел. Она старалась не отставать; пыталась заглянуть мне в глаза. Но я хотел, чтобы именно таким она меня запомнила. Я решил сдать все в багаж. И шел рядом с Эдриен с пустыми руками – лучше, думал я, не брать с собой в будущее никаких книг.

– Джим, – сказала она. Мы остановились возле стойки с газетами, неподалеку от моего выхода. – Я могу посидеть с тобой. Или уже пойду. Я не знаю, как ты предпочитаешь прощаться.

Я вынужден был обернуться, посмотреть, что за люди вокруг нас. Не друзья. Не сказать, что мне не понравился, например, мужчина в клетчатой рубашке цвета охры, который проходил мимо, но он заключил какую-то сделку со своей простотой, которую мне даже никогда не предложат, – как и он не поймет, почему я столько средств вложил в собственное тщеславие и в каких я теперь огромных долгах. Как Эдриен смеет спрашивать меня, чего я хочу? Я хотел, чтобы она ехала сюда по собственному желанию. А она вела себя так, будто она тут лишь из вежливости, чтобы мне услужить.

– Я возвращаюсь в колледж, – это все, что я сказал.

Эдриен была озадачена. Она не понимала, каким дураком я себя все время чувствовал?

– Удачно записаться, – прохрипел я.

И сел ждать выхода на посадку один. Это был мой последний взгляд на Талсу, а я ее даже не видел: в окне лишь летное поле да небо, как будто бы весь город соскочил со стола. Я молил бога дать мне твердую память, чтобы все это сохранить. Как я сказал сам себе, прощание с городом было важнее прощания с Эдриен. Еще я, естественно, сказал себе, что закончу колледж, а это всего через год после окончания школы – цель пугающая.

Часть II

1

Я вернулся в колледж и завел кучу друзей. Я теперь стал старше и носил свою свежеобретенную богемность, как старый пиджак. Я всегда с радостью готов был приветливо разделить с народом косячок. Или чокнуться. Эдриен я едва ли забыл. Какое-то время я писал ей по электронной почте, но общение не складывалось. Она либо вообще не отвечала, либо беззаботно писала какие-нибудь два слова. «Ты философ», – подытожила она в ответ на одно из моих лучших и самых прочувствованных писем. Я воображал, что Эдриен писала, нагнувшись над клавиатурой, даже не садясь на стул, печатала несколько слов и улетала. Я же сидел и сочинял ночами напролет. Нажав «отправить», я тихонько выходил из своей комнаты и бродил по тротуарам и дорожкам, ведущим к реке, все еще размышляя о только что написанном письме. Поднявшись, утреннее солнце пахло желудями и грязными джинсами. Я возвращался домой и ложился спать. Я не был несчастен. По сути, последние мейлы я отправлял, твердо понимая, что Эдриен их даже не читает. Слова таяли, как хвост самолета в небе, и маленький биплан, подрагивая, скрывался за горизонтом. С первыми заморозками я перестал писать. Это казалось мне необходимым жестом. А после этого постарался слишком много о ней не думать. Не потому, что это причиняло боль. А потому, что мне надо было как-то спрятаться от Эдриен в своей голове.

Что она скажет, если мы снова случайно столкнемся? Когда я закончил колледж и переехал в Нью-Йорк, меня всецело захватила эта мысль. Что, быть может, Эдриен увидит перед собой, глаза в глаза, человека остепенившегося. Или того, кому по прошествии этих трех лет еще есть что ей сказать. Я переехал в Нью-Йорк, как большинство подростков, с твердым убеждением, что это судьба и кульминация моего пути, и в мыслях готовился встретиться с Эдриен за каждым поворотом. Я буду за ней следить до следующего перекрестка, до того момента, как смогу рассмотреть лицо. Не то чтобы я именно планировал с ней встретиться. Она призраком посещала все мои томительные мечты: в стихах, в работе, даже в отношениях с другими девушками. Иногда мысль о ней была едва уловима среди прочих, но все же она всегда оставалась со мной – даже в колледже Эдриен была для меня как до третьей октавы, по которой строились все мои мысли.

В Нью-Йорке мне платили ровно 207 долларов в неделю, я работал в крупном литературном журнале – естественно, не на полный рабочий день, хотя в итоге выходил почти всегда полный. Кто-то говорил, что с их стороны преступление так мало мне платить, да еще и без соцпакета. Но работать в таком издании – престижно. Это все признавали. А я был рад оказаться в кругу знаменитых писателей – я печатал за них письма по вопросам их зарплат. Каждое утро я поднимался рано, надевал хорошие брюки, заправлял в них рубашку. И думал об Эдриен: о том, как она вставала по утрам, об ее юбках. Я хотел бы, чтобы она меня видела, когда я вылезаю из метро на Таймс-сквер. Город уже давно проснулся. Вот это центр.

Я не писал. Много ходил по вечеринкам. Литературный Нью-Йорк – это череда попоек. Но без ощущения, что все это куда-то ведет, как было в колледже. Или в Талсе. В Талсе мы ехали ночью через весь город, чтобы попасть на вечеринку, и держали себя так, словно это событие исторической важности. Именно поэтому по выходным было весело. Самообман – но достойный. А теперь я простачок. Живу на 828 баксов в месяц.

Сидя за рабочим компьютером, я выяснил, что если выровнять по центру карту Северной Америки и начать увеличивать масштаб не глядя, загрузится Кофивиль, Канзас. Я там бывал. Но не знал, что это наше национальное яблочко, центр Америки. На мониторе он выглядит лишь как перекресток дорог на бледно-зеленом фоне – но внизу экрана я заметил манящую белую полоску, и что если жать на компас на юг, вниз, вниз, вниз, попадаешь в Оклахому. Я нажал, картинка перегрузилась, и я поехал по самой привлекательной линии, ярко-желтому 169-му шоссе – вниз по одеялам сельскохозяйственных земель, по бледной пустоте в районе Новаты, и еще ниже, с уклоном на запад, мимо Талалы, мимо Улоги; в районе Овассо 169-е шоссе уверенно скакало на запад, казалось, будто компьютеру надо остановиться и подумать, собраться, и лишь через некоторое время он показывал Талсу.

Тем временем жизнь родителей продолжалась в стиле древних хроник. Молодой дядя в Галвестоне слетел на своем пикапе с трассы, и мне пришлось лететь в Техас и сидеть в зале ожидания, но он умер. И бабушка тоже умерла. Эти похороны пунктирными стежками крепили к жизни мою молодость. И я в любой момент был готов отказаться от вечеринки в Нью-Йорке ради похорон в Техасе. В этой части страны, в Оклахоме, обреталась реальность. Две кузины развелись. Выяснилось, что у одной из них огромный долг, и дедушка отдал ей сорок тысяч долларов из своих сбережений, прежде чем остальные вообще об этом узнали. Вскоре после чего его лишили права распоряжаться имуществом и отправили в дом престарелых.

Я скучал по Талсе, но уже привыкал отмечать Рождество в Техасе, с гирляндами на фоне песка – я пытался позвонить девушке, с которой в тот момент встречался, чтобы рассказать ей это. Я отошел от семейного костра, прижимая к уху телефон. Из темноты вылетел мальчишка. Мой троюродный брат. Я же разговаривал со «своей девушкой». Рассказывал, как здорово сбежать из Нью-Йорка в такую безграничность ночи.

Я ни с кем подолгу не оставался – и не писал. Я вообще редко набирал такие обороты, чтобы почувствовать, что это я, Джим Прэйли, снова сажусь за рабочий стол. Иногда, тихой спокойной ночью, я пытался рассказать кому-нибудь об Эдриен: я же знал, что сюжет интересный. Но я никогда не писал ей по мейлу, не пытался выйти на связь. Возможно, я иногда даже подолгу не думал о ней: ведь у каждого временами бывают повторяющиеся сны, которые, как правило, удается подавить. Однажды, вскоре после всей той истории, ко мне проездом заскочила Эдит, и я повел ее по барам. Я старательно даже не упоминал имени Эдриен, вообще ни разу.

– Видно было, эта Эдит за тебя переживает, – отметил потом мой сосед по комнате.

– Как ты это понял?

– Она сказала, что раньше ты был куда симпатичнее.

Я пытался устроиться куда-нибудь на полную ставку, пытался придумать, как распорядиться жизнью. Но все же иногда зимними вечерами, когда я возвращался домой, голова должна была быть забита другим, а я плелся по снегу и смотрел на порог своего дома в надежде, что там меня ждет Эдриен. Как будто она была из тех, кто придет через пять лет разлуки и будет ждать на снегу.

Однажды, когда я ехал домой на метро, мне показалось, что я вижу ее в соседнем вагоне, такую чопорную девицу. Я прижался спиной к двери, сердце заколотилось, и когда поезд снова въехал в тоннель, я постарался разглядеть ее отражение в окне. Она вышла на первой станции в Бруклине, я тоже выбежал, взлетел по лестнице и следовал за ней, держась на определенном расстоянии – ее светлые волосы были уложены в сложный шиньон, от походки захватывало дух, она стала еще более живая, чем раньше – потом я понял, что могу потерять ее из виду, ускорился, но упустил, пока я переходил через дорогу, девушка, кем бы она ни была, скрылась за раздвижной стеклянной дверью.


О том, что случилось с Эдриен, я узнал вскоре после своего двадцать четвертого дня рождения. Это был прохладный сентябрьский день; я собирался на работу, но вдруг прервался, чтобы вырвать из стены оконный блок. В той комнате было всего одно окно, и все лето я не мог его открыть.

И хотя я уже опаздывал, я все равно довольно встал у открытого, наконец, окна. И решил проверить электронную почту. За ночь пришло какое-то письмо, и на него было уже четыре-пять ответов. Оказалось, что это школьная рассылка – ни с того ни с сего. С кем-то что-то случилось – я пролистал ниже.


Многие из вас наверняка помнят Эдриен Букер, которая училась с нами в школе Франклина до одиннадцатого класса. Вчера утром она попала в серьезную автокатастрофу. Все должно наладиться, но на данный момент у нее парализованы ноги. Она была на мотоцикле. Позвоночник переломан в двух местах, помимо этого, на нем много ушибов. Но, как говорят врачи, Эдриен повезло, если бы между позвонками произошел разрыв, надежды на восстановление не было бы.

Эдриен многие годы являлась важным членом сообщества Талсы. Насколько я знаю, кто-то из вас у нее уже побывал. Я сам сегодня не смогу до нее добраться, но хочу сделать все возможное, чтобы об этом узнали все. Родственники Эдриен говорят, что они находятся в реанимации больницы Святой Урсулы в Талсе.

Пожалуйста, разошлите всем. Приходите ее навестить.

Чейз Фитцпатрик.


Я прочел это письмо прежде, чем понял, что это. Я был просто ошарашен, я боялся, что каким-то образом написал его сам. Я быстро перечитал, два раза, чтобы убедиться, что она точно не умерла. Я пытался прояснить в мыслях, что же случилось. Я не понимал. Все это время ее жизнь как-то продолжалась, а теперь вот такое говно. И поэтому об этом узнали мы все. Через Сеть.

Я даже не плакал. Я стоял, покачиваясь, уперев локти в стол. Перелом спины – плохо. Я потер глаза. Потом сел. И начал читать «Нью-Йорк таймс». Несколько лет я строго запрещал себе искать ее имя в «Гугле». Это было за гранью. Я ее не искал.

Я прочел статью о конгрессе, перешел даже на вторую страницу. А потом встал. Положил подбородок на оконную раму. Я опоздаю на свой поезд. Я заставлю себя воображать, что случилось с ее телом. Острые обломки костей, потемневшие нервы. Отлично. Это всего лишь рисунок, диаграмма. Я представил себе ее настоящую руку. Она словно торчала из моих мыслей, кулак сжат, запястье напряжено, коротенькие волоски стоят дыбом, совсем прозрачные, а мышцы предплечья тоненькие, как рыбешки. Как будто бы у нее только рука была сломана.

Я понял, что плачу. Все эти годы я представлял себе только лицо Эдриен. Но, наконец, до меня дошло, что было моим: я надавил лбом на стекло. Иногда так хочется, чтобы тебе вернули твой мир. Она стояла на террасе пентхауса, вытянув руку с зажатым между пальцев карандашом. Она как будто ее выбросила.

На работу я в тот день не пошел. Это – подарок мне от Эдриен. Я позвонил боссу и сообщил о своих планах: через полтора часа есть самолет, если успею, уже к обеду буду в Талсе.

Когда я ехал на такси в аэропорт Кеннеди, сознание рассыпалось, я хлопал глазами и был спокоен. Водил пальцем по кнопкам мобильника. Я пропал – я сидел, ошеломленный, а мимо проплывали улицы Нью-Йорка. Радио я не слышал. Я не бывал в Талсе уже пять лет.


Рейсы задерживались, я мог бы посидеть и все заново обдумать, но открыл ноутбук и снова проверил почту. Рассылка просто взорвалась: все бывшие одноклассники почувствовали необходимость быстренько что-нибудь напечатать, продемонстрировать, в каком они ужасе, пожелать Эдриен всего хорошего. Теперь у меня было время внимательно изучить трэд, и я узнал, что Джеми Ливингстон, с которым я некогда дружил, тоже в этот же день угодил в больницу, хотя у него все было менее драматично – ему потребовалось какое-то непонятное лечение для костей. И тут все разошлись. Составили хронологию страданий всех достойных учеников, кто рано погиб, у кого умерли родители, травмы, пожары, перерывы в обучении, список наслаивался на список в ритуале скорби. Хотя, по сути, это скорее напоминало круг почета – вот, у нас была жизнь, и мы можем это доказать. Реальный мир коснулся и нас. Сложнее нам из-за этого не стало – наоборот. Все запреты на обсуждение каких-то тем, страшный рейтинг популярности, тщательно оберегаемый эгоизм – вся эта фигня ушла. Мы начали очень тепло общаться.

Я сел в самолет и стал дочитывать. Стюардесса попросила выключить ноутбуки и опустить шторки на окнах, и они засветились от яркого утреннего солнца. Я сидел, склонив голову, я уже устал, я ждал. Когда самолет набрал высоту, я снова достал ноутбук. С утра пришло пятьдесят три письма. Но я не помнил, чтобы кто-то из этих людей дружил с Эдриен. Никто не ответил на мой вопрос – какова причина аварии? Какую жизнь обещают ей врачи, если она действительно не может ходить? И что именно подразумевается под «родственниками» Эдриен? «Не могу в это поверить», – написала некая Ким Уил. А, Ким Уил, она, когда мы учились в последнем классе, читала по утрам объявления по радио. Что она вообще знала об Эдриен? «Был вчера в Св. У. Поразительно, как такие события объединяют людей. Эдриен, мы очень рады, что у тебя все наладится, мы все посылаем тебе свои силы». Как будто она сама будет это читать.

Я снова закрыл ноутбук. В кармашке на спинке сиденья лежал пакетик «Брукс Бразерс» – эта овца взлетела в воздух[17]. За десять минут до посадки мне пришлось подняться и купить Эдриен зеленый галстук – я подумал, что прикольно будет привезти подарок. Я аккуратно достал его из пакетика, наклонил голову и надел его на шею. Я в полетах всегда двигаюсь очень медленно. Ведь воздух такой разреженный. И каждый раз думаю: если самолет упадет, что после меня останется. Эдриен попала в катастрофу, со мной это тоже может случиться. Сегодняшний полет – наиболее непредсказуемый и, возможно, самый судьбоносный в моей жизни. А если я умру, никто ничего и не узнает, я останусь загадкой. Я опять мимолетно заигрывал с Талсой. Родители никогда не поймут, что именно со мной творилось, – но умеренность их любопытства меня устраивала. Покупка билета перед самым отлетом обошлась мне в 647 баксов – максимальная трата по текущему счету. Галстук – 59. Такси – 35. Таким образом, я понятия не имею, как платить за квартиру в октябре, и вообще финансовое равновесие в обозримом будущем будет нарушено.

Прилетев в Талсу, на багажной ленте я своего чемодана не нашел. Вещей я взял немного, но сам он был огромный. Я очень обрадовался, что Маркус меня с ним не увидел. Он был хорошим соседом, но свое решение я с ним обсуждать не хотел. Хотя через некоторое время надо будет ему позвонить.

Солнце, зажатое в стеклянных стенах Международного аэропорта Талсы, подняло с мозаичного пола запах пыли. Лента все щелкала и нарезала круги. Все остальные пассажиры разобрали свои чемоданы и разошлись.

Я пошел в багажный отдел в приветливом настрое. Там работал парнишка моложе меня, который не понял, что я хочу с ним подружиться; он мрачно вышел в служебное помещение и вытащил оттуда мой чемодан.

– Он прибыл раньше. Вы откуда летели?

– Из Нью-Йорка – но это все решилось в последний момент, «Юнайтед» до Далласа, «Американ» досюда.

– Тогда ясно. Он другим маршрутом сюда добрался.

А я уже почти надеялся, что потерял его – мне не очень-то хотелось тащить чемодан в больницу. Но вот он, тут. И он мой.

В аэропорту Далласа я морил себя голодом, так что у меня осталось немного наличных. Можно поехать на любом наземном транспорте, который подвернется – я, как романтик, воображал, что сяду в автобус. Как будто действительно верил, что в послевоенной Америке еще существует общественный транспорт. Я обратился в пункт аренды машин с сентиментальной просьбой: «У вас есть что-нибудь типа «Камри»?».

Приборная панель оказалась поновее, такая пухлая. «Камри», на которой я ездил подростком, была простенькой, как дворняга. Я едва смог позволить себе взять машину в аренду, и вернуть придется очень рано в день отъезда, через два дня. Но в больнице можно будет поесть задаром. Я пристегнулся, порадовался, какое приятное сиденье; в голове всплыла карта автодорог Талсы. Выехав из гаража, я сразу опустил стекла и вдохнул свежий, уже забытый воздух – был ли я более хорошим человеком, когда жил здесь? Дорога, по которой мы с Эдриен ездили в тот гей-бар, тут недалеко. Сейчас я направлялся на юг по 169-му, было за полдень, солнце палило, небоскребы центра по правую руку, я набрал скорость. Я заметил небоскреб Букеров еще из самолета… Машина с открытым окном подрагивала, воздух забивался в рот. Уже в нескольких километрах позади осталась школа, приближались районы, где жили девчонки, в которых я был влюблен: брызги чувств на сорок первой улице. Потом на пятьдесят первой. И мне все время казалось, что за мной кто-то наблюдает – надо было резко и правильно вписываться в повороты, скользить по медиане и, наконец, выехать на дорожку, ведущую к «Святой Урсуле».

Мне не хватило времени подумать. Полет был слишком короткий. Всего семь часов назад я полез проверять почту, не зная, насколько судьбоносным будет это решение. Я сбавил обороты, чтобы постараться приготовиться. Летя из Далласа, я повторял про себя: «Я узнал, что случилось, и захотел приехать». Но ведь я там буду не один? Лучше небрежно: «Это я тебе в аэропорту Кеннеди купил. Я на работу собирался, и тут это письмо». Я всегда воображал, что Эдриен будет меня искать либо же судьба приведет ее ко мне. Я надеялся, что она просто поймет. Может, все будет так: она меня увидит, глупо улыбнется, я тоже глупо улыбнусь, а потом подойду к кровати с этим пакетиком: «Эдриен, я тебе галстук купил».

Больница Святой Урсулы стояла на возвышении, современное здание галочкой, два крыла под острым углом, она возвышалась над дорогой, как будто бледно-розовая секция, вынутая из Пентагона. Вокруг нее высадили городские груши. На фоне розовых стен листва казалась черной.

Припарковавшись, я внезапно успокоился. Я здесь; я тут все знаю. Когда я в детстве стоял в очереди на водную горку, как раз смотрел на больницу Святой Урсулы – она была далеким ориентиром, такой футуристический замок с полосками окон. Я захлопнул дверцу. Войдя в больницу, я понял, что сейчас в какой-то мере потеряю Эдриен, ту, на которую я опирался в своих мыслях, – надо вдохнуть поглубже. Я подошел к стойке и произнес ее имя. Это было нелегко. По определению бывшая девушка – это такое воспоминание, на которое уже не имеешь права. Но я уже ничего не контролирую.

Я поехал на лифте вниз, он как бы завис, но потом звякнул на моем этаже. Меня радовала мысль, что Чейза не будет. Может, придет Эдит? Или Лидия, тетка Эдриен? Но что бы ни случилось, я покрыт броней, я мрачен – двери разъехались в стороны, я вышел в большой холл, полный родственников больных. Видно было, что они родственники. Я пошел дальше, таща за собой свой огромный чемодан, в самый дальний угол этого зала длиной в девять-десять диванов. Люди принесли подарки: наборы с предметами первой необходимости, корзины с фруктами, бумажные пакеты с одеялами, спортивными напитками «Гэтороейд» и кроссвордами. Почти все говорили по телефону, рассказывая кому-то, как обстоят дела. Матери, тетушки и сестры: они имели на это полное право.

Я увидел мужчину, в котором без сомнений узнал Рода Букера: он держался в сторонке. Я пошел дальше, делая вид, что не знаком с ним. Я катил чемодан по периметру, поворачивая его боком, когда нужно было протиснуться мимо чьего-нибудь лагеря, и приподнимая пакетик с галстуком. В конце концов я остановился у него за спиной и поставил чемодан. Он не обернулся, я похлопал его по плечу. Казалось, что хлопаешь окорок.

Так вот твой отец: он встал; отвел локти, вытянулся. Род Букер был мужчиной грузным, двигался медленно, но оказалось, что он даже выше меня. Заросшее буйволиное лицо, большие голубые глаза, как у Эдриен. Конопушки и другие пигментные пятна осыпались в белоснежную бороду.

В глаза он не смотрел.

– Мистер Букер? Я Джим Прэйли.

– Ты к Эдриен?

Я кивнул.

– Ну тогда идем. – Он шел мимо диванов медленно, с достоинством. Пропустил вперед мальчишку с гоночной машинкой «Хот-уил», она жужжала очень реалистично.

Я нес галстук под мышкой.

– У нее много посетителей? – поинтересовался я.

– Вчера вечером из ваших было много, – сказал он.

Выйдя из холла, мы словно попали в лабиринт одиноких лабораторий, но Род знал дорогу. Остановившись, он надавил на поршень в стене, и впереди по коридору открылись, разъехавшись, две чрезмерно огромные двери. Я все уверял себя, что посмотрю на Эдриен и не отвернусь, как бы она ни была покалечена: что она сильно пострадала, что ей трудно выдерживать взгляды и поддерживать беседу.

Что подумает Род, став свидетелем такого воссоединения? По сути, я, наверное, знаю его дочь лучше, чем он сам. Думаю, это их самая длительная встреча за последние десять лет. Но он шел впереди, как безропотный медведь.

Он завел меня в небольшое отделение, в торце которого стоял стол медсестры, а остальное пространство было забито каталками и кроватями. Оно выводило в пять-шесть палат; все они были заняты за исключением той, перед которой остановился Род. Свет там горел чрезмерно яркий, как в ночном клубе после закрытия, внутри мыли пол.

– Вы что, ее уже перевезли? – крикнул Род.

Уборщик испуганно посмотрел на него – он не понимал по-английски.

Я отошел к заброшенным сбитым в кучу кроватям, словно знал что-то такое, чего не знал Род. И нашел ее.

2

Каталку с Эдриен, высота которой доходила мне до диафрагмы, поставили в коридоре.

На глазах у нее была повязка, на шее воротник, остальное тело накрыто простыней.

На губах появились белые точки, как на убранном в холодильник куске жареного мяса. Кожа с краю повязки, закрывавшей глаза, припухла, почернела, как графит, к уху вели ужасные тающие ручейки. Она была без сознания, но выражение губ мрачное, знающее.

Узнал я ее по носу.

Род подошел к изголовью и взялся за углы. Он надул щеки, посмотрел на Эдриен, а потом легонько вздохнул, выпуская воздух на ее спутавшиеся волосы.

– Она в сознании?

– Она не очнется еще несколько дней, мой друг.

Я был в шоке. Возможно, глаза Эдриен завязали не зря, как будто она не могла посмотреть в лицо случившемуся. Но зачем все остальное – смятые простыни, капельницы, которые на время положили ей между ног? Я вообще не мог поверить в реальность Эдриен. И в то, что она так сильно и основательно пострадала.

Род обошел каталку и встал напротив меня, взялся за поручни, расставив руки.

– Она настоящий боец, – сказал он.

– Да, – согласился я.

– Ты откуда приехал?

– Из Нью-Йорка. А вы все еще в Род-Айленде?

Он посмотрел на меня с удивлением. Потом кивнул.

– Она показывала мне видео. Которое сняла лет в двенадцать.

Род на секунду задумался, потом кивнул.

– Точно. Эдриен ко мне приезжала…

– Место, похоже, красивое…

– Так ты прямо из Нью-Йорка прилетел?

– Да.

– Поразительно, – он покачал головой и как будто бы снова принялся рассматривать дочь. – Это много значит.

Род начал пытаться подвинуть каталку. Но колеса были заблокированы. Он принялся вяло тыкать в них тупым носком своего огромного ботинка, но тут появился медбрат с синей клейкой лентой.

– Извините, мы с Кевином займемся этим, – он встал на место Рода и начал приклеивать лентой провода, которые шли от монитора Эдриен, склеил вместе трубки капельниц, еще что-то – катетер, или как оно там называется.

– Давайте я помогу, – предложил Род.

Медбрат пропустил это мимо ушей.

Я вспомнил случай, когда мы с Эдриен пошли купить кусок мрамора. Он продавался в магазине типа «все для дома и сада». Она хотела потрогать каждый кусок, продавец чуть было не отказал ей. Он буквально выхватывал все из рук. Наконец, она сказала ему: «Выйдите минут на десять, когда вернетесь, я что-нибудь куплю».

Род подошел ко мне. Поскольку медбратья еще не ушли, он прошептал мне на ухо:

– Моя сестра считает, что ее не надо перевозить.

– Все так сложно?

– Ну, тряска Эдриен не на пользу. А сестра думает, что они хотят эту кровать освободить, и поэтому ее перевозят.

– Ваша сестра… это Лидия?

– Уху. – И Род снова вернулся к каталке.

– Последите за повязкой, – сказал медбрат, – это очень важно. Вы не подержите? – обратился он ко мне.

– Да, – согласился я, совсем не ожидая, что он тут же вручит мне пузырь с молочно-белой жидкостью. Приподняв его, чтобы отделить его трубку от остальных, я почувствовал некое сопротивление и с ужасом подумал, что она ведь приклеена к коже Эдриен. Я вытянул и напряг руку, чтобы она не дергалась.

Мы вчетвером нога в ногу шагали по коридору, а Эдриен как бы плыла посередине. У повязки на глазах была мягкая подкладка, как с нежностью сложенная салфетка для уборки. Я ее любил. Провода и капельницы тянулись за ней, как вагоны поезда, только Род шел с пустыми руками. Я подумал, не следует ли мне его пожалеть.

Заставляя всех остальных жаться к стенке, мы завезли Эдриен в лифт, там ее каталка казалась похожей на банкетный стол. Но все отворачивались. Только одна женщина, афроамериканка, держалась, как настоящий дипломат, и смотрела на Эдриен с неугасающим сочувствием – и так пристально, словно Эдриен это было необходимо. Я же сам рассматривал те части ее тела, которые не пострадали, неповрежденную кожу, нормальный участок вокруг носа, нетронутую руку, показавшуюся из-под простыни. Вообще я не знал, куда направить взгляд. Я попытался улыбнуться той милой женщине; я посмотрел вверх, в сторону, на счетчик этажей над дверью. Но ехали мы долго, так что мне пришлось сдаться и перевести взгляд снова на каталку Эдриен. Одна рука была в гипсе, но другая, та, что ближе ко мне, почему-то оказалась раскрыта, и она лежала, обнаженная, ладонью вверх, мягкая, влажная, пальцы чуть согнуты. Я спросил сам себя, должен ли я взять ее за руку, может, я за этим и проделал такой путь: позволить себе эту единственную вольность. Я улечу даже раньше, чем Эдриен придет в сознание – так что я просто сожму ее руку и уеду. Но тут вдруг лифт повис на своей веревочке. Двери задрожали и как будто неожиданно разъехались.

Перед нами стояла Лидия, сцепив опущенные руки. Пока мы всем парадом шли в новую палату Эдриен, она нетерпеливо улыбалась. Медсестры избавили меня от молочного пакета и оттолкнули нас от каталки; переезд получился быстрый. Я смотрел через дверь, как группа из четырех-пяти сестер переложила Эдриен и моментально подключила все оборудование. Сразу же громко затикало, потом облегченно засвистело. Лидия подошла поближе, ей было интересно, и она приподняла простынь – на Эдриен надели белые пластиковые надувные леггинсы, поделенные на секции, и они по очереди то сдувались, то надувались, неспешно поднимая и опуская ее ноги, такой механический массаж. «Чтобы тромбы не образовывались», – объяснила сестра.

Уложив Эдриен поровнее, медсестры ушли, и Лидия тут же повернулась к Роду.

– Ну вот.

Он снял шляпу и почесал затылок; потом бросил взгляд на меня.

Лидия была женщиной импозантной. Довольно высокой, чтобы нести гриву иссиня-черных волос, которая не умаляла ее серьезности. Держала она себя скорее по-мужски, выставив вперед одну ногу и уперев кулак в бок, как какой-нибудь персонаж из пьесы Шекспира. На ней было простое платье без рукавов и без пояса длиной до лодыжек. Она смотрела на Рода прямо, и такой взгляд весьма соответствовал ее внешности: тупой нос с большими ноздрями, морщины, идущие вниз от глаз и носа, говорящие не об усталости, а о добродушной терпеливости. Губы накрашены аккуратно и откровенно, глаза подведены красиво, как у совы.

– Ты же понимаешь, что обратно ее уже не переведут. Единственный способ вернуться в реанимацию – это на «Скорой».

Род опустился в кресло.

– Это в твоем стиле – если врачи облажаются, ты будешь звонить, вызывать новую «Скорую», чтобы начать все сначала.

Лидия поправила сумочку на плече и собралась уходить.

– Я уверен, что они свое дело знают, – добавил Род.

– Род, вот именно что у них деловой подход. Я не сомневаюсь, что им просто кровать надо было освободить, – она повернулась ко мне. – Ты идешь со мной за гамбургерами?


Мы с Лидией вышли из больницы по крытому мосту. Я не успел представиться повторно, но она, похоже, уже успела взять меня под контроль. Эта женщина шла, как королева, огромными шагами, и платье хлопало по лодыжкам. В конце коридора она уперлась руками в дверь, используя силу набранной инерции, чтобы открыть ее.

И все резко изменилось. От яркого света и кондиционированного воздуха больницы не осталось и следа. Мы как из кинотеатра вышли: в гараже было темно и сыро. В нос ударил запах бензина. Снизу доносился мягкий шум заведенного мотора или двух; где-то вдалеке капало, но звук окружал нас со всех сторон.

Лидия остановилась и начала пристально всматриваться в темноту. Потом вскинула руку с брелоком, нажала кнопку, машина вздрогнула и замигала.

Мы пошли к ней.

– Надеюсь, я не задел, – сказал я.

– В каком смысле?

– Тем, что пришел сегодня.

– Я с Родом ругаюсь, потому что если этого не делать, все покатится под откос. Ему надо противостоять.

Я из вежливости сделал вид, что удивлен.

– Это ее отец?

– Да, она родилась от него.

Я взялся за ручку дверцы, ожидая, что Лидия сядет первая, но она принялась рыться в сумочке.

– Ну, – продолжил я, – я очень надеюсь, что она восстановится.

– Ага. Послушай…

Чтобы продолжить разговор, пришлось сесть в машину. В ней стоял острый запах холодной кожи.

– Восстановится, – Лидия вдавила прикуриватель. – У нее выбора нет. Но нам придется быть осторожными. Думаю, нейрохирургия – не самое сильное направление в медицине. Согласен? А больница Святой Урсулы – не клиника Мэйо. С ума сойти, они тебя заставили капельницу нести. Я их за одно это засудить могу. А отец соглашается на все, что ему скажут…

– Наверное, считает, что распоряжения врача должны выполняться беспрекословно.

– Угу. Но иногда надо стоять на своем, – Лидия подняла обе руки, увешанные бижутерией, и осторожно встряхнула ими в воздухе где-то между нами.

– Путь наименьшего сопротивления, – добавил я.

Она усмехнулась, выпрыгнул прикуриватель. Она протянула пачку.

– Спасибо, не курю.

– Мгм. – Лидия зажала сигарету в губах, поднесла к ней раскаленную спираль прикуривателя и втянула воздух, как через соломинку. Потом выпустила дым.

– Тяжелее всего пострадал нижний отдел, так что даже если она не восстановилась бы, все равно смогла бы ходить. S2. Знаком с этой терминологией?

– Нет.

– S относится к крестцовому отделу позвоночника. – Лидия сдала задом и остановилась, поставив свою длинную машину наискосок поперек прохода. – Ну вот, крестец. Это самый конец позвоночника, там, где треугольная кость. – Она показала его размеры пальцами, а потом щелкнула ими. – Он разбит в осколки. И спинной мозг в том районе тоже пострадал. – Она пристально посмотрела на меня. – Этот отдел отвечает за работу кишечника. – Лидия пожала плечами и уставилась вперед, как будто в лобовое стекло. – А над ним Т 7. Седьмой грудной позвонок. Он отвечает за работу ног. Он не раздроблен, но сломан на две половины, и один из осколков давит на спинной мозг. Мы хотим поставить его на место и скрепить со второй половиной, пока он не сместился еще дальше и положение не ухудшилось. Надо снять нагрузку с этого участка позвоночника. Со временем она может очнуться и начать ходить. Операцию по стабилизации этой кости и шейного отдела, где есть микротрещины, будем делать завтра. Это всего лишь первичная операция, после которой ее состояние должно стабилизироваться. Но после этого ее надо держать в реанимации, под непрестанным наблюдением.

Должен ли я был возразить, когда санитары пришли за Эдриен? Может, Род втайне мечтал об этом. Когда я ехал сюда, я почему-то воображал, что худшее уже позади, что она просто лежит без сознания, но вскоре очнется.

– Как это произошло?

– Во-первых, Эдриен должны были отвезти в больницу Святого Луки, мы всегда лечимся там. Но мне, конечно же, сообщили среди ночи, когда она была уже тут, в реанимации. Я позвонила Роду. «Твоя дочь в больнице», – сказала я. Он приехал. Но я никогда не видела более пассивного человека.

– Ясно.

– Надо выбрать хирургов. А потом – вариант реабилитации. Значит, придется все узнавать.

– Ага. А есть что стоящее?

– Но Рода вообще ничего не волнует. Тебе вот интересно. Больше, чем ему, а он по закону ее опекун. Но ведь я, – и Лидия надавила пальцем себе в грудь, – буду ухаживать за Эдриен, если она не встанет на ноги. А мой брат «в отчаянии» – не сомневаюсь, что он тебе об этом уже сообщил.

– Ну, это действительно довольно болезненно.

– Это просто кошмар. – Она доверительно вскинула брови. – Полный кошмар.

Странным, но умелым маневром Лидия выровняла машину, ловко покатила по стрелкам назад и вниз, до самого выхода, и выплыла на улицу. Она вела машину профессионально, властно, плавно. А я думал, что у нее свой водитель. Но, очевидно, Лидии доставляло удовольствие сидеть за рулем.

От больницы по петляющей озелененной дороге мы доехали до перекрестка с Шестьдесят первой, встали и замигали поворотником. В моем воображении возник образ Нью-Йорка, прогулянная работа, вечерняя встреча в одном из моих любимых баров, на которую я не попадаю, – эта мысль была такой же грязной и осязаемой, как и сам Нью-Йорк, но она никак не накладывалась на Шестьдесят первую, этот широкий бульвар с полосами зелени. Я вдруг вспомнил свой зеленый чемодан с одеждой, с грохотом брошенный в холле подземного этажа больницы.

– Знаешь, – внезапно сказала Лидия, – Эдриен сама нарвалась.

Я сделал вид, что не расслышал. Иногда людям, попавшим в особо затруднительное положение, требуется сперва поговорить с самими собой, и лишь потом они будут способны на вежливую беседу с другими.

Но Лидия не сводила с меня глаз.

– Что у тебя в пакете? – поинтересовалась она.

Я вытащил краешек галстука, показать ей ткань.

– Вообще-то это для Эдриен.

Лидия смотрела не на галстук, а на упаковку. Она фыркнула. И снова сконцентрировалась на дороге.

– Это ты не в Талсе купил.

– Да. В аэропорту Кеннеди.

– Ты из Нью-Йорка прилетел?

– Да. Мне пришло письмо от Чейза, – что было неправдой: Чейз отправлял письмо не лично мне, а через рассылку. – Он заходит?

– Пока нет.

– А Эдит?

– Это кто?

– Эдит Альтман.

– Не знаю такую.

Лидия крепко держалась за верхнюю часть руля, как будто задумавшись о чем-то.

– И ты проделал весь этот путь, просто чтобы нас увидеть?

– Ну, я дома уже тысячу лет не был. Решил, что как раз пора. И купил его в аэропорту Кеннеди – я-то рассчитывал порадовать ее подарком.

Лидия улыбнулась.

– Наверное, не стоило идти на такие жертвы.

– Не такая уж это и жертва.

– Путь-то неблизкий.

– Я люблю Талсу. И… всегда рад навестить родителей.

Лидия хитро посмотрела на меня, потом опять на дорогу.

А потом, буквально через секунду, снова повторила, что Эдриен сама нарвалась.

– Я на самом деле давно с ней не общался, – сказал я.

– Но ты же знаешь, какая она.

– Я слышал, что она на мотоцикле ехала.

– Ты ее знаешь.

– Да, – подтвердил я, – определенно.

– Она на это напрашивалась с четырнадцати лет.

– В смысле, потому что мотоцикл у нее в этом возрасте появился?

Лидия держала сигарету в паре сантиметров от лица так, словно собиралась ткнуть ею во что-то перед собой.

– Джим, верно? Джим, мотоциклы есть у многих подростков. Но это не приравнивает их к Эдриен.

– Вы меня знаете?

– Да.

– Извините, что не представился.

– Ничего страшного.

– Вы меня только что узнали? – Мы подъезжали к «Макдоналдсу».

– Джим, ты один явился с подарком. Я тебя помню. Я куда больше внимания уделяю Эдриен, чем все думают. Ты единственный из ее друзей подавал надежды. Наверное, именно поэтому ты так много для нее значил. Нам придется зайти, потому что покупать, сидя в машине, я не люблю.

Мы встали в разные очереди, чтобы посмотреть, кто придет первым. Со всех сторон нас окружали детишки, которых водили сюда в последние деньки перед детским садом их мамы, они разглядывали «хеппи-милы» или сидели за столиками, сжавшись в ожидании. Меня в детстве тоже водили в этот «Макдоналдс». Мальчишка, стоявший ко мне ближе всех, размахивал руками, как ветряная мельница. По пути сюда я изучил и корпоративные эмблемы, украшавшие горы, у подножия которых пролегала дорога: «Оу-Джи-энд-И», «Хилти», «ПеннУэлл»: с тех самых пор, как я научился читать, эти логотипы утомляли меня своей бессмысленностью.

Лидия оплатила покупки и вручила мне два пакета с масляным дном. «И проверь, ничего не перепутали?» Я сел в машину и, согнув спину, принялся рыться в пакетах, а Лидия спросила, что я делал после того, как перестал встречаться с Эдриен. Машину она даже не завела.

Я рассказал, что закончил колледж, передружился со всеми преподами, и все они написали мне рекомендательные письма, чтобы я мог найти работу в Нью-Йорке. На журнале она попросила остановиться подробнее. Я сообщил, сколько зарабатываю.

– По факту я фрилансер, хотя это бред: я все равно должен ежедневно таскаться в офис и сидеть там с утра до вечера. Но так в наши времена все устроено, – я думал, что ей это будет интересно. – Если не считать тех, кто изучал финансовое дело, почти никто из моих знакомых по колледжу не получил работу с пособием. С ходу вообще никто в голову не приходит.

– Тебе повезло. У тебя весьма престижная работа.

– Потому я и не могу оттуда уйти. Да?

Она снова закурила и как будто задумалась, так что я решил приступить к картошке.

Я попытался зажать ломтик в губах, как сигарету. Я посасывал его, и через какое-то время он в кои-то веки стал действительно похож на картошку. Дым от ее сигареты тянуло в мое окно, прямо передо мной плыла густая струйка, и я принялся рубить ее своим ломтиком. Струйка разбилась, часть дыма опустилась вниз и смешалась с золотой пыльцой на картошке.

– Поедем?

Вместо ответа последовала очередная долгая задумчивая затяжка. Бледная корочка тонального крема блестела на жаре.

– Я обрадовалась, когда Эдриен начала с тобой встречаться, – заявила Лидия. – Я подумала: о, я ее недооценивала! Теперь повзрослеет, пойдет в колледж.

– Ну, для этого она была слишком умна. Если бы она пошла в колледж, это была бы уже не Эдриен.

Лидия улыбнулась.

– Вы несправедливы по отношению к Эдриен.

Я вынул картошку изо рта. Мне захотелось вести себя, как настоящий взрослый человек, если это еще было возможно.

– В колледже бы все изменилось, – Лидия вытянула руку, – все.

– Но вы же не станете уверять, что эта авария связана с отсутствием у Эдриен образования.

– Да, уж извини, Джим. Но так и есть. Именно так и устроена жизнь. Ты либо развиваешься, либо деградируешь, – Лидия выпустила клуб дыма и устало продолжила: – Этот несчастный случай является логическим следствием выбранного ею жизненного пути. Ты расстроен. Но пойми, я знаю Эдриен с самого детства. Я как будто бы в замедленной съемке наблюдала ее крах.

Эта женщина была очень убедительна. Она ярко жестикулировала, говорила в ровном темпе, как опытный оратор, прижимаясь копной волос к подголовнику; и как будто бы увеличивалась в размерах.

Наконец, Лидия завела мотор.

– То, что я приехал сюда на лето и начал встречаться с Эдриен, – одно из моих самых серьезных достижений.

– Но ты не остался.

– Нет. Смелости не хватило.

– Жалеешь об этом?

Я перевел взгляд на коричневый забор «Макдоналдса».

– Иногда бывает.

Она повернулась назад и начала выезжать.

– Джим, тебя ждет счастливая жизнь. А ее – нет. Вот все, что тут можно сказать, да больше ничего тебе и знать не надо.


Лидия мне понравилась, настолько, что я мог с ней спорить. Свою племянницу она, очевидно, не понимала. Это было зрелое заявление. Но если уж она собралась судить произошедшее с Эдриен как необратимую трагедию, я хотя бы мог сказать, во-первых, насколько хороша она была. Просто великолепна. И это не примитивная оценка ее достоинств, а ценность сама по себе: великолепие. Лидия, женщина, обладающая средствами и связями, могла меня в этом понять: я имел в виду самообладание Эдриен, ее смелость. С ней мы научились использовать время. Хотя, может быть, Лидия и не осознавала, как много времени человек вроде меня, с моим маленьким бесценным списком достижений, потратил впустую.

Допустим, точкой отсчета будет средняя школа. Огромный пустырь с выбоинами и кратерами. В моем случае в буквальном смысле – автостоянка, продуваемая всеми ветрами и забытая богом, возле которой я в течение трех лет ежедневно ждал автобуса. Каждое утро я оказывался на этой остановке, как заново сотворенный, отдельно взятый, я стоял в темноте и хлопал глазами, уверенный, что мой рюкзак представляет собой не что иное, как деспотически навязанное бремя. Он был из какого-то холодного пластика, джинсы тоже холодные, носки из мягкой пряжи, но грубой вязки. Все остальные дети ждали автобуса под навесом, расположенным в углу этой огромной, со стадион, парковки, а меня каждое утро высаживали на противоположном конце, и я отправлялся в путь наперерез. Я ничего на этот счет особо не выдумывал, просто тащился в другой угол, без какого-либо намерения или интереса. Ветер закручивался на стадионе и летел вверх, к небу. Я смотрел вниз – на асфальт с заплатами разных оттенков. У меня за спиной на светофоре скапливались машины, а через время их поток лился дальше.

Это было самое глухое время моей жизни, и все, чего я тогда ожидал – секс, борьба, будущее в жанре научной фантастики – как будто бы ютилось за ним, как за занавеской. Я не находил, что сказать одноклассникам, они мне – тоже. Навес, под которым мы собирались, принадлежал заброшенному кинотеатру; мы становились подальше друг от друга, каждый жался к своему столбу. Со временем я подружился с Джеми Ливингстоном, и мы стали вставать у одного столба. Мы не были прямо уж настоящими друзьями: Джеми надевал наушники и качал головой в такт музыке. Он, наверное, старался держаться бодрячком, но мы почти не разговаривали, я не знал, что у него происходит в жизни, хотя мы дружили несколько лет. Помню, что он носил майки исключительно из дешевого и тяжелого материала, они топорщились у него на плечах. Какое-то время у Джеми на шее висел значок ин-янь на шнурке, но и об этом я никогда не спрашивал.

Каждое утро, когда школьный автобус показывался на дальнем перекрестке, все мы выходили из-под навеса и выстраивались в очередь на травке у обочины. Сощурив глаза, мы проверяли, действительно ли это наш, 286-й; если останавливался другой номер, мы вели с водителем переговоры, будто жители небольшой деревушки. Без предварительного обсуждения мы не садились. По опыту мы знали, что если на замену выходил другой автобус, водитель мог завезти нас невесть куда, и плакало наше расписание. А если опоздаешь в школу, надо было идти к директору и вымаливать пощаду. И тогда мы поносили водителя. Джеми по природе лидером не был, но в подобных ситуациях, как и на остановке, частенько выступал от имени всех нас. Он словно знал свои права. С водителями он хорошо разговаривал.

И он как будто бы за меня тревожился, допрашивал на предмет знания популярных групп, и в этом, как и в остальном, проступало влияние его родителей, то, к чему они относились серьезно. Иногда Джеми был совершенно непреклонен: таких-то и таких-то слышал? Тебе понравилось? В большинстве случаев я не слышал. Меня родители с этими вещами не знакомили. Иметь такие же познания, как у Джеми, означало бы вступить в жизнь с некой предварительной подготовкой. Как только я заходил под навес, он сразу же вручал мне послушать какие-нибудь диски: он молниеносно доставал из рюкзака коробочку, ожидая, что я так же проворно суну ее себе. А мне всегда хотелось рассмотреть обложку. Джеми нервно встряхивал головой, чтобы убрать волосы, которые лезли в глаза. И только заняв одиночное сиденье в автобусе, я мог достать диск и почитать слова песен. В школе мы с Джеми уже практически не разговаривали. Думаю, ему было нелегко. Был ли я плохим другом? Разумеется.

А вот в пентхаусе Эдриен Букер я частенько вспоминал о Джеми. Гадал, чем же он занимается. Тогда нам говорить было не о чем, да и вспомнить теперь нечего: мы же были из так называемой роты задротов. Наше с Джеми времяпрепровождение в средней школе лучше всего характеризовало слово «оцепенение». Это было далеко от легендарных мальчишеских унижений – о, нет, это могло нам понравиться. Мы читали об этом в книгах – а еще о колдунах с драконами, – и закрывали этими книгами глаза, чтобы не смотреть на симпатичных одноклассниц.

Когда Эдриен, покачивая бедрами, снимала юбку, она делалась такой прямой, как стрела, навеки поселившаяся в некоем собственном слое реальности. Она шла через комнату, а мне приходилось смотреть: она вставала на цыпочки и наклонялась ко мне, улыбалась, и ее юбка цвета хаки падала. Эдриен развлекалась. Она-то, в отличие от меня, и не знала, сколь она невероятна. Может, из-за этого наши отношения и распались: я ведь ни разу не сказал ей, какое удовольствие доставляла мне эта ирония. И что в нашей любви было нечто такое, чем я мог бы поделиться лишь с человеком вроде Джеми Ливингстона. Когда Эдриен села напротив меня по-турецки и сказала, что сначала мы должны смотреть друг на друга пять минут, и лишь потом можно будет дотронуться, в тот момент я понял, что мой мозг больше никогда не будет окутан туманом. Я не встречал более осязаемого человека, чем она. Ее тело на самом деле было куда тяжелее, чем казалось на вид, и такое бесконечное в длину. Я иногда думал о том, что Эдриен можно посадить на подушку так, что она сможет вытянуться в трех измерениях, как складной нож. Она же попросту расстегивала мне ширинку либо же вставала на кровати и стягивала с меня рубашку через верх. Помню, что она всегда старалась раздеть меня первого. Только по утрам я наслаждался благословенной роскошью неоклассицизма, то есть мы были уже голые; а еще мы часто просыпались и сразу начинали разговаривать. Такой ясности в общении у меня больше ни с кем не было. Эдриен неустанно требовала, чтобы я выражался точнее, даже устраивала разборы: вон то – это дверная перемычка или косяк? Мне нужно было выражать словами свои чувства, объяснять и объяснять. Я ведь сказал ей, что поэт. И она таким образом пыталась меня стимулировать; старалась не мешать мне, чтобы я мог работать со словами. А я предпочитал касаться ее. В постели были одни конечности, ее длинные ноги, неловкие попытки опустить их, перевернуть приносили столько радости, куда более бурной и красноречивой, чем все те фразы, которые Эдриен просила меня повторить впоследствии. И я всегда коротко подчеркивал: я счастлив настолько, что не передать словами.

А как же Джеми? Он, наверное, ездил по 169-му в кино или покупал диски в дисконтах. Может, жаловался на ерунду, которую крутят по радио. Местных групп он даже не слышал, причин выбраться в центр у него практически не бывало. Возможно, он мог найти каких-нибудь друзей, но не имея ресурсов – ведь им негде было даже собраться – они могли лишь обмениваться записями в блокнотах и обсуждать зарубежные фильмы. Как шпионы, которые узнавали лишь какие-то слухи о мире.

Джеми остался у обочины. И я сам едва не остался. Эдриен жила в каком-то отдельном мире, и даже если его границы не совпадали с границами центра города, они все же имелись, и мне хотелось топнуть по этой линии ногой и заявить, что да, это разделение действительно существует. И я пересек эту черту.

Так что когда Лидия вынудила меня встать на защиту Эдриен, заявив, что она должна была пойти в колледж и это бы ее спасло, мне захотелось ответить, как много для меня значило очарование Эдриен, каким мощным и запредельным оно было. Сдержался я лишь потому, что уже утратил надежду все это объяснить. Нельзя же всерьез заявить, что любишь кого-то, потому что он крут, или доказывать, что эта «крутизна» – ценность сама по себе, да еще и такая, какой можно побить образование. Нет, так не делается.

Лидия предполагала, что для людей вроде меня знакомство с ней было неким трапом, по которому мы с радостью шагали вверх. Но я делал то же самое для девушек. Ничто из того, о чем думала Лидия – колледж, Нью-Йорк, тамошние журналы – не содержало в себе такой романтики, столь обострившей мои чувства. Я сам возбудил в себе этот аппетит. Лидии не дано даже представить те мои годы, когда мне еще ничего не хотелось, когда я влачил пустое существование, слушая рассказы Джеми о популярных на тот момент группах. У него теперь, похоже, остеопороз, и он сам лежит в какой-то другой больнице Талсы. Реальный мир принялся раздавать награды, по крайней мере тем, кто остался в этом городе. Но Эдриен осталась в моих мыслях чем-то таким, за что можно ухватиться, знаменем. Ориентиром, героем.

3

Род встретил нас в фойе. «К ней пришли друзья», – пояснил он. Я постарался доесть гамбургер. Пока несся вверх по лестнице, чуть не упал, но, добравшись до седьмого этажа, я прошел мимо ее двери (оттуда слышались голоса) и обошел по кругу всю палату.

Я думал о том, чтобы позвонить родителям. Я мог бы с гордостью заявить им, что вернулся в Талсу. Хотя не объяснил бы, зачем: решение пять лет спустя приехать навестить эту конкретную подружку они сочли бы безумием. В конце коридора я увидел эркер и уже представил себе, как стою там и разговариваю, а передо мной простирается юг Талсы и дорога на Техас. Но что подумают родители, узнай они, что я снова в Талсе? Что я страдаю. Переживаю из-за того, что они отсюда уехали. Действительно ли это так? Я задумался.

Неврологии выделили целый холл весьма приличных размеров с телевизором и диванчиками, стоящими в ряд, так что я решил подождать тут. Для не выспавшихся родственников тянулся очередной полный боли день, какой-то молодой человек в штанах с многочисленными карманами сидел, скрестив ноги, и разговаривал по телефону. Как будто бы с женой: «… нет, нет. Скажи им. Мгм. К ужину».

Потом он назвал имя Эдриен.

– Вы – друг девушки из той палаты? – спросил я, усевшись рядом, как только он договорил.

– Извините?

– Этот ее… паралич, наверное, – продолжил я. – Это просто ужасно.

– Да все будет нормально. Утром ее прооперируют, – сказал он хрипловато и как-то нараспев, как будто «утром ее повесят».

Я подтянул брюки на коленях.

– Да, я слышал.

Он сказал, что его зовут Ник. Этот парень оказался настоящим сплетником. Поведал мне, что Эдриен была в Бартлсвилле в ту ночь, когда это произошло. Стало понятно, почему тогда она оказалась здесь, в больнице возле шоссе, а не в центре.

Сарайчик Альберта Ник назвал «студией звукозаписи нашего друга».

– Ага. Так она там записывалась?

Нет. Она там пила. А потом вышла и попыталась сесть на мотоцикл, а молодой Ник был в тот момент в патио. Он сказал ей, что не стоит этого делать. Он и сам был под кайфом, но понял, что она не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Он рассматривал звездное небо. Был виден Марс. «Я думал, до нее дойдет».

Пока он рассказывал, из лифта появилась подтянутая молодая женщина и прошла мимо нас в сторону палаты Эдриен. Я подумал, что это должна быть Ким Уил – повзрослевшая Ким Уил. И с этого момента мое внимание раздвоилось.

– Значит, ты хорошо знал Эдриен? – спросил я небрежно.

Ник пожал плечами.

– Этого человека трудно узнать, – сказал за него я.

– Погоди, ты с ней знаком?

– Ну да.

– А мне показалось, что нет.

Он даже почти что обиделся. А я обрадовался. Но попросил его рассказать, что было дальше.

Ник не отказал: Эдриен разбилась прямо на подъездной дороге, которая вела к дому Альберта.

– Она асфальтирована? Я не помню.

Он посмотрел на меня искоса.

– Гм, Альберт там все переделал. В этом и загвоздка. Он сделал ее короче и выезд на трассу изменил. А она поехала прямо там, где нужно было сворачивать.

– И съехала с дороги?

– Так точно.

– Боже. – Мне было больно от понимания, что эту ужасную ошибку совершила Эдриен. Я-то думал, что виноват какой-нибудь дебил за рулем длинноносой тачки.

– Когда едешь на мотоцикле, – продолжал Ник, – и понимаешь, что скорость для поворота слишком высока, приходится выбирать. Надо либо вписываться в поворот, намного сильнее прижимаясь к земле, либо уж выпрямляться. Особенность езды на мотоцикле в том, что нужно смотреть на поворот дороги, видеть идущую через него линию. Но тормозить лучше, если выпрямляешься, наверное, именно об этом думала Эдриен. Но если бы она положила мотоцикл…

Она бы улетела. Ник продолжал описывать механику процесса, но меня зацепил тот факт, что она ехала как бы по старой дороге. На каком-то автопилоте.

– Так что формально авария произошла не на трассе, – заключил Ник. – Эдриен наехала на старый пень и перевернулась.

Слушая его объяснение, я согнул руку в запястье, прижав ладонь тыльной стороной к стоявшему перед нами столу, так, что локоть подался вперед: Эдриен полетела.

Ник уже съездил туда утром, перед работой, искал следы торможения. Это произвело на меня впечатление.

– И не нашел?

– Нет. Да и если бы она пыталась затормозить, я бы услышал.

– Ты был так близко?

– Это я вызвал «Скорую». Она была всего метрах в сорока. Раздался грохот, и я бросился туда. Как только увидел, сразу полез за телефоном.

Я хотел бы оказаться там, в темноте, хотел бежать с ним. У меня глаза вылезли на лоб.

– Спасибо, – сказал я.

Ник посмотрел на меня.

– Шлем на ней был?

– На Эдриен? Это не в ее стиле.

– Да. Действительно.

Из ее палаты полились посетители. Я попытался найти среди них Эдит. Я почти никого из этих ребят не знал; зато впереди всех шла Дженни – и никогда не слушайте, что говорят вам в воскресной школе: переспать с кем-то – это здорово. Я набрался смелости, встал и подошел поздороваться. Там же оказалась и Ким Уил. Она застыла как вкопанная. «Джим Прэйли».

Через шесть-семь лет после окончания школы мы с Ким уже и не знали, что думать друг о друге. Наверное, мы друзья, в некоторой степени. Ким с сочувствием пожала мне руку; сама она стала тоньше, чем раньше. Я заметил, что она загорала. Кожа на ключицах пошла пятнами.

Они с Дженни сели.

Во всем этом хаосе мы из вежливости задали по паре вопросов друг о друге: Ким в следующем году будет поступать в медицинский, а пока заканчивает подготовительный курс в Университете Оклахомы. А Дженни скоро получит степень бакалавра – она осталась такой же молодой, как и тогда. Вкусные красные губы, глаза вечно внимательные, широко распахнутые, удивленные. Каждый раз, прежде чем заговорить, она сбрасывала волосы с плеч. Но ровный тон ее голоса, из-за которого в пятнадцать лет она казалась неуместно серьезным ребенком, теперь очень ей шел, он казался оправданным.

Я объяснил, что получил сообщение по электронной почте и решил просто приехать.

Ким уставилась на меня.

– Ты прилетел? Ого.

– Я дурак-романтик. – Я прикусил губу и забарабанил пальцами по пластиковым подлокотникам кресла, на котором сидел.

– Это мило, – ответила Ким.

Дженни положила ногу на ногу, потом и Ким тоже – и они указывали в одну и ту же сторону.

Я повернулся к Нику.

– Ты, похоже, всех знаешь, – сказал он.

– Эдриен встречалась с Джимом, – поведала Дженни.

Я бросил взгляд на Ким, но она, похоже, уже знала все про нас с Эдриен. Я подумал, что начинаю краснеть, но нет.

Ник спросил, когда именно мы с Эдриен были вместе.

– Во время правления Клинтона, – ответил я и поднял взгляд. – Мне… для меня честь вернуться сюда.

Тема разговора сместилась на сам город, девушки рассказали, что тут сделано нового, об искусственных островах на Арканзасе, что в том году убрали горки – но я никак не мог понять, насколько хорошо Ким с Дженни знают друг друга, либо мы можем разговаривать все вместе только на эту общую тему.

– Должен признать, мне жутко хочется съездить в центр или куда-нибудь еще, – сказал я. – В Нью-Йорке меня вечно тянет в «Блюмонт».

– Там теперь отстойно, – ответила Дженни. – Они всех старых барменов уволили.

Я попытался зайти дальше.

– А как дела у Чейза? Его, я так понимаю, пока нет?

– Он работает монтажером кино. – Дженни посмотрела на Ника, словно прося его подтвердить ее слова.

– Нет, он лишь ассистент, – сказал он. – Они там снимают много крупных дряных боевиков.

– Значит, он почти не показывается?

Дженни вскинула брови.

– Ну, уж за судьбой Эдриен он, наверное, следит.

– В смысле?

– Ты в курсе, что она переехала в Лос-Анджелес?

– Ого.

Дженни пнула коленкой воздух, словно от удивления.

Ким наклонилась к ней и дотронулась до ее бедра.

– Значит, Эдриен только на время приехала в город?

Дженни этот разговор уже наскучил.

– Я ее с Рождества не видела.

– Странно, что она так редко приезжает, – снова начал я, стараясь не выдавать эмоций. – В другом городе жить, наверное, непросто.

– Вообще, думаю, Эдриен это на пользу, – ответила Дженни.

– Эдит Альтман ей много помогала, да? – спросила Ким.

– Так и Эдит там?

– Она занимается кастингом, – рассказала Дженни.

– Эдриен снималась в кино?

– Нет.

Ким схватила меня за коленку.

– Ты слышал ее диск?

– Тот, давнишний?

Все озадаченно посмотрели на меня.

– Она же собиралась записать альбом с Альбертом Дуни?

Ким бросила взгляд на Дженни в надежде на поддержку.

– Это была ее первая запись. Прошлой зимой. Она пользовалась популярностью.

Ник как-то расплывчато это подтвердил.

Самым острым моим чувством было ощущение потери контроля. Я должен был что-то рассказать, какую-нибудь историю, чтобы они поняли, как мы с ней были близки. Но она переехала. Я так разволновался, что не мог даже поднять на ребят глаза, теперь, хоть никто ничего и не сказал, центральной темой стало мое неловкое положение.

– Я тут подумал… – попытался я.

Они ждали.

– Про то, что ты сказал, Ник, что Эдриен была без шлема, – я, все еще вдавленный в кресло, вытянул вперед пальцы и начертил в воздухе зигзаг. – Она еще не пришла в себя?


Талса считается востоком. Она относится к полосе леса с широколистными деревьями, которая тянется за Аппалачами и ковром покрывает юг. За Талсой деревья становятся реже, а потом начинается Оклахома, известная по серебряно-желатиновым фотографиям «пыльных котлов». Оки[18] бегут в Калифорнию. Талса находится немного в стороне, повыше равнин. Сюда стеклись иммигранты из разных мест: цивилизованные племена, вынужденные бросить свои фермы в Джорджии и Флориде. Они пришли сюда пешком. И какое-то время владели этой территорией единолично.

Я наблюдал за лежавшей в постели Эдриен. Ее грудь то поднималась, то опускалась, а я видел ее старые платья, надутые ветром. Я вспоминал Талсу. Больше всего здешние улицы нравились нам в обед, когда народу меньше всего. Не то что в Калифорнии. Мысль о Калифорнии мне вообще не нравилась. Я вообразил Эдриен в Лос-Анджелесе, как она позирует на перилах той самой знаменитой обсерватории. Мне неприятно было думать, что Эдриен уже не тот человек в своем уме, у которого все под контролем. Чтобы переехать в большой город – как я сам прекрасно знал – требовалось унизительное рвение. Ты должен быть готов посещать тысячи мероприятий и вечеринок, буквально и не зная, пригласили ли тебя. Как я себе представлял, она не особо-то была на такое способна. Эдриен, которую я знал, стояла перед мольбертом и из штанов не выпрыгивала. Она могла час не сходить с места.

Лидия не поняла, почему я так расстроился.

– Джим, она была молода и одинока, вот и переехала в Калифорнию.

Я-то думал, что если Эдриен когда-нибудь сменит место жительства, я буду об этом знать, – я действительно верил, что вышел бы на связь, если был бы в курсе, что она уехала из Талсы. Но если бы Эдриен и собиралась переезжать, ей надо было выбирать восток. Хотя ей вообще не следовало этого делать. Эдриен никогда не путешествовала. Отчасти в этом и заключалась ее привлекательность. В самодостаточности. Может, Лидия была отчасти права: что-то пошло не так. Может, эта авария служила неким свидетельством тому, насколько сильно Эдриен сбилась с пути. Эдриен была подавлена – но ей просто нельзя было быть подавленной.

Дженни отыскала меня в углу, я сидел и пялился в пустоту. Она спросила, не хочу ли я залезть на крышу.

Я и не знал, что это возможно. Я поднялся вслед за ней по запасной лестнице, и за аварийной дверью нас встретила ночная прохлада.

Дженни быстро пошла по гравию.

– Здорово, да?!

Я вздохнул с облегчением. Фонарь на двери освещал близлежащий участок крыши, а остальное тонуло в темноте, нависающей над городскими огнями. На Дженни были короткие шорты, она поспешно шагала прочь от света, и ее икры светились, как кегли для боулинга. Она направлялась туда, откуда открывался самый красивый вид: стоящие вдалеке небоскребы казались трехмерными, а районы между нами были, наоборот, совершенно плоскими, как равнина со светящейся землей. Я подумал, что небоскребы Талсы скромнее нью-йоркских, но вместе с тем они восхитительно выпуклы.

– Город такой красивый, – отметил я.

Но Дженни не слушала. Она искала что-то возле карниза.

– Черт.

Фонарь над дверью погас. Дженни встала и помахала бутылкой.

– На случай наступления темноты, – объявила она. Голос у нее стал хрипловатый. Думаю, она несколько смущалась, преподнося мне этот сюрприз в виде бутылки виски.

Вдруг из воздуховода у нас за спиной вырвалась струйка пара, пришлось посторониться. Я вернул Дженни бутылку, и она повела меня дальше вдоль выступа на крыше. Я шел след в след. Ее каштановых волос, затылка, пиджака с длинными рукавами в такой тьме совершенно не было видно, так что я шел за отблеском бутылки, болтавшейся возле ее голых ног.

– Виски – отлично, – прокомментировал я.

– Мы вчера его тут спрятали, – объяснила она. – Нам предстоит долгая дорога.

Я не знаю, кого она подразумевала под этим «мы» – всех оставшихся внизу ребят или уже образовалась группа избранных: Дженни и еще один-два человека, которые теперь всем заправляют? Я проторчал с ними в холле весь день и весь вечер. Я подготовился к отвержению – сам себя я считал блудным сыном, появившимся неожиданно, которому, возможно, никто не был рад. Я старался обращаться к друзьям Эдриен с полуулыбкой государственного деятеля. По возможности, здороваясь, я пожимал им руки. Но никто и не интересовался, кто я такой. Мир оказался менее связным, чем я его помнил. Многие из ребят не знали даже друг друга. Может быть, после того как Эдриен переехала в Лос-Анджелес, тусовка распалась. А я уже вообразил, какую речь буду произносить, представляясь. Но возможности для этого не подвернулось. Одна только Лидия признала, насколько внезапным был мой приезд.

– Лидия попросила меня сегодня посидеть с Родом, – сказал я, – у Эдриен. Так что через час мне надо будет вернуться туда.

– Круто, – ответила Дженни. Когда мы сюда поднимались, она стащила с какой-то кровати больничное одеяло и теперь разложила его на гравии на краю крыши, чтобы можно было сесть.

В тот вечер, когда мы с Дженни улизнули в бартлсвильский лес, чтобы перепихнуться, мы были такие смешные. Мы пошли через двор с огромными одеялами на голове, как будто маскируясь – хотя солнце стояло уже высоко. Мы как бы формально попытались сохранить инкогнито, делая вид, что собираемся совершить нечто недозволенное. Хотя я в тот момент думал вовсе не о том, что предаю Эдриен, а о том, что произведу на нее тем самым впечатление. Она меня этому научила. Я не знаю, понимали ли это собравшиеся в больнице ребята. Будь крут. Развлекайся. Думай головой. У человека есть моральное обязательство делать то, что хочется. И не растрачиваться на нежности этикета.

Я отхлебнул виски и передал бутылку Дженни. Когда она глотала, я различил контур ее горла. Она вытерла губы.

– И как Нью-Йорк? – спросила она. – Вот о чем нам следовало бы поговорить.

– Ну. Отличный город. Но денег нужно много.

– Эдриен точно так же говорит о Лос-Анджелесе, вот так, огульно: Лос-Анджелес отстой.

Мне эта тема не понравилась.

– А ты могла бы вот так просто переехать?

– Вообще-то после колледжа я собираюсь в Нью-Йорк.

Дженни в Нью-Йорке я легко мог представить. Иногда мы с друзьями приходили на какую-нибудь тусовку, и я не особо знал, кто и как нас туда пригласил, но мы входили и заявляли о своих правах, доставали из холодильника пиво. На этих вечеринках в квартирах, увешанных постерами, которые мы видели уже не первый раз, где мы совершенно никого не знали, девчонки были разряжены, а их парни недовольны – словно хотели выгнать нас не то что из своих квартир, но и из самого Нью-Йорка. Было до боли очевидно, что мы, подростки Нью-Йорка, снимаем комнаты во множестве параллельных вселенных. Мы ходили по вечеринкам и пытались увести друг у друга девчонок. Когда получалось, все было легко. Но если какая-нибудь миленькая девушка вдруг колебалась, ты начинал ее жалеть, потому что в такие моменты становилось видно, откуда она и куда пытается попасть.

Она отыскала это винтажное платье, набила книжный шкаф доверху. И встречалась, наверное, с очень хорошими мальчиками. В какой-то мере ее жизнь была мечтой. И именно в этой же мере я пожелал ей всего самого лучшего и вернулся домой, жалея ее, себя и всех детей этого города.

– Тебе стоит поехать в Нью-Йорк, – сказал я Дженни.

Она закурила.

– Значит, в Нью-Йорк, не в Лос-Анджелес?

– Помнишь, как Эдриен отрезала хвост? – Ближе к концу того лета она сделала это прямо во время выступления на сцене. Эдриен принялась размахивать им, и он распался над нашими головами, как пачка спагетти. Перед концертом она залила хвост лаком, так что волосы стали очень жесткими.

Но Дженни была не в настроении предаваться воспоминаниям. Я или Эдриен будем пытаться стать художниками, пока время не выйдет, а ребята вроде Дженни уже давно смирились с реальностью жизни. Чейз же станет художником по-настоящему. Эдит это Эдит. А Дженни вырастет и будет нас всех осуждать, это я знал наверняка. Гравий на крыше был еще довольно теплый, ведь он грелся целый день, и теперь, в темноте, до меня долетал его природный оловянный запах. Надо бы мне воспользоваться тем, что мы с Дженни остались наедине. Рассказать ей какой-нибудь секрет. Но как вообще жить? Спать со всеми, с кем пересекся?

– Зря она переехала, – сказал я.

Дженни сидела, подобрав под себя ноги, как пастушка.

– Мы с тобой похожи, – продолжил я. – Колледж, большой город, нам это нужно.

– Почти все, – ответила Дженни, – переезжают.

– Но Эдриен сколько лет тут прожила после того, как бросила школу? Это я к Талсе с теплыми чувствами отношусь. А она об этом даже не думала. Она вращалась на своей орбите, – я нарисовал пальцем круг в воздухе и продолжил, – рисовала, когда хотела рисовать, и ничего не делала напоказ. Меня радовало, что хоть кто-то в этом мире так живет. – Я посмотрел на Дженни. – Разумеется, это было возможно лишь потому, что она из богатой семьи.

– Ты давно их знаешь?

– Я тем летом однажды пересекся с Лидией. И все, – я еще ждал от Дженни реакции на сказанное.

– Эдриен вообще о родственниках редко говорила.

– Ага. Мы живем иллюзией, что у нее, по сути, нет родителей.

– Лучше бы так и было.

– Но она такая же, как и Лидия. В ней куда больше, чем она согласится признать.

– Я слышала что-то вроде того, что Лидия собирается отдать Эдриен каким-то врачам в Виргинии для медицинских экспериментов?

– Ну, Лидия рассматривает различные варианты, в том числе и это исследование в Университете Виргинии. Ей же надо что-то делать. К тому же это исследование – верный способ устроить Эдриен в хорошую реабилитационную программу, – я решил воспользоваться своим положением приближенного. Хотя мне и нравилось, что ребята развивают всякие параноидальные теории заговора.

– Но вот ее отец, – не унималась Дженни, – тебе не кажется странным, что он пропал на столько лет, а теперь вернулся? Ник говорит, что Род переживает за то, что она скажет ему, когда очнется.

Я посмотрел ей в лицо и ухмыльнулся.

– Сегодня мы с Родом вместе сидим с Эдриен. Может, она и очнется, – я сделал большой глоток.

Дженни смолкла.

– Думаешь, с ней все будет хорошо? – поинтересовался я.

– Ну, если врачи так говорят, то наверное, – неуверенно ответила она.

– Лидия сказала, что работа пищеварительного тракта может так и не восстановиться.

Она опять промолчала.

– И к чему все это? – спросил я.

Дженни явно не хотелось обсуждать эту тему.

Я посмотрел на нее, по крайней мере попытался, ведь было темно.

– Так противно об этом думать, – добавил я.

Дженни могла бы сделать шаг навстречу, сказать что-нибудь вроде: «Ты ее очень сильно любишь, да?». Но она ничего подобного не сказала.

– Я пьянею, – объявила она. – Мне скоро надо будет домой.

С ее стороны было мило, очень даже мило, взять меня с собой на крышу. Мы встали, свернули одеяло. Воздух был еще теплым – даже горячим, как будто бы ожидалась гроза.

– Я ее по-настоящему любил, – сказал я. Этим признанием я попытался воздать Дженни за ее доброту, словно хотел, чтобы и она что-то вынесла из этого нашего разговора.


Когда я спустился к Роду, от меня пахло спиртным.

– Я опоздал? – спросил я. Посмотрел на лицо Эдриен. Обратил особое внимание на один синяк: он за день уже пожелтел.

Род посмотрел на меня как-то странно.

– Лидия велела мне прийти к одиннадцати, – сказал я.

– Да?

– Да.

– Странно, – Род подался вперед, как делают полные люди, поставив руки на колени. – Я же говорил, что я побуду с ней.

– Да, она попросила помочь вам.

На миг он как будто растерялся, а потом прикрыл глаза.

– Боже мой.

Как следует я все не продумал: Лидия использовала меня, как пешку. Как своего представителя. Но я попросил Рода позволить мне остаться; сказал, что все равно все мои вещи тут.

– Ну конечно.

Пока я усаживался, он вкратце описал, как обстоят дела. Объяснил самую свежую проблему: когда позвоночник Эдриен зафиксируют на стержне, это даст легкий наклон, градусов пять. Это сделают уже завтра утром, во время стабилизирующей операции, и так останется уже навсегда.

– Пять градусов – это как будто бы много, – сказал я.

Я не хотел его расстраивать, но Род все равно уже только и думал обо всех этих моментах, о том, как ткани отреагируют на металл. Он рассказал мне все так обстоятельно, будто сам был врачом, а я – отцом пациентки.

– Я думал, что его просто скобами закрепят.

Род покачал головой.

Когда он оказался передо мной – белоснежная борода, шея с грубой покрасневшей кожей, – я начал понимать, почему Эдриен, когда ей было двенадцать, не пожелала поехать с ним на восток. Я не особо винил Рода за то, что он сложил с себя отцовские обязанности; казалось, что он вообще не отец. Он как будто был непричастен. Я сочувствовал этому человеку, который не знал, что сказать, и в итоге оказался так сентиментален – например, когда назвал мой приезд сюда «поступком, заслуживающим уважения». Так что можно было понять, почему он повторялся, говоря о позвоночнике Эдриен и всяких медицинских аспектах. Может, ближе к утру Род откроется.

Я сходил к медсестрам за кофе. А потом, как и бывает глубокой ночью, мы решили раздобыть и еды. Я сказал, что есть местечко с круглосуточной доставкой, где готовят барбекю. Я пользовался их услугами «еще в стародавние времена», загадочно добавил я, надеясь заинтриговать Рода. Я ведь буквально жил в его доме, в пентхаусе. «Вы остановились в небоскребе?» – спросил я.

Он сказал, что нет, что там ему не по себе. Похоже, Род считал, что их семейный бизнес, компания «Букер петролеум», был воплощением зла. Я попробовал подойти с другой стороны: не планировал ли он переехать обратно в Талсу? Я воображал, что это легкое раскаяние может нас с ним роднить. Фигурально выражаясь, мы с ним оба добровольно отправились в изгнание. Но Род понял меня неправильно и начал заваливать различными аргументами, подтверждающими разумность моего решения уехать с нашей с ним общей родины. «Но иногда хочется и рыбки», – сказал Род. Он согласился, что барбекю тут весьма недурное: «Хорошо, но не превосходно. А если суши захочешь? Тогда да поможет тебе Бог». Я не осмелился сказать, что в Талсе полно мест, где можно купить вполне приличные суши. «Ты пытался в этом городе за кого-нибудь голосовать? – поинтересовался Род. – Это все равно что биться головой об стену. Выбирай хоть коммунистов, хоть демократов в президенты, все равно».

Когда привезли барбекю, мы сели рядом и поели молча.

Род по большому счету был похож на Альберта. Оба родились в семьях нефтепромышленников, отказались от своего места во взрослом мире и тщетно пытались найти себе оправдание. Они умаляли ценность нашего города, особенно жестко критикуя отсутствие культурной жизни. Уже подростком я знал таких людей, и мужчин, и женщин – правда, из среднего класса – чьим основным утешением в жизни стал цинизм, который был направлен не на человеческую природу или что-либо еще, а конкретно на наш город, Талсу. Ведь критиковать ее было легче легкого. Я подумал, что в Нью-Йорке это менее распространено. Можно различными способами демонстрировать цинизм и в его адрес, но оказаться для него слишком хорошим нереально. А в Талсе именно мы были хуже всего. Мы, подростки.

Перед поступлением в колледж я посетил нескольких местных выпускников университетов, расположенных в других штатах, я ходил к ним домой, и только тогда я понял, что в Талсе есть свои лидеры – такие люди, как Лидия, которые верят в Талсу и которые здесь реально работают. На эти беседы я ходил по очереди – в серый дом, в красный дом и в синий дом. Там меня ждали директор небольшой компании, местный декан, адвокат. Директор из серого дома сводил меня в свой гараж на три машины и показал коллекцию «Корветов»: этот человек впервые за несколько лет сказал мне в глаза, что быть умным недостаточно. Надо еще и спортом заниматься. В красном доме меня усадили в лучшее кресло в нише из книжных полок, словно чтобы поддержать меня этим; хозяин же расположился на жестком стуле в вакууме, готовый к открытому огню. Напротив, человек в синем доме был откровенно нервный. Если я читаю меньше, чем он, – плохо. Но тем не менее из этого дома, как из обоих предыдущих, я вышел окрыленный, размышляя о своих шансах перебраться на восток, но вместе с тем и смотрел вверх, на звездное небо, гадая, какие неслыханные силы складывались созвездиями в самой Талсе. Даже если ты тут вырос и не пропускал вечерних новостей, тебе бы и в голову не пришло, что власть исполняют отдельно взятые люди, спокойные, с хорошим положением, и что Талса утыкана ими, как небо звездами. Мне было лестно просто знать, что они существуют.

Наверняка эти люди, у которых я побывал в девяностых, в шестидесятых пересекались на каких-нибудь званых вечерах и с Родом, скорее всего, типичным для тех времен хиппи-наркоманом в солнцезащитных очках. Не сомневаюсь, что он их знал – по именам, по давнишним вечеринкам, может, учился с ними вместе в той или иной частной школе и помнил их, как помнишь грязную шутку, которую тебе шепнули на ухо в чрезмерно ранимом подростковом возрасте. Наверняка же были какие-то праздники, свадьбы, куда все они ходили молодыми, когда я еще не родился. Я легко мог представить себе, как Род избегает ребят за шестым столиком – тех, кто несколько десятилетий спустя произведет на меня столь сильное впечатление. А Род крутился возле стола с алкоголем. Потом переехал в Род-Айленд и сидел там, всех осуждал. На пляже. Поскольку Род отказался от игр власти, которые были прерогативой его класса, его размышления о политике – чистый бред. Вот как я думал.

Мы уже заснули в креслах – ну или мне так показалось, – когда вдруг в палату вошел кто-то еще. Я подумал, что медсестра. «Остальные разошлись», – сказала она, как будто бы оправдываясь, и села. Это была мать Чейза Фитцпатрика. Ее звали Кэрри: тем вечером я уже видел ее в коридоре, нас наскоро представили друг другу. Я запомнил ее еще с того дня, когда пришел к Фитцпатрикам и Кэрри открыла дверь, а я передал ей коллаж, который сделал для Эдриен. Меня очень удивило, что она еще здесь, что она пришла. А Кэрри сидела с таким видом, словно собиралась провести тут всю ночь. Она поправила юбку. «Эдриен – такая необычная девушка», – сказала Кэрри, глядя на нее.

У матери Чейза была красивая форма лица, челка на лбу и коварные морщинки вокруг глаз, которые она, очевидно, пыталась скрыть, но не смогла. Ей было, наверное, около сорока пяти. Вела себя она предельно вежливо, но как будто не заметила, что у нас на коленях стояли еще не выброшенные коробочки от еды, от которых пахло, и вот уже не сосчитать сколько минут мы сидели и молчали, спокойно, как медведи.

– Род, Чейз пытается найти ей работу. Но она поет, и у нее нет времени. Наши дети постоянно заняты! Род, а она ведь чем угодно смогла бы заниматься. Даже в кресле-каталке. Ты же ее знаешь. Эдриен все что угодно может.

Кэрри никак не могла понять, что я тут делаю.

– Чейз просил передавать всем привет, – она попробовала обратиться ко мне. – Он расстроен, что сам не может приехать. Но они фильм заканчивают.

Кэрри говорила так много, что я никак не мог сконцентрироваться; я даже начал не на шутку бояться, что она Эдриен разбудит, – я был не рад, что она пришла. Мне казалось, что у нас с Родом есть право находиться у постели больной – наши голоса имели значение в ее внутреннем мире, хоть и разное. Но Кэрри все портила; она была не глупее нас, но более стереотипной, более практичной. Она пыталась взять на себя присущую ей роль мамочки.

– Если хотите, можете поспать на диванчиках, а я посижу, – сказала она. Но у нее тут же зазвонил телефон. Я не знал, кто это – наверное, еще какая-то худая женщина среднего возраста, которая не может заснуть из-за антидепрессантов.

Кэрри в подробностях рассказала ей о состоянии Эдриен: операция завтра утром, но всего лишь предварительная, чтобы стабилизировать ее состояние, а потом Эдриен придется бороться, потом физиотерапия. Затем Кэрри перешла к ее биографии. «Нет. Нет-нет. В колледже не училась. Даже школу не закончила. Ага. Ага. Но она хорошая девочка. Прилежная. Да. С самого детства. С детского сада. Но у нее столько проблем…»

Я встал и положил руку Кэрри на плечо. Она даже не дрогнула, наоборот, приняла мое прикосновение как нечто само собой разумеющееся, как утешение. И продолжила разговор. Шелк ее блузки потеплел у меня под рукой, и я, наконец, опустился на корточки и постарался быть как можно деликатнее.

– Думаю, мы с Родом сегодня останемся с ней. И попробуем поспать.

Кэрри прикрыла трубку рукой.

– Хорошо.

Может быть, конечно, я все выдумал или у меня уже голова шла кругом от усталости, но мне как будто бы пришлось сверлить Кэрри взглядом, сидя рядом на корточках, стараясь донести до нее, что будет лучше, если она уйдет.

– Хорошо, – повторила она, – но тебе не помешает записать мой телефон.

Прижав мобильник к уху, Кэрри продиктовала мне свой номер, заставляя свою бедную собеседницу ждать. Наконец, она вышла, и слышно было, как она продолжила беседу, уходя вдаль. «Да, я снова тут. Да, у них все нормально, думаю, они справятся».

Род улыбался – над моей отвагой, над моей дурацкой потребностью защищать территорию.

– С ней все непросто, – сказал он.

Почти всю ночь я слушал, как Род храпит. Я сам, насколько мне известно, никогда не храпел, и я сравнил себя с Родом неделю назад – он храпит один в Род-Айленде, я, скорее всего, тих, как рыба, в Бруклине.

4

Стабилизирующая операция Эдриен прошла успешно. Шею зафиксировали, на грудные позвонки надели скобы. Все утро я сидел и ждал с остальными.

Я пообщался с Ким Уил.

– Государственная служба здравоохранения как-то организовала посадку деревьев. Мы ездили все вместе, и ты, скорее всего, не помнишь, но я была в твоей машине. По полу каталась пивная бутылка, – я посмотрел на нее.

Она – на меня. Ким не поняла.

Я вскинул руки, чтобы доказать свою невиновность.

– Пивная бутылка касалась моей ноги!

Ким рассмеялась.

– И я всю дорогу сидел на твоем заднем сиденье, как-то ужасно скрючившись, чтобы до нее не дотрагиваться, – я поднял ноги в воздух и чуть не свалился с больничного кресла. Люди стали поворачиваться в нашу сторону.

Ким рассказала, как они с Эдриен подружились. Оказалось, что они вместе ходили на йогу, до того, как она перебралась на запад.

– А я, кажется, говорил ей что-то о тебе. Мы вспоминали «Франклина». Я сказал что-то о тебе, и на Эдриен это произвело впечатление. Она вся посерьезнела.

Ким вытаращила глаза, пытаясь изобразить холодный и богоподобный взгляд Эдриен.

Я кивнул, чтобы ее подбодрить.

– Йога, наверное, ей легко давалась, – предположил я. Мне показалось, что это Ким как-то разозлило, так что я добавил: – Эдриен превосходно умела концентрироваться.

– Рассказывай, – ответила Ким.

Я уставился на нее.

У нее глаза засверкали.

– Ну, видишь ли, я не знаю, как вы с ней общались, но она могла целый день медитировать.

Ким все улыбалась.

– Она говорила, что ты преподавал ей историю искусств.

Я резко махнул рукой.

– Ничего я ей не преподавал.

– Мы все время пили смузи, – сказала Ким, – после йоги. Нам всегда хотелось есть – у нас вся группа была сплошные мамочки. Вообще меня эта ситуация забавляла, я постоянно думала, что вот, Эдриен Букер, такая таинственная девчонка, бросила школу. Ну, о ней всякие сплетни ходили, понимаешь. И вот мы с ней сидим в кафешке «Сэлад Эллей». Да она еще и с тобой встречалась.

Я устал. Ночью почти не спал. Утром я держался на адреналине, к Эдриен с самого утра начали стекаться посетители, пожелать ей успехов, а я был уже в коридоре и принимал их, как хозяин. Стараясь не замечать до боли яркие обеззараживающие лампы.

– Она говорила, что ты уже сто лет как не выходил на связь.

– Так и сказала?

Ким нарочно сделала голос помягче.

– Почему ты не приезжал?

Я на миг растерялся, в голове поплыло.

– Не знаю. – Я положил ногу на ногу. – Ну, то есть, есть же определенные правила? По прошествии какого-то времени общаться уже не пытаются.

Ким с силой хлопнула по пластиковому диванчику.

– Я после этого еду к Джеми Ливингстону.

– Да?

– Джим, и тебе надо бы. Вы же дружили, так?

– Ну, мы ездили с ним в одном автобусе. – Мне казалось, что это уже из другой жизни. Я думал, что он и сам, скорее всего, не нуждается в подобной инициативе с моей стороны.

Но Ким дружила всегда и со всеми, такая девчонка, которую любят все. По сравнению с ней я со своей сдержанностью казался почти злобным.

– Тебе следовало бы на какое-то время выйти из больницы, – сказала она. С этим я был согласен.

Наконец, к этой кучке сонной и настроенной несколько скептически молодежи вышел нейрохирург, отыскал отца пациентки и сообщил ему, что операция прошла гладко. Эдриен «была молодцом». Еще несколько часов к ней никого не пустят, так что мы с Ким поднялись и направились к выходу. Но Ким не собиралась уходить по-английски, так что я, как нетерпеливый муж, стоял и ждал, когда она со всеми попрощается.

Мы сели в разные машины. Так в Талсе было принято: целый конвой едет в степь. Я поравнялся с Ким: «Давай поедем не по шоссе, а по Йельскому». Я жил раньше недалеко от этого проспекта. Имя свое он получил еще во времена грязных грунтовок и латунных перил, когда Талсу только закладывали, выбирая в качестве поощрения, я так понимаю, названия посерьезнее. У нас был и Гарвардский проспект. Изначально эти дороги проходили через открытые прерии, но потом их поделили, украсив недорогими трехэтажными домами: районы были еще довольно просторными, и именно тут мы с Эдриен отыскали «Хобби Лобби», «Таргет» и другие громадные коробки с кондиционерами, в которых мы тем летом расслаблялись после обеда. Они стали нам домом. А в детстве мы с отцом после ужина всегда приезжали сюда на заправку. Мы никуда не спешили, поскольку были уже сыты, и наблюдали за вечерним потоком машин, стоя на прохладном гладком бетоне. Я вдыхал пары бензина, как морской воздух. А по субботам мы бегали по делам, в одно место, в другое, туда, сюда, выходили на улицу, раскаленную стоящим прямо над головой солнцем, потом заходили обратно, подкреплялись «Кока-колой» и спасались прохладой кондиционера. Я подставлял голову прямо под струю воздуха. Из обитого плюшем заднего сиденья торчала смазанная железяка, потому что они в нашем минивэне были складные, и я часто засовывал туда палец и нюхал смазку.

Я посигналил и показал Ким, что нужно остановиться в «КвикТрип», к которому мы как раз подъезжали, и купить чего-нибудь попить.

– Хочу «Биг-галп» или что-то вроде, – пояснил я, как только мы вышли на улицу.

– Когда ты приезжал сюда последний раз?

– После того лета и родители мои отсюда уехали.

Мы стояли на бордюре возле «КвикТрипа» с соломинками во рту, стыдливо слушая разговор какого-то небритого мужика в телефонной будке у нас за спиной. Он пытался занять у кого-то денег, кажется, у своей бывшей.

– Лидия говорит, что ты здорово помог.

Я задумался.

– Как думаешь, она чувствовала себя покинутой, когда Эдриен переехала?

– Ну. Лидия… – Ким отвела взгляд в сторону. – Она однажды пригласила нас обеих в ресторан на обед, перед тем как Эдриен уехала. Я тогда с ней и познакомилась. Но я считаю, что для Эдриен это был прощальный ужин. И она решила взять меня с собой.

После операции Лидия без церемоний ушла, она спешила на собрание – собиралась купить какую-то геотермальную энергетическую компанию в Техасе. Во время операции она с одним из своих адвокатов, Гилбертом Ли, обсуждала стратегию переговоров в свободном конференц-зале больницы. С самого раннего утра она разрешила мне какое-то время посидеть с ними. На меня их беседа произвела впечатление, особенно ясность мыслей этого адвоката – а также их увлеченность и заинтересованность в отстаивании собственных интересов в такую рань. Бодрствующая часть моего мозга занялась вопросом, сможет ли Оклахома стать лидером в области геотермальной энергетики. Было бы хорошо.

С Йельского проспекта мы с Ким свернули на Двадцать первую – по ней мама возила меня в начальную школу. Я учился в школе получше, чем моя районная, и сейчас мы с Ким повторяли маршрут, которым мы с мамой ежедневно ездили в эту более богатую часть города. Тогда я не задумывался о денежном аспекте, я считал, что те районы просто старше: деревья там выше, и дома более рельефные – мне было совершенно очевидно, что оба эти явления вызваны одной общей причиной: возрастом, из-за него крыши становятся более острыми, трубы завязываются узлами, появляются наросты мансард и балконов, чугунное литье становится шишковатым – деревья же тянутся ввысь, старая поросль расширяет свои владения и тоже подрастает. В том возрасте мне еще не доводилось бывать в двухэтажном доме. В начальных классах нас возили на школьные экскурсии, и на меня большое впечатление производили рассказы о том, что самые старые дома были построены аж в двадцатых годах.

Это означало, что им более шестидесяти лет.

И уже с тех пор, за мою короткую жизнь, Талса стала старше. Деревья обосабливались и росли. Я заметил, что некоторые из тех, что помоложе, посаженные, чтобы облагородить новые торговые центры, со времен, когда я был школьником, взметнули листву в небо, другие наклонились к земле, встав на мостик, другие же как будто держали свою крону на вытянутых руках. Живую изгородь постигла иная судьба – она одичала и раздалась.

Я и так уже отстал от Ким, а теперь еще замедлился, чтобы поглазеть на четырехэтажное офисное здание, мимо которого мы с мамой проезжали каждое утро в восьмидесятых, когда оно еще только росло – я тогда даже не представлял себе, что можно вот так просто возвести строение. Я думал, что все нужное у нас уже есть, вот и все. Например, мне казалось, что у дома с башенками, который, словно стражник, охранял собственный угол, есть своя история и, как я мечтал, военное назначение. Я во многом заблуждался. В клинике, где делали МРТ, были круглые окна, я думал, что это и есть МРТ, эти трубы для пыток. На скошенной крыше «Сан салон» было не просто тонированное стекло, а солнечные панели. А торговый центр «Тюдор коттаджис» с деревянно-кирпичным фасадом оказывался каким-то образом таким же старым, как сама Англия.

Да и сейчас я знал не больше. Меня расстраивало, что у меня не было серьезных взрослых отношений с городом. Вообще-то, я хотел бы быть всеведущим. Но кое-где я бывал – и, увидев с дороги районную библиотеку, я вспомнил стоявший там запах плесени. Воспоминания о других местах были более ситуативными – жутко значимый многоуровневый парк Вудворд, где нам с несколькими друзьями приходилось пробираться через лабиринт розовых кустов. Но особых приключений в моей жизни не было. Я рос в замкнутости своего двора. А куда надо меня перевозили на машине.

Я вспомнил, как меня в раннем детстве водили к врачу – кабинет моего педиатра располагался на двенадцатом этаже того самого медицинского комплекса, в который мы сейчас направлялись, – я минут по пять стоял у огромного окна, пытаясь сориентироваться. Я видел реку и несколько знакомых высоток с офисами, море деревьев, но домов разглядеть не мог: они, естественно, никуда не девались, просто стояли под деревьями, но я тогда этого не знал. Я, разумеется, узнал располагавшийся совсем рядом модный торговый центр, по бокам которого торчали наросты красных телефонных будок, похожих на английские; но за ним тянулось поле, а за ним – еще одно, и я думал, бывал ли кто раньше на этом поле, знал ли кто о его существовании, отмечено ли оно на каких-нибудь картах. А на самом деле это было футбольное поле школы «Кашиа Холл», прекрасно всем известное.

И я совершенно не понимал, с какой стороны мой дом. В городе машин, когда сам не умеешь водить и когда тебя возят, пристегнув ремнем безопасности, ориентироваться мало у кого получается. Это как глубокая тишина с перекосом, как источник беспокойства, как нечто, что ты все пытаешься нащупать, но никак не можешь ухватить.

Мы с Ким ехали вверх на лифте – казалось, что мне все это снится, как будто бы в кабинете моего врача из детства должна состояться встреча выпускников. Разумеется, педиатрии там уже не было, отделы в больнице поменялись местами – но чисто физически пространство осталось тем же самым: та же планировка, те же окна. Ким позвонил какой-то парень по имени Рэндал, а я встал вроде как у того же самого окна: вот река Арканзас протекает под мостами Тридцать первой улицы, потом Сорок первой, потом Шестьдесят первой, а потом уходит в сторону, так что, только прижавшись щекой к стеклу, я могу проследовать за ней до Сто первой. Потом я сделал шаг назад и принялся рассматривать разбросанные то здесь, то там офисные высотки, торчавшие из деревьев. Я попытался вспомнить, как они называются, на каких перекрестках стоят. Мне нравилось расставлять ориентиры на невидимой схеме улиц, разложенной, словно сеть, на земле под раскачивающимися на ветру деревьями.

Ким прикрыла трубку рукой и улыбнулась.

– Иди первый. Он тебе обрадуется.

Джеми лежал в палате без окон, смотрел телевизор – тот крепился к потолку, а Джеми сидел на кровати с пультом наготове. Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд обратно на экран, собираясь переключить канал, но передумал. Джеми снова повернулся ко мне, пытаясь понять, что мне нужно.

И тут он меня узнал.

Мне надо было бы подготовиться, что сказать. Но все, что я мог – это просто предстать перед ним, чтобы он меня увидел.

Джеми разволновался и поспешил преподнести себя, оторвав дальнюю от меня часть задницы от матраса и протянув мне руку.

– Как дела? – Взгляд у него был прямой, хотя он поглядывал на колени, словно искал что-то.

– Угадай, кто меня сюда привел. Ким Уил, – таковы были мои первые слова. Словно этой маленькой иронией я мог компенсировать большую.

Мы начали с того, кто как жил. Я заметил у него обручальное кольцо – Ким велела мне обратить на это внимание. Джеми с женой хотели переехать в Нью-Йорк или в Нью-Джерси.

– Мы с Мелиссой попробуем устроиться там учителями, – сообщил он.

Я вздохнул.

– А я… – и нахмурился, – я подумываю о том, не вернуться ли сюда.

Джеми эта мысль понравилась. Он готов был полностью поддерживать Талсу. Рассказал, что тут на ближайшее время намечено серьезное обновление центра. Тут есть и лофты, и квартиры.

– Прямо как в большом городе, – с улыбкой сказал он. – Ты вернешься домой, я поеду в Нью-Йорк. Обратная утечка мозгов.

С женой Джеми познакомился на съезде любителей комиксов. Она училась на медсестру в Оклахомском государственном университете, а когда вернулась, стала работать воспитательницей в садике. А ему еще предстояло защитить диплом в области компьютерных наук, после чего Джеми собирался преподавать в старших классах. Я сказал, что мои родители, которые тоже были учителями, вышли на пенсию и переехали в солнечный Галвестон.

– В их жизни Талсы теперь как будто и не было, – пошутил я.

Джеми сухо фыркнул.

Я продолжил сетовать на переезд родителей.

– У них что, и друзей тут не было?

– Они все, наверное, в Феникс уехали.

Мы с Джеми шли на сближение.

– Мне надо бы поехать учиться в Германию по обмену, – сказал я. – Они там со всеми друзьями контакт поддерживают, даже с начальной школы – навсегда. Сидишь ты такой в баре, и тут твой приятель получает эсэмэс и сообщает тебе: «Это Георг из деревни. Он сейчас подойдет».

Джеми кивнул головой, как мудрец.

Я не унимался.

– А в Америке, наоборот, положено исчезать с концами – ну, если определенного успеха достиг, понимаешь. Как, например, Элайджа. То есть если тебе выпала честь произносить прощальную речь на выпускном, это все равно что смерть – ведь, по сути дела, ты встаешь, говоришь, а потом пропадаешь в каком-нибудь далеком университете. Суть всех социальных структур, в которых мы взрослеем, сводится к тому, что мы крепко дружим в течение ограниченного периода времени, а потом разрываем эти отношения. Старшие классы школы, потом колледж. Еще летние лагеря. Фу. Так что и мои родители успешно отработали и переехали.

В какой-то мере я бахвалился. Но Джеми тоже сказал, что утратил связь со многими – хотя даже не переезжал. Иногда он натыкался на кого-нибудь в магазине. Но чаще всего в видеопрокате. Наша одноклассница, одна из самых умных, недавно устроилась работать репортером в местных новостях.

– Я иногда вижу ее по телику.

– Да уж, – продолжил я, – вот мы говорим о том, что теряем связь с людьми, хотя мы их тогда, возможно, и не знали.

– Ее это не касается, – Джеми показал на Ким, стоящую в дверях, – она до сих пор всех знает.

Мы повернулись к ней, Ким вытащила стул. Мы были как будто бы два старых сыщика, а Ким пришла к нам на консультацию. Она аккуратно села. У Ким Уил всегда было больше друзей, чем у Джеми Ливингстона или Джима Прэйли. И когда она присоединилась к нам, динамика изменилась. Она принялась расспрашивать Джеми, как он себя чувствует. По всей видимости, его лечение приближалось к концу. Но я особо не слушал.

– Ты помнишь Эдриен Букер? – внезапно обратился к нему я.

– Нет.

Ким подняла глаза.

– Помнишь, Джеми. Она во «Франклине» училась.

– Да?

– Она была тихая, – сказал я, – но дружила с Чейзом Фитцпатриком и ему подобными.

Он открыл рот, словно в озарении, но оно не пришло. Тогда он его закрыл.

– Она бросила школу раньше времени, но, может, ты все же вспомнишь, она типа художницей была, – продолжал я. – Из семьи нефтяников. Обедала одна – возле сборных домиков.

– А! Она была в той пьесе, – Джеми забарабанил пальцами по матрасу, пытаясь вспомнить название.

Я надеялся на хоть какой-то намек. Но мой взгляд поплыл за его кровать, кто-то повесил на стену фотографии. Мне захотелось посмотреть на жену Джеми. Казалось, что снимки свежие, по большей части с какой-то вечеринки – на улице, под синим навесом. Небольшая группа людей: мне не удавалось угадать, кто же вышел за моего старого друга с автобусной остановки. Было непонятно. Никто из празднующих как будто бы не знал, что их снимают для фильма про социальную энтропию, разорванные связи и крушение отношений. Хельга – как я назвал женщину в толстых очках, помахивающую кулаком, которая на каждой фотке оказывалась в какой-то нравоучительной позе и которую я счел не женой, а какой-нибудь главенствующей тетушкой – руководила не каким-то маргинальным озлобленным меньшинством, а счастливой, нормальной, самодостаточной дружеской компанией.

Джеми щелкнул пальцами.

– Она разодрала своих детей! Такая высокая блондинка.

– Медея?[19] Ух ты! – Как здорово, что Джеми вспомнил. – А я об этом начисто забыл. Но это точно была Эдриен – она же как из греческой трагедии или типа того.

Мы рассказали Джеми о том, что с ней случилось.

– Вообще-то я прилетел, чтобы ее навестить, – вставил я.

– Так вы…

Я кивнул, как будто впадая в мечты.

– Летом после первого курса колледжа.

Джеми ждал.

– Мы встретились на вечеринке, – добавил я. Я думал, что сила моих чувств будет достаточно красноречива. Но если я скажу об этом вслух, то она как будто уменьшится. – И тем летом мы были вместе.

Больше я ничего не стал рассказывать. При этом я как будто бы ждал, что комната вокруг нас сейчас закружится, и в ней возникнет полноразмерная диорама со сценами из «Блюмонта», диванчиком из студии, террасой в небоскребе Букеров. Может, я смолк чересчур надолго. Джеми наморщил лоб и прочел что-то по моим глазам: я так давно этого ждал. Если конкретно: произвести на него впечатление.

– Так, ладно, – сказал он, – значит, вы были на связи?..

– Вообще-то нет.

Джеми чуть не рассмеялся. Но это бы выглядело ненормально, и он сдержался. Однако улыбнулся, его небольшое лицо залилось краской.

Я поставил себя в неловкое положение, Джеми это тоже, похоже, выбило из колеи, – он заморгал, убрал волосы с глаз.

Ким не поняла, что произошло. Она начала описывать какие-то сложности, связанные с реабилитацией Эдриен. Джеми стало скучно.

– Эта ваша подруга из семьи Букеров, которые занимаются нефтью, ведь так? Тогда… ну, зачем вы вмешиваетесь в их дела?

Ким как будто удивилась.

– Ты про Лидию Букер?

И Джеми ответил, громко и нараспев, как люди произносят очевидную житейскую мудрость:

– Если вы возьмете у Лидии Букер хоть цент, значит, скоро она будет править вашим бизнесом. – И пояснил: – Жена моего брата работает на фонд «Гринвуд Фаундейшн». Лидия Букер дала им десять тысяч долларов. Шесть месяцев спустя они уже хотели вернуть эти деньги. Даже обсуждали этот вопрос на собрании. То же самое и с другими некоммерческими организациями. Репутация у нее еще та.

– А в чем была проблема? – поспешно спросил я.

– Я не знаю. Лидия Букер хотела, чтобы ее человек выступил на крупном торжестве. У нее была какая-то суперидея, и она не поняла, почему это никому не понравилось.

– Злая бабка Талсы, – пошутил я дрожащим голосом.

– Точно.

Я широким жестом изобразил, будто подношу к губам сигарету, и захлопал глазами, изображая утомленную и властную Лидию. Но Джеми, конечно, не понял, что я передразниваю ее манеры.

А Ким улыбнулась.

– Действительно, думаю, это похоже на Лидию, – она закивала. – Отчасти поэтому Эдриен и держит дистанцию – она совершенно не склонна все настолько контролировать, и у нее нет этой…

– Властности?

У Ким загорелись глаза.

– Точно.

– Так ли это? – пискнул я. И заговорил тише: – Ведь именно то же самое, что в Лидии кажется склонностью к доминированию, я люблю в Эдриен. То есть, когда мы встретились, я понял… ну, вы можете себе представить, или должны понять: чтобы быть художником… в ней тоже есть что-то королевское.

– Тебе, пожалуй, надо на ней жениться и войти в их семью, – предложил Джеми.

Я, наверное, покраснел.

– Я лишь хотел сказать…

– Нет, не переживай. Все так и есть. Когда я с ней встречался, я был охвачен мечтами. Эдриен жила в небоскребе. И в колледже не училась – даже не поступала туда, представляете, в наше-то время. Мне от этого просто крышу снесло.

– Потому что это глупо, – ответил Джеми.

– Ну, знаешь. Ты, Джеми, собираешься стать учителем в простой школе. Естественно, такова твоя точка зрения.

– Да я просто о том, что денег нужно до фига, чтобы додуматься отказаться от обучения в колледже. Она же никогда себе на жизнь сама не зарабатывала?

Я утратил дар речи.

– Джеми, она бы тебе понравилась, – сказала Ким. – Такая умница.

– Я хотел сказать, что не все могут позволить себе плюнуть на колледж и так жить, вот и все.

Последовало долгое молчание. Было влажно. В соседней палате по телевизору верещала обезьяна.

– Эдриен однажды сняла клип, – начал я напряженным и сдавленным голосом. – Она идет ночью по тротуару, чуть севернее отсюда. На участке между Черри-стрит и 244-й. – Я посмотрел на Джеми. – Голая.

Я скрестил ноги.

– Камера наезжает и показывает лицо Эдриен, потом отъезжает и показывает все тело, потом обратно. Лицо серьезное, словно она осознает, что голая. Как ты понимаешь, эротики в этом никакой. На самом деле смотреть на это было тяжело – она сняла это для меня одного. Ролик длился целых пять минут. В конце оператор опускается на колени и снимает монументальный вид снизу, она стоит такая и смотрит вдаль, все.

– Это ты делал?

– Нет-нет, Чейз. Чейз Фитцпатрик.

– И их не застукали?

– Нет, конечно же. Мы не ради этого все задумали.

Ким вежливо задержала дыхание. По лицу Джеми было видно, что он считает это самой идиотской и, возможно, самой отвратительной выходкой, о которой он когда-либо слышал.

– Понимаешь, – сказал я, – она заставила и меня принять участие в съемках подобного клипа. Один раз.

Джеми нахмурился.

– Это был какой-то обряд инициации?

– Нет. Искусство. Ну, то есть. В полночь, еще перед тем как мы вышли, я такой говорю: «А пить мы не будем?», и Эдриен ответила: «Нет, мы должны делать все осознанно». Она сказала, что мне предстоит что-то демонстрировать. А Чейз – ее второй, ну, вы понимаете – нес ночной фильтр. Вскоре я оказался на пассажирском сиденье и думаю: ну, наверное, надо раздеваться. Они нашли хорошее место – улица была темная, дома там все стоят на крутом холме, перед ними дворы, вниз ведут ступеньки. Так что мимо чьих-то окон я не ходил.

И это был мой фильм, я режиссировал. Так что я заставил Чейза выйти из машины и навести камеру на пассажирское сиденье. Я хотел досчитать до ста, но меня хватило только до десяти, потом я вышел, такой самоуверенный, как будто на мне был деловой костюм. И старался не потерять этот вид. Думаю, какое-то время это выглядело комично – а я не этого хотел. Мне пришлось дойти до угла, перейти через дорогу, вернуться. Чейз снимал меня, ну и я тут такой, – я махнул рукой. – Это одно из таких событий, как когда понимаешь… – я уставился в сторону, слова на языке как будто умерли. Я вдохнул поглубже.

Они молчали. Ким сидела, сильно завалившись на локоть, и выглядела как-то странно. Она не знала, что сказать.

– Может, я чересчур разоткровенничался, – сказал я.

– Нет-нет, – Джеми попытался усмехнуться.

«Уличного бойца», как мы называли эту серию, мы в Интернет не выкладывали. Единственная запись, старая кассета, хранилась у меня. Хотя у Эдриен могла быть копия. Я надеялся на это.

Ну, я, по крайней мере, мог сказать, что открылся перед ними.


Джеми о своем прогнозе почти ничего не сказал, но, как я понял со слов Ким, дела у него обстояли весьма прилично. Он сможет жить нормально. Ему лишь понадобится человек, который сможет регулярно к нему ходить и ухаживать за ним, оставаясь на ночь-другую. Судя по фотографиям на стене, такой человек найдется. Казалось вполне вероятным, что Джеми Ливингстон с автобусной остановки в среднем возрасте окажется более богатым на любовь и друзей, чем Эдриен Букер.

Я собирался следующим утром лететь в Нью-Йорк. Но это казалось совершенно нереальным. Впервые с момента моего прилета небо над Талсой затянуло облаками, как будто бы наши дома и дороги прикрыли куском ваты. Ким поехала к реке, она сказала, что снимает там квартиру. А я направился в центр. Но остановился и зашел в проверенный временем музыкальный магазин «Старшип Рекордс энд Тейпс».

«Старшип» некогда был обычным домом, маленьким, с остроконечной крышей, скрипучий деревянный пол в нем даже не заменили, как и дурацкую планировку. Почти все диски стояли в закрытых стеклянных шкафчиках по периметру комнат. Мне пришлось попросить помощи в поисках, продавец, который и не слышал об Эдриен, порекомендовал поискать в ящиках со скидками. И я нашел его. «Спокойствие», так назывался альбом Эдриен Букер. В простенькой картонной упаковке с маркировкой «местные исполнители».

Я вернулся в машину и вставил диск. Громко я делать не хотел. Окна были опущены. Я не хотел, чтобы что-нибудь лопнуло от ее голоса. Хотя я даже не был уверен, что это музыка Эдриен. Я посмотрел на коробку. Ее живые выступления были такими порывистыми, обескураживающими, сейчас же я слышал совершенно нормальные, хоть и резкие гитары и барабаны.

Ей всегда было важно выступать именно вживую. Слова служили ей краской, своим вокалом она плескала ее, размазывала, наносила хлесткими мазками, Эдриен распевала, перепевала, иронизировала над словами и колдовала, или же пела, как литургию, торжественно и мрачно. Иногда она становилась буйной – и рвала ритм. Насколько я знал, Эдриен не верила в выражение чувств пением: толпу завораживала именно ее холодность. Все ее движения были продуманными и четкими. Даже когда она начинала завывать, и я ждал срыва… на сцене я все равно видел лишь величественную фигуру, осматривающую своих зрителей. Пела она всегда неподвижно, словно кто-то рисовал ее портрет – как Мона Лиза, или как Вашингтон на долларовой банкноте.

Когда я проезжал под эстакадой внутренней развязки, что-то заставило меня снова увеличить громкость. По-моему, началась вторая песня, которая оказалась намного мягче предыдущей: в голосе, не складывающемся на барабаны, я уже узнал Эдриен. Он теперь был не пилящий, как раньше, а плывущий.

Я услышал ее голос впервые с тех пор, как оказался в Талсе. Я подъехал к бордюру и остановился – улица была мертвенно тихой. «Утро пришло слишком скоро», – пела Эдриен. Идеальный мифический сюжет певца-песенника: у нее проблемы, она начинает петь тише, чтобы ее обнаружили, может, ее бывший, когда вернется ее искать. Но мне вовсе не казалось, что Эдриен разговаривает со мной: она обычно так не выражалась. Я как будто заглянул в ее дневник и узнал, что она втайне от всех складывала предложения очень аккуратно – хотя с нами разговаривала обрывочно, междометиями, как будто на что-то отвлекаясь. Но Эдриен совсем не походила на людей, склонных вести дневник. Она никогда не говорила ничего вроде: «Я стараюсь, стараюсь, / Чтобы все получилось, / Потому что ты меня любишь». И голос ее приобрел какие-то другие характеристики, стал более поверхностным, что ли, и это ошеломило меня больше всего. Казалось, что она завязала что-то внутри себя в узел и туго застегнула воротничок на горле.

У меня зазвонил телефон. Это была Лидия.

– Джим, – начала она, – можно с тобой кое-что обсудить?

Она говорила что-то о Роде, я все пытался понять. Связь была ужасная, так что я выключил диск, вышел из машины и торопливо зашагал по тротуару, пытаясь найти место, где сигнал будет получше. Передо мной возвышались небоскребы. «Алло, – периодически повторял я, – Лидия?» Ей скоро предстояло пойти на встречу, и она хотела узнать, смогу ли я снова провести ночь у Эдриен. У Рода возникли какие-то трудности – она сказала, что это обсудим потом, после встречи – с этой техасской компанией, – которая затянется на всю вторую половину дня.

– Мне заехать к вам в офис через какое-то время?

Она удивилась.

– Я рядом, – сказал я.

– Ну заходи, если хочешь. Мы должны закончить в районе шести.

Раз уж я вылез из машины, то пошел дальше пешком. Меня расстраивало, что у меня нет наушников, чтобы слушать Эдриен, гуляя по нашим излюбленным маршрутам. Ведь именно сюда я попал. «Я стараюсь, стараюсь, чтобы все получилось», – тихонько пел я, шагая по пустынной улице. Раздался мелодичный перезвон церковных колоколов, повторяющийся каждую четверть часа, и полетел между домами.

Вывеска «Центра исполнительского искусства» светилась все так же ярко: здесь снова ставят «Богему», ла-ла-ла. Один мой друг, который успел пожить в совершенно разных местах, однажды сказал, что истинный город – это такое место, где можно петь на улицах, не производя впечатление сумасшедшего. Но в Талсе на улице тебя никто даже не мог услышать. Достаточно просто пройтись пешком, чтобы тебя приняли за ненормального. Из-за угла вывернула машина и проехала мимо. Я вспомнил времена, когда еще не бывал за пределами этого города. В том возрасте человек обычно и не против произвести впечатление, будто безумен.

По сути, именно этим так решительно и занималась Эдриен, столь смело и продуманно. Общаясь с ее друзьями, собравшимися в больнице, я не услышал ничего об ее нестандартности, о дерзости ее спонтанных выходок. Однажды она остригла мне волосы, когда я спал. Она продемонстрировала этим… что именно? Свое присутствие и в конечном счете мосты веры, упирающиеся в ее молчаливое ощущение момента. А как Эдриен ходила по улице! Я подумал, вот если бы я увидел ее сейчас – если бы я был из тех техасцев, что приехали на встречу с Лидией, вышел бы на улицу покурить, а мимо меня прошла бы она, молодая женщина, сутуловатая, с выражением абсолютной невозмутимости на лице, с мешками под глазами, в юбке и на каблуках.

Бизнесмену, вероятно, покажется, что с ним заигрывают. Возможно, ее образ надолго задержится в его мыслях. Но, быть может, потом, вспоминая, бизнесмен подумает, что видел ее насквозь с этой ее яркой юбкой и гордо вздернутой головой.

Помню, как-то в студии Эдриен рисовала, а потом повернулась ко мне. «Ты действительно думаешь, что я хороша?»

Она в этот момент держала намазанную краской кисть в руке.

Может быть, она растрачивала свою жизнь ни на что. Я ступил на Главную улицу, и с этого момента как будто начался выдох после задержанного надолго дыхания: все светофоры переключились на зеленый, обогнавшие меня машины, да и все, кто скопился на перекрестке, перестали сдерживаться и покатили дальше. И вскоре исчезли. На самой дороге, на этом одностороннем участке, не было желтой разметки, и она тянулась спокойно, от бордюра до бордюра, подтянутая и полная достоинства, как спина священника.

Я пошел дальше.

Раньше это была грязная улица, полигон хулиганов, в день получки они шатались тут, поливая дорогу пивом, отирались у витрин, пялились в новые крытые галереи банков и двухэтажных офисных зданий. И еще там ходил трамвай. Но с тех пор тут навели порядок, последним спонтанным действом, которое тут происходило, были расовые беспорядки. И то еще до рождения наших родителей. А теперь здесь такая чистота, что даже энтузиастам обустройства города эта улица стала казаться скучной, так что они ведут обсуждения на эту тему и голосуют и переголосовывают за всякие идеи вроде той, чтобы убрать мощеную дорогу и построить пешеходную улицу или просто сменить покрытие, а через некоторое время вернуть на место светофоры.

Жаль, что этим все ограничивалось. Я мог бы добавить стихов, но когда наступит конец света, люди будут вспоминать эту часть Талсы, как пробный запуск. Я использовал центр города как фон для любовной истории – но далеко не все так сознательны. Небоскребы у подножия такие никакие. Как хорошо было когда-то, когда можно было провести руками по спине Эдриен снизу вверх, развести ей лопатки.

Я добрался до «Центра вселенной» и пошел в гору, к площадке, где катались на скейтах. Эдриен рассказывала мне, что Род отправлял ее в Массачусетс в балетный лагерь. Но когда он сам переехал жить в Новую Англию, она перестала туда ездить. Из гордости. Она была такая грациозная по сравнению с Родом: Эдриен могла бы всю жизнь провести в балете. Я воображал, что ее тело как раз для этого. Когда Род уехал, она принялась бродить по ночным улицам. Эдриен могла бы стать ужасным человеком, но не стала. Из гордости. У нее были свои границы, внутренние стены, к которым она относилась с уважением. Во время прогулок, являвшихся ключевым событием утра Эдриен, мы иногда останавливались тут и наблюдали за скейтбордистами. Ребята к этому времени уже были на месте – они прогуливали школу, поэтому и приходили сюда так рано; им же нужно было выйти из дома и куда-то себя девать. Я всегда хотел узнать, что это за люди – и вскоре научился с улыбкой смотреть на их серьезность, как они, словно ястребы, подавались вперед, разведя руки, или же, пытаясь удержаться на ногах, обнимали воздух; мне нравилось, как они сыпали проклятьями, искренне стараясь, как будто при отце. От старших братьев они знали о том, кто такая Эдриен. Да и сами видели ее на всех годных вечеринках, на которые попадали. Разговаривали они с ней, как с крайне сексапильной матерью друга. Частенько они подъезжали прямо к ней, однажды она даже протянула руку, как королева, позволив ее поцеловать, просто чтобы приколоться надо мной, так пристально за этим наблюдавшим.

Сегодня в «Центре вселенной» никого не было, за исключением позвякивающего флагштока. Я глубоко вдохнул. Мне захотелось попробовать запеть, как Эдриен. Я тихонько начал – даже не открывая рта. Но чтобы это можно было назвать «пением», это нужно делать во весь голос. За спиной у меня стояли немые небоскребы, а впереди в знойном мареве струился район кирпичных складов. Я начал ворочать языком и тянуть звуки, как учила меня Эдриен. Я был похож на говорящую доску. Я заставил себя произнести слог, обрывая звук согласной. Потом сделал шаг вперед. Я как будто бы набирал высоту: «Нью-Йорк, Нью-Йорк, Нью-Йооорк». Часть «Нью» была простой, но потом надо было опускать челюсть, подняв при этом брови, и перейти в более широкий «Йор». А ведь в Нью-Йооорке меня ждет моя настоящая жизнь. Или?

Я понял, почему Эдриен любила петь: чтобы раскрылось горло, надо найти точку уверенности у себя в животе, самую теплую и влажную. Электрический импульс от мозга должен запустить легкие, это как кончики антенн на крышах зданий мерцают в воздухе красным огоньком – словно пронзая его раскаленными докрасна идеями, как будто именно благодаря им волны шипят в эфире.

Я пошел, смущаясь, в ярком свете своих полумертвых прозрений, к перилам. Навалился на них и снова посмотрел на небоскребы. Петь я не собирался. У меня внутри не то же самое, что у Эдриен, – это мне уже стало ясно. Но если бы только она могла смотреть на то, что вижу я сейчас, и так же сильно этого желать. Как только я узнал, что она попала в аварию, я подумал, что это, пожалуй, самое отважное самоубийство – вытолкнуть из-под себя мотоцикл. Но я ошибся – я спутал ее крайне безоглядное безрассудство и настоящую суть, настоящую автобиографию. Это было больше на нее похоже и верно даже при отсутствии внешних стимулов – следовать своему собственному пути и перевернуться, может, ошибившись, но не утратив самообладания, и полететь, словно манекен.


В шесть вечера солнце склонило голову, и выпуклая резьба на небоскребе Букеров в стиле ар-деко стала напоминать рваные раны – кожу какого-нибудь храма майя.

Для меня все это было реальным: латунная скамейка в фойе, гладкий черный пол. Все разошлись по домам в пять. Дежурный в приемной, возможно, подумал, почему это я иду так медленно и торжественно: это была лента саморазрушения, как будто смотришь в замедленной съемке крушение диорамы, сделанной из обувной коробки: картон прогибается под весом моего ботинка, ломая сохранившийся в памяти образ данного пространства.

– Я к мисс Букер. Она на встрече, но сказала, что мне можно подождать.

Секретарша, сидевшая наверху, обо мне даже ничего не слышала.

– Скажите, что это насчет ее племянницы – Лидия меня ждет.

Лифт задребезжал и поехал вверх, самонадеянный маленький механизм. Я нажал на кнопку с номером этажа, на котором ни разу не бывал, 18. Как и все остальные цифры, она была написана жирным шрифтом без засечек по трафарету на прозрачной желтой кнопке, которая извечно казалась грязной, как старый игральный кубик из кости. Я провел рукой по всему ряду цифр, поднявшись до декоративной панели, на которой маленькими золотыми точками была выгравирована солнечная корона; светились они ассиметрично, как ветвь Млечного пути в стиле ар-деко. Моя рука казалась очень юной и до жути розовой на этом золотом фоне. Эдриен всегда была готова тут целоваться; ей нравилось махать рукой камере системы безопасности. Но на этот раз, когда двери открылись, передо мной оказался офис.

Рабочий день закончился, было тихо. Слышались голоса, но в коридоре, куда я вышел, я никого не увидел. Коричневая мраморная плитка с белыми прожилками. Все было таким уродливым: батареи и прочая арматура такая же старая, как в наших обычных школах, построенных во время того же бума. Но тут все это хотя бы сохранилось получше и выглядело почище. Впереди показались двое мужчин в костюмах, это их голоса я слышал, кажется, они вышли из туалета и снова скрылись за углом. Я отступил, но потом завернул за тот же угол вслед за ними, увидев, что за их спиной закрылась огромная дверь. А перед этой дверью сидела секретарша.

Она провела меня к диванчику; я тут же встал и попросил показать мне, где туалет. Я умылся, но и после этого мое лицо выглядело так, будто я плакал. Это от недосыпа. Мне могли бы придать сил две комнаты, располагавшиеся всего двумя этажами выше, та спальня, в которой я провел такое внушительное количество ночей – но я решил и не думать об этом. Мне сказали, что Эдриен там уже не живет. Она переехала в Лос-Анджелес. Я вышел, сел и стих. Секретарша раскладывала пасьянс.

Я целый час просидел в тишине, потом, наконец, Лидия и все остальные закончили и вышли. Под довольное хихиканье дверь открылась, показалась Лидия с улыбкой на лице – и она как будто бы заулыбалась шире, когда заметила меня – но виду не подала. Я даже не мог понять, кто из них ее сотрудники, а кто из Техаса, пока Лидия не указала некоторым из них на дверь, сказав, что в холодильнике найдется чем перекусить, она упомянула что-то еще, я подумал, что прибор для конференц-связи, а потом повернулась ко мне, в то время как группа мужчин, видимо, из ее компании, пошла дальше.

– Лидия, извините, я не знал, что к сегодняшнему вечеру нужно подготовить.

Она улыбнулась и кивком головы указала в сторону, на дверь, которую я до этого не замечал. Она была невелика, но вела в просто превосходную комнату. «Мне надо сводить этих людей поужинать», – сказала Лидия.

Эти окна! Я всегда обращал на них внимание снаружи, они были длиной во весь этаж и словно шарфом обматывали шею небоскреба – это была одна из самых интересных особенностей на горизонте Талсы. Помню, когда Эдриен впервые пригласила меня подняться в пентхаус, я был несколько разочарован, поняв, что это не те самые окна. Но смотреть из них сейчас было унизительно: на углу каждого перекрестка стояло такое же высотное здание, так что в итоге почти ничего, кроме других офисов, и видно не было.

В тот час, что я сидел на диванчике в коридоре, я пытался восстановить полные тоски факты, которые мне рассказывали о довоенных офисных зданиях Нью-Йорка – это были казенные строения со встроенными в потолок вентиляторами – и их снесли только недавно в пользу новых офисных комплексов с энергосберегающими лампами и эргономичными креслами. В «Букер петролеум» стояли резные деревянные стулья с ножками, похожими на мускулистые лапы животных; потолок высокий и темный. Судя по простому черному платью Лидии из мятой ткани, можно было бы ожидать чего-нибудь более аскетичного; из нее получилась бы хорошая хозяйка галереи, как ворона в белой клетке. Но когда она села, по-хозяйски властно схватила подлокотник изогнутой рукой, шея вытянута вверх, а за спиной небрежная акварель с морским пейзажем, стало ясно, что Лидия уже впитала все это в себя, подчеркнуто оставаясь в Талсе самой собой, держа компанию у себя под крылом так же, как она могла бы оберегать свою семью.

– Это Рода.

– А?

Лидия указала большим пальцем на пейзаж.

– Род рисует?

– Рисовал. – Кресло под ней скрипнуло. Она рассматривала меня. Мне приятно было думать, что Лидия меня оценивает.

– Вы говорили что-то о нем по телефону.

Лидия резко повернулась в кресле, словно я своим вопросом застал ее врасплох. Встреча, очевидно, прошла хорошо, может, она позволила себе забыть о больнице.

– Рода сегодня не будет.

– Что-то случилось?

Вид у нее был скучающий.

– Не знаю. – Лидия взяла тонкий, как палочка, микрофон и ткнула им себе в подбородок. – Эдриен скоро должна очнуться. Но у нее все будет хорошо. Состояние у нее стабильное, это самое главное.

Потом она заговорила в микрофон:

– Буду через пять минут.

– Есть какие-то сложности с анестезией?

– Нет, но она что-то бормотала.

Эдриен просто не хочет приходить в сознание, подумал я.

– А Род, где он?

– Он хочет, чтобы сегодня у нее побыла я.

Я нахмурился, такая логика меня не впечатлила.

– Джим, – сказала она, – суть в том, что Рода сегодня не будет. А мне нужно поспать.

Я снова должен был прийти к одиннадцати.

– Я дам тебе денег на еду, – сказала она.

– Лидия, – начал я, – я хотел спросить, как прошла встреча…

– Да, пока мы там сидели, у меня вдруг всплыла в голове утренняя сцена: когда выступал Гилберт, я подумала: где же Джим? – она рассмеялась.

– Значит, мне все же следовало зайти. Я гулял по центру, снова смотрел на наши достопримечательности.

Лидия ухмыльнулась.

– Достопримечательности?

– Да.

– Да, – согласилась она, – надо было приходить. Мог бы научиться чему-нибудь. – Лидия поднялась. – Ладно, я знаю, что ты улетаешь утром, не хочу тебя перенапрягать.

– Лидия, я уже не уверен, что хочу возвращаться в Нью-Йорк.

Она поймала мой взгляд.

– Лидия… хотел спросить, как думаете, смогу ли я работать в «Букер петролеум»?

По ее лицу я ничего не мог понять.

– И?

– Ну, я, наверное, думал, что надо хотя бы спросить. Наглеть я не хочу, меня просто эта мысль взбудоражила, и очень захотелось разузнать.

– Тебе нужна работа? – она заволновалась.

– Пожалуй, да.

– Расскажи поподробнее.

– Ну, – я хватался за воздух перед своим лицом, как бывает со студентами, когда им кажется, что вот-вот удастся победить заданный вопрос. – Может, я смогу устроить свою жизнь в Талсе.

Лидия пристально смотрела на меня. Надеюсь, она мне поверила.

– …или, может, вы знаете, где еще я могу пригодиться в нашем городе…

– Нет-нет, – от этой мысли она отмахнулась, – но как же твои обязательства перед нью-йоркским журналом?

– Думаю, мой босс поймет.

– Что именно?

– Что мое место не там.

Лидия подождала, желая удостовериться, что я договорил, потом нахмурила лоб, как будто скептически, как будто я ее чуть не оскорбил. Несколько секунд она смотрела в окно.

– Это как-то связано с Эдриен?

– Не напрямую.

Она улыбнулась.

– Встреча прошла так, как мы ожидали, – сказала Лидия. Ее голос стал неровным; теплота, которую я заметил в начале разговора, остаточное свечение после встречи, рассеялась. – Мы будем ставить тепловые колодцы по всей северо-восточной Оклахоме. И чтобы слияние компаний прошло легче, мне придется увольнять людей.

– Ладно. Понятно.

Она улыбнулась, глядя себе на колени, пряди седых волос упали вниз.

– Думаю, мне можно взять еще одного ассистента на это время. Но я не знаю, о такой ли работе ты думал.

– Я бы с удовольствием выслушал ваше предложение.

– Джим, ты производишь впечатление очень амбициозного человека.

– Да.

Лидия была настороже и легонько кивала. Потом развела руки.

– Я не знаю, что тебе порекомендовать. Тебе эта идея пришла в голову только в эти выходные?

– Я всегда хотел вернуться, – я неопределенно махнул рукой. – Моя жизнь в Нью-Йорке была совсем уж пустой.

Лидия кивнула, потом начала качать головой из стороны в сторону, меняя угол наклона, размышляя.

– Ладно. Давай завтра поговорим.

Мне нужно было встать, но я не знал, как посмотреть на висевший за спиной занавес. Но я все-таки это сделал и увидел, что уже начало смеркаться. В окнах появилось отражение кабинета. Акт сыгран, мы замолчали, отражаясь в окне – она в простом платье, я в хороших брюках; мы держали спины ровно, как актеры в театре, а офис был нашей сценой. Я пропускаю Лидию вперед: она обходит стол, я следую за ней и закрываю за нами дверь.

5

Я поехал обратно в больницу: с головы до ног современный соискатель, тонкая рука лежала на рычаге переключения передач, сферическая голова не годилась ни на что, кроме как для шаржа на современную жизнь. Я снова забрался на крышу «Святой Урсулы» и угостился вискарем, чтобы отметить даже не столько успех в разговоре с Лидией, сколько свою устремившуюся вверх жизнь. Раньше всегда все максимально выходило из-под контроля в момент приземления. Я пошел обратно вниз лишь тогда, когда моя напыщенность в достаточной мере поплыла под воздействием алкоголя, и мне стало дышаться, как девятнадцати– и двадцатичетырехлетнему одновременно.


Эдриен лежала в мерцающем свете своих мониторов. Я уставился на нее. А потом вышел в коридор за кофе.

– А, вот ты и проснулась, – сказал я, когда вернулся. – Кофе хочешь? – Я принес два стаканчика.

Эдриен уже несколько дней лежала без сознания. Ей столько всего кололи, что у нее, скорее всего, были видения. И она слышала при этом нас, неправильно истолковывая во сне наши слова. Ее голова, тяжелая от лекарств, едва держалась, внутри все покрылось коркой, заполнилось страхом, все размазалось, не разобрать, что к чему. После аварии она, по словам Лидии, еще ничего внятного не сказала. Предположительно, Эдриен ничего и не понимала. Но тем не менее, согласно их красивым словам, она боролась. Барахталась. Наверное, как-то она догадалась.

Когда на нее надевали шейный корсет, Эдриен бормотала: «нет воды, нет воды, нет воды»; это мне рассказала и Лидия, и Род. Пустили этот слух врачи; якобы это было доказательством того, что свою вспыльчивость она не утратила.

Я пододвинул к кровати пластмассовое кресло, поставил его вровень с рукоятью, положил на него подушек, чтобы самому сидеть на той же высоте.

– Может, тебе интересно, почему я сюда приехал, – сказал я.

Я заметил, что сенсор размером с кредитку, который крепился к ее груди, наполовину отошел, и наклонился, чтобы поправить его. На коже под ним началось раздражение, но я все равно прилепил его обратно.

Пока я стоял, склонившись над Эдриен, мне хотелось подтянуть и одеяло. Я затаил дыхание. На ней было так много повязок, и все они зашелестели, когда я попытался его поправить. Я натянул одеяло по самую шею, а потом снова плюхнулся в кресло.

– Ты думаешь, почему я приехал, – я взял второй стаканчик с кофе и поднял его, зажав между ладонями и держа пальцы вверх; я заставлял себя пить. Я поднял тост.

– За Эдриен Трисмегист[20], убийцу индейцев. Динозавра и друга. Древнего трицератопса.

Я подтянул брюки и снова пошел в туалет. Писсуар был похожий на изваяние и очень чистый. Я вспомнил, что когда-то пытался писать Эдриен серьезные письма по электронной почте. Возможно, для нее они не имели особого смысла, но я, бывало, тратил на их сочинение все воскресенье. Это были самые радостные дни того семестра в колледже, больше я никогда не чувствовал себя столь красноречивым. Или таким реализовавшимся, как после бессонной ночи, когда я бродил по кампусу, настолько опустошенный, будто дописал дипломную работу или что-то вроде того. Я бродил по паркам, снова и снова прокручивая в голове отправленное письмо. Но из всего этого до сих пор я помню лишь одну фразу: «Эдриен, связи между нами с тобой куда более сложны и великолепны, чем я один сам по себе». Когда мы были вместе, она подобную бредятину мне писать запрещала.

Я считал ее лучшим своим редактором, чем колледж – Эдриен была резка и пугала меня куда больше, чем тамошние преподаватели. Она стремилась являть собой противоположность меритократии: рожденная в богатой семье, по большей части не располагающая к себе, сгорающая от талантов, полученных без труда. После встречи с ней я постарался стать таким же, забегая вперед самого себя, как собака, и лаял на своего нудного хозяина, не понимая, почему этот человек за мной не поспевает. Вот что я мог бы написать во вступительном сочинении для колледжа:

Когда моя бывшая девушка попала в аварию на мотоцикле и сломала позвоночник, я многое понял о себе. Я научился расслабляться. Осознал, что она, возможно, совершенно забыла обо мне. А я помню, какой она была благородной и честной. Я понял, что никогда раньше просто так не сидел и не смотрел, как она спит. Я никогда не замирал на месте. Я никогда не позволял себе в ней усомниться. Я раньше ни разу не останавливался на месте и не смотрел на нее. Это было важно.


Я думал, сколько еще Эдриен пробудет без сознания. Мне очень сильно хотелось с ней поговорить. А ведь я мог бы уехать завтра, а она и не узнала бы никогда, что я вообще прилетал. Если бы я исчез, у Лидии бы испортилось обо мне мнение, но это было бы и неважно.

В палате Эдриен оказалась медсестра. Когда я вошел, она аж подскочила.

– Здравствуйте, – сказал я.

Она проверяла и поправляла провода – спешно, как телефонистка на коммутаторе. Одеяло снова было отвернуто, как до того, как я пришел.

Теперь в палате пахло средством для мытья окон. Когда медсестра ушла, воцарилась гробовая тишина, только в теплопроводах слышался какой-то звук. Или нет, скорее это что-то в палате, что-то из нового оборудования щелкало и постукивало – я осмотрел его – или, может, это штаны Эдриен, похожие на костюм астронавта, которые, сдуваясь и надуваясь, обеспечивали циркуляцию крови в ногах – но выяснилось, что они уже не работают, их выключили.

Я встал, обошел кровать и встал с другой стороны. Левое предплечье Эдриен, загипсованное так, что стальной шплинт доходил до самых кончиков пальцев – двигалось в локте. Рука совершала спазматические движения или что-то в этом духе; и гипс время от времени стучал по алюминиевому перильцу: тук-тук.

– Ты меня пугаешь, – пробурчал я, хватаясь за рукоять кровати. И подумал вдруг, не завидую ли я ей в том, что это она здесь лежит. – Скоро ты преобразишься, – сказал я. – Много времени это не займет. Старая Эдриен прекратит свое существование. У тебя вырастет новая кожа, новые кости. Пятое, десятое. Может, тебе даже втягивающиеся когти сделают.

– А руки?

Это была она. Карандаш, брошенный с балкона пентхауса. Я обязан был за ним полететь…

– …руки у тебя прекрасные.

Эдриен так резко провела загипсованной рукой по перильцам кровати, что я отскочил.

– Эта нет, – ответила она, отчаянно колотя ею.

– Гипс, – зашипел я, хватая руку, чтобы не дать ей его разбить. – Она в гипсе.

– Ничего не вижу, – объяснила Эдриен уже почти обычным тоном.

Снаружи летело время, а я уставился на ее открытый рот, на его оживший, саркастически искривленный контур. Эдриен хрипло дышала, не зная, что делать. Она не понимала, кто я такой.

– Сходить за медсестрой?

Ее лицо с завязанными глазами усохло даже еще больше, она казалась раздраженной.

– Больно, – сказала Эдриен.

– Знаю. – Я все еще крепко держал ее за руку.

Она подняла губу. Десны у нее были просто восхитительные, как самая красная сердцевина арбуза.

– Ты мне мешаешь, – задыхаясь, сказала она, – вы все мне мешаете. – Эдриен уже пыталась опереться на локоть, словно хотела подняться, но потом сдалась и начала вместо этого правой рукой, без гипса, показывать вверх и влево, а потом неуклюже, как плавником, махнула в сторону повязки; я нерешительно потянулся и схватил и эту руку тоже, опустив ее на место.

– Эдриен.

Она постаралась вырвать руку, но я не отпускал. Я чувствовал под своими пальцами все мышцы-сгибатели по отдельности, как клавиши пианино, игравшего что-то безмолвно и страстно. Это была сама Эдриен. Губы у нее кривились, смягчались, снова кривились. «Иди за сестрой», – наконец выпалила она. Я повиновался; выпустил руки и буквально у двери обернулся – она думала, что я ушел. Эдриен ловким движением выгнула здоровую руку и внезапно дернула голубую повязку. Она смялась и перекосилась, обвиснув на веревочке. Эдриен рванула еще раз, в этот раз подцепив ее большим пальцем снизу – я подскочил к кровати и отдернул руку, тогда она подняла другую, в гипсе, мне пришлось опуститься на локти для опоры, я уже держал обе руки, чуть не навалившись на нее телом, чтобы Эдриен не дергалась. Лицо мое оказалось над ее лицом: на месте повязки теперь виднелась ушибленная скула, рана на коже казалась совсем свежей, и мне нужно было как-то вернуть повязку строго на место – а из-под ее края уже показался глаз – белок красный, как кровавое озеро, а моргающее веко – черное.

– Это нужно для лечения, – выдохнул я, стараясь придать своему голосу властности. – Не нанеси себе… черт! – Эдриен резко ткнула большим пальцем в мою руку и принялась ковырять вены на моем запястье. На миг я отпустил ее и тряхнул здоровую руку с такой силой, что даже испугался, что сломаю и ее.

– Эдриен!

Резинка повязки соскользнула с самой широкой части головы и начала потихоньку сжиматься и съезжать. Пока я лежал рядом, видимая часть глаза стала больше, в красноте показалась тонкая, как лезвие, синяя полоска, газообразная корона вокруг мертвой черной звезды, расширенного зрачка, дыры в пространстве. Мне нужно было сделать что-то с собственным перекосившимся лицом. Я одновременно и хотел и не хотел, чтобы она меня узнала. Насколько я знал, зрение у Эдриен пострадало. Я как можно поспешнее отпустил загипсованную руку и попытался поправить повязку. Вяло моргавший глаз распахнулся. Зрачок уменьшился в размерах, в нем появился проблеск разума. Вернув повязку на место, я стал думать, увидела ли она меня.

Гипс взлетел и ударил меня по голове, ноги Эдриен затряслись как будто против ее желания. Мне следовало бы позвать медсестру, но после удара было слишком больно, я не мог даже посмеяться над тем, что она меня стукнула, и моя голова упала на подушку возле ее уха.

– Эдриен. Ты первый раз очнулась?

Она молчала. Ухо молчало. Голова страшно болела.

– Послушай, – сказал я, и мой голос словно затопил меня моей самостью. Я перестал шептать. – Ты знаешь, что произошло?

У нее сжались губы.

– Знаешь, что ты в больнице?

– Да, – ее дыхание напоминало теплый и вонючий ветер. – Я думала, что ослепла.

– Ты спину сломала.

По ее телу снова прошел спазм, механическое упорство жизни, потом Эдриен подняла руку в гипсе повыше и долбанула по рукояти. Зловещий звон заполнил палату. Я подождал, когда рука упадет, потом накрыл ее своим телом, моя грудь к ее груди, мои руки поперек ее рук, моя голова рядом с ее головой, и лежал так, пока ее тело не содрогнулось, как замедляющийся пропеллер, говоря об окончании спазма. Я чуть не целовал ее. Я слегка приподнялся и увидел, что Эдриен сжала губы, как будто бы вот-вот что-то придумает.

Потом сильная оранжевая рука оттащила меня в сторону, медсестра принялась крутить краник, регулирующий дозу морфия, и две личинки заползли Эдриен в кровь.

– Вы должны были меня позвать, – сказала сестра, когда глаза Эдриен под повязкой, вероятнее всего, закрылись.

– Она очнулась.

Медсестра осмотрела ее.

– Ну, вы ее успокоили.

– Я не сделал ей больно?

Она напряглась. Это была пожилая женщина, сильная, я видел загорелую морщинистую кожу у нее на локте и на запястье.

– Она пыталась снять повязку, мне пришлось ее держать.

– Вы пьяны.

– У меня изо рта пахнет? Изо рта еще долго пахнет.

Медсестра задумалась.

– Она вас ударила? У вас кровь, – она начала осматривать мою голову, я поморщился от боли. Она вышла и принесла марлю и медицинский спирт. – Я позвонила ее матери, – сообщила она.

– Вы имеете в виду тете? Лидия сказала, что хочет попробовать отоспаться…

– Ну, теперь она едет сюда.

– Зря вы не предупредили. Что, случай такой серьезный?

– Она просила позвонить ей, если пациентка очнется.

Я принялся скрести язык ногтями, пытаясь избавиться от привкуса виски. Потом сел и стал ждать. Звякнул лифт, в застеленном ковром коридоре послышался стук каблуков, я понял, что это Лидия. Она остановилась в дверном проеме, заполняя его весь. Одета она была не по сезону, в шубу, лицо изможденное, без макияжа.

– Лидия, здравствуйте.

– Она очнулась?

Я объяснил про морфий. Не дожидаясь расспросов, я рассказал вкратце о повязке и спазмах. Но не стал упоминать, что пил. Лидия скинула шубу и положила ее, словно одеяло, Эдриен на живот. Слушала она вежливо, кивала, но больше никак не реагировала. Потом вышла, предположительно, чтобы поговорить с сестрами.

Вернувшись, Лидия на какое-то время задержалась в ногах кровати. Я думал, что она сядет в кресло, но она так и стояла, напряженно, вцепившись в рукояти. Я раньше и не предполагал, что и у Лидии бывают такие моменты.

– Что сказали? – спросил я.

– Она будет без сознания еще несколько часов, – Лидия с деловым видом уселась напротив меня. Я разглядел, чего не хватает на ее лице: подводки. – Джим, у нас есть время.

– Я помню, что вы выспаться хотели.

Она едва заметно улыбнулась и встряхнула головой, снова бросив взгляд на Эдриен. Потом опять посмотрела на меня.

– Джим, итак. Ты полетишь обратно утром?

– Думаю, нет.

– Ну, полагаю, было бы лицемерием делать вид, что я не в состоянии найти тебе место. Я еще с отделом кадров не говорила. Но в самом крайнем случае я смогу взять тебя за собственный счет.

– Это было бы для меня честью.

Лидия властно приосанилась.

– Тем не менее, Джим, я предпочту говорить откровенно. Я не хочу, чтобы ты делал то, в чем потом можешь разочароваться. Так получается, что образования и опыта работы в данной сфере у тебя нет. Да и у нас особо интересных позиций тоже нет.

– Возможно, именно интересная позиция мне и не нужна…

Она нахмурилась.

– Ну, ты можешь стать моим личным ассистентом.

– Я бы с радостью.

– Но, Джим, это не очень престижная работа.

Лидия ждала вопросов.

– Что мне придется делать?

– У меня несколько ассистентов, у них разные обязанности. Как что появится. Так что по-разному бывает. Я, конечно, не буду тебя просить навести порядок в моей аптечке или нечто подобное – я не такую работу имею в виду. Но, возможно, надо будет организовать прием, искать, у кого заказать ужин и цветы. Или поручу тебе исследовательский проект, и неделю придется просидеть в библиотеке.

Все так просто. Лидия назвала цифры, напомнив мне о том, что стоимость жизни в Талсе куда ниже, чем в Нью-Йорке. И она явно не знала, как мало я там зарабатывал.

– Лидия, мне нравится ваше предложение.

– Тебе лучше его обдумать.

– Возможно, переезжать мне придется уже скоро. Может, я решу прямо сегодня ночью и поставлю Нью-Йорк в известность.

Лидия велела мне снять номер в отеле и поспать.

У меня на счету оставалось всего 147 долларов, но я ничего об этом не сказал. Воспользуюсь кредиткой. Я встал и вышел, без ничего, только с кошельком и ключами от арендованной машины в кармане. Мне даже в голову не пришло искать свой багаж.


Под звездным небом лежало пустое шоссе. Это был вечер пятницы, так что движение рассосалось. Я ехал медленно, не набирая обороты. Моя машина была мухой в огромном пустом сарае неба. Летучая свинья, сказал я. Пойманная в силки и запряженная.

Эдриен очень удивится. Что бы я ей ни рассказал – о Нью-Йорке, о редакторской работе, о своих стихах – ее бы не впечатлило. Все это было преходящим, – собственно, если ты отучился в колледже и болтал языком, то меньшего от тебя и не ждали. А то, что я попросился к Лидии на работу – вот это дикая выходка, она изменит мое будущее, и Эдриен узнает в ней это мое безумие и грусть, за которые она меня любила, ну или должна была любить, в чем я пытался ее убедить. Я смогу быть доволен по меньшей мере тем, что хотя бы в этом аспекте я резко повзрослел. Я понял, что сделал заявление. И Эдриен придется в него поверить.

Я был рад сбежать из больницы и отметить произошедшее наедине с самим собой. Я выехал на 169-е шоссе и начал осматриваться. Так я нашел себе отель. Перед «Эмбасси Суитс» лежала трапеция поросшей травой ничейной земли, ограниченная 244-й и «Броукен-эрроу», которую не было видно с дороги. Я попросту съехал с трассы где положено и поставил машину.

Портье на месте не оказалось, и я вышел в просторный атриум. Он тянулся разинутой пастью до самого верха, до стеклянного потолка, и был окольцован террасами, а на каждом этаже висела тусклая зеленая табличка с надписью «Выход». Я почувствовал себя внутри орбитальной станции и вдруг понял, что этот вид мне знаком. Я уже бывал тут в детстве.

Я, похоже, везде уже раньше бывал – не слишком ли я перестарался? Рядом оказался бассейн с тропическим водопадом, устроенным на коричневых оклахомских камнях. Я пошел в туалет и разделся, вернулся в одних трусах и нырнул. Кошелек я для удобства оставил у бортика. Когда появится портье, я помашу кредиткой.

Погрузившись в воду, я почувствовал, как начали развеваться мои волосы. Я оттолкнулся от дна и поплыл туда, где едва мог стоять, в самый глубокий конец, и зацепился там пальцами ног за выступ. Вода плескалась у подбородка. Пахла она ковром. Я наблюдал, не выйдет ли кто-нибудь на террасу на верхнем этаже. Сначала будет какой-нибудь предвестник, приглушенный звук открывающейся двери, позвякивание ведерка со льдом. Хотя на самом деле я ждал Эдриен. Вода в бассейне казалась какой-то плотной, даже напряженной. Как только я разожму пальцы и всплыву, нечто из темноты подкрадется по ковру и ударит меня. Вся эта вода была словно костюм толстяка, квадратный и желатиновый, включивший в себя меня, ограничивая мои движения, и мне бы в таком случае хотелось бы, чтобы пришла Эдриен и снова меня ударила, чтобы полетели брызги, и она колотила бы меня и колотила своим тяжеленным гипсом. Вдруг ей до меня больше не добраться. Казалось, что нависшая надо мной пустота именно об этом и говорит. Эта глубина – это такая беспомощность, думал я.


Когда я проснулся, потолок показался мне свежеокрашенным. Словно он в мгновение ока превратился в йогурт, и в этот же миг я проснулся. И принялся моргать. Настроение у меня поднималось. Может, от неожиданной роскоши кровати в отеле, но мысль о новой работе приводила меня в восторг. Я думал, что поездка домой получилась крайне удачная. Я выйду на работу. Эдриен выздоровеет. Может, она даже будет рядом какое-то… простирающееся передо мной будущее казалось поразительно пустым, но оно было мое, это я его таким сделал, и меня это радовало. В полотенце и той же рубашке, которая была на мне вчера, я дерзнул выйти в фойе, чтобы попробовать раздобыть крем для бритья и другие необходимые вещи. Я понимал, какая это редкость – проснуться таким счастливым. Я с тоской посмотрел на игравших в бассейне детей, они кричали и брызгались в этой огромной пустоте.

Мой рейс до Нью-Йорка был на десять. Если бы я вышел из стеклянных скользящих дверей отеля прямо сейчас, в полотенце, и взял такси, я мог бы успеть. Я едва заметно улыбнулся сам с собой. Вот как я себя чувствовал: в губительном безвыходном положении. И мне было от этого хорошо, я как будто дезертировал с войны. На стойке регистрации мне дали и крем, и бритву. Накануне я пообщался с ночным портье. Он обнаружил меня в бассейне, мы приятно побеседовали. Я сказал, что вообще-то я местный. И хочу вернуться, у меня интервью с Лидией Букер. На него это произвело впечатление. Он поинтересовался, какое жилье я буду подыскивать. Его сестра – агент по недвижимости. Я ответил, что на самом деле хотел бы поселиться в доме, которого раньше не видел, на улице, на которой никогда не бывал.

Соскребая перед зеркалом крем с подбородка, я сделал лицо посерьезней. Я мог бы путешествовать бизнес-классом. Но где начало стыдного? В моем номере была вторая кровать, комплект полотенец, кусочек мыла размером с фишку для покера, завернутый в фольгу цвета персика. Я взвесил свое положение. Принимая душ, я, как послушный пес, рассмотрел вариант возвращения в Нью-Йорк: можно же в любой момент найти еще билет. Я подумал об Эдриен. Может, она уже проснулась и сидела в кровати. Я не смог сдержаться и представил себе ее с восстановленной кожей, без синяков, без порезов, что ей в больничной кровати хорошо и удобно. Может, я даже и не знаю, как вести себя после своего внезапного повторного выхода на сцену, но она-то наверняка придумает. Эдриен сможет принять меня с королевской осанкой, хоть и сидя. Я снова вышел в полотенце из ванной и положил телефон возле чистого блока бумаги с эмблемой отеля. Надо сейчас же позвонить в Нью-Йорк и сообщить об увольнении.

Возможно, стоит позвонить и Маркусу.

Ему, во-первых, надо будет искать нового соседа – по сути, если я найду себе замену вовремя, вероятно, мне не придется платить за октябрь. Можно разослать письма всем своим знакомым, тем, кто не в Нью-Йорке, но может приехать – ну и сказать, что я сам уезжаю. Но подробности я Маркусу боялся рассказывать. Он уже достаточно наслушался моих рассказов об Эдриен, у него может сложиться предвзятое мнение: ну вот, Джим убегает от жизни. Умница Джим бросается на помощь людям, которым он и не нужен. Отворачивается от Нью-Йорка. Как будто бы он для этого города слишком хорош. Делает вид, что у него есть какая-то родина, куда его зовет кровь предков, в эти жилые кварталы и дворы Талсы. Джим-бойскаут навязывается своей трагически искалеченной бывшей. Причисляет себя к кругу людей, которые едва его знают. Умница Джим пытается сделать искусственное дыхание резиновой кукле. Наверное, так Джиму просто удобнее жить. Он придумал себе какую-то девушку и бросил нью-йоркских друзей. Он уходит из журнала, потому что боится писать. Размечтался о «настоящей работе».

Мне надо подождать, для начала поговорить с Эдриен, а потом позвонить ему. Если она скажет мне что-нибудь человеческое, я расскажу Маркусу, и к этому он отнесется с уважением. Когда в деле замешана девушка, полагаю, безумие вполне допустимо.

Но вернемся к работе: заявление нужно сделать официально. Набирая номер своего босса, Хелен Мэк, я представил себе ее залитый солнцем кабинет, обычный рабочий день. Из окна открывается вид на полуденные небоскребы.

– Алло? – Как только я услышал ее голос, у меня сложился образ себя самого: способный, наивный. Молодой человек из Центральной Америки.

– Привет, Хелен.

К моему ужасу, главной темы беседы стало состояние Эдриен. Хелен, видимо, угадала, кем именно она для меня являлась – музой. Хотя начальница совершенно недооценила глубину. Мысли ее устремлялись к самому главному вопросу, притягивающему ее внимание, как магнит: сможет ли Эдриен ходить, когда это станет известно? Даже когда я сказал, что увольняюсь, она интерпретировала это лишь как следствие моих переживаний, вызванных аварией, – как неуклюжую попытку проявить мужество. Особенно она расстроила меня сообщением, что если я в ближайшие пару недель передумаю, то меня возьмут обратно. А еще Хелен хотела, чтобы я все это время звонил ей и рассказывал, как идут дела у Эдриен. Завершить разговор было крайне трудно.

Я захлопнул мобильник и положил согнутую в кисти руку на колени. Вот я сижу за письменным столом в номере отеля с телефоном на коленях. На обоях цветочный орнамент, белый на белом, матовые, как бархат, листья и лепестки. Старомодные. Я медленно протянул пальцы и дотронулся до обоев. Потом резко подскочил и пошел одеваться. Некоторое время назад мне пришло сообщение от Дженни: народ собирается обедать в забегаловке рядом с больницей Святой Урсулы. Я пойду туда.


Гвалт нашей группы меня восхищал. Мы всей толпой вошли в дверь, и обедающие, сидящие за отдельными узкими столиками, посмотрели на такое стадо молодежи настороженно. Официанток не было видно – я уже кое с кем поздоровался, в первую очередь с Дженни – и взял бразды правления в свои руки, предложив занять пустые кабинки у стены. Я двинулся в ту сторону, и все скопом пошли за мной. Я думал, что Дженни сядет со мной. Но каким-то образом вышло так, что я застрял за столиком с одними пацанами, в том числе с Ником. Парня, который сел рядом с ним, я видел впервые, но ему уделялось много внимания, он постоянно шутил, и беседа держалась на его злобноватых ремарках. «Ох, как мне нравится твоя нежная белая кожа, Ник. Мне так повезло, что я успел сесть рядом с Ником». Мой сосед слева начал рвать пакетики с солью. Я завел всю группу сюда, и теперь мне стало неловко от этого; собственный голос казался мне слишком громким, и когда подошла официантка, я чуть не прокричал свой заказ. «Подайте желе, подайте соль», – говорил я, когда еду подали. Никто и не интересовался, кто я такой.

– Эдриен просыпалась, – сообщил мне Ник.

– Говорила что-нибудь?

– Ну, она очень слаба. Напоминала папу римского по телевизору – лишь едва вытягивала руку и пыталась кивать тем, кто пришел. Ей еще надо окрепнуть. Врачи говорят, что ее тело сейчас в состоянии полного шока. Месяцы уйдут. Так что да, пока она могла произнести только «привет» да «спасибо».

– А о своем состоянии что-нибудь говорила? Как-то комментировала?

– Не в курсе, все вообще-то в основном ее подбадривали. Она много улыбалась, наверное, это хорошо.

– А ночью у нее просто крыша поехала.

– А. Ты с тетей разговаривал?

– Я был с Эдриен. Это я ее разбудил. А она начала метаться в кровати, – я посмотрел на других ребят за нашим столиком.

Шутник не обращал на меня никакого внимания, а Ник свел брови.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Ну, настроение у нее было не очень! – ответил я небрежно, чтобы не утомлять остальных. – Я думаю, это как раз подтверждение. Многие в больнице храбрятся перед окружающими. Но не Эдриен. Она была слишком зла.

– Конечно, – хотя лицо у Ника не излучало уверенности.

– Когда я с ней разговаривал, Эдриен вообще не казалась слабой. Но жаловалась на боль, а еще она думала, что ослепла. И ей жутко хочется снять повязку с глаз.

– О, ее сняли…

– Правда?

– Да, она глаза едва открывает, но понятно, что видит…

Ник попросил сидевших рядом ребят выпустить его и пошел в туалет. Я уткнулся в тарелку, хотя думал совсем о другом. Рядом со мной велся путаный разговор, я пристально смотрел на участников беседы. Но никто этого не замечал. Я принес с собой пакет с фотографиями, сделанными тем летом, когда я встречался с Эдриен. Они были квадратного формата, я уже забыл, на какой фотоаппарат я снимал, но помню, как относил пленку на проявку. И как забирал напечатанные снимки, думая: с какой завистью, наверное, работник фотостудии смотрел на фотографии Эдриен. На этих глянцевых квадратных фотокарточках она казалась прекрасной, как никогда, на них была поймана сама ее сущность. Одна мне нравилась больше всего: ее рука с подкрутом взлетает перед лицом, чуть не выйдя из сустава, мизинец выставлен вперед. Наглядное изображение экстаза.

Упала тарелка. Ее лишь недавно принесли, лишь недавно положили на нее еду, и вот она уже прыгает по полу, а фарфор разлетается вдребезги. Все отреагировали так, будто тут совершенно ничего страшного нет, но я был просто в шоке. Я сидел не шелохнувшись: как будто бы мой взгляд изначально был направлен туда, куда она упала, и я засвидетельствовал удар об пол. После этого мне захотелось уйти. От всего этого я почувствовал себя крайне мерзко; я оставил десятку, не спрашивая, хватит ли этого. Незаметно выскочил и ушел.

Я ехал в больницу, чтобы наконец поговорить с Эдриен, и вспоминал тот случай, когда мы съели таблетку и решили пойти пешком из центра до самых окраин. Мы выбрались из района Брэйди, прошли под эстакадой внутренней развязки, нам было хорошо, потом мы поднялись на зеленый холм, на котором стоял университет, а к северу от Хэскела обнаружили водохранилище. Пересохшее. Мы пошли прямо по его дну и потом заблудились в районе с кривыми дорогами и многочисленными тупиками, так что тут уже пришлось начать задумываться. Белых в этой части города почти не встречалось, нам было жарко; я стал тереть большим пальцем между лопаток Эдриен, все настойчивее и настойчивее. Наконец, мы выбрались к мусорке большого продуктового магазина, обошли его, и перед нами разъехались двери. Это оказался магазин оптовой торговли, и я от отчаяния заполнил анкету, чтобы стать их клиентом. Потом мы попытались отыскать воду; полки с товарами были в два этажа высотой. Мы нашли огромные палеты с одиночными бутылками, также можно было купить пятилитровый кувшин или сменную бутыль для кулера. Мы забрались за палеты и улеглись там в темноте, где никто не мог нас увидеть, со всех сторон стояли товары. Мы были предельно спокойны – лучше всего я помню именно наше бесстрашие и аккуратность; ушли мы лишь тогда, когда Эдриен захотелось петь. «Я хочу петь», – сказала она. Мы выбежали из магазина рука об руку, вообще мы старались за руки не держаться, но тут устоять не смогли. «Идем туда?» – я показал на стоянку сбоку от здания, машин там вообще не было. Но она ответила, что хочет петь очень громко. Мы нашли телефонную будку, в справочнике отыскали номер такси, и оно увезло нас домой, в пентхаус. Я принялся бегать из комнаты в комнату, открывая окна. И потом она пела и пела. Я кусал ее за соски. Но когда действие таблетки кончилось, я поймал себя на том, что прижимаю Эдриен к кровати, чтобы она не пошла на террасу. Я боялся, что она хочет спрыгнуть. Она клялась, что это не так, но я ей не верил. Эдриен всегда была такой глубокомысленной. И за послабления критиковала себя очень строго.

– Черт, как это было тупо, – сказала она. – Почему мы этим занимаемся?

– Можно больше не повторять, – ответил я. Естественно, тоже уже рыдая.

– Но тебе это нравится, Джим. Видно же, что тебе этот опыт приносит удовольствие.

– Да, очень нравится.

Я все еще крепко держал ее руки. Хотя Эдриен больше не вырывалась. Ее охватило омерзение. Дело не в том, что под воздействием наркотиков мы сначала веселились, а потом грустили, скорее вначале мы становились умными относительно эмоций, а потом глупыми.

Я наконец заметил, что окна еще открыты, мы стали замерзать. Я уговорами затащил ее в теплую ванну.

– Надо сделать что-то в покаяние, – сказала она.

Мы решили, что раз сейчас десять вечера, а мы очень устали и уже помылись, то нужно снова одеться, спуститься и еще раз проделать весь путь до водохранилища.

– Мы обойдем его один раз по кругу, а потом вернемся, – решительно заявила Эдриен, завязывая шнурки. – Сделаем все безупречно, компенсируем свои утраты.

Я знал, что по пути мы вместо этого решим пойти в круглосуточную забегаловку и съесть блинчиков. Но вслух этого не сказал. Я знал, что надо предоставить событиям право разворачиваться самим собой.

Но я ошибся. Мы действительно устало шагали по периметру водохранилища в свете звезд, поужинали яйцами вкрутую и осторожно легли в постель, молча и ничего не делая, чтобы не испортить картину.

Когда я остановил машину возле больницы Святой Урсулы, было уже около часа дня, небо затянуло облаками. В моей груди сидел страх. Теперь, наверное, можно было бы позвонить родителям и позвать их обратно в Талсу. Я буду теперь здесь жить, скажу я им. Можете навещать меня, когда захочется.

6

Я замер. В комнате было пусто, ее кровать исчезла. Совсем, а аппараты, подставки и капельницы со свисающими гнутыми трубками остались.

Я медленно развернулся, не желая ничего видеть. Шуба Лидии валялась на кресле. На столе вместе с едой, оставленной Родом, лежала ее папка с зажимом, распухшая от недозаполненных формуляров.

Я снова со знанием дела осмотрел капельницы и их повисшие трубки. Вчера, когда Эдриен увезли на операцию, все это поехало вместе с ней. Вон тот пакет с зеленой наклейкой я сам позавчера держал в лифте. Его никогда не отсоединяли, а теперь трубка от него свисала, как слоновий бивень, и с нее капало.

Услышав шаги медсестры, я застыл. Меня же тут не должно быть. Они должны были запереть эту дверь, чтобы не впустить меня. Я человек неопытный. У меня за спиной не было ничего хорошего, за что я мог бы ухватиться, белой простыни, которую хочется набросить на подобные вещи. Для меня это был конец меня самого, я не знал, как себя вести. Я не имел никакого представления о границах семьи Букеров. Я уже заплыл на такую глубину. Все их черные дыры слились в одну…

Я вышел в коридор и прошел мимо Лидии, а потом только понял и остановился. Она тоже обернулась, ее фигура выделялась в толпе, она хоть и ссутулилась, но держала себя в руках. Она поманила меня пальцем, и мы отошли в сторону, встав в застеленную ковром нишу возле фонтанчика с питьевой водой.

Веки у нее дрожали, она собралась с силами, секунду помедлила, а потом кивнула.

– Она ушла.

Когда Лидия произнесла эти слова, по моим щекам полились слезы.

– Да, – сказал я. Лицо было мокрым, как от пота. – Я просто… – Я тупо смотрел. Голос обломился, как ветка.

Лидия принялась качать головой, словно отбивая такт. Она тоже плакала.

– У нее образовался тромб, – Лидия резко дернула рукой, – он может дойти до мозга.

Я неосознанно протянул руку и коснулся ткани ее манжеты.

– Когда…

– Я была с ней в палате, заметила, что она совсем притихла.

Я не начал хватать ртом воздух. Я, по сути, наоборот, был неподвижен. Из глаз лишь лились горячие слезы, единственная улика против меня, перечеркивающая мое лицо крестом.

– Лидия, а если это я виноват? Если я ей навредил? Я же мог.

– Я спросила об этом. Не хотела, чтобы оставались какие-то сомнения. Но врачи сказали, что это случилось мгновенно, сегодня около полудня. Твоя совесть более чем чиста, – Лидия снова собралась.

– Но она дергалась. Я схватил руки, а ноги все равно безумно тряслись. Мне пришлось согнуть руки, чтобы она не ударила себя по повязке… Возможно, он тогда мог оторваться – я имею в виду тромб.

– Нет.

– Но, может, тогда он образовался?

– Спазмы у нее были все время. Виновата больница. Медсестра, которая отключила штаны.

Я едва мог вдохнуть, но язык не останавливался.

– Как от костюма астронавта, помню. Эдриен внезапно заговорила. Не знаю. Мне следовало бы подумать…

– Джим, я искренне считаю, что ты был поразительно добр к ней.

Мое сердце расцвело благодарностью. У Лидии закралось в отношении меня крохотное подозрение, и она немедленно все разузнала, в этом она молодец, у нее глубокий и продуманный ответственный подход. Для босса это хорошее качество. Но еще я почувствовал, что она за максимально короткое время дала мне столько своего внимания, сколько могла выделить.

Я пошел в туалет плакать. Для этого нужно было пересечь коридор и завернуть за угол. Я как будто бы спешил поскорее довезти давшую течь бочку с водой. Там я сразу же заперся в кабинке.

Когда происходит подобная трагедия, поначалу это завершенное событие. Тебе не надо его обдумывать, решать, что же оно значит. Потому что оно сильно тебя опередило, и непосредственно осознание потери позволяет с ней смириться. Но потом снова накрывает – опять пронзает боль, и даже сильнее, чем в первый раз. Я стоял, уперев ладони с растопыренными пальцами в обе стенки, закрыв глаза, отчаянно пытаясь обозначить в своих мыслях, кем была Эдриен. Я даже не мог представить себе ее лицо. И меня это бесило. Но хотя бы я мог плакать, не было нужды сдерживать себя в этом… И тут я вспомнил, как она открыла глаза, ее расплющенный красный нос на подушке. А чуть позже тем же утром Эдриен подошла к шкафу и принялась двигать вешалки с обычным девчоночьим апломбом, разговаривая при этом со мной.

Я опустил крышку унитаза и принял позу, которую рекомендуют в случаях укачивания в самолете, опустив голову между колен. Мне хотелось одного – собрать в мешок все, что с нами было, замотать и отдать все скопом Лидии с Родом. Как бумажный пакет с гвоздями. Они бы встряхнули его. И поняли, насколько хороша она была. Теперь я хотел, чтобы все это знали – мне немедленно потребовалось придумать нечто безусловное, мысленный надгробный памятник Эдриен.

Я крадучись вышел из больницы по запасной лестнице, которую показала мне Дженни, по ней же мы с ней ходили на крышу. А в этот раз я пошел вниз и выскользнул через восточное фойе. Но машина стояла с другой стороны больницы. Забирать я ее не намеревался. Я хотел уйти под открытым небом. Это был ужас. Я бежал в ужасе. Я пересек стоянку и пошел вверх по поросшему травой склону, подпирающему шоссе и уходящему вслед за ним на север, впритык с ограждением. Но все равно у меня пока не было ощущения, что я остался один, меня еще могли увидеть из больницы, так что я дождался паузы в потоке машин и поспешил перебраться на противоположную сторону. Через шесть полос. Издалека начали сигналить приближающиеся машины, и, перепрыгивая через ограду с противоположной стороны, я ощутил укол вины – за то, что столько выделываюсь. Я бросился бежать вниз с холма, чтобы скрыться из виду, в поросшую травой ложбину, где пролегала подъездная дорога.

Я тяжело дышал, и от этого как будто бы становилось легче. Над головой нависли тяжелые тучи. Я всю дорогу не сомневался, что пойдет дождь, но этого не произошло. Я успел испытать много различных чувств. Я шел по шероховатой траве, которую, очевидно, косили где-то раз в месяц. Я успел подумать и об этом. Я много о чем успел подумать, и, шагая по этой высокой траве, я как будто бы совершал грубую ошибку, ворошил прошлое. Теперь я могу отметить каждую мысль об Эдриен знаком ее смерти, и, сделав это со всеми своими мыслями, я их в некоторой степени обезврежу. И я сделаю это.

Я надеялся, что она меня не увидела, когда с глаз соскользнула повязка. Может, в поле ее зрения мое лицо было лишь белым шаром или надавившим на нее громадным пальцем. После пяти лет пустоты.

Когда я вышел на Сорок первую, мои мысли уже начали искажаться от усталости. Я присел на пять минут на бордюр, а потом отправился обратно.


В палате я застал Рода и Лидию, они стояли спиной друг к другу и разговаривали по телефону. Лидия махнула мне рукой, прося уйти в коридор, потом вышла сама и взяла меня за руку. По телефону ей выражали соболезнования. Она скорбно поддакивала: «Да. Правда. Ты права, Фрида». Но движения у нее были неуравновешенные. Она завела меня в лифт.

Как только двери закрылись, Лидия прижалась головой к стене. Она состарилась за это время. Ее лицо напомнило мне мою умершую бабушку: эта грустная, но удовлетворенная жизнью улыбка, присущая пожилым женщинам – будто она смотрит издалека. Меня же это делало бессильным внуком – словно я лишь украшение конца ее жизни. И мне было грустно видеть это же выражение на лице у Лидии: застав ее в этот кризисный момент, я как будто бы взглянул на ее семейное древо, на пустоту в ее жизни.

Лифт спускался на своей веревочке вниз, входили еще какие-то люди. Лидия бросила на меня взгляд. Она очень устала, но смотрела на меня на миг дольше, чем следовало бы. Она все равно что выразительно стиснула или пожала мою руку. Я подумал, что моя преданность Лидии была освящена кровью – и в этом лифте, где воздух имел металлический привкус, где разговаривать буквально запрещалось, я поклялся быть благоразумным в вопросах, разворачивающихся неудержимо, пронзая все этажи больницы, растекаясь по всей Талсе. Когда мы выходили из фойе, Лидия опиралась на меня, вцепившись в мою руку ненакрашенными ногтями, я был как бойскаут, помогающий старушке перейти через дорогу.

– Знаете, Лидия, – сказал я, считая, что она пока еще в моей власти, – Эдриен вас любила.

Она ответила, только когда мы сели в мою машину.

– Я всем всегда говорила, что из-за Эдриен у меня нет своих детей. Ну, поедем за цветами.

Лидия сказала, куда ехать. Я недоумевал: разве цветы не пришлют другие люди? Родственники же не должны их покупать. Но промолчал. Сегодня у Букеров соберутся соболезнующие.

– От нас этого ждут, – сказала она. – Мы так делали, когда умер мой дядя.

Я так понял, что теперь я – личный ассистент Лидии.

Показалось солнце, в глаза как будто песка насыпали, и он осушил слезы, и когда я закрывал их, моргая, мне очень хотелось, чтобы можно было уснуть. На каждом светофоре я поднимал руки с руля, тер глаза и отдыхал, пока не загорится зеленый. Я совершенно обессилел.

– Как Род? – спросил я.

– Когда у него появился ребенок, все было так странно. Я подумала: ну наконец-то в семье появились потомки. Но, Джим, мы уже много лет назад перестали думать о ней в таком ключе.

– Она семейным бизнесом не интересовалась.

– Ты понимаешь.

– Но и Род тоже, – сказал я.

– Его это печалит, – у Лидии дрожал голос. – Знаешь… ты заметил? Ведь он никогда особо и не знал дочь.

Я держал спину прямой, как преданный шофер.

– Знаешь, Джим Прэйли, что ты можешь для меня сделать? – к Лидии вернулась ее медлительность речи. – Уговори Рода прийти к нам сегодня.

– Хорошо.

– Он хочет улететь, и, ты же понимаешь, он уже не вернется.

Магазин-оранжерея, в который мы с Лидией приехали, был одной из достопримечательностей Талсы; его украшала неоновая роза высотой в два этажа, именно ее бы показали в кино после апокалипсиса, изогнутую и дымящуюся. Мы с Эдриен часто тут проезжали – так что на миг я разозлился на Лидию за то, что она выбрала именно это место из всего многообразия цветочных магазинов нашего города.

Лидия открыла дверь, но потом остановилась.

– Джим, – сказала она, пока я помогал ей выйти из машины. – Я без тебя не устою.

Лидия подчеркнуто опиралась на мою руку. У меня подергивался бицепс. С этой грустной улыбкой на лице в молочном свете оранжереи она выглядела, как под кайфом.

– Что будем покупать? – спросил я.

– Всего в изобилии, – ответила она.

Я усадил Лидию на складной стул, предложенный наблюдательным продавцом.

– Всего в изобилии, – повторил я и начал расхаживать по рядам, стараясь сконцентрироваться. Влажный воздух с запахом удобрений окутал мои мысли, и я пошел в дальний конец теплицы. Мне хотелось остаться одному.

В углу среди суккулентов я нашел оранжевый цветок – вощеный, высотой в большой палец. По моим ощущениям, он подходил Эдриен – такой же недевичий, как она, хотя для похорон он вряд ли годился. Такой надо было ставить возле кровати и ухаживать за ним. Но если я возьму его сейчас, это будет выглядеть изысканно – может, Лидия будет рада, если я принесу ей этот цветок со словами «это от меня». Но я не таких отношений с ней хотел. Я взял три ведра срезанных гвоздик и пошел к кассе, весь такой деловой, но застал там Лидию, которая вытянула руки, как вилочный погрузчик. «Другие тоже неси», – сказала она. Расплачиваясь, она поведала кассиру о племяннице.


Я обнаружил пакет с галстуком. Кто-то нашел его в коридоре и воткнул за спинку дивана, прижатую к стеклу: как будто его следовало спрятать.

Жесткий синий пакетик с обвисшими веревочками золотистого цвета. Мне стало от него не по себе ровно настолько, как я и ожидал.

Я хотел забрать кое-что из своих вещей, оставленных в палате Эдриен, так что я подошел к регистратуре и робко поинтересовался, убрали ли 607-ю.

Я застал Рода, согнувшегося над чемоданом, – он собирал вещи к отъезду. Лидия сказала мне, что он весь день будет заполнять формуляры – она послала ему на помощь своего адвоката, Гилберта Ли. Еще она сказала, что, возможно, подаст на больницу в суд.

– Джим! – Род положил руку мне на плечо. – Ты слышал? – спросил он со слезами в голосе и как будто смущаясь.

– Да. – Хотелось бы мне знать, что сказать. Как будто у меня было семь сумок и кофров и приходилось открывать каждый кармашек и рыться в нем в поисках того, что же я должен чувствовать.

– Остальные все приходили, – сказал он, как я понял, о Дженни, Нике и всех прочих, которые, видимо, вернулись из столовой на полчаса позже, чем я.

– И как? – спросил я.

Род снова повернулся к чемоданам.

– Они сказали, что собираются организовать благотворительный концерт. Уж и не знаю, на что эта благотворительность.

Палата вдруг начала казаться мне очень тесной и вонючей.

– Вы сегодня придете в пентхаус?

Он покачал головой.

– Для Лидии ваше появление очень много значило бы.

Род встал и уставился на меня.

– Джим. Если хочешь, можешь на нее работать, но не думай, что она святая.

Он отвернул от меня свое громадное перекошенное лицо и продолжил собирать вещи.

После обеда я собирался пойти в сад роз в «Вудворд-парке». Я подумал, что в хороших туфлях гравиевые дорожки будут казаться почти как во Франции – тут вспоминается французская поэзия, хоть и многословная, но в то же время жесткая и беспощадная: она хорошо подходит для размышлений о смерти.

Но вместо этого я спрятался в холле на первом этаже, где два дня назад впервые встретился с Родом и где все это время простоял мой зеленый чемодан. Я сел, положив его на колени. А если бы Рода тут еще не было, думал я. Если бы он только летел сюда, а она уже умерла? Если бы он прямо сейчас приехал и попросил бы меня – или кого-то другого, кто оказался бы на моем месте – показать ему город, важные в жизни Эдриен места? А если бы это я еще не прибыл? Я только летел бы сюда, а она уже умерла?

Мне как будто надо было подумать. Организм генерировал какую-то грусть, и мне было удобно в ней находиться.


В небоскребе Букеров мы сидели и разговаривали в семейном кругу. Когда лифт поднял меня и открыл двери, передо мной предстали зеленые стены из моих воспоминаний, картина с лошадью, вся обстановка пентхауса. Сама Лидия занимала кресло со спинкой из оленьих рогов, а мне указала на табуретку. В комнате было еще человек двенадцать. В углу в черном кимоно стояла Кэрри Фитцпатрик и говорила по телефону. Рода не было. Все, в особенности две-три пожилые женщины, присутствовали здесь как будто бы на основании связей, установленных в прошлых поколениях, наши цветы, расставленные по всему пентхаусу, действительно оказались крайне уместны.

– Остается благодарить Бога, что твой дядя этого уже не видит, – сказала одна из старушек.

Лидия натянуто улыбнулась и передала вазу с леденцами.

– Марджи обещала прийти к семи… – сказала женщина помоложе.

Вокруг расплылись саркастические улыбки, все начали комментировать. Под Марджи подразумевалась Маргарет Кэн, мэр Талсы.

Лидия собиралась подавать на больницу в суд. Теперь это было решено точно, одна из старушек торжественно кивнула.

– То, что мы переживаем… – начала Лидия. Она сделала вид, будто колеблется; до этого она сидела, буквально уткнувшись носом в столик, а теперь резко распрямилась. – Пока не пришла Марджи, – продолжила она, – все мы переживаем, словно из-за упущенной возможности. В этой комнате нет ни одного человека, к которому я ни разу не обращалась бы за советом по поводу Эдриен. Мы сожалели о выбранном ею жизненном пути. Но думаю, что все мы, если никто не забыл, всегда ждали, что она… – Лидия сделала паузу, – вернется к нам. Мы надеялись, что в кризисный момент все перевернется. Мы не сомневались, что такой момент наступит. Но к подобному мы не были готовы.

В этих словах звучало некое совсем не свойственное Лидии отчаяние. Я верил, что хотя бы что-то из тех сумасбродных поступков, которые Лидия совершала сегодня утром, было искренним – Эдриен значила для нее больше, чем эта женщина готова была признать; пока она говорила, ее взгляд метался по комнате, подтверждая мою точку зрения. Лидия была не такая, как всегда. Голова у нее буквально клонилась вниз. Что-то внутри нее начало стихийно проклевываться, некий материнский инстинкт.

Интересно, что на самом деле думали о ней старшие женщины. Ведь для них даже Лидия была не от мира сего: незамужняя, импульсивная, осколки династии. Ее жизнь представляла собой долгосрочное упражнение в умении справляться. Но Лидия заметила, что я уставился на нее. Я извинился и сказал, что мне нужно выйти, и отправился на террасу подумать.

За все то время, что я провел сегодня в их небоскребе, ни в лифте, ни в пентхаусе я не ощутил присутствия Эдриен. Теперь я шагал из одного конца террасы в другой, пытаясь оживить воспоминания. Стоявшая через дорогу башня, на которую я столько пялился в молодости, когда был пьян, теперь казалась лишь сильно увеличенной фотографией, случайной фигней на горизонте. Она была яркой и неживой. Я уже слишком много выплакал. Я пытался сдерживать мысли о том, что жизнь Эдриен прошла впустую – была «упущенной возможностью». Но мы действительно мечтали о наступлении кризисного момента – который распахнет двери в будущее. Мне как будто не повезло оказаться на этой террасе. Единственное, что мне нравилось, это ветер – который на этой высоте всегда был излишне настойчив.

В комнате началась суета, я обернулся. Наверное, пришла мэр. Я увидел ее лицо на плече у Лидии. Они обнимались; мэр прикусила губу, когда объятия разомкнулись, я увидел невысокую женщину с объемным каре и массивными элегантными сережками. Она механически обошла всю комнату, и хотя держалась натянуто, сразу же со всеми обнималась, буквально набрасываясь. И улыбалась чуть не с благодарностью: объятия, объятия, объятия.

Я вернулся в комнату, чтобы познакомиться. Лидия нас представила.

– Это Джим Прэйли. Он переезжает обратно на родину из Нью-Йорка и собирается вступить в ряды «Букер петролеум». Старый друг Эдриен.

– Вы хорошо ее знали?

– Да, – я встал на цыпочки. К моему удивлению, Лидия ушла, оставив нас с мэром наедине.

– А я с ней лично не была знакома, – объяснила она. – Но Лидия мой друг и очень важна для меня.

– Эдриен любили в молодежных кругах.

Мэр задумчиво кивнула, не зная, что сказать.

– Она была важным звеном в области культуры, объединяя Альберта Дуни и ребят из Брэйди.

Мэр все равно не понимала, как использовать эти сведения. Она смотрела куда-то мимо меня, на ковер возле входа в спальню.

– В общем-то, я жил тут с ней, в этой спальне.

Открылся лифт, и из него показалась молоденькая девушка в маленькой черной шляпке без полей. Выглядела она так, будто попала на вечеринку не по тому адресу. Но за ней показалась Дженни, а затем целая куча подростков высыпала на ковер. Они собрались у Альберта и пришли сюда вместе. Все были в черном. Их совершенно не смущала эта ужасная жизненная ситуация, абсолютно реальная, – наоборот, они как будто нутром чуяли, что пришло их время. Первая партия из лифта выстроилась в ряд, чтобы выразить Лидии свои соболезнования, они были похожи на детишек, поздравляющих с победой тренера вражеской команды. Альберт узнал меня и вышел из строя, чтобы пожать мне руку. Но тут лифт снова звякнул, а потом еще и еще, в комнате стало шумно, и вскоре молодежь была уже в большинстве. Всем хотелось обняться; Ник уставился на ножки столика; пока мы разговаривали, он позволил мне положить руку ему на плечо. «Родственники что, не рады, что мы пришли?» – спросила у меня Дженни. На ней было взрослое черное платье; она сказала, что купила его только сегодня. Я представил себе, как она идет в магазин, как она целенаправленно припарковалась в гараже торгового центра «Променад» и направилась в «Диллардз».

Организовать решили не благотворительный концерт, а памятный. «Ты же стихи пишешь, да?» Они хотели, чтобы я прочел что-нибудь. Я, разумеется, отказался; я выбрался из толпы детей и снова пошел к взрослым. Но вообще их решение что-то организовать меня сильно утешало.

Я подошел к столику, где были выставлены напитки, присоединившись к Кэрри Фитцпатрик. Я испугался, что рукавами своего кимоно она сметет канапе, и предложил ей налить.

– Такие прекрасные дети, – сказала Кэрри, держа бокал. – Я очень рада, что они все смогли прийти.

– И я.

– В детстве Эдриен была очень стеснительная, она приходила к нам играть с Чейзом, но он даже и не знал, где она. Она пряталась где-то в доме часами. В конце концов мы перестали ее разыскивать, просто ждали, когда она покажется, ну, ты понимаешь. Эта девочка была маленьким демоненком. А теперь столько людей ее любит.

После этих слов Кэрри стала мне нравиться. Мне как будто и добавить было нечего. Но она упорно смотрела на меня, глаза у нее были большие, полные слез. Так что я ответил.

– Для меня сегодняшнее собрание не особо много значило, пока они все не пришли.

– И для меня, – согласилась Кэрри. Она готова была расплакаться.

– А с Чейзом вы разговаривали? – поспешно спросил я.

Она закрыла глаза и кивнула.

– Да, – хрипло сказала она. – Сейчас он, наверное, уже из аэропорта едет. Он сказал… – Кэрри моргнула и вытерла лицо. – Так вот, там у них целая группа молодежи, все из Талсы, они всегда обедают вместе, с ним и с Эдриен. Чейз сказал, что они все хотят приехать, если будут официальные похороны.

Мне было тяжело это слышать.

– Чейз большой молодец, – сказал я и отошел.

Вернувшись в стан Лидии, я услышал, что они все еще разглагольствуют о том, как Эдриен «шла к этому», и что «подобного следовало ожидать». Лидия молчала, и я не понимал, говорят об этом с ее подачи или же ее саму потихоньку загоняют в угол обвинениями.

– Лидия, послушайте, – обратился к ней я, позволив себе сесть. – Я могу вам кое-что рассказать.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что подводка у нее фиолетовая, а глаза распухли.

– Я беспокоился из-за того, что вы сказали раньше. – Я соскользнул с дивана и опустился на корточки возле ее руки. – Не хочу, чтобы вы думали, будто она была несчастна. Эдриен много возможностей упустила, это верно. Но пока она была жива… – я сложил пальцы, как настоящий ценитель, – Эдриен действительно чего-то добилась. Вот в чем смысл. Она стала тем человеком, каким хотела быть.

– Разумеется, Джим.

– Я хотел вас этим утешить.

Лидия сжала губы.

– Хорошо, Джим.

Чтобы понять, о чем я говорю, Лидия должна была быть в достаточной мере внимательна ко мне. А этого, как я понял, не было.

Только когда я поднял глаза и увидел, как из лифта выходит Чейз, я обрел уверенность в том, что хоть кто-то получит то, чего заслужил. Меня, наконец, взбудоражила мысль, что теперь все по справедливости встанет по своим местам. Лифт уже довольно давно никого не привозил, так что все мы обернули взгляды на него, двери раскрылись, и перед нами предстал Чейз Фитцпатрик. Он приехал сюда прямо из аэропорта. Чейз вошел в комнату, как зловещий Люк Скайуокер[21], весь в черном, в черных сапогах; пожимая друзьям руки, он склонял голову с копной белокурых волос: он подходил и здоровался за руку со всеми, что-то шепча, я заметил, как он бледен. Он сел в самолет. Когда я увидел его, все для меня стало иначе. Почти так, как и должно было быть.

Любовь к вечеринкам появилась у меня не от хорошей жизни: от расставаний, от окончания учебы. Или вот незаконные сборища. В колледже, в Нью-Йорке можно найти вечеринку, приуроченную к серьезному событию. Обычно к какой-то потере. В этом и заключается магия социального развития, которая практикуется в университетах всех стран – каждый год как окончание эпохи. И уверенно, как бывалый, я подкатил в пентхаусе к Дженни, оказавшейся рядом.

– Ты не собиралась сходить на террасу покурить? – спросил я.

Она подумала, что я избегаю Чейза. Но я знал, как будет лучше, поэтому хотел, чтобы он сперва поздоровался со всеми остальными, а я подожду на открытом воздухе.

Мне показалось, что на террасе холодновато, и я отдал свой пиджак Дженни. Она сунула руки в рукава. Мы достали из ее пачки две сигареты и закурили, и через пару затяжек подошли друг к другу поближе, встали бок о бок и обнялись. Когда я кашлял, она, наверное, чувствовала, как ходят ходуном мои ребра.

– Я почти не курю, – сказал я.

До ребят дошли слухи о том, что Лидия собирается подавать в суд, и Дженни хотелось поговорить об этом. Но я отказался.

– Расскажи лучше про свой колледж, – попросил я.

Она подняла голову с моего плеча. Поцелуй Дженни мог бы наполнить меня радостью.

– Я вообще даже не знала, что ты куришь, – сказала она.

Я пожал плечами.

– Ну, мне захотелось сделать вид, что курю, – я вытянул руку с сигаретой над перилами и подвигал челюстью. – Тут много всего, как все было в начале моей взрослой жизни, когда я встречался с Эдриен, и мне хотелось бы, чтобы она могла увидеть меня сейчас, потому что я стал другим. У меня столько энергии, иногда я выхожу на улицу, когда остальные, наоборот, идут домой, а я еду в метро, как будто оно мое, я кладу руки на соседние сиденья и жду, когда зайдет кто-нибудь еще. И этот человек увидит меня… я всегда готовлюсь к тому, что это будет она. Ну, то есть именно эта мысль крутится в моей голове, когда не происходит ничего другого.

– Как будто ты с ней разговариваешь, – тихонько сказала Дженни.

– Как будто готовлюсь к экзамену.

К тому времени, как Чейз нас нашел, мы успели погрузиться в величественное молчание: мы хотя бы теперь смотрели вниз с одной и той же высоты, у нас была одна и та же точка зрения, а, опираясь на перила террасы, нам пришлось высоко поднять плечи, будто в одновременном жесте, возвышаясь на много этажей над степенными ночными улицами Талсы.

Выйдя на террасу, Чейз не сразу дошел до нас – его задержали в дверях какие-то ребята. Но, отделавшись от них, он направился прямо к нам.

Я повернулся, и мне даже не пришлось ничего говорить. Мы обнялись. Дженни прокомментировала:

– Глазам своим не верю, мое драматическое восприятие ситуации оказалось заразным.

– Джим Прэйли, – Чейз прикусил губу, схватил меня за плечи, надавил кулаком мне на живот. Он тихонько и непрерывно плакал, хотя говорить он старался как можно веселее, лицо его было перемазано слезами. – У меня даже немного вера в эту вселенную восстановилась, когда я узнал, что ты здесь.

Я попытался подобающе улыбнуться; мне хотелось выдать себя. Дело не столько в том, что мы с ним были соперниками. Просто Чейз дружил с ней с детства, он всю ее жизнь был для нее тылом, а я так и не полюбил его.

– Джим Прэйли.

Голос у него сорвался, я взял его под руку и повел к столу, который стоял все на том же месте, где я его помнил, в нише вместе с двумя креслами.

– Садитесь вы, – сказала Дженни. Сама же она предпочла уйти в тень, там, где не дуло.

Усевшись, Чейз вздохнул. Он смотрел на свои руки и гладил ими стол, словно пытаясь разровнять стопку бумаг.

– Джим Прэйли. – Он поднял взгляд на меня. – Ты даже хотел академический отпуск в колледже взять.

Я резко распрямился.

– Ты знал?

– Это о многом говорило.

Может, Чейз согласился посидеть со мной, поскольку считал, что обязан мне: он признавал уникальность моих отношений с Эдриен.

– Значит, последние пару дней ты был тут? – спросил он.

Чейз хотел услышать это от меня. И я рассказал ему правду: я увидел его письмо в рассылке.

– Не знаю, я как будто бы почувствовал и сел в самолет. Мне очень повезло, что я успел, – сказал я. Я потянулся к нему, но его руки уже лежали на коленях. – Я провел последние две ночи у нее. В первую мы сидели вместе с Родом – интересно было с ним познакомиться. Но ты о нем и так уже все знаешь; а еще в тот день приходила твоя мама. Эдриен была без сознания. Ник немного рассказал мне о случившемся – все это тебе тоже известно. Но меня очень впечатлило, что, по его словам, сев на мотоцикл, Эдриен забыла, что дорогу переделали. И ехала как бы по старой, наверное, на автопилоте, хотя я бы назвал это иначе. Я бы сказал, что она повиновалась былым чувствам.

Я бросил взгляд на Чейза; лицо у него было как из мрамора, глаза он отвел в сторону. Я наклонился в его сторону, сложил руки шалашиком в середине стола.

– И прошлой ночью, когда Эдриен очнулась, я тоже был рядом. Говорила она бессвязно, но она осознавала…

– Наверное, ей было очень больно.

– Ага.

Тут из тени вышла Дженни, она начала плакать. Чейз поманил ее к нам. Она опустилась на колени рядом со столом, Чейз взял ее за руку. Она взяла и мою тоже. Но с Чейзом мы так и сидели друг напротив друга, держа дистанцию.

Я посмотрел на него.

– Чейз, спасибо тебе, – искренне сказал я.

Он тяжело махнул рукой, как бы разгоняя воздух между нами.

– Не бери в голову, – ответил он. А потом повторил еще раз: – Не бери в голову.

Сквозь слезы заговорила Дженни.

– Вечером мы собирались пойти танцевать, ты слышал, Чейз?

Он поднял глаза.

– Джим, как думаешь, Эдриен бы одобрила?

– Определенно.

– Тогда ладно, – сказал он.

Но никто из нас танцевать не собирался. Чейз вообще заблудился где-то в своих внутренних коридорах. Полагаю, он эту потерю переживет еще очень и очень не скоро.

Мы все втроем встали и пошли внутрь. Я получил сообщение от Ким, она написала, что подошла, и я принялся искать ее в толпе. Я услышал из ее уст слова «тромб» и «антикоагулянт»: она обсуждала причину смерти со своей соседкой. Мы с Ким решили, что надо изучить медицинские аспекты в Интернете, так что я повел ее в кабинет.

– Раньше тут был компьютер, – сообщил я.

Сам кабинет как был, так и остался без окон.

– Ага. – Компьютер, в общем-то, стоял как раз тот самый, древний двести восемьдесят шестой. Душераздирающая встреча.

Я сел и включил машину – сначала системный блок, потом монитор.

– Старый, – сказала Ким.

Он запускался из ДОС. Отсчитывались байты оперативной памяти, зеленый шифр быстро полз по экрану, а потом резко остановился, словно застрял. Ким положила руку мне на плечо. Я смотрел на монитор.

– Она бы очень обрадовалась твоему возвращению, – прошептала Ким.

Загрузилась «Виндоуз», я открыл браузер.

– Может, Лидия знает пароль, – предположил я.

Ким пошла спросить.

У меня ноги были, как у краба. Комната закружилась, офисный стул родом из восьмидесятых поскрипывал. После второго круга я остановился: на полу я заметил мигающий огонек ноутбука.

Он был в спящем режиме.

Я наблюдал за пульсацией огонька, как за кардиограммой. Ноутбук был модный.

Интересно, чей.

Так и не открыв ноутбук, даже не притронувшись к нему, я тихонько вышел из кабинета, пробрался мимо гостей и зашел в спальню. Кровать, мебель и все остальное сохранилось идеально, как в музее – как будто Эдриен здесь никогда и не жила. Но в ванной мне показалось, что сквозь дверцу душевой кабины из рифленого стекла я что-то вижу: бутылки пастельного и ярко-зеленого цвета. Я открыл шкафчик: ватные шарики, ножнички, еще какие-то средства, пузырьки жались друг к другу, но их так поставил не владелец, а уборщица, спешившая сделать свое дело. Новые, неожиданные вещи. Крем для лица, открытый. Пузырек с таблетками, этикетка четко отпечатана на лазерном принтере и датирована 18 апреля текущего года. Значит, Эдриен сюда возвращалась. Иногда приезжала обратно из Лос-Анджелеса – пожить немного в Талсе. Как отшельник. Я бы так делал. Снова ходил бы пешком. Бродил бы по улицам, как призрак.

Я поспешно вымыл руки. Потом приподнял угол покрывала, посмотрел под кровать и обнаружил там пару эспадрилий. Пятка у них была изношена. Я достал один и надавил на подошву изнутри. Она оказалась такой же мягкой, как и пальцы ее ног.

Не считаясь с тем, что из главной комнаты меня кто-нибудь может увидеть, я подошел к большому платяному шкафу и распахнул двери. В нем оказался край радуги: черное, черное, черное, переходящее в золотистые и серебристые свитера, а потом взрыв бирюзово-бело-желто-красного. Я проводил пальцами между вешалками: платье-рубашка с галстуком, полы не застегнуты; кремовое платье с голубой лилией; одинокая перевязь цвета фуксии; четыре мужские рубашки-оксфорд, все желтые и мягкие, ношеные; униформа официантки, ее я помнил, над дымящейся шарлоткой там было вышито «Милдред». Я подавил все воспоминания об этом платье, но, разумеется, оно было мне знакомо. Эдриен даже надевала его один раз.

Половину этих платьев я видел уже не впервые. Боже мой. Я сдвигал вешалки: еще одно серое без бретелек, с высокой талией-резинкой; расшитая золотыми блестками блузка, похожая на кольчугу, я вспомнил, что в ней была дырочка – и нащупал ее под мышкой; синее платье с оборкой по краю, заставившее меня опустить взгляд. На туфли: все, как обычно, в кучу, каблуки вздымаются, как волны в море, цвета разнообразнейшие, а в углу кучка старых эспадрилий. Значит, Эдриен продолжала всюду ходить пешком. Иногда она сюда возвращалась и бродила по нашим старым улицам. Кое-что из обуви казалось прямо древним, словно мертвые летучие мыши – в те времена в моде была готика, но по крайней мере одна балетка, валявшаяся наверху кучи без пары, оказалась почти новой: с глубоким вырезом, обнажавшим основание пальцев, такие я видел на модницах Нью-Йорка этим летом. Мое внимание привлекло нечто невзрачное. Я опустился на колени. Старый поношенный ботинок с потрепанными шнурками. Он был мой, с тех древних времен, когда я ходил в походы с бойскаутами.

Я поднялся, держа его в руках так, словно это была игрушечная модель лодки: в одной руке нос, в другой корма, я поднес его к лицу.

– Да нет, видимо, это распространенное явление при повреждении позвоночника, – это Ким вылезла в Сеть. Остановившись в дверях, она выглядела даже немного красивой. Одну ногу она выставила вперед, вторая осталась чуть позади.

– Я, наверное, отчаливаю, – сообщил я.

Ким позволила мне пройти.

Возле лифта я заметил Лидию. Она провожала мэра, и я решил опять подкатить к ней, пока у меня на лице сохранялось глубокомысленное выражение.

Мы улыбнулись друг другу, потом молча пожали руки. Я тихонько заговорил.

– Лидия, я вернусь в Нью-Йорк.

Она как будто сделала реверанс.

– Хорошо, Джим.

– Но спасибо вам за…

Лидия вяло улыбнулась.

– Иди, – сказала она. Я повернулся; я мог бы успеть сесть в лифт с мэром. – Джим, а где ты взял этот ботинок?

Я все еще держал его в руках. Я пошел поставить ботинок на место. Но вместо того, чтобы вернуться к шкафу, я проскользнул в кухню, протиснувшись мимо кучки девчонок. Сделав вид, что хочу взять пиво, я открыл холодильник и поставил ботинок туда. Внутри я заметил несъеденные суши, горькое пиво, покоричневевшие лаймы, неочищенный початок кукурузы. Я во всем видел ее – в магнитах с символикой «СаундБиза» на дверце; в ее каракулях на листке с меню – Эдриен рисовала агрессивные геометрические фигуры. Я открыл ящик, и он громко скрипнул. «Есть тут открывалка?» – спросил я ради стоявших неподалеку девчонок. Но пить пиво я не собирался: я принялся рыться в ящике, в меню, резинках, штопорах, пока не отыскал знакомый мне расшитый бисером мешочек, и по его весу я понял, что он до сих пор там. Запасной ключ с длинными зубцами, который открывал дверь в студию Эдриен. Я ведь знал, что найду его тут.

А потом я поверну за угол и нажму на кнопку со стрелкой вниз.


Я хотел пройтись нашим старым маршрутом. Спустившись из пентхауса и миновав фойе, я вышел на ночную улицу, а тогда, в девяностых, мы вместе выходили утром, при свете дня. А еще входная дверь показалась какой-то легкой, я даже испугался, что могу ее сломать. Я вышел на середину улицы и задрал голову вверх, ожидая, что небоскреба не увижу. Я хотел сразу лишить себя всей Талсы. Но черные башни так и стояли на своих местах, да и улица осталась опорой под ногами. Все это было реальным, а скучные районы вокруг – еще реальнее.

На поперечных улицах ветер бушевал, как ураган из пустыни – и несся дальше в западную Оклахому, Техас и Мексику. Я вспомнил, как выглядели небоскребы из окна родительской машины: словно легкие моего родного города, яркие и горящие. Двигатель известного мне тогда мира.

Значит, Эдриен была нужна мне как память. Узнав, что я родом из Талсы, люди ждали от меня рассказов, да и сам я, бродя по Восточному побережью, искал в себе определенную глубину. Я с самого раннего детства верил в себя. Но всегда держал это в тайне. Когда мы с Эдриен встретились, я был готов для нее. Но как только я перенял у нее все нужное, чтобы вернуться к собственной жизни, я сразу же это и сделал, и создал молодого человека, который лишь носил Эдриен, ее образ, в своем сердце. А в эти выходные мне захотелось вернуть Эдриен самой себе.

Но она умерла, так что мне придется хранить ее в себе вечно.

Я пересек рельсы, даже не взглянув на «Центр вселенной», вместо этого я спрятался между складов Брэйди. Когда я скитался тут за день до этого, до этих улиц я не дошел. И вот теперь я оказался здесь, в темноте они казались точно такими же, какими я оставил их пять лет назад. На другом конце улицы шумели посетители бара, но я поспешно прошел мимо; добравшись до двери, которая вела в студию Эдриен, я встал к ней спиной и огляделся по сторонам. Ключ с длинными зубцами все еще входил в замок – я поспешно взлетел вверх по лестнице – все на том же месте висел фонарь на веревочке.

Даже батарейки работали. Я зажег его возле сердца, и меня охватила паника. Мне казалось, что я все равно что место преступления осматриваю. Мольбертов я не увидел, только старое музыкальное оборудование. Брошенный микрофон покрывался пылью. Наконец я нашел лампу. Включив ее, я увидел стойку с одеждой на вешалках, шорты цвета хаки с высокой талией, по меньшей мере три-четыре пакета из химчистки. Я проверил квитанции на этих пакетах: всего недельной давности. Тут я увидел кровать. Интересно, в какой момент Эдриен решила, что тут можно спать. Мы никогда этого не делали. Это было ее поражением, послаблением. Верхняя простынь, скрутившись, свисала с края, как веревка, подушки оказались на полу. Я не успел сдержать свой импульс, наклонился и дотронулся до одной из них, подняв одной рукой, как профессиональный баскетболист берет мяч.

Я заправил постель. Это была дань скорби. А также повседневный ритуал, которым Эдриен всегда пренебрегала, пока была жива. Идеально. Я взбил подушки, но не знал, куда их деть, так что положил обратно на пол, потом натянул наматрасник, расправил простынь. Идеально вровень. Потом положил подушки, накрыл их одеялом и обошел все углы, чтобы поправить одеяло и проверить, не съехала ли простынь. Идеально. Идеально.

Вскоре кто-нибудь придет сюда за вещами Эдриен – и, увидев аккуратно заправленную постель, если они вообще знают Эдриен, они поймут, что это не она заправляла. И что, возможно, тут побывал я, – и тут я заметил на столике возле кровати баночку «Эдвила»[22] и еще один пузырек от лекарства, на этот раз довольно старый, он был набит травкой, а имя на наклейке было напечатано еще на матричном принтере: «Букер, Эдриен». Значит, она так и не стала знаменитой. Я лениво открыл ящик, и из него на меня уставилось дуло револьвера.

Я взял его в руки. Он что, все это время был снят с предохранителя? Я посмотрел в патронник. Три пули. Я согнулся и заплакал. Именно столько и должно было остаться после того, как мы стреляли по окну.

Потом я вытянул руку и прицелился: это будет салют. Извинение. Видимо, для красивых поступков я уже слишком стар. Делая вид, будто целюсь, я водил рукой, направляя пистолет на окно, на преломлявшийся в нем уличный фонарь. Потом я положил пистолет на колени и вынул все пули.


Иногда мне снится, что Эдриен поет и что я тоже пытаюсь петь. Иногда она в тюрьме, и нам отводится всего пятиминутная встреча в унылой комнатушке с очень высоким окном. Иногда мы на сцене. Пытаемся выступать дуэтом, прожектор светит прямо нам в лицо, а послушать нас собралась вся Талса. Мне снится, какой я смелый, что могу выставить свои голосовые связки напоказ, чтобы они колебались и вибрировали рядом с Эдриен. Недавно Мерл Хаггард[23] сказал в интервью про свою жену, что «петь вместе по-настоящему, настраиваясь друг на друга, подразумевает двойной брак, чего может и не быть у других супружеских пар». Думаю, это означает, что они оба совершили какие-то ошибки и признались в них друг другу. И, следовательно, они не боялись открываться и петь, глядя друг другу в лицо.

Так что смысловая нагрузка моих кошмаров может быть следующей: что я никогда так и не открылся перед Эдриен. Я не признавался. Я ее боготворил, но жертв не приносил. Все время, что с ней встречался, я был как маленький ребенок, которому не хочется, чтобы кто-нибудь увидел, что он читает. Ему надо сначала закончить. Эдриен так воодушевлялась каждый раз, когда я начинал рассказывать о родителях или о том, что пишу. Помню, как она сидела по-турецки на белоснежном покрывале, схватившись за обтянутые носками ноги, и с предельным вниманием слушала мои рассказы, например, о том, как мама нашла мои стихи. О том смешанном чувстве стыда, который я испытал и за написанное, и за нежелание что-либо объяснить матери. Да и Эдриен тоже, что, думаю, вызвало в ней заслуженное сожаление. Но я никогда не позволял ей давать мне советы в этих вопросах. И никогда не осознавал, насколько очевидно для нее мое смущение. Я засовывал его обратно в свой рюкзак и поворачивался к ней спиной, а потом еще ждал, что Эдриен меня чему-то научит.

А как я выжимал все соки из реальных воспоминаний: с каким измученным видом Эдриен курила, когда уставала; как бесцеремонно и с чувством собственного превосходства ела руками, скидывая с тарелки куриные кости; как она приходила на людную вечеринку с таким видом, будто там никого нет. У нее был тоненький поясок, и когда Эдриен садилась и начинала с кем-нибудь разговаривать, она лениво снимала его и наматывала на запястья восьмеркой, словно надевая на себя наручники. Однажды мы с ней лобзались в моей машине настолько демонстративно, что задрали ноги на подголовники, а головы, наоборот, свесили чуть не до пола и начали целоваться так спешно, чтобы не осталось времени обсуждать неловкость нашего положения, но, думаю, нас обоих радовала мысль, что на ковриках осталась грязь с наших ног и что их пластмассовый запах смешивался с перегаром, которым разило от нас. Иногда, когда мы просыпались поутру в пентхаусе, мы думали, что принесли на себе вонь с вечеринки, и шли на террасу, чтобы она выветрилась. В свободное от тусовок время я наблюдал за тем, как Эдриен рисует, а она стояла часами, как будто опытная, как будто привыкла, что на нее смотрят, как будто собиралась прыгать с вышки, перед нетронутым холстом в вечно прогретой студии в Талсе.

Но сейчас (и не вижу никаких причин, почему это может измениться) я больше склонен думать о другом: об ушедших годах. Когда я мог бы быть мудрее. Мог бы отыскать ее. Когда жил в Нью-Йорке. А она переезжала в Лос-Анджелес.

Я хочу сказать, что те годы, когда мы были не вместе, но оба живы, получились самыми сочными. Потому что как раз в них заключался максимальный потенциал. Думаю, именно эти годы я вижу и в своих снах, где мы с ней раскрылись бы и запели, если смогли.

Но иногда, устав на работе, я думаю – и действительно в это верю: только у знаменитых людей, у тех, которых ты слушаешь всю свою жизнь, только у них это есть, и только они могут по-настоящему петь. Эдриен пыталась. Сколько мы ни упражнялись в этом, мы так ничего и не поняли.

Примечания

1

Джеймс Роберт Уиллс (1905–1975) – американский свинговый музыкант, основатель группы «Техасские плейбои».

2

Названия школ.

3

«Конец» (ит.).

4

Пьеса У. Шекспира.

5

Перевернутое название города Талса на английском пишется как «Aslut» и напоминает английское слово, переводящееся как «шлюха».

6

Жан-Батист Грез (1725–1805) – французский живописец-жанрист.

7

Жан Батист Симеон Шарден (1699–1779) – французский живописец, прославившийся своими работами в области натюрморта и жанровой живописи.

8

«Богема» – опера Джакомо Пуччини, впервые была поставлена в 1896 г.

9

Лиза Мари Пресли (р. 1968) – певица и единственная дочь певца Элвиса Пресли.

10

Клэр Дейнс (р. 1979) – американская актриса, сыгравшая роль Джульетты в фильме «Ромео = Джульетта» 1996 г.

11

Генри Киссинджер (р. 1923) – американский государственный деятель, дипломат и эксперт в области международных отношений.

12

Голда Меир (1898–1978) – израильский политический и государственный деятель, 5-й премьер-министр Израиля, министр внутренних дел, министр иностранных дел, министр труда и социального обеспечения.

13

 Ламе – вид парчовой ткани с тонкими металлическими нитями.

14

Франц Клайн (1910–1962) – американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма.

15

Алан Ломэкс (1915–2002) – американский коллекционер фолк-музыки.

16

Слова песни «Знамя, усыпанное звездами» – гимна США, текст которого взят из поэмы Фрэнсиса Скотта Ки «Оборона форта Макгенри», написанной в 1814 году.

17

«Брукс Бразерс» – марка мужской одежды, на логотипе которой изображена овца, подвешенная на ленточке.

18

Прозвище жителей штата Оклахома.

19

«Медея» – пьеса Еврипида, поставленная в Древней Греции в 431 г. до н. э.

20

Имеется в виду Тот Гермес Трисмегист (Гермес Триждывеличайший), синкретическое божество, сочетающее в себе черты Тота и Гермеса; первое упоминание содержится в трактате Цицерона «О природе богов».

21

Люк Скайуокер – персонаж фильма «Звездные войны», сыгранный Марком Хэмиллом.

22

Торговое название ибупрофена, обезболивающего препарата.

23

Мерл Хаггарт (р. 1937) – американский певец и композитор жанра кантри.


Купить книгу "Карта Талсы" Литал Бенджамин

home | my bookshelf | | Карта Талсы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу