Book: Мы над собой не властны



Мы над собой не властны

Мэтью Томас

Мы над собой не властны

Купить книгу "Мы над собой не властны" Томас Мэтью

Copyrights © 2014 by Matthew Thomas

© М. Лахути, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015 Издательство Иностранка®

* * *

Почти каждый год выходит в свет очередной великий американский роман. В этом году — сага о жизни американской семьи ирландского происхождения, бесхитростная, но эмоционально насыщенная, к ее персонажам невозможно остаться равнодушным.

Entertainment Weekly / The Must List

Захватывающая семейная сага. Пожалуй, лучшая со времени выхода «Поправок» Джонатана Франзена.

Entertainment Weekly / Grade: A

Роман «Мы над собой не властны» — необычайно сильная книга. Образ Эйлин Лири — матери, жены, дочери, возлюбленной, медсестры, заботливой сиделки, ценительницы виски, честолюбивой мечтательницы и закоренелой хранительницы традиционных ценностей — прочно войдет в историю американской литературы.

Чад Харбах

Человеческий мозг — такая же загадка, как и сердце. Автор романа «Мы над собой не властны» Мэтью Томас блистательно исследует обе эти тайны и в то же время препарирует средний класс Америки двадцатого века. В этой книге есть всё: как мы живем, как любим, как умираем, как преодолеваем невзгоды. Здесь и эпический размах, и милые мелочи, как во всяком произведении большой литературы. Когда читаешь настолько прекрасную книгу, невольно чувствуешь себя пигмеем по сравнению с автором, и в то же время она поднимает ввысь.

Джошуа Феррис (автор романов «И не осталось никого» и «Безымянное»)

Скажу напрямик: в романе «Мы над собой не властны» — правда, вся правда и ничего, кроме правды. С такой книгой хорошо уютно устроиться на диване и на несколько часов забыть обо всем на свете, а занимаясь другими делами, невольно то и дело возвращаешься к ней и почитываешь урывками. Истинно эпический роман в лучшем смысле этого слова, вместивший в себя все душераздирающее великолепие Америки двадцатого столетия. В каждой строчке виден беспощадный гений автора и его большое человеческое сердце. Впечатление от книги не просто мелькнет яркой вспышкой на темном небосклоне, а останется с вами надолго после того, как вы, перевернув последнюю страницу, отдадите книгу читать своим близким. Литература жива, пока есть такие книги, как «Мы над собой не властны», и такие писатели, как Мэтью Томас.

Чарльз Бок

В своем дебютном романе Мэтью Томас с удивительной мощью, наблюдательностью и мастерством показывает жизненный путь женщины из среды ирландского рабочего класса... В книге ярко отражено развитие американского общества в двадцатом веке. Правдивость человеческих чувств в сочетании с масштабностью и великолепной фактурой оставляют незабываемое впечатление.

Publishers Weekly

В романе «Мы над собой не властны» великолепно описаны взаимоотношения классов, честолюбивые родительские мечты и реакция человека на внезапно обрушившееся несчастье. Книга такая же страстная, самоотверженная и яркая, как ее главная героиня Эйлин, на которой держится вся семья.

Джим Шепард

Дебют большого мастера.

Vanity Fair

Потрясающий дебютный роман... Правдивая и очень личная история семьи берет за душу... невероятно жизненный главный герой... пристальный взгляд автора при богатом событиями сюжете и метко очерченных образах персонажей-ирландцев с их страхами, мужеством и несокрушимым апломбом... Удивительно ярко и притом на редкость достоверно мистер Томас раскрывает в мельчайших подробностях самый страшный кошмар любого нейробиолога... Прочтя сотню насыщенных стремительным действием страниц, словно проживаешь целую жизнь и начинаешь на многое смотреть по-другому. Точка зрения читателя меняется вместе с мировосприятием персонажей, совсем как в реальной жизни... Одна из самых откровенных книг о любви между безнадежным больным и человеком, который о нем заботится. Об эмоциональных аспектах подобных отношений рассказывает великий франко-немецко-австрийский фильм «Любовь», однако мистер Томас беспощадно реалистичен и в то же время ясно показывает глубокое чувство, связывающее между собой две родные души.

New York Times

Удивительной силы книга... Тонкая наблюдательность автора зачаровывает читателя, повествование держит и не отпускает. Эпического масштаба картина американского общества конца двадцатого века приглашает нас в путешествие, исполненное глубокого смысла.

People

Дебютный роман многообещающего автора Мэтью Томаса предваряет цитата из шекспировской трагедии «Король Лир», давшая название всей книге: «Мы над собой не властны: если тело / Страдает, то и разум не в порядке». В пьесе эти слова насыщены подспудной иронией: Лир, подыскивая причину отказа герцога Корнуэльского явиться по его приказанию, невольно предрекает собственную судьбу. Разум короля останется наг, как и тело, личность его разрушится, и даже речь покинет Лира, оставив лишь мучительно простые последние слова.

Ни для кого не секрет, что в романе «Мы над собой не властны», включенном в лонг-лист литературной премии «Гардиан» за дебютную книгу, речь идет о страшной болезни Альцгеймера, наступившей в сравнительно раннем возрасте, — это становится ясно после нескольких первых глав. Начинающие авторы часто рассказывают о становлении личности; реже случается увидеть в дебютном романе ее медленный распад. В книге рассказана история целой семьи — начиная с детства Эйлин Тумулти в нью-йоркском семействе выходцев из Ирландии, ее свадьбы с Эдмундом Лири и рождения их сына Коннелла.

Подобно Джону Апдайку в цикле романов о Кролике, Томас исследует жизнь простых американцев, для кого серьезная болезнь может стать не только испытанием, требующим огромной затраты времени, сил и любви, но и настоящей катастрофой в финансовом плане. Если человек не успел заработать хорошую пенсию или не оформил подходящую медицинскую страховку, его ждет полное разорение. Эйлин бережет каждый доллар. Цепляясь за извечную «американскую мечту», она стремится отдать сына в престижный университет и переехать в роскошный особняк. Ее преследует навязчивый страх оказаться в «плохом» районе. Эйлин с Эдом далеко не бедствуют: он — преподаватель в колледже, она — старшая медсестра. Казалось бы, семья преуспевает, но благополучие это шаткое. Томас постепенно и очень тонко показывает, как общинная, хоть и трудная жизнь времен детства Эйлин сменяется изолированностью, раздробленностью общества, где каждая семья до последнего скрывает свои беды от окружающих.

Потрясающе показано, как протекает у Эда Лири болезнь Альцгеймера. Читатель вместе с женой и сыном Эда постепенно осознает всю глубину несчастья. Автор повествует об этом беспощадно, однако ни в коем случае не равнодушно. Мы словно вместе с Эдом ведем отчаянную борьбу против неумолимо надвигающегося распада личности. Коннелл, который всегда был с отцом ближе, чем с матерью, вынужден понять и принять, что взросление не добавит их отношениям новой глубины, а, напротив, будет мало-помалу отнимать у него близкого человека.

The Guardian

Наверное, самый трагический момент в пьесе Шекспира «Король Лир» — когда Лир, уже теряя рассудок, выкрикивает: «Спаси, благое небо, от безумья! Дай сил: я не хочу сойти с ума!» Отголоски этого ужаса звучат в удивительном по своей мощи дебютном романе Мэтью Томаса «Мы над собой не властны», где один из главных героев в 51 год становится жертвой болезни Альцгеймера.

«Что нам делать?» — спрашивает Эд Лири, услышав диагноз.

«Нести свой крест с достоинством — вот что», — отвечает его жена Эйлин Лири.

Разумеется, это недостижимо. Врач говорит Эйлин: «Его болезнь победить невозможно, и она поражает не только самого больного. Страдают и жена или муж, и дети, и друзья»

Врач прав только отчасти. Ничто не может сломить Эйлин, главную героиню этого масштабного романа, охватывающего жизнь нескольких поколений. Эйлин — на редкость привлекательный персонаж. Умная, ранимая, работящая, мужественная и отзывчивая — читая о ней, мы и восхищаемся, и болеем за нее душой.

Однако было бы несправедливо назвать этот роман всего лишь повествованием о болезни Альцгеймера. Эта книга — хвала человеческому духу, его стойкости и торжеству любви над всеми жизненными невзгодами.

The Washington Post

Мэтью Томас в своем дебютном романе «Мы над собой не властны» знакомит читателя с девятилетней Эйлин Тумулти в 1951 году, когда ей выпало на долю заботиться о сильно пьющих родителях. Мать предостерегает ее: «Никогда не влюбляйся. Только сердце себе надорвешь».

На протяжении более шестисот страниц читатель проживет вместе с Эйлин шестьдесят лет и тоже надорвет себе сердце — хотя в конце его ждет исцеление.

Масштабный, великолепно написанный роман повествует о том, куда человека могут завести амбиции, и показывает классическую «американскую мечту» со всеми сопутствующими ей сложностями.

USA Today

Поколению эпохи беби-бума перевалило за семьдесят, все большее распространение получает болезнь Альцгеймера, и все больше писателей пытаются осваивать эту неизведанную область. Выход в свет самого значительного на сегодняшний день произведения о страшном недуге, смелого и глубокого романа Мэтью Томаса «Мы над собой не властны», — хороший повод заново оценить едва зарождающийся жанр и понять, что могут и чего не могут писатели рассказать нам о судьбе личности в неравной борьбе с болезнью.

Реалистический роман Мэтью Томаса выходит за рамки, свойственные художественной литературе. Подобно Томасу Манну в «Будденброках», автор прослеживает судьбу одной семьи на протяжении трех поколений, сочетая масштабность повествования с поразительной точностью в деталях. Центральное место занимает мучительная болезнь, однако слово «Альцгеймер» возникает всего лишь к середине книги толщиной более шестисот страниц.

Автор уходит от соблазна домыслить то, что лежит «за гранью слов», однако пробуждает воображение читателя. В конечном счете книга не дает ответа на извечный вопрос. Если, пораженные болезнью Альцгеймера, «мы над собой не властны», то кто же властен?

The New Yorker

Посвящается Джой


Любимая, помнишь

того, кто стал твоим мужем? Дотронься,

помоги и мне себя вспомнить.

Стэнли Куниц

Мы над собой не властны: если тело

Страдает, то и разум не в порядке.

У. Шекспир. Король Лир. Действие II, сцена 4 (перевод А. Дружинина)

Отец следил за удочкой, а мальчик поймал лягушку и воткнул ей в пузо рыболовный крючок — хотел посмотреть, что будет. За крючком потянулись склизкие внутренности. Мальчику стало так совестно, что даже затошнило. Он спросил как мог невинней, годятся ли лягушки для наживки. Отец оглянулся и, раздувая ноздри, замахнулся на него банкой из-под кофе. Червяки посыпались во все стороны и быстренько расползлись кто куда. Отец сказал, что так делать очень плохо и что жестокость не прощается даже маленькому ребенку. Потом заставил вытащить крючок и держать судорожно дергающуюся лягушку, пока она не издохла. Затем протянул ему рыбацкий нож и велел выкопать могилку. Говорил отстраненно, как с чужим, будто порвалась между ними невидимая нить.

Закопав лягушку, мальчик еще долго приминал и разглаживал землю. Тянул время. Отец сказал подумать о своем поступке, а сам ушел. Мальчик сидел на корточках, слушал удаляющиеся шаги и глотал слезы. В нос лез глинистый запах прелых листьев. Мальчик выпрямился и стал смотреть на реку. Сумерки вползали в долину. Мальчик понимал, что стоит здесь уже слишком долго, но не мог заставить себя вернуться к машине — боялся, что отец больше не признает за своего. Ничего страшнее представить было невозможно, поэтому он стал бросать камешки в реку, дожидаясь, пока отец за ним не придет. Один камешек ушел в воду без привычного всплеска, за спиной раздалось хриплое кваканье, и мальчик бросился бежать. Отец стоял, прислонившись к капоту, одну ногу упирая в крыло машины, словно готов был так прождать хоть до утра. Он поправил кепку и открыл сыну дверцу. У мальчика все еще был отец.



Часть I. Дни под солнцем и дождем[1] 1951–1982

1

Мужики после работы шли не к священнику, а в бар Догерти, к отцу Эйлин. Она сама видела, хоть и училась тогда всего только в четвертом классе. Около половины пятого отец заканчивал развозить пиво, забирал ее с занятий по ирландским танцам и вел с собой в бар. Вообще-то, урок танцев в подвальном этаже в доме священника заканчивался в шесть, но Эйлин всегда была рада уйти пораньше. Мистер Херли вечно кричал, что она сбивается с ритма и слишком размахивает руками. Скупые танцевальные движения не давались долговязой Эйлин Тумулти — мистер Херли говорил, степ специально придумали, чтобы, чуть покажется полицейский, можно было притвориться, будто смирно стоишь на месте. Ей хотелось учить джиттербаг или линди-хоп — любой танец, в который можно кинуться очертя голову и дать выход беспокойной энергии, — а мама записала ее на ирландские народные танцы.

Мама так и не рассталась до конца с Ирландией. Она все еще не получила американского гражданства. Отец любил рассказывать, что подал заявление в первый же день, как получил на это право. Свидетельство о гражданстве, от третьего мая тысяча девятьсот тридцать восьмого года, висело на стене в рамке напротив акварельной картинки с изображением святого Патрика, изгоняющего змей. Других произведений искусства в квартире не было, если не считать резного кельтского креста на кухне. Лицо на приклеенной к свидетельству крошечной фотографии с печатью и разборчивой подписью смотрело сурово и непримиримо. Эйлин часто разглядывала снимок, ища ответы на трудные вопросы, но тогдашний молодой отец с плотно сжатыми губами ответов не давал.

Когда отец появлялся в дверях, заполняя собой весь проем и держа стетсоновскую шляпу так, словно отгораживался ею от пустых разговоров, мистер Херли разом переставал орать — и не только на Эйлин. Рядом с ее отцом все мужчины притихали. Пластинка продолжала играть, и девочки еще дотанцовывали слип-джигу, которую разучивали в этот день. Звуки скрипки нравились Эйлин — если бы еще не надо было заботиться о том, как совладать с непослушными руками и ногами. Как только музыка умолкала, мистер Херли разрешал Эйлин уйти. Смотрел в пол, пока она собирала вещи. Переобувалась уже на улице — так не терпелось поскорее вырваться оттуда и молча идти рядом с отцом.

Эйлин всегда забегала вперед — проверить, не занял ли кто отцовское место. Ни разу такого не видела — мужчины собирались вокруг, словно предчувствуя, что вот сейчас он появится.

В баре было накурено и заняться ребенку нечем — зато Эйлин могла наблюдать, как ее отец «ведет прием». До пяти в баре собирались такие же, как он, работяги. Не спеша пили пиво, приятно усталые после рабочего дня и вполне довольные жизнью — ощущение довольства окутывало их словно туманом. После пяти начинали появляться служащие из офисов. Эти нетерпеливо постукивали монетой о стойку бара, дожидаясь своей очереди, залпом проглатывали пиво и тут же требовали еще кружку, обеими руками вцепившись в поручень и всем своим видом выражая спешку. Отцу они уделяли внимания не больше, чем бармену.

Эйлин, в плиссированной юбке и блузке с отложным воротничком, сидела за шатким столиком у самой стойки, делала уроки, а краем уха прислушивалась к разговорам. Напрягать слух не приходилось — мужчины не понижали голоса. Авторитет отца помогал избавиться от ложной стыдливости.

— Я с ума схожу, — говорил его друг Том, с трудом подбирая слова. — Спать не могу.

— Давай выкладывай.

— Загулял я от Шейлы.

Взгляд отца пришпилил Тома к табурету.

— Сколько раз?

— Один всего.

— Не ври мне.

— Во второй раз испугался, не довел дело до конца.

— Два раза, значит.

— Ну да.

Бармен подошел взглянуть, не надо ли им еще пива, и двинулся дальше, перебросив полотенце через плечо. Отец покосился на Эйлин, а она усердней надавила на карандаш, так что грифель сломался.

— Что за деваха-то?

— В банке работает.

— Вот и скажи ей, что глупость эта закончилась.

— Скажу, Майк.

— Говори сразу — будешь еще дурить?

— Не буду.

В бар зашел новый посетитель. Отец и Том кивнули ему. Сквозняк из открытой двери холодил голые ноги Эйлин. Он пах пролитым пивом и средством для мытья полов.

— Заначку свою вытряхни, — велел отец. — Всю до последнего пенни. Купи Шейле подарок хороший.

— Ага, точно. Так и сделаю.

— До последнего пенни, слышишь?

— Жмотиться не буду.

— Богом поклянись, что это не повторится.

— Клянусь, Майк! Вот как Бог свят.

— Чтобы я больше не слышал про такие твои подвиги.

— Сказал — кончено.

— И смотри сдуру ей не ляпни, что натворил. Бедняжке и без того с тобой трудно.

— Да, — сказал Том. — Да.

— Обалдуй ты чертов.

— Точно.

— И хватит об этом. Давай еще по одной.

Когда отец шутил, все смеялись, а когда бывал серьезен — все делали строгие лица. Вслух перечисляли его подвиги и душевные качества, как будто не при нем. Половине завсегдатаев он нашел работу сразу по приезде из Ирландии — у Шефера, в универмаге «Мейсис», барменом, десятником или разнорабочим.

Его не называли иначе как Большой Майк. Говорили, что он не чувствует боли. Даже когда он ходил в одной рубашке, из-за ширины плеч казалось, что на нем пиджак, а кулаки у него были размером с детскую голову. Фигурой напоминал пивной бочонок — из тех, что он таскал по две штуки, держа под мышками. Никаким спортом отец не занимался, только физическим трудом, и не мог покрасоваться скульптурными мышцами — просто был по-деревенски крепко сбит. Если застать его в минуту отдыха, он словно уменьшался до размеров обыкновенного человека. А если вам было что скрывать, он вырастал буквально на глазах.

Эйлин, хоть и маленькая, понимала, что больше всего ему нравятся люди, которые не выхлебывают легенды о нем единым глотком пенного напитка, а поначалу ходят вокруг да около, скептически принюхиваясь.

Ей было всего девять, но она обо многом догадывалась своим детским умом. Например, она знала, почему отец не забирает ее после окончания урока, по дороге домой из бара. Это значило бы отнять каждодневную долю своего времени у тех самых служащих в деловых костюмах, что позже других добирались в бар Догерти с Манхэттена, распускали узел галстука, снимали пиджаки, присаживались поближе и начинали разговор. Ему пришлось бы уходить из бара не без четверти шесть, а в половине шестого — и эти пятнадцать минут составляли важную разницу. Эйлин понимала, что для него посиделки в баре — не просто развлечение. Люди могут прийти к нему, когда он им нужен. Еще она понимала, что так же серьезно он относится и к своим обязанностям по отношению к маме.

Они обедали всегда вместе, втроем. Целый день мама убирала и мыла полы в туалетах и офисных помещениях на часовом заводе «Булова», но ровно в шесть обед был на столе, и никаких отговорок. По дороге домой отец поглядывал на часы и все ускорял шаг. Иной раз Эйлин не могла за ним угнаться, и отцу приходилось под конец нести ее на руках. А иногда она нарочно тащилась нога за ногу, чтобы отец ее понес.

Однажды чудесным июньским вечером, за неделю до окончания учебного года — Эйлин тогда училась в четвертом классе, — они с отцом, придя домой, увидели накрытый стол и плотно закрытую дверь в комнату родителей. Отец укоризненно щелкнул по циферблату наручных часов, завел их и поставил заново — по настенным часам над раковиной. Те показывали двадцать минут седьмого. Эйлин еще никогда не видела его таким расстроенным. Видно было, что дело не только в опоздании, а в чем-то еще, ей неизвестном. Она злилась на мать за придирки, а отец как будто совсем не сердился. Он молча, неторопливо ел, вставал из-за стола только налить себе и ей по стакану воды и взять из кастрюли на плите еще тушеной морковки для Эйлин. Потом накинул пальто и вышел. Эйлин постояла у двери спальни, послушала, но открывать не рискнула. За дверью была тишина. Эйлин подошла к двери мистера Кьоу — там тоже ни звука. Вдруг стало страшно. Показалось, что все ее бросили. Хотелось стучаться в двери, колотить кулаками, пока не откроют, но Эйлин понимала, что к маме сейчас лучше не лезть. Чтобы как-то успокоиться, она протерла плиту и кухонный стол — не осталось ни крошки, ни пятнышка, будто мама здесь и не готовила никогда. Эйлин попробовала вообразить, каково всю жизнь быть совсем одной, и решила, что так лучше, чем вдруг потерять близких и остаться в одиночестве. Хуже этого нет ничего.


В баре Эйлин ловила каждое слово отца, потому что дома он разговаривал мало. Коротко формулировал основополагающие жизненные принципы, накалывая мясо на вилку. «Человек не должен отказывать себе в необходимом только потому, что ему лень для этого поработать»; «Каждый должен трудиться на двух работах»; «Деньги существуют, чтобы их тратить» — в этом убеждении он был особенно тверд и презирал тех коренных американцев, у кого в карманах пусто и не на что угостить приятелей.

У него самого тоже была вторая работа — в барах. У Догерти, у Хартнетта, в «Литрим-Касл». Раз в неделю в каждом. В те дни, когда пиво разливал Большой Майк Тумулти, народ валил валом, словно на гастроли известного артиста. И основная работа тоже не страдала; все знали, что Большой Майк — человек Шефера. Он специально сохранил ирландский акцент, от которого мать так старалась избавиться, — для работы полезно.

Когда Эйлин, набравшись храбрости, спрашивала о семейных корнях, отец только рукой махал.

— Я американец, — говорил он, словно этим вопрос исчерпывался.

В каком-то смысле так оно и было.


В сорок первом году, когда родилась Эйлин, в их районе — Вудсайде[2] — еще сохранялись остатки лесов, обозначенных в названии, правда главным образом на кладбищах. Естественный порядок вещей здесь был вывернут наизнанку: среди кирпича и асфальта кипела жизнь, а зелеными окраинами владели мертвецы.

В семье отца было двенадцать детей, в маминой — тринадцать, а у Эйлин — ни братьев, ни сестер. Они жили втроем в четырехэтажном доме среди других таких же, выстроившихся тесными рядами вдоль Седьмой линии надземки. Спали на узеньких кроватях, в комнате, напоминающей казарму. Вторую комнату сдавали жильцу по имени Генри Кьоу. Он спал как король, за скромный вклад в семейный бюджет. Питался жилец вне дома, а когда был у себя, закрывался в своей комнате и тихонько играл на кларнете — Эйлин приходилось прижиматься ухом к двери, чтобы расслышать. А видела она мистера Кьоу, только когда он уходил и возвращался, и еще — когда выходил в туалет. Его призрачное существование могло бы показаться жутковатым, если бы не было таким привычным. Даже как-то спокойней знать, что он там, за дверью, — особенно в те вечера, когда отец приходил домой пьяным.

Пил он не всегда, а уж в те дни, когда работал в баре, — вообще ни капли. Весь Великий пост совсем не прикасался к виски — доказывал, что может бросить, если захочет. Не считая, конечно, Дня святого Патрика и еще пары дней накануне и сразу после.

Когда отец работал в баре, Эйлин с матерью ложились пораньше и спали спокойно. Зато в другие вечера мать загружала ее разной мелкой работой по дому. Они чистили столовое серебро, протирали статуэтки, подвески хрустальной люстры, рамы от картин, точно готовились встречать важного гостя. Когда мыть и чистить было уже нечего, мама отправляла Эйлин в постель, а сама садилась ждать на диване. Эйлин оставляла дверь спальни приоткрытой на щелочку.

Если отец перед приходом домой пил пиво, все было хорошо. Размеренными движениями он вешал на крючок пальто и шляпу. Затем садился на диван ссутулившись, точно медведь на поводке, большой, мягкий, и что-то тихонько ворчал, зажав трубку в зубах. Мама вполголоса рассказывала ему о домашних делах, а он кивал и то сближал, то разводил руки, соединив кончики пальцев.

Иногда он входил в дом пританцовывая и смешил маму, хоть она и старалась на него сердиться. Отец подхватывал ее с дивана и кружил по комнате в медленном вальсе. Перед его чудовищным обаянием она не могла устоять.

А вот когда отец пил виски — чаще всего в день получки, — он срывался с поводка. Швырнув пальто на столик в прихожей, шел искать, что бы еще такое бросить, словно только физическим действием он мог сбросить с себя груз всеобщих ожиданий в баре. Все знали, что отец Эйлин может выпить очень много виски, не теряя над собой контроля, — мужчины хвастались этим у Догерти. Однажды, когда мать в отчаянии спросила его напрямик, зачем он пьет, отец ответил, что не может разочаровать друзей, когда ему на спор выставляют целую вереницу стопок. Пусть даже приходится напрягаться из последних сил, чтобы держать спину прямо и произносить слова отчетливо. Каждому надо во что-то верить.

Он никогда ничем не швырял в мать и к тому же бросал только небьющиеся предметы: книги, диванные подушки. Мать сидела молча и неподвижно, пока он отводил душу. Если отец вдруг замечал, что Эйлин подсматривает в щелочку, то внезапно останавливался, точно актер, забывший текст роли, и уходил в уборную. Мама тихонько забиралась в постель. Утром отец сидел над чашкой чая мрачный, нахохленный, медленно моргая, словно ящерица.

Иногда Эйлин слышала, как ссорятся соседи — Грейди или Лонги. Ей это было приятно — значит, не только в ее семье бывают сложности. Родители тоже, заслышав повышенные голоса за стенкой, переглядывались, многозначительно подняв брови или загадочно улыбаясь.

Однажды за обедом отец, кивнув на комнату мистера Кьоу, сказал:

— Он не вечно здесь будет.

Эйлин опечалилась, представив себе жизнь без мистера Кьоу, но тут отец прибавил:

— Дай-то бог.

Сколько Эйлин ни прислушивалась, из комнаты мистера Кьоу доносился только скрип кроватных пружин, шуршание пера о бумагу или тихое похрипывание кларнета.


Однажды они всей семьей сидели за столом, как вдруг мама вскочила и выбежала из комнаты. Отец бросился следом, плотно закрыв за собой дверь. В приглушенных голосах слышалось сдерживаемое напряжение. Эйлин подобралась поближе к двери в спальню.

— Я его верну.

— Дурак чертов!

— Я все исправлю.

— Как?! «Большой Майк не берет в долг ни пенни!» — передразнила мама.

— Способ найдется.

— Как ты мог до этого довести?

— Думаешь, мне нравится, что мои жена и дочь живут в такой халупе?

— Вот прекрасно! Значит, это мы виноваты?

— Я этого не говорил!

Сквозняком качнуло дверь, она плотней прижалась к ладоням Эйлин, так что сердце заколотилось быстрее.

— Не надо ничего придумывать, — сказала мама. — Просто ты любишь лошадок и ставки.

— В глубине души я все время думал о вас, — ответил отец. — Я же знаю, тебе здесь не нравится.

— Когда-то я думала, что ты можешь стать мэром Нью-Йорка, — сказала мама. — А тебе довольно быть мэром «Догерти». Не владельцем даже — мэром пивной. — Она добавила, помолчав: — Надо было мне его носить не снимая.

— Я верну, слово даю.

— Не вернешь ты его, сам знаешь.

Все это время мать старалась не кричать и от этого почти шипела, а сейчас она говорила тихо и грустно.

— Все время ты отрываешь от нас по кусочку, каждый день. Когда-нибудь совсем ничего не останется.

— Прекрати! — сказал отец, а потом наступила тишина.

Эйлин старалась представить, как они там стоят, обмениваясь неким безмолвным знанием, словно две каменные статуи, чью душу ей вовек не понять.

Позже, как только осталась одна в квартире, она заглянула в ящик бюро, где мать хранила обручальное кольцо — с тех пор, как однажды мыла посуду и чуть не упустила его в трубу. Эйлин любила смотреть, как мама открывает коробочку — полюбоваться игрой света на сверкающих гранях, так она думала. Только сейчас, увидев на месте коробочки пустоту, Эйлин поняла, что мать проверяла, на месте ли кольцо.

За неделю до того, как Эйлин исполнилось десять лет, они с отцом вернулись вечером домой и не увидели маму в кухне. И в спальне ее не оказалось, и в ванной тоже, и никакой записки нигде.

Отец подогрел консервированную фасоль, поджарил несколько ломтиков бекона и нарезал хлеб.

Пока они ели, вернулась мама.

— Поздравьте меня! — сказала она, снимая пальто.

Отец не спеша прожевал.

— С чем поздравить?

Мама шлепнула на стол какие-то бумаги и посмотрела на отца в упор, точно дразнила. Он откусил еще бекона, взял бумаги, прочел и нахмурился.

— Как ты могла? — тихо спросил отец. — Без меня?

Можно было подумать, что он обиделся, — только Эйлин знала, что отца ничто на свете не может задеть.

Мама смотрела чуть ли не разочарованно, что на нее не кричат. Собрав бумаги, она ушла в спальню. А отец через пару минут снял с крючка шляпу и ушел.

Эйлин отправилась в спальню и села на свою кровать. Мама курила, стоя у окна.

— Что случилось, я не поняла?

Мама указала на комод:

— Это бумаги о натурализации. Иди посмотри. И поздравь меня: с сегодняшнего дня я гражданка Соединенных Штатов.



— Поздравляю, — сказала Эйлин.

Мама грустно улыбнулась между затяжками:

— Я уже давно подала заявление. Отцу не говорила, думала сделать ему сюрприз — пригласить на церемонию принятия присяги. Ему было бы приятно стать моим поручителем. А потом захотела его обидеть и позвала вместо него кузена, Дэнни Глашина.

Эйлин кивнула: в бумаге стояло имя Дэнни. Документ выглядел солидно, будто его должно хранить сотни лет. Да что там — пока существует цивилизация.

— Теперь жалею, да поздно. — Мама невесело рассмеялась. — Твой отец очень уважает всяческие ритуалы.

Эйлин толком не поняла, о чем говорит мать, но решила, что та имеет в виду привычку отца все делать как положено, даже в мелочах. Она и сама часто наблюдала, как он под локоть поддерживает перебравшего клиента, прислоняя его к стойке, да так, что тот и не заметит, что ему помогли; как за работой не уронит ни одного стакана, не прольет ни капли виски; как аккуратно причесывается, волосок к волоску. Несколько раз она видела, как отец помогал нести гроб на похоронах. Казалось, нет в мире задачи важнее, чем держать ровно спину, смотреть прямо перед собой и не сбиться с шага, спускаясь с мертвым грузом по ступеням церкви под звуки волынок. Отчасти поэтому люди так его уважали. И мать, наверное, тоже.

— Никогда не влюбляйся, — сказала мама, убирая бумаги в ящик бюро — тот самый, где раньше хранилось кольцо. — Только сердце себе надорвешь.

2

Летом пятьдесят второго года мама Эйлин объявила удивительную новость: она беременна. Эйлин ни разу не видела, чтобы родители хотя бы за руки держались. Если б не рассказы тети Китти о том, что мама с папой познакомились в танцзале и прославились как первоклассные плясуны, Эйлин была бы уверена, что они и не прикасались друг к другу никогда. А вот поди ж ты — мама беременна, не хуже других. Чудеса, да и только.

Мама бросила работу на часовом заводе и целыми днями сидела на диване, вязала одеяльце для малыша. Довязав последний уголок, взялась за чепчик. Потом кофточку, потом пинетки — все белоснежное. Крошечные одежки хранились в фигурном платяном шкафу, связанные очень искусно, плотным узором, с аккуратными ровными рядами. Эйлин и не знала, что мама умеет вязать. Может быть, мама вязала раньше — для родных в Ирландии или на продажу? Спрашивать Эйлин не решалась. Не отважилась даже попросить разрешения потрогать мамин выпирающий живот. Чтобы хоть как-то приблизиться к малышу, она тайком разглядывала связанные мамой вещи — гладила, прижимала к щеке. Однажды, когда мама уже легла спать, Эйлин взяла спицы, еще теплые от рук. На спицах болтался недовязанный башмачок. Эйлин старалась вообразить ребенка, который будет жить с ней рядом, чьи щечки она будет покрывать поцелуями, — а представлялось уменьшенное лицо матери с тем слегка удивленным выражением, какое появлялось у нее, когда Эйлин подходила приласкаться. Если очень сильно сосредоточиться, вместо маминого лица появлялось улыбающееся личико младенца, такое светлое и счастливое. Эйлин твердо решила, что подружится с будущим братиком или сестричкой. И полюбит его совершенно по-особенному, отдельно от родителей.

Эйлин так ждала рождения малыша, что просто физически почувствовала, как разбивается сердце, когда отец сказал, что у мамы случился выкидыш. Кровотечение никак не останавливалось, выскабливание не помогло, и тогда ей удалили матку.

После операции у мамы началось воспаление мочевого пузыря. Она чуть не умерла. Все время, пока ей проводили дренирование, мама лежала в больнице. Детей туда пускали неохотно, поэтому Эйлин видела маму всего раз в месяц, а то и реже. Отец почти не говорил о маме все это время — а оно растянулось на несколько месяцев, потом на полгода и даже больше. Если отец брал Эйлин с собой в больницу, то говорил расплывчато: «Пора идти, собирайся». В остальном же маму словно стерли из их жизни.

Эйлин быстро сообразила, что вслух маму вспоминать не следует. Все-таки однажды вечером, недели через две после того, как установился новый порядок, она рискнула несколько раз подряд заговорить на запретную тему — проверить реакцию отца.

— Хватит! — рявкнул он, вставая из-за стола. — Посуду помой!

Эйлин видела по лицу, что отец с трудом сдерживает волнение. Он выскочил за дверь, словно ему невыносимо было оставаться в комнате, где только что поминали отсутствующую жену. А раньше ведь они постоянно ругались. Эйлин решила, что ей не понять сложных взаимоотношений между мужчинами и женщинами.

На ней теперь была вся готовка и уборка. Отец давал деньги на покупку еды и походы в прачечную самообслуживания. Овощи Эйлин покупала на одной из немногих оставшихся в округе ферм — ездила туда на велосипеде. Постепенно она наработала собственное меню, вспоминая, что готовила при ней мать: тушеную говядину с морковкой и зеленой фасолью, запеченное мясо, пресный хлеб на соде вместо дрожжей, бараньи котлетки с печеной картошкой. Позже Эйлин взяла в библиотеке кулинарную книгу и попробовала расширить свой репертуар. Однажды она осмелилась приготовить лазанью и в отчаянии стукнула кулаком по столу, когда все тесто расползлось, — столько работы насмарку!

Вечером она делала уроки при свете настольной лампы, а потом сидела на полу и строила карточные домики или уходила к Шмидтам, соседям сверху, — смотреть телевизор и дивиться тому, что бывают семьи, где мама всегда улыбается, а папа откладывает газету, чтобы поговорить с детьми.

В школе она обычно знала ответ раньше, чем другие девочки соберутся поднять руку, но ей не хотелось привлекать к себе внимание. Если бы можно было выбрать по желанию любую волшебную способность, она бы выбрала способность превращаться в невидимку.


Однажды отец взял ее с собой в Джексон-Хайтс. Он остановил грузовичок у громадного кооперативного жилого комплекса, почти на весь квартал. Они спустились в полуподвальный этаж, в квартиру управляющего, одного из приятелей отца. Из окна полуподвальной кухни, забранного железной решеткой, можно было смотреть наружу на уровне земли. Там росла трава — ослепительно-зеленая. Эйлин спросила, можно ли ей погулять.

— Гуляй, только по траве не ходи, — сказал знакомый отца. — Это даже здешним жильцам не разрешается. Они мне хорошие деньги платят, чтобы этими газонами не пользоваться!

Они с отцом засмеялись — Эйлин не поняла почему.

Соединенные между собой корпуса замыкали собой обширный газон, а по краю газона шла низенькая чугунная ограда — ее легко можно было перепрыгнуть. Вокруг газона и поперек, рассекая его надвое, вела дорожка, вымощенная аккуратно уложенным кирпичом. Эйлин несколько раз обошла два меньших прямоугольника и оба их вместе, слушая, как чирикают среди ветвей птицы и листья шелестят на ветру. Газовые фонари замерли, как часовые, словно охраняя все то великолепие, которое им предстоит освещать вечером. Здесь было удивительно спокойно. Не мельтешат машины, не толпятся прохожие, нагруженные покупками. Прошла одна старушка и, помахав Эйлин рукой, скрылась в доме. Эйлин готова была хоть всю жизнь прожить вот тут, во дворе, разглядывая окна с красивыми занавесками. А по траве можно и не ходить. Вдруг кто-нибудь позовет в гости — тогда Эйлин увидит сверху весь газон целиком. В окне на втором этаже включили свет. Можно было отлично разглядеть всю комнату. Старинные напольные часы и резной буфет благосклонно взирали на миску на столе. Эйлин, даже не видя, знала, что в миске — ее любимые фрукты.

Люди, живущие в этом доме, разгадали какую-то важную тайну жизни, а она, Эйлин, нечаянно подсмотрела их секрет и теперь знает, что есть на свете места, где живет больше счастья, чем в других, обычных домах. Если не знать об этом, то можно довольствоваться тем, что у тебя есть. Эйлин представились другие такие же дома, спрятанные за деревьями и высокими заборами: люди, которые там живут, никому не открывают своих тайн.


Когда у ее туфель протерлись подметки, отец, в блаженном неведении о тонкостях женского гардероба, купил ей новые — ботинки навозного цвета, наверняка мальчишеские. Эйлин отказалась их надевать, и тогда отец конфисковал старую пару, так что выбора у нее не осталось. Назавтра она пожаловалась, что другие девочки над ней смеются.

Отец сказал:

— Это лучше, чем ходить босиком. Они, по крайней мере, теплые.

В ее возрасте, прибавил отец, он бы радовался и поношенным ботинкам, не то что новым.

— Если бы мама была здорова, она бы меня не заставляла такое носить! — сказала Эйлин с горечью.

— Да, но она не здорова. И сейчас ее здесь нет.

Голос у него чуть дрожал, и от этого Эйлин стало так страшно, что больше она не спорила.

На следующий вечер отец принес домой изящные туфли, отливающие перламутровым блеском.

Сказал:

— Чтобы не было больше разговоров.


Мистер Кьоу приходил домой поздно, хотя всегда трезвый и неизменно вежливый, будто он только что к ним переехал, хотя на самом деле жил здесь с тех пор, как Эйлин исполнилось два года.

Она завела привычку готовить и на него тоже, а тарелку приносила к нему в комнату. Он открывал дверь с улыбкой и благодарил за еду. Отец ворчал, что надо бы с него за это брать дополнительно.

У мистера Кьоу среди совершенно седых волос оставалась одна черная прядь, словно кто-то мазнул дегтем. Дома он снимал свой твидовый пиджак с обтрепанными обшлагами, подворачивал рукава и слегка распускал галстук.

У него начались приступы кашля. Однажды ночью Эйлин принесла ему чаю, в другой раз — микстуру.

— Просто мне свежего воздуха не хватает, — говорил мистер Кьоу. — Надо побольше гулять.

Несмотря на кашель, он все еще умудрялся играть на кларнете. Эйлин уже не скрывала, что слушает. Она устраивалась на полу рядом с его дверью, прислонившись спиной к стене, и учила уроки. Иногда еще насвистывала в такт.

Однажды вечером отец молча сидел на диване, с каким-то тревожным лицом. Эйлин, не глядя на него, села на свое обычное место у двери мистера Кьоу. Бормотание в отопительных батареях и звуки кларнета сливались в единую мелодию, не лишенную своеобразной гармонии. Эйлин нечаянно встретилась глазами с отцом, и ей стало не по себе — обычно он на нее не смотрел. Она уткнулась в книгу — «Сказки братьев Гримм» с чудесными иллюстрациями: мистер Кьоу ей подарил накануне. Отец помрачнел, когда узнал. Чуть позже, Эйлин видела, он постучался к мистеру Кьоу и вручил ему деньги.

Она начала читать «Сказку о том, кто ходил страху учиться» и так увлеклась, что ничего не замечала кругом. Вдруг отец шагнул к двери — Эйлин едва успела отскочить. Отец распахнул дверь и крикнул, чтобы мистер Кьоу прекратил шуметь. Мистер Кьоу извинился за беспокойство, хотя Эйлин знала, что никого он побеспокоить не мог, — его игру из-за двери почти и слышно-то не было.

Отец хотел вырвать у мистера Кьоу кларнет. Мистер Кьоу вцепился и не отдавал. В конце концов инструмент разошелся на части и мистер Кьоу чуть не упал, заходясь жутким кашлем. Отец ушел в кухню и включил радио на полную громкость, так что соседи застучали по потолку.

На другой день, когда Эйлин пришла из школы, мистера Кьоу уже не было.

Неделю она с отцом не разговаривала. Если случалось разминуться в квартире, они проходили мимо друг друга молча, словно старая супружеская пара. Потом отец остановил ее в коридоре:

— Он все равно бы съехал рано или поздно.

— Совсем не обязательно.

— Скоро мама вернется.

Эйлин и обрадовалась, и испугалась. Она уже почувствовала себя хозяйкой дома. И отец больше не будет принадлежать ей одной.

— При чем здесь мистер Кьоу?

— Можешь перенести в ту комнату свои вещи.

— А ты не возьмешь нового жильца?

Отец покачал головой. У Эйлин захватило дух.

— У меня будет своя комната?

Отец отвел глаза:

— Мама хочет жить там, с тобой.

3

Мама вернулась домой в среду после Пасхи пятьдесят третьего года. Она пробыла в больнице восемь месяцев.

Мама поступила на работу продавщицей в шикарный кондитерский магазин «Лофт» на Сорок второй улице и стала приходить домой поздно, часто выпивши. Эйлин в знак протеста оставляла немытую посуду в раковине и кучи грязного белья в спальне по углам. В школе ее стали дразнить за мятую блузку, и пришлось, хочешь не хочешь, снова взвалить на себя домашнее хозяйство.

Мама начала выпивать и дома. Худая и печальная, она полулежала на диване со стаканом скотча в одной руке и сигаретой в другой. Столбик пепла уныло свисал с кончика сигареты, словно собирался с духом для прыжка. Эйлин беспомощно смотрела, как эта гадость копит силы. Мама держала на коленях пепельницу, но иногда все равно роняла пепел на диванные подушки. Эйлин бросалась его стряхивать. Мама часто так и засыпала вечером на диване, а утром все равно шла на работу, в любом состоянии.

В то лето мама купила кондиционер в универмаге «Стивенс» на Квинс-бульваре[3]. Мастер установил его в маминой с Эйлин комнате. Больше ни у кого на этаже не было кондиционера. Мама пригласила миссис Грейди и миссис Лонг полюбоваться, и они застыли, подставив лица неутихающему сквознячку с таким священным трепетом, словно им показали младенца-Спасителя, творящего чудеса исцеления.

Между собой отец с мамой, когда оба были дома, соблюдали нечто вроде настороженного перемирия. Мама, закрыв дверь в комнату, сидела у окна и смотрела на подступающие сумерки. Эйлин приносила ей туда чай после обеда. Отец за кухонным столом попыхивал трубкой и слушал по радио ирландский футбол. По крайней мере, они по-прежнему жили под одной крышей.

Эйлин не могла спокойно думать о том, как мать каждый день ездит на поезде. Часами просиживая в кухне, она не сводила глаз с двери, представляя себе изломанное тело матери на рельсах подземки. Когда в двери поворачивался ключ, Эйлин вскакивала и принималась мыть посуду или ставила чайник на плиту. Нельзя, чтобы мама видела, как о ней беспокоятся, — Эйлин ей не доставит такого удовольствия.

Однажды вечером, закончив готовить обед и отмывать кастрюли со сковородками, Эйлин без сил рухнула на диван — там уже сидела мать с сигаретой, неподвижно глядя в пространство. Эйлин осторожно пристроила голову к матери на колени и так замерла. Она смотрела, как струйка дыма выходит из бледных губ и как растет столбик пепла на кончике сигареты. У мамы была все такая же гладкая фарфоровая кожа, если не считать новых морщинок у рта и нескольких красноватых прожилок на щеках. И губы все такие же яркие. Только зубы чуточку потемнели.

— Почему ты меня не обнимаешь и не целуешь, как мамы в телевизоре?

Эйлин ждала резкого ответа, но мать молча раздавила окурок в пепельнице и тут же закурила другую сигарету.

Наконец после долгого молчания мама сказала:

— А ты не слишком взрослая для таких нежностей?

Помолчав еще немного, она встала, отодвинув Эйлин в сторону, налила себе вина в высокий стакан и снова села на место.

— Я не такая, как твой отец, — заговорила она. — Я рвалась уехать с фермы, дождаться не могла. Помню, когда собирала вещи, папа сказал маме: «Дейдре, не удерживай ее, пусть едет. Ну какая здесь жизнь для молоденькой девушки?» Мне было восемнадцать. Я думала, что меня ждет сказочная страна, а оказалось — место прислуги на Лонг-Айленде. Ездила на работу и с работы в час пик. Час пик... Ты и не знаешь, наверное, что это значит.

Время от времени мама пускалась в такие вот монологи, с пьяным и злым красноречием. Эйлин тихо сидела и слушала.

— Я воображала, что живу в тех домах, где приходилось убираться. Никто не хотел мыть окна, самая тяжелая работа, а мне нравилось. Можно смотреть сверху на газоны. Ровненькие, без единого камешка. И еще теннисные корты. Травинка к травинке, и хоть бы прутик один не на месте. Как это называется... усмиренный хаос. Мне нравились дюны, где гуляет вольный ветер, волны с барашками пены, парусные лодки у причала. А когда протирала стекла снаружи, я любовалась женщинами, которые лежат себе на диване, точно кошки, налакавшиеся сливок. Я их не винила за безделье. Была бы я на их месте, целый день валялась бы, подпершись, пока не придет время... — она томно повела пальчиком, напомнив этим жестом костлявую Смерть с косой, — снова укладываться на шелковые простыни.

— Приятно, наверное, — отозвалась Эйлин.

Мать ответила не сразу — прошло несколько секунд, пока слова проникли в ее сознание.

— Приятно — совсем не то слово! — сказала она резко. — Это было... волшебно, вот!

Незадолго до Рождества мама велела Эйлин приехать к «Лофту», ближе к концу ее смены. Мама стояла за прилавком, такая спокойная и собранная, — ни за что не догадаешься, что она постоянно выпивает. Эйлин обошла весь магазин, потрясенная роскошью разноцветной глазури, конфет и тортов ручной работы.

Когда смена закончилась, мама дала Эйлин коробку трюфелей и повела ее на Пятую авеню, а там — до пересечения с Тридцать девятой улицей. Они остановились перед витриной «Лорда и Тейлора» — Эйлин раньше видела ее только на снимках в газете. Декорации в витрине — уютные камины и миниатюрная мебель с шелковой обивкой — вызывали те же чувства, что идеальный газон и красивая жизнь за чужими окнами. Хотелось залезть в эту витрину и остаться там насовсем. Дул довольно сильный, но не слишком холодный ветер. Бодрящий запах зимы щекотал ноздри. В сумерках вся улица казалась чуточку волшебной. Эйлин вдруг подумала, что прохожие, глядя на них, видят самых обыкновенных маму с дочкой, которые вышли, как обычно, вдвоем за покупками. Она искала на лицах отражение мысли: «Какая милая семья!»

— Запомни: Рождество надо праздновать как следует, — сказала мама в поезде, когда они возвращались домой. — Всегда. Будь ты хоть при смерти — не имеет значения.

Перед сном мама подоткнула ей одеяло — впервые со времени больницы. Проснувшись посреди ночи и увидев рядом пустую кровать, Эйлин выглянула за дверь. Мама полусидела на диване — голова запрокинута, рот раскрыт. В руке зажат пустой стакан. Эйлин в первую минуту испугалась, что мать умерла. Подойдя поближе, увидела, что грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Эйлин постояла, посмотрела на нее, затем осторожно, чтобы не разбудить, забрала пепельницу и стакан, положила в раковину. Взяла с маминой кровати одеяло и укрыла спящую. Сама спала с открытой дверью, чтобы видеть маму.


По почте пришла посылка на имя Эйлин. В посылке оказался учебник игры на кларнете, а под ним — сам кларнет мистера Кьоу. Текст на официальном бланке сообщал, что мистер Кьоу скончался от рака легких и завещал Эйлин свой инструмент. Несколько дней она брала кларнет на ночь с собой в кровать, потом мама заметила и запретила — сказала, что это вурдалачество какое-то. Эйлин пробовала даже на нем играть, но бросила — инструмент издавал только придушенные хрипы. Она очень хорошо помнила негромкую, берущую за душу мелодию, которая доносилась из-за стенки, когда играл мистер Кьоу. Стоило закрыть глаза и чуть-чуть сосредоточиться — музыка звучала вновь, словно только и ждала, когда ее разбудит умелый музыкант. А Эйлин и пару нот связно сыграть не могла. Она просто вынимала разобранный кларнет и разглядывала, а потом снова убирала в футляр с мягкой розовой подкладкой. Ей довольно было любоваться на кларнет мистера Кьоу — изящно выточенные деревянные части, поблескивающие медные выступы. Приятно было взвесить их в руке или нажимать на клапаны: они легко подавались, а потом упруго возвращались в прежнее положение. Она любила водить по губам мундштуком, иногда крепко прикусывая узкий кончик, которого касались губы мистера Кьоу.

Никто никогда не дарил ей таких чудесных вещей. Во всем доме не было подобной вещи.

Кларнету не место в этой квартире, думала Эйлин. Когда она вырастет — переедет в другой дом, такой красивый, что там и не заметишь кларнета. Мистер Кьоу этого бы хотел. Нужно выйти замуж за такого человека, который сможет ей это дать.


В тринадцать Эйлин начала подрабатывать в прачечной самообслуживания. Получив свою первую зарплату, она долго щупала купюры, зажав между большим и указательным пальцем, а потом разложила перед собой на столе и погрузилась в расчеты. Если откладывать каждый доллар, то к окончанию школы — может быть, даже раньше — она уже не будет зависеть от родителей. Сперва Эйлин обрадовалась, а потом ей стало грустно. Нельзя думать, что родители ей не нужны. Лучше она будет откладывать деньги для них.

Мама пила, как отец никогда в жизни не пил. Словно наверстывала упущенное. Эйлин заранее варила для нее кофе, всегда держала в запасе аспирин и укрывала маму одеялом, когда та засыпала, сидя на диване.

Однажды вечером, войдя в гостиную, Эйлин увидела, что мама клюет носом, борясь со сном, словно стараясь еще на несколько мгновений продлить осознанное удовольствие от выпивки. В такие минуты с ней было легко. Она реагировала на присутствие Эйлин чуть заметным движением век, и в то же время ей уже не хватало сил говорить резкости.

Эйлин присела рядом с ней на диван и почувствовала рукой мокрое. Сперва она подумала, что мама пролила виски из стакана.

Очень долго Эйлин не решалась ее переодеть — вдруг проснется. Но не оставлять же ее сидеть в луже до утра! Кое-как Эйлин стащила с нее мокрую одежду, закутала маму в халат и усадила на сухое место. Дотащить ее до кровати — задачка потруднее.

Эйлин присела на корточки возле дивана, ухватила мать за плечи и осторожно переместила ее голову к себе на колени, а потом на пол. Затем стащила на пол целиком и подхватила под мышки. Мама что-то пробормотала сквозь сон. До кровати Эйлин ее доволокла, а втащить наверх сил не хватило. Мама сонно ворочалась, устраиваясь на полу.

— Мам, дай я тебя подниму, — говорила Эйлин.

— Я тут посплю.

— На полу нельзя спать!

— А я буду, — промямлила мама.

Когда она сердилась или была пьяна, возвращался ирландский акцент.

— Холодно на полу. Дай я тебя уложу в постель.

— Отстань...

— Не отстану!

В конце концов Эйлин сдалась и прилегла на мамину кровать отдохнуть, а проснулась, когда хлопнула дверь — отец вернулся. Он сегодня работал в баре. Эйлин выглянула на кухню. Отец сидел за столом и пил воду из стакана.

— Уложишь маму? Она на полу заснула.

Отец молча встал. Эйлин вдруг сообразила, что он при ней ни разу не входил в эту комнату, если не считать той ссоры с мистером Кьоу.

В падающем из кухни свете мама была похожа на кучу грязного белья. Отец поднял ее так легко, словно запросто мог сделать это и одной рукой. Стройные ноги и руки бессильно повисли; мама крепко спала. Отец уложил ее в постель и долго стоял над ней. Эйлин слышала, как он прошептал: «Бриджи» — не столько ей, сколько себе самому. Потом укрыл маму одеялом до самого подбородка.

— Ты тоже ложись, — сказал отец, закрывая за собой дверь.

— Представьте себе весь наш район, Вудсайд, поросший лесом, — говорила сестра Мэри-Элис на уроке в восьмом классе. — Давным-давно, мальчики и девочки, здесь было огромное имение — больше сотни акров. Когда-то весь этот район до последнего дюйма принадлежал одной-единственной семье, чья история восходит к первым дням освоения Америки.

Тут сестре пришлось немного помолчать — под окнами школы зафырчал мусоровоз. Свернутая в трубку карта над классной доской слегка покачивалась. Эйлин представила себе, как карта разворачивается и стукает учительницу по голове.

— Внук одного из пуритан — основателей города Кембридж в штате Массачусетс купил большой участок земли и построил ферму неподалеку отсюда.

Сестра прошлась по классу, показывая ученикам книгу, раскрытую на странице с изображением фермы.

— Его наследники перестроили ферму, сделав из нее усадьбу. — Сестра буквально выплюнула это слово. — Из просторного холла усадьбы можно было попасть в парадную гостиную. Имелась и еще одна гостиная, с огромным камином. Большая кухня, медный дверной молоток, снаружи — фруктовый сад.

Сестра перечисляла достоинства дома таким тоном, словно зачитывала обвинения в суде.

— Сменилось несколько поколений, и дом был продан торговцу из Южной Каролины — он вел дела на Манхэттене, а в поместье приезжал на выходные. Во второй половине прошлого века, с развитием железных дорог, некий предприниматель увидел здесь возможность поживы. Он вырубил в поместье лес, осушил болота, наметил улицы, по которым вы ходите сегодня, и разбил всю землю на участки — их получилось около тысячи. Эти участки он распределил по жребию покупателям из среднего класса, продавая в рассрочку — по десять долларов в месяц. Постепенно на участках появились дома. В тысяча восемьсот девяносто пятом году здание усадьбы снесли и на этом месте построили церковь, а позднее — школу, где мы с вами сейчас находимся.

Эйлин рассматривала строгий белый циферблат настенных часов. Когда учительница подошла к ней с книгой, она лениво скользнула взглядом по иллюстрациям и уже не могла отвести глаз. Она даже попросила учительницу вернуться на секундочку, когда та двинулась дальше вдоль ряда.

— Строительство моста Квинсборо было завершено в тысяча девятьсот девятом году, а еще через год закончили туннель Лонг-Айлендской железной дороги под рекой Ист-Ривер и в тысяча девятьсот пятнадцатом приступили к прокладке линии метро под названием Флашинг — вы ее знаете как Седьмую линию надземки. На этот берег реки начали массово переселяться ирландские семьи — ваши дедушки и бабушки, а возможно, и ваши родители. Спасаясь из трущоб Манхэттена, они в конце концов оседали в Вудсайде. Ютились по десять, по двадцать человек в квартире — представьте себе это! Наконец в двадцать четвертом году Провидение сжалилось над ними. Городские власти начали строительство новых домов и квартир для разрешения жилищной проблемы.

Учительница, завершив круг, вновь оказалась у доски и с торжествующей улыбкой обратилась к присяжным с заключительным словом:

— Неисповедимы пути Господни! Кто мало имеет, тому прибавится. Теперь здесь живете вы все, а не одна богатая семья в роскошном доме посреди леса. Так намного лучше, вы согласны, мисс Тумулти?

Вопрос вырвал Эйлин из мира грез — она замечталась о давно исчезнувшем доме с иллюстрации.

— Да, — ответила она на вопрос учительницы.

А про себя подумала: жаль, что такой чудесный дом снесли. Большой красивый дом и поместье вокруг — совсем даже неплохо.

Сестра Мэри-Элис закончила урок словами:

— Подумайте еще вот о чем. Если бы поместье по-прежнему существовало, никого из нас бы здесь не было. Мы бы просто не родились на свет.

Эйлин попыталась представить себе реальность, в которой нет ее одноклассников. Она вспомнила крохотную квартирку, где жила их семья. Много ли потерял бы мир, если бы этой квартиры не было?

Потом вообразила, что сидит на диване в той усадьбе, смотрит в окно на зеленые деревья и листает большую книгу. Рождаются же люди в таких домах; так почему не она?

Пускай не здесь, но где-нибудь она все-таки родилась бы и уж как-нибудь добилась того, чтобы жить в таком доме, не чета другим.


Иногда она навещала живших неподалеку тетю Китти и кузена Пата, на четыре с половиной года младше самой Эйлин. Дядя Пэдди, старший брат отца, умер, когда Пату было два годика. Пат смотрел на отца Эйлин с обожанием, как на родного папу.

Эйлин с детства читала Пату вслух, и в школу он поступил, уже умея читать и писать, когда его ровесники только-только осваивали алфавит. Пат был умница, хотя по школьным отметкам и не скажешь, потому что он никогда не делал уроков. Зато читал запоем, все подряд — лишь бы не то, что задано.

Эйлин усаживала его за кухонный стол и заставляла браться за учебники. Говорила, что он должен учиться на отлично, и никак не меньше, что с ее помощью он сможет добиться всего, чего захочет. Вырастет, разбогатеет, купит большой красивый дом. У нее в этом доме будет свой флигель. Пат наскоро делал домашнее задание и утыкался в очередной приключенческий роман. Он мечтал, когда вырастет, водить грузовик с пивом Шефера.


Когда Эйлин перешла в старшую школу — за успехи в учебе она получила возможность учиться в колледже Святой Елены в Бронксе, — мамина способность приводить себя по утрам в рабочее состояние иссякла, словно испарилась в одночасье. Мама опоздала на работу — раз-другой, а потом и вовсе перестала туда ходить. Однажды она потеряла сознание в вестибюле — домой ее принесли полицейские. Оформлять ничего не стали, ради отца Эйлин. Когда полицейские ушли, Эйлин слова не сказала, не стала и пытаться переодеть маму в чистое — той потом было бы стыдно, а Эйлин все еще боялась материнского гнева, даже когда мать валялась обмякшим кулем. Эйлин всегда помнила, как ее, совсем маленькую, за плохое поведение мама била вешалкой для одежды.

Утром они сидели за столом, мама молча рассеянно курила, и тогда Эйлин сказала, что собирается позвонить «Анонимным алкоголикам». Она промолчала о том, что номер телефона выяснила у тети Китти. Лучше маме не знать, что дочка обсуждает ее беду с другими родственниками.

— Делай что хочешь, — ответила мать и с любопытством наблюдала, как Эйлин набирает номер.

Ответил женский голос. Эйлин сказала, что ее маме нужна помощь. Женщина объяснила, что они готовы помочь, но мама должна попросить об этом сама.

У Эйлин сжалось сердце.

— Она не попросит.

Тут Эйлин перехватила быстрый взгляд матери и поскорее смахнула слезы.

— К сожалению, без ее просьбы мы действовать не можем, — сказала женщина. — Не сдавайся! Попробуй обратиться еще...

— Что там? — спросила мама, туже затягивая пояс халата.

Эйлин, прикрыв трубку ладонью, передала слова женщины.

— Дай сюда! — приказала мать, затушив сигарету в пепельнице. Потом сказала в трубку: — Мне нужна помощь! Слышали, что девочка говорит? Мне нужна помощь, черт побери!


На следующий вечер двое мужчин пришли поговорить. Эйлин никогда еще так не радовалась, что отца нет дома. Они объяснили, что ее маму примут в больницу Никербокера. Пообещали приехать за ней завтра вечером.

Когда они ушли, мама достала из буфета бутылку виски, села на диван и принялась пить, наливая в стакан каждый раз на самое донышко — обстоятельно, как лекарство. Ей сказали взять с собой вещей на две недели. Эйлин собрала сумку и спрятала под кровать. Отцу она все объяснит, когда мама будет уже в больнице.

Весь день она места себе не находила — боялась, что до вечера что-нибудь случится, — но, когда вернулась домой, мама казалась вполне спокойной. В квартире было тихо, начищенный до блеска чайник стоял на газовой плите, пол был выметен, занавески на окнах задернуты. Эйлин поджарила яичницу с колбасой, и они вдвоем сели за стол. Мама ела медленно. Около шести пришли те же двое, оба в костюмах. Мама пошла с ними без споров. Пока она бродила по квартире, собирая последние вещи — кошелек, зубную щетку, книгу, — от ее неожиданно смягчившегося, горестного выражения лица у Эйлин защемило сердце.

Эйлин проводила маму до больницы, а потом те двое отвезли ее домой. Остановились возле подъезда, водитель остался за рулем, а второй вышел открыть ей дверцу. Эйлин медлила идти в дом — ей хотелось как-то выразить свою благодарность, но она не находила слов. Тот, второй, молча снял шляпу. Молчание было полно смысла. Эйлин порадовалась, что эти люди не из разговорчивых. Он дал ей бумажку с номером телефона.

— Будет что нужно — звоните. В любое время.

И они уехали.

Мама пробыла в больнице девять дней, а когда вернулась, начала ходить на занятия группы анонимных алкоголиков и поступила на работу — уборщицей средних школ в Бейсайде. Она жаловалась, что привязана к расписанию Лонг-Айлендской железной дороги. Эйлин догадывалась, что маме просто невесело каждый раз вспоминать, как мало она продвинулась в жизни за годы, прошедшие с тех давних поездок по той же линии.

Эйлин мечтала о путешествиях. Когда на географии им рассказывали про Долину Смерти — самое засушливое и жаркое место в Северной Америке, — Эйлин решила, что обязательно когда-нибудь туда съездит, хотя ее светлая алебастровая кожа моментально обгорала на солнце. Наверное, в такой огромной пустыне, думала она, не так замечаешь одиночество.

4

Осенью пятьдесят шестого, когда Эйлин уже второй год училась в старшей школе, из Ирландии толпой повалили родственники. Как она радовалась! Правда, квартира иногда становилась похожа на больницу — вновь прибывшие, шмыгающие носами родичи спали кто где, на полу вповалку и даже иногда захватывали кровать Эйлин, а все равно — отец словно оживал. Он очаровывал гостей, точно цирковой тюлень, жонглирующий мячиком на кончике носа, а мама с Эйлин выбивались из сил, поддерживая мир и порядок среди общей толчеи.

Через их тесную квартирку прошло больше десятка человек. Мамина младшая сестра Марджи, всего на несколько лет старше Эйлин, — мама ее раньше никогда не видела. Тетя Ронни и тетя Лили. Дядюшки Дэзи, Эдди и Дейви. Двоюродные братья и сестры: Нора, Брендан, Микки, Эймон, Деклан, Маргарет, Триш и Шейн. Приезжали по двое, по трое, иногда и по четверо, и жили у них, пока не найдут себе квартиру в Ровее, Вудлоне или Инвуде, — а тогда начинался следующий заезд. Никакими словами не рассказать, что чувствовала Эйлин, когда все собирались за общим столом. Проснувшись ночью, она слушала, как родичи тихо посапывают и ворочаются во сне. Никогда в жизни она не была такой счастливой.

Первым приехал дядя Дэзи, младший брат отца. У отца в комнате он и поселился. Эйлин улучила минутку, когда отца не было дома, и засыпала дядю Дэзи вопросами. Разговорить его оказалось нетрудно. Слова так и хлынули из него, будто кто-то отвернул кран.

— Твоему папе нравилось в Кинваре, — рассказывал дядя Дэзи. — Веселый парень был, ты себе просто не представляешь! Целыми днями улыбка до ушей. Потом, как приняли закон о земельной реформе, пришлось нам переехать в Лохрей. Земля там получше будет, но папа твой, мне кажется, так и не смирился, что нас заставили бросить прежние поля и дом, который он еще подростком строить помогал.

Вся квартира притихла, и у соседей, и даже уличные шумы заглохли, словно поддавшись обаянию дяди Дэзи.

Он потер небритый подбородок:

— Я сильно младше его был. Наверное, лет семи, потому и радовался переезду. Так и рвался помогать в строительстве нового дома. Строили из подручных материалов. Мы, мальчишки, вместе с отцом копали глину, таскали бревна из болота, собирали солому для кровли. Знаешь, какой дом получился основательный? До сих пор стоит. Все радовались, кроме твоего папы. Он сказал — раз один дом отняли, могут и второй отнять, если захотят. Так и не обвыкся на новом месте. Жил как под открытым небом. Одно правда: чтобы поработать, ему отдельного приглашения не требовалось. И вообще приглашения не требовалось. Он постоянно трудился. Какие ограды складывал из камня — посмотришь, не меньше мили в поперечнике! И ничего-то для себя не требовал, хватало бы только денег в карты играть. В наших краях, бывало, партия в покер на пять дней затягивалась. И еще — работа в поле, без этого ему и жизнь не в жизнь. Ты, может, не поверишь, если я скажу, что силища у него была такая — молотки гнул. А ему бы только сорняки выдергивать. В тридцать первом — папе твоему, наверное, двадцать четыре года было — у нашего брата Уилли, он патрульным полицейским в Дублине работал, образовалась катаракта. Ослеп на один глаз, и пришлось ему вернуться к нам на ферму. Участок маловат был, чтобы прокормить двух взрослых мужчин и еще нашего отца, а работы на всем богом забытом острове было не найти, даже такому человеку, как твой папа.

Дядя Дэзи изогнул бровь и театрально прищелкнул языком, словно бы намекая, что отсутствие работы для его старшего брата предвещает гибель всей Ирландии.

— Наш отец ничего не смог для него сделать, кроме как билет ему купить за океан. Вообще, это Уилли хотел эмигрировать, но ему о том и мечтать не приходилось. В Америке инвалидов не привечают. До отъезда папе твоему оставалось три месяца. Он все это время работал как одержимый — не ел, не спал, все только пахал, боронил и сеял. Мы уже тревожиться начали — не задумал ли невзначай себя уморить. Друзья устроили ему проводы, каких у нас и не припомнят. Гуляли три дня и три ночи! А папа твой на третий день прямо из-за стола да в поле ушел. Мы его уговариваем спать лечь — ни в какую. Всю ночь работал. Утром наш отец вышел к нему с билетом в руке. Я за ним увязался. Смотрим — твой папа сорняки выпалывает. Никогда не забуду, что отец ему сказал.

Дядя Дэзи встал, чтобы в лицах изобразить эту сцену.

— «Майкл Джон», — сказал отец, а сам билет ему протягивает. — Дэзи протянул руку, словно передавая Эйлин воображаемый билет. — «Ехать надо. И все тут». И ушел в дом. — Дэзи отвернулся, сделал пару шагов прочь, потом возвратился на прежнее место. — А мы с твоим папой стояли и молчали. Матушка его до корабля проводила.

Дядя сел и уставился в пустую чашку. Эйлин подлила ему еще чаю.

— Помню первое письмо от него, — продолжил дядя Дэзи, откусывая песочное печенье. — Он писал — тяжелее всего было уезжать, зная, что Уилли понятия не имеет, как собирать урожай. Затянет, мол, и все, что папа твой посадил, сгниет на корню. Так и вышло. Твой папа здесь, за океаном, представлял себе, как растения в поле покрываются плесенью, как пропадает понапрасну столько хорошей еды. Сказал, он никогда в жизни больше не посадит ни единого зернышка. Наш брат Пэдди — отец твоего кузена Пата, упокой Господи его душу, — уже года два как здесь жил. Он и порекомендовал твоего папу в фирму Шефера. Они только посмотрели на него и сразу поручили ему пивные бочонки ворочать.

Отец, Эйлин знала, гордился, что умеет писать, — многие его родные и друзья детства были неграмотными. Ей нравилось смотреть, как он, нацепив очки, подписывает свое имя на чеках и квитанциях, но она просто не могла себе представить, чтобы он написал целое письмо, да еще открыл в нем свои мысли и чувства. Единственная эмоция, которую он время от времени позволял себе выражать, — возмущение чьей-нибудь глупостью, ленью или продажностью.

Эйлин понимала, что отец когда-то был молодым, но не задумывалась об этом по-настоящему. А сейчас вдруг увидела его в образе молодого парня, который пересекает океан, чтобы начать новую жизнь на новом месте, и везет с собой тяжелый груз тоски и сожалений. Этот груз он в последующие годы будет питать своим молчанием. Оказывается, она и не знала его толком. Вот бы найти такого человека, как он, только не нарастившего такую прочную броню! Кто знаком с испытаниями судьбы и все-таки хоть отчасти сохранил простодушие. Кто способен подняться над горестями, которые подсовывает жизнь. Если и есть у ее отца слабость, то вот она. Быть сильным можно по-разному — это Эйлин понимала.

Ей нужен человек, подобный дереву с мощным стволом, но с тонкой корой. Которое чудесно расцветет, пусть даже никто, кроме нее, не сможет разглядеть его цветения.

Может, мельтешащие вокруг родственники дали отцу стимул остепениться, а может, то была сила управленческой зарплаты. Так или иначе, когда отца повысили от простого водителя до бригадира, случилось необыкновенное: отец перестал ходить в бары и пил теперь только дома. А раньше, наоборот, дома к спиртному не притрагивался. Пил он степенно, неспешно и выдержанно — ничего общего с хаотическим пьянством матери. Была в этом какая-то утонченность, равновесие какое-то.

Отец купил красивые стаканы и по вечерам насыпал в них кубики льда, наливал по чуть-чуть дорогого виски и садился выпивать с очередным родственником, словно это самое что ни на есть здоровое времяпрепровождение. Просто способ смыть с себя душевную муть, накопившуюся за день руководящей деятельности. Он купил новую мебель, посудомоечную машину, ковер в восточном стиле ручной работы. Купил телевизор; по вечерам они его смотрели всей семьей. Эйлин была бы совершенно счастлива, но чары развеивались, когда она, случайно обернувшись к матери в самый драматический момент фильма, вместо азартного интереса, как у всех остальных, ловила напряженный взгляд, устремленный на стакан в руке мужа. Точно собака дожидается, не упадет ли со стола огрызок.


Эйлин поехала с Билли Мэлаги в Саннисайд в кафе «Поднять якоря!». Билли был на год старше, окончил школу Макклэнси и попросил отца Эйлин устроить его на работу в фирму «Пиво Шефера». Подруги утверждали, что Эйлин ему давно нравится. Она к нему была равнодушна и согласилась поехать с ним исключительно для очистки совести — она, мол, дала ему шанс. Многие девчонки с радостью ухватились бы за Билли. У него были вьющиеся белокурые волосы, такие густые, что казалось, на них можно человека подвесить. Обаятельный, чуточку грубоватый, другие мужчины относились к нему по-дружески. Эйлин видела его привлекательность, но ей не годился человек, который не стремится к лучшей жизни и не против тридцать лет водить грузовик.

В «Поднять якоря!» было темно и душновато. Музыканты небольшого оркестрика вскоре убрали скрипки в футляры. Вместо оркестра заиграл музыкальный автомат. Разновозрастная толпа бурлила веселой энергией.

Эйлин никогда раньше не пробовала спиртного. Пробежав глазами меню, она решила: как в омут головой! — и заказала «Зомби». Билли одобрительно усмехнулся:

— Знаешь, я иногда вспоминаю свой первый рабочий день. Твой папа назвал меня задохликом. Он всех так называет, кто в Америке родился. От него это прямо вроде похвалы.

Эйлин невольно замечала, как Билли гремит кубиками льда в стакане, как, отхлебнув, утирает рот волосатой рукой.

— Он мне поручил маршрут на Статен-Айленд. В другую зону — значит, дополнительная плата. Кто я такой? Сопляк, первый день работаю, а он позаботился, чтобы у меня были денежки в кармане. Говорит: «Надо объехать двенадцать точек. Управишься за шесть часов. Можешь покататься все десять». А я не понял. Не хотел ему лодырем показаться. Говорю: «Сэр, если эта работа на шесть часов, так я ее сделаю за пять!» Он на меня посмотрел как на полудурка и говорит: «Если приедешь раньше чем через десять часов, можешь совсем не возвращаться».

Билли так разволновался, говоря об ее отце, что Эйлин уже и не знала, за кем из них он ухаживает. Она неожиданно быстро осушила стакан, потягивая сладкое питье через соломинку. Чуточку испугалась, чувствуя, как звенит в голове и язык плохо слушается. Может, она уже сделала первый шаг по дорожке, уводящей от ее мечты? Самое страшное — как легко это оказалось. Всего-то-навсего — переправить содержимое стакана к себе в желудок. Чтобы прогнать жутковатые мысли, Эйлин поскорее заказала еще одну порцию. Шум в голове сразу поутих. Эйлин старалась смотреть Билли в глаза, но почему-то видела только его бледные, как непропеченное тесто, щеки и торчащие уши. Представила себе его на пару футов ниже ростом, стриженного под горшок и в футболке в горизонтальную полоску и неожиданно засмеялась посреди его рассказа — видно же, что мальчишка еще, а все почему-то его считают взрослым человеком. Бармен, у которого с возрастом все было ясно — может, на пару лет младше отца Эйлин, — посмотрел на Билли с жалостью. Первый стакан коктейля Эйлин не понравился — слишком приторный, будто сироп, зато второй так пришелся по вкусу, что она после него заказала подряд еще три.

Билли приволок ее домой после полуночи. Как она потом узнала, Билли умолял ее отца о пощаде, объяснял, что в нее как бес вселился, что он несколько раз пытался ее увести, но она в ответ била его по щекам, а он боялся, что о нем что-нибудь не то подумают и выгонят из бара и тогда Эйлин останется одна с этими пьяными скотами.

Отец разбудил ее рано утром. Пару часов Эйлин провела в обнимку с унитазом, выпрямляясь, только когда ее одолевал очередной рвотный позыв. Когда в желудке уже ничего не осталось, отец велел ей принять душ. Потом повел ее в церковь Святого Себастьяна — слушать мессу.

— Ты не лучше других, — сказал он. — И никто для тебя исключений делать не будет.

Церковь была новая, недавно построенная. Ветерок от кондиционера холодил вспотевшую кожу. Эйлин бил озноб. Один раз ей пришлось выйти в туалет. Когда она засыпала, отец толкал ее локтем. Настало время причащаться. Эйлин чуть не подавилась облаткой. На какое-то ужасное мгновение показалось, что ее сейчас вывернет наизнанку прямо у алтаря. Стараясь не делать резких движений, вернулась на свое место и в школу в тот день не пошла.

В тот день была пятница. Вечером после ужина, когда посуда была вымыта и мама ушла к себе, отец усадил Эйлин на диван.

— Если уж ты, дуреха, взялась пить, так хоть пей с толком!

Он достал из буфета два стаканчика, поставил на кофейный столик. Потом вышел и вернулся с несколькими миниатюрными бутылочками виски разных сортов.

— Это что?

— Проведем урок.

— Я не могу!

— Сможешь.

— Я уже все усвоила.

— Сейчас будет другой урок. Начнем с хорошего.

Отец объяснил, что даст ей попробовать все виды алкоголя, — пусть Эйлин разберется, какие напитки пить можно, а каких нужно избегать. Затем он налил в стакан на два пальца виски. Одна мысль о спиртном вызывала отвращение, но больше всего Эйлин поразило, что отец так подробно все продумал. И бутылки закупил заранее, словно готовился к уроку, как настоящий учитель.

Эйлин сделала маленький глоточек; виски обжег горло. Отец велел глотнуть побольше. От напитка пахло жженой древесиной, а на вкус — как зола. Отец наливал из всех бутылок по очереди и каждый раз заставлял выпить все до капли. Эйлин чувствовала, что качество у всех разное, но очень смутно. Дойдя до четвертой бутылочки, отец налил себе тоже и велел Эйлин пить не спеша, вместе с ним. На этот раз виски пился легче и не оставлял мерзкого привкуса, только приятное тепло постепенно расходилось из желудка по всему телу.

Отец убрал виски и достал несколько бутылочек с водкой. Эйлин еле-еле их одолела; все показались ей отвратительными. Отец не пил. Нацепив на нос очки для чтения, он казался похожим на какого-нибудь профессора. Эйлин не могла понять, наказывают ее или действительно обучают. Затем отец принес джин разных сортов и наливал Эйлин в стакан понемножку. Сам он после виски больше ничего даже не пригубил. Эйлин вдруг подумала: может, таким нудным научным подходом он рассчитывает отвратить ее от выпивки?

Отец достал из холодильника бутылку пива «Шефер».

— Вот это выпей.

— Я не люблю пиво, оно невкусное.

— Пей, и дело с концом.

Отец скрутил крышку и протянул Эйлин бутылку. Она, сделав пару глотков, хотела отдать ему бутылку.

— До дна, — велел отец.

Когда Эйлин прикончила бутылку, отец сказал, что она не должна пить никакого другого пива, особенно при людях. Теперь он выставил на стол бутылки с разноцветными напитками, каких обычно в доме не дозволял. Куантро. Мятный ликер. Черносмородиновый ликер. «Гран Марнье». Эйлин понравился мятный ликер. Отец, покачав головой, налил ей полный стакан.

— Нравится — наслаждайся.

— Я не хочу столько!

— Если хочешь остаться в этом доме, выпьешь весь стакан. — Он налил во второй. — А потом еще и этот.

Когда Эйлин закончила, отец вернулся и наполнил еще один стакан.

— Это зачем? — спросила Эйлин.

В голове у нее стоял туман.

— Пей.

Утром она проснулась с раскалывающейся головой, тихо радуясь, что сегодня суббота.

— Больше никогда не пей незнакомых напитков, — сказал отец, зайдя в кухню, где Эйлин принимала аспирин. — И не бери в руки стакан, если оставила его без присмотра хоть на минуту.

— Хорошо.

— Словом, пей виски. Хороший и понемножку.

— Я, наверное, в жизни больше не буду пить.

Ей показалось, что по губам отца скользнула улыбка.

На Новый год он произнес тост в ее честь, под радостные крики собравшихся родственников:

— За мою Эйлин, которая снова окончила учебный год с отличием! Дай ей Бог! Когда-нибудь мы все будем на нее работать. И вот что я вам скажу, — прибавил он, помолчав. — Правильная она, видать, выросла, если способна держаться на ногах после полудюжины «Зомби». Сразу видать — моя дочка!

«Сразу видать — моя дочка». В этих словах Эйлин услышала всю за целую жизнь не высказанную нежность. Этими крохами она сможет жить еще долгие годы, словно кактус — несколькими каплями дождя. И все-таки ей было ужасно стыдно. Эйлин решила, что в будущем будет пить только то, что пьет самая скучная девочка в компании.

5

С минуты поступления будущих медсестер в училище Святой Екатерины и до самого выпуска преподаватели твердили одно: если будут плохо учиться, их исключат. Эйлин к такому привыкла за тринадцать лет в католических школах. К тому же она теперь понимала, что, сама того не ведая, с самых ранних лет обучалась навыкам, необходимым для этой профессии. Учителя и сами будто чувствовали, что, какие бы трудные задания они ей ни давали, жизнь уже ставила задачки посложнее, и обращались к ней уважительно, почти как к коллеге. Наверное, то же испытывал ее отец — неловкость, когда хвалят за то, в чем у тебя не было никакого выбора. Есть ли выход из ловушки чужого уважения?

Мученичество никогда ее не привлекало, не то что некоторых однокурсниц, мечтающих о нимбе. Шли бы лучше в монашки... С каким самодовольством они жаловались на усталость, на тяжелую и неблагодарную работу. Впрочем, в монастыре они бы и пяти минут не выдержали. Не было в них душевной стойкости.

Эйлин никогда не мечтала стать медсестрой. Просто этот путь выбирали все девчонки из их района, кто поумнее, чтобы не застрять в секретаршах. Она бы хотела стать юристом или врачом, но считала, что это — удел избранных. Откуда набрать денег на учебу? И потом, ума у нее, может, и хватило бы, но вряд ли хватило бы воображения.

После Святой Екатерины, получив стипендию, Эйлин осенью шестьдесят второго поступила в Университет Святого Иоанна, учиться на бакалавра. Она собиралась заниматься на летних курсах, потом окончить за три года вместо четырех и пойти работать, постепенно пробиваясь на руководящую должность. Деньги на текущие расходы — и будущее обучение на старшую медсестру — она зарабатывала моделью в отделе готового платья в универмаге «Бонвит Теллер». Эйлин демонстрировала покупательницам, как те могли бы выглядеть, будь они чуточку стройнее или выше ростом или будь у них аккуратная ямка между ключицами, пышная грива темных волос, гладкая кожа или яркие изумрудные глаза под тяжелыми веками. Зато на их стороне были иные преимущества: деньги и та высокомерная небрежность, которую дает богатство. Эйлин без всяких усилий стала самой популярной из моделей. Она не навязывалась потенциальным клиенткам, не подбоченивалась, стараясь привлечь внимание, а просто надевала очередное платье и стояла в нем. Не улыбалась и не хмурилась, не заглядывала в глаза и не стояла потупившись. Не надоедала посетительницам разговорами, но и не отмалчивалась. Держалась естественно. Если зачешется нос — могла его почесать. Если просили повернуться кругом, показывая платье с разных сторон, — поворачивалась, а потом уходила переодеваться. Другие девушки медлили, тянули время, словно, не сумев убедить покупательницу, убеждали в чем-то себя самих.

Она мечтала: вот войдет роскошный состоятельный мужчина, который хочет купить платье для своей девушки, увидит ее и круто переменит свою судьбу. Эйлин сможет забыть о профессии медсестры, объехать весь мир, обеспечить родителям безбедное существование. Ее жизнь будет как прекрасный сон. Больше никогда не придется выносить судно, стряхивать с себя шаловливые ручки престарелых пациентов, терпеть зловонное дыхание старушек, измеряя им температуру. Ни единого дня не работать и никогда ни о чем не думать. Снова прийти в этот магазин, сесть в кресло для посетительниц и гонять девушек-манекенщиц. Она сделает вид, будто собирается уйти, так ничего и не купив, а потом закажет по экземпляру всех фасонов, пусть эти девчонки поймут, что понятия не имеют о том, как живут женщины вроде нее. Увы, приходили только девушки чуть постарше Эйлин или матери с девочками-подростками. Все говорили, как она ослепительно выглядит, но Эйлин буквально слышала, что думают они только о себе.

Однажды, в августе шестьдесят третьего, молоденькая девушка, ровесница Эйлин, пришла выбирать платья для подружек на своей свадьбе. Выбирала явно наугад и заметно нервничала. Почему-то она казалась знакомой, и это тревожило. Наконец, продемонстрировав одно за другим несколько платьев, Эйлин ее узнала — это была Вирджиния Тауэрс, они вместе учились в школе Святого Себастьяна до седьмого класса, а потом та переехала в Манхассет. Хоть бы она не узнала Эйлин, хоть бы не узнала! Но Вирджиния, разглядывая швы на платье, вдруг взволнованно похлопала ее по плечу:

— Эйлин?

— Да?

— Эйлин Тумулти!

Вирджиния и не думала понижать голос, точно ей было все равно, кто их слышит. Эйлин молча повела бровью. Ее смутила такая фамильярность — на работе она всегда старалась держать дистанцию, даже с другими манекенщицами.

— Это я, Джинни! Джинни Тауэрс!

— Боже мой, Вирджиния, — отозвалась Эйлин вполголоса.

Добрая, искренняя Вирджиния! У нее одной во всем классе папа работал начальником в банке и к тому же был протестантом, а мама — католичкой, как и все местные жители. Вирджинию никто никогда не дразнил, несмотря на ее стеснительность и неуклюжесть. Родительское богатство словно окутывало ее защитным покровом.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Вирджиния.

Любой ответ вызвал бы неловкость, поэтому Эйлин красноречиво подергала край платья и с улыбкой развела руками.

— Ах да, платья! — воскликнула Вирджиния.

Два она держала в руках, еще три висели перекинутые через дверцу шкафа — и все не слишком вдохновляющие.

— Ох, ну скажи, тебе какое-нибудь из них нравится?

Будь у Эйлин деньги, она бы купила совсем другие платья — более строгие, без такого количества рюшечек. Она не сомневалась, что у нее дома в шкафу висят платья намного лучше, чем у Вирджинии. Всего-то полдюжины, зато каждое — идеально. Эйлин никогда бы не купила пять платьев по двадцать долларов, когда можно взять одно по-настоящему великолепное за сотню. Поскольку она редко куда-нибудь выходила, то и не боялась, что ее будут слишком часто видеть в одном и том же.

— По-моему, то, которое я примеряла предпоследним, довольно милое, — сказала Эйлин.

— Лавандовое? Я так и знала! Мне тоже понравилось. Такие и закажу.

Эйлин, стоя перед ней в пышном наряде, чувствовала себя как человек-сэндвич с рекламой какого-нибудь ресторана.

— Эйлин Тумулти! — снова воскликнула Вирджиния, словно отвечая на вопрос викторины. — Ты здесь, наверное, только подрабатываешь?

— Я скоро должна получить диплом бакалавра, — ответила Эйлин. — Учусь на медсестру.

— Я так и думала, что ты станешь врачом или еще кем-нибудь таким! Ты всегда была самая умная в классе.

Эйлин вспыхнула.

— А я в этом году оканчиваю Университет Сары Лоуренс. И замуж выхожу! Ну, это ты и так поняла. Он из Пенсильвании, и такой старомодный, я просто не могу! Папа ему устроил собеседование в банке Леман-Бразерс. Мы будем жить в Бронксвилле. Последний месяц перед выпуском я буду пешком в школу ходить!

Эйлин слышала о Бронксвилле — это был городок в южной части округа Вестчестер, населенный весьма состоятельными людьми.

— Какая прелесть!

— Ни за что не угадаешь, что у меня запланировано на следующий год!

— Что?

— Поступаю в Колумбийский университет, на юридический!

— Ты всегда была умницей, — ответила Эйлин, стараясь не показать удивления.

— Куда мне до тебя!

— Спасибо.

— Ты была взрослей нас всех, — сказала Вирджиния. — Я часто вспоминаю, как в шестом классе ты меня повела к «Вулворту» и заставила купить тетрадки для всех предметов. Помнишь?

Эйлин помнила, хотя воспоминание удовольствия не доставляло. Сколько у нее тогда было лишней энергии! Бросалась всем вокруг помогать, словно мир можно изменить к лучшему, если очень постараться.

— Я помню, ты была не очень организованная, но похода к «Вулворту» что-то не припоминаю.

— Наверное, тебе просто надоело смотреть, как я вечно не могу ничего найти. Ты меня научила вести записи отдельно по разным предметам. Знаешь, как мне это помогло?

— Я очень рада, — ответила Эйлин, чувствуя, как все сжимается внутри.

— А поступай вместе со мной на юридический? Учились бы вместе. Я бы от этого здорово выиграла!

Эйлин представлялась самой себе зверем в цирковой клетке, и будто бы Вирджиния стоит снаружи, взявшись одной рукой за решетку, а в другой держа отбивную котлету. Надо было уходить, пока не наговорила лишнего.

— Разве что в следующей жизни, — сказала она, и сразу нахлынуло ощущение неловкости, которое она всеми силами старалась отогнать.

Вырез платья показался вдруг слишком откровенным. Появилась новая покупательница, а вторая манекенщица была занята. Эйлин, воспользовавшись этим, еще раз переспросила, уверена ли Вирджиния насчет лавандового платья, и отправила ее к сотруднице, оформлявшей заказы.

— Обязательно приходи в гости! — сказала на прощанье Вирджиния. — Через пару месяцев, когда мы обживемся на новом месте. Бронксвилл, не забудь! Наш адрес найдешь в телефонной книге. Мистер и миссис Лиланд Кэллоу. Мы будем очень рады! Нет ничего дороже старых друзей.

Мама советовала, если уж так захотелось машину, поберечь деньги и купить подержанную, но в автосалон с ней пошел отец.

Посреди зала стоял новенький «понтиак-темпест», модель 1964 года.

— На него уйдет почти все, что я скопила!

— Еще заработаешь.

— Это неразумное вложение денег.

— Вложение в жизнь, — сказал отец. — Если хочется — покупай. Уж получше грузовика с пивом будет, вот что я тебе скажу. Может, и мне такой купить? Или вон тот, с откидным верхом. Как там продавец назвал — «ГТО»? Буду маму катать. Как ты думаешь, ей понравится?

Он говорил с такой серьезностью, что Эйлин чуть не ответила: «Очень понравится, пап!»

Она сказала только:

— Вот это уж точно бесполезная трата денег!

И спросила, какой цвет ей больше подойдет — вишневый или темно-синий?

Можно было сэкономить и все-таки купить подержанный автомобиль, а можно было объявить во всеуслышание, какое будущее она для себя наметила, и, возможно, повлиять на это самое будущее.

— И что я должен тебе ответить? — сказал отец.

Эйлин выбрала вишневый.

Мама пришла с работы, когда Эйлин сидела за учебниками.

— Опять занимаешься?

Эйлин только что-то буркнула в ответ. Мама, разбирая сумку, уронила ключи на раскрытую тетрадь. Громадная связка ключей, и каждый обозначает одну или несколько комнат, которые убирает мать. Эйлин спихнула их с тетради, словно источник инфекции.

— Может, отложишь книжки на пять минут? — спросила мама. — Подвезешь нас с друзьями...

— Куда подвезти? Какие такие друзья?

— Мои друзья, из группы.

Из группы, мысленно повторила Эйлин. Звучит почти светски.

— Возьми мою машину, — сказала она, не отрываясь от учебника.

— Я боюсь ее водить.

Мама всего год как получила права и на дорогах чувствовала себя неуверенно, а «понтиак» был еще совсем новый.

— У меня контрольная.

— Мы договорились подвозить друг друга по очереди. На этой неделе я обещала за всеми заехать.

— Не надо было обещать.

— Ну перестань! — сказала мама. — А то опоздаем.

Первый знакомый жил в районе Джексон-Хайтс. Эйлин удивилась, увидев большой кооперативный жилой комплекс; она-то думала, что люди со средствами не страдают обычными человеческими недостатками. Мама вышла из машины, а Эйлин сейчас же достала учебник. Она решила, что будет заниматься при каждой возможности, даже когда в машину сядут мамины друзья. Нет у нее времени на пустые разговоры, хватит и того, что она согласилась помогать в этом печальном путешествии.

Вернувшись, мама сказала повеселевшим голосом:

— Познакомься, Хайрам, это моя дочь, Эйлин.

— А, — отозвался тот, усаживаясь на заднее сиденье. — Значит, ты у нас сегодня Харон?

— Эйлин, — поправила она.

— Харон, лодочник. На реке Стикс.

— А-а, — сообразила Эйлин. — Ну да.

— Мертвецов через реку перевозит.

Забираясь в машину, Хайрам стукнулся головой и сбил набок накладку, но, вместо того чтобы незаметно поправить, снял ее совсем и снова пристроил на место с такой непринужденностью, будто носил не для того, чтобы скрыть лысину, а чтобы ее подчеркнуть.

— Ты-то как раз очень даже живой, — прыснула мама. — Чего не скажешь о твоей нашлепке!

— Вот тебе мораль: не доверяй мужчинам с заемной шевелюрой.

— Разумный совет, — отозвалась Эйлин.

— Скажи это моей жене! Хотя видели бы вы мои кудри, когда мы с ней познакомились! Я был Самсон.

Эйлин смотрела в зеркальце заднего вида, как он задумчиво глядит в окно. Хайрам перехватил ее взгляд и посмотрел прямо в глаза, словно привык к тому, что за ним наблюдают.

— Бойтесь женщин, приносящих ножницы, — хмыкнул он, словно знал какую-то тайную шутку и благодаря ей все тяжелое и трудное становилось невесомым. — Бойтесь ланчей на три бокала спиртного.

— На один бокал, — поправила мама.

— Ну что же, если уж ехать в преисподнюю, то с шиком! Чудесная машина.

— Спасибо, — сказала Эйлин.

— Наоборот, — возразила мама. — Мы выбираемся из преисподней.

— Да-да, — вежливо согласился Хайрам. — Мы в чистилище, но полны надежд. По крайней мере, не поддаемся отчаянию. А если и поддаемся, то в этой прекрасной машине.

Мама искрилась весельем, когда звонила у очередной двери, усаживала друзей в машину и легкой болтовней поддерживала непринужденную атмосферу. Эйлин так и не смогла раскрыть книгу, даже пока в машине был один Хайрам. Неожиданно для себя она прекрасно провела время. За несколько минут поездки она успела разглядеть каждого и поняла, что позитивный взгляд на жизнь давался им нелегко. Всех удалось доставить в три приема. Припарковавшись у обочины, Эйлин наблюдала в зеркальце, как мама с последней четверкой разнокалиберных приятелей и приятельниц спускается в подвал дома священника.

На обратном пути, после того как они всех развезли по домам, мама курила, выпуская дым поверх чуть приопущенного стекла, и говорила, говорила без умолку. А Эйлин видела, что при всей деланой бодрости уголки рта у матери опущены вниз, как у рыбы, попавшейся на крючок. Мама не верила, что Эйлин ее до конца простила. Эйлин и сама не была в этом уверена, хотя и сказала, что простила, когда мама, усадив ее однажды за кухонный стол, принялась каяться в своих прошлых ошибках, которые Эйлин старалась забыть. Мама силилась зачеркнуть прошлое, а Эйлин не могла от него избавиться. Ее постоянно точила мысль, что все это, казалось бы, прочное благополучие в любую минуту может растаять, раствориться в проклятой жидкости, что пропитала все ее детство, неся с собой гниль и распад. Неистребимый запах прошлого темной тучей висел между ними, отравляя воздух, и не было больше рядом посторонних, чтобы эту тучу развеять.

— Открой, пожалуйста, окно пошире.

Мама без слов повиновалась. Она курила, глядя прямо перед собой, мимо Эйлин, как прежде, в дни запоев. Эйлин остановила машину, вышла и опустила задние стекла до отказа. Она задержалась, глядя на мамин затылок, — на какое-то странное головокружительное мгновенье он показался чужим, будто в машине сидит незнакомая женщина. Эйлин не позволяла себе задумываться о том, что сейчас переживает мать. Ей надо было строить свою жизнь. Будь у нее такой дом, как у некоторых маминых знакомых, ничего бы ей больше и не надо. Так чего же им не хватает? Живи она в таком доме, ей бы не пришлось ездить в чужой машине на собрания группы анонимных алкоголиков в сыром церковном подвале. Она сидела бы и радовалась своему камину, кожаному дивану, книжным шкафам в гостиной, слушала бы тишину, любовалась пустующими пока спальнями, дожидающимися милых, обаятельных гостей. Разве все это не стоит какой-то там выпивки? Но от фактов никуда не денешься: кому-то этого мало. Это тревожило, наводило на мысль о непрочности всякого благополучия. Эйлин вытряхнула эту мысль из головы, словно пыль из восточного ковра. Собственного дома вполне достаточно для счастья, решила она.

6

Всю осень шестьдесят третьего года Эйлин уговаривала кузена Пата поступить в колледж. Накатил декабрь, и уже во многих колледжах прошли все сроки подачи документов. Эйлин решила сделать последнюю попытку.

— Да не гожусь я для колледжа!

Они были в квартире тети Китти. Пат развалился на диване, положив свои здоровенные ноги на кофейный столик, а Эйлин сидела напротив, плотно сдвинув колени под складками плиссированной юбки.

— Чушь!

— Никогда ученьем не увлекался.

Пат, подавшись вперед, стряхнул сигаретный пепел в чашку из-под кофе и снова откинулся на спинку.

— А мог бы отлично учиться! Ты умнее всех своих одноклассников.

— Хватит из меня делать будущего президента!

Сказать по правде, она уже и не надеялась. Пату хватило способностей, чтобы закончить последний школьный год, ни разу не сделав домашнего задания. Инстинктивным умением привлекать людей на свою сторону он ей напоминал отца. И весь этот непосильный груз талантов и возможностей он растрачивает по молодежным барам — ну и пусть, ей уже все равно. Лишь бы только в беду не попал.

— Если бы ты хоть чуть-чуть постарался, мог бы все сдать на отлично даже во сне!

Эйлин, скрестив лодыжки, вертела в руках пачку сигарет и еле удерживалась, чтобы не отогнать плывущее к ней облако дыма.

— Не могу я все время учиться. Я неусидчивый.

— Я за тебя заполню все анкеты...

— Мне двигаться нужно. В помещении я зверею.

Он ткнул в пепельницу окурок и закинул руки за голову.

— Во Вьетнаме подвигаешься, — сказала Эйлин с горечью. — Пока в землю не закопают.

В феврале шестьдесят четвертого ему исполнилось восемнадцать. Эйлин его тормошила, чтобы женился на своей девушке, а он ни в какую. В июне, окончив школу, он получил повестку с вызовом на медосмотр. Эйлин пришла в ужас, потому что Пат был здоров как бык: рослый и сильный, зрение единица и при всем этом избежал семейного проклятия — проблем с коленными суставами. Словом, нечего было и надеяться, что его признают негодным к военной службе. Эйлин уговаривала его записаться в Национальную гвардию, чтобы не отправили куда похуже. После августовской Тонкинской резолюции[4] она была просто уверена, что он поступит в какой-нибудь колледж, а вместо этого Пат через пару недель записался в морскую пехоту.

Быть может, привыкнув побеждать в кулачных драках, он думал, что все несчастья будут от него разбегаться сами. Его отправили на остров Пэррис, проходить курс молодого бойца, затем он прошел спецподготовку по борьбе с танками и был приписан к базе морской пехоты Кэмп-Леджен, в Северной Каролине. Там и оставался до июня шестьдесят пятого, а с началом наземной войны в Южном Вьетнаме записался добровольцем.

Пат позвонил перед самым отъездом. Эйлин, разговаривая с ним, никак не могла представить его себе коротко остриженным, в стандартной одежде, которую носят, кажется, все военные, — рубашка поло и диагоналевые брюки, как будто в одном магазине покупают. Она мысленно видела его в форменном пиджаке школы Святого Себастьяна — на пять классов младше ее самой, он стоит и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, пока Эйлин завязывает ему галстук. Пат был ей вместо родного брата.

— Смотри живым возвращайся! — сказала она.

— У нас тут есть напуганные — могу позвать к телефону, их подбадривай. А я — Пат, забыла? Пат Тумулти, не кто-нибудь. До скорого!

— Пока.

— Скажи отцу — я его не опозорю.

Отец Эйлин до такой степени забил племяннику голову патриотическими лозунгами, что Пат воображал, будто ему предстоит увлекательное и героическое приключение.

— Не вздумай там выпендриваться, чтобы его поразить! Он ни за что не скажет, а на самом деле ужасно боится, как бы с тобой чего не случилось.

— Это он тебе сам говорил?

— Что тут говорить, когда и так ясно? Лишь бы ты вернулся целым и невредимым, больше ему ничего не нужно. Ты навоображал о нем невесть что, а самого человека и не видишь.

— Он бы сам поехал добровольцем, только по возрасту не проходит.

— Даже если и так, это ничего не значит. Единственное, что его пугает, — это нормальная жизнь. А ты лучше возьми и меня удиви — возвращайся и заживи нормальной жизнью. Нечего ради него из кожи лезть.

Она буквально услышала, как Пат расправил плечи.

— Скажи ему, что он сможет мной гордиться!

Эйлин вздохнула:

— Сам скажи. Он будет там же, где ты с ним прощался, — в своем чертовом кресле. Он же у нас никуда не ходит. К нему все приходят.

— И скажу!

— До свиданья, Пат! — сказала Эйлин и потом еще повторила про себя: «До свиданья» — не дай бог, окажется «прощай».

Она дождалась, чтобы он первым повесил трубку.

7

Скорей бы настал тот день, мечтала Эйлин, когда она выйдет замуж и сменит фамилию. Тумулти — слишком уж по-ирландски. Торфяные болота, бунтовщические песни, и кипенье в крови, и давнее поражение — настолько давнее, что напоминает о себе шумным весельем в самое неподходящее время.

Эйлин росла в ирландской среде, не задумываясь о том, что она — ирландка. В День святого Патрика, когда весь город праздновал как одна семья, она испытывала нечто вроде первобытной гордости за свою причастность, а жалобные звуки волынок пробуждали в ней древнее чувство верности роду.

Однако в колледже она столкнулась с другим миром, где ее отец не имел никакого веса, и поняла, что мнения окружающих тоже необходимо учитывать. От «Эйлин» уже никуда не денешься, а вот если добавить к имени новую фамилию... Пожалуй, тогда она могла бы даже гордиться своими ирландскими корнями. Сейчас это с ней случалось очень редко, — например, накануне своего девятнадцатого дня рождения Эйлин плакала от радости, когда избрали президента Кеннеди.

Ей хотелось совсем другую фамилию, чтобы звучала нейтрально, создавая иллюзию долгой череды сдержанных протестантских предков. А если такие предки и впрямь будут в наличии — она возражать не станет.

Шел декабрь шестьдесят пятого. Эйлин, как и планировала, окончила колледж за три года и сейчас училась в Нью-Йоркском университете на старшую медсестру. Как-то в перерыве между занятиями она встретилась со своей подругой Рут под аркой на Вашингтон-сквер — подруга работала поблизости, — и они пошли обедать вместе. Был необычно теплый для декабря день. Многие прохожие, кто помоложе, вышли на улицу просто в свитере, без пиджака.

— Ну не то чтобы так уж рвется с кем-нибудь встречаться, — говорила Рут по дороге к закусочной на Бродвее. — Просто у него нет девушки.

Эйлин вздохнула: вот, опять! Приятельницы то и дело объявляли, что нашли для нее идеального молодого человека, а потом оказывалось, что это обыкновенный хвастливый наглый плейбой, который сумел очаровать ее подруг и всех посетителей в баре, а она, Эйлин, не чает, как от него избавиться.

— Найдется для него девушка. Скажи ему — кто ждет, тот дождется.

Ее привлекали надежные, предсказуемые мужчины — а другим девушкам они казались скучными. Эйлин мало встречала таких мужчин. Быть может, они не могли протолкаться через толпу совсем других типов, окружавших ее в барах и тому подобных местах. Ну, тот, кто не может к ней пробиться, ей и не нужен. Лучше быть одной, чем с трусом.

— С тобой невозможно разговаривать! — рассердилась Рут. — О тебе же забочусь! Знаешь что? Не хочешь — как хочешь!

Рут решительно застегнула пальто.

Чувствовалось, что она вся кипит. Рут остановила Эйлин у входа в закусочную:

— Понимаешь, Фрэнк меня специально попросил, а мы с ним только начали встречаться... Хотелось ему помочь. На Новый год желаешь скучать в одиночестве — пожалуйста! Вообще на всю жизнь одной остаться приспичило — да ради бога! Я старалась... Я даже познакомила тебя с Томми Дилейни, и что хорошего?

— От курсанта военной академии Вест-Пойнт как-то не ждешь подвоха, — заметила Эйлин, словно размышляя вслух. — Казалось бы, такой человек должен уметь себя вести.

— Томми — отличный парень! — заступилась подруга.

— Охотно верю, — отозвалась Эйлин. — Откуда мне знать? Он мне и двух слов не сказал. Зато всех в баре успел похлопать по плечу.

— У него много друзей.

— Томми купил на всех выпивку и сообщил, что он — мой будущий муж, хоть я об этом пока еще не знаю. Все закричали «ура». Что за наглость!

Из подъехавшего такси вышел человек с газетой в руке. Высокий красавец-брюнет с короткой стрижкой и в шикарных очках. Эйлин показалось, что он похож на иностранного профессора — грека или итальянца. Она поскорее отвела глаза, пока он не заметил.

— Просто ты Томми понравилась. Он старался произвести впечатление.

— Впечатление!

— Слушай, этот совсем не такой, — смущенно оправдывалась подруга. — Он не станет тебе надоедать. Да он вообще отбрыкивался не хуже тебя!

— А что такое? Он голубой?

Эйлин сама не знала, зачем упорствует. Почему бы не сделать небольшое одолжение Рут? Просто не хотелось опять разочаровываться, да еще под Новый год. Такси отъехало от тротуара и тут же снова остановилось на углу — посадить молоденькую парочку. Солнце выглянуло из-за тучки. Рут расстегнула пальто.

— Он студент магистратуры, учится в Нью-Йоркском университете. Естественник. Одержимый прямо, из библиотеки не вылезает. Фрэнк за него беспокоится. Решил его немножко растормошить.

Эйлин молчала — не решалась поверить в сложившуюся многообещающую картинку.

— Фрэнк и наплел, будто бы я его совсем замучила просьбами найти для моей подруги кавалера на Новый год.

— Вот еще! — возмутилась Эйлин. — Я не собираюсь никому навязываться.

— Он — настоящий джентльмен. Согласился выручить прекрасную даму. Ничем другим его не проймешь.

— Рут!

Мимо них в закусочную прошли две девушки. Все места у стойки были уже заняты, и свободный столик остался только один.

— А если я скажу, что он собой красавец? Фрэнк сам говорил — все их знакомые девушки считают его очень красивым.

— Вот пусть эти девушки его и забирают, — буркнула Эйлин... и покривила душой.

Она сама удивлялась — с чего вдруг ей хочется защищать этого незнакомого парня от посягательств?

— Ну пожалуйста, ради меня! Честное слово, больше не буду тебя донимать! — упрашивала Рут, открывая дверь закусочной. — Оставайся старой девой, если тебе так хочется.

— Ладно, только имей в виду: я не собираюсь изображать безумную благодарность. Пусть не думает, что он меня осчастливил.

За оставшееся до Нового года время Эйлин убедила себя, что всего лишь бескорыстно помогает подруге сделать доброе дело. Но когда в квартире Рут прозвенел дверной звонок, Эйлин с перепугу заперлась в ванной.

— Прекрати! Я иду открывать.

— Я никуда не пойду. Скажи ему, я заболела или еще что.

— Выходи, поздоровайся! — прошипела Рут под аккомпанемент очередного звонка.

Эйлин слышала, как подруга открывает дверь. Ей понравился голос — негромкий, но в нем чувствуется скрытая сила. Эйлин решила, что все-таки выйдет, но будет мучить молодого человека нещадно. Пусть не смеет думать, будто она в нем нуждается. Тем более сам — какой-то затворник ненормальный. Да его небось за ручку водить надо!

Как только она вошла, Эд встал, не дав ей времени сказать какую-нибудь колкость. Он и в самом деле был красив, хотя его никто не назвал бы смазливым, — худой, ладный, с четкими чертами лицами и обаятельной серьезной улыбкой.

Эд наклонился к ней и шепнул на ухо:

— Я понимаю, что вы могли бы и не соглашаться на эту встречу. Обещаю, я постараюсь, чтобы вам было не очень скучно.

Сердце Эйлин сделало перебой, как мотор, когда его заводят холодным зимним днем.


Танцевал Эд бесподобно. Когда в танце привлек ее к себе, она удивилась, какой он, оказывается, мускулистый. Очки, аккуратная прическа, учтивая манера открывать перед дамой дверь — все это поразило Эйлин, а крепкая спина и плечи дарили ощущение надежности. Сидевшие рядом девушки твердили, что в жизни не встречали такого воспитанного молодого человека. Грамотная речь без всякого акцента придавала ему сходство с профессором из кинофильмов — только без той нотки безумия, которая делает подобных персонажей бесполыми. Зато образованности ему и впрямь было не занимать, — пожалуй, люди ее круга на него посмотрели бы косо. Он мог говорить на такие темы, которые им были недоступны. И почти не пил пива — просто грел бокал в ладонях, будто жертвоприношение божествам застольной беседы. Эйлин беспокоилась, поладит ли он с ее отцом, и потому довольно скоро привела домой знакомиться — вдруг встречи придется прекратить. Однако Эд сумел обезоружить Большого Майка. Эйлин даже притворялась, будто злится от того, как они спелись. Удивляться, собственно, было нечему — Эд вырос в таком же районе, умел врезать как следует, если задирают его друзей, умел и успокоить всех, пока еще не началась потасовка. Его слушали, потому что он урезонивал таким тоном, словно говорит вещи и без того всем хорошо известные.

Он был спортивным от природы. Как-то они играли со старинной подругой Эйлин, Синди, и ее мужем Джеком — тот увлекался гольфом. После удара Эда мячик взмыл в небо и, описав параболу, вернулся к земле крошечной горошиной где-то вдали.

В другой раз они поехали на выходные в Форест-Хиллс, к друзьям Эйлин — Мэри и Тому Кадэхи. Там неподалеку был теннисный корт. Мэри и Том одолжили им костюмы для тенниса, и они стали играть двое на двое — без подсчета очков и чередования подач, просто перекидывались мячом как придется. Под конец Том предложил Эду сыграть один сет вдвоем. Мэри виновато оглянулась на Эйлин. Обе знали, что сейчас будет. Том играл в команде Фордемского университета и славился мощной подачей. В парной игре, да еще с дамами, он обычно сдерживался, зато любил после размазать противника-мужчину.

Он начал с пушечной подачи. Мяч попал Эду в корпус и отскочил вверх, словно хотел еще пару раз стукнуть его по голове. Вторая подача была нацелена Тому прямо в руки. Он в последний миг успел отбить чуть заметным движением кисти. Мяч пролетел над сеткой, чудом ее не задев. Том бросился вперед, но мячик уже покатился по земле. И дальше они шли вровень по очкам и геймам. У Эда была уверенная, стабильная подача, а отбивал он решительно и яростно. Эйлин нравилось смотреть, как он резко взмахивает ракеткой, держа ее перед грудью, словно отвергая подношение. Эд посылал мяч то в один угол, то в другой, гоняя противника по всему корту. В конце концов Том выиграл, но с минимальным отрывом. В их компании результат небывалый.

После матча все отправились к Кадэхи, мыться и переодеваться. Эйлин шла, вложив ладонь в руку Эда, а свободной рукой придерживая подол теннисной мини-юбочки, которую ей одолжила Мэри. На корте наряд смотрелся уместно, зато сейчас она чувствовала себя почти голой. Эд был великолепен в теннисном костюме, словно с рожденья его носил.

— Где ты научился так хорошо играть в теннис?

— Не так уж и хорошо.

— А по-моему, очень даже неплохо.

Эд на ходу подбрасывал мячик и снова ловил.

— Как-то летом я убирал мусор в Проспект-парке. После работы оставался поиграть в теннисном центре. Вечно бегал за мячом и никак не мог догнать. Один профессиональный теннисист дал мне бесплатный совет: «Беги, куда летит мяч. Успей туда раньше».

— У меня тоже есть своя стратегия, — сказала Эйлин. — Я вообще не бегаю. Пусть мяч летит мимо меня к тебе.

Эд засмеялся:

— Я заметил!

— У меня плоскостопие.

Из чьего-то сада повеяло ароматом жимолости. Эд сунул мячик в карман.

— Нельзя же, чтобы это белое платье промокло от пота! — Он притянул ее к себе, и несколько шагов они прошли, спотыкаясь и тесно прижавшись друг к другу. — Такое крошечное белое платьице... Это было бы просто неприлично.

— Нормальный теннисный костюм! Все вполне прилично. — Она в шутку отпихнула его. — Веди себя как следует, Тарзан!

Том шел впереди с женой, держа ракетку на плече, словно ружье после охоты. Легкая небрежность в одежде как бы намекала на привычку к богатству, но Эйлин знала, что все это напускное. Том, хоть и работает в банке, основанном Джоном Пирпонтом Морганом, сам родом из Саннисайда, отец у него, как у Эйлин, простой рабочий, а Фордем, что ни говори, — не Гарвард, не Принстон и не Йель.

Когда к их столику подошел официант, Том, наморщив нос, ткнул пальцем в карту вин — наверняка боялся неправильно произнести название. Он заказал еду на всех, не спрашивая, кто что хочет. Эд незаметно пожал ей руку — на мгновение показалось, будто у них общий пульс на двоих. Эйлин совершенно точно знала, что он думает — не только о Томе, а о ней и о себе и о вселенной. Ей нравился его взгляд на мир. Можно хоть всю жизнь провести на волне его спокойных, несуетных мыслей.

Не грубиян, но и не слабак. Тонко чувствующий — вот какое определение приходило на ум. Он буквально впитывал окружающих людей.

Фамилия у него была Лири — уж такая ирландская, что дальше некуда, и все равно Эйлин решила, что выйдет за него замуж.

8

Семья Эда обосновалась в Нью-Йорке незадолго до Войны Севера и Юга, однако за всю историю рода можно было вспомнить разве что одно примечательное событие: прапрадед Эда участвовал в строительстве корабля «Монитор» — первого американского броненосца. Отец Эда, по рассказам, всегда говорил об этом расплывчато, и выходило, что предок был кем-то вроде инженера-конструктора, а на самом деле он трудился простым рабочим на судостроительной верфи в Гринпойнте, где склепывали корпус корабля.

Маму Эда звали Кора. У нее был мягкий, успокаивающий голос и бархатный смех. В пятницу вечером они обычно пили чай с овсяным печеньем, сидя втроем на кухне в квартирке, где вырос Эд, — на Луквир-стрит в Кэрролл-Гарденз, у самой линии надземки. Даже в холодные дни Кора держала окна открытыми, чтобы в квартире не было душно от пара. Эйлин нравилось, как колышутся на ветру кружевные занавески. По пустырю бродили кошки, сворачивались клубочками на старых покрышках. Если какая-нибудь кошка запрыгивала на подоконник, мама Эда ее сгоняла, замахиваясь посудным полотенцем. Грохот проезжающих поездов отсчитывал время. Прощаясь, Кора крепко обнимала Эйлин. Непривычная к материнской нежности, Эйлин каждый раз удивлялась и отвечала неловким объятием, хотя ей было приятно.

Хью, отец Эда, уже несколько лет как умер. Эйлин о нем почти ничего не знала; Эд выдавал информацию по капле, а Кора вообще никогда не говорила о муже. Единственное, что напоминало о нем, — фотография в рамке. На фотографии он был в пальто и шляпе и улыбался чуть затаенной улыбкой. Эйлин знала, что он был тапером — играл на пианино в кинотеатрах, когда показывали немые фильмы; одно время запечатывал банки с краской на фабрике «Саполин» и как-то получил премию за идею нарисовать гигантскую банку краски на цистерне с водой, укрепленной на крыше; позже он работал в страховой компании «Чабб» оценщиком ущерба. За всю жизнь он ощутил свое существование осмысленным только во время Второй мировой.

О военных годах отца Эд говорил увереннее всего, хотя только по отцовским рассказам; сам он этого времени не помнил.

— Его только спроси о войне — мог рассказывать часами.

Правительство призвало граждан заниматься полезной для обороны деятельностью. Хью поступил в доки на судоремонтный завод Тодда — склепывал стальные пластины переборок и обшивки на поврежденных кораблях. Само по себе занятие не особо интересное, если не считать риска, когда висишь над водой, но Хью нравилось работать на открытом воздухе, нравилось чувство товарищества, соленый запах моря и сознание, что твой труд приносит реальную пользу стране. К тому же его забавляла мысль, что спустя три поколения в роду Лири снова есть судостроитель.

Отец Эда вместе с другими рабочими переоборудовали обычные торговые суда в танкеры, добавляя второй слой обшивки корпуса. Роскошные лайнеры переделывали для перевозки войск. Вершиной этой деятельности, как по сложности задачи, так и по ее значению, стала работа над трансатлантическим лайнером «Куин Мэри». С корабля убрали дорогую мебель и деревянные панели, на месте ресторанов и баров разместили лазареты, выкрасили корпус в тускло-серый цвет для маскировки от вражеских подлодок и установили систему осаждения дыма с помощью разбрызгивания мельчайших капель воды. Быстроходностью не уступая эсминцу, «Куин Мэри» могла развивать скорость до тридцати узлов, в то время как у большинства подводных лодок скорость не превышала десяти. За сорок третий год «Куин Мэри» без сопровождения канонерок перевезла шестнадцать тысяч человек из Лондона в Сидней.

Однажды Эйлин задержалась у Эда допоздна. Кора уже легла спать. Эд и Эйлин сидели на потертом диване, из которого кое-где проглядывала набивка. Эйлин взяла в руки фотографию Хью.

— Какой он был?

— Наверное, как большинство отцов, — ответил Эд. — Уходил на работу, возвращался вечером. Я не так уж часто его видел.

— А как человек? Я стараюсь представить себе его, а вижу только пальто и шляпу.

Комната, освещенная двумя настольными лампами, напоминала гостиную в каком-нибудь захудалом клубе. Кора установила повсюду миленькие статуэтки, но уюта все равно не ощущалось. Эйлин теперь по-новому оценила, что ее мама поддерживает в доме безукоризненную чистоту и порядок, а отец покупает новую мебель, как только старая обветшает. У Эда, пока он рос, и того не было.

— Он любил посмеяться, — сказал Эд. — Рассказывал довольно-таки похабные анекдоты. И вечно ходил с сигарой в зубах — совсем как собака с высунутым языком в жаркий день. Постоянно суетился, искал, где бы подзаработать.

— А еще? — Эйлин чувствовала, что он готов раскрыть перед ней душу.

— Еще выпить любил. А когда выпьет, становился нехороший.

— Это мне знакомо, еще как.

Они помолчали, понимая друг друга без слов.

— Сочувствую, — сказал Эд. — За что тебе такое?

У нее от волнения перехватило горло.

— Знаешь, мне можно все рассказать, если захочешь.

— Было бы что рассказывать... Да я бы и не сумел.

— Просто говори, что в голову придет.

Эд молчал. Эйлин испугалась, не слишком ли надавила. Волнуясь, она оторвала кусочек обивки с подлокотника и теперь одной рукой пыталась пристроить его на место, глаз не сводя с Эда. Вдруг теперь совсем замкнется? Лучше было оставить его в покое, но уж очень не хотелось возвращаться к поверхностному знакомству, как с другими мужчинами. Никогда еще ей так не хотелось говорить с другим человеком — рассказывать о том, чего не открывала никому, и узнать о нем больше, чем обо всех прочих. Раньше она думала, что в мужчине привлекает загадочность, а тут — чем больше она о нем узнавала, тем сильнее Эд ей нравился.

— Помнишь актера Эдгара Бергена? — спросил он вдруг. — Он еще выступал с марионеткой по имени Чарли Маккарти. Отец говорил, я на этого Чарли похож.

Эйлин сжала руки на коленях и затаила дыхание, боясь спугнуть миг откровенности.

— Я довольно рано сообразил, что легко могу его насмешить, передразнивая Чарли Маккарти. Тренировался потихоньку и научился неплохо копировать его голос. Когда отец приходил из бара, я вскакивал на диван и давай кривляться изо всех сил. — Эд изобразил перекошенную рожу с вытаращенными глазами и застывшим взглядом, как у куклы. — Иногда он смеялся. А иногда говорил, что ни капли не похоже и чтобы я прекратил. Заранее никак не угадаешь. Помню, в самый последний раз он хохотал до упаду, а потом — хрясь! — отвесил мне пощечину. — Эд с размаху шлепнул ладонью по столику. — И сказал, чтобы я не позорился.

Их руки словно сами собой поползли друг к другу по сиденью. Пальцы сплелись, а потом Эйлин обеими руками притянула к себе его ладонь, поцеловала и придвинулась еще ближе.

Эд с матерью никогда не обсуждали пьянство отца, но, насколько он догадывался, до войны отец не пил.

— Если бы мир так и не заключили или если бы отец пошел работать лесником, вообще где-нибудь на открытом воздухе, — может, все было бы иначе.

Когда война закончилась, Хью вернулся к «Чаббу», сидеть целыми днями за рабочим столом. Никакого хобби у него не было.

— Наверное, он расслаблялся только в баре Моллоя, — рассказывал Эд. — Там ему всегда были рады. Смеялись над его шутками, позволяли покупать на всех выпивку.

Уже в девять лет мать отправляла Эда по пятницам на метро — получать отцовскую зарплату. Если он опаздывал, они оставались без денег на всю неделю. А если успевал, отцу на мели сидеть не приходилось. Со своим прекрасным певческим голосом он мог на одном-единственном отпевании в церкви Девы Марии «Звезды моря» заработать двадцать пять долларов — две трети недельного жалованья. Эд о приработках отца узнал случайно, потому что сам в учебное время прислуживал в алтаре на заупокойной мессе.

— Выхожу из ризницы с крестом к началу службы, а отец стоит в сторонке со смущенной улыбкой. Когда настало время, смотрю — подходит к аналою, а на меня глядит виновато, словно я его застукал на чем-то нехорошем. Наверное, его друзья на это место пристроили. Помню, я совершенно точно знал, что он выпил для храбрости. Такое всегда видно.

Эйлин кивнула.

— Потом заиграл орган, отец запел — и как будто сам удивился, словно впервые собственный голос услышал. И я едва ушам верил. Он пел, точно изливал душу. Многие плакали.

— Мой отец петь совсем не умеет, — сказала Эйлин. — А думает, что может.

Эд улыбнулся ей с нежностью.

— Потом он пришел за платой. Я как раз снимал стихарь. Отец прижал палец к губам: «Маме не говори». А я и сам соображал, что говорить не надо, понимаешь?

Эйлин снова кивнула. Иногда жизнь заставляет рано повзрослеть. А кто-то вообще никогда не взрослеет.

— Потом он довольно часто приходил. Не знаю, как его не уволили с основной работы. Ехать было не близко. Туда и обратно — часа два-три на все, не меньше. Много лет так продолжалось. По-моему, мама ни пенни из этих денег не видела. И подумать, что он был совсем рядом с ней, буквально в соседнем квартале. Она бы, наверное, рада была с ним вместе пообедать.

После этого разговора Эд перестал отмалчиваться — словно прорвало плотину. Раз в неделю они ездили в какой-нибудь ресторан на Манхэттене и часто вспоминали свое детство. Оказывается, в начальной школе Эд был отличником, а в старших классах забросил учение. Когда его вышибли уже из второй школы, Кора через свои связи в приходе устроила его в католическую школу «Пауэр Мемориал» на Манхэттене. Выматывающие ежедневные поездки слегка привели его в чувство, и по крайней мере школу он окончил. Пошел работать на фабрику «Констэм» на Коламбия-стрит, совсем недалеко от дома, — там производили краски, в том числе и пищевые. Зарплату неизменно отдавал матери.

Смешиванием красок на заводе руководил научный сотрудник, химик. Этого человека Эд сильно зауважал. Тонкости химических процессов пробудили дремлющий в нем интерес к науке. Скоро он стал так хорошо разбираться в технологии, что другие рабочие приходили вместо справочника к нему за советом. Затем он перешел работать на сахарный завод «Домино» — там лучше платили. Занимался производством сахара, следил за ходом реакций, за состоянием реагентов и готовой продукции. Начал ходить в вечернюю школу, а потом совсем ушел с завода и поступил на дневное отделение в колледж Святого Франциска — там уже учился его младший брат Фил. Кора оплачивала обоим учебу из денег, которые скопила из зарплаты Эда.

В квартире у них не было прихожей. По пути из кухни в гостиную невольно задеваешь изножья кроватей. Эд свою кровать делил с Филом до двадцати одного года — тогда их сестра Фиона вышла замуж и переехала на Статен-Айленд. Пока Хью не притащил с работы старый письменный стол, Эд с Филом занимались за кухонным столом — больше не было ни одной ровной поверхности, где можно разложить учебники и тетради. Коре не приходилось звать их к обеду; она просто говорила, что пора убирать книжки.

В пятницу вечером, когда друзья отправлялись куда-нибудь веселиться, Эд сидел и ждал звонка от бармена. Подъехав к бару, он давал гудок и снова ждал, пока отец не примет еще посошок на дорожку. Внутрь Эд не входил — не хотел видеть, как отец пьет. Однажды он задремал, сидя в машине, а проснувшись, ударил по тормозам — ему показалось, что он заснул за рулем и сейчас протаранит стоящий впереди автомобиль. Потом принялся гудеть что было силы. Несколько человек вышли посмотреть, в чем дело, и Хью с ними. Он смотрел так удивленно, словно шум устроил какой-то посторонний псих. Когда Эд наконец перестал, отец накричал на него. После этого случая Эд, подъехав, давал короткий гудок и сразу выключал двигатель.

Эда приняли в студенческое общество имени Дунса Скота[5], как годом раньше — Фила. Впервые в истории колледжа этой чести удостоились двое братьев.


Они сидели в ресторане «У Люхова» на Четырнадцатой улице и ели венский шницель с тушеной капустой. Эд рассказывал о том, как умер его отец.

— За несколько дней до моего выпуска отец сидел на диване и вдруг ему стало плохо с сердцем. Я отвез его в больницу. Светофоры проскакивал не глядя. Отца придерживал рукой, чтобы он не падал вперед. — Эд показал Эйлин, как он это делал. — Точно так же я его возил домой после бара. А когда доехали, смотрю — он умер. Я его по щекам бил, несколько раз ударил. Потом взвалил на плечо и рысью в больницу.

Врачи подтвердили, что отца действительно больше нет. Эд сидел и плакал в больничном коридоре и только тут понял, что сорвал спину. Задыхаясь от боли и горя, он вдруг осознал, что на самом деле любил все то, что раньше, казалось, ненавидел, волоча отца на себе домой после пьянки: тяжесть навалившегося на него отцовского тела; его пьяный жар; щетину, которая колет шею; тихое невнятное бормотание; мерзкий сладковатый запах виски.

— Иногда что-нибудь чувствуешь, а объяснить невозможно, — сказал Эд. — Просто никто не поймет.

— Я знаю.

Эйлин ответила, думая о собственных родителях, и вдруг поняла, что примерно такое же чувство испытывает сейчас к Эду. Так хочется верить, что в книге времен останется запись о твоей любви.

— Больше ничего не говори, — сказала Эйлин.

9

Эйлин хотела купить будущему мужу роскошный свадебный подарок. Лучший друг ее отца, регулярно занимавший соседний с ним табурет в баре Хартнетта, куда отец переметнулся от Догерти, когда вновь начал ходить по барам, — друг этот еще и занимал должность вице-президента компании «Лонжин», ведающей продажами швейцарских часов «ЛеКультр» в Северной Америке. Эйлин за шестьсот долларов купила прототип новой модели, на красивом браслете из восемнадцатикаратного золота. В розничной продаже такие часы стоили бы две тысячи. Эйлин расплатилась в рассрочку, в три приема.

Она никак не могла придумать, какую надпись выгравировать. Хотелось передать свои чувства к Эду, на долгую память грядущим поколениям, но все, что приходило в голову, казалось уж слишком вычурным. В конце концов Эйлин решила просто написать его полное имя, надеясь, что он оценит своеобразную поэтичность в полном отсутствии украшательства и ощутит, с какой нежностью она называет по имени своего мужчину.

За неделю до свадьбы они поехали обедать в ресторан «Таверна на лугу», в парке «Овечий луг» на Манхэттене. От метро до ресторана прокатились в конном экипаже. Эйлин раньше не была в «Таверне». Ей понравились банкетные столы, широкие окна и по-зимнему строгие силуэты деревьев.

После салата Эйлин подарила Эду часы. Он развязал ленточку, аккуратно развернул зеленую обертку и открыл коробочку.

— Такие красивые, — сказал он, держа часы в руке, и, так и не примерив, снова убрал в коробку. — Я не могу их взять. Мне никогда и в голову не приходило носить золотые часы. Верни их в магазин.

Эйлин от изумления лишилась дара речи. Она даже злиться не могла. От разочарования заныло в животе.

— Их нельзя вернуть, это прототип. — Эйлин поправила салфетку на коленях, разгладила шелк платья.

— Почему нельзя?

— Это уникальный экземпляр.

— Ну уговори там как-нибудь...

— Черт тебя дери, на них гравировка!

Эд еще что-то говорил, но она не слушала. Отстраненно, бесстрастно прорабатывала в уме, как выйдет из ресторана. Часы, конечно, оставит на столе. Поедет домой и скажет родителям, что свадьба отменяется. Жаль, так и не увидит отца во фраке с цилиндром.

Официант унес тарелки из-под салата, другой долил воды в стаканы. Лил медленно, чтобы из кувшина не сыпалось слишком много кубиков льда. Только ради его добросовестной старательности Эйлин до сих пор не выскочила из-за стола.

— Если не хочешь возвращать — может быть, попросишь, чтобы золотой браслет заменили на ремешок? — подал идею человек, которому она поклялась в вечной любви.

Не знал он и не ведал, как далека она сейчас от него в мыслях и каким видит его в эту минуту — до нелепости беспомощным.

— Я обычный парень. Я просто не умею носить такие часы.

Так легко, так невероятно просто было бы сейчас уйти навсегда от собственной судьбы. Вдруг нахлынула жалость к Эду. Постепенно черная туча развеялась, остался только осадок обиды. Какой же ее будущий муж отсталый и зашоренный...

Они кое-как одолели обед и даже дотянули до десерта. Когда собрались уходить, Эйлин из чистого упрямства вынула часы из коробочки и показала Эду надпись на обратной стороне.

Он молча прочел гравировку. На какой-то миг Эйлин разволновалась: вдруг растрогается и передумает? Эд вернул ей часы.

— Я буду тебя любить всю жизнь, буду трудиться не покладая рук. И я очень ценю твой подарок. Никакими словами не передать, насколько ценю. У меня никогда не было такой чудесной вещи. Но я точно знаю, что не буду их носить. Если ты их вернешь, мы могли бы положить деньги на специальный счет, чтобы потом оплатить нашим детям колледж. Прости, я не могу себя изменить. Хотел бы, но не могу. Наверное, во многом было бы легче, будь я другим человеком. Ты сегодня такая красивая. Ужасно, что пришлось тебя разочаровать.

Пару дней спустя ее отец при встрече спросил Эда, где часы. Эд честно ответил, что лежат дома, в коробочке, ему неловко их надевать. Вопреки ожиданиям Эйлин отец не разъярился, скорее задумался.

Вечером отец позвал Эйлин к себе в комнату.

— Он не зря отказывается носить хорошие вещи, — сказал отец. — Смотри, их семья уже сто лет живет в Америке, а своего дома до сих пор нет. Нельзя так. Если, когда я умру, у вас не будет собственного дома, я вам с того света являться стану.

Чуть больше года спустя они поженились. В свадебное путешествие поехали на Ниагарский водопад. Эйлин мечтала о другом — Франция, Италия, Греция... Но Эд работал над статьей, которая должна была составить часть его диссертации, и не мог уехать надолго.

Знаменитый туристический кораблик «Дева тумана» не ходил — не сезон. Пришлось любоваться водопадами со смотровых площадок. Надолго там задерживаться не хотелось — ветер приносил холодные брызги, кое-где намерзли большие глыбы льда. Эйлин с Эдом ходили по ресторанам и прогуливались по живописным окрестностям.

Накануне отъезда Эйлин стояла на смотровой площадке с видом на водопад, стараясь осмыслить, что все водоемы — часть единого громадного водоема, и тут Эд объявил, что после возвращения у них совсем не будет времени куда-нибудь ходить, пока он не закончит исследование, а оно займет около года. Эйлин не восприняла его слова всерьез. Решила, он только думает, что понадобится такое самоотвержение, а скорее — просто примеряет на себя роль главы семьи. Ну как же, мужчина определяет распорядок в доме! Исследованиями он занимался и до свадьбы — находил же время для Эйлин. Правда, они встречались только по выходным, но она и сама была занята на работе.

Вернувшись из поездки в конце марта шестьдесят седьмого года, они переехали в квартирку на втором этаже небольшого дома на три семьи, в районе Джексон-Хайтс, на Восемьдесят третьей улице. Мечты начинали сбываться. Долгие годы этот район пленял воображение Эйлин, и вот теперь она каждый вечер приезжает сюда, к себе домой, и здесь ложится спать. Знакомые улицы словно проступили ярче. Цветочные вазоны на перекрестках говорили о рождении новой жизни, и льющийся в окна аромат весны пропитывал наволочки.

Эйлин с радостью оставила позади безалаберную жизнь в родительской квартире. Ей хотелось быть консерватором — если не в политике (отец отрекся бы от нее, вздумай она изменить свои политические взгляды), то по крайней мере в повседневной жизни. Она всегда держалась чуточку взрослее своих лет, а сейчас ловила себя на чрезвычайно благоразумных поступках: например, выливала в раковину молоко с истекшим сроком хранения, даже если от него не пахнет кислым, а за рулем сбавляла скорость на поворотах и во время дождя. Она купила Эду красивый твидовый пиджак, заставила его выбросить всю старую обувь и приобрести взамен полуботинки классического фасона.

И все-таки на душе у Эйлин было неспокойно. Не мечтала она жить в крошечной квартирке, втиснутой, точно начинка сэндвича, между двумя ответвлениями одной семьи. Первый этаж занимали владельцы дома, супруги Орландо, а на третьем обитала старшая сестра Анджело Орландо, по имени Консолата. Анджело был сантехником, его жена Лина занималась домашним хозяйством. У них было трое детей: десятилетний Гэри, девятилетний Донни и семилетняя Бренда. В доме стоял несмолкаемый гам, который для Эйлин ассоциировался с густонаселенными многоэтажками. Она-то думала, что, переехав в небольшой дом, пусть и не на одну семью, окунется в блаженную тишину. Мальчишки Орландо с целой оравой приятелей постоянно играли у крыльца, а если шел дождь, носились по всему дому, налетая на стены, под сердитые окрики Лины. По вечерам из комнаты Бренды, прямо под кабинетом Эда, раздавалось неотвязное бормотание радиоприемника. Эд не обращал на это внимания благодаря затычкам для ушей и нечеловеческой способности абстрагироваться от посторонних шумов, зато Эйлин радио доводило до исступления. Лина и Анджело ссорились нечасто, зато уж если ссорились, то от души, с воплями и хлопаньем дверей. На верхнем этаже Консолата полночи бродила из комнаты в комнату, удивительно тяжелыми для такой худенькой женщины шагами. Выключив один телевизор, тут же включала другой и оставляла его работать до окончания передач, а иногда и дольше. Эйлин так и засыпала под неприятный шорох телестатики.


Через три месяца замужней жизни Эйлин с изумлением поняла, что за это время они с мужем ни разу не ходили в бар, ресторан или в гости. Она устала отговариваться от приглашений друзей; каждый раз хотелось передать трубку Эду, и пусть он сам с ними объясняется как может. Иногда приходила одна, и тогда на нее обрушивалась лавина вопросов, где Эд. В конце концов Эйлин решила, что лучше совсем не ходить. Она мечтала, как будет играть с ним в юкер у Коукли, смотреть, как Эд спасает Фрэнка Магуайра от очередной катастрофы с грилем или как он развлекает народ, присев за фортепьяно после пары дайкири в гостях у Тома Кадэхи. Представляла гостей у себя дома, когда Эд наконец разрешит потратить немного денег на обстановку: за столом толпа друзей, Джек Коукли хлопает в ладоши и театрально принюхивается к перечно-лимонному аромату гордо внесенного ею жаркого... А вместо этого она мрачно сидит в кресле в обществе потрепанных романов. И кресло-то у нее есть только потому, что мама застыдила Эда: ей, мол, негде нормально посидеть, когда приходит навестить дочь. Сидеть на обшарпанном диване мама категорически отказывалась. Диван им достался, когда Фил уехал в Торонто. Эд к подобным вещам относился равнодушно. Было бы где голову приклонить — да хоть на полу! Как будто телесные надобности — досадная помеха, а потребности души — иллюзия. Подлинной он считал только работу. Не работу вообще — когда Эйлин рассказывала, как прошел день, он едва слушал, — а свою драгоценную работу, свой грядущий вклад в развитие науки. Отправляясь на одинокую прогулку по ближайшим улицам, Эйлин оглядывалась от порога и видела согнутую над проклятыми бумажками спину. Эд от них не отрывался, даже чтобы помахать ей на прощание.

По этим улицам она гуляла когда-то с поклонниками — пройтись по Джексон-Хайтс считалось престижным. После киносеанса заходили в кафе-мороженое «У Джана» перехватить гамбургер и молочный коктейль, а потом очередной полный надежд юноша вел ее прогуляться по Тридцать седьмой авеню, прежде чем отвезти домой на метро. Иногда она тащила кавалера в какую-нибудь боковую улочку — не для того, чтобы пообниматься в укромном месте (хотя и это случалось), а просто полюбоваться на здешние дома, мечтая о том, что когда-нибудь и она будет в таком жить.

Иногда и сейчас к ней возвращалось это ощущение безграничных возможностей — тогда она бродила по улицам, пока это ощущение не пройдет и привычные кварталы не покажутся до странности чужими. Остановившись возле ресторана «У Артуро», Эйлин смотрела через окно, как обедают парочки или родители с детьми передают друг другу тарелки. Когда же она сможет вот так неторопливо обедать с Эдом, наслаждаясь идеально поджаренными гренками и разливающимся по телу приятным теплом от бокала красного вина? Неспешно выбирая в меню то или другое аппетитное блюдо? На такое всегда должно находиться время, иначе и жить незачем, считала Эйлин.

Необычно жарким весенним днем Эд сидел за столом в трусах и майке. Эйлин уже ненавидела этот письменный стол, тускло-коричневый, весь в пятнах и с ободранными ножками. Она знала, что от него не спастись, — он всюду будет следовать за ней.

Для Эда с этим столом было связано одно из редких счастливых воспоминаний об отце. Эд был тогда уже совсем взрослым. Отец, придя с работы, велел ему собираться, они вместе поедут в город. В чем дело, не говорил. Они приехали в контору «Чабба».

— В кабинетах было пусто, всю мебель как вымело, — рассказывал Эд. — Отец привел меня в кладовку. Там стояли стул и стол — его рабочий стол со стулом. Отец попросил знакомого грузчика их придержать. На следующий день в контору должны были завезти новую мебель. «Садись, — сказал отец. — Загляни в ящики. Представь, что ты здесь работаешь». Странно было, что он за мной наблюдает. Обычно не отец, а мама заглядывала мне через плечо, когда я работал. «Ну что, удобно?» — спросил отец. «Еще бы! — ответил я. — Чудесный стол». Отец... Конечно, сказал в своем духе: «Вот и хорошо. Теперь я наконец смогу читать газету за кухонным столом». Но я видел, что он рад сделать для меня что-то хорошее.

Поначалу Эйлин растрогалась, а теперь уродливый стол казался ей символом ограниченности мужа, его неспособности видеть дальше той убогой обстановки, в которой он вырос.

Она смотрела, как он работает, как нелепо торчат из трусов бледные, незагорелые ноги, и ждала: хоть бы обернулся, на одну-единую минуту повел себя как нормальный мужчина. Не дождавшись, со злостью включила кондиционер. Эд, не говоря ни слова, встал, выключил кондиционер и вернулся к работе. На Эйлин он даже не взглянул. Так повторилось несколько раз — оба по очереди подходили к выключателю. Как ее угораздило связаться на всю жизнь с этим добровольным мучеником? Денег же хватает, удается даже откладывать понемножку на покупку собственного дома. А Эд все экономит на мелочах.

В пору ухаживания Эйлин в его причудах виделась чарующая оригинальность. Континентальный дух, что-то в этом роде. Он был куда симпатичнее врачей, с которыми ей приходилось работать. И такой же умный, как они, запросто мог поступить в медицинский — просто научные исследования для него интереснее, чем врачебная практика. В этом была какая-то романтика, но повседневная совместная жизнь превратила чудачества в патологию. А очаровательная независимость перешла в мелочное сквалыжничество.

Жара ее доконала. Эйлин объявила, что с нее хватит, и пешком отправилась к родителям в Вудсайд. Злость придавала сил. Блузка промокла насквозь от пота. Пусть Эд в одиночку плавится в душной квартире. Она ни минуты больше там не останется!

Дверь открыл отец и, увидев потную, кипящую гневом дочь, мгновенно все понял.

— Твой дом теперь с ним, — сказал отец. — Разбирайтесь между собой сами.

Эйлин в спешке забыла прихватить кошелек. Она попросила у отца денег на автобус.

— Ты сюда как-то дошла? Вот и обратно дойдешь.

За обратную дорогу Эйлин успела так разозлиться на отца, что злость на мужа вроде и подзабылась. Эд, увидев ее, ничего не сказал, но, выйдя из ванной после душа, она окунулась в блаженную кондиционированную прохладу.

В ту ночь они бесконечно долго занимались любовью. И пот ничуть не мешал.


Навещая в очередной раз родителей, Эйлин увидела в окне у Догерти объявление: «В пятницу, 21 июля, в 19:00 состоится забег — Большой Майк Тумулти против Пита Макниса».

Пита Эйлин знала; он ей никогда не нравился. Высокий и тощий, Пит постоянно говорил чуть повысив голос, точно подражал кому-то.

— Что еще за состязания? — спросила Эйлин, входя в кухню.

Отец, в новой белой майке и тапочках, сидел за столом с чашкой чая и смотрел в окно.

— Да он расхвастался, что, мол, быстрее всех бегает.

— Тебе шестьдесят скоро!

— И что?

— А Питу нет и тридцати!

Отец поставил греться чайник.

— Ну да, он вдвое младше. Куда ему против меня, сопляку.

Эйлин считала, что вся эта затея — глупость несусветная, и все же в назначенный день не удержалась, после работы заглянула к Догерти. В баре толпился народ. Воздух буквально потрескивал от напряжения, словно не двое хвастунов собрались пиписьками мериться, а настоящий поединок чемпионов предстоял. Кругом раздавались шумные возгласы, мужчины хлопали друг друга по плечам. Кто-то спросил отца Эйлин, как он рассчитывает победить Пита.

— Залеплю ему глаза табачной жвачкой, — ответил отец под общий хохот, не переставая жевать.

Зрители делали ставки.

— Два доллара на Большого Майка, — произнес кто-то с гордостью.

Если сложить все сегодняшние ставки, подумала Эйлин, получится такая куча денег, что на них можно было бы купить все заведение... или сделать что-нибудь полезное.

Трассу обсудили заранее: участники стартуют в баре, у задней двери, обегут вокруг квартала и вернутся в бар. Смотреть на это будет мучительно. Длинноногий Пит выбежит из-за угла легко и непринужденно, а отец будет пыхтеть сзади, багровый от натуги. Для всех присутствующих это обозначит конец эпохи.

— Налейте-ка мне стаканчик ирландского виски, — сказал отец, постучав о стойку бара. — Для разогреву!

Он снял рубашку и майку, словно кулачный боец перед боем. Пит явно нервничал, хоть и старался изобразить улыбку. Отец Эйлин поставил ногу на табурет. Под кожей взбугрились мышцы, а когда отец наклонился завязать шнурки, его спина показалась невероятно широкой — хоть в карты на ней играй.

— Джимми! — крикнул отец, усмехаясь. — Детей с улицы убери, а то как бы не зашибить ненароком!

Мужики переглядывались, посмеиваясь. Пит и отец Эйлин встали рядом на стартовой линии в глубине бара. Бармен досчитал до трех, и участники состязания ринулись вперед, по проходу меж тесными рядами зрителей. Двери они достигли одновременно. Отец качнулся влево, как атакующий бык, и всем своим массивным корпусом придавил Пита к дверному косяку. Наружу так и не вышли. Пит, задыхаясь, еле держался на ногах — он спекся еще до начала гонки.

— Исход забега определился на старте, — сказал отец Эйлин, возвращаясь к своему табурету тяжелой поступью первобытного вождя.

От него буквально веяло жаром, в глазах горел боевой огонь. Друзья отца разобрали свои ставки. Эйлин чувствовала на себе их взгляды. Они рассматривали ее стройную фигуру в липнущем по жаре строгом костюме одобрительно и в то же время с легкой досадой. Дочь вождя, а вышла за человека из другого племени.

Никто не обогатился, но и не обеднел — а главное, Большой Майк не уронил себя в их глазах. Он сыграл в предложенную Питом игру по своим правилам. Соломонов суд! Эйлин с грустью думала о том, какое применение мог бы отец найти своему таланту вести за собой людей, сложись его жизнь иначе.

10

Эд занимался нейробиологией — изучением мозга, специализируясь в области психофармакологии. В частности, исследовал воздействие психотропных препаратов на нервную систему. Работая над диссертацией, он проводил эксперимент в аквариуме отдела поведения животных при Американском музее естественной истории. Изучал взаимосвязь между нейромедиатором норэпинефрином и способностью к обучению у западноафриканской рыбы — масковой тиляпии. У рыб этой породы самка откладывает икринки, самец их оплодотворяет, а затем держит у себя во рту, как в инкубаторе. Эд поместил рыбок в отдельные маленькие аквариумы, где поддерживалась температура воды в 26 градусов Цельсия, а для опытов переносил их в другое помещение, с той же температурой. Эд вводил рыбам препарат, усиливающий или подавляющий нервную деятельность. В аквариуме зажигалась красная лампочка, и если в течение пяти секунд после этого рыба не перепрыгивала барьер, она получала слабый удар током. Эд хотел выяснить, как препарат влияет на способность рыбы развивать свой навык принятия решений, то есть на ее способность к обучению.

Тема исследования невероятно его увлекла, особенно потому, что сам он практически случайно пристрастился к учению.

— Не встреть я того химика на фабрике, — говорил Эд, — не знаю, что бы из меня получилось. Меня спасло чудо. Я все время об этом думаю.

Почти год он по шесть дней в неделю усердно экспериментировал на рыбах, даже если для этого приходилось пропускать семейные праздники и дружеские сборища, а когда Эйлин, потеряв терпение, в ультимативной форме требовала уделить ей хоть немного времени, просил коллег его подменить. Он недосыпал, недоедал, у него вечно болела спина из-за долгого сидения за столом, но успехи в работе придавали ему сил. Под конец Эд буквально светился в ожидании скорого завершения. Эйлин без его ведома купила кофейный столик, два диванчика и еще пару тумбочек с настольными лампами, расплатившись карточкой «Америкэн экспресс» и надеясь, что Эд на радостях не станет возмущаться. И все-таки, сама испугавшись таких расходов, она даже несколько недель спустя не посмела ничего сказать мужу. К счастью, в субботу, на которую была назначена доставка, он ушел в лабораторию раньше обычного. Грузчики расставили мебель и вынесли старый диван на задний двор — оттуда его должны были забрать в понедельник и вывезти на свалку. Сидя на новом диванчике, Эйлин ломала голову — как рассказать. Наконец открылась дверь. Эйлин вскочила, готовая к бою, но Эд вошел с тем спокойным лицом, какое у него всегда бывало, когда он глубоко погружался в работу, — словно только что после медитации. Окинул взглядом комнату, и лицо у него вытянулось. Эйлин приготовилась сказать, что все отправит обратно в магазин, но Эд сел на диван и объявил, что новые подушки гораздо удобнее прежних, в колдобинах. А Эйлин думала, он и не замечает колдобин.

Когда до получения окончательного результата оставалось две недели, случилась авария в котельной. Вода в аквариумах замерзла, и все рыбы погибли.

Эд не расколошматил оборудование и не закатил скандал завхозу. Не стал изводить Эйлин истериками. Он молча пообедал и лег на пол в гостиной, между диваном и кофейным столиком со стеклянной столешницей. Эйлин прилегла на соседний диван, чтобы составить Эду компанию. Она понимала, что разговоры сейчас не нужны. Когда настало время ложиться спать, она наклонилась над ним и увидела в глазах даже не печаль, а бесконечную усталость. У нее хватило ума не говорить, что все будет хорошо. Она поцеловала его в губы, попросила прийти к ней поскорее и выключила свет. Эд остался в тишине и темноте. В спальню он пришел уже глубокой ночью, а утром начал эксперимент с нуля, потому что для новых подопытных образцов требовались новые данные.

Год спустя он закончил эксперимент. За это время научное название рыб успело смениться дважды: с Tilapia heudelotii macrocephala на Tilapia melanotheron, а потом Sarotherodon melanotheron melanotheron.

Когда Эйлин спросила, как он пережил это трудное время, Эд ответил:

— А легкие пути никуда не ведут.

С этим Эйлин была целиком и полностью согласна. Она сама, встретив его, оказалась свободна только потому, что не выбирала легких путей и не соглашалась довольствоваться посредственностью.


Они снова начали изредка куда-нибудь выбираться вместе. Эд купил абонемент на симфонические концерты в Метрополитен. Однажды по дороге на концерт Эд подобрал у обочины раненого птенца-слетка и несколько кварталов нес его в носовом платке, пока наконец, уступив сетованиям Эйлин, не пристроил его в вазон с цветами. До самого дома Эд с ней не разговаривал. Выключая на ночь свет, Эйлин сказала:

— Спокойной ночи, Франциск Ассизский!

Эд, не выдержав, рассмеялся. Они помирились и долго любили друг друга, а потом заснули.

В декабре семидесятого Эйлин отправилась с Эдом смотреть украшенные к Рождеству витрины на Пятой авеню. В прошлом году Эд их жестоко высмеял, назвав «алтарями безудержного покупательского разгула». Эйлин твердо решила, что не позволит его брюзжанию испортить ей удовольствие, которое уже вошло в традицию: после той первой поездки с матерью она каждый год сюда приезжала, если только могла.

Эд отказался платить за место в гараже, так что они полчаса искали место для парковки и в конце концов оставили машину на углу Двадцать пятой улицы и Седьмой авеню, почти за милю от универмага «Лорд и Тейлор». Эд и такси взять отказался, хотя Эйлин шла в туфлях на высоком каблуке, температура на улице была градусов на пять ниже нуля и дул резкий ветер. Солнце близилось к закату. Большинство магазинов уже закрылось, словно в знак протеста против холода. На Седьмой авеню почти не видно было прохожих и проезжающие такси практически все были заняты.

Ближе к универмагу людей на тротуарах стало больше. На каждом углу звенели колокольчики Армии спасения. Перед витринами собралась небольшая толпа. Эйлин прибавила шагу, а Эд, вздыхая, тащился нога за ногу.

Эйлин залюбовалась сценкой в витрине — золотистый ретривер тянет за уголок обертку от подарка, — и тут Эд, прикончив пакетик жареных орешков, разрушил очарование.

— Все это здесь устроено якобы для красоты, а на самом деле — просто средство заманить покупателей и вытрясти из них денежки.

Он говорил так небрежно, будто не сомневался, что Эйлин с ним согласится.

— Точно так же некоторые животные и растения приобретают в процессе эволюции яркую окраску, чтобы приманивать добычу. А люди верят и попадаются в ловушку. Потрясающе!

— Послушай себя, ну что ты говоришь!

— Например, у орхидеи «офрис пчелоносная» цветки с виду напоминают самку осы. Самцы пытаются с ними спариваться, пачкают лапки в пыльце и разносят ее по окрестностям. Так и витрины украшают, чтобы заманить тебя внутрь, в магазин. И чтобы ты вышла оттуда не с пустыми руками.

Эйлин сосредоточенно смотрела, как механическая кукла-девочка медленно заслоняет ладошкой рот и широко раскрывает глаза при виде черных сапог Санта-Клауса, исчезающих в каминной трубе.

— Повторяющиеся движения отупляют, гипнотизируют. Люди в таком состоянии более внушаемы.

— Ну зачем тебе обязательно умничать? Все нужно разложить на составные части, пока не останется ничего живого!

— Самое удивительное, что эти витрины не меняются год от года.

— Говоришь о том, чего не знаешь! Они каждый год разные. Дизайн прорабатывается заранее, за несколько месяцев. В оформление столько труда вложено!

Она бы не так расстроилась, если бы Эд не старался втянуть ее в диалог. Эйлин всего лишь хотела разделить с ним минуту радости, неужели это так много?

Она окинула взглядом других мужей. Те тоже не выглядели особо счастливыми, но по крайней мере уныло молчали, сложив руки за спиной или почесывая себе нос. Они не сумели бы высмеять происходящее так убийственно, как Эд, если бы даже очень захотели.

— А битвы туристов! — продолжал Эд. — С каждым годом все хуже. Толкаются, оттирают друг друга, рвутся туда, где лучше видно. Хлеба и зрелищ! Зачем нам все это?

Эйлин зашагала к станции метро. Встречная парочка покосилась на нее с любопытством, словно по лицу увидев, как ей противно. Она ни с того ни с сего улыбнулась мужчине чуточку полоумной улыбкой, наслаждаясь ощущением, что слетает с катушек. Он сразу застеснялся и покраснел.

На углу ее догнал Эд, поймал за рукав.

— Не надо истерик! Я просто высказал пару мыслей вслух.

— Мир — не твоя лаборатория.

— Пойдем посмотрим еще, — сказал Эд.

В поношенном пиджаке с обтрепанными рукавами он был похож на ветерана войны, попрошайничающего в метро.

— Ты все испортил.

— Не говори так! Послушай, иногда я просто не могу удержаться. Сам не знаю, что со мной.

— Зато я знаю, — ответила Эйлин. — Ты в детстве мало играл.

Он тянул ее за руку, она упиралась. Над крышкой канализационного люка поднимался пар, урчание мотора проезжающего мимо автобуса дрожью отдавалось в груди. Эйлин вдруг стало тесно в границах физической реальности. Ужасно захотелось оказаться куклой в витрине — застыть в безупречной гармонии, неподвластной времени. Хорошо, наверное, избавиться от необходимости постоянно принимать решения, только раз в году возникать из небытия и радовать людей, толпящихся за стеклом. Реальный мир такой неприютный, и краска всюду облезлая, и счастье не безоблачное.

— Когда-нибудь, — сказала она, — мы придем сюда снова и ты будешь радоваться и не говорить гадостей. Это моя мечта.

— Пусть она сбудется уже в этом году, — отозвался Эд. — Идем, посмотрим на витрины. Пожалуйста, солнышко! Позволь, я все исправлю.

— Поздно, — ответила она.

— Не говори так! Никогда не поздно.

Эйлин наконец посмотрела на него. Мимо шли люди, спеша по каким-то своим неведомым делам. А ее жизнь была здесь и сейчас, пусть и показалась на миг тусклой и безрадостной. Рядом стоял человек, вместе с которым она решила провести эту жизнь. Он держал шляпу в руке, словно специально ее снял, чтобы умолять Эйлин. У него всегда будут недостатки, он будет слишком упрям в спорах, слишком беспощаден к несовершенству мира. «Нельзя все время носить власяницу», — подумала Эйлин. И все же он упрашивает ее вернуться к презираемым им витринам. Эйлин вдруг подумала: Эд всегда делает то, что считает правильным, он просто не умеет иначе. Вот сейчас он понял, что был не прав, и для него важнее всего на свете исправить ошибку.

Прохожие вокруг казались бестелесными, будто плыли по воздуху, и только сумки с покупками удерживали их на земле.

— Я тебе говорил, как мне нравится твоя прическа? — спросил Эд, и Эйлин позволила себе смягчиться, ведь она-то думала, что он ничего не заметил.

Они возвращались к универмагу по запруженной людьми улице. Внезапно Эйлин поняла, что есть особое совершенство в несовершенстве ее мужа — ее живого, смертного мужа, с его преувеличенным стремлением обличать уродливые гримасы капитализма и с чуть кривыми ногами, которые так уверенно несут его вперед. Эйлин не сводила глаз с его ботинок, ступающих по тротуару. Пусть он ее ведет куда хочет; она всюду будет следовать за ним.

11

Вскоре после получения кандидатской степени Эд, вернувшись домой с работы, объявил новость: кто-то из руководства фармацевтической компании «Мерк» прочел его статью в научном журнале и приглашает к себе на работу.

— Говорит, мне дадут собственную лабораторию, оборудованную по последнему слову техники. И группу помощников.

— А сколько будут платить, не сказал?

Эйлин стряхнула нарезанные перцы в кастрюлю и сполоснула нож в раковине. Снизу, из квартиры Орландо, тянуло чем-то жареным, сладковато-приторным.

— Ему незачем говорить. Скажем так: больше, чем я получаю сейчас.

— Насколько больше?

Эйлин принялась резать говядину кубиками. Она купила толстый кусок с прожилками жира. Эд бы не одобрил, если бы узнал, сколько денег потратила.

— Можно жить — не тужить.

Как-то он без энтузиазма об этом говорил.

— Милый! Это же чудесно! — взвизгнула Эйлин, откладывая нож, и повисла у Эда на шее.

— Только нужно переехать в Нью-Джерси.

— Жить везде можно! — Эйлин отступила на пару шагов. Мысленно она уже видела дом в Бронксвилле. — Ну, если не в Нью-Джерси, так в округе Вестчестер, например.

— Из Вестчестера далеко каждый день ездить.

— Значит, в Нью-Джерси.

— Я не поеду.

— А как же тогда? Чего ты хочешь?

— Остаться здесь.

Эйлин уставилась на него во все глаза. Неужели Эд всерьез думает отказаться от такой работы?! Да он, поди, уже все решил. Эйлин снова принялась резать мясо.

— Ты же любишь свои исследования. Представь, какая у тебя будет лаборатория! Мне придется силой тебя домой утаскивать.

— Там не исследования. Изготовление лекарств.

Эд заходил по комнате.

— Лекарств, которые помогают людям, — заметила Эйлин, укладывая мясо в кастрюлю.

— Лекарств, которые приносят прибыль.

Такое предложение — это же просто подарок судьбы! Ну как ему втолковать? Эйлин добавила в кастрюлю соль и перец, долила два стакана воды и включила конфорку.

— Твои исследования так и так связаны с лекарствами. В чем разница?

Эд остановился в дверном проеме, упираясь руками в притолоку:

— Исследовать лекарства — не то же самое, что их производить. Работая в одиночку, я как собака-защитник. А если буду работать на этих людей, стану комнатной собачкой. Или цепным псом.

Эйлин закрутила крышечки на бутылочках с растительным маслом и специями.

— А когда у нас будут дети? Нужно же их как-то обеспечить.

— Конечно. Тут, видимо, многое зависит от того, какой смысл вкладываешь в слово «обеспечить».

Многозначительно посмотрев на нее, Эд подошел к плите и заглянул в кастрюлю сквозь стеклянную крышку. Потом включил радио, поправил антенну, ловя волну. По кухне поплыли звуки флейт и скрипок — передавали классическую музыку.

— Я могла бы тебя заставить, — произнесла Эйлин. — Но не буду.

— Не смогла бы.

— Смогла бы. Женщины постоянно это делают. А я не стану.

Эд выпрямился:

— Ты не такая.

— На твое счастье, — ответила она, а про себя подумала, что Эд ошибается: она как раз такая и есть.

Должен же кто-то бороться за будущее семьи, если муж не желает этим заниматься?

— Я просто хочу, чтобы ты знал: я не буду тебя заставлять.

— Не забывай, что скоро меня возьмут на постоянную должность преподавателя, — сказал Эд.

Видно, все уже для себя решил.

Эд работал младшим преподавателем в местном колледже Бронкса — начал, еще когда учился в Нью-Йоркском университете. Когда-нибудь его сделают доцентом, а там и полным профессором.

— Скоро у тебя ничего не бывает, — сказала Эйлин с горечью, глядя на его отражение в оконном стекле, чтобы не смотреть прямо в лицо. — Ладно, лишь бы ты добился того, чего хочешь.

Через пять лет после свадьбы Эйлин исполнился тридцать один год и они с Эдом перестали пользоваться противозачаточными средствами. В больнице при колледже Альберта Эйнштейна Эйлин уважали как отличную старшую медсестру, и она не сомневалась, что сможет вернуться к работе после небольшого перерыва. А вот если бы Эд согласился на предложение «Мерка», ей бы вовсе не понадобилось работать.

Семь месяцев прошли без всяких результатов, и Эйлин забеспокоилась. Конечно, она еще не слишком стара, но все-таки пора уже задуматься. Они подошли к делу бессистемно — занимались любовью, когда придет настроение, и все предоставляли случаю. Теперь Эйлин поставила себе целью зачать и приступила к достижению этой цели со всей ответственностью. Она составляла графики месячного цикла и требовала от Эда их придерживаться. Оба прошли обследование. У Эда оказалось достаточное количество сперматозоидов, и подвижность их была в норме. У Эйлин яичники также были в полном порядке. Каждый раз, как наступали месячные, Эйлин плакала. Эд ее утешал.

Наконец еще через шесть месяцев она забеременела. На душе стало необыкновенно легко. То, что прежде раздражало, сейчас и не замечалось почти. Эйлин постоянно смеялась, перестала донимать Эда упреками и почти не гоняла подчиненных ей медсестер. Она сама удивлялась своему спокойствию. Не думала, что окажется одной из ненормальных мамочек, а вот поди ж ты — и устает постоянно, а все равно готовит еду, наводит порядок в доме, да еще и улыбается. Даже смеется — так весело быть живой. Ее больше не выводила из себя вечерняя программа новостей. Если другой водитель подрезал ее на шоссе, Эйлин только пожимала плечами и перестраивалась в соседний ряд, от души надеясь, что все благополучно доедут к месту своего назначения.


Мама, придя в гости, сидела и листала газету. Вдруг она, одобрительно хмыкнув, протянула газету Эйлин:

— Вот, почитай! Может, чему-нибудь научишься.

Статья была посвящена Розе Кеннеди. Среди прочего там рассказывалось, как дети в семье Кеннеди прятали вешалки от одежды, чтобы мама не могла их ими отшлепать. Эйлин давно уж не вспоминала, как мама била ее вешалкой, — и потому, что воспоминание было неприятное, и потому, что оно не требовало сознательного усилия — настолько прочно вплелось в ткань ее детства. А сейчас вдруг представила, как мама стегает ее этим проволочным подобием кнута, и буквально физически ощутила боль.

— Видишь? — с гордостью произнесла мама, принимая от Эйлин газету. — Не одна я так делала! Если Розе Кеннеди можно, почему мне нельзя? Тебе бы тоже надо, да ты не станешь. Ты у нас размазня.

Не будь Эйлин в положении, могла бы и сказануть что-нибудь в том духе, что хороший тон ни за какие деньги не купишь, все равно как была уборщицей из Квинса, так и останешься... А сейчас она промолвила только:

— Что делать, все люди разные.

И тут же решила про себя: никогда в жизни она не поднимет руку на своего ребенка.

Через несколько месяцев у Эйлин случился выкидыш. Горе раздавило ее — сокрушительное, не передаваемое никакими словами. А хуже всего, что в каких-то глухих закоулках ее души проснулся суеверный страх, дремавший, быть может, еще с того давнего выкидыша матери, так ужасно изменившего жизнь всей семьи. Подсознательно, сама себе не признаваясь, Эйлин всегда боялась, что не сумеет выносить ребенка.

Она старалась не подавать виду — а то вдруг Эд подумает, что ей следует на время прекратить попытки завести детей. Прошел еще год, по-прежнему без результатов. За обедом в ресторане Эйлин стала заказывать лишний бокал вина. Когда готовила дома, почти всегда предлагала к обеду и к ужину столовое вино. Свои любимые сорта начала закупать ящиками и хранила в подвале, чтобы всегда были под рукой на случай, если гости зайдут, — к тому же оптом покупать дешевле. Она теперь лучше понимала маму. Впрочем, Эйлин пока еще контролировала себя: каждый день ходила на работу и регулярно откладывала деньги на сберегательный счет.

Эд больше не старался ее подбадривать. Он, кажется, смирился с мыслью, что детей у них не будет. Уж не вздохнул ли с облегчением? Он уверял, что нет, а Эйлин все равно подозревала, что он рад. Больше останется времени для работы, которое иначе пришлось бы уделять отцовским обязанностям. Однажды в назначенный для очередной попытки вечер Эд сказал, что слишком устал. Эйлин обвинила его в саботаже. Она понимала, что поддалась истерике, но просто не могла с собой справиться.

Подруги рожали без проблем. Синди Коукли произвела на свет одну за другой трех девочек, пока наконец не подарила Джеку маленького Шона. У Мэри Кадэхи вслед за малышом Стивеном появились двойняшки — Карли и Саванна. Эвелин, дочка Келли Фланаган, родилась с заячьей губой, зато Генри, года на два младше, был просто загляденье, словно младенец с рекламной картинки. Раз за разом подруги сообщали очередную радостную новость по телефону или открыткой. На общем празднике плодородия исключением оставалась только Рут Магуайр — вырастив семерых младших братьев и сестер, она заявила, что покончила с воспитанием детишек. Эйлин после этого еще больше с ней сблизилась: будут вдвоем бездетными.

Когда все дружно праздновали день рождения какого-нибудь из малышей, Эйлин себе ногти обгрызала до мяса. Ей казалось, всем видно, какие мысли прячутся за ее полумертвой улыбкой. Она каждый раз покупала слишком много подарков, и все чересчур дорогие. Когда маленький именинник принимался разворачивать обертку, у Эйлин сердце замирало. Ей самой был необходим подарок — единственный, самый нужный.

Эд всего себя посвятил науке. Никаких ночных кормлений, смены пеленок и визитов детского врача. Он вел серьезные исследования по нейромедиаторам, выступал с докладами на конференциях и раньше своих ровесников стал профессором.

Эйлин больше не ждала каждой менструации как приговора своей женской состоятельности. Она с головой ушла в работу и несколько раз подряд получила повышение. Шел тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Начальство и коллеги видели в Эйлин образец современной женщины, добровольно отказывающейся от материнства ради профессиональной карьеры. Мужчины ее уважали, женщины с детьми — ненавидели. Возможности открывались неограниченные, было бы только желание.

А ее преследовали воспоминания о выкидыше. Снилось, будто она сидит в уборной, вдруг слышит странный «плюх» и видит, что в унитазе лежит крошечный младенец — мальчик или девочка, не разглядеть. Ребенок открывает глазки и сердито смотрит на нее, медленно моргая. Эйлин просыпалась, вся дрожа, и будила Эда. В уборной она боялась заглянуть в унитаз.

Мало-помалу они с Эдом привыкли к размеренному ритму бездетной жизни. Зато не нужно искать, с кем оставить ребенка, если хочется пойти в гости; можно быть добрыми дядей и тетей для детишек друзей; и все силы, которые посвятили бы потомству, отдать профессиональному росту. Быть может, потому Эйлин так и расстроилась, когда Эду предложили должность заведующего кафедрой, а он отказался, чтобы больше времени уделять преподаванию и исследовательской работе. Все равно как если бы он сказал, что не любит их общего ребенка.


Эд, чтобы компенсировать потерю в зарплате по сравнению с должностью заведующего, взялся преподавать анатомию на вечернем отделении Нью-Йоркского университета. Он забегал домой пообедать и снова уезжал в город. В те дни, когда Эд возвращался после занятий в анатомическом театре, от него самого несло как от пропитанного формалином трупа. Эйлин не выносила, когда он к ней прикасался после мертвецов. Он дразнил ее, нарочно дотрагиваясь, а она с визгом уворачивалась.

На биологическом факультете открылась вакансия с перспективой получить постоянную работу. Научный руководитель Эда входил в отборочную комиссию. Он сказал Эду, что если тот подаст заявление, шансы у него неплохие.

Эйлин уговаривала согласиться. Работа в Нью-Йоркском университете — это престижно!

— Я нужен в колледже, — ответил Эд. — В университете лекции читать всякий может. А для меня важно, что мои ученики получают полноценное образование. Я их готовлю к поступлению в Нью-Йоркский университет. Стараюсь, чтобы они четко представляли себе, какие требования к ним предъявят.

Были и другие причины отказаться: гарантированная пенсия из городского бюджета и медицинская страховка, а в университете не было полной уверенности, что примут на постоянную должность. В колледже у Эда была прекрасная лаборатория — не хуже университетской — и давали гранты на исследования.

— Важно знать, к чему ты стремишься, — объяснял Эд.

Он так и не подал заявления. Всем знакомым, кому успела похвастаться, Эйлин объясняла, что рано или поздно — скорее рано — Эду предложат стать деканом колледжа. От такого не отказываются. А уж потом с этой должности можно перейти на аналогичную в более престижном учебном заведении.

Эд по-прежнему вел занятия у вечерников. Теперь, когда он приходил домой, пропахший формалином, Эйлин мало того что не пускала его в постель — она и поцеловать его отказывалась, пока душ не примет. Потом ужин, мытье посуды... Иногда ей удавалось лечь спать, так и не прикоснувшись к Эду. И совесть ее не мучила. Он сделал свой выбор. Ей пришлось от многого отказаться — пусть не думает, что все будет, как ему захочется.


В спальне всегда стояла полутьма — окно загораживало высоченное дерево, выше конька островерхой кровли. Эйлин с Эдом было уже за тридцать — невольно задумаешься о подступающей старости. Чтобы отогнать эти мысли, они занимались любовью. Иногда — с оттенком злости. Ни он, ни она не разорвали бы брак, хотя иногда, в разгар многодневной ссоры, Эйлин тешила себя мыслями о разводе и подозревала, что Эд позволяет себе то же самое. В подобные минуты накатывала какая-то безысходность, уводя в мрачные лабиринты подсознания. Оба так хорошо изучили друг друга, что в постели казались друг другу незнакомцами, и это придавало чувству новые грани. Интересно, их знакомые женатые пары пережили то же самое? Не спросишь ведь.


В тридцать пять лет, давно уже и думать перестав о детях, Эйлин неожиданно зачала. Беременность прошла нормально. Ребенок родился на рассвете, за пару дней до мартовских ид семьдесят седьмого года. Эйлин с Эдом несколько недель до родов ломали голову, как назвать, если будет мальчик, но так ничего и не придумали — к большому удивлению девушки, оформлявшей свидетельство о рождении. Рут приехала навестить роженицу и, уходя, забыла на тумбочке книгу — «Миссис Бридж»[6]; Эйлин о такой никогда и не слышала. Девушка-регистратор, придя на третий день, сказала Эйлин, что документ можно оформить позже, только придется самой съездить в мэрию. И тут взгляд Эйлин зацепился за фамилию автора на обложке — Коннелл. Среди ее дальних родственников был некий Коннелл, но главным образом она выбрала это имя потому, что оно звучало как фамилия — такие патрицианские имена часто бывали у врачей, с которыми она работала. Хотелось надеяться, что имя станет мальчику подспорьем в жизни.

Когда Коннеллу было месяца два, на Эйлин вдруг снизошло озарение — она словно очнулась от сна и поняла, из какой страшной западни, сама того не зная, спаслась благодаря появлению ребенка. Стала даже уговаривать Эда завести второго, потом бросила — побоялась, вдруг из-за ее возраста у малыша будут какие-нибудь патологии. Нет, она сосредоточит все свои помыслы на этом мальчике.


Эйлин сама удивлялась, сколько радости ей приносит купание ребенка. Да и все ее друзья удивились бы, наверное. Стоило только заткнуть слив пробкой и отвернуть кран, как ее окутывало неизъяснимое спокойствие. Одной рукой придерживая шейку и голову ребенка, Эйлин промывала мягкой тряпочкой все складочки крошечного тельца. Малыш улыбался беззвучно, и накопившееся напряжение уходило, отпускало. Если на личико малышу падали капли воды, он, закашлявшись, тут же снова успокаивался. Когда он подрос и смог сидеть в раковине, Эйлин давала ему мокрую губку пососать, пока мыла его другой губкой, и с наслаждением слушала, как он причмокивает.

Когда он подрос еще немного и стал купаться в ванне, Эйлин любовалась, как он, встав на цыпочки и перегнувшись через бортик, болтает ручкой в воде. Мышцы на спинке ходили ходуном от усилий. В азарте он чуть не падал головой в воду. А сидя в ванне, радостно шлепал по воде ладошкой. Хихикая и пуская пузыри, он с исследовательским интересом теребил свой крошечный пенис, а Эйлин пока намыливала ему шампунем голову. Малыш хватался за край кувшинчика для ополаскивания и успевал глотнуть мыльной воды, прежде чем мама отберет кувшинчик. Чудесно было закутывать его в полотенце после купания, пудрить тальком чистенькое тельце, надевать подгузник и пижамку, чувствуя, как ему хорошо и уютно в мягких одежках. Эйлин испытывала иррациональное блаженство, застегивая малышу пуговки. Вдыхала его младенческий запах и думала: как она жила без него раньше? Сердце у нее переполнялось каждый раз, когда она купала сына, переодевала ко сну, расчесывала чуть влажные после ванны темные волосики, давала ему грудь, давала бутылочку, укладывала в кроватку и позже заглядывала проверить, как он там. Грудка малыша приподнималась под ее ладонью в такт дыханию, и в кончиках пальцев отдавался стук сердечка. Эйлин думала о нем, лежа ночью без сна. Конечно, она страшно уставала, и порой казалось — вот встанет она утром, а чары развеялись. Но за ночь колодец материнской любви наполнялся вновь, и Эйлин, взяв малыша из кроватки, прижимала его к себе, целовала нежную шейку. Некоторые вещи невозможно объяснить другому человеку, и среди них та безмерная радость, которую испытывает женщина оттого, что рядом — ее чудесный сыночек. Эйлин понимала, так будет не всегда. Скоро она начнет предъявлять к нему разные требования и ждать от него свершений. А пока она хотела наполнить сердце радостью на долгие годы вперед.

12

После того как мама Эйлин вернулась к трезвости, сидеть без дела стало для нее куда утомительнее, чем работать. Поэтому она, уже сильно за шестьдесят, все еще ездила в Бейсайд убирать в средних школах. Отец Эйлин к тому времени давно ушел на пенсию, получив наручные часы в виде прощального подарка, а ключи от грузовика отдал молодым. Когда ее работодатель лишился контракта со школами, мама не стала искать другую работу. Говорила, что хочет накопить денег и приобрести домик на побережье, в Бризи-Пойнте, скорее всего понимая, что уже не успеет. Она стала читать «Айриш эко» вместо «Дейли ньюс» и несколько раз, подкопив денег, съездила в Ирландию. Казалось, свою жизнь на новой родине она считает неудачным экспериментом.

Эйлин давно могла бы рассказать матери об их с Эдом ссорах из-за его работы — мама прищелкнула бы языком и покачала бы головой, осуждая зятя за недостаток честолюбия. Впрочем, в последнее время она стала чуть менее прагматичной. Ее уже не так сильно волновали вопросы статуса. Она больше не ворчала по поводу политики, идиотов в метро и загазованных улиц. А вместо этого читала романы и посещала собрания группы, где обсуждали прочитанное. Эйлин почему-то было обидно. Она говорила себе, что мать просто не знает, чем себя занять, чтобы не тянуло выпить.

— Если все время думать о плохом, то и жить не захочется, — сказала как-то мать с улыбкой, когда они возвращались после прогулки с малышом из Флашинг-Медоус-Корона-парка. — Не зацикливайся на том, что тебе того не хватает, этого не хватает... Старайся больше ценить простые радости.

Кто бы говорил! И откуда вдруг запоздалая мудрость взялась? Мелкие хитрости человека, который разыграл свои карты и продулся в пух или того хуже — вообще не начинал играть. Только адресата неподходящего выбрала матушка для своих поучений. Может, несчастные анонимные алкоголики такое и проглотят — они там все поломали себе жизнь и теперь маются сожалениями. А у Эйлин проблема не в том, что она много думает о плохом, — это окружающие слишком привыкли довольствоваться малым. У нее есть мечта, и она эту мечту не предаст ни на секунду, пусть даже муж, а теперь еще и мама ее осуждают. По крайней мере, отец на ее стороне! Хотя отец, храни его Боже, всегда ее поддержит, лишь бы сама всеми силами добивалась того, к чему стремится. А уж она сил не пожалеет! Если только Эд согласится пойти той дорогой, что она для него наметила, — какая прекрасная жизнь ждет их тогда! Идеал американской жизни!

— Живи понемножку, день за днем, — говорила мать, а Эйлин думала: хочу все и сразу.


На Рождество тысяча девятьсот восьмидесятого года Эйлин подарила Эду видеомагнитофон. Они вместе пошли в магазин смотреть разные модели, но, увидев цены — около тысячи долларов, — Эд решил, что вполне обойдутся и так. А Эйлин не для того всю жизнь пахала как проклятая, чтобы потом сидеть на этих деньгах, отказывая себе во всем. Сейчас она работала главной медсестрой в больнице Святого Лаврентия в Бронксвилле и получала вполне приличную зарплату. Видеомагнитофон — идеальный подарок для Эда, он же обожает старое кино. Эйлин с августа начала откладывать деньги.

Развернув подарочную бумагу, Эд в первую минуту ужаснулся, будто перед ним сокровище, похищенное из древней гробницы и способное навлечь проклятие на их головы.

— Как ты могла?! — заорал он, не стесняясь присутствием трехлетнего сына. — Как только додумалась?

Несколько дней спустя, выйдя из душа, Эйлин увидела, как он, присев на корточки, заправляет кассету в видеомагнитофон. Эйлин иронически посмотрела на него.

— Я был не прав, — признал Эд. — Замечательный подарок!

— Ладно уж, не напрягайся.

— Я серьезно! Ты очень здорово придумала. — Он прижал к груди пустую коробочку от кассеты. — Мне страшно нравится.

— Быть такого не может!

— Слушай, я бываю иногда упрямым, я знаю...

— Мне-то можешь не рассказывать.

— ...но я все-таки способен учиться.

Он подкатил столик с телевизором вплотную к кровати. На канале Пи-би-эс была рекламная пауза — призывали сдавать деньги в какой-то благотворительный фонд.

Эд похлопал по матрасу:

— Давай залезай!

— Мне причесаться нужно.

— Брось! Я хочу записать эту передачу.

— Ну, я рада, что ты пользуешься этой штукой.

— Что я могу сказать? — Эд, улыбаясь, развел руками. — Ты на меня благотворно влияешь! Не знаю, что бы я без тебя делал.

— Правда?

— Честное слово! Без тебя я бы пропал.

В такие минуты Эйлин казалось, что все трудности были не зря. Не всякий мужчина способен так безоговорочно признать свою неправоту.

— Милый...

Она уронила полотенце и осталась стоять перед мужем обнаженной — сколько раз он просил ее об этом. Сперва невольно ежилась, а потом гордо расправила плечи, подбоченившись, упиваясь его взглядом и позволяя любоваться собой. Фильм уже начался, но Эд не сводил с нее глаз. У Эйлин заполыхали щеки.

— Может, включишь запись?

Эд и бровью не повел. Эйлин уселась на него верхом и нажала кнопку видеомагнитофона.

— Потом посмотрим, — сказал Эд, целуя ее в шею. — Гениально все-таки придумана эта штуковина.

Он провел рукой по спине Эйлин, сжал ягодицу, погладил между ног.

— Посмотрим, когда захотим, — шепнула она, задыхаясь.

Эйлин скатилась с него и отшвырнула прочь одеяло. Эд, убавив звук, сорвал с себя трусы. Эйлин потянулась через него выключить лампу на прикроватном столике, и тут Эд одним рывком опрокинул ее на спину. Телевизор наполнял комнату мерцающим светом, озаряя контуры их тел в чудесной ночной темноте.

В январе восемьдесят первого матери Эйлин поставили диагноз: рак пищевода.

Медсестра являлась на дом, но очень многое отец делал сам. Когда Эйлин заходила к ним после работы, всякий раз оказывалось, что отец уже дал маме лекарство, вымыл ее, переодел, приготовил жидкую кашку — она уже не могла принимать твердую пищу — и устроил на ночь. Теперь отец спал в той же комнате, на второй кровати.

В тот день, когда маму в последний раз положили в больницу — двадцать третьего ноября восемьдесят первого года, — отец пожаловался на боль в груди. Его отправили на осмотр. Выяснилось, что он все это время скрывал свою болезнь — тоже рак. Метастазы распространились по всей грудной клетке, захватив жизненно важные органы. Отца поместили в палату на том же этаже, что и маму. Раз в день их возили в креслах-каталках повидаться друг с другом.

Тридцать лет родители Эйлин спали в разных комнатах, а сейчас, незадолго до Рождества, когда ее маму увозили прочь от отца — как потом оказалось, навсегда, — она закричала на весь больничный коридор:

— Не отдавай меня, Майк! Не отпускай!

Зато никто не слышал, о чем она, вся утыканная трубками, спросила Эйлин в тот вечер.

Уже задернули занавески и погасили свет, оставили только лампочку над кроватью. Эйлин наполнила две чашки охлажденной водой, но они так и стояли, забытые, на столике, и лед давно растаял.

— Скажи, не зря?

Эйлин наклонилась поближе, чтобы расслышать.

— Что «не зря», мам?

— Я двадцать пять лет ни капли в рот не брала. Не зря хоть?

Эйлин почувствовала, как по лицу расползается неуместная улыбка. И ведь не весело совсем, а проклятую вурдалаческую улыбку никак не удержать. Только бы мама не заметила, как ей больно. За открытой дверью то и дело попискивали сигналы вызова, что-то бормотали голоса по системе громкой связи. Эйлин двадцать лет проработала в больницах, но сейчас все вокруг казалось незнакомым. В зеленоватом свете флюоресцентной лампы мама была похожа на привидение. Под истончившейся до прозрачности кожей проступили вены.

— Как ты можешь спрашивать?

— Спрашиваю вот. — Мама с трудом повернула голову на подушке. Щеки у нее запали, но ставшие громадными глаза смотрели осмысленно. — Не зря это было?

Эйлин всегда считала самым счастливым в своей жизни время, когда мама бросила пить. Мамино сердце понемногу оттаивало, а рождение Коннелла растопило его окончательно. В океане спокойной собранности лишь изредка случались островки уныния. Иногда мама выглядела почти веселой. Неужели притворялась?

— Конечно! — Эйлин взяла ее за руку.

— А я жалею. — Мама смотрела не на Эйлин — на складки занавесок.

Ее свободная рука неподвижно лежала на одеяле.

— Подумай, скольких радостей ты бы лишилась! Скольких новых знакомых не встретила бы. Это были чудесные годы!

Мама отняла руку и сцепила пальцы:

— Я бы все это отдала, лишь бы хоть раз напиться как следует.

— Не отдала ведь!

— Сейчас жалею.

Эйлин вновь насильно завладела ее рукой:

— Поздно. Сделанного не воротишь. У тебя была хорошая жизнь.

— Ну, может быть, — ответила мама.

Через несколько минут ее не стало.

Две недели спустя умер отец. Разбирая его бумаги, Эйлин обнаружила, что он давным-давно обналичил облигации и продал страховку. Возможно, только так он смог выкупить материно кольцо из ломбарда. А может, еще больше залез в долги. Эйлин и раньше знала, что он играет на скачках, но не подозревала масштабов проблемы. Ловко же он скрывал от нее последствия! Эйлин вспомнился один случай. Ей было лет десять. Она зашла после школы к подруге по имени Нора. В дверь позвонили, и Нора открыла. Человек в темном костюме и шляпе велел ей передать отцу: пусть заплатит, что должен. Эйлин стояла у подруги за спиной.

— А если он не заплатит, заплатите вы, детишки, — сказал им человек. — Так ему и передай.

Насмерть перепуганная Эйлин бросилась домой. Отец ее успокоил:

— Тот человек тебя не тронет. Он говорил про папу твоей подружки. Думал, ты тоже его. А ты не его — ты моя дочка.

Невозможно себе представить, чтобы кто-то посмел явиться с угрозами к ее отцу: все полицейские-ирландцы — его закадычные друзья и половина неирландцев тоже. Но это не значит, что у него не было долгов. Может, поэтому они так и не купили собственного дома. И может, именно поэтому он так упорно требовал, чтобы у Эйлин был собственный дом. Деньги на похороны родителей она взяла из своих сбережений.

Поминки шли почти сразу друг за другом. Эйлин боялась, что на отцовские уже не соберется столько народу, но все родственники, что прилетели из-за океана на поминки матери, явились и во второй раз. Да и без них народу у гроба собралось достаточно, даже стульев не всем хватило.

Эйлин смотрела на гроб, не понимая, как отец поместился в таком маленьком ящике. Вдруг подошел чернокожий незнакомец, примерно одних с ней лет. Он назвал себя: Натаниэл, сын Карла Вашингтона, давнего напарника отца. Натаниэл спросил, знает ли Эйлин, как получилось, что их отцы стали работать вместе. Удивительно — за эти два дня ей столько всего порассказали об отце, а оказывается, чего-то она еще не слышала.

— Мой папа был первым черным у «Шефера», — рассказывал Натаниэл. — Когда он впервые пришел на работу, все другие водители отказались с ним ездить. Поговаривали даже о забастовке. Папа думал, придется искать другую работу. Ваш отец появился позже других и с одного взгляда понял, что происходит. Он сказал папе: «Садись со мной, черномазый сукин сын». И все, залез в кабину.

Эйлин вся сжалась, хотя Натаниэл широко улыбался.

Она пробормотала:

— Отец мог иногда брякнуть...

— Моему и не такое слышать доводилось. А ваш отец после этого ни с кем больше не ездил, только с ним. Двадцать лет. У него раньше был маршрут по Бронксу — может, помните?

Эйлин кивнула.

— Он, как взял в напарники моего папу, попросил перевода на Верхний Ист-Сайд.

— Помню, как его перевели.

— Он сказал моему: «В Бронксе черных и так хватает. Пусть и в Ист-Сайде черная физиономия примелькается».

Эйлин прижала к глазам бумажный платок, а другой протянула Натаниэлу.

— Когда рос, я только и слышал: Большой Майк да Большой Майк. Это имя у нас в доме поминали чаще родни.

Натаниэл помахал рукой, подзывая жену с детьми, и всех их познакомил с Эйлин.

Эйлин страшно смутилась, услышав, что мистер Вашингтон уже несколько лет как умер. Сказала: «Жаль, что я не знала» — и смутилась еще больше, поняв по лицу Натаниэла: ему и в голову не приходило, что она могла бы прийти на похороны его отца.

13

В феврале восемьдесят второго стало известно, что к концу семестра декан местного колледжа Бронкса уйдет на пенсию. Эду предложили занять освободившуюся должность и даже намекнули, что, возможно, когда-нибудь он станет президентом колледжа. Эйлин чувствовала себя словно гроссмейстер, сумевший правильно рассчитать развитие игры на несколько ходов вперед. Правда, согласиться на должность декана значило бы попрощаться с преподаванием, но об отказе и речи быть не могло. Эд и сам поднимется по общественной лестнице, и жену с сыном приведет наверх.

Работая в больнице Святого Лаврентия, Эйлин видела, как живут люди, достигшие высших ступенек этой самой лестницы. После работы она отправлялась погулять или проехаться на машине по Бронксвиллу. Эйлин не могла насмотреться на ухоженные газоны и великолепные дома, где за сияющими окнами столы ломились от деликатесов, будто на Рождество. Иногда, если машина была в ремонте, приходилось ехать на метро, но и это ей было в удовольствие. Станция «Бронксвилл» отличалась от других остановок необыкновенной чистотой. Никаких надписей на стенах, всюду сияют огни, из вагонов не спеша выходят дружелюбные люди. К непривычно просторной платформе подъезжал поезд, от которого веяло старосветской солидностью. По дороге к вокзалу Гранд-Сентрал мелькали за окнами сонные городки, пассажиры клевали носом. Если после работы возвращаться домой в такое волшебное место — вот тогда наконец начнется настоящая жизнь! Правда, и расходов прибавится. Вовремя Эду предложили повышение.

Эйлин казалось, что она ясно выразила Эду свою точку зрения, а он вроде все понял и не возражал, — но однажды Эд, придя с работы, сообщил, что отказался стать деканом.

— Преподавание важнее, — сказал он. — По крайней мере, на своих занятиях я могу обеспечить студентам уровень образования не хуже, чем в элитных школах.

Эйлин разозлилась неописуемо. Что за капризы, что за эгоизм! Она-то думала, что выходит замуж за серьезного человека. Ну конечно, он всегда умеет привести кучу аргументов: его-де никогда не привлекали чины, звания и большая зарплата. Он стремится к чему-то такому, философскому, чего не измеришь в цифрах и что не вознаграждается земными благами. Подобные речи раздражали все сильнее, но Эйлин как попугай повторяла их своим подругам, прячась за высокими понятиями долга и самоотверженности.

Ей хотелось, чтобы идеалистические доводы Эда оказались сильней ее прагматизма, и недели две она держалась, пока однажды за ужином не сорвалась и не выкрикнула, что устала жить в тесной квартире, пора бы хоть через пятнадцать лет найти жилье попросторней, а может, и собственный дом купить. Эд возразил, что семейство Орландо берет с них очень низкую квартплату и они благодаря этому могут откладывать на обучение для Коннелла, да притом избавлены от дополнительных расходов и прочей головной боли домовладельцев. В другое время Эйлин прислушалась бы и свела спор на нет, но на этот раз не стала обуздывать свою злость на постыдную трусость Эда. Чувствуя, что вот-вот ляпнет что-нибудь непоправимое, она велела Эду уложить малыша и, хлопнув дверью, выскочила из комнаты.

На другой день после работы Эйлин наконец-то приняла приглашение сослуживцев и отправилась в бар с компанией тех сотрудников, что никогда не спешили домой, к семье. Она твердо решила остаться как можно дольше и уйти одной из последних, пусть дома ее ждет малыш. И вдруг, едва пригубила первый бокал, вспомнился один особенно мрачный эпизод времен материнских загулов. Эйлин схватилась за кошелек, но все замахали руками и не позволили ей за себя платить. По дороге домой Эйлин решила: нельзя делать вид, будто ничего не случилось. На душе было неспокойно. Она словно слышала, как таймер отсчитывает оставшееся время их совместной жизни, если ничего не менять. Эйлин думала, что они рука об руку идут навстречу общей мечте, но чем дальше, тем труднее было воспринимать Эда как полноценного партнера на жизненном пути. А Эйлин было необходимо видеть в нем партнера, потому что она любила его до безумия, хоть с ним и бывало иногда ужасно трудно. Итак, она спасет его от самого себя — и заодно спасет их брак. Им необходимо переехать. Эд всегда к ней прислушивался. Правда, с годами он закоснел в своих страхах и привычках, и приходилось вопить погромче, чтобы до него докричаться, зато, раз услышав, он выполнял то, о чем она просила, если это не было ему совсем уж против шерсти. Эйлин тоже делала что могла. Настоящий дом нужен Эду не меньше, чем ей самой. Вся эта узость мышления оттого, что он со всех сторон огородил себя идеалами. Ему нужен простор, нужна передышка, чтобы привести в порядок мысли и развернуться как никогда. И вот тут-то Эйлин способна ему помочь.

Эйлин, с корзиной чистого белья, уже подходила к своей площадке, когда кто-то позвонил во входную дверь. Эд был на работе — вел очередные занятия у вечерников. Эйлин, застонав с досады, локтем открыла дверь, пробежала через всю квартиру к парадной лестнице и заторопилась вниз — успеть, пока снова не позвонили. Малыш и всегда спал чутко, а с тех пор, как ему исполнилось пять — вот уже месяца два, — вообще просыпался от малейшего шума. От этой постоянной беготни вверх-вниз по лестницам с ума можно сойти: два пролета вверх, в комнату для стирки, затем бегом к двери на каждый звонок...

На пороге стоял Анджело. Эйлин в первую минуту забеспокоилась — неужели забыла просунуть ему под дверь конверт с квартплатой? Страшно унизительно каждый месяц повторять всю процедуру: нагибаться к самому полу и проталкивать конверт в узкую щель. Может, подсознание сыграло с ней шутку — заставило забыть о квартплате, пока не напомнят?

— Я не вовремя?

— Нет-нет, что вы, заходите!

Было немного неловко подниматься впереди него по лестнице в облегающем тренировочном костюме. Эйлин предложила домохозяину сесть за стол, но он остался стоять в дверях, вертя в руках вязаную шапку.

— Хотите кофе? Или воды?

— Спасибо, не надо.

Эйлин села.

— У меня тут небольшие финансовые трудности случились... — начал Анджело.

— Сочувствую, — ответила Эйлин и принялась теребить обивку стула.

Совсем не хотелось выслушивать долгие жалобы на жизнь.

Анджело тяжело вздохнул, потрещал распухшими суставами пальцев.

— Не хочу вас грузить своими бедами. Если коротко — мне придется продать дом.

— Понятно.

— Спросить хотел — может, вы его купите?

Эйлин с Эдом уже какое-то время всерьез обсуждали возможность покупки дома. Эйлин пыталась пробудить в муже практическую жилку. Правда, собственный дом — это дополнительные расходы, но ведь потраченные деньги будут вложены в недвижимость, а то, что платишь за квартиру, уходит навсегда. И накоплено уже достаточно для первого взноса. Останавливал только консерватизм Эда и его вечный страх перемен. Эйлин мечтала об отдельном доме на одну семью, но, с другой стороны, доход от сдачи лишних квартир покроет часть общей стоимости, а Эд, быть может, легче согласится приобрести тот дом, где они уже живут, чем переезжать на новое место. И на грузчиков тратиться не надо! Самое время сейчас воспользоваться его размягченным состоянием — если тянуть и откладывать, Эд успеет себя убедить, что не следует вкладывать деньги в жилье. А так, услышав, что Анджело в беде, Эд наверняка захочет ему помочь.

Заодно и дух покойного отца ублаготворят — грозился же являться ей из могилы, пока они с Эдом не обзаведутся собственным домом. В последнее время Эйлин все чаще вспоминала отцовское проклятие. Теперь у нее появится достойный аргумент: она, дескать, переселилась в свой дом задолго до смерти Большого Майка, не хватало всего лишь подписи в официальной бумаге. Отец оценил бы простоту и изящество такого решения.

— Все это очень неожиданно, — сказала Эйлин вслух.

— Я бы вам продал подешевле, — отозвался Анджело. — Только одна просьба: оставьте моих здесь жить и квартплату им не слишком поднимайте.

— Мне надо посоветоваться с мужем.

— Поговорите с ним, пожалуйста! А то продавать нужно срочно. Если не вам, то кому уж там получится.

Мысли в голове Эйлин крутились бешеным хороводом. Ей не нравилось жить на втором этаже, особенно с тех пор, как у Эдова кузена из Брод-Чаннел маленький сын, играя в Супермена, вылез из окна второго этажа на крышу, свалился оттуда и сломал руку и ногу. Еще ей надоело, что у них нет своего двора. Счастье еще, что Анджело позволял им с Эдом ставить во дворе машины, правда благодарность уже несколько поизносилась. Эйлин злило, что приходится каждый раз обходить вокруг дома или звонить Анджело, чтобы попасть к себе в квартиру.

Она сказала:

— Есть одно условие.

— Только скажите!

— Я хочу поменяться квартирами. Чтобы нам жить на первом этаже.

— Это теперь ваш дом, — ответил Анджело.

— И еще...

— Что?

— Я бы вас попросила ставить машину на улице. Чтобы двор был только наш.

Анджело несколько секунд переваривал ее слова. Уголки рта у него приподнялись в печальной улыбке — он начинал понимать, какие последствия несет ему перемена. Эйлин не хотела ничего знать о его переживаниях... совсем ничего.

— Без проблем, — сказал Анджело, мгновенно придя в себя. — Места для машины хватит. В крайнем случае можно и пешком пройти квартал-другой.

— И гараж нужно будет освободить.

— Все оттуда уберем, не беспокойтесь.

— И из чулана в подвале. Вы можете занять тот, которым мы сейчас пользуемся.

Кажется, он присвистнул. От растерянности или в знак восхищения — трудно сказать.

— Разберемся, — сказал Анджело.

— Я просто хотела внести ясность.

Анджело взял из вазы на комоде ключи Эйлин и покрутил их на пальце.

— Вас понял.

— Я поговорю с Эдом.

— Так, значит, квартиру за нами оставите?

— Да.

Он бросил ключи на место и расправил плечи:

— За посильную плату?

— Я же не стану с вас три шкуры драть, — сказала Эйлин. — Вы нам как родня.

— Даже если я помру?

— Анджело! Господи, да вы что?

Он посмотрел на нее не как смотрят на женщину, а как на другого мужчину.

— Я спрашиваю: даже если я помру?

— Конечно. Даже если вы умрете.

— Просто хочу знать, что мою семью не бросят на произвол судьбы. — Анджело попятился к лестнице.

Эйлин шагнула за ним:

— Я понимаю...

— Давайте выясним, сколько в принципе стоят дома такого типа, а потом вы мне заплатите меньше?

— Мне нужно посоветоваться с мужем, — повторила Эйлин. — Еще надо проверить, сможем ли мы взять ипотеку...

— Не волнуйтесь! — Анджело обернулся, улыбаясь почти весело. — В нашей стране люди вроде вас — правильные такие, с деловой хваткой — могут всего добиться.

Часть II. Зеленые дни[7] Четверг, 23 октября 1986 года

14

В больнице снова не хватало медсестер. Эйлин засиделась допоздна, заполняя медицинские карты, а когда пошла раздавать больным лекарства, один пациент хотел шлепнуть себя по губам ладонью, как делают тупицы, закидывая в рот горсть таблеток или арахиса, но промахнулся и выронил таблетку. Она куда-то укатилась по линолеуму. В аптеку дозвониться не удалось — там не брали трубку, а запас этих таблеток как раз кончился. Пришлось встать на четвереньки и шарить по полу. Минут через пятнадцать Эйлин обнаружила таблетку в пыли под самой дальней койкой. Она не глядя помахала пациенту рукой в знак победы, а когда выползла из-под койки, оказалось, что он по-идиотски пялится на ее пятую точку. Страшно хотелось затолкать проклятую таблетку ему в пасть и рукой подбородок прихлопнуть, да так, чтобы все зубы лязгнули, — но Эйлин сдержалась. Нельзя ронять себя из-за тупого придурка. Она молча вернула таблетку в картонный стаканчик. В избранной ею профессии — точнее, профессия сама ее избрала и подчинила себе — даже административным работникам приходится иной раз почувствовать себя куском мяса.

Было почти половина седьмого, когда Эйлин наконец выехала на Истчестер-роуд. Слава богу, на Хатчинсон-Ривер-парквей транспорт кое-как двигался, а «Метсы» сейчас играли в Бостоне, поэтому оставалась надежда, что за мостом не будет пробок. Во время плей-офф на шоссе творился кошмар, бессмысленный, бесцельный и бесконечный. Впору поверить, что во вселенной все устроено случайно, а не по продуманному плану. Седалищный нерв дергало болью, и ноги немели от долгого сидения за рулем, да и никакого терпения не хватало торчать в пробке, продвигаясь вперед по дюйму в час.

Ближе к мосту Уайтстоун, когда дорога пошла в гору, Эйлин повеселела. Мост — единственный участок пути, который не выводил ее из себя. Ей нравилось, как взмывают ввысь несущие тросы и тут же снова ныряют вниз. Иногда — вот как сейчас — музыка в радиоприемнике попадала в такт ритму моста. Тросы опять пошли вверх — приближался второй пилон, — и Эйлин ощутила вокруг неизъяснимую красоту. Только здесь, на мосту, в ней пробуждался интерес к абстрактным понятиям. В вышине над рекой повседневные практические вопросы отступали, теряли свою остроту. Глаз не мог охватить раскинувшийся вокруг огромный мир. Затем мост кончился, масштабы окружающего съежились до привычных пропорций, и вместе с ними угасли возвышенные мысли.

По крайней мере, ехать можно было без помех. Если так и дальше пойдет, домой она доберется часам к семи. В пять Эйлин позвонила, предупредила, что, скорее всего, задержится, и попросила Лину покормить Коннелла, а перед самым уходом позвонила еще раз и велела не кормить. Лина уверяла, что ей совсем не трудно, а Эйлин чересчур резко ответила, что хочет сама поужинать с мальчиком. В холодильнике размораживается курица — если ее не приготовить, наверняка протухнет.

Эйлин еще с утра решила устроить семейный ужин, хоть бы даже и без Эда. Если он отрывает время от семьи ради своих студентов-вечерников, то по крайней мере полной капитуляции она не допустит. А то в последнее время по вечерам, когда Эд был занят, Эйлин отводила малыша ужинать к Лине, пока сама наскоро принимала ванну. В конце концов, они с Коннеллом уже семья. Вокруг полно семей, состоящих только из мамы и ребенка. Им и без Эда хорошо.

Она и так злилась на Эда из-за вечерних занятий дважды в неделю, а тут он еще и в третий раз задерживается ради каких-то исследований. Хоть бы деньги приличные получал, раз уж так горит на работе! Мало того что отказался перейти к «Мерку» — Эйлин до сих пор этого ему не простила, — так еще и добровольно взваливает на себя лишние учебные часы; безответственность какая-то!

Выезжая с шоссе Уайтстоун на Северный бульвар, Эйлин с удовольствием бросила взгляд на пустой стадион «Шей». Скорей бы закончился этот нескончаемый спортивный сезон! На Сто четырнадцатой улице она повернула в сторону Тридцать четвертой авеню — Эйлин терпеть не могла ездить по Северному бульвару через район Корона. Противно жить рядом с такими трущобами — хотя и у них в Джексон-Хайтс дела нынче идут не так уж хорошо. На месте прежних, проверенных временем магазинов появляются лавки со всяким барахлом, и все больше вывесок на испанском мозолят глаза.

Перспектива забирать Коннелла от Орландо тоже радости не доставляла. Раньше, когда он ходил в детский садик, а потом в первый класс, то выбегал навстречу, стоило Эйлин войти в дом, а теперь его от соседей и не вытащишь. У них телевизор всегда включен и в квартире уютный беспорядок — именно такой, какой может понравиться ребенку. Повсюду безделушки, всякие интересные мелочи и четырехлетняя Шерон, дочка Бренды. И вообще не меньше троих Орландо всегда дома. Немного похоже на квартиру родителей Эйлин в то счастливое время, когда к ним постоянно приезжали родственники из Ирландии.

Правда, семья Орландо куда более шумная и вечно они обнимаются — сразу видно, как привязаны друг к другу. В детстве Эйлин притерпелась к сигаретному дыму, но в семействе Орландо, кажется, вообще все курящие, кроме разве Шерон. Очень может быть, что все радости Коннелла в гостях у Орландо блекнут по сравнению с ее детством среди толпы кузин и кузенов, — но ему-то откуда знать? Или тут нечто вроде того, как она сама в детстве ходила к Шмидтам смотреть телевизор, убегая от повседневной реальности? Неужели то же самое чувствует и Коннелл? Ему-то с чего? У них в доме тихо, спокойно. Признаться, в первую минуту у них и правда кажется слишком пусто — пока не включишь радио на кухне и не начнешь готовить.

Войдя в квартиру, Эйлин первым делом сбросила туфли и чулки и в домашних тапочках поднялась по черной лестнице. Лина, в халате, открыла дверь и пригласила: «Входите, входите!» — с беспечностью женщины, которая чувствует себя совершенно свободно у себя дома. Анджело сидел за обеденным столом в бывшей комнате Эйлин, курил и листал «Нью-Йорк пост». Из-под распахнутой форменной рубашки сотрудника коммунальной службы виднелась майка. Толстые пальцы потемнели от табака, зато стрижка щегольская — с боков коротко, на макушке волосы подлиннее и зачесаны назад. Увидев Эйлин, он приветливо улыбнулся и помахал рукой. Несколько пыльных томиков на застекленной полке — больше в доме книг не было, и сам Анджело даже школу не окончил, а все равно производил такое впечатление, словно задай ему любой вопрос — ответит, да основательно, не наобум. Он лизнул палец и не спеша перевернул страницу, придерживая за краешек, словно то была не газета, а старинная рукописная книга с бесценными рисунками. Несколько месяцев назад умерла Консолата. С тех пор Анджело стал меньше орать на детей и часто подолгу разговаривал с Коннеллом, а малыш этому страшно радовался. Анджело по-прежнему платил за квартиру сестры — видимо, из скромного наследства Консолаты. Лина и Анджело планировали переселиться на верхний этаж вместе с Гэри, чтобы Донни, Бренда и Шерон смогли жить попросторнее. Дети уже выросли, но обзаводиться собственным жильем в ближайшее время явно не собирались.

Шерон пристроилась на диване между мамой Брендой и дядюшкой Гэри. Ее голова лежала на коленях матери, а Гэри придерживал ноги. Донни сидел в шезлонге. Коннелл оказался полновластным хозяином второго дивана, поменьше. Все смотрели телевикторину. Когда вошла Эйлин, Коннелл на нее едва взглянул. Донни помахал рукой, а Гэри, кажется, смутился, что его вообще заметили. Он был в вельветовых брюках, из-под футболки выпирал живот. И ведь не такой уж Гэри толстый, просто футболка, пережиток младых дней, давно села от множества стирок.

Участникам викторины задали вопрос: какой президент США пробыл на своем посту самый короткий срок — тридцать два дня? Эйлин не смогла вспомнить фамилию.

— Гаррисон! — крикнул Гэри, и в ту же секунду участник нажал на кнопку: «Уильям Генри Гаррисон».

— Есть! — восторженно завопил Коннелл.

Донни заулыбался, гордясь старшим братом. Следующий вопрос в той же категории был о человеке, который стрелял в президента Джеймса Гарфилда на вокзале Балтимор-Потомак в Вашингтоне.

— Шарль Гито, — негромко произнес Гэри, и тут же это имя повторил участник викторины.

Сидел бы у себя в комнате и не высовывался! Хоть бы совсем его не видеть. Старший из детей Орландо не мог удержаться ни на одной работе. Вид у него был какой-то унылый, смирившийся, словно он уже отказался от борьбы. А ведь неглупый парень. Эйлин тяжело было сознавать, что человек со способностями тоже может не преуспеть в жизни. Хватит и того, что кузен Пат ее разочаровал. Неужели Коннелл может вырасти таким вот рохлей? И уж совсем неприятной была мыслишка, что она и сама в чем-то на него похожа. Да, она состоялась в профессии, но все-таки идеала не достигла. Пробиваясь через дремучую чащобу, какую представляет собой жизненный путь так называемого среднего класса, она все никак не могла вырваться на опушку. Проще было бы видеть в Гэри гениального психа с феноменальной памятью на факты, однако на самом деле он был сложной и незаурядной личностью. Часто Эйлин невольно соглашалась с его оценкой текущих событий — даже восхищалась иногда его выводами, признавая, что своим умом до них бы не додумалась. И при всем при том он прозябает на задворках жизни, ведет диалог с телевизором... Это же медленная смерть! Эйлин вдруг почувствовала, что задыхается от внезапного приступа клаустрофобии. Нет, надо забыть, что на свете существуют люди вроде Гэри. Ни на миг не допускать саму возможность неудачи! И поскорее забрать сына, не то Гэри и его вслед за собой затянет в черную дыру.

Коннелл встал и размашисто пожал руку Донни через кофейный столик, а потом вопросительно посмотрел на Эйлин.

— Нам пора, — сказала она. — Ужин на плите.

— А можно я приду, когда будет готово?

— Нельзя! — резко ответила Эйлин и сразу спохватилась. — Пойдем сейчас, ты уже здесь и так надоел. Дай людям спокойно отдохнуть.

— Он совсем не мешает, — сказал Анджело поверх газеты. — Пусть остается сколько захочет.

— Спасибо, но он мне поможет с готовкой.

Она вовсе не собиралась просить Коннелла о помощи, но нужен был какой-то предлог.

— Мы тут говорили о политике, — заметил Анджело. — Коннелл говорит, вы хотите, чтобы он стал политиком. Я его спросил: а знает он, что такое политик?

Эйлин смущенно рассмеялась:

— В данную минуту я всего-навсего хочу, чтобы он немедленно шел домой.

Она слегка повысила голос, специально для Коннелла.

Попрощавшись со всеми, Эйлин шагнула к двери. Коннелл топтался сзади — ему хотелось досмотреть викторину. Гэри снова правильно ответил на вопрос, и Донни с Коннеллом покатились со смеху.

— Коннелл! Идем! — окликнула Эйлин.

Он еще долго копался с портфелем и наконец поплелся за ней. Эйлин поручила ему резать салат, а сама пока занялась курицей. Пусть на ужин будет салат с жареной курятиной, а то слишком часто в последнее время они обходились пиццей. В те вечера, когда готовил Эд, на ужин были маслянистые гренки с сыром или чизбургеры — что угодно, лишь бы с участием сыра. А мальчик и так слишком пухленький. Правда, он еще вытянется, но в семье Эйлин с отцовской стороны имеется некоторая склонность к полноте — если не поостеречься, недалеко и до ожирения. Коннелл живет, забот не зная, только лопает конфеты и мороженое. Эйлин в его возрасте некогда было толстеть. Она закупала продукты, готовила еду, делала уборку — невозможно даже представить, чтобы Коннелл со всем этим справился, а ведь она была не намного старше. Если посылаешь его в магазин, так только со списком, и то он обязательно что-нибудь забудет.

Пора его призвать к порядку. От Эда в этом плане помощи не дождешься. Он слишком любит сына и все ему спускает. Коннелл получил за контрольную девяносто пять баллов из ста — Эд в восторге. А на ее долю выпадает спрашивать, почему сын недобрал оставшиеся пять баллов. Эйлин не нравилось, что Коннелл не ценит своего безоблачного существования. Безответственным растет.

Она добавила в салат помидоры черри и быстренько обжарила курицу на сковородке. Положила в салат заправку, какая под руку попалась, перемешала все и велела Коннеллу садиться за стол. Положила ему на тарелку немного салата и сверху — кусочки курицы.

— Это ужин? — спросил Коннелл.

— Тебе надо есть больше зелени. Вообще хоть какую-нибудь зелень.

Половина восьмого — значит, полчаса назад у Эда началось занятие. А закончится через час. Вспоминает ли он вообще о них с Коннеллом?

Коннелл, как всегда, ел слишком быстро. И ведь не любит салат, а все равно заглатывает со страшной скоростью. Может, хочет побыстрее отделаться от основного блюда и перейти к сладкому? Правило в семье твердое: пока не очистишь тарелку, сладкого не получишь. Пару лет назад у Эйлин был с ним долгий разговор на эту тему. Она выяснила, каких продуктов следует избегать, а он перестал потихоньку выбрасывать еду в мусорное ведро и покорно съедал все, что лежит в тарелке, — такую власть имел над ним десерт. Эйлин всегда держала в доме что-нибудь сладкое, не только для Коннелла, для себя тоже, но она брала понемножку, а сын пожирал сласти горстями. Если он хочет добиться успеха в жизни наравне с серьезными людьми, пусть научится себя ограничивать. Такая неумеренность прямо-таки непристойна. Эйлин велела ему есть помедленнее — Коннелл кивнул и продолжал с той же скоростью.

— Медленнее! — рассердилась Эйлин. — Подавишься же!

Она встала, набрала в стакан воды из-под крана, выпила, не отходя от раковины, и налила еще. Обернувшись, увидела, что Коннелл выронил вилку и машет руками. Вдруг он вскочил, хватаясь за горло. Эйлин сказала ему, что это не смешно, — потом увидела его лицо и закричала:

— Ты что, правда подавился? — уже зная, что так и есть.

В раннем детстве с ним пару раз случалось, что кусочек тунца или арахисового масла застревал в горле, но тогда он все-таки мог дышать, а сейчас не издавал ни звука. Нужно было без паники обхватить его сзади, сжатым кулаком надавить на живот повыше пупка, а другой рукой резко толкнуть этот кулак вверх, чтобы воздух вытолкнул застрявший кусок, — но Эйлин не могла заставить себя действовать.

На работе она не раз сталкивалась с подобными случаями. Обхватываешь пациента поперек туловища, нажимаешь на диафрагму — опля, кусочек выскочил. Пара секунд, и готово. Времени больше чем достаточно — ведь, вопреки распространенному мнению, в вашем распоряжении целых четыре минуты до того, как начнутся необратимые повреждения мозга. Но сейчас речь шла о ее сыне! Эйлин не имела права на ошибку.

Она испугалась, хоть и знала, что пугаться нельзя. Мальчик был ей слишком дорог. «Пожалуйста, не умирай, пожалуйста, не умирай!» — мысленно повторяла Эйлин. Вцепившись в его плечи, она стала звать на помощь, а потом потащила Коннелла к выходу на черную лестницу.

— Анджело! Анджело!

Эйлин стрелой взлетела на второй этаж и заколотила в дверь:

— Спускайтесь к нам! Скорее!

И тут же кинулась обратно к сыну. Руки у нее тряслись.

— Он задыхается! — кричала Эйлин.

Коннелл начал синеть. По лестнице протопали быстрые шаги. Рядом с Эйлин оказался Донни. Оттолкнув ее в сторону, он обхватил Коннелла мускулистыми руками и надавил ему на живот — примерно так и выполняют прием Геймлиха. Что-то вылетело у Коннелла изо рта. Он закашлялся и громко заревел — больше похоже не на детский плач, а на кошачий вопль. На ковре лежал помидорчик черри. Должно быть, малыш проглотил его целиком. Эйлин со злостью раздавила помидор в руке. Усадила сына за стол. Прибежали Анджело, Гэри и Бренда. Коннелл уже почти не плакал, только кашлял. Эйлин пошла налить ему воды. В кухне, увидев тарелки, она вышвырнула их в мусорное ведро вместе со всем содержимым. Чувства захлестывали ее — вот-вот выплеснутся через край. Коннелл быстро выпил воду. Она больше никогда не будет сердиться, что он слишком торопливо ест. Сейчас она сердилась на Эда — за то, что его не оказалось рядом, когда Коннеллу грозила опасность. Какое счастье, что семейство Орландо всегда бывает дома по вечерам! И как стыдно, что она, профессиональная медсестра, не смогла спасти собственного ребенка.

Вернувшись в столовую, она не придумала ничего лучше, чем ляпнуть:

— Ну что, будешь теперь есть помедленнее?

И разрыдалась.

Коннелл от изумления даже плакать перестал.

— Был бы на твоем месте Гэри, я бы к нему и близко не подошел, пусть себе задыхается, — сказал Донни. — Гэри, как это называют по-научному: эвтаназия?

Коннелл чуть слышно хихикнул, продолжая кашлять.

— Смотри больше нас так не пугай, — сказал Анджело. — Хватит с меня одного сердечного приступа.

— Получше тебе? — спросила Бренда, погладив Коннелла по плечу.

Он кивнул.

— Ты уж правда ешь не торопясь. Никто у тебя еду не отнимает.

— Ну ладно, я свое дело сделал, — сказал Донни. — Пойду найду телефонную будку и переоденусь[8].

— Лучше бы свои грязные подштанники с пола в ванной подобрал, — отозвалась Бренда. — Бельевая корзина все-таки не из криптонита сделана.

Смех немного разрядил обстановку, хотя Эйлин видела — Донни все еще не совсем пришел в себя. Глаза круглые, и голова дергается. Вообще, вся семья Орландо явно выбита из колеи. Коннелл постоянно сидел у них по вечерам, но Эйлин не думала, что они его уже считают за своего.

— «Колесо Фортуны» начинается, — сказал Гэри.

Орландо ушли, а Эйлин села за стол рядом с Коннеллом.

— Ты как, нормально?

Он кивнул.

— Испугался?

Он опять кивнул.

— Я не мог дышать.

— Понимаю...

— Говорить не мог.

Малыш не понимал, как терзает ее.

— Ужасно, — сказала Эйлин. — Я просто оцепенела.

— Донни меня спас.

— Не знаю, что на меня нашло. Раньше ведь сама не раз так делала. Наверное, с чужими проще.

— Хорошо, что они пришли, — сказал Коннелл.

— Я бы тоже в конце концов опомнилась. Включились бы профессиональные навыки. Наверное, само сознание, что есть кого позвать на помощь, расслабляет.

— Он мне жизнь спас, — проговорил мальчик задумчиво.

— Не преувеличивай! Ничего бы с тобой не случилось. Еще было время в запасе.

Коннелл пораженно уставился на нее. Эйлин поставила перед ним мисочку с мороженым:

— Вот, поешь. Этим сложно подавиться. Или ты все-таки ухитришься?

Обычно по вечерам она усаживала его за уроки, но сейчас и слова об этом не сказала. Да хоть бы он и совсем перестал делать домашние задания! Может, Эд все время так чувствует?

Эйлин разрешила ему сесть с мороженым на диван — еще одно исключение из правил — и прикатила телевизор. Черно-белый, из их с Эдом спальни — другого в доме не было. Столик на колесиках, на котором стоял телевизор, выкатывали в гостиную только во время плей-офф и Мировой серии. Пока Коннелл смотрел развлекательную передачу, Эйлин отмыла сковородку, а закончив, прилегла на второй диван и стала смотреть телевизор вместе с сыном. Обычно трансляция матчей начиналась около восьми, но когда Коннелл переключился на канал Эн-би-си, там шла очередная серия комедийного сериала «Шоу Косби». Ну конечно, сообразила Эйлин, если бы ее отменили, телеканал потерял бы деньги за рекламу. Эйлин со своего места было плохо видно экран. Ванесса, девочка из сериала, пошла в школу накрашенная, несмотря на запрет матери. Мальчик Тео пытался заставить всю семью отрабатывать пожарную тревогу. Точно как в сериале «Проделки Бивера», только все персонажи чернокожие. Как быстро меняется мир... Трудно совместить свои детские воспоминания с той Америкой, где придется жить ее сыну. Словно в истории человечества образовался разрыв, а поколение Эйлин — промежуточное, вроде мостика над пропастью. Для Коннелла ее прошлое — такая же дремучая древность, как для нее в свое время — рассказы о первых поселенцах.

Серия закончилась, и наконец-то начали показывать матч. Эйлин сказала, что пойдет приляжет. Коннелл жалобно посмотрел на нее:

— Ты что, игру смотреть не будешь?

Ясно: он боится оставаться один. Еще не отошел после случившегося.

— Немножко посмотрю, — сдалась Эйлин.

Она и сама не совсем опомнилась. Перед глазами так и стояла картинка: Донни давит Коннеллу на живот и изо рта у мальчика выскакивает крохотный помидор. Хотелось обнять Коннелла, прижать его к себе изо всех сил, но Эйлин не знала, как подойти. Смотреть очередную игру не было никакого желания. Как будто мало их пришлось высидеть во время отборочных. Эйлин принесла себе книгу, «Одинокий голубь»[9]. Рассеянно листала страницы, без конца перечитывала один и тот же абзац. «Метс» явно проигрывали — к концу пятого иннинга счет был четыре—ноль, не в их пользу.

Конечно, Эйлин понимала, она не самая нежная мать в мире. У нее много работы. Просто: у нее работа. Другие мамы сидят дома, пекут печенье, постоянно разговаривают со своими детьми и все знают об их детских проблемах. Эйлин никогда не приходило в голову подружиться с Коннеллом. Она старалась вовлекать его в серьезные разговоры за ужином, когда вся семья собиралась вместе. Ей нравилось выслушивать мнения сына обо всем на свете, и к тому же такая практика пригодится ему в будущем, ведь образованные люди судят о собеседнике по тому, насколько у него развита речь. Эйлин много работает, чтобы обеспечить сыну все жизненные блага, и это значит не меньше, чем эмоциональная поддержка. Жизнь — это не только задушевные разговоры и разные там объятия. Но вот сейчас Эйлин не представляет, как пробиться сквозь защитные барьеры сына, и это ее тревожит — не столько эмоциональная, сколько интеллектуальная задачка.

Эйлин закрыла книгу, отметив страницу закладкой.

— Пойду-ка я к себе все-таки.

— Может, здесь почитаешь?

Не может без нее обойтись. Напрямик не попросит остаться, но, в сущности, почти признался. Эйлин раскрыла книгу и начала главу заново.

Эд вернулся около десяти. Хлопнула входная дверь, потом было слышно, как Эд вешает пальто в прихожей и ставит портфель на письменный стол в кабинете.

— Все еще четыре—ноль? — спросил Эд, входя в гостиную.

Коннелл кивнул:

— Гудену здорово досталось.

— По радио говорили, что он сбавил скорость.

— Эль Сид после замены подавал просто здорово. А вот отбивают не очень, все время мажут.

— У нас тут происшествие, — перебила Эйлин. — Коннелл подавился.

— Что? — Эд обернулся к ней и снова к сыну. — Что такое, приятель?

— Я ел, старался не подавиться и вдруг чувствую — дышать не могу.

Эд снова посмотрел на жену:

— Он всерьез задыхался?

— Еда попала в дыхательное горло.

— Какая еда?

— Помидор черри.

— Ты его вынула?

— Донни вынул.

— Вы ужинали у Орландо?

Коннелл сказал:

— Донни спустился к нам.

— Ужинать?

У Эйлин похолодела кровь. Как можно обсуждать все эти подробности при мальчике? Он ведь по лицу видит, что она все еще сама не своя.

— Я тебе потом все расскажу.

— Иди ко мне.

Эд сел на диван и обнял Коннелла. Тот уткнулся в отцовский твидовый пиджак. Эд всегда с легкостью находит общий язык с сыном, а Эйлин достается роль надсмотрщика. Наверное, поэтому Коннелл от нее отгородился. Он еще сильнее прижался к отцу, так что пояс домашних тренировочных штанов врезался в пухленький животик. Мальчик зарылся лицом во фланелевую рубашку Эда и начал всхлипывать. Эд целовал его в макушку и гладил по спине. Так прошло несколько минут. Эд вопросительно посмотрел на Эйлин, но она только рукой замахала. Наконец Коннелл поднял голову.

Эд сказал очень ласково, но твердо:

— Может быть, теперь ты сделаешь то, о чем тебя мама уже несколько раз просила? И я тоже очень прошу: постарайся есть помедленнее, хорошо?

Коннелл кивнул.

— Вот и отлично.

И без всякого перехода они стали дальше смотреть игру.

Эйлин, отложив «Одинокого голубя», наблюдала за ними. Посмотреть было на что: Коннелл закинул ногу на колени отцу, а тому это, кажется, не доставляло никакого неудобства. Эйлин часто нежничала с Коннеллом, лет до трех, потом появилась неловкость. Эйлин не беспокоилась по этому поводу, зная, что Эд всегда может установить контакт с мальчиком, а сейчас вдруг появилось ощущение, что она упускает что-то важное. Злости она не испытывала, скорее обиду и какое-то неясное очарование.

В начале восьмого иннинга «Метсам» наконец-то засчитали перебежку, а в девятом, после того как Рэй Найт и Кевин Митчелл один за другим выбыли из игры — за время плей-офф Эйлин успела выучить имена игроков, — Муки Уилсон провел дубль, и вслед за тем Рафаэль Сантана занял первую базу. Эд сказал, что команде часто удаются дубли. Следующим вышел отбивать Ленни Дикстра. Теперь можно было сравнять счет, но через несколько подач Дикстра промахнулся по мячу и тоже выбыл из игры. На этом матч закончился. Счет матчей в Мировой серии стал три—два не в пользу «Метс». Еще один проигрыш — и сезон для них закончится, а поначалу шло так хорошо. Весь Нью-Йорк припал к экранам телевизоров, и даже люди вроде Эйлин, совершенно не интересующиеся спортом, были в курсе необыкновенного успеха команды.

— Брюс Харст сегодня на высоте, — сказал Эд. — Впечатляет.

— Наши его вообще достать не могли, — отозвался Коннелл.

Эд встал и выключил звук, оставив только изображение. Они молча смотрели, как ликуют игроки бостонских «Ред Сокс». После титров началась программа новостей. Тогда Эд совсем отключил телевизор и выдернул штепсель из розетки, собираясь укатить телевизор в спальню.

— В следующий раз «Ред Сокс» выставят питчером Клеменса, — мрачно изрек Коннелл.

— Да, но играть будут в Нью-Йорке.

— Нашим надо взять два матча.

— Возьмут.

— Это же Роджер Клеменс...

— Что сказал Таг Макгроу? — задал Эд вопрос в сократовском духе.

— «Нужно верить», — ответил Коннелл.

— Ну и вот.

Было уже больше половины одиннадцатого — Коннеллу давно пора спать. Сказав «Спокойной ночи», он ушел к себе в комнату. Эд толкал перед собой столик с телевизором, словно кинооператор. Эйлин забралась в постель. Эд пришел через несколько минут, устроив Коннелла на ночь. Тогда Эйлин рассказала, как малыш задыхался, а она растерялась и ничего не могла сделать. Эд кивнул и сказал: все хорошо, все уже кончилось. Эйлин сразу стало легче. Эд умел ее успокоить. Он поцеловал ее, а потом она повернулась на другой бок и стала думать о случившемся — а то под шумную трансляцию связно думать не получалось. Что за столбняк на нее напал? Коннелл стоял перед ней и даже не хрипел, только молча хватался руками за горло, и у нее откуда-то из глубины поднялось чувство куда более сильное и непостижимое, чем любовь. Он словно физически вновь стал частью ее, и она умирала вместе с ним. Без него ничто в мире уже не будет прежним. Жизнь Эйлин потеряет цель и смысл. Этот малыш, который так часто выводит ее из себя, держит в своих руках ее судьбу. Эйлин вдруг почувствовала себя страшно уязвимой. Надо ему внушить, чтобы вел себя осторожнее.

В половине второго ночи Эйлин проснулась оттого, что Коннелл толкал ее в бок, спрашивая, можно ли ему залезть к ним в постель. Эйлин не стала возражать — слишком спать хотелось. Она подвинулась, и Коннелл заполз между ними. Эйлин уже и не помнила, когда такое бывало. Эйлин очень рано отучила Коннелла забираться в родительскую постель — не то возьмет в привычку приходить каждую ночь. Эйлин не хотела рисковать своим браком. И даже не в сексе дело — выспаться бы нормально. В конце концов Коннелл перестал проситься к ним.

Эйлин в полусне вспомнила, что случилось днем, и сразу поняла, почему малыш пришел. Он тихонько растормошил Эда. Эйлин слышала, как шепчутся отец с сыном.

— Я мог умереть, — сказал Коннелл.

— Сейчас уже все в норме, — ответил Эд.

— Я испугался. И сейчас боюсь.

Эд повернулся к нему лицом:

— Все хорошо. С тобой ничего плохого не случится. У тебя впереди долгая, долгая жизнь.

— Я не хотел умирать, — сказал Коннелл.

— Так запомни это чувство. И живи на всю катушку.

— Думаешь, они правда выиграют?

— «Метсы»? Конечно.

— Оба матча?

— Оба. Вот увидишь.

— Точно?

— Не сомневайся, — ответил Эд. — Они выкарабкаются. А теперь иди спать.

Эйлин слушала и вспоминала свое детство, когда вторую спальню еще занимал мистер Кьоу. Не бывало у них таких разговоров, когда погасят свет. Ложась спать, родители поворачивались к ней спиной. Она еще тогда задумывалась: что изменилось бы, если бы мама и папа спали в одной кровати? А сейчас гадала — хватило бы у нее храбрости забраться между ними, чтобы с обеих сторон ощущать родительское тепло? Может, если бы они и вправду спали в одной кровати, Эйлин выросла бы иной, отважной. Может, обстоятельства жизни ставят границы нашему воображению. Маленькая Эйлин утешалась тем, что ее кровать стоит между родительскими. Наверное, люди привыкают довольствоваться тем, что есть. Ей хватало сознания, что, всего лишь протянув руку, можно коснуться маминой или папиной спины. А вот ее сыну этого мало. Сегодня, не сумев его спасти, Эйлин радовалась, что Коннелл может получить больше, потому что у них с мужем общая кровать. Неужели после сегодняшнего он станет меньше доверять ей, Эйлин? Все иллюзии постепенно развеиваются, это и есть жизнь. Быть может, она всего лишь ускорила процесс и не так уж это страшно. Рано или поздно сын должен научиться сам заботиться о себе.

Вдруг Коннелл откатился от Эда и уткнулся лбом ей в спину. Через минуту он уже крепко спал. Эйлин не решалась пошевелиться, чтобы его не разбудить, но и заснуть не могла. Почему-то было невероятно приятно чувствовать малыша у себя под боком. Хотя придется все-таки его подвинуть, иначе она не выспится и утром будет совсем без сил.

Эйлин лежала и думала: «Я чуть его не потеряла. В жизни больше не подам на стол эти чертовы мелкие помидорки. Надеюсь, Эд не ошибся насчет „Метсов“, иначе малыш разочаруется уже не в команде, а в отце. С другой стороны, должен же он понять, что не все в жизни складывается так, как нам хочется».

Мысли путались. Эйлин никак не могла решить, что лучше: если команда выиграет, как мечтает Коннелл, или проиграет и от этого получится воспитательный эффект? В конце концов усталость после долгого рабочего дня и домашних волнений взяла верх — Эйлин задремала, несмотря на неудобную позу.

«Пусть выиграют, — думала она, засыпая. — Малыш будет рад».

Эйлин проснулась очень рано утром. Должно быть, во сне она повернулась лицом к сыну. Эд по другую сторону от мальчика дрых как убитый. Коннелл дышал почти беззвучно. В процеженном сквозь занавески свете темнели длинные, как у отца, ресницы, а пухленькие щечки казались необыкновенно милыми. Малыш словно почувствовал ее взгляд — открыл глаза и заморгал чуточку озадаченно, как часто делал совсем крохой, еще не проснувшись до конца. Сонно улыбнулся и вновь погрузился в дрему. Эйлин не знала, что делать со всеми этими новыми чувствами к сыну и даже к мужу. Она встала и пошла в душ. Пусть ее мужчины, проснувшись, увидят друг друга.

Часть III. Вдыхая полной грудью 1991

15

Коннелл уже лег спать, а Эд удивил Эйлин — вместо того, чтобы проверять лабораторные работы или читать научные статьи, улегся с газетой на диван слушать Вагнера. Эйлин в музыке не слишком разбиралась, но Вагнера всегда узнаешь по мощным крещендо и басовым партиям. Эд часто слушал Вагнера, когда на него находило раздумчивое настроение.

Эйлин устроилась на другом диване с книжкой. За окнами в морозных узорах стыла февральская ночь. Включив электрокамин, Эйлин постояла минутку, слушая, как позвякивают стеклянные угольки. Ей нравилось, что ее мужчина, при своем солидном образовании, внушающем уважение даже их вполне приземленным друзьям, непременно прочитывает спортивный раздел в газете. Вдруг он встал и вышел в кабинет. Уже собрался ложиться, решила она, но Эд принес авторучку и взялся за кроссворд. Эйлин было приятно, что он всегда спрашивает ее совета, если не может сразу найти подходящее слово. Значит, уверен в собственных силах, если способен легко признать свое невежество в какой-то узкой области.

— Я сделал все, что мог, — сказал Эд, откладывая сложенную газету. — Нужно быть реалистом. Наверное, пора немного отпустить вожжи.

Эйлин подняла глаза от книги, но встретиться с ним взглядом не получилось — Эд смотрел в потолок.

— Ты о чем? — спросила Эйлин.

— Скоро мне пятьдесят. Хочу сбавить темп. Я заслужил отдых.

— Чушь какая! — возмутилась Эйлин.

— Пора, как нормальные люди, забывать о работе, приходя домой. Может, буду по вечерам смотреть телевизор.

— Не поверю, пока не увижу.

— А вот прямо сейчас и начну.

У Эйлин сильней забилось сердце. Приятно, если он станет больше времени проводить в их общей постели. Слава богу, он уже отказался от вечерних семинаров, и все равно слишком много работает. Иногда засиживается у себя в кабинете до глубокой ночи — выходит оттуда, когда Эйлин уже давно спит.

— Все равно долго не продержишься. Заскучаешь.

— Не заскучаю.

— Ну, лишь бы ты был доволен...

Эд уже отвернулся к проигрывателю — сменить пластинку. Подключил наушники, так что Эйлин даже не услышала, что играют. Потом лег на диван и закрыл глаза.

Эйлин ждала, что он почувствует ее взгляд и посмотрит на нее. Эд любил иногда прилечь и о чем-то думать в полудреме, но всегда время от времени открывал глаза и поводил бровью, глядя на жену. А сейчас лежит так тихо... Может, заснул? Нет, постукивает ногой в такт музыке. Пластинка доиграла, а он лежит неподвижно, скрестив руки на груди. Эйлин выключила настольную лампу и направилась в спальню. По дороге окликнула Эда — он не ответил. Вообще никак не отреагировал, только поправил очки. Эйлин подошла и остановилась над ним. Решил ее переупрямить? Ей почему-то стало тревожно. Она наклонилась поцеловать его в щеку, но не успела прикоснуться, как он открыл глаза и уставился на нее полным ужаса взглядом, словно все это время размышлял о чем-то совершенно чудовищном.

— Я ложусь спать, — сказала Эйлин.

— Сейчас приду.

Без него Эйлин всегда плохо спала — то задремывала, то снова просыпалась. Промучившись какое-то время, она вышла в гостиную. На столике возле дивана горела лампа. Эд так и лежал в наушниках. Крутилась очередная пластинка — Эд набрал целую стопку и установил стереосистему на автоматический режим. Эйлин выключила проигрыватель и позвала Эда по имени. Он махнул рукой:

— Еще минутку полежу.

— Четыре утра.

Эйлин выключила и лампу тоже, впуская в комнату предрассветные сумерки.

— Ты же сам всегда говоришь, как важно нормально спать. Иначе не отдыхаешь как следует. Разве тебе свет не мешает? Ложись по-человечески, нам через несколько часов на работу.

— Я, наверное, отменю сегодня занятия. Неважно себя чувствую.

— Что?

За двадцать лет он ни разу не отменял занятий. Они с Эйлин даже ссорились из-за этого. «Можно разочек пропустить, — говорила Эйлин, когда он ради работы отказывался идти в гости. — Не уволят тебя из-за такой ерунды. И вообще, не могут они тебя уволить!»

— По-моему, я заслужил выходной, — сказал Эд.

— Все равно ложись в кровать. Поздно очень.

Она не отстала, пока Эд не поднялся и не побрел вместе с ней в спальню.

Утром Эйлин проснулась и увидела, что он сидит на краю кровати.

— Позвони, пожалуйста, в колледж. Скажи, что я не смогу сегодня прийти.

Эйлин позвонила, потом приняла душ и оделась, а по дороге на кухню увидела, что Эд снова лежит на диване, будто с места не сходил со вчерашнего вечера. Только на столике рядом с ним появилась чашка чая.

— Я смотрю, ты всерьез взялся отдыхать?

— Просто собираюсь с силами. Завтра все будет в порядке.

Он позволил поцеловать себя на прощание. Эйлин ушла на работу, а вернувшись, с удивлением нашла его на том же месте. Честно говоря, она не верила, что Эд в самом деле просидит целый день дома. Это было совсем не в его характере. Он втайне гордился тем, что никогда не пропускает работу.

В столовой валялись на кресле портфель и школьный пиджак Коннелла. Эд, не открывая глаз, отстукивал ногой ритм. Эйлин наклонилась над ним и похлопала по плечу. Эд ткнул пальцем в наушники, показывая, что ничего не слышит. Эйлин жестами предложила ему снять наушники.

— Я слушаю музыку, — сказал он.

— Я вижу.

— Как день прошел?

— Нормально. А ты так и лежишь?

— Вставал поесть.

— Такой, значит, у нас новый стиль жизни?

— Хочу попробовать. По-моему, очень бодрит.

— Рада слышать.

— Я давно собирался заняться собой, — сказал Эд. — Это — всего только первый шаг. В последнее время мозги как в тумане. Я решил вернуться к основам бытия.

— А работа?

— Завтра отпросись за меня опять, пожалуйста.

Большое зеркало в соседней комнате отражало Эйлин в старом пальто — пора бы уже другое купить. Когда-то она думала, что тридцать лет — это старость, и вот ей через год исполнится пятьдесят. В тридцать она была такой молодой, что даже не верится.

— И как ты себе все это представляешь?

— Пока еще не продумал до конца.

— Ужинать с нами будешь сегодня?

— Конечно.

Эд махнул ей — хватит, мол, — и снова нацепил наушники.

Занимаясь готовкой, Эйлин раздумывала, что за напасть такая с ним приключилась. Кризис среднего возраста, не иначе. Может, боится старости? Дело не в другой женщине, в этом Эйлин была уверена. Они с ним — двое заговорщиков, объединенных общим стремлением к нормальной жизни. Если любовь не удержит от измены, остановит другое: потребность сохранить семью и спокойную жизнь. Эду можно доверять, и не только потому, что он не пьет, не играет на скачках и всегда помнит про их годовщину. Просто она слишком хорошо его знает. Другие женщины ищут в мужчине загадку, а Эйлин любила Эда за то, что никакой таинственности в нем нет. Он умный, глубокий, но не слишком сложный. Недостаточно страстный для сумасшедшего романа и в то же время настолько страстный, что не удовлетворится мимолетной интрижкой. Слишком занят работой, чтобы любить двух женщин сразу, и чересчур брезглив для адюльтера.

Несколько дней спустя Эд вернулся к работе, хотя по вечерам все тем же ритуальным жестом надевал наушники. Однажды вечером он ушел к себе в кабинет. Эйлин с облегчением перевела дух, решив, что Эд опять проверяет студенческие работы, но когда зашла к нему с тарелкой печенья, он что-то писал в блокноте и быстро прикрыл страницу рукой, чтобы Эйлин не могла прочесть. Когда она позже снова заглянула в кабинет, блокнота нигде не было видно.


За ужином Эйлин теперь чувствовала себя странно. Она никак не могла встретиться с Эдом глазами — он отводил взгляд, не рассказывал о работе, вообще ни о чем не говорил, только расспрашивал Коннелла, как прошел день в школе.

— Тогда они его подняли, — рассказывал Коннелл, — и помогли ухватиться за кольцо, а когда он повис, они ему мяч не передали, а сдернули с него трусы! Он так и висел, пока не прибежал мистер Котсуолд и не снял его.

— Ха-ха!

Эд хохотал слишком уж заливисто. Эйлин ожидала, что он возмутится поступком мальчишек. Может, слушал вполуха? Пылкий смех в сочетании с рассеянным взглядом встревожил Эйлин — уж не зря ли она так уверенно исключила возможность романа? В последнее время на него нет-нет да нападала какая-то задумчивость, впору сказать — мечтательность.

— Ну что ж...

Эд отодвинул стул, мимоходом погладил Коннелла по голове и, вернувшись на диван, отгородился от всех наушниками. Коннелл смотрел смущенно, словно только что протянул руку для рукопожатия, а ее оттолкнули. Эйлин понимала, что лучше с ним сейчас не заговаривать, чтобы не расстроить еще больше.

Эйлин пошла спать, чувствуя себя какой-то нескладехой. Ущипнула себя за бок — и откуда эти жировые наслоения? Сама не заметила, как расплылась. Правда, врачи на работе до сих пор на нее оглядывались, встретив в коридоре, но, если Эд перестал на нее смотреть, внимание других мужчин ничего не значит — им все равно, на кого пялиться. А может, она и раньше не такой уж красавицей была?

Эд пришел в спальню только после полуночи. Остановился возле кровати, как-то странно уставившись на Эйлин. Она оцепенела.

— Хочешь мне что-нибудь сказать?

— Да нет, — ответил он.

— Кстати, что за музыку ты слушаешь?

— Вагнера. Цикл «Кольцо нибелунгов». Столько пластинок, еще не распечатанных. Печальное зрелище. Вот, решил все переслушать.

У Эйлин словно громадный камень с души упал, даже самой удивительно. Такое не придумаешь. Наверное, так делают люди на распутье, когда дорога в прошлое и в будущее кажется одинаково непролазной: стараются отвлечься, затевая что-нибудь длительное.


Эйлин уже много лет выбирала продукты к столу по расцветке, а сейчас ей вдруг это стало казаться невыносимым мещанством. Хмуро оглядывая оранжевую морковку, ярко-зеленую фасоль, белое картофельное пюре и темную горку мяса с луком, она возила вилкой по тарелке — а сына за такое всегда ругала.

Раньше ей нравилось сидеть на кухне, смотреть, как трепещут на ветру занавески и как в окне напротив семья Палумбо собирается обедать, а теперь ее раздражало, что соседний дом так близко. Страшно надоело упираться взглядом в облезлую кирпичную стенку, да и убогий интерьер в комнате видеть не хотелось. До сих пор она терпела убожество здешней обстановки, радуясь, что у нее есть собственное жилье, а сейчас окружающее наводило тоску.

Эйлин преследовали мысли о Бронксвилле. В восемьдесят третьем она перешла из больницы Святого Лаврентия в Епископальную больницу Святого Иоанна в Фар-Рокэвее — там ей предложили место главной медсестры. И все бы хорошо, вот только ей не хватало ежедневных поездок в Бронксвилл. Пару лет спустя она вернулась в больницу при колледже Альберта Эйнштейна в Бронксе, на должность старшей медсестры, и тогда же начала задумываться: не пора ли наконец переехать в Бронксвилл? Оттуда и на работу ездить им обоим ближе. Она теперь неплохо зарабатывает, Эду тоже стали прилично платить, и к тому же они удачно вложили деньги. По совету коллеги Эда по Нью-Йоркскому университету, геолога, они купили на восемь тысяч долларов акций нефтяного месторождения, и стоимость этих акций быстро поднялась до сорока четырех тысяч. Правда, в восемьдесят пятом нефтяная компания обанкротилась. В том же году они потеряли двадцать тысяч из-за мошенничества с грошовыми акциями компании «Ферст Джерси секьюритиз». В восемьдесят седьмом начальник Эйлин ушел на правительственную должность, а новый руководитель, набирая себе команду, уволил многих прежних сотрудников. Эйлин без работы не осталась — устроилась в больницу Норт-Сентрал-Бронкс, но с понижением зарплаты.

Эйлин просто не могла больше видеть чудовищно безвкусную люстру и двух унылых стариков в доме напротив. Она вскочила и задернула занавески. Эд воспринял это как знак, что ужин окончен, и немедленно улегся на диван.


Когда Эйлин с Эдом только-только переехали в этот район, здесь жили ирландцы, итальянцы, греки и евреи. Все были знакомы со всеми. Постепенно прежние жители разъехались. Их место заняли колумбийцы, боливийцы, никарагуанцы, филиппинцы, корейцы, китайцы, индусы, пакистанцы. Коннелл играл с новыми друзьями, а Эйлин с их родителями так и не познакомилась. Когда ее приятельница Ирэн из соседнего квартала переехала в Гарден-Сити, в освободившемся доме поселилось иранское семейство — то есть сами они называли себя персами, но Эйлин мысленно звала их не иначе как иранцами. Их сын, Фаршид, учился в одном классе с Коннеллом и повадился приходить к нему в гости.

Пригороды напирали. Район и раньше был наполовину пригородным, поскольку с центром его связывало не только метро, но и автомобильные дороги. Возле каждого дома была своя подъездная дорожка, а вдоль Северного бульвара через равные промежутки располагались заправочные станции и автосалоны. Совсем недалеко — аэропорт Ла-Гуардия, автострады Роберта Мозеса[10], крупная автостоянка возле стадиона «Шей» и — ледниковой громадой — остатки Всемирной ярмарки.

Место любимых магазинов Эйлин заняли лавчонки, где бойко шла торговля дешевыми украшениями, футболками, комиксами и контрафактными фейерверками, салоны экзотических причесок с наглухо занавешенными окнами, школы карате, пункты обналичивания чеков, лавчонки, где корейцы продавали дешевые подделки популярных японских игрушек, таксопарки, сомнительные бары, забегаловки фастфуда, рестораны, больше похожие на притоны курильщиков опиума, и продуктовые магазинчики, где Эйлин в жизни бы не рискнула ничего купить. В здании бывшего кинотеатра на углу устроили танцзал для латиноамериканских танцев. До глубокой ночи там сверкали неоновые огни и грохотала ритмичная музыка, словно подгоняя остатки старожилов убираться подобру-поздорову. У входа скапливались автомобили, ни пройти ни проехать, и вечно вспыхивали драки, которые приходилось разнимать с полицией. Мрачноватый ирландский бар еще держался, но не могла же Эйлин этим гордиться после того, как долгие годы старательно его избегала.

В окрестных домах обитали призраки былого богатства. Воображение рисовало старых холостяков, чахнущих над стремительно исчезающим имуществом, — с каждым из них угаснет какой-нибудь старинный род. Одно-два заведения, такие как кафе-мороженое «У Джана» и кондитерская Барричини, сохранились неизменными, но заходить в них было грустно — только лишнее напоминание, как мало осталось от прежних времен.

Эйлин понимала, что перемены — неотъемлемая часть жизни великого города, но когда тебя выживают с насиженного места, смотреть на вещи объективно может разве что святой. Эйлин великомученицей становиться не собиралась, тем более если ради этого надо подавить в себе гнев на пришлых. Уж конечно, не святость заставила ее справиться со своими чувствами пару лет назад, когда они всей семьей отправились в отпуск на Багамы, а в это время их дом обокрали. Просто нужно было дальше как-то жить в том же районе, где в любой бакалейной лавке продавец или покупатель вполне мог оказаться одним из грабителей. Вернувшись из круиза, Эйлин обнаружила, что кто-то порылся в ее шкатулке с драгоценностями и вывернул все ящики комода. К счастью, она в свое время не пожалела денег и наперекор Эду арендовала сейф в банке «Мэньюфекчерерс Хановер траст компани». Там Эйлин хранила швейцарские часы Эда, материнское обручальное кольцо и все ценные бумаги. Хоть одно утешение — ворюгам не много досталось. В кои-то веки она порадовалась, что у Эда нет привычки дарить ей дорогие браслеты и ожерелья на день рожденья и годовщину свадьбы. Правда, мерзавцы утащили стереопроигрыватель, но им давно уже надо было купить новый. Будет повод сделать Эду подарок. Эйлин сердилась и на Орландо — они ведь были дома, как могли не услышать? Или услышали и ничего не сделали? Но что больше всего ее мучило, из-за чего она по ночам лежала без сна, мечтая о мести, — подлые воры забрали из чулана кларнет мистера Кьоу. Ну зачем им кларнет? Разве за него много дадут? Не для себя же взяли, эти тупые свиньи понятия не имеют, как играть на таком хрупком инструменте. Небось в своей замызганной воровской квартире, разбирая добычу, долго таращились на разобранные части кларнета, а потом выбросили их в мусорный бак.

И ведь не обвинишь во всем новую волну иммигрантов. Соседи справа и слева живут здесь дольше Эйлин, однако и для них настали тяжелые времена. Раньше оба дома выглядели солидно, хоть и скучновато, а сейчас во дворе Палумбо возле бочки с водой стоит на кирпичах изъеденная ржавчиной машина, а у Джина Коуни вечный ремонт — строительные леса уродуют фасад, клумба у крыльца завалена обломками досок и заросла сорняками. Джин целыми днями с деловым видом расхаживает по двору, затянув на талии пояс с инструментами. Среди новых жильцов о нем гуляют самые дикие слухи. Рассказывают, будто он раньше поставлял оружие Ирландской республиканской армии, а теперь скрывается. Шептались, что его дочь носит короткие юбки, чулки в сеточку и неведомо где шляется по ночам. Эйлин знала правду: Джин слетел с катушек после того, как его жену сбил пьяный водитель, а его дочь — никакая не проститутка, всего-навсего жертва латиноамериканской моды, распространенной в среде, где она выросла, — хотя девиц в таком наряде и впрямь легко принять за потаскушек.

Когда они с Эдом сюда переехали, в садиках перед домами пышно цвели цветы, кое-где жители не без успеха разбивали огороды, а сейчас все заросло — только выглядывают из-за оград здоровенные сорняки. Эйлин старалась устроить у себя оазис на фоне общего запустения, хоть ей и не досталось по наследству отцовского таланта ладить со всякой растительностью. Раньше Анджело ей помогал, и она многому от него научилась, но вот уже несколько лет, как третий сердечный приступ свел его в могилу. С тех пор Эйлин постоянно приходилось покупать новые растения взамен безвременно увядших.

Эйлин тратила прорву денег на мебель. Раз в два года отдавала в чистку ковры и заново перекрашивала стены. Купила чудесную хрустальную люстру на распродаже на Бауэри. Дом у них был, конечно, не роскошный, но все-таки не без блеска. Только некуда деваться от топота Орландо на втором этаже. Неприятно слушать, как они расхаживают прямо над головой. Не утешало даже сознание, что весь дом принадлежит ей.

Эйлин готовила чай. Эд сидел за столом, к ней спиной. Когда-то, впервые обняв его в танце, Эйлин восхитилась, какой он крепкий, основательный. Сейчас ей хотелось колотить по этой несдвигаемой спине кулаками. Сгорбившись, он потирал себе виски. Эйлин коснулась его плеча, а он вздрогнул и отшатнулся. «За кого он меня принял?»

Эйлин хотелось устроить ему скандал, пока он не воткнул в уши наушники. Или дождаться, когда он устроится на диване, тогда уже выдернуть затычки и заорать, перекрывая музыку. Выкричать все, что накипело. Но ничего этого она не сделала. Весь вечер просидела с книгой в кресле, а потом легла спать.

Может, она слишком сурова к мужу? В конце концов, за столько лет преподавания он заслужил отдых. Коннелл пока никак не комментировал новые привычки отца. Впрочем, достигнув подросткового возраста, мальчик вообще почти перестал разговаривать, только молча с насупленным видом слонялся по дому. Может, все ее тревоги — надуманные?

Но нет, Коннелл тоже заметил.

— Слушай, что ты все с этими пластинками? — спросил он отца однажды вечером, выдувая пузырь из жвачки.

Обычно Эйлин раздражала эта его манера, а сейчас она вдруг поняла — так сын придает себе храбрости, чтобы заговорить.

Эд промолчал, только покосился на Коннелла.

— А наушники зачем? — спросил тот, подступая ближе.

Эйлин опасалась, что Эд раскричится, — он вообще в последнее время вел себя странно. Однако Эд без всякой злости снял наушники.

— Я слушаю оперу.

— Ты ее все время слушаешь.

— Обидно было бы так до самой смерти и не услышать великую музыку. Верди... Россини... Пуччини...

— Какой смерти? У тебя вся жизнь впереди!

— Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, — отозвался Эд.

— Слушать и без этих можно. — Коннелл показал на наушники.

— Не хочу никого беспокоить.

— Как будто так ты никого не беспокоишь!

В другой раз, когда Эйлин забирала Коннелла с тренировки по бегу, он спросил ее в машине: может, отец несчастлив?

— Не думаю, — ответила Эйлин. — С чего ему быть несчастным?

— Он всегда говорит: «В жизни порой нужно принимать решения. Подумай, рассмотри со всех сторон, взвесь все последствия, а когда уже решил — того и держись».

Эйлин никогда не слышала от Эда подобных рассуждений. Вот, значит, о чем они с Коннеллом разговаривают без нее? Она невольно насторожила уши.

— Вот как с девчонками. Он говорит: «Если решил жениться — все, обратного хода нет. Может, не все идет гладко, но трудности преодолимы. Главное, что ты принял решение».

У Эйлин что-то сжалось в животе.

— Я вот чего не понимаю — если это такая тяжелая работа и надо без конца себе повторять: я, мол, решил и не отступлю, — зачем тогда люди вообще женятся?

— Потому что влюбляются, — ответила Эйлин, словно оправдываясь. — Мы с твоим отцом полюбили друг друга. И сейчас любим.

— Я знаю, — ответил сын.

А Эйлин вдруг подумала: откуда ему знать? Ей всегда было неловко проявлять чувства, а при ребенке — просто немыслимо. Когда Коннелл был совсем маленьким, Эд иногда целовал ее и прижимал к себе, а она выворачивалась. Первой к нему никогда не тянулась, но Эд с самого начала знал, что, если они поженятся, он должен будет всегда делать первый шаг. Эйлин не из тех, молоденьких, в мини-юбках. Зато она ему уступает, при своей-то безмерной независимости. С ним в постели она совсем другая, но об этом сын знать не может.

— Папа счастлив, — сказала она. — Просто он не становится моложе. Доживешь до его лет — поймешь.

Не лучшее объяснение, но, как видно, этого хватило. Коннелл до самого дома больше не задавал вопросов.

16

Папа теперь целыми днями валялся на диване. Правда, сегодня с утра пришел в комнату Коннелла и позвал его съездить на бейсбольную тренировочную площадку. Они отправились на свое обычное место — позади мини-маркета, недалеко от шоссе Гранд-Сентрал-парквей.

Коннелл, выбрав не очень обшарпанную биту, стал искать подходящий по размеру шлем. Папа тем временем разменял деньги и вернулся с целой горстью монет для тренировочных автоматов. Коннелл подошел к автомату с надписью «Высокая скорость», надел провонявший чужим потом шлем и натянул на правую руку бейсбольную перчатку. Заняв позицию в боксе, отведенном для левшей, он просунул монетку в щель автомата. Замигали лампочки, из машины вылетел мяч и с разгону врезался в обитую резиной стенку. За ним последовал другой. Сможет ли Коннелл отбить хоть один? Скорость мячей на глаз была не меньше восьмидесяти миль в час — хотя и не девяносто, как утверждала надпись на машине.

В следующий раз Коннелл даже замахнулся, но слишком поздно. Мяч пролетел мимо и с жутким звуком шмякнулся о стену. Следующий мяч бита едва зацепила, второй удалось чуточку отклонить с первоначальной траектории, а следующий — отправить обратно. Конечно, в реальной игре это был бы верный аут, но все-таки здорово! Рядом восторженно завопил папа. На следующем ударе Коннелл перестарался — замахнулся слишком широко. Мяч ударил в рукоятку биты, так что отдачей прошило обе руки. Коннелл запрыгал на месте от боли и в следующий раз вовсе промахнулся.

— Спокойно, сын! — сказал папа. — Эти мячи тебе по силам. Важно поймать ритм.

Следующий удар пришелся вскользь. На этом серия мячей закончилась. Коннелл, зажав биту между ног, поправил перчатку. Очередь за ним никто не занимал, так что можно было не торопиться. В соседних боксах мячи бодро отскакивали от бит. Отец прижался снаружи к сетке, держась за нее руками.

— Готов?

— Угу.

— Давай запускай.

Коннелл сунул в щель новую монетку и занял позицию. Первый мяч просвистел мимо.

— Смотри на мяч, — сказал папа. — Веди его взглядом до самой перчатки кетчера. Вот сейчас, давай. Не замахивайся пока.

Коннелл проводил мяч глазами.

— Рассчитывай время. Следующий придет точно в ту же точку. Главное — уловить момент.

Коннелл махнул битой и промазал. Ему уже надоело.

— Короче замах! Сейчас главное — попасть по мячу.

Коннелл ударил сдержанней и отбил — в настоящей игре попал бы в аутфилд. Попробовал еще раз — опять получилось. И в третий. Мяч отскакивал от биты со звуком лопнувшей дыни. Запахло паленой резиной.

Когда закончились монетки, Коннелл протянул биту отцу:

— Хочешь?

— Нет, — сказал папа. — Давай ты.

— Я уже наигрался.

— Мне, наверное, ни одной подачи не отбить.

— Да ладно! Ты себя недооцениваешь.

— Мое время прошло, — сказал папа.

— Ну хоть попробуй, пап! Всего-то одна монетка.

— Ладно. Только ты не смейся, когда я там буду торчать как пугало огородное.

Папа вошел в огороженный сеткой загончик и взял у Коннелла шлем. Взял и биту, без перчатки. На нем была клетчатая рубашка и тесные джинсы. У Коннелла мелькнула мысль, что он и впрямь немножко похож на пугало. Из-под шлема торчали очки, будто у сварщика. Коннелл занял место у сетки снаружи, где раньше стоял папа. А папа, опустив в щель монетку, встал на ту же позицию, что и Коннелл, — для левшей.

Первый мяч влепился в стенку. Второй — тоже. Папа так и стоял, держа биту на плече. Еще один мяч хряпнулся о стену.

— Ты отбивать-то будешь?

— Надо поймать нужный момент.

Глухо стукнул очередной мяч. Следующий пролетел чуть выше, прямо на Коннелла. Папа даже не пошевелился.

— Всего три осталось! — крикнул Коннелл.

— Не время еще. Я наблюдаю за мячом, — сказал папа.

— Два осталось.

— Ну и хорошо.

— Папа! Не стой как столб!

Машина выбросила последний мяч. Папа ударил коротко и резко. Мяч устремился в обратную сторону с силой пушечного ядра, а бита вернулась к папе на плечо отточенным движением, как по учебнику.

— Ух ты!

— Неплохо, — согласился папа. — Я, пожалуй, закончу, пока веду в счете.

Коннелл забрал у него снаряжение. Папа казался усталым, словно полчаса битой махал. Коннелл скормил автомату еще монетку и встал на место отца. Должно быть, отцовский удар придал ему уверенности: на этот раз он отбил все мячи, кроме одного, затем расстался еще с одной монетой и перешел в атаку, сокрушая мяч на подлете.

— Молодец! — сказал папа.

Коннелл отбивал, пока совсем не выдохся, а потом они поехали в любимую закусочную, где всегда подкреплялись после тренировки. Папа взял Коннеллу чизбургер, а себе — сэндвич с тунцом и шоколадный коктейль на двоих. Коннелл мигом прикончил свою половину, и папа отдал ему свою.

— Да ладно, пап.

— Ничего, пей, — сказал папа.

Он и не ел почти, больше смотрел на Коннелла.

— Что? — спросил Коннелл.

— Я раньше любил смотреть, как ты ешь. Да и сейчас люблю.

— А что такого-то?

— Когда ты был совсем маленький, годика два, ты запихивал еду себе в рот и еще ладошкой уминал. Вот так! — Папа продемонстрировал, прижав ко рту ладонь. — И говорил: «Еще тефтельку!» А мордашка вся в соусе... «Еще тефтельку!» Выражение такое решительное, словно в мире ничего важнее нет. Быстро-быстро жевал и всегда просил добавки. Говорил: «Уже всё!» Мне страшно нравилось наблюдать, как ты ешь. Наверное, это родительский инстинкт. Ест — значит, будет жить. Ну и просто приятно смотреть, с каким удовольствием ты наворачивал. Гренку с сыром тебе нарезали малюсенькими квадратиками. Ты их заглатывал один за другим, и ничего больше в ту минуту для тебя не существовало.

Коннелл занервничал под взглядом отца. К своему сэндвичу тот до сих пор не притронулся.

— Ты так и будешь на меня глядеть?

— Нет-нет, я ем.

Папа откусил кусочек сэндвича. Коннелл попросил еще воды и кетчупа.

— Жаль, я не умею тебе объяснить... — сказал вдруг папа.

— Что?

— Как это — когда у тебя есть сын.

— Картошку фри будешь?

— Нет, бери себе. Всю бери, не стесняйся. — Папа придвинул к нему тарелку. — Наешься как следует.

17

На пятидесятилетие Эда они договорились уютно поужинать вдвоем, но Эйлин решила вместо этого устроить сюрприз — пышный праздник с толпой гостей. Уж по крайней мере, Эду придется тогда встать с дивана! Хотя на самом деле Эйлин хотела большего: встряхнуть мужа, пробудить в нем прежний азарт к жизни. Слишком много времени он стал проводить в одиночестве — пускай хоть против воли пообщается с людьми.

Составляя список приглашенных, Эйлин впервые заметила, что среди них в основном ее знакомые. Друзья Эда как-то отпали. И с мужьями подруг та же история — задачу поддерживать общение с внешним миром они перекладывают на жен. Так нельзя! Она не допустит, чтобы Эд совсем замкнулся в домашнем кругу. Она отыщет его старинных приятелей, с кем он дружил до того, как познакомился с ней, и пригласит дальних родственников, которых он раньше в глаза не видел. Надо ему напомнить, что в жизни еще много красок.


Эйлин высадила на клумбу новые цветы, хотя, ясное дело, на мартовском холоде растения замерзнут сразу после праздника.

Она разравнивала землю вокруг розового куста, когда мимо на бешеной скорости промчалась машина. Из динамиков неслась оглушительная сальса. Будь Эйлин мужчиной, плюнула бы вслед — такую ненависть вызывал у нее отморозок за рулем. Наверняка работает на какой-нибудь наркокартель. Хоть бы не сбил ее гостей по дороге от станции! И не дай бог, к ним сунутся с предложениями проститутки, работающие на Рузвельт-авеню. Как-то одна такая полезла к Эду, когда они с Эйлин спускались по лестнице, держась за руки.

Остается надеяться, что приглашенное больничное начальство не будет о ней судить по неудачному району. Они должны ее воспринимать как человека своего уровня, от этого зависит карьера! Как им объяснить, что раньше в Джексон-Хайтс все было совсем по-другому?

Эйлин не считала себя расисткой и гордилась, что не раз помогала темнокожим медсестрам, если с ними несправедливо обходилось руководство. И с охранниками в больнице болтала запросто, а они по большей части черные. Она с удовольствием рассказывала, как ее отец взял к себе напарником мистера Вашингтона, когда другие шоферы отказывались с ним ездить. С неменьшим удовольствием она рассказывала сагу о том, как старожилы-ирландцы обходили стороной китайский продуктовый магазинчик на углу и, когда тот был уже на грани разорения, отец Эйлин зашел туда посмотреть на владельца. Убедившись, что мистер Лю — человек работящий и честный, отец Эйлин целый день простоял на углу возле лавки, где продавали подгнившие овощи, останавливал прохожих и говорил им: «Лучше потратить деньги у того китаёзы». К нему прислушивались. А сейчас по всему Вудсайду, куда ни глянь, китайские магазинчики. Сделал бы кто-нибудь из нового поколения то же самое для ирландского иммигранта в поисках честного заработка? А те чернокожие медсестры, которых она поддерживала, хоть пальцем шевельнут, чтобы помочь белой женщине? На глазах у Эйлин Бронкс катился под откос, но она не дрогнула. Охранники изумлялись, как это она решается каждый день ездить по такому району одна. И после вечерней смены всегда провожали до машины.

Нет, она не расистка. И тем не менее ей не нравится то, что происходит вокруг. Район превратился в зону военных действий.


Настал день праздника. Никогда еще ее дом не казался таким тесным. За час до прихода Эда в коридоре было не протолкаться. Эйлин попросила кузена Пата унести столик из прихожей в подвал. Постепенно гости стали стекаться в кухню. Эйлин ощущала их присутствие как своего рода броню. Она хлопотала у плиты. В духовке дозревала запеченная ветчина с брокколи, и еще несколько кастрюлек требовали внимания. По крайней мере, за угощение стыдно не будет. Вскоре прибыл поставщик с новыми запасами еды, и Эйлин позволила себе чуть-чуть расслабиться.

Позвонил из телефона-автомата Коннелл и сказал, что они приедут минут через десять. Эйлин вдруг стало страшно. Она сообщила новость в гостиной, и гул разговоров постепенно стих. Тишина казалась оглушительней прежнего шума. Почти можно было услышать, как в ее мутной глубине отдаются удары сердца. Эйлин протолкалась через плотные ряды гостей, чтобы Эд сразу ее увидел, как войдет.

Когда Эд перешагнул порог, Эйлин зажмурилась — почему-то не могла смотреть ему в лицо. Вокруг радостно завопили. Эйлин открыла глаза. Эд, улыбаясь, переходил из одних объятий в другие, встречая каждого нового гостя шумными возгласами, похожими на боевой клич индейцев, — не то восторженными, не то попросту безумными. На красном от волнения лице выступили капли пота. Эйлин тоже подошла его обнять, и Эд встретил ее точно таким же воплем, словно они год не виделись. Каждого следующего гостя он приветствовал с тем же преувеличенным изумлением и никак не мог угомониться.

Эйлин боялась отойти от него хоть на шаг, боялась и оставаться рядом. Его обнимали со всех сторон. Эйлин рискнула сбегать в кухню и налила ему выпить, а когда вернулась, Эд снова и снова показывал друзьям, как он удивился сюрпризу. Хоть бы никто, кроме нее, не заметил, насколько неубедительно он изображает веселье... Она крикнула Коннеллу, чтобы включил музыку. Эда повели к столу. Эйлин ловила в зеркале отражения гостей, стараясь угадать, что они обо всем этом думают, но взгляд невольно возвращался к лицу мужа. При виде своего брата Фила, прилетевшего из Торонто, он издал приветственный крик, похожий на предсмертный звериный вой. Эйлин схватила поднос с закусками и начала обходить гостей. Запахи еды прекрасно сочетались между собой. Вокруг ни пылинки, где ни тронь, и всё на своих местах. Если и случился кое-где непорядок, так только по вине гостей — кто-то опрокинул чашу с пуншем и разбил пару хрустальных кружек. Ну ничего, гостям простительно.

Эйлин, с бокалом вина, отправилась в гостиную, вести светскую беседу. Из общего приятного гула то и дело выделялись отдельные голоса. А Эйлин преследовало воспоминание о преувеличенно бурном восторге мужа. Не выдержав, она отправилась его искать.

На крыльце собрались курильщики, там же были кузен Пат и малышня. Эда никто не видел. Уборная оказалась занята, но потом оттуда вышла тетя Марджи. Эйлин спустилась в подвал, обшарила все закоулки — Эда нигде не было.

Поднявшись к черному ходу, Эйлин не стала входить в квартиру, а окликнула Эда по имени, запрокинув голову. Сверху никто не отозвался, но Эйлин, следуя своей интуиции, все равно поднялась на один пролет. Эд сидел на ступеньке между вторым и третьим этажами. Сидел и молча смотрел, как Эйлин приближается к нему. Под его взглядом ей стало жутко: Эд словно все это время ждал, когда она за ним придет. Снизу доносились приглушенные голоса и музыка — то тише, то громче, подобно дыханию. Веселье в самом разгаре — значит, никто ничего не заметил пока.

— Фрэнк хочет сфотографироваться с тобой, — сказала Эйлин. — Фиона только что приехала — ты ее еще не видел?

Эл молчал, не отводя взгляда.

— Пат явился только ради тебя. Он больше не ходит по гостям. Слышал бы ты, как мы с ним говорили по телефону! «Праздник в честь Эда? Ну конечно, всегда с радостью».

— Не подпускай его к бару, — сказал Эд.

— Он вообще в дом не зашел, — усмехнулась Эйлин. — Сидит на крыльце.

У нее вдруг защипало глаза, хотя грустить вроде было не с чего.

— Там весело, — сказала она. — А с тобой было бы еще лучше.

Эд похлопал рукой по ступеньке возле себя. Неожиданно ласковый жест растрогал Эйлин, а поскольку она в то же время злилась, это совсем сбило ее с толку. Она чуть не ушла вниз одна, но все-таки сдалась и села рядом, подобрав юбку.

— Старею я, — сказал Эд. — Здоровья уже никакого.

— Это просто из-за дня рождения у тебя такие мысли, — возразила Эйлин. — Все стареют.

— Я не ожидал, что столько народу соберется. Думал, посидим своей семьей, будет тихий вечер.

Эйлин невесело улыбнулась:

— У нас в последнее время все вечера тихие.

— Половину этих людей я в глаза не видел.

— Ты почти всех знаешь! Кроме разве что трех-четырех.

— Значит, я их забыл.

— Ничего подобного! Пойдем со мной. Я буду заговаривать с каждым, и ты понемногу всех вспомнишь.

Эд отвел глаза.

— Ты же любишь гостей! Всегда ворчишь и жалуешься, что я слишком часто их приглашаю, а потом сам больше всех доволен. Они пришли ради тебя. Начнут спрашивать, куда ты делся, — что я им скажу?

— Скажи, что вот только секунду назад видела меня в соседней комнате.

— Да что с тобой?

— Устал я. Так устал, никакими словами не передать. Ты представляешь, сколько сил уходит на то, чтобы каждый день стоять у доски и удерживать внимание студентов? Ни на минуту нельзя расслабиться. Ты не вправе сказать: «У меня сегодня плохой день». Чувствуешь себя жонглером, который подбрасывает в воздух шарики, и, если хоть один упадет на землю, случится что-то ужасное. Мне бы прилечь...

— Нельзя. Столько народу в доме! Придется как-то выкручиваться. Прости меня!

— Не надо извиняться, ты не виновата.

— Виновата. Все из-за меня. Дурацкая была затея. Дура я, дура!

— Дождаться бы конца учебного года... Я так мечтаю о каникулах! В этом году никаких летних школ. Буду бездельничать целые дни напролет.

В другое время Эйлин зашипела бы на него, требуя немедленно оторвать задницу от ступеньки и идти к гостям, однако сейчас почему-то удержалась. Хотела сказать, что спустится к ним сама, а он пусть еще посидит минут пять, но тут Эд встал, хлопнув себя по коленкам:

— Ладно, пошли!

По дороге Эйлин забежала в подвал и прихватила бутылку вина.

— Вот, держи, на случай, если кто-нибудь заметит, что ты выходил.

Фрэнк Магуайр, с фотоаппаратом на шее, обрадовался Эду, точно овчарка, собирающая в кучу отару овец. Фрэнк выстроил всех в ряд, затем все долго ждали, пока он наводил фокус. Пауза длилась и ширилась. Эйлин старалась запомнить это мгновение — не зримые подробности, их она всегда сможет увидеть на снимке, а общее настроение: как давние приятели по-дружески обхватили друг друга за плечи, немножко досадуя, что их заставляют позировать, и как потом смеялись, чуть смущенные собственной минутной искренностью. Когда фотографируется группа мужчин, всегда заканчивается вот так — все разбредаются по углам, словно невидимая сила отталкивает их друг от друга, хватаются кто за бокал, кто за тарелку с закусками, кто за сигарету. Эд остался беспомощно стоять посреди комнаты. Эйлин решила не отходить от него весь вечер, держать под руку и незаметно направлять. Он, словно чуткая парусная яхта, слушался малейшего поворота руля: когда надо, лавировал, когда надо — поворачивал на другой галс. Чувствуя, что рядом с ней ему полегчало, Эйлин снова начала наслаждаться праздником. Захотелось даже отойти на минутку, послушать разговоры, но Эйлин усилием воли остановила себя. Она всегда считала, что ей очень повезло: во время выходов в свет муж способен развлекаться самостоятельно, без ее участия. Можно время от времени переглядываться издалека, подмигнуть или помахать рукой. Когда Эйлин видела, как загораются глаза у женщин, оказавшихся рядом с ее мужем, по телу пробегал электрический разряд желания. Некоторые вещи издали виднее, чем вблизи.

Синди Коукли внесла торт. Все запели «С днем рожденья тебя». Эйлин незаметно прижала к спине Эда ладонь, пока он дул на свечи — так слабо, что несколько огоньков уцелели и после второй, и после третьей попытки. Включили свет. Синди вручила Эду нож. Несколько секунд он так и стоял, размахивая ножом, — Эйлин почудилось в этом что-то угрожающее. Она положила руку на его запястье, надеясь, что со стороны это сойдет за трогательное напоминание о том, как они вдвоем резали свадебный торт, — и надавила, заставляя нож проломить хрупкую корочку глазури и погрузиться в плотный кирпич мороженого под ней. Потом убрала руку. Эд потянул нож, но лезвие увязло в мерзлой сладости. Эд расстроенно всплеснул руками и попятился. Эйлин рассмеялась — вот, мол, какие беспомощные эти мужчины, — взяла его лицо в ладони и крепко поцеловала в губы. Сделать такое при всех — это шло вразрез со всем ее воспитанием. Эд сперва напрягся, но потом обмяк и позволил себя целовать. Гости восторженно завопили и зааплодировали. Эйлин отпустила Эда, вытащила нож из торта и принялась отрезать тоненькие ломтики.

Эйлин терпеть не могла просыпаться в неубранном доме. Такое чувство, как будто тебе приходится платить за угощение, которого не успела толком распробовать. И все же, когда гости наконец разошлись, она сразу отправилась в постель, бросив уборку на завтра. Эд спал, как всегда распластавшись на спине. Эйлин это в нем страшно нравилось. Она где-то читала, что только очень уверенные в себе люди спят на спине, потому что в такой позе оказываются беззащитными жизненно важные внутренние органы. В постели Эд всегда вел себя уверенно. Эйлин приятно было ощущать себя рядом с ним маленькой и хрупкой, нравилось прятаться в его объятиях. Ей вспомнился их первый танец — как она удивилась, что Эд оказался неожиданно крупным. Не по размеру просторный пиджак скрывал ширину его плеч. Мускулистый, как спортсмен, он всегда непринужденно себя чувствовал среди людей, зарабатывающих на жизнь физическим трудом, и благодаря этому стал как будто мостиком между ее прежней, приземленной жизнью и той, будущей, утонченной, о которой мечтала Эйлин. Она ни за что не смогла бы заснуть в объятиях другого мужчины.

Утром, заварив себе чаю, Эйлин принялась за работу. Отмыла сковородки и кастрюли, протерла кухонный стол и дверцы шкафчиков, прошлась шваброй по полу — но обычное удовлетворение при виде чистой до блеска кухни не приходило. Как можно столько лет терпеть этот обшарпанный линолеум? Обои кое-где вздулись пузырями. Оконные рамы так разболтались, что стекла постоянно дребезжат, словно расшатанные зубы. В столовой ей чуть-чуть полегчало. Эйлин прошлась тряпкой по изгибам парадной мебели, вдыхая немного терпкий запах моющего средства, а потом вдруг заметила потемневшую раму огромного зеркала во всю стену — и больше уже ни о чем другом не могла думать. В ванной комнате ей бросились в глаза черные пятна по краям ванны — там, где откололась эмаль.

Неужели гости заметили все это? Обратили они внимание на коврик возле дивана, который так и не удалось до конца отчистить? Разглядели следы гнили на трюмо? Ей представилось, как кто-нибудь из гостей берет в руки статуэтку и видит под ней слой пыли.

Спустившись в подвал, Эйлин принялась за комнату для стирки. Надо будет поговорить с Брендой об оставленных в сушилке простынях и о том, что Эйлин вечно приходится выбрасывать за ней пустые коробки из-под порошка. Все эти досадные мелочи отравляют жизнь.

Закончив с комнатой для стирки, Эйлин перешла в кладовку. Разбирая вещи на полках, она сделала себе мысленную заметку на память — поговорить с Донни, чтобы не разбрасывал инструменты где попало. Затем настала очередь обшитого кедровой доской чулана для одежды. На этот раз Эйлин обругала саму себя за беспечность: недосмотрела, и несколько любимых свитеров проела моль. Вернувшись в ванную, Эйлин принялась вычищать грязь между кафельными плитками, а когда подняла голову, в дверях увидела Эда. За его спиной топтался Коннелл. Оба были в воскресных костюмах.

— Куда вы собрались? — удивилась Эйлин.

— Слушать мессу, — ответил Эд. — Как обычно в воскресенье.

— А который час?

— Без четверти пять, — сказал Коннелл.

Эйлин пропустила все службы, кроме вечерни! Муж и сын смотрели на нее как-то странно. Эйлин опустила глаза. Собственные руки в резиновых перчатках показались ей чужими. Правая сжимала крошащуюся от старости зеленую губку.

— Подождите меня!

Эйлин рывком стащила перчатки и закрылась в ванной, чтобы наскоро привести себя в порядок.

18

Коннелл смертельно боялся той минуты, когда учитель выходит из класса, оставляя его на растерзание одноклассникам. И вот на уроке географии миссис Эрлих отправилась в уборную, а Лору Холлис поставила у доски — записывать фамилии тех, кто плохо себя ведет. Коннелл примерно представлял, что сейчас будет. На этот раз Пит Макколи подбежал к доске, схватил тряпку и швырнул в Коннелла. Правда, промахнулся. Зато с задней парты бросили карандаш, потом другой и на этот раз попали по затылку. Коннелл не повернул головы. Хохот в классе гремел, как ставни на ураганном ветру. Даже приятели Коннелла — такие же, как он, зубрилы и чудики — немножко подхихикивали. Лора никого не записывала, а Хуан Кастро стоял на стреме у двери. Пит подобрал тряпку и припечатал Коннеллу к спине. Тот потом так и не смог оттереть меловое пятно с форменного пиджака.

А раньше он дружил с этими ребятами. Они по большей части жили в многоквартирных домах, так что им очень пригождался его двор. Там было их место встречи, там они оставляли свои велосипеды. Коннелл ходил вместе с ними тырить освежитель дыхания в универмаге «Вулворт». Сам не воровал, только стоял рядом и жутко нервничал — вдруг охранник их поймает. Выскочив за дверь, мальчишки тут же начинали пшикать освежителем в широко раскрытые рты, выпендриваясь, точно это какой-то наркотик. Освежитель якобы нужен был для свиданий с девочками. Шейн Данн и Пит Макколи заявляли, будто уже занимались сексом, и Коннелл не видел оснований им не верить. Каждое лето при отъезде из летнего лагеря Детской католической организации в автобусе была хоть одна беременная семи-восьмиклассница.

А в четвертом классе случилось происшествие, изменившее всю его жизнь. Как-то весной вся компания отправилась в парк на Семьдесят восьмой улице помогать старшему брату Хуана — у него там была назначена разборка. Коннелл опомниться не успел, как уже шел вместе с одноклассниками в шеренге парней постарше, а навстречу двигалась другая такая же шеренга. Рядом кто-то вытащил нож. Коннелл продолжал идти вперед, словно под гипнозом, хотя был совершенно уверен, что его порежут в общей свалке. Тут раздался вой полицейской сирены. Дальше Коннелл воспринимал происходящее как в замедленной съемке. Он отчетливо понимал, что в конце концов его арестуют и все его будущее рухнет. Строй рассыпался. Они с друзьями успели добежать до великов и помчались по Тридцать четвертой авеню к дому. Коннелл бешено крутил педали, сердце бухало в груди, словно за ними гнался крокодил, норовя цапнуть за пятку.

После этого Коннелл стал общаться с другими заучками из маткружка. Начиная с пятого класса он получал за контрольные не меньше девяноста пяти баллов из ста. Дважды побеждал на турнире по математике, один раз — по английскому, один раз по естественным наукам. Он не хвастался своими достижениями, как Элберт Лим, не тыкал другим в нос их ошибками, как Джон Ын, и все равно его дружно травили. Быть может, потому, что он сидел неподвижно, как деревянный солдатик, и не оборачивался. Не отвечал, если на уроке его окликали, — не хотел сердить учителей. И больше не давал списывать. К тому же он был толстый. Сам не заметил, как в третьем классе начал толстеть. К восьмому подрос сантиметров на десять, и жир постепенно замещали твердые мускулы, но это было уже не важно: он жирдяй, и точка. Хуже того — он единственный из всего класса поступил в лучшую католическую старшую школу в городе. Наверное, сто лет пройдет, пока ему доведется поцеловаться с девчонкой. Ровесники в нем как будто чуют что-то не то. Раньше, когда становилось особенно плохо, он разговаривал с отцом. А теперь просто спускается в подвал и выжимает штангу.

На большой перемене он при всякой возможности шел в церковь помогать на панихиде, — лишь бы увильнуть от школьной столовой. Все равно он теперь не обедал. А если приходилось, потом вызывал у себя рвоту. Хотел себе литые мускулы, без грамма жира, как у коллекционных фигурок супергероев.

В узком пространстве церкви с высокими сводами из темноты выступал только освещенный алтарь, особенно ковчег со Святыми Дарами. Коннеллу нравилось рассматривать лица прихожан. Он был самым лучшим служкой — приходил всегда первым, а службу знал не хуже священника. Он не переминался с ноги на ногу, как другие мальчики. Стоял истуканом, держа в руках тяжелую книгу. Судорогу в сведенных от усталости руках и ногах он посвящал Господу как некую жертву.

Физкультуру он ненавидел, хотя был довольно спортивным и в дни соревнований в кои-то веки мог пригодиться команде. Главный кошмар — необходимость переодеваться к уроку. Какой-то неведомый садист решил, что ученики должны надевать физкультурную форму под школьную одежду, и таким образом начало урока превращалось в своеобразную пародию на стриптиз. Они раздевались прямо в зале, при всех, — мальчики у одной стенки, девочки у другой. Коннелл старался даже не смотреть в сторону девочек, а то, если другие мальчишки заметят, умрешь от позора. Вниз или по сторонам глядеть тоже нельзя — назовут голубым. Поэтому он смотрел в потолок — почти такой же высокий, как в церкви, — и на окна под самым потолком, на уровне земли. Их держали всегда открытыми, из-за чего внешний мир там, снаружи, казался мучительно близким.

Пару минут все беспорядочно толклись на месте, пока не раздастся свисток мистера Котсуолда. Коннелл старался держаться в стороне с того самого дня, как Пит и Хуан подняли его к баскетбольному кольцу, сделав подножку из сцепленных рук. Другие мальчишки постоянно так делали — с помощью приятелей цеплялись к кольцу, потом им передавали мяч, и они его бросали в кольцо. Было очень весело. Когда Пит с Хуаном предложили ему попробовать, Коннелл ничего плохого не заподозрил. И вдруг, вместо того чтобы передать мяч, Шейн сдернул с него физкультурные шорты вместе с трусами. Коннеллу до сих пор было не по себе оттого, что он рассказал родителям всю историю, как будто она случилась с кем-то другим. И он не понимал, почему сразу не выпустил кольцо и не спрыгнул.

Близился конец последнего урока. Страшно хотелось вскочить из-за парты, как только прозвенит звонок, но Коннелл знал, что этого делать нельзя. На прошлой неделе он первым сорвался с места и весь класс покатился со смеху.

Миссис Баларесо велела всем встать, затем кивнула Джону Ыну, чтобы выводил класс в коридор колонной по одному. Коннелл стоял первым во втором ряду. Пристроившись за Кристиной Эрнандес, он влился в бурное море школьников, устремляющихся к лестнице. Счастье, что миссис Баларесо посадила его за первую парту. Так хоть есть малюсенький шанс удрать. Пересадили его какое-то время назад — учительница велела поменяться местами с Кевином. Не требовалось объяснять почему — все знали, что на задней парте его медленно убивают.

Он сбежал по лестнице и выскочил на улицу, ни с кем не заговаривая по дороге. За воротами наконец вздохнул свободней, распустил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу. Полностью расслабиться все равно не мог: до дому оставалось еще два квартала. Чем дальше от школы, тем безопасней, словно медленно разжимается стиснутый кулак.

Вначале — широкая улица, идущая вдоль здания школы. Пройти совсем чуть-чуть — и поворот на Восемьдесят третью. Казалось бы, там совсем безопасно — автомобили, прохожие, церковь на углу... А на самом деле этот участок — хуже всего. Так, вот дом священника. Каким-то чудом эти типы добрались туда раньше. Телепортировались, что ли? Сидят себе на ступеньках и решают его судьбу. Томми, Густаво, Кевин, Дэнни, Карлос, Шейн, Пит. Дэнни живет с ним в одном квартале. Это что-нибудь да значит... По крайней мере, после уроков. В школе-то Дэнни такой же, как все. Когда над Коннеллом издеваются, смеется даже громче других. Правда, ни разу Коннелла не ударил. Пихал, случалось, но в драку не лез.

Приближаясь к церкви, Коннелл судорожно вспоминал прошедший школьный день. Что он сегодня сделал такого, к чему можно прицепиться? Разговаривал с девчонками? Вообще с кем-нибудь разговаривал? Может, кого-нибудь обидел тем, что не заговорил? Все возможно. Ему хотелось стать невидимкой. Если получится дойти до угла незамеченным и перебежать через дорогу, дальше за ним вряд ли увяжутся — но там улицы узкие и народу меньше. Он будет словно беглец в пустыне — пеший, за которым гонятся всадники.

На переходе он краем глаза увидел, что компания следует за ним. На противоположный тротуар они ступили одновременно. Его мгновенно окружили: фаланга, смыкающая ряды. Последовала небольшая заминка. В воздухе словно висел вопрос: все на одного? Коннеллу виделось в них что-то беззащитное, словно им вдруг открылась вся нелепость этого ритуального избиения. Может, сейчас Дэнни скажет: «Да ну его, парни, бросим это дело» — и вся компания разойдется по домам?

В последнее время, глядя на них, даже в такую минуту, он видел не грозных хулиганов, а растерянных, сбитых с толку детей, которые позже станут бестолковыми, потерявшими себя взрослыми. Они не знал, откуда эти мысли и почему он по вечерам, наматывая круги вокруг квартала, здоровается с прохожими и машет рукой старушкам на крылечках.

Краткий миг нерешительности миновал. Один парень сделал шаг вперед, словно его подтолкнули в спину. Сегодня это был Карлос Торрес — тихоня Карлос. Назначенная роль была ему не по плечу, поэтому он пыжился изо всех сил. Подойдя вплотную, он стал неловко тыкать в Коннелла кулаками. Коннелл уворачивался как мог. Рубашка у него задралась, пуговицы готовы были отлететь. А круг все сжимался. Ухо обжег удар. В голове зазвенело. И одна мысль — покрепче вцепиться в рюкзак, чтобы не вырвали. Еще один тычок пришелся по лицу. Мальчишки смотрели почти с уважением, как он принимает удары. Потом уважение сменила злость: почему он не защищается? Коннелл и сам не знал. Он крупнее их и сильнее. Может, дело в том, что иные из них носят в школу ножи? Коннелл видел, как они похвалялись друг перед другом. Ходили легенды, что один недавний выпускник — у него еще старший брат в молодежной банде «Короли латино» — принес револьвер. А хорошо бы у него был старший брат. Лучше — целая банда братьев, тогда он мог бы кому хочешь дать сдачи, а не ходить вечно битым. Впрочем, ответить ударом на удар мешал не страх, а нечто загадочное, необъяснимое.

Он прикрыл руками лицо, и тут ему саданули в бок, да так, что дух вышибло. Только бы не упасть... Если упадет, останется только обхватить себя руками и надеяться, что никто не пнет его в голову. Пока держишься на ногах, противники все-таки остаются в рамках. Коннелла шатало. Карлос что-то орал, с каждым успешным ударом обретая уверенность.

— Дерись давай!

Сквозь туман он посмотрел на остальных в надежде на помощь. Каждый раз, глядя на них вот так, он видел во взглядах сочувствие, но в то же время им было противно. Они принялись орать вместе с Карлосом:

— Дерись, maricоn![11]

Кто-то толкнул его на Карлоса.

— Эй, Карлос, ты это стерпишь?

Коннелл вскинул руки.

— Будешь драться? Будешь?

— Нет, — сказал Коннелл.

Чей-то кулак врезался ему под дых. Коннелл согнулся пополам. В животе все горело, но слезы не текли. Коннелл не сдерживал их. Он давно уже хотел заплакать — и не мог.

Карлос ухмылялся как ненормальный. На секунду у него стало такое лицо, словно он поделился с Коннеллом какой-то только им понятной шуткой. Словно они заодно.

— Дерись! Педрила! — завизжал он.

Коннелл увидел ненависть в его глазах, безуспешно попытался следить за руками. Удар обрушился с такой силой, что Коннелл услышал звук будто со стороны. Его противники даже немного растерялись. Тут вмешался какой-то прохожий, и вся орава кинулась врассыпную.

Открыв дверь своим ключом, Коннелл рухнул на диван. В себя пришел, только когда отец вернулся домой с работы. Коннелл услышал его шаги в кабинете — отец всегда оставлял там кейс. Вот сейчас перейдет в гостиную. Коннелл не хотел, чтобы отец застал его лежащим на диване. Увидит синяки, начнет расспрашивать... А больше всего не хотелось, чтобы отец застыл над ним столбом, дожидаясь, когда Коннелл освободит диван, чтобы лечь самому и отгородиться от всего мира наушниками.

Раньше Коннелл все отцу рассказывал — и ему сразу становилось легче. Он повисал на отце и целовал куда придется — в щеки, в шею. Сейчас неловко вспоминать. На самом деле не так уж давно это было.

Он встал и сказал, обращаясь к отцовской спине:

— Пойду пройдусь.

Отец, склонившись над письменным столом, только кивнул.

Коннелл двинулся по Северному бульвару в сторону Короны. В последнее время он стал уходить все дальше. Забредал в такие кварталы, где гулять небезопасно. Плевать. Он ходил по улицам часами, чувствуя, как с каждым шагом сгорает жир.


Ужин снова прошел в молчании. Каждое звяканье вилки о тарелку отдавалось в тишине, словно усиленное громкоговорителем. Раньше родители разговаривали за столом — сейчас они деловито, сосредоточенно ели, точно голодные львы. В воздухе чувствовалось неясное напряжение. Его зримым символом стало для Коннелла гипсовое сердечко над дверью, с парой целующихся голубков, — свадебный подарок от друзей, с которыми родители давно уже не общались. Голубки висели на гвозде и скособочивались от легкого хлопанья дверью. В прошлом году после очередного падения от сердца откололся кусочек. Папа его подклеил, но на месте разлома остались тонкие белые трещинки. Коннеллу хотелось сорвать безделушку со стены, сунуть родителям под нос и заорать: «Смотрите, это же вы! Считается, что у вас любовь-морковь!»

Вилки застучали чаще, будто мама с папой торопились поскорее разделаться с ужином и заняться каждый своими мыслями — видно, куда более питательными. Мама не заметила, что Коннелл припрятал большую часть жирного стейка в салфетку у себя на коленях. Потом незаметно выбросит в мусорное ведро.

Вдруг мама хлопнула по столу ладонями:

— С каких это пор нам нечего сказать друг другу?

Папа продолжал жевать. Коннелл тоже. Мужская солидарность, что уж тут. Папа уткнулся взглядом в тарелку, и Коннелл старался делать то же самое, хоть и чувствовал, что мама на него смотрит.

— Ладно, тогда я начну! — заявила она. — Как дела в школе? Проходили что-нибудь интересное?

Ну конечно, Коннелл нынче — главное средство заполнить паузу. Никогда еще родители столько не обсуждали его учебу. Он постоянно боялся ляпнуть лишнее и сейчас только молча помотал головой.

— Ладно. Как вы оба меня бесите!

Мама встала и взяла свою тарелку.

— Я пишу сочинение про дядю Пата, — сказал Коннелл.

Он не собирался об этом рассказывать — почему всегда он должен спасать семейные беседы? Но сочинение действительно задали, и если благодаря его реплике мама вернется за стол, отцу станет немного легче.

Мама села на место:

— Почему про дядю Пата?

На самом деле дядя Пат ему не родной — он двоюродный брат мамы. Он ставил Коннелла на табурет в полутемных барах и представлял его всем как «нашего приятеля». На лице у него шрам — после того случая, когда он защитил старушку от грабителей. Куда ни пойдешь, дядя Пат всегда всех знает.

— Надо рассказать про какого-нибудь родственника с интересной профессией. Пойти к нему на работу, если есть возможность, и потом написать пятьсот слов.

— Я тебе скажу, у кого из наших родных интересная профессия. У твоего отца! Сходи посмотри, как он ведет занятия.

Отец положил нож и вилку.

— Незачем ему смотреть, как я веду занятия. Пусть лучше походит с Патом, животных посмотрит. Может, что полезное узнает.

— Эд... — сказала мама.

— Заодно пусть спросит, почему он убирает дерьмо за канарейками, хотя раньше держал один из самых известных баров на полуострове Норт-Форк. И почему в прошлом году нам пришлось платить за него налоги.

— А по-моему, лучше бы ты посмотрел, как папа работает, — сказала мама.

— Я не могу, сочинение завтра сдавать.

— Завтра! — фыркнула мама. — Замечательно! Когда же ты собирался ехать к Пату?

— На ферме я и раньше был, а что надо — сам придумаю.

— Нет уж! Сбор материала — важная часть подготовительной работы. Нечего увиливать!

— Ну вот еще...

— Я утром позвоню в школу и скажу, что ты приболел. А сочинение сдашь на день позже.

— Круто! Поеду к дяде Пату на поезде.

— Размечтался! — оборвала мама. — Поедешь с папой в колледж. — Она швырнула салфетку на тарелку. — Я готовила, вы посуду мойте, а я пойду погуляю.

Хлопнула входная дверь. Коннелл с отцом переглянулись. Отец не заметил, как Коннелл выбросил салфетку с припрятанной едой в мусорное ведро.

Обычно мама разрешала ему пропустить уроки, только если был совсем уж сильный жар. В больнице у нее прямо на каталке умирали люди. Один умер у нее на руках.

— Тебе повезло, — сказал папа. — У меня завтра первое занятие в одиннадцать.

Коннелл исполнил победный танец, думая, что отец засмеется, но тот погрузил руки по локоть в мыльную воду и не поднимал головы.


Странно просыпаться, когда мама уже ушла на работу. Коннелл побрел в кабинет. Отец, согнувшись над столом, что-то писал. Коннелл хотел заговорить. Отец жестом остановил его.

— Иди в душ.

Не успел Коннелл доесть кукурузные хлопья, как отец велел заводить машину. Коннелл обожал сидеть на водительском месте при работающем моторе. Урчание под ногами обещало мощь и свободу и сулило неведомые опасности. Если неправильно переключить рычаг, можно врезаться в новую дверь гаража или сбить пешехода возле дома.

— Подвинься, — велел отец. — Не время для баловства. И выключи эту штуковину!

Он сам раньше Коннелла дотянулся и отключил радио.

Помолчав немного, отец сказал:

— Давай я тебе расскажу о моих студентах. Они крутые ребята. — Такое выражение у отца бывало, когда что-нибудь его растрогает. — У них есть гордость. Фальшь чуют за милю. И не терпят, если с ними обращаются как с детьми. Для них слишком многое поставлено на карту.

Коннелл понятия не имел, к чему отец все это говорит.

— В начале занятия я тебя представлю, а ты садись где-нибудь в заднем ряду и слушай. Сиди тихо, никого не отвлекай. Не задавай вопросов, я все равно не смогу с тобой разговаривать. Пожалуйста, не перебивай, мне надо сосредоточиться.

Приехав на место, отец заглушил мотор и замер неподвижно с закрытыми глазами. Сделал несколько глубоких вдохов. Коннелл молча ждал, что будет дальше. Отец потер виски, потом открыл глаза:

— Готов?

— Угу, — сказал Коннелл.

Отец пояснил, взяв с заднего сиденья кейс:

— Небольшое упражнение на расслабление. Я всегда так делаю перед занятием.

Коннелл удивился: обычно отец производил впечатление спокойной уверенности в себе, а о его квалификации преподавателя говорили многочисленные наградные листы на стене.

Он начал что-то искать в кейсе, не нашел и страшно разволновался. Вытащил целую кипу листов, стал судорожно их перебирать. Коннелл буквально слышал, как у отца колотится сердце. Найдя наконец нужное — планшет с прикрепленными к нему листками, — отец застыл снова. Лихорадочная деятельность разом перешла в полное оцепенение. Коннелл сидел рядом, не зная, что сказать. Отец смотрел прямо перед собой.

— Это ничего, — произнес он вдруг. — Просто из-за того, что ты здесь. Я хочу, чтобы все было идеально.

По дороге через студенческий городок им то и дело встречались знакомые отца. Он быстро здоровался, наскоро представлял Коннелла и спешил дальше, хотя лица собеседников расцветали дежурными улыбками, — даже самый нелюдимый брюзга всегда выразит радость при встрече с отпрысками коллеги. Коннелл не мог угнаться за отцом и под конец перешел на подобие бега трусцой, не успевая как следует разглядеть все интересное вокруг. Студенческий городок был прямо как в кино — величественные здания с колоннами и фронтонами. Ни за что не догадаешься, что здесь учатся люди, пытающиеся выбиться из нищеты.

— Красиво здесь, — заметил Коннелл.

— Колледж проектировал знаменитый архитектор по имени Стэнфорд Уайт, — ответил отец заученным, бесстрастным тоном, словно лекцию читал. — Одно время здесь был филиал Нью-Йоркского университета. Ректор стремился воплотить в жизнь идеал американского колледжа. В начале семидесятых содержать филиал стало слишком дорого, и университет продал его штату Нью-Йорк. Тогда мы и переехали сюда из старой школы естественных наук Бронкс-Сайенс.[12]

— Пап! — окликнул Коннелл.

— А?

— Мы опаздываем?

— Нет.

— Тогда почему мы бежим?

Должно быть, что-то такое было в его голосе, отчего отец остановился и положил руку ему на плечо:

— Не так я хотел бы, поверь. Мне многое хочется тебе здесь показать. Например, потрясающе красивую смотровую площадку под названием... — Он потер нос и несколько секунд молчал. — Зал славы выдающихся деятелей Америки. Вид оттуда на несколько миль вокруг. И много статуй. Если все пройдет хорошо, я, может, свожу тебя туда после занятия.

Судя по спешке отца, Коннелл ожидал, что они, едва войдя в здание, отправятся прямо в лекционный зал, где их с нетерпением ожидает толпа студентов, но отец сперва повел его в лабораторию и закрыл за собой дверь. Он разрешил Коннеллу осматривать все, что его заинтересует, главное — ничего не сломать. При этом он широким жестом указал на человеческий скелет, подвешенный в углу, ряд клеток с крысами у дальней стены и несколько стеклянных мензурок и чашек Петри, а сам, с планшетом в руках, принялся расхаживать взад-вперед, негромко бормоча себе под нос.

Коннелл не стал нарушать хрупкий покой сгрудившихся в кучку мензурок. Виновато отводя глаза под укоризненным взглядом крыс и пустых глазниц скелета, он обошел всю комнату, но ничего вдохновляющего не нашел. Постукивая по стеклянной стенке клетки с крысами, начал прислушиваться, что читает отец.

— Покорми их, если хочешь. — Отец кивнул на крыс.

Казалось, они тоже слушали.

— В ящике у тебя за спиной пакет с кормом.

— Да ну, не хочу, — отказался Коннелл.

— Мне надо сосредоточиться перед лекцией, — сказал отец. — А когда ты слушаешь, меня это сбивает. Вот, держи!

Пошарив на столе, он бросил Коннеллу экземпляр «Сайентифик Америкэн». Коннеллу не нравился этот журнал. И так весь дом был ими завален. Папа вечно показывал ему статьи о черных дырах, ледниках и кислотном дожде, а Коннелл все равно предпочитал «Спортс иллюстрейтид» и страничку о жизни знаменитостей в журнале «Тайм».

— Посиди пока снаружи, а я тебя позову, когда пора будет идти на лекцию.

Коннелл хотел сказать: не надо ему вообще этой дурацкой лекции, он может и совсем уйти, если уж так мешает, — но удержался. Все-таки сочинение написать надо. И не только из-за этого. Что-то подсказывало, что сейчас лучше не нарываться.

— Давай я прямо туда, в лекционный зал пойду, — предложил он.

— Отлично! — обрадовался папа. — Поднимешься по лестнице, аудитория четыреста сорок три. Сам всем представишься.

Когда Коннелл уходил, отец умывался над раковиной сбоку от длинного лабораторного стола.

Коннелл поднялся на следующий этаж, шагая через три ступеньки. Дверь аудитории стояла настежь. Коннелл с независимым видом прошел мимо. Народу на лекцию собралось неожиданно много. И как он может войти и назвать себя перед такой толпой студентов? Он и перед своими ровесниками выступать едва мог от волнения — боялся, что голос сорвется или даст петуха.

Он притворился, будто изучает доску объявлений, потом вернулся и снова заглянул в дверь. Скамьи в аудитории располагались амфитеатром, так что сидящие в задних рядах смотрели на доску сверху вниз. Вдруг ему бросилась в глаза надпись на застекленном ящике на стене: «В случае пожара разбейте стекло». Да он и с топором в руках будет совершенно беспомощным! А ведь отец, пожалуй, прав, что готовит свою речь заранее.

Коннелл вошел в аудиторию и прошмыгнул на свободное место в заднем ряду. Посидел, пока не утихло сердцебиение. Не будет он представляться. Пусть сами догадываются, кто он такой, если кому интересно.

Отец, войдя, не посмотрел вверх, а сразу прошел на возвышение у доски и начал читать вслух, сжимая в руках планшет.

— Сегодня мы приступаем к изучению центральной нервной системы. Материала много, и он понадобится на экзамене, поэтому записывайте, пожалуйста, как можно подробнее — у меня не будет возможности прерываться и отвечать на вопросы. Если что-то останется непонятным, запишите вопросы на листочке и передайте мне в конце лекции. В четверг я принесу ответы в письменном виде. Кроме того, к сожалению, должен сообщить, что из-за большой загруженности исследовательской работой я вынужден отменить индивидуальные консультации до конца семестра.

Зал взорвался недовольными стонами. Отец даже головы не поднял, просто переждал шум, прижав палец к странице на том месте, где остановился.

— В конце занятия я соберу ваши листочки с вопросами и раздам ответы на вопросы с прошлого раза. Имейте в виду, я трачу немало личного времени, чтобы записать ответы, так что не сомневайтесь, это с лихвой возместит вам отсутствие консультаций. Если во время лекции я буду запинаться или не сразу соберусь с мыслями, это из-за изматывающего режима работы в последнее время... И еще одно. С сегодняшнего дня я буду читать только заранее подготовленный текст. Вопросы и ответы исключаются. Вы все, несомненно, заметили, что за несколько предыдущих лекций мы охватили меньше материала, чем в начальной части курса.

Студенты согласно зашумели. Отец как будто не слышал.

— Прошу меня извинить за такую пассивную подачу материала. Дело в том, что нам нужно освоить большой объем к выпускным экзаменам. Итак, приступим!

Когда отец еще только вошел, по залу пробежал недовольный ропот. В начале его речи студенты переглядывались и перешептывались, но сейчас те, перед кем еще не лежали тетради, поспешили их достать, и все приготовились записывать.

— Центральная нервная система, — начал отец, — представляет собой наибольшую часть нервной системы. Она состоит из головного и спинного мозга. Центральная нервная система вместе с периферической нервной системой — о ней мы узнаем позже — играет важнейшую роль в регулировании поведения человека.

Коннелл огляделся: вокруг сосредоточенно записывали каждое слово.

— Головной мозг располагается в полости черепа, спинной — в позвоночном канале.

Несколько человек подняли руки — наверное, по привычке. Если отец и заметил их краем глаза, то ничем этого не показал. Он перевернул страницу и продолжил читать:

— Центральная нервная система имеет изящно устроенную двухуровневую защиту. Во-первых, головной и спинной мозг защищают мембраны, называемые мозговыми оболочками. Это три слоя соединительной ткани. Если идти от внешнего слоя вглубь: твердая оболочка, паутинная оболочка и мягкая оболочка.

Студенты смотрели озадаченно. Многие перестали писать и начали переглядываться. Поднялся уже целый лес рук.

— Второй уровень защиты центральной нервной системы обеспечивают кости. Кости черепа защищают головной мозг, позвонки — спинной.

Почти все студенты тянули руки. Отец предупредил, что не будет отвечать на вопросы, однако, если бы он видел, сколько их, наверняка прояснил бы трудное место, чтобы спокойно двигаться дальше.

— В головной мозг поступают сенсорные сигналы от спинного мозга, а также от нервных волокон — их мы обсудим позднее. Основная работа мозга — обрабатывать поступающие нервные импульсы и контролировать работу мышц и внутренних органов.

Надо что-то делать! Отец явно не слышит, какой поднялся шум. Он словно в трансе. Студенты уже бросили конспектировать. Коннелл не хотел сердить отца, но ведь наверняка тот сам потом спасибо скажет.

Коннелл встал. Все обернулись к нему. Пальцы у него дрожали. Он хотел только одного: чтобы отец оторвал взгляд от страницы.

Кашлянув, он крикнул:

— Папа!

Отец, должно быть, не услышал, а если и слышал, то не понял, насколько все серьезно. Сесть бы снова на место, но уже нельзя. Коннелл начал задыхаться.

— Спинной мозг выполняет три основные функции, — продолжал отец. — Передает сенсорные импульсы от периферической нервной системы к головному мозгу. Передает моторные импульсы от головного мозга к эффекторным клеткам. И наконец, играет роль второстепенного рефлекторного центра.

— Папа! — крикнул Коннелл громче. — Пап!

Отец посмотрел прямо на него, словно, кроме них, в комнате никого нет. Студенты разом опустили руки. Отец оглядел море лиц. Все ждали, что будет дальше. Отец вновь склонился над планшетом. Руки тут же снова взметнулись вверх.

По всей аудитории раздались голоса:

— Профессор!

— Профессор Лири!

Он никак не отреагировал.

— Второй уровень защиты центральной нервной системы обеспечивают кости.

Какой-то парень подпрыгивал на сиденье, словно сейчас сорвется с места и стащит преподавателя с кафедры.

— Кости черепа защищают головной мозг...

Коннелл сообразил, что эти слова только что уже звучали.

— Что за фигня? — спросил подпрыгивающий парень.

— Эй! — завопила девица несколькими рядами выше. — Вы нас вообще слышите?

Коннеллу и раньше случалось видеть своего отца в приступе решительности. Если необходимо что-то сделать, он упрется рогом и сделает.

Поднялся такой гвалт, что голос отца едва можно было различить.

— Папа! — заорал Коннелл.

Отец снова замолчал и даже отступил на шаг от кафедры, на которой лежал планшет. Несколько уже прочитанных страниц перелистнулись обратно. Отец снова посмотрел на Коннелла тем странным взглядом, словно, кроме них, в помещении никого нет. Потом схватил кейс и так стиснул ручку, словно его пытались отобрать. Затем, опомнившись, вернулся на возвышение. Коннелл сел.

— Сегодня мы приступаем к изучению центральной нервной системы, — произнес отец.

И замолчал, обводя взглядом аудиторию. Студенты притихли. Коннеллу безумно хотелось, чтобы хоть кто-нибудь заговорил. Он знал, что ему этого делать нельзя ни в коем случае.

Прошло несколько секунд. Отец махнул рукой девушке в первом ряду — она во время неразберихи продолжала записывать.

— Карен, — сказал отец. — Карен, правильно?

— Да, профессор Лири.

— Карен, подскажите, пожалуйста, на чем я остановился?

— Вы сказали, что спинной мозг играет роль второстепенного рефлекторного центра.

— Хорошо, — сказал отец. — Очень хорошо, спасибо. Именно то, что нужно. Спинной мозг как рефлекторный центр.

Он стремительно перелистал страницы. Дойдя до конца, принялся листать обратно с такой силой, что казалось — они вот-вот оторвутся.

— Видите ли, я устал. Очень много работы. И разных забот. Особенно одна забота меня ужасно отвлекает. Прошу прощения за то, что это помешало сегодняшней лекции. Если вы посмотрите назад, то увидите в последнем ряду моего сына.

Коннеллу вся кровь бросилась в лицо.

— Как видите, сегодня сын пришел ко мне на работу, — говорил отец. — Это важный день для него. Правда, сын?

Сейчас начнет рассказывать про сочинение...

— Да, — сказал Коннелл.

— Сегодня у него день рождения.

Все уставились на Коннелла. День рождения у него был почти месяц назад. Он и сейчас видел как наяву: бита, бейсбольные перчатки, сетка, ящики с мячами, ведерко для мячей. Порывы ледяного ветра на улице. При лунном свете отправлять мячи в сетку. Так приятно слышать «чпок» удачного удара в ночной тишине.

На лицах расцвели улыбки. Девушки умиленно заахали. Одна спросила, сколько ему лет.

— Четырнадцать, — ответил Коннелл.

— Сегодня исполнилось, — объявил отец. — Он такой хороший мальчик, сидит и ждет меня. Понимаете, сразу после лекции мы с ним поедем на стадион. Играют «Метс», открытие сезона. Это меня и отвлекало все время. Я беспокоился насчет пробок на дорогах — как бы не опоздать. Прошу прощения за рассеянность. Если честно, я бы, с вашего разрешения, закончил сегодня лекцию пораньше. Наверстаем на следующей неделе. Я понимаю, многие из вас приехали издалека. Вы меня извините, если я сегодня отменю лекцию, а материал доберем в следующий раз?

Студенты переглядывались. Многие ворчали. Один парень треснул кулаком по столу и, крикнув: «Вот же хрень!», пошел к выходу.

— Хорошо, хорошо. Замечательно, — сказал отец. — На этом мы сегодня закончим.

Студенты начали собирать вещи.

— Я сейчас раздам листочки, на них подробно изложено содержание сегодняшней лекции. В следующий раз мы быстренько пройдемся по пунктам. — Отец принялся запихивать бумаги в кейс. Сказал под общий шум: — Спасибо вам большое! Простите, что из-за меня вы даром потеряли время.

Студенты, проходя мимо, поздравляли Коннелла с днем рождения. Отец махал им вслед. Когда в аудитории никого не осталось, Коннелл подошел к кафедре. Отец стоял лицом к доске, упираясь в нее руками. Плечи у него вздрагивали.

— Мне надо пописать, — сказал Коннелл, хотя на самом деле ему не хотелось.

В ванной, остановившись перед зеркалом, он задрал рубашку, потом совсем ее снял и согнул руки. Мышцы выступали уже заметно рельефнее. Он поднес сжатые кулаки к ушам и напряг мускулы, как Халк Хоган[13]. Оскалился в сумасшедшей улыбке, уткнулся в зеркало лбом. Стекло затуманилось от дыхания, потом опять очистилось. Коннелл шлепнул себя по животу, еще по-детски пухлому. Остался красный след.

— Уходи! — сказал Коннелл жирку. — Пошел вон!

И тут же испугался — вдруг кто-нибудь войдет? Поскорее опять натянул рубашку и вернулся к отцу. До машины они шли молча.

Когда свернули на шоссе, отец сказал:

— У меня нет билетов на матч. Но можно все равно поехать. Может, еще попадем.

— Да не надо.

— Билеты купить, наверное, трудно.

— Угу.

— Может, съездим, посмотрим самолеты?

Коннелл включил радио и прибавил громкости, искоса наблюдая за отцом — рассердится? Тот словно и не заметил. Коннелл еще прибавил звука. Отец повернул рукоятку:

— Не так громко.

Теперь получилось тише, чем было вначале, но Коннелл промолчал, глядя в окно.

— Пап, скажи...

— Что?

— Что это ты там устроил?

— Просто у меня сегодня не было настроения читать лекцию.

— А почему ты сказал про день рождения?

Отец вспыхнул и крепче сжал руль.

— Думаешь, я не помню, когда у моего сына день рождения? Тринадцатого марта! — Отец тяжело вздохнул. — Я просто хотел, чтобы все прошло идеально. Чтобы ты мог написать хорошее сочинение.

— Ты вроде как сам не знал, что говорить.

— Нормально все было! — заорал отец. — И точка! Просто я никогда раньше не читал лекции при тебе. Все, закончили дискуссию!

Голос его все повышался и под конец дошел почти до визга. Отец с трудом перевел дух.

— Я вообще не хотел сегодня сидеть в духоте...

Какое-то время оба молчали.

— Прости, что так получилось с сочинением, — сказал отец. — Может, в другой раз приедешь?

— Да ладно. Выдумаю что-нибудь. Я и так знаю, какой ты учитель. Ты каждый день меня учишь.

Они приехали в Квинс, на луг, который привыкли называть своим, — вдоль шоссе, ведущего к аэропорту Ла-Гуардия. Остановив машину, отец повернулся к Коннеллу:

— Можно тебя попросить? Пожалуйста, не рассказывай маме, хорошо?

— Что мы сюда приехали?

— Нет. Про то, другое.

— А, конечно. Само собой.

— Ты вот понимаешь, а она не поймет.

За оградой самолеты один за другим выруливали на взлетную полосу. Ревели моторы; самолеты взлетали совсем близко. Рядом с ними чувствуешь себя карликом. Коннелл вцепился в ячейки проволочной сетки, а отец обнимал его за плечи.

На обратном пути они слушали трансляцию матча. Когда вернулись домой, отец не лег на диван с наушниками, а снова включил радио. Они сидели рядышком и слушали репортаж. «Метсы» побили «Филадельфия Филлис» с преимуществом в одну перебежку. Гуден простоял на подаче целых восемь иннингов, а сменивший его Франко обеспечил команде победу.

Вообще-то, Коннеллу хотелось рассказать маме обо всех сегодняшних странностях, но папа и всегда странный. Поди пойми, где обычная странность, а где особенная. Тут не просто проблема поколений — тут пропасть размером в целую жизнь. Папа в молодости не шатался по миру в компании хиппи, а просиживал целые дни в лаборатории и слушал Бинга Кросби[14]. Он любил иностранные языки и дурацкие каламбуры. Сколько раз отец за завтраком с совершенно серьезным видом спрашивал Коннела, сварить ему яйцо всмятку или в рюкзачок!

А разве можно забыть, какую штуку он выкинул в прошлом году на День благодарения? Они тогда поехали в гости к своим друзьям Коукли. Раньше Коукли жили по соседству, в таком же, как у них, доме на три семьи, а недавно переехали на Лонг-Айленд, в дом с коврами, приземистыми диванами и громадным телевизором — трансляции матчей по нему смотреть просто замечательно. Синди Коукли и мама Коннелла дружили еще с начальной школы, с самого первого класса.

Родители готовились к выходу у себя в спальне. Коннелл валялся на кровати и читал. Внизу, в гостиной, работало радио, — должно быть, родители решили, что Коннелл тоже там. Внезапно мама начала хихикать, совсем по-девчоночьи, словно между ними происходило что-то запретное. Коннелл на цыпочках подобрался к двери.

— Эд, прекрати! — услышал он.

— А что такое? По-моему, идея шикарная.

— Да ну тебя! Ужас какой-то! — Маминым словам противоречил восторг в голосе. — Не вздумай!

— Все, уже сделано.

— Эд! — взвизгнула мама. — Она же совсем новая!

Родители смеются — не такая уж редкость, но сейчас все было иначе. При нем они смеялись по-взрослому сдержанно, а сейчас резвились без оглядки. Он никогда не слышал у мамы такого молодого голоса.

— Посмотри, как тебе? — спросил отец.

— Не смей этого никому показывать! — потребовала мама. — Слышишь?

— Боишься, дамы в обморок попадают?

Несколько секунд прошло в молчании. Коннелл прижался вплотную к двери. Сердце у него глухо стукало в груди. Послышалась какая-то приглушенная возня.

— Некогда же, времени нет, — сказала мама таким тоном, словно времени больше чем достаточно.

Потом она тихонько застонала. Коннелл похолодел. Он ни разу не видел, чтобы они целовали друг друга в губы, а сейчас вовсю целовались и бог знает что еще проделывали. Сколько раз, глядя, как Джек Коукли с грубоватой нежностью прижимает к себе Синди, Коннелл мысленно упрашивал отца обнять маму при всех.

— Пора идти, — сказала мама.

Вжикнула молния на платье.

— Надо Джека развеселить, а то он совсем приуныл.

Коннелл метнулся к себе в комнату. Потом, когда родители вышли из спальни, он искал на их лицах хоть какую-нибудь подсказку — что они там затевали? — но так ничего и не увидел.

В спокойном, ненапряженном молчании выехали на шоссе Нортен-Стейт-парквей и в конце концов приехали к Коукли. Мужчины сели смотреть футбол, а женщины тем временем за разговорами носили еду из кухни. На столе красовались хрустальные бокалы, серебряные приборы, красивые серебряные солонка с перечницей и скатерти в два слоя. Коннелл первым уселся за стол, предвкушая, как налопается и будет потом сидеть на диване вместе со взрослыми мужчинами, поглаживая себя по раздутому животу и тихо икая.

Джек разрезал индейку. Гости по очереди протягивали ему тарелки.

— Эд! — сказал Джек. — Может, снимешь пиджак? Будь как мы.

Все знали, что сейчас начнется.

— Не могу, — сказал папа. — У меня рубашка без спинки.

Среди гостей порхнули смешки. У Коннелла горели щеки. Один и тот же ритуал повторяется каждый год. Может, всем это и кажется смешным, но все-таки зачем отец дурака валяет? Он единственный пришел в гости в костюме. Остальные были в свитерах и свободных штанах из «китайки». А отец даже в жаркие летние дни носит рубашки с длинным рукавом и строгие брюки. Коннелл чихать хотел на отцовские предостережения насчет истончившегося озонового слоя и рака кожи. Он знал одно: папа выглядит как дебил.

— Слушай, Эд, — сказал Джек, — ты каждый раз так говоришь. Что это вообще значит?

Джек — шесть футов четыре дюйма росту, двести пятьдесят фунтов весу[15] — бывший морпех. Когда они все вместе смотрели по телевизору американский футбол, нетрудно было представить Джека квотербеком. Он громогласно рассказывал всякие байки и хохотал во все горло. Папа Коннелла говорил тихо, и все тянули шеи, чтобы расслышать, у Джека лицо просто светилось, когда он слушал, а Коннелл дождаться не мог, скорей бы отец замолчал. Он боялся, что Джек поймет, какой отец на самом деле чудик.

— Понимаете, у меня рубашка без спинки. Не могу я снять пиджак, неудобно получится.

— А почему вдруг рубашка — без спинки?

— Так дешевле, — объяснил папа. — Расход ткани меньше.

— Ну ничего, я думаю, никто здесь не умрет, если твою спину увидит, — неожиданно резко заявил Джек. — Вот скажи, Фрэнк, ты не боишься увидеть спину Эда?

Фрэнк переводил взгляд с Джека на папу Коннелла, словно старался угадать правильный ответ.

— Ладно вам, ребята, — сказал он, смущенно посмеиваясь. — Хочет человек сидеть в пиджаке — пусть его. Праздник все-таки.

— Я понял, что он хочет сидеть в пиджаке. А меня это нервирует. По-хорошему прошу: сними пиджак!

— Ты серьезно? Так сильно хочешь, чтобы я снял пиджак?

Джек уставился на папу в упор. Синди запоздало уловила напряжение, словно какой-нибудь инфразвук, и потянула мужа за рукав.

— Да! — сказал Джек. — Я так хочу!

— Ну что делать... В конце концов, это твой дом.

— Точно, пока еще мой!

— Джек! — ахнула Синди.

Тут даже мама Коннелла встревожилась, хотя улыбалась поначалу. Считалось, якобы Коннелл не знает о том, что известно его родителям: в авиакомпании, где работает Джек, готовится сокращение и Джек боится, как бы его не уволили. Вечерами Коннелл, приоткрыв дверь своей комнаты, слушал мамины разговоры по телефону в кухне.

— Да ничего страшного, Синди, — сказал папа. — Джек, значит, мой пиджак тебе очень мешает?

— Мы тут все запросто, один ты в пиджаке!

— Хорошо, я понял, — сказал папа и встал. — Прости, что всех побеспокоил.

Он медленно стащил с себя пиджак. У дорогой на вид рубашки была аккуратно вырезана спинка. Рукава едва держались. Вся папина спина, в нелепых веснушках и редких жестких волосках, была на виду. Казалось, время остановилось.

— Доволен? — спросил папа. — Этого ты хотел? Ну давай, любуйся!

Джек неожиданно расхохотался, словно гром грянул с ясного неба. За первым раскатом последовал второй, а дальше смех посыпался частой дробью, будто камешки подпрыгивают на воде. Его заразительный хохот подхватили все.

— Садись уже, дурила, ешь индейку! — сказал Джек, отдышавшись.

По его лицу было ясно: он за папу Коннелла пойдет под пули, если понадобится. Коннелл и раньше видел, как люди вот так же смотрели на Эда. Наверное, надо быть взрослым, чтобы оценить его по-настоящему.

Осенью отец заставил Коннелла написать для школьной конференции доклад об адаптации живых организмов. Они набрали целую кучу мокриц-броненосцев и стали постукивать их по спинкам шариковой ручкой. Вначале потревоженные мокрицы сворачивались в шарик; постепенно они прекратили реагировать на раздражитель — одни раньше, другие позже. Считалось, что этот результат имеет огромное значение: мокрицы за какие-нибудь пять минут научились игнорировать инстинкты, сформировавшиеся за миллионы лет эволюции. Коннелл собирал данные, а папа помогал ему рисовать графики и диаграммы на листах картона. Придя на конференцию, Коннелл сразу понял, что у него нет шансов. Другие участники приготовили действующие модели вулканов, радиоуправляемые машинки и громоздкие модели замкнутых экосистем со сложными биоциклами, занимающие два больших стола. А у него при себе даже нет коробки с мокрицами, всего только пара плакатов. Когда собрались учителя и начались презентации, Коннелла бросило в пот. Он как мог изложил ход эксперимента, который не так уж хорошо понимал.

Вручая ему первую премию, преподаватели особенно подчеркивали изящество и простоту эксперимента при строгом соблюдении научного метода. Другие родители, когда объявляли фамилию их ребенка, вскакивали и принимались радостно вопить, а папа остался сидеть на месте, только вскинул кулак и молча кивнул Коннеллу. Это произвело на Коннелла сильнейшее впечатление. Отец как будто заранее знал, что победа им обеспечена.

Придя вечером домой после работы, мама отвела его в сторонку.

— Расскажи, как все было на папиной лекции? Какой он был? — спросила она почему-то шепотом, со странным напряжением на лице.

Коннелл от волнения чуть не проболтался, но в последнюю секунду вспомнил свое обещание.

— Папа как всегда, — сказал он. — Я ничего не понял, что он говорил.

19

В одном медицинском журнале Эйлин прочла статью о том, что однообразный распорядок ухудшает состояние пациента, склонного к депрессии, а встряска, отход от рутины может оказать благотворное действие. Строго говоря, она не знала, вызвано ли состояние Эда депрессией, зато знала точно, что проверить это невозможно — к психотерапевту его не затащишь.

Что необходимо Эду, да и всей семье, — это выскочить из накатанной колеи. Может, переезд в новый дом выведет его из апатии? Сейчас самое время: Коннелл в будущем году начнет учиться на первом курсе, ему практически все равно, откуда ездить на занятия. А цена их дома, учитывая обстановку в районе, будет в дальнейшем только падать. Еще несколько лет, и они вообще отсюда не вырвутся.

Вот у Коукли жизнь наладилась после того, как Джека в его авиакомпании назначили директором по грузоперевозкам и они купили дом в Ист-Медоу. До переезда у Джека замечались признаки депрессии, а в Ист-Медоу он начал мастерить мебель в гараже и увлекся ландшафтным садоводством. На заднем дворе он построил плавательный бассейн. Сплошная идиллия: музыка из радиоприемника заглушает стрекотание соседских газонокосилок, мокрые следы босых ног постепенно тают на горячем бетоне, а в воздухе витает запах лосьона для загара.

Эйлин уже пять лет не повышала квартплату для семейства Орландо — а они с самого начала платили много меньше среднего. Уверенность, что сын в безопасности, перевешивала для нее упущенную выгоду. Коннелл после школы часами сидел у Орландо, на втором или третьем этаже, пока не придут домой родители. Сейчас он, правда, уже вырос и мог сам о себе позаботиться, так что благодарность Эйлин слегка поугасла.

— Я все думаю насчет дома...

Они сидели вдвоем — Коннелл сегодня ужинал у Фаршида. Эд не ответил. Эйлин уже привыкла к таким односторонним разговорам. Научилась понимать его молчание. Сегодня молчание звучало обнадеживающе — не так тягостно, как в иные дни. На него, как на белый экран, можно было проецировать свои замыслы.

— Хорошо бы у нас был свой дом, только наш. Я устала от хлопот с жильцами. А ты?

Она положила ему на тарелку немного фасоли, картошку и кусочек курицы. Без затей, но они же одни, а Эду, кажется, вообще все равно, что есть.

— Наш дом здесь, — сказал он.

— Да, конечно. Просто я подумала — может, поискать другой дом, который будет... совсем наш?

— Столько труда в него вложено.

Эд принялся резать курицу. Вместо того чтобы отрезать маленький кусочек, он распилил всю порцию на две равные половинки.

— Эд, скажи, тебе здесь хорошо?

— Да.

Он сосредоточенно резал половинки снова пополам, целиком погрузившись в эту работу.

— Нет, ты несчастлив. Не зря же ты с дивана не сходишь.

— У нас хороший дом.

Впервые Эд поднял голову и посмотрел на нее. На тарелке у него красовалась мозаика из аккуратно разложенных кусочков, но он не начинал есть.

— Район превращается черт-те во что.

— Я городской мальчишка, — сказал Эд. — Пустые улицы, редко поставленные дома — это не по мне.

Он пренебрежительно махнул вилкой.

Редко поставленные дома... Об этом Эйлин и мечтала!

— Разве плохо куда-нибудь переехать? Начать все заново? И время подходящее — Коннелл с осени тоже будет учиться на новом месте. Мы довольно много денег накопили.

— Наш дом в сто раз лучше, чем тот, где я вырос.

— Да уж, — не удержалась Эйлин. — Это точно.

Ей было неприятно, что ее выставляют какой-то стяжательницей. Она же не дворец хочет купить! Просто что-нибудь на ступеньку выше их нынешнего жилья. Она все это затеяла в первую очередь ради Эда, но какие доводы привести, чтобы не выдать истинной подоплеки?

— Надоело, что все время кто-то ходит над головой.

— Поменяемся квартирами с Линой. Она будет счастлива. Ей уже не под силу карабкаться по лестницам.

Эйлин испепелила мужа взглядом. Он уже и стручки фасоли разрезал на аккуратные половинки.

— Здесь наша жизнь, — сказал Эд.

— А не хочется попробовать в другом районе, среди других людей?

— Я не хочу привыкать к совершенно новому образу жизни.

Эйлин прикусила язык и все-таки не удержалась:

— У тебя и так уже сложился совершенно новый образ жизни.

Под ее взглядом Эд наконец-то начал закладывать еду в рот и медленно, методично пережевывать, словно заново учился жеванию. Эйлин отложила нож и вилку, чувствуя, что зрелище сводит ее с ума.

— Нам не по карману такой район, куда тебе хочется, — сказал Эд, но как-то рассеянно.

Все его внимание занимала еда: донести до рта кусочек, перемолоть зубами и проглотить.

— Да ты понятия не имеешь, чего мне хочется, — горько промолвила Эйлин.

Денежными вопросами она давно уже не занималась. За состоянием их общего счета следил Эд, и весьма тщательно. Он же вел все дела, связанные с капиталовложениями. Вложения чаще получались удачными, поскольку Эд был весьма консервативен в выборе. Вложить деньги в злосчастную «Ферст Джерси секьюритиз» его уговорила Эйлин по совету одного врача на работе. Благодаря Эду их финансовое положение было прочнее, чем у многих ровесников с такими же или даже более солидными доходами. Но решение по поводу нового дома Эйлин не могла ему уступить. Если уж не удается пробудить в нем энтузиазм, ее энтузиазма хватит на двоих.

Эйлин стала подыскивать варианты в Бронксвилле.

— Смотри, это просто идеально! — Она показала Эду объявление в газете.

— Ты знаешь мою точку зрения.

— Ну сделай мне приятное! Дом будет открыт для осмотра в субботу. Съездим, развеемся...

— На субботу у меня другие планы.

Эйлин невольно улыбнулась такой бесхитростной уловке: Эд практически никогда не планировал семейных развлечений на выходные.

— Что за планы, расскажи?

— Билеты на бейсбол.

— Ты их уже купил? Именно на эту субботу?

— Коллега на работе их для меня припас. Я сказал, что мне нужно сперва посоветоваться с женой.

Лицо Эда осветилось надеждой, словно он и вправду верил, что сумел обхитрить Эйлин. У нее не хватило духу дальше спорить. На следующий вечер Эд с гордостью показал билеты — наверняка по дороге домой купил на стадионе. Четыре штуки взял — для правдоподобия.


В субботу день выдался прекрасный — самое начало мая, чудесная погода. На лишний билет Коннелл пригласил Фаршида. Вполне взрослые пассажиры в метро шумели как подростки — одежда с фанатской символикой делала их и вовсе похожими на детей. Эйлин невольно заразилась общим настроением. На стадионе ее ждала неожиданность: вместо того чтобы подняться на самый верх трибун, как обычно, они остановились после первого пролета лестницы. Отсюда игроки на поле выглядели непривычно близкими.

Мальчишки важно уселись на свои места, явно гордясь, что сидящие на верхних рядах им завидуют. Игроки еще разминались. Мальчишки тоже вытащили бейсбольные перчатки-ловушки. Коннелл свою обязательно брал на все матчи и носил, не снимая, по нескольку часов подряд, хотя поймать мяч у него не было никакой надежды — они всегда сидели слишком высоко. А вот сейчас появился реальный шанс.

Эд отправился покупать угощение, подробно расспросив, кому что принести. Без него мальчишки совсем расшумелись. Они так и сыпали загадочными бейсбольными терминами: «горячий угол», «свечка», «мазила», «билет в оба конца». Под их болтовню на Эйлин снизошла спокойная ясность. Ей лучше всего думалось на матчах или когда Эд слушал спортивные трансляции по радио. Она знала основные правила бейсбола, и Эд ей объяснил многие тонкости, но все равно Эйлин не могла понять трепетного отношения своих мужчин к игре. Муж и сын чтили старые биты и обтерханные ловушки, словно мощи какого-нибудь святого. По правде говоря, обширные познания Коннелла вызывали у нее уважение. И ведь запомнил же столько всего! Своего рода замена научным знаниям. Когда мужчины истово изучают статистику любимой команды, в этом у них, по сути, выражается тяга к истории. Им не пришлось воевать — страна еще слишком молода, ее прошлое кажется незначительным на фоне многовековых свершений других стран, бывших соперниц. О бейсболе говорят со священным трепетом, приглушенными голосами, как о чем-то неимоверно возвышенном. Коннелл с Эдом непременно изучают отчеты о матчах после того, как прослушают радиотрансляцию или даже увидят сам матч на стадионе. Кажется, эти обсуждения для них так же важны, как и сама игра.

Эд часто восхищался тем, как ярко тот или другой спортивный комментатор описывает игру. Эйлин не могла понять, о чем речь. На ее взгляд, все подобные статьи пишутся шаблонным языком, а их выдают за повествование эпического размаха. Сама она предпочитала сосредоточиться на более непосредственных, земных впечатлениях: запах тушеного мяса с квашеной капустой; щелчки сменяющихся цифр на табло и вслед за ними гром аплодисментов; ладонь сына, победно шлепающая ее по руке.

Эд что-то давно запропал. Эйлин принялась вертеть головой, высматривая его заметную куртку «Мемберс онли». Наконец увидела его в соседней секции: Эд перегнулся через поручни и озирался, приставив руку козырьком к глазам, как дозорный на мачте. Его теребил контролер, а корешок от билета остался у Эйлин в кармане. Эд, волнуясь все сильнее, сбросил с плеча руку второго контролера. Эйлин терпеть не могла выставлять себя напоказ в общественных местах, но контролеры могли вот-вот позвать охранников, а тогда уже получится и вовсе безобразная сцена. Эйлин встала и замахала рукой, окликая Эда по имени. Он встрепенулся и вырвался от контролеров. Те, видя, что все в порядке, гнаться за ним не стали. Эд, нагруженный подносами, спустился по проходу. Эйлин раздала еду ребятам.

Эд остался стоять возле своего сиденья.

— Ты где была, черт возьми?

Эйлин украдкой огляделось, не слушают ли их.

— Здесь была, — ответила она, стараясь говорить спокойно.

Пока никто вроде не прислушивался, но дело явно шло к скандалу.

— Я тебя везде искал! — рявкнул Эд.

— Понимаю, милый, но сейчас уже все хорошо.

— Я не мог тебя найти!

— Эд, — сказала Эйлин, — я здесь. И ты здесь. Давай смотреть игру.

Мальчишки, увлеченные едой, не обращали на Эда внимания. А он все не садился, вглядываясь в толпу зрителей, словно у них на затылках были написаны ответы на какие-то важные вопросы. Фаршид без особого интереса вертел в руках блестящий, словно восковой, кренделек. А Коннелл мигом проглотил хот-дог и принялся за свой крендель. В рядах за ними уже начинали недовольно бурчать. Эйлин потянула Эда за рукав. Он рухнул на сиденье и принялся разглаживать брючины с таким усердием, словно пытался согреться или отряхивал крошки с колен.

— А где наша еда?

— Я ничего для нас не купил.

Эйлин недоуменно тряхнула головой:

— Что же мы будем есть?

— Ты ничего не просила.

— Я теперь должна просить еду?

Она отломила кусочек от кренделя Коннелла.

— Погоди-ка!

В проходе как раз показался продавец хот-догов. Эд замахал ему.

— О чем ты только думаешь? — проворчала Эйлин, принимаясь за хот-дог. — Эд, приди в себя!

— Давай смотреть игру, — ответил он.

Пару иннингов спустя игрок команды «Метс» неточным ударом отправил мяч прямо в их сторону. Время словно замедлилось; зрители застыли в леденящем душу ожидании. Ветер изменил траекторию мяча. На мгновение показалось, что он пролетит мимо. Нет, все-таки к ним! Со всех сторон болельщики тянулись к мячу, а он летел прямо в Эда. Эд неуклюже взмахнул рукой, мяч отскочил от ладони, и его схватил человек из следующего ряда.

Коннелл застыл, словно оцепенев. Рука судьбы, едва коснувшись его, прошла мимо. Мальчик весь дрожал от сдерживаемой нервной энергии, подпрыгивая, точно шарик масла на сковородке.

— Вот это да! — повторял он, обращаясь ко всем сразу — к Эйлин, к отцу, к Фаршиду, к любому, кто захочет слушать. — Ничего себе!

Удачливый болельщик, сосредоточенно глядя в пространство, принимал поздравления друзей, хлопавших его по спине. Он не хвастался и тем самым только подчеркивал свой триумф.

Эд совсем сник.

— Прости, дружище! — повторял он. — Я старался поймать его для тебя!

— Да ладно, пап.

— Ох, правда, прости... Ужасно обидно.

— Может, лучше с перчаткой? — Коннелл протянул отцу свою.

Эд, обернувшись, спросил, можно ли мальчику подержать мяч. Везучий зритель протянул ему мяч с такой неохотой, что, по мнению Эйлин, это было просто неприлично. Коннелл с трепетом принял бесценную добычу в ладони. Эйлин боялась, что он станет клянчить, нельзя ли оставить мяч себе, но Коннелл, после короткого безмолвного диалога с мячом, вернул его без единого слова, и владелец запрятал мяч поглубже в карман пиджака. Эти трофеи воображаемой войны пробуждают в мужчинах какие-то первобытные чувства. Коннелл принимался размахивать перчаткой-ловушкой всякий раз, как мяч летел приблизительно в их сторону, даже если безнадежно далеко, и Эйлин не знала, как его остановить.

20

Эйлин сидела рядом с Коннеллом на верхней ступеньке и раздумывала о том, почему люди столько шума разводят по поводу созвездий. Пунктирные линии на рисунках плохо соответствуют тем образам, которые связывают с тем или иным созвездием. Даже знай она все эти картинки, вряд ли смогла бы их разглядеть в рассыпанных по небу светящихся точках.

Обычно звезды почти не видны, однако в ту ночь они проступили удивительно ярко. Вот еще одна причина для переезда — в пригороде, наверное, звездным небом можно любоваться постоянно.

— Что ты видишь? — спросила Эйлин.

— Кучу звезд. А ты?

— Вон Большая Медведица.

— И Малая Медведица.

— Да.

— И Полярная звезда.

— Угу.

На этом их познания закончились. Эйлин была рада, что ее сын не разражается высоконаучной тирадой всякий раз, как взглянет в небо. Выходя замуж за ученого, она опасалась, что ее дети окажутся не от мира сего.

— Представляешь, тысячу лет назад люди смотрели на те же самые звезды.

Эйлин улыбнулась философским интонациям сына.

— И будут смотреть, когда мы давно уже умрем, — прибавил он.

Эйлин пробрала дрожь. Подобные сентенции родители должны говорить детям, а не наоборот. Она потеряла обоих родителей и на работе чуть ли не каждый день сталкивалась со смертью, и все же ей стало жутко от его слов о неизбежном исходе всякой жизни.

— Пошли в дом, — сказала она. — Поздно уже.

— Я хочу посмотреть, станут звезды ярче?

— Завтра в школу. — Эйлин начала терять терпение. Почему ее мужчины так несговорчивы? — Летом займешься исследованиями.

Она проверила, что сын поплелся к себе, а потом снова вышла на крыльцо и стала смотреть в ночное небо. Что видели там древние? Животных, охотников, быть может — царей? На какой-то миг ей показалось, что она видит силуэт собаки с длинным поводком. Когда взглянула снова, все уже исчезло.

Позже, лежа без сна, она думала о неизменности звезд, таких далеких от человеческих метаний и горестей. Безмерность геологических эпох почему-то приносила умиротворение.

21

По воскресеньям они ходили к обедне. Эд никогда не придавал большого значения походам в церковь. Когда Коннелл был еще совсем маленьким, Эд выводил его на улицу, стоило тому раскапризничаться.

Таким образом, задача загонять все семейство на мессу ложилась на плечи Эйлин. А она уже и сама не знала, верит ли в Бога. В устройстве мира ей давно уже не виделось никакого Божественного замысла. Может, это профдеформация? Медсестре не так-то легко сохранить веру. Столько людей у нее на глазах ушли из жизни, все по-разному: кто шумно, кто тихо, кто-то бился в агонии, кто-то оставался в полной неподвижности. Начинаешь воспринимать смерть как остановку организма, не более. В последний раз расширяются легкие, в последний раз сердце проталкивает кровь через сосуды, кровь прекращает поступать к мозгу.

Это вовсе не значит, что не надо ходить к мессе. Эйлин считала, что мальчику полезны нравственные уроки, которые он может там получить, да и ради благотворительной работы уже есть смысл посещать церковь, как бы ты ни относился к Богу. Наедине со своими мыслями Эйлин ощущала, что как будто настраивается на некую волну — этой волне и молилась после причастия, стоя на коленях рядом с другими прихожанами, хоть и казалось ей частенько, что она разговаривает сама с собой.

В прошлое воскресенье, Троицын день, проведя службу в последний раз за тридцать лет в их приходе, отец Финнеган представил пастве своего преемника — отца Чаудхари. Все уже и раньше угадали знак грядущих перемен в темнокожем незнакомце, подготавливающем к причастию Святые Дары. За прошедшее десятилетие многих священников-ирландцев сменили латиноамериканцы; теперь вот и уроженцы Индии будут.

С каждым годом Эйлин видела в храме все больше индийцев. Пару месяцев назад семья индийцев купила дом по соседству. Эйлин, естественно, предположила, что они индуисты, и очень удивилась, увидев их в церкви. Она немного задержалась, чтобы не пришлось возвращаться вместе с ними, а когда ночью, лежа в кровати, вспомнила об этом, ей стало стыдно. В следующий раз она специально догнала их у выхода и пошла с ними домой. Приятно было искупить обиду, о которой никто и не знал. После этого Эйлин с легким сердцем предоставляла им возвращаться домой в одиночестве.

Эд был куда восприимчивее к иным культурам. Идя с Эйлин по Гринвич-Виллидж, он восхищался ирокезами окрестных панков, вызывавшими у нее лишь отвращение. Поэтому Эйлин не удивилась тому, что первую обедню отца Чаудхари Эд слушал с особым вниманием. Саму Эйлин жуть пробирала от контраста темной кожи с белоснежным облачением священника и от странного, певучего акцента. Даже испаноговорящие соседи озадаченно переглядывались, будто говоря: «Чужак!» А Эд знай себе улыбался, то скрестив руки на груди, то постукивая себя по ноге церковной брошюркой.

Во время проповеди Эд обычно листал текст литургии — Библия интересовала его в первую очередь как произведение литературы. Однако сегодня он держал брошюрку раскрытой на нужном месте. По крайней мере, отец Чаудхари говорил разборчивей, чем отец Ортис, — тому лучше бы сразу пригласить переводчика-синхрониста.

Проповедь была на тему отрывка из Книги притчей Соломоновых — того, где говорится, что мудрость Божия родилась прежде сотворения земли:

Когда Он уготовлял небеса, я была там. Когда Он проводил

круговую черту по лицу бездны,

когда утверждал вверху облака, когда укреплял

источники бездны,

когда давал морю устав, чтобы воды не переступали пределов его,

когда полагал основания земли:

тогда я была при нем художницею и была радостью всякий день,

веселясь пред лицем Его во все время,

веселясь на земном кругу Его, и радость моя была

с сынами человеческими[16].

Отец Чаудхари закрыл книгу и начал проповедь. Он говорил о вещах, вовсе не связанных с библейским текстом. Если все мы созданы из праха, говорил он, тот же самый прах, то есть космическая пыль, встречается по всей Вселенной. Эта космическая пыль возникла, как можно предположить, во время Большого взрыва. Она общая для нас всех, а значит, все мы в ответе друг перед другом. Эд слушал как зачарованный. Отец Чаудхари говорил о том, что человек — крохотная песчинка в сравнении с огромной Вселенной и это должно напоминать нам о смирении. Он призывал прихожан изумиться чуду пред лицом творения — и в великом, и в малом. Затем процитировал французского иезуита по имени Тейяр де Шарден: «Ему была ясна вне всяких сомнений зыбкость и пустота любой, даже самой благородной теории в сравнении с полнотой и определенностью малейшего факта, взятого во всей его конкретной реальности»[17].

Эйлин никогда еще не видела Эда в таком восторге от проповеди. Он азартно хлопнул ладонью по спинке передней скамьи и заерзал на сиденье — Эйлин уже думала, сейчас вскочит и зааплодирует и ей придется его одергивать.

После службы возле церкви собралась небольшая толпа. Эйлин протолкалась к обочине и тут, оглянувшись, обнаружила возле себя одного Коннелла. Эд остался среди тех, кто ждал своей очереди поздороваться со священником — точно поздравляющие на свадьбе. Это уже слишком!

Эйлин добралась до него, как раз когда Эд протянул руку для рукопожатия.

— Прекрасная речь! — воскликнул он, как будто поздравлял политика после выступления. — Вы откуда родом?

Эйлин чуть со стыда не сгорела, но отец Чаудхари, кажется, обрадовался и с жаром потряс Эду руку. У них завязалась оживленная беседа, а все остальные прихожане терпеливо ждали, пока они наговорятся.

Отойдя подальше от церкви, Эйлин спросила:

— Что все это значит?

— А что?

Коннелл вытащил из кармана теннисный мячик и увлеченно его подбрасывал.

— С каких пор ты интересуешься жизнью священников?

— Он прочел очень качественную проповедь, — сказал Эд.

Коннелл уронил мячик. Эд выскочил на проезжую часть, поймал мяч и принес обратно. Эйлин со злостью похлопывала себя по ладони свернутой в трубку брошюрой.

— Обязательно было расспрашивать, откуда он? Ясно, что из Индии.

— Из Бангладеш.

— Тебе очень важно это знать?

— Я люблю узнавать новое. Перестать учиться — это смерть. — Эд бросил Коннеллу мячик. — Правда, приятель?

Когда пришли домой, Эд застыл столбом на тротуаре. Эйлин махнула Коннеллу, чтобы шел в дом. Мальчик, потоптавшись на месте, послушался. Эд по-прежнему не двигался. Эйлин поднялась на крыльцо, надеясь, что Эд пойдет за ней.

Эд стукнул мячиком о землю и снова его поймал.

— Я видел газету. Объявления, которые ты обвела.

Эйлин, подобрав юбку, присела на верхнюю ступеньку. Ей было неловко, словно ее застали за обнимашками с бойфрендом. Снова глухо стукнул мячик; Эд подхватил его, подставив ладонь.

— Я не хочу уезжать, — сказал Эд. — У нас вполне хороший дом. Соседи все знакомые. Это что-нибудь да значит? И новый священник отличный.

— Он индиец! — выпалила Эйлин. Просто не смогла промолчать. — Оглянись вокруг — что творится в районе!

— Здесь наш дом, — упрямо повторил Эд.

— А это? — Эйлин ткнула пальцем в разрисованную граффити стену многоэтажки напротив.

— И это тоже.

— А помнишь, на Хеллоуин тебя по дороге домой закидали яйцами?

— Дети везде безобразничают.

— А помнишь, как Лину ограбили?

— Никто не живет в вакууме.

— А что было с миссис Коуни? Хочешь, чтобы со мной то же случилось?

— Нет, конечно. То был несчастный случай.

— Больше похоже на убийство.

Эйлин перевела дух. Злость постепенно перекипала в решимость. Нечего с ним спорить. Если надо, она сама все сделает.

— Съездим хотя бы посмотреть. Надо же знать, что предлагают.

Эд покачал головой. С крыльца была видна крошечная пролысинка у него на макушке. Эд перестал подбрасывать мячик, положил руку на лодыжку Эйлин и легонько сжал. У нее словно электрический ток пробежал по телу, как будто Эд через прикосновение делился с ней своей энергией.

— Я не могу объяснить, почему не соглашаюсь. Просто мне правда не хочется никуда переезжать. Бывало у тебя такое чувство, что жизнь уходит, все тебя обгоняют, а ты безнадежно отстаешь? И если бы только мир остановился и никто никуда не спешил, ты смогла бы понять, что к чему? Вот я этого хочу. Чтобы ничего вокруг не менялось.

— Люди меняются, — возразила Эйлин. — Такова жизнь.

— А я возражаю!

Эд сунул мячик в карман и ушел в дом, оставив Эйлин одну на крыльце.

22

Дом, который Эйлин осмотрела первым, стоил девятьсот тысяч — вдвое больше, чем они могли себе позволить. Эйлин все равно поехала его смотреть, просто чтобы в дальнейшем было с чем сравнивать.

Она надела приличный серый костюм, блузку с рюшами и туфли на высоком каблуке. Вдоль длинной круговой дорожки перед домом уже стояли несколько автомобилей: «БМВ», «фольксваген», «ауди». Ей стало стыдно за свой «шевроле-корсика». По крайней мере, машина чистая, — к счастью, одолевшая Эда апатия не лишила его привычки отмывать семейные авто.

Через незапертую входную дверь Эйлин вошла в просторный вестибюль. Мраморные полы, картины по стенам, громадная люстра свисает со сводчатого потолка. Эйлин успела бросить только беглый взгляд — по лестнице уже спускалась переполненная энтузиазмом риелторша. За ней следовала молодая пара — оба одеты куда менее формально, чем Эйлин, и явно чувствуют себя здесь вполне непринужденно. Зря она так вырядилась! Поднимаясь по бесконечной лестнице, Эйлин сняла жакет — все равно в нем было слишком жарко.

— Добро пожаловать! — Риелторша раскинула руки, словно собираясь ее обнять.

Молодые люди были лет на десять-пятнадцать младше Эйлин. Ощущая себя незваным гостем, она мечтала развернуться и броситься к машине.

— Я увидела открытую дверь, — еле выговорила она.

— Конечно, конечно! Мы как раз собирались осмотреть патио. Присоединяйтесь к нам — или, если хотите, просто погуляйте пока по дому.

— Спасибо, я пройдусь, — ответила Эйлин.

Риелторша с парочкой вышли, а Эйлин снова подумала — не уехать ли? Только потом с ума сойдешь гадать, что эти люди о ней скажут. Из кухни доносился неизбежный аромат рагу. Примитивная уловка, но ведь подействовало! Настроение Эйлин невольно изменилось. Она поднялась на второй этаж и с удивлением увидела в спальне еще одну пару, почти своих ровесников, с двумя дочками. Младшая весело подпрыгивала, сидя на кровати. Мать, заметив Эйлин, велела дочери перестать. Муж любовался отменно сработанными оконными рамами. Он смерил Эйлин оценивающим взглядом, словно она была частью обстановки, и улыбнулся. Жена вывела девочек из комнаты, а муж задержался, изрекая глубокомысленные сентенции о каркасе дома с таким видом, как будто ему внимала восхищенная аудитория.

Оставшись одна, Эйлин тоже подошла к окну. Ее машина сверху казалась игрушечной. Птицы и падающие желуди основательно попортили крышу. Надо бы ее заново покрасить...

Эйлин взбила подушку, примятую девочкой, и еле удержалась, чтобы не сесть на кровать. Вдруг навалилась усталость. Эйлин чувствовала себя в пустой комнате как в западне: и заняться нечем, и выходить не хочется, чтобы не столкнуться опять с той молодой парочкой и риелторшей. Откуда-то доносились негромкие голоса. Эйлин вдруг заметила, что у нее колотится сердце, и постаралась выровнять дыхание. Чтобы успокоиться, стала смотреть, как в окно льются солнечные лучи. Погладила кружевное покрывало на кровати. А больше всего успокаивала тишина. Даже на улице не раздавались гудки. Никто здесь не знает, что она обманщица, напомнила себе Эйлин. Может, они сами все обманщики? В том числе и риелторша — строит из себя аристократку, под стать дому, а на самом деле просто выполняет свою работу, за которую ей деньги платят.

Эйлин почти обрела душевное равновесие, как вдруг на глаза ей попались три фотографии в красивых рамках, выстроившиеся возле ночника, будто часовые. У Эйлин внутри все сжалось, хотя, казалось бы, на снимках не было ничего особенного. Семейное фото — скорее всего, снято в отпуске; черно-белая свадебная фотография; и пожилые муж с женой, верхом на лошадях, — муж улыбается во весь рот, сидя в седле спокойно и уверенно. Видимо, решили под старость податься в теплые края. А может, они уже умерли и дом продают наследники. Судя по всему, эти люди прожили хорошую жизнь. Муж и в пожилом возрасте полон юного задора.

Эйлин даже затошнило от волнения. Вот чего Эд не понимает — в таком доме она смогла бы наконец вздохнуть свободней и наладить их общий быт. Стать такой женой, которая не мечется с утра по дому, спеша приготовить еду, пока муж не ушел на работу. Пожалуй, в таком доме можно бы прожить и до самой смерти.

Собрав волю в кулак, Эйлин спустилась вниз. Риелторша с молодыми людьми обнаружились в патио: муж озирал двор, жена с пристальным интересом осматривала гриль. Эйлин, одернув блузку, раздвинула стеклянные двери:

— Мне надо бежать. К сожалению, нет времени посидеть и поговорить.

— Да-да, конечно! — подхватилась риелторша. — Вы взяли наш буклет?

— Дом чудесный, но, боюсь, это не совсем то, что нам нужно.

— У всех свои требования, верно? Иначе все жили бы в одинаковых домах!

— Мы с мужем хотели бы посмотреть другие варианты, в этом же районе.

— Прекрасно, возьмите мою карточку! А сейчас вы где живете?

— В городе.

Формально Квинс действительно входит в состав Нью-Йорка, но Эйлин понимала, что своим ответом создает несколько иное впечатление.

— С удовольствием покажу вам другие дома!

— Спасибо. — Эйлин обернулась к парочке. — Удачи вам в поисках!

— И вам удачи, куда бы ни вел ваш путь, — высокопарно ответил молодой человек.

Эйлин в этом почудилась грубость.


Когда она вернулась домой, Эд лежал на диване в наушниках и с закрытыми глазами. Эйлин постояла возле него, помахала рукой в надежде, что он почувствует, потом зашла к Коннеллу.

Он валялся на полу, прямо в бейсбольной форме. Эйлин залюбовалась — какой он милый! Форма была чуть маловата — за прошедший год Коннелл раздался в плечах и в росте прибавил. Может, нехорошо, что он столько времени проводит в подвале со штангой? Эйлин где-то слышала, что от этого могут быть проблемы с ростом. Однако в последнее время у нее было столько забот. С дурной компанией не связался, и то ладно.

Коннелл догадался снять грязные шиповки, но и вся форма была забрызгана жирной грязью, которую невозможно отстирать.

— Как прошел матч?

— Мы проиграли. Я опозорился. Девять раз подарил базу противнику.

Он подбросил мячик и снова поймал, едва не попав себе по лицу. В последнюю секунду увернулся, не то мяч расквасил бы ему нос.

— Ничего, научишься — станешь играть лучше.

— Зато у меня подача мощная! — похвастался Коннелл, расплывшись в горделивой улыбке.

— Только дверь гаража не погни своими подачами, — предупредила Эйлин. — У меня сейчас лишних денег нет на новую дверь.

Коннелл кивнул.

— Папа пришел за меня болеть.

— Правда?

— Странный он какой-то.

Эйлин сжалась от страха:

— Что такое?

— После игры на меня наорал. Я задержался немножко — помогал убирать мячи и всякое там. Папа пока за машиной пошел. А когда я сел в машину, не знаю, что с ним сделалось. Кричал: «Сколько можно тебя ждать! Сколько можно тебя ждать!»

— Ну... Действительно, не очень хорошо заставлять людей ждать, — неуверенно ответила Эйлин, боясь, что Коннелл услышит, как неискренне она заступается за мужа.

— Не мог же я оставить биты валяться на площадке! Тренер попросил помочь. И не так уж долго я копался, правда! А отец всю дорогу орал не переставая.

— Не обижайся. У папы сейчас тяжелое время.

— Я его не просил меня ждать! Мог бы вообще не приходить.

— Он любит смотреть, как ты играешь.

— Плевать!

— Не надо так!

— Мам, ты его не видела. Он прямо как с ума сошел.

Мяч укатился в сторону. Коннелл не стал за ним тянуться. Так и сидел, упираясь руками в колени, — маленький мужчина, столкнувшийся с жизнью лоб в лоб. Он умный мальчик. Знает, что у других детей бывает хуже — отец или бьет, или вообще ушел из семьи. И все-таки грустно видеть, как рушатся иллюзии. Обычно близость Коннелла с отцом вызывала у Эйлин ревность, а сейчас ей хотелось защитить эту связь между ними.

— Папа всегда злится, когда ему приходится кого-то ждать в машине. Не принимай на свой счет. Наверняка он уже жалеет.

— Полчаса проторчали около дома — он все извинялся.

— Вот видишь!

Однако вечером в постели она стала упрекать Эда:

— Коннелл говорит, ты на него накинулся ни с того ни с сего.

— Сорвался.

— Эд, он же маленький еще.

— Такого больше не повторится.

— Надеюсь. Может, у тебя с отцом были сложности, но мальчик-то не виноват.


Пару кварталов до риелторской конторы Эйлин прошла пешком. Вдруг риелторша в прошлый раз не рассмотрела ее машину? Конечно, рано или поздно хитрость раскроется, но пускай хотя бы поначалу Эйлин воспринимают всерьез. Точно так же в молодости она просила придержать для нее какую-нибудь вещь в магазине. Продавец записывал ее фамилию на бумажке и обещал, что товар столько-то времени будет ее ждать. Эйлин почти никогда не возвращалась за покупкой — ей было довольно сознавать, что желанная вещь хотя бы недолго и хотя бы в теории принадлежала ей. Может, проведя немного времени в дорогих домах, она получит своего рода прививку и ей уже не нужно будет на самом деле там жить?

Контора находилась в центре Бронксвилла. Зажатая меж двух дорогих бутиков, внутри она чем-то напоминала кабинет старого дантиста. Обшитые деревянными панелями стены, синее ковровое покрытие на полу и несколько потертых письменных столов по обе стороны прохода. Здесь Эйлин не чувствовала себя самозванкой. Они были почти наедине, только еще один сотрудник негромко разговаривал по телефону в уголке.

Темные волосы Глории были коротко подстрижены, как у политика. Кое-где проглядывали непрокрасившиеся светлые прядки. Ростом примерно с Эйлин, риелторша была одета в темно-синий костюм и блузку, с виду шелковую. Ослепительно-белые и ровные зубки наводили на мысль о коронках.

Здороваясь, Глория снова протянула сразу обе руки, словно раскрывая объятия. Их этому, что ли, специально учат? И опять подействовало, как тот нехитрый прием с вкусным запахом из кухни.

Риелторша усадила Эйлин за стол.

— Прежде всего давайте обсудим, какой дом вам хотелось бы, хорошо? Вас интересует какой-то определенный архитектурный стиль?

В архитектурных стилях Эйлин разбиралась плохо. Колониальный? Эдвардианский? Тюдоровский? То, что на слуху. Мечты Эйлин о доме в пригороде носили абстрактный характер. Важно, что такой дом символизирует: высокое положение в обществе, уединенность, стабильность.

— Мне очень понравился дом, который я смотрела на прошлой неделе.

Глория удивилась:

— А я думала, он вам не подошел.

— Да, в каких-то частностях не подошел, но во многих отношениях это идеальный дом.

Глория как будто взвешивала, облегчить жизнь Эйлин или еще ее помучить. Потом она улыбнулась:

— Я хочу найти для вас дом, идеальный во всех отношениях!

— Спасибо.

— Простите за вопрос... Вас отпугнула цена?

— Ну что вы! — ответила Эйлин. — Не в деньгах дело.

Глория подняла брови.

— Так, хорошо! — воскликнула она, щелкнув шариковой ручкой. — Для начала мне нужно получить общее представление о том, что искать.

— Конечно.

— Приступим, Эйлин! Фамилия Лири, правильно?

— Да.

— Вы сказали, что живете в городе?

— Верно.

— В каком примерно районе?

— В Квинсе.

— О, в Квинсе есть очаровательные уголки! Мой брат живет в Дугластоне.

Дугластон — совершенно другой мир. Эйлин помолчала, собираясь с духом.

— Мы — в Джексон-Хайтс.

— Какой-нибудь кооперативный комплекс? — Глория одобрительно изогнула бровь. — Говорят, там очень красиво.

— У нас свой дом, — сказала Эйлин. — На три семьи.

— Отлично. — Глория сделала пометку в блокноте. — И вы хотите переехать именно в Бронксвилл или просто куда-нибудь в этом районе?

— В Бронксвилл.

Глория так и засияла:

— В Бронксвилле чудесно, правда? Когда муж купил здесь дом, я думала, что умерла и попала в рай!

— Я когда-то работала в больнице Святого Лаврентия. Давно, но до сих пор помню, как мне здесь нравилось.

— Значит, вы одобрили дом, который смотрели в прошлый раз. А что именно вас больше всего привлекло?

— Размеры.

— Сколько вам нужно спален? Три, четыре, пять?

— Как минимум четыре, — ответила Эйлин, ткнув наугад посередине, словно запойный пьяница.

— Отлично! Кое-что проясняется. А какой ценовой диапазон вас устроит?

Эйлин ненадолго задумалась.

— Это смотря кого спрашивать — меня или мужа.

Глория рассмеялась:

— За это мы их и любим, верно? Мужчинам безразличны жилищные условия, было бы где голову приклонить. Если честно, я все время уговариваю мужа переехать в дом попросторней. Что тут плохого, если средства позволяют? Ваш муж работает на Уолл-стрит? На поезде очень удобно.

— Он преподает в колледже.

Снова пауза, и снова Глория производит какие-то мысленные подсчеты.

— Значит, четыре спальни. Поближе к станции или это не имеет значения? Он преподает в городе? В Нью-Йоркском университете? Или в Колумбийском?

— Мы оба водим машину, — коротко ответила Эйлин. — Муж преподает в местном колледже Бронкса.

— Хотите жить поближе к школе?

— Не обязательно. Мой сын Коннелл будет учиться в городе. — Помолчав для пущего эффекта, Эйлин добавила: — В Реджисе[18].

Она надеялась, что эта подробность окружит ее защитным куполом престижа, — и в самом деле, Глория уважительно повела бровью.

— О, должно быть, у вас очень способный мальчик! — И тут же проткнула купол булавкой. — Мой муж там учился. Только и говорит о своих школьных годах, я уже устала слушать. У нас-то одни девочки. Был бы сын, непременно туда же его отправила бы.

Эйлин еле удержалась, чтобы не одернуть нахалку. Нельзя «отправить» сына в Реджис: он сам сдает экзамен в ноябре, а ты молишься и ждешь письма с приглашением на собеседование, а после собеседования молишься, чтобы его приняли. В буквальном смысле молишься, даже если в жизни ни о чем не молилась. Потом вы с мужем прибегаете смотреть, как ваш сын, сидя за обеденным столом, вскрывает конверт и читает, что поступил, а когда он говорит, что не хочет учиться среди ботанов, да еще и в мужской школе, вы отвечаете, что нет, он будет там учиться, когда-нибудь вам за это спасибо скажет, и на его губах мелькает затаенная улыбка, хоть он и притворяется недовольным. А потом ты говоришь: «Бабушка с дедушкой гордились бы тобой», и словно камень снимают у тебя с души, потому что хоть часть твоего долга родителям наконец-то отдана. И ты видишь: он все-таки понимает, хотя бы отчасти, как много все это для тебя значит. Что дело не только в нем одном. И кажется, отец стоит у тебя за плечом и молча одобрительно кивает, и твоя мама, вечная загадка, тоже смотрит и улыбается, думая о том, что ждет этого мальчика впереди — как и всех их, живых и мертвых.

— А какой ценовой диапазон для вас будет самым подходящим? В пределах миллиона? Или больше?

Эйлин вычислила, что может потратить самое большее четыреста тысяч долларов. После продажи дома в Джексон-Хайтс и уплаты всех налогов и сборов денег должно хватить на первый взнос, но четыреста тысяч — это максимум. «В пределах миллиона» — это очень мягко сказано, однако именно так и ответила Эйлин.

— Что еще мне следует учесть?

— Мне нужно, чтобы дом хорошо смотрелся с улицы, — сказала Эйлин. — Большой, импозантный дом. Чтобы он буквально притягивал к себе.

В воскресенье после мессы Эд в кои-то веки не лег на диван, а собрал еду для пикника и повез семью на их любимое место, поблизости от аэропорта Ла-Гуардия. Эйлин расстелила на траве одеяло, и они принялись за странные спартанские сэндвичи, приготовленные Эдом: хлеб с индейкой, и больше ничего — ни горчицы, ни майонеза, ни листиков салата или помидорных ломтиков. Даже сами сэндвичи не разрезаны пополам на треугольники.

Давно уже они не выбирались на природу вот так, всей семьей. Эйлин хотелось тихо посидеть со своими мужчинами, но Коннелл вытащил бейсбольные перчатки и принялся скакать, точно молодой мустанг. Эд встал с ним поиграть.

Солнце выглянуло из-за тучки. Самолеты, поблескивая в небе, с глухим рокотом исчезали вдали. Легкий ветерок освежал разгоряченную кожу. Бывают иногда среди обыденности такие вот идеальные минуты. Эйлин хотелось сохранить все это в памяти: кисловатую сладость похрустывающего на зубах яблока, запах травы... Эйлин уже замечала, что память можно обмануть. Если остановиться и мысленно сказать себе: «Это не сон!» — происходящее запомнится необыкновенно отчетливо.

Эд стоял, слегка набычившись, в ожидании подачи — хотя, если нужно, вбок отпрыгивал с неожиданной резвостью. Рубашка на пуговицах и брюки со стрелкой — не самая лучшая спортивная одежда, однако Эд не сдавался. Коннелл спешил вернуть мяч, едва тот коснется перчатки, и от этого страдала точность броска. Начали они с маленького расстояния, но Коннелл потихоньку отступал все дальше. Эд бросал, размахнувшись, по широкой дуге, а Коннелл — по прямой. Иногда, если Коннелл переусердствует, Эду приходилось мчаться за мячом, чтобы тот не вылетел на шоссе. По обе стороны лужайки стояли припаркованные машины, и Эйлин беспокоилась — не хватало только разбить кому-нибудь стекло, тогда вся идиллия насмарку. Эд крикнул Коннеллу, чтобы тот подошел ближе. Мальчишка сперва уперся, но Эд махал рукой, пока он не сделал пару шажков вперед. Теперь они стояли почти как в самом начале. Эд велел Коннеллу бросать не так сильно:

— Помедленнее! Мы же не на чемпионате, просто развлекаемся.

— Пап, я не сильно бросаю! — ответил Коннелл.

Но Эйлин видела — он бросает в полную силу. Хотя Эду пока удавалось принимать все подачи, он смотрел на летящие к нему мячи почти со страхом.

— Помедленней! — повторил Эд более резким тоном.

— А что? Не поймаешь?

Коннелл так размахнулся, что Эд отступил в сторону, пропуская мимо себя мяч, мчавшийся на него, точно сжатый кулак. С упреком глянув на сына, он отправился подбирать мяч.

— Прекрати! — сказала Эйлин, как только Эд отошел подальше. — Папа сказал: бросай не сильно.

— Да я вполсилы бросаю!

— Делай, как папа говорит!

— Ладно тебе, мам.

Тут вернулся Эд — скорее растерянный, а не сердитый. Беспощадная логика подростка поставила его в ситуацию естественного отбора. Поколебавшись, он бросил Коннеллу мяч — тот поймал его в прыжке.

Мяч не успел еще вылететь из руки Коннелла, а Эйлин уже заметила ярость, затаившуюся в теле мальчика подобно сжатой пружине. Поразителен момент физического превращения мальчика в мужчину. Эта неумолимая жажда вырваться вперед, смести с дороги предыдущее поколение и расчистить место новому. Величественно и в то же время жутко. Ее мужчины сойдутся в поединке, и ни тот ни другой не выйдет из этой схватки без потерь.

Может, Коннелл все еще злился из-за того, как отец наорал на него в машине. Может, его раздражало, что отцу сложно отражать его удары. Может, дело в том, что Эд проигрывал по сравнению с другими отцами. Он не просто старше, он еще и старомоден — однако бейсбол всегда объединял их с сыном. Возможно, Коннелл не вынес, что возрастные перемены затронули и этот их общий ритуал. Какая бы ни была причина, он вложил всю свою злость в очередной бросок. Эйлин тихонько ахнула.

Мяч несся с такой скоростью, что Эд застыл, даже не пытаясь уйти с траектории. Время словно замедлилось, и Эйлин вдруг поняла, что у ее мужа с недавних пор возникли проблемы с моторикой. Его рука не поспевала за командами мозга. Даже на расстоянии было видно, как у него расширились глаза. Мяч врезался Эду прямо в грудь. Эд пошатнулся и упал — сперва на задницу, а потом растянулся плашмя.

Эйлин, вскрикнув, бросилась к нему. Коннелл тоже. Пока она добежала, мальчик уже стоял на коленях рядом с Эдом и что-то ему говорил. Эйлин оттолкнула сына в сторону. Эд держался за грудь, как будто ему стало плохо с сердцем. Коннелл сбивчиво извинялся и тянулся поближе к Эду. Эйлин снова его оттолкнула. Тут Эд ее саму отстранил и приподнялся на локтях:

— Прекратите, у меня все в норме! Дайте встать.

Он встал, а Эйлин замахнулась на Коннелла, да так и застыла с поднятой рукой. Все трое словно окаменели скульптурным барельефом. Рука Эйлин чуть вздрагивала. Коннелл, кажется, тоже дрожал в ожидании удара. Эйлин отвесила сыну пощечину.

— Мальчик просто еще не знает своей силы. — Эд мягко перехватил ее зудящую от удара ладонь.

Потом он подобрал мячик с земли.

— Идем, продолжим игру!

— Давайте лучше посидим, — прошептала Эйлин.

— Мы не доиграли.

— Можно и не доигрывать, — сказал Коннелл, обращаясь только к Эду. На Эйлин он не смотрел.

— Всего несколько бросков осталось.

— Эд! — взмолилась Эйлин.

Она могла себе представить несколько вариантов развития событий, и от каждого становилось дурно.

— Ты садись, посиди. — Он хлопнул по своей перчатке. — Коннелл, давай!

Коннелл нехотя поплелся на исходную позицию. Эд бросил ему мяч. Коннелл вернул подачу.

— Жестче! — велел Эд.

Коннелл снова бросил вполсилы.

— Жестче! — заорал Эд. — Давай, от души!

Вечером, лежа в постели, Эйлин увидела на груди Эда, в вырезе майки, отметину от бейсбольного мяча. Провела по ней рукой. Эд взял ее запястье, поднял его как-то странно — вертикально вверх, словно крышку от масленки, — и отвел в сторону.

Оба молчали, лежа на спине и вытянув руки по швам, точно мумии, не соприкасаясь ни единым дюймом. У Эйлин рука все еще как будто мелко дрожала после той пощечины.

Как бы они ни спорили, даже ссорились, спальни это никогда не касалось. Здесь Эйлин могла высказать то, что ей больше нигде не удавалось выразить. Медсестры из ее отделения очень бы удивились, увидев, как она сворачивается в клубочек под боком у мужа. Она понимала, что старомодна в своей привычке всегда ждать, когда он сделает первый шаг. Правда, Эд всегда его делал без колебаний. Прикосновение — надежная, прочная скала в предательской трясине слов.

— Я должна признаться, — начала Эйлин. — Вчера я сказала, что пойду к Синди, а на самом деле ездила смотреть дома.

Эд, сердито покосившись на нее, закрыл глаза, будто спит.

— Не понимаю, что ты так зациклилась на переезде, — проговорил он. — Мне и здесь хорошо.

— Да что ты говоришь? Ты вообще не «здесь». Целыми днями лежишь на диване, уши наушниками заткнешь — и считай, что в камеру сенсорной депривации залез. Не слышишь, как машины на улице гудят и магнитолы надрываются. За продуктами в магазин я хожу — тебе не нужно толкаться в супермаркете и объясняться с девчонками на кассе, которые ни слова не понимают по-английски. Ты не женщина, можешь не бояться ходить по улицам, когда стемнеет.

— Время сейчас неподходящее для переезда.

— Самое подходящее! Коннелл окончил школу. Мало мы мучились в этой кошмарной дыре?

— Господи! — Эд резко раскрыл глаза. — Что с тобой такое?

— До сих пор я как-то терпела, а сейчас все это на меня так давит, что голова вот-вот лопнет.

— Я тут собрался привести себя в порядок. Отдохнуть, набраться сил, — заговорил Эд, словно все это время думал совсем о другом. — В последнее время меня тревожит, что я столько всего не успел в своей жизни. Эта стопка пластинок не давала мне покоя. И я решил — надо что-то делать, пусть даже это не понравится вам с Коннеллом и стадам твоих щебечущих подружек.

Да как он смеет еще говорить о ее подругах! Она им ни словом не обмолвилась о его закидонах — боялась услышать их комментарии.

— Пора хоть немного пожить для себя, — изрек Эд.

Эйлин должна бы рассердиться. «Пожить для себя»? А как же все то, чем она пожертвовала, чтобы он смог доучиться? Но речь Эда звучала как-то заученно. Фальшивая нота дребезжала, словно гнилой зуб, шатающийся в десне. Кажется, Эд сам себе не верит?

— Я не могу вечно так жить, — сказала Эйлин.

— Скоро лето. У меня будет больше свободного времени, смогу заняться ремонтом. У меня куча планов. Переоборудую гараж, можно даже заново покрасить дом.

— А можешь ты вернуть наших прежних соседей? И шум на улицах прекратить? — Эйлин зло усмехнулась. — В смысле, для нас. Ты-то от шума прекрасно сумел отгородиться! Можешь ты нам дать нормальный газон перед домом?

— Тебе бы отдохнуть надо. Не накручивай себя.

— А ты меня не учи! Сам уже с ума сходишь. Если подумать, с этого все и началось — ты просто съехал с катушек.

— Теперь будет лучше.

Эд протянул руку — погладить Эйлин по голове. На этот раз уже она отодвинулась.

— Я тебя прошу: съездим со мной. Просто посмотрим. Так неприятно ходить везде одной.

— Какой смысл смотреть, если мы все равно никуда не переезжаем? Я здесь все отремонтирую.

Как маленький, честное слово! У нее что-то надломилось внутри.

— Если хочешь остаться здесь — оставайся, — медленно выговорила она. — А у меня больше нет сил.

— Я тебе говорю — я не могу никуда ехать.

— Эд, нельзя все время убегать от жизни. Обратно в чрево матери не спрячешься!

— Не будь такой стервозой!

Ни разу в жизни Эд не сказал ей грубого слова. Эйлин уставилась на него бешеным взглядом.

— Прости! Я не хотел...

— Не смей! — прошипела Эйлин сквозь стиснутые зубы. — Хочешь так разговаривать со своей женщиной — заведи любовницу! Это тебе нужно? Отсюда все философские завихрения? Не можешь расстаться с какой-нибудь местной чикитой?

Эд повернулся на другой бок:

— Спокойной ночи.

Хочет молчать — она первой заговаривать не станет. Эйлин вертела на опухшем пальце обручальное кольцо, неприятно врезавшееся в кожу. Готовила на ужин солонину — и вот пожалуйста, пальцы распухли, как сардельки. Кольцо никак не снимается! По правде сказать, кольцо не так уж ей мешало, а просто хотелось, чтобы в эту минуту ничто их с Эдом не связывало, пусть даже он об этом никогда не узнает.

— Ты не права, — сказал вдруг Эд. Его рука легла на спину Эйлин ровнехонько между лопатками. — Нет никакой другой девушки. Ты у меня единственная. Обожаю тебя, знаешь ведь.

Эйлин, не оборачиваясь, рассматривала ручки комода.

— Почему тогда ты не хочешь сделать, как я прошу?

Эд так хлопнул ладонью по матрасу, что кровать затряслась.

— Я не могу! Сейчас — не могу. Мне просто нужен покой.

— Так для этого и существуют пригороды! Для спокойной жизни.

Эд промолчал.

— Милый, скажи, с тобой правда все в порядке? Ты сам не свой в последнее время.

— Все нормально. Просто тяжелый год выдался.

Они еще немного полежали в молчании. Наконец Эйлин повернулась к Эду лицом:

— Мы же не прямо сейчас переезжаем. До этого еще несколько месяцев. Может, больше года.

— Я не могу, и все! — Эд стукнул кулаком по подушке. — Ты меня не слышишь?

Эйлин принялась вертеть выпуклый цветочек на ночной сорочке, чтобы заглушить обиду. Почему он себе позволяет разговаривать с ней таким тоном?

— Я все равно буду искать варианты, но продавать дом без твоего ведома не собираюсь. Эд, мне нужно твое согласие.

— Летом я постараюсь заняться ремонтом. Может, тогда ты все-таки решишь остаться.

— Ремонтируй, если тебе охота. Только не думай, будто это что-то изменит. Капля в море.

23

Глория возила Эйлин на своей машине. В одном доме оказалось шесть спален — Эйлин такого и вообразить не могла, даже в самых необузданных мечтах. Ей хотелось выпроводить Глорию и улечься спать на полу в хозяйской спальне, а потом всю ночь бродить по дому, как ночной охранник обходит пустое учреждение. Глория перечисляла достоинства дома, а Эйлин машинально поддакивала: не требовалось разбираться в специальных терминах, чтобы понять все его великолепие. Изысканный вкус был виден буквально во всем: в резных деревянных панелях, в сдержанных тонах гранитных столешниц.

Когда они снова вышли на улицу, голова у Эйлин слегка кружилась.

— Я хочу осмотреть как можно больше домов! Хочу представить общую картину.

Глория держалась точно соучастник заговора, и Эйлин позволила себе расслабиться. Поначалу ей было совестно даром отнимать у риелторши время, но Глория проявляла чудеса терпения, и Эйлин решила положиться на ее профессионализм. Каждый раз по дороге к очередному дому Глория сообщала, какую цену за него хотят и насколько ее можно сбить. Было ясно, что Глория рассчитывает по реакции Эйлин вычислить пределы ее реальных возможностей, поэтому Эйлин очень старалась ничем себя не выдать. Просто без конца восхищалась роскошными интерьерами, ухоженными газонами, безупречными патио и громадными окнами, из которых когда-нибудь, теоретически, можно будет смотреть, как играют возле дома внуки. И повторяла: «Ах!», «Боже мой!» и «Какая красота!» — лишь бы Глория не догадалась, какое чувство она испытывает на самом деле. Страх. Всепоглощающий ужас.

Они садились в машину Глории и, поболтав несколько минут, отправлялись притворяться дальше. Так, словно в тумане, проходило полдня.

После пятого или шестого дома Глория, уже взявшись за ключ зажигания, задержала руку:

— Увлекательно, правда?

— Безумно увлекательно! — согласилась Эйлин. — Я могла бы хоть до вечера смотреть!

— Да, но все-таки надо наметить какие-то конкретные условия.

— Очень трудно выбрать. Все такие красивые! Не представляю, как можно расстаться с таким домом?

— Наверняка следующий вам понравится, — решительно объявила Глория. — Даже не буду показывать документацию. Меня интересуют ваши непосредственные впечатления. Хочу понять, что именно может вас привлечь.

Дом, к которому они подъехали, поразил Эйлин. Из серого кирпича, в колониальном стиле, с центральным холлом — она уже выучила, что это означает. От шоссе его отделял пологий травянистый откос. Узкие черные ставни, просторное крыльцо, и на первом этаже — окна от пола до потолка. По площади — раза в три больше ее нынешнего дома. Пока осматривали внутренние помещения, Эйлин старательно восторгалась всем подряд. Затем Глория вывела ее на крыльцо.

— Присядем, если вы не против?

— Нет-нет, нисколько!

Эйлин устроилась в белом кресле-качалке, Глория присела на ступеньку. Сидеть здесь было в точности так же приятно, как это казалось из машины.

Глория вытащила пачку сигарет.

— Я закурю, можно?

Эйлин кивнула.

— Обычно я не курю в присутствии клиентов. Знаете, как тяжело?

— Не стесняйтесь, пожалуйста.

— С вами мне легко, уютно, — сказала Глория.

Эйлин опустила глаза. Глория, как и она сама, — работающая женщина. И туфли у нее слегка потертые, и маникюр себе явно делает сама. Что подумал бы отец Эйлин о спектакле, который устроила дочка? У нее задрожали губы.

— Когда я сказала, что нас устроит цена в пределах миллиона... Это было не совсем реалистично.

— А какая сумма вам больше по душе?

— Вам не понравится.

— Я готова работать при любых условиях. Просто нужна отправная точка.

— Я вообще не знаю, уговорю ли мужа переехать.

— Посмотрите на себя — вы такая красавица! Как вы захотите, так и будет.

— Спасибо, — пробормотала Эйлин.

От тоски закололо в груди, словно кто-то магнитом вытягивал из нее колючие железные опилки.

— Все-таки какой ваш потолок? Восемьсот, семьсот тысяч?

Эйлин стало не по себе от такой прямоты. Как будто риелторша поднесла к ее лицу фонарь и может рассмотреть все дефекты кожи.

— Скорее четыреста. В крайнем случае — пятьсот.

— Угу... — Глория, выпустив струйку дыма, затушила окурок о ступеньку. — Угадайте, сколько просят вот за этот дом?

— Восемьсот.

— Девятьсот пятьдесят, — объявила Глория со смехом, будто называя вес посетителя на ярмарке. — Так, придется пересмотреть нашу стратегию.

— Простите, что зря потратила ваше время, — несчастным голосом выговорила Эйлин.

— Слушайте, давайте напрямик. Сколько-то времени мы действительно потратили впустую. Ничего страшного! Я люблю смотреть разные дома. И для вас найду подходящий. Такой, против которого ваш муж не сможет устоять.

Они договорились о новой встрече на следующей неделе и обнялись на прощание. Какое счастье, думала Эйлин, что эта женщина, держа ее судьбу в своих руках, не унизила ее, хотя могла.


Эйлин записалась на электроэпиляцию в своем обычном салоне на Манхэттене. Идти не хотелось, но записаться всегда было сложно, а Эйлин страшно тревожили волоски на верхней губе и на подбородке. Неужели это первые признаки более серьезных изменений? В последнее время ее иногда беспокоил непривычный зуд на коже, а иногда бросало в жар — Эйлин отказывалась даже про себя называть это приливами. И грудь стала чуточку менее упругой. Месячные у нее всегда приходили нерегулярно, так что здесь трудно было делать какие-либо выводы, а вот головные боли в последнее время случались чаще. Хотя у кого бы при такой жизни голова не болела! Эйлин не собиралась прятать эту самую голову в песок, но не была готова признать наступление возрастных перемен без более убедительных доказательств. А пока она будет бороться за свою красоту!

Эйлин поехала на метро, чтобы не застревать в пробках. Когда возвращалась домой, на платформе было настоящее столпотворение, и в вагоне тоже не лучше. На каждой остановке входили еще люди, усиливая давку. Только после Семьдесят четвертой улицы поезд начал понемногу сцеживать пассажиров на пересадках. От станции на Восемьдесят второй улице надо было идти пешком. Все ужасы нового времени здесь просто бросались в глаза. Когда-то эта улица была жемчужиной района. Косые деревянные вставки на оштукатуренных фасадах придавали ей тюдоровское очарование — тюдоровский стиль Эйлин тоже уже научилась узнавать. А сейчас по всей улице бродят какие-то хулиганы, вместо уютных семейных магазинчиков — лавчонки с какой-то дребеденью. Старинные фасады изуродованы дешевыми вывесками. Исчезли чудесные круглые уличные фонари — а на Пондфилд-роуд они сохранились до сих пор; отчасти из-за них Эйлин так тянуло в Бронксвилл. Там время как будто остановилось.

Навстречу Эйлин, занимая всю ширину тротуара, двигалась компания молодых людей в спортивных куртках и бейсболках. Кажется, латиноамериканцы, хотя кто их разберет. Один шел впереди всех, задом наперед, бурно жестикулируя; остальные смеялись и что-то одобрительно выкрикивали. Столкновение было неизбежно, если только Эйлин не сойдет на проезжую часть, — а она этого делать не собиралась. Она имеет полное право ходить по тротуару! Остановившись и на всякий случай выставив перед собой руку, Эйлин ждала, что компания обтечет ее, как вода обтекает камень. Парень, идущий спиной вперед, не заметил вовремя предостерегающих взглядов приятелей и налетел на Эйлин.

— Прошу прощенья! — сказала она резче, чем следовало бы.

Парень стремительно обернулся, принимая защитную стойку, словно в карате. Разглядев Эйлин, он опустил руки.

— Извините, дамочка!

Его приятели тихонько заржали. Эйлин понимала, что нужно молча идти дальше. Она инстинктивно боялась таких вот компаний. Наслушалась разных жутких историй. Но ее захватила волна праведного гнева.

— Между прочим, тротуар — для всех!

— Извините, — повторил юноша. — Я нечаянно.

Два раза извинился! Эйлин понимала, что надо бы на этом и остановиться. Они могли просто удрать, смеясь над придурочной белой теткой. Еще и обложили бы ее издалека. И все же Эйлин взбесило такое небрежное извинение. Она этого молодого человека научит, как себя вести, раз больше никто не удосужился.

— Надо смотреть, куда идете! Мимо вас не протолкаться.

— Как скажете, — ответил он сдержанно, словно тигр, изготовившийся к прыжку.

— Это и мой район тоже! — продолжала Эйлин. — Понаехали тут! Не думайте, что я сдамся без боя!

Один из стоявших поодаль шагнул вперед. Эйлин знала, что сейчас услышит: «Иди на хер, белая шлюха!» Но тот, что на нее налетел, остановил приятеля, протянув руку:

— Ты погоди. Слушайте, я же извинился. Я нечаянно вас толкнул. И я не «понаехали», я здесь родился. Никто у вас район не отнимает. Места всем хватит.

Эйлин поразило, что он так связно и логично рассуждает. Он раздвинул приятелей в стороны, освободив проход для Эйлин. Она торопливо двинулась дальше, на ходу обдумывая случившееся. Как неожиданно все обернулось... Мальчик-то воспитанный, нельзя не признать. Ей хотелось забыть эту встречу, тревожившую больше, чем грубость и хамство. Здесь таилась картина будущего — намек на то, что взгляды Эйлин устарели.

За ужином она рассказала своим об этом случае. Только представила дело так, словно вместо неожиданно тактичных извинений услышала те ожидаемые грубости, которые так и не прозвучали, — такая версия была ближе к привычной реальности.

— Чего я только не наслушалась... Не стала бы повторять, даже если бы Коннелла здесь не было.

Она понимала, что поступает непорядочно, однако без труда оправдала себя в собственных глазах. Всей семье будет лучше, если они переедут в Бронксвилл. Однако Эд не выразил свое рыцарское возмущение настолько бурно, как она ожидала. От этого Эйлин еще больше разозлилась на хулиганскую молодежь. Через пару дней она уже была уверена, что они в самом деле говорили все то, что она придумала. А что — ведь могло же такое быть? Память странные шутки шутит иногда.

На этот раз Эйлин оставила машину прямо перед агентством. Глория поздоровалась с ней запросто, без дежурных восторгов. Некий рубеж был перейден. Минута откровенности сблизила их, и теперь Глория приступила к поискам дома не формально, а с искренним увлечением.

По дороге к очередному дому Глория перечисляла положительные моменты, а вслед за тем доверительно рассказывала о неизбежных недостатках, словно говоря: видите, я ничего не скрываю. Затем начинался собственно осмотр. Сегодняшние дома даже могли бы понравиться, если бы не память о предыдущих. Конечно, район получше ее нынешнего, но какой разительный контраст! Вместо пяти спален — три, вместо мраморных полов — линолеум, вместо дерева — ДСП, а если и натуральная древесина, то в таком состоянии, что уже не отреставрируешь, нужно полностью менять. Вместо просторных вестибюлей — крохотные прихожие, не лучше, чем в ее теперешнем жилище. И вместо потрясающе светлых комнат с высокими потолками и огромными окнами — слишком привычная полутьма. С понижением цен на дома поникли и надежды Эйлин.

Глория заметила перемену в ее настроении и принялась всячески напирать на скрытые достоинства той или иной недвижимости, но Эйлин и слушать не хотелось. Выходило, что они с Эдом поселятся через дорогу от желанных особняков, станут общаться с их владельцами, но сами в таком же доме обитать не смогут. Столько лет они жили душа в душу, вырастили здорового, счастливого ребенка — многие женщины о такой судьбе только мечтают. Эйлин почувствовала себя постыдно меркантильной, когда у нее едва только мелькнула мысль: а как сложилась бы ее жизнь, выйди она замуж за другого? И все-таки мысль не уходила. Вот она, плата за самоуважение: сидишь в машине возле дома, которого не можешь себе позволить, и делаешь вид, будто этот дом тебя чем-то не устраивает.

Настроение окончательно испортилось. Надо было хотя бы выразить благодарность Глории за ее терпение и доброту.

— Видимо, у меня были завышенные ожидания, — вздохнула Эйлин. — С теми деньгами, что я могу потратить, мне не найти того, что хочется.

— За эту цену есть довольно приятные дома, — возразила Глория.

— Они похожи на тот, где я сейчас живу. И расположены на самой окраине района. Неизвестно, какая обстановка там сложится в будущем. А мне нужен дом, где я бы смогла провести остаток жизни. И чтобы не приходилось постоянно оглядываться через плечо. Иначе можно с тем же успехом остаться в Джексон-Хайтс.

Дома, которые они сегодня смотрели, располагались на границе между сравнительно обеспеченными районами и кварталами победнее. Как-то так получалось, что эта же линия разделяла белое и чернокожее население. Не то чтобы Эйлин не хотела видеть вокруг черные лица. Но она опасалась мстительности чернокожих, их стремления к возмездию. Также ее пугал растущий уровень преступности. Не было никакого желания вновь наблюдать, как деградирует ее район, и хранить память о прошлом, подобно монаху, который оберегает свитки с летописями исчезающего народа.

— Погодите, не опускайте руки! — уговаривала Глория. — Может, попробуем еще?

— Конечно, — ответила Эйлин.

24

В те дни, когда у Коннелла не было матча или тренировки в детском спорткомплексе «Элмджек», он шел в парк на Семьдесят восьмой улице, хотя и побаивался слегка. Здесь играли в софтбол — без отбора по уровню мастерства, участвовать могли все желающие. Во время игры Коннелл чувствовал себя под защитой. Приходили играть белые парни лет двадцати, в банданах и тренировочных штанах, врубали на полную мощность классический рок, а в перерывах между софтбольными матчами играли в хоккей на роликовых коньках и пили пиво, пряча бутылки в бумажные пакеты. Почему-то работать во второй половине дня им не требовалось. Ровесницы Коннелла от них были без ума.

Ему нравилось играть со старшеклассниками — они не возмущались при каждой его ошибке. И вот он перебрасывается мячом с каким-то парнем, а тут к нему приближается Бенни Эрасо, такой походочкой, словно у него в каждом кармане по кирпичу. Бенни еще год назад вышибли из школы Святой Иоанны Орлеанской. Теперь он перешел в «Ай-Эс-145». В пятом классе Коннелл помогал ему по математике — давал списывать домашку и подглядывать в контрольные. Младший брат Бенни, по имени Хосе, до сих пор учился в школе Святой Иоанны и вместе с другими иногда подкарауливал Коннелла после уроков.

— Ты бы думал хоть немного, что о тебе говорят, — сказал Бенни.

— А что?

— Пацаны говорят, что ты слабак.

Бенни был в спортивной майке с эмблемой «Чикаго буллз»[19], на верхней губе у него пробивались усики, и от него разило одеколоном.

— Надо же, оказывается, обо мне говорят.

— Я просто предупредил.

— Я не слабак, — сказал Коннелл.

— А люди болтают нехорошее. Ты бы озаботился все-таки.

— Спасибо за предупреждение. — Коннелл подхватил мяч.

— Давай после игры пойдем со мной. Тебе нужна нормальная кликуха.

— У меня уже есть. — Он сам не знал, почему это говорит.

Бенни посмотрел недоверчиво:

— Да ну? Правда, что ли?

— Угу.

— И какая?

Пришлось быстро соображать.

— ЛДР. — Это сокращение первым пришло на ум.

— Встречал такую.

— Только никому не говори, — струсив, предупредил Коннелл.

— А что это значит?

Снова пришлось включать мозги.

— «Людские души ранимы», — сказал Коннелл.

Бенни обдумал его ответ.

— Глубоко.

— Рад, что нравится.

— Если кто услышит, что ты его кликуху присвоил, капец тебе.

— Она моя, правда.

— Потом нарисуешь, — сказал Бенни. — Я только к маме смотаюсь.

— Я больше на стенах не рисую, — ответил Коннелл, стараясь говорить с достоинством.

— А чё так?

— Один раз чуть не попался.

— Зассал?

— Нет, просто озаботился, что обо мне говорят. Родители, в смысле, — попробовал пошутить Коннелл.

Бенни толкнул его так, что Коннелл попятился. Парень, с которым он играл, уже ушел.

— Я серьезно! — заявил Бенни. — Пацаны говорят, что ты слабак. Учти.

Коннелл понимал, что сейчас сделает глупость, и все-таки не удержался — закатал рукав и напряг мышцы:

— Слабак, значит?

Бенни вытащил из кармана складной нож.

— А то не слабак? — тихо спросил Бенни. — Повтори.

Коннелл молчал.

— Скажи еще раз, что у тебя своя кликуха есть. Скажи мне, Конни.

Бенни сдавил рукоять ножа, чтобы выскочило лезвие, потом снова его закрыл, но убирать сложенный нож не стал, так и держал в руке.

— Чего ты от меня хочешь? — От страха у Коннелла отшибло соображение.

— Скажи: я трус и обоссался, потому что педик.

— Я трус... — Тут Коннелл замолчал.

Произнести вслух остальное язык не поворачивался.

— Договаривай!

— Я трус и обоссался...

Бенни снова показал ему нож:

— Все полностью говори!

У Коннелла что-то сжалось в животе.

— Я трус и обоссался, потому что педик.

Бенни чуть не подавился от хохота.

— Ну ты лучше такого не говори все-таки, а то совсем уважать не будут! — Он спрятал ножик в карман. — Как будто я стал бы тебя резать.

Бенни сделал вид, что хочет его пихнуть. Коннелл шарахнулся, и Бенни опять заржал:

— Не бери чужую кликуху, если жить хочешь. Огребешь так, что мама не горюй. Ладно, урок окончен.

По дороге домой Коннелл без конца повторял про себя слова, которые покорно произнес: «Я трус и обоссался». Отец лежал на диване в наушниках. Коннелл постоял, глядя на него сверху вниз. Отец мерно водил указательным пальцем в воздухе туда-сюда, крепко зажмурившись, как будто напряженно высматривал что-то, видимое только в абсолютной темноте. Когда в наушниках звучало приглушенное крещендо, он с такой силой взмахивал рукой, что даже чуть приподнимался на своем ложе. А когда музыка стихала, он лежал неподвижно, все так же зажмурившись, только грудь поднималась и опускалась в такт дыханию.

Бросив школьную сумку на стол, Коннелл отправился вниз, в подвал. Там прибавил на штангу по десятифунтовому диску с каждой стороны и улегся на скамью. «Поднимай, слабак!» — велел он сам себе, но не смог оторвать вес от пола. Тогда он снял добавочные диски и начал поднимать штангу, делая перерывы на счет десять.

Вдруг ему пришло в голову, что можно было и отшутиться. Сказал бы: «Я не трус, но я боюсь». Всегда у него так — хороший ответ придумывается слишком поздно. Отец это называет по-французски: esprit d’escalier — остроумие на лестнице. Тем, кто умеет с ходу отбрить, не приходится бояться, что их будут обзывать жирдяями, или зубрилами, или педиками. Для этого нужно всего лишь немного злости. Чтобы по-настоящему захотелось выставить своего собеседника идиотом. А ему не хочется. В глубине души — а может, даже и не в глубине — он знал, что действительно трус. Наверное, поэтому так легко согласился повторить то, что требовал Бенни.

Наверное, это из-за отца он такой. Отец слишком хороший, слишком правильный. Не то чтобы он запрещал Коннеллу драться. В прошлый раз, когда Коннелл пришел домой с подбитым глазом, отец сказал: «Если бьют — давай сдачи. Я тебя за это ругать не буду». А Коннелл не хотел рисковать. Боялся, вдруг из школы выгонят. Не хотел испортить себе характеристику. Перекрыть самому себе дорогу в хороший вуз, к хорошей жизни. Ему нужно вырваться из своего района, а для этого необходимо, чтобы учителя и директор школы были на его стороне. Ну вот, добился своего — заработал стипендию, учится в отличной школе на Манхэттене, куда уж лучше. Может, он и трус, но хоть не такой мудак, как Бенни.

Коннелл снова добавил вес на штанге. Сказал себе: «Поднимай, педик вонючий!» — сначала мысленно, а потом вслух, словно пароль в новый клуб. На этот раз ему удалось приподнять штангу, правда она тут же грохнулась обратно. Отец не прибежал узнать, не изувечился ли сын. Видать, наушники успешно отсекают все посторонние звуки.

«Трус, — повторял Коннелл про себя. — Слабак. Педик вонючий».

25

Эд с самого утра работал в гараже. Скопившееся там барахло выволок во двор, ставший от этого нестерпимо похожим на соседские. Пот лил с Эда ручьем — жарко, май.

— Я возьму с собой Коннелла, — сказала Эйлин.

— Ладно.

— Ты точно не хочешь с нами?

— Я занят, как видишь. — Он указал на гору мусора.

Эйлин было немного совестно, что она увозит сына, — вероятно, он должен бы помочь отцу, но у нее просто не было сил снова ходить одной по чужим домам.

В машине Коннелл отыскал радиостанцию «Зед-100» и прибавил громкости.

— Почему ты не говоришь сделать потише?

— Да ничего, не так уж и громко.

— Папа всегда велит убавить, когда он за рулем. Говорит, музыка мешает сосредоточиться.

— А мне не мешает.

Эйлин принялась отбивать такт пальцами свободной руки. Эту песню она и раньше слышала по дороге на работу. Коннелл улыбнулся, и Эйлин в кои-то веки почувствовала себя любимым родителем. Обычно мальчик был ближе с отцом. Наверное, все из-за того, что она так скоро вышла на работу после родов. А по вечерам разговаривала по телефону с подругами, словно отрабатывала вторую смену. Сейчас она понимала, что это был ее способ убежать от реальности. Когда они переедут, все изменится. Она сможет быть такой матерью, какая нужна ее сыну.

— У папы много разных дел, у него голова перегружена, — великодушно сказала Эйлин.

— Дерганый он какой-то. Вцепится в руль обеими руками и не отпускает. Слова ему не скажи...

Когда они только познакомились и Эд заезжал за ней, он лихо вел машину, выставив локоть в окно, точно крутой киногерой.

— Ты не знаешь, как трудно быть взрослым. Столько всего приходится постоянно держать в уме...

— А когда на платную дорогу должны выехать, заставляет готовить мелочь за милю от будки. Жутко психует, если я не выложу все монетки на ладонь и не пересчитаю. А потом швыряет их в коробку с такой силой, как будто бейсбольный мяч кидает. Стыдно прямо. Что с ним? Почему он такой?

Эйлин и сама недавно ездила с Эдом. Он словно не машину вел, а производил операцию на мозге.

— С отцами это бывает. Не обращай внимания.

— Перед людьми неудобно.

Зазвучала его любимая песня. Коннелл принялся отбивать ритм на приборной доске, мотая головой.

Эйлин сказала:

— Я столько домов пересмотрела, что уже сама не понимаю, какие лучше, какие хуже. Хочу услышать твое мнение.

— А папа что говорит?

— У нас с папой небольшие разногласия по поводу того, надо ли вообще переезжать. Пожалуйста, отнесись к этому по-взрослому. И не рассказывай сразу, если какой-нибудь дом нам всерьез понравится.

— Ясное дело.

Эйлин сильнее нажала педаль газа. Теперь у нее есть союзник! Словно крылья выросли за спиной. Она мыслит шире, чем Эд. Она способна оценить музыку, которая нравится сыну, гнать по шоссе на хорошей скорости и доставать мелочь, уже подъехав к самой будке. У нее хватит сил изменить свою жизнь, вывести мужа из состояния апатии и всю семью вытащить из трясины жуткого окружения, пока они не увязли окончательно.

При виде Коннелла Глория с прежним пылом раскрыла объятия. Эйлин сперва подумала, что у нее снова включились профессиональные навыки, но потом сообразила: само существование Коннелла подтверждает, что не все, сказанное Эйлин, выдумки.

— Я вам нашла идеальный дом! — объявила Глория. — Просто распрекрасный! Цена чуточку выше назначенного вами предела, но только самую чуточку! Подумайте, пожалуйста. За ваши деньги ничего ближе к совершенству вы не отыщете.

Она повезла их по Палмер-роуд в направлении района Йонкерс, мимо роскошных зданий и зеленеющих садов, однако вскоре свернула в боковую улицу. Эйлин, уже неплохо изучившая район, знала, что здесь нечто вроде аванпоста: почтовые ящики относятся к Бронксвиллу, а дети ходят в школу в Йонкерс. Последнее, впрочем, значения не имело, ведь Коннелл уже перешел в старшую школу. Табличка на углу гласила: «Лоренс-Парк-Вест» — не то горделиво, не то пристыженно.

В целом район выглядел многообещающе. Старые и новые дома стояли вперемешку, зато плавный изгиб дороги радовал глаз, вдоль тротуаров росли огромные дубы, за деревьями кое-где виднелись дома в тюдоровском стиле, с каретными сараями и даже, кажется, теннисными кортами. За поворотом улица стала шире и прямей, здесь все дома были на виду, однако располагались они выше дороги и смотрелись очень величественно. Глория остановила машину возле серого дома в колониальном стиле, окруженного живыми изгородями. По обеим сторонам подъездной дорожки шли ряды колонн, а у крыльца стояла фигура жокея с фонарем в руке. Его красная куртка облупилась и выгорела на солнце до бледно-розового оттенка. Дом, судя по всему, был построен в первой половине двадцатого века, но построен добротно, а по размеру — вдвое больше тех, что они осматривали на прошлой неделе. Вид его внушал надежду.

Глория провела их по лестнице к черному ходу. Патио, вымощенное замшелым кирпичом, обнесенное стеной и в обрамлении буйной растительности, напоминало заброшенный английский сад. Скалистые уступы позади дома покрывал плющ, а выше по склону виднелись еще дома, выходящие на другую улицу.

Кухня выглядела так, словно здесь обосновались какие-нибудь бродяги. Дверцы шкафчиков висели криво, обои вспучились пузырями, а кирпичный пол был покрыт толстым защитным слоем полиуретана и очень грязен. В помещениях с задней стороны дома — кухне, столовой и так далее — было темно как в погребе, хотя в хорошую погоду свет сюда наверняка пробьется, особенно если подстричь кусты. Несмотря на обшарпанный ковер и чахлого вида люстру в столовой, Эйлин вполне могла себе представить, как будет здесь угощать гостей. А гостиная была прямо-таки залита светом. Через гостиную можно было пройти к главному входу. Из выложенного плиткой вестибюля на второй этаж вела лестница с резными перилами. От площадки посередине лестницы ответвлялся еще один пролет вниз, в небольшую комнатку, — там можно устроить что-то вроде читальни, а рядом — кабинет Эда, с окном-эркером и встроенными книжными шкафами.

Глория эффектным жестом распахнула створки входной двери, и в дом хлынул солнечный свет. Слева от крыльца, за полусгнившей деревянной оградой, улица, описывая широкую дугу, сворачивала в сторону Палмер-роуд — широкой автомагистрали, которой дом был обязан своим импозантным почтовым адресом.

Стоя на крыльце, Эйлин представляла, как гости входят через большие кованые ворота и по вьющейся тропинке поднимаются к дому. А там начинаются шумные приветствия, объятия, гости вручают хозяевам подарки, торты, бутылки с вином... Эйлин оглянулась: Коннелл стоял в гостиной у окна, окутанный неземным сиянием, напоминая средневековый портрет ребенка из аристократического семейства. Сейчас, как в тигле, выплавляется его судьба. Перспективы уже сужаются, поначалу едва заметно, и нужно скорее спасать то будущее, о котором она мечтала, — где Эд безмятежно трудится у себя в кабинете, вырабатывая научные гипотезы, а она, Эйлин, ведет дом, принимает гостей и вообще выполняет обязанности матриарха уважаемой семьи. В декорациях этого дома пройдет весь второй акт их совместной жизни, и символом будущего стал образ Коннелла, задумчиво глядящего в окно.

— Что скажете? — спросила Глория.

Минуту она выбрала точно. Отвечать вслух не требовалось.

Риелторша повела их вверх по лестнице, словно жених — счастливую новобрачную к супружескому ложу.

— Я сперва покажу вам гостевые комнаты, а потом уже хозяйскую спальню.

Первая комната оказалась такой огромной, что в ней свободно поместилась бы нынешняя детская Коннелла плюс гостевая и еще осталось бы место.

— Здесь могла бы быть твоя комната, — сказала Эйлин.

— Здорово!

Коннелл прошелся вдоль стен, словно кот, который метит свою территорию. Заглянул в стенной шкаф, потом улегся на полу, раскинув руки и ноги. Эйлин не удержалась от смеха:

— Вставай! Ты что?

— Ничего-ничего, — сказала Глория. — Тут есть где порезвиться.

— Здесь можно самолет посадить! — крикнул Коннелл.

— Разве что вертолет, — улыбнулась Глория.

— Дом, конечно, большой... — начала Эйлин осторожно.

На какую, интересно, «чуточку» цена превышает названный ею предел? Что ж, если сумма окажется вне ее возможностей, по крайней мере на этот раз Эйлин не виновата.

— Вы еще главную спальню не видели!

— Меня беспокоит цена.

— Вы сказали, что готовы потратить четыреста тысяч. В крайнем случае — пятьсот.

— В самом крайнем.

Они говорили вполголоса, выйдя в коридор.

— Этот дом стоит пятьсот шестьдесят.

— Разница довольно большая. — Эйлин старалась не выдать разочарования.

— Не такая большая, если учесть, что после ремонта цена поднимется. Тогда будет три четверти миллиона, минимум.

В голосе Глории звучало легкое нетерпение, словно они обсуждали произведение искусства и ей не хотелось его марать разговорами о деньгах.

— Правда, имеются некоторые подводные камни.

— Вот как...

— Не такие уж серьезные. Ваш муж своими руками по дому что-нибудь делать умеет?

Эйлин вспомнила Эда в гараже и валяющиеся вокруг инструменты, словно раскиданные взрывом. Все свои знания о различных работах по дому он почерпнул из книг — зато если уж возьмется что-нибудь изучать, научится обязательно. Как-то в коридоре случилось короткое замыкание.

— Если я способен защитить диссертацию, то уж неисправную электрическую цепь как-нибудь одолею, — заявил Эд.

И в самом деле все исправил. Правда, эти домашние подвиги стоили ему тяжелых усилий и выматывали до предела.

— Умеет довольно неплохо, — сказала Эйлин. — А что?

— Этот дом был выставлен на продажу больше года назад. Затем его переоценили заново. Тогда и снизили цену.

— А что с ним не так?

— Его залило. Тут двойная проблема. Во-первых, дом стоит у подножия холма, сверху по склону постоянно стекает вода. А почва каменистая, так что деваться воде некуда, она вся скапливается здесь. Вдобавок прошлой зимой прорвало трубы и подвал затопило. Там требуется серьезный ремонт, плюс нет гарантии, что не протечет снова. В течение ближайших пары лет необходимо заменить крышу. Расходы немалые, но если вы сможете своими силами отремонтировать, то считайте, что дом вам даром достался.

— Муж справится, — сказала Эйлин.

Физический труд пойдет ему на пользу. Эйлин уже так и видела, как он, в футболке и джинсах, прихлебывает пиво из банки, положив бейсболку себе на колени и утирая лоб.

— А теперь посмотрим вашу спальню! — объявила Глория.

Оставив Коннелла в первой комнате, они пошли дальше. По пути заглянули еще в две небольшие комнатки и ванную с зеркалами в обрамлении лампочек, словно в артистической уборной. Унитаз скромно прятался за дверью матового стекла.

При хозяйской спальне имелась гардеробная — размером с их нынешнюю гостевую комнату. Эйлин мгновенно высмотрела себе уютный уголок, где можно поставить диван или пару кресел. Спальня тоже выходила на солнечную сторону, и притом окно не заслоняли деревья. В такой комнате невозможно думать о плохом.

Вот уже несколько лет, как их с Эдом отношения в спальне слегка омрачились. Появилась какая-то неуверенность, словно каждый заново узнавал тело другого. Требовалось внести нотку эксперимента, игры. Если они увидят друг друга обнаженными при ярком солнечном свете — быть может, что-то изменится.

Обои пузырились и отслаивались по краям. И с разводами на потолке в углу надо было что-то делать, но об этих частностях можно подумать потом, когда появятся время и деньги.

Эйлин подошла к окну. Она много слышала о скуке пригородного житья, однако в таком доме невозможно скучать. Просторные светлые комнаты ежеминутно будут напоминать о том, как далеко она ушла от своего прошлого, а если случится минута неуверенности, стоит только раздвинуть шторы и полюбоваться на пустую улицу, где редко-редко проедет машина-другая. От этого на душе воцаряется покой. Сюда не приезжают посторонние, разве что в гости.

— По-моему, вам нравится! — сказала Глория.

— Да, — тихо ответила Эйлин. — Очень нравится. Я стараюсь сообразить, как бы выкрутиться с деньгами.

В такие минуты человек творит будущее силой своего воображения. Скоро очарование развеется, но Эйлин старалась его продлить, насколько возможно.

Вряд ли они сумеют сделать высокий первый взнос. И выплачивать ежемесячно придется больше, чем она рассчитывала. Скорее всего, необходимый ремонт сразу осилить не выйдет. Действовать надо будет постепенно, экономить, не ходить в рестораны и в театр.

— А ты что скажешь? — спросила Глория Коннелла.

— Можно будет во дворе установить баскетбольный щит с кольцом?

Как у него все просто, восхитилась Эйлин. Мне бы его заботы...

— Почему бы и нет?

— Ура! — Он вскинул сжатый кулак.

— Хоть у кого-то я вижу энтузиазм, — улыбнулась Глория.

— Энтузиазма и у меня хватает, — отозвалась Эйлин. — Теперь надо уговорить главу семейства. Если несущие конструкции в порядке, и ремонт окажется нам по силам, и финансов хватит — то, наверное, это действительно идеальный дом для нас.

Глория захлопала в ладоши:

— Правильный подход! Не будь здесь особых моментов, за эту цену такой дом никто бы не продал. А теперь пойдем посмотрим эти самые особые моменты.

Спускаясь по лестнице, Глория указывала на следы сырости — Эйлин их раньше даже не заметила. Она и сейчас старалась не слишком приглядываться, пропуская все недочеты мимо сознания. Коннелл ткнул пальцем в подгнившую стенку и отколупнул кусочек древесины. Эйлин почти не стала его ругать. Она слушала, словно из-под воды, повесть о злоключениях дома, кивала, когда нужно, и делала озабоченное лицо. Даже вздохнула, когда Глория показала промокшую насквозь стену в гараже, которая грозила обвалиться. Пусть все эти детали так и остаются на заднем плане. Когда-нибудь и до них руки дойдут. Сейчас важно сохранить в неприкосновенности придуманный ею образ будущей жизни. Пусть основа дома прогнила — то, что на виду, поражает воображение.

— Работы здесь порядочно, — сказала Глория.

— Мы бы справились. Коннелл, вы с папой могли бы все здесь привести в порядок, правда?

— Не-а.

— Тебе просто неохота. Вы справитесь, я уверена.

— Как скажешь, мам.

— Что, если мы будем тебе платить за помощь в ремонте? Пора тебе зарабатывать свои карманные деньги.

— Не все здесь можно сделать своими силами. Я уже говорила — надо менять крышу. Хотя это не очень срочно. Небольшой запас времени у вас есть. Электропроводка довольно старая. Возможны короткие замыкания. И не все розетки исправны. Я вас еще не напугала?

— Я просто слушаю.

— Водопроводные трубы и вентиляционная система изолированы асбестом. Из-за этого могут возникнуть трудности, если вы захотите продать дом. Как и из-за врытого в землю топливного бака.

— Продавать этот дом я не собираюсь. Мне бы придумать, как его купить.

— В камин затекает вода. Кое-какие неполадки исправить будет недешево. Плесени, к счастью, нет — это я вам могу сказать со всей ответственностью.

— Видимо, нам понадобятся водопроводчик и кровельщик.

— И строительный подрядчик, — прибавила Глория. — И электрик. И муж, готовый к труду на благо семьи.

— Без лишних розеток я как-нибудь проживу. А вот смогу ли жить без этого дома...


На обратном пути Эйлин заехала на заправку. Зайдя расплатиться, она впервые в жизни купила пару лотерейных билетов и, жуя печенье, соскребла монеткой защитный слой. Ничего не выиграла и тут же приобрела еще пять билетов. На них выиграла два бесплатных билетика, но и они оказались пустышками. Эйлин взяла еще пять билетов и пачку печенья для Коннелла. Мальчик ждал в машине, знать не зная, в каком смятении пребывает его мама.

От волнения тянуло под ложечкой. Эйлин держала одной рукой руль, а другой нервно теребила кнопку, опускающую и поднимающую стекло. Во дворе возле дома Эйлин увидела свою лучшую простыню — Эд прикрыл ею разложенные на земле инструменты, придавив по углам кирпичами. Дверь гаража стояла нараспашку. От вида белоснежной простыни у Эйлин холод прошел по коже.

Эд сидел за письменным столом. От прихожей его отделяла стеклянная дверь кабинета. Обычно, заслышав, что Эйлин пришла домой, Эд сразу оборачивался вместе с вертящимся стулом, а на этот раз не шелохнулся.

— Мы вернулись! — крикнула Эйлин.

Эд не ответил. Она подошла и остановилась у него за спиной. Эд занимался подведением оценок за семестр. На столе были разложены контрольные и лабораторные работы. Эд что-то подсчитывал, делая пометки в тетради. Эйлин никогда не видела, чтобы он с таким сосредоточенным усердием вычислял оценки. Он выписал в столбик фамилии студентов, против каждой под римскими цифрами, обозначающими номер контрольной, стоял длинный ряд оценок. Сейчас Эд сверял их с результатами в самих работах. Двойной труд, и к тому же обычно Эд проделывал эту операцию в уме.

Эйлин положила руку ему на плечо. Эд подскочил так, что чуть не свалился с кресла, и все-таки не повернул головы, только вскрикнул:

— Ты что?

— Я не хотела тебя пугать.

— Нельзя меня отвлекать, когда я вывожу оценки!

— С каких это пор?

— Нужно все перепроверить. Группа в этот раз большая, и заданий было много, я немного запутался. А ошибок допускать нельзя. У меня уже в глазах двоится.

— Что ты сделал с простыней?

Эд снял очки, словно собираясь всесторонне обдумать этот вопрос, но потом безнадежно сгорбился.

— С простыней?

— Там, во дворе.

— Надо было прикрыть инструменты.

— Зачем брать хорошую простыню?

— Хорошую?

— Другую взять не мог?

Эд со стуком положил карандаш на стол.

— Какая разница?

— На этих простынях мы спим. В шкафу штук десять старых, взял бы любую.

Эд развернулся на стуле. Эйлин невольно попятилась. Лицо у него побагровело, рот искривился.

— Взял, что под руку попалось! — заорал он, вскакивая. — Некогда мне разбираться, такая простыня или не такая! Просто взял первое, что подвернулось! — Он поднес руку к лицу, словно хотел укусить ее или ударить Эйлин. — Мимо целый день люди ходят, заглядывают к нам во двор. Надо было чем-то закрыть инструменты!

Эйлин уже хотела выйти из комнаты, но тут остановилась:

— А зачем ты вообще оставил их во дворе?

— Чтобы потом заново не раскладывать! Понятно тебе? Черт! Черт!

Эйлин молчала. Слышит ли Коннелл эти крики?

— Прости, — сказал Эд. — Устал я. Со студентами так трудно. Молодежь никого не уважает. Кошмар.

— Что ты говоришь? Что случилось?

— То случилось, что меня все время отвлекают от работы!

Эйлин сдержалась и снова промолчала, хотя в последнее время у нее иногда возникало подозрение, что Эд вообще забросил работу — потому и скопилась такая куча невыставленных оценок.

— Я отвлекся, и в расчеты вкралась ошибка. А студенты подняли из-за этого вонь, только и всего. Нынешние детки хотят получить все и сразу. Ты им говоришь, что объявишь оценки на следующем занятии, а они не желают ждать. Как с цепи сорвались! Я привык работать не спеша. Разве можно все тщательно проверить, когда вокруг студенты толпятся да еще хамят?

Эйлин слушала и дивилась. Эда студенты уважали, несмотря на то что поблажек он никому не делал. Все лезли из кожи, чтобы заслужить похвалу. Он в них верил — и они сами начинали в себя верить. Иногда Эйлин из-за этого хотелось его убить. Она считала, что студенты не стоят такого отношения.

Эйлин взяла в шкафу старую простыню и, выйдя во двор, приподняла уголок той, хорошей простыни. Под ней в беспорядке валялись криво распиленные доски. Видно, Эд собирался что-то мастерить — Эйлин так и не поняла, декоративное или функциональное. Больше всего это походило на топливо для костра. И никаких инструментов. Эйлин сложила хорошую простыню и укрыла загадочную груду старенькой, застиранной, постаравшись, чтобы замена не бросалась в глаза. Потом бегом бросилась в дом — так иногда, напугавшись непонятно чего, она выскакивала из подвала.

Думала поговорить с Эдом — потом решила, что лучше не надо. Может, он завтра и не заметит, что простыня другая, а если заметит, то как-нибудь переживет.

Проснувшись в пустой кровати, Эйлин тихонько выглянула в гостиную и увидела у Эда в кабинете свет. Эд сидел, сгорбившись, за столом, словно многочасовая работа вытянула из него все силы. Волосы у него торчали дыбом. Настольная лампа страшно раскалилась. Пахло потом и еще грибницей — от старых книг. Будто в оранжерее.

— Иди ложись! — окликнула Эйлин.

— Я работаю.

— Три часа утра. Пойдем спать!

— Мне надо закончить.

Голос звучал глухо, словно Эд заснул сидя, но выражение лица было невероятно напряженное. Запавшие глаза потемнели, будто он долго постился.

— А завтра можно доделать?

— Нельзя.

— Покажи!

Эйлин склонилась над его плечом. Эд пригнулся, заслоняя от нее стол, но она разглядела стопки студенческих работ и калькулятор. Взяла одну стопку, перелистала. На первой странице каждой работы была выставлена оценка. Эйлин удивилась: что же тогда Эд сейчас делает? Не слушая его протестов, она отложила контрольные работы и взяла лабораторные. И здесь то же самое: оценки уже проставлены. Красные цифры, обведенные кружочком, в правом верхнем углу.

— Все уже проверено. Ложись спать!

— Нужно доделать.

— Еще остались непроверенные?

— Да.

Он прикрыл рукой страницу тетради. Эйлин уже видела раньше этот список с фамилиями и цифрами. Рядом лежала еще одна тетрадь.

— А это что?

— Оставь меня в покое! Ложись, я приду, когда закончу.

Эйлин, отпихнув его руки, взяла вторую тетрадку. Все тот же список фамилий с цифрами. Насколько Эйлин могла рассмотреть, он ничем не отличался от первого.

— Что это такое?

Эйлин и сама могла ответить на свой вопрос. Цифры против фамилий соответствовали оценкам за разные задания. Рядом лежал раскрытый журнал. Эйлин проверила, и точно — оценок там не было. Неужели Эд настолько боится сделать ошибку? До чего же студенты обнаглели, если преподаватель такого калибра до глубокой ночи перепроверяет свою работу! Ему бы отдыхать надо и утихомиривать демонов, которые подрывают его веру в себя. От недосыпа он явно воспринимает трудности в преувеличенном виде.

— Давай помогу, — предложила Эйлин, не уточняя, в чем именно.

Удивительно — Эд сразу согласился. Она собрала все материалы и отвела его в кухню.

— Ты бери журнал, а я буду диктовать оценки.

Эд взял ручку на изготовку. Эйлин раскрыла первую работу. Эдвин Альварес, 84 балла. Эйлин перелистала странички, проверяя, сходится ли сумма оценок за отдельные пункты. Все точно, восемьдесят четыре. Вот такими студентами и гордится Эд — простые ребята из небогатых семей, которые своими силами добиваются успеха.

— Так, начали, — сказала Эйлин. — Эдвин Альварес...

— Погоди! — всполошился Эд. — Не спеши!

Он выбежал из комнаты и тут же вернулся с длинной линейкой. Сел за стол, расправил плечи и положил линейку на журнал, отмечая ряд клеточек против фамилии Альварес. Эйлин невольно рассмеялась, но Эд не смеялся. Он смотрел не мигая на фамилию в журнале, словно боялся, что она исчезнет.

— Теперь давай.

— Эдвин Альварес.

— Эдвин Альварес, — повторил Эд сосредоточенно, как будто искал фамилию в списке.

Очень странно, ведь она стояла первой.

— Оценка за контрольную — восемьдесят четыре. Мы сейчас берем только контрольные.

— Да. Только контрольные.

— Ну что, едем дальше?

— Восемьдесят четыре?

— Да, — подтвердила Эйлин, закусив губу.

Все это начинало пугать, но сейчас не время разбираться, в чем дело. Поскорее бы закончить и уложить Эда в постель.

— Так, хорошо. Люси Амато. Секундочку...

Она пролистала страницы, мысленно складывая баллы. А ведь от этого и вправду можно умом двинуться: глухая ночь, цифры путаются... Эд и здесь верно посчитал общую сумму. Совершенно излишней работой они сейчас занимаются. Ну что делать, это и есть замужество. Берешь человека вместе со всеми его причудами, пусть они и граничат с одержимостью. Могло быть хуже — другие мужья гуляют налево, проигрываются в казино...

Эд нашел в списке фамилию студентки и крепко прижал линейку под строкой ее успеваемости за семестр.

— Семьдесят три, — сообщила Эйлин.

— Семьдесят три...

Голос Эда стал чуть спокойнее, в нем уже не звенело отчаяние. Несмотря на усталость, Эйлин было приятно, что они трудятся вместе. Это лучше, чем спорить и ссориться. Может, она даже соберется с духом и расскажет ему про дом.

Эйлин называла фамилии одну за другой, Эд находил их в журнале, затем Эйлин, бегло проверив сумму баллов — все равно они у Эда каждый раз сходились, — объявляла оценку, точно ведущий в лотерее. Эд, с вопросительной интонацией повторив число вслух, заносил оценку в журнал, а Эйлин должна была еще раз подтвердить — да, именно так. От этого появлялось неприятное чувство, что она точно учительница с учеником. Они благополучно добрались до конца стопки. Эд, ни на минуту не расслабляясь, орудовал линейкой, точно лазером. Пот лил с него градом. Пока Эйлин считала баллы, Эд утирал лоб, не отрывая взгляда от страницы.

Последний студент в списке, Араш Ширвани, получил самую высокую оценку — девяносто семь баллов. Какая удача! Может, благодаря этому Эд ляжет спать в хорошем настроении? Почти четыре уже; ей через несколько часов вставать. Эйлин знала, что больше не заснет, — она совсем размаялась. Ну хотя бы полежать, чтобы мышцы отдохнули. Завтра у нее ответственный день. В больницу явится комиссия — как всегда, для всех головная боль. Подчиненные Эйлин готовы к инспекции, а вот ей самой придется напрячься, чтобы после бессонной ночи выглядеть собранной и энергичной. А она уже и так надорвалась, целую неделю задерживалась на работе — всем отделением готовились к приходу комиссии. В пятницу десять медсестер сказались больными. Кое-кого из них придется уволить — нельзя же так всех подводить накануне выходных. Из-за нехватки персонала Эйлин пришлось в одиночку справляться с толпой каких-то головорезов, которые вломились под самое закрытие и стали рваться в палату интенсивной терапии — навестить своего приятеля, получившего пулю в живот. Они отпихнули в сторону охранника и уже двигались к палате, человек двадцать. Эйлин встала у них на пути:

— Туда нельзя! Приходите завтра.

— А вы нас не боитесь, дамочка? — спросил кто-то.

Бояться попросту не было сил.

На помощь к охраннику прибежали еще два. Все трое — чернокожие. Если братки не сдадутся, охранники, чего доброго, схватятся за оружие, и тогда кто знает, что может произойти? Эйлин была единственной белой в помещении. Охранники велели браткам уходить. В толпе Эйлин заметила единственную девушку — должно быть, подружку раненого, с ребенком на руках. Девушка с мольбой смотрела на Эйлин.

— Могу пропустить нескольких человек, по одному, и давайте будем взаимно вежливы. А завтра вы сможете снова прийти. Не волнуйтесь, у нас прекрасные врачи. Он в хороших руках.

Охранники, слегка расслабившись, выстроили братков у стены. Главарь успокаивал своих. Он бросил на Эйлин взгляд, ясно говоривший: «Дамочка, а вы ничего так». Эйлин это было приятно. Очень важно, когда тебя ценят, пусть даже такой вот уголовник. Увидел бы Эд этот взгляд, когда сходит с ума из-за какой-нибудь ерунды. В жизни есть кое-что посерьезней его мелочных придирок.

Ей хотелось закончить их совместную работу на положительной ноте, однако Эд заразил ее своим педантизмом.

— Давай еще раз пройдемся по списку, — предложила она и по его взгляду поняла, что иного и не предусматривалось.

— Поменяемся, — сказала Эйлин. — Я буду называть фамилии по журналу, а ты читай оценки.

Эд взялся за дело довольно бодро. Когда в стопке оставалось всего четыре работы, Эйлин попросила повторить оценку студентки по имени Ла Шонда Уизерспун.

— Восемьдесят шесть, — прочел Эд.

А в журнале стояло шестьдесят семь — та же оценка, что у предыдущего по списку студента, Мелвина Торреса.

— Одну секундочку.

Эйлин встала и заглянула в работу, которую Эд держал в руках. В окно сочился предутренний свет, больше похожий на тускнеющие сумерки.

— Что там? Что?

— Просто хотела сверить.

— Я же тебе сказал: восемьдесят шесть.

— Я так и поняла. — У нее перехватило горло. — На всякий случай заглянула.

— А что такое? Ошибка?

— Тут одну мелочь надо поменять. Подожди секунду.

Она потянулась за карандашом, но Эд перехватил ее руку:

— В чем дело? Что не так?

— Тут повтор. Описка, только и всего. Я сейчас сотру и впишу правильные цифры.

— Господи! — Эд всплеснул руками. — Черт, черт! Все неправильно! Все неправильно!

— Подожди, я поправлю и все нормально будет.

— Брось. Все без толку...

— Простая описка. Ты нечаянно повторил число, которое стояло строчкой выше. Время уже очень позднее.

— Да, да, — отмахнулся Эд. — Ты ложись, я тут закончу. Потом приду.

Он отнял у нее журнал и закрыл, а потом стал тереть глаза.

— Три фамилии остались, — напомнила Эйлин.

— Все, мы закончили, — оборвал ее Эд.

Надо было промолчать и как-нибудь незаметно исправить ошибку. Позже, когда он заснет. А теперь его от стола не увести.

— Если мы закончили, то пошли спать!

— Я потом приду.

— Идем сейчас.

— Я сказал — приду.

— Тебе нужно поспать!

Эд шарахнул кулаком по столу:

— Когда надо, тогда и приду! Что ты прицепилась? Черт подери, оставь меня в покое!

Эйлин выхватила у него из рук журнал.

— Молчи, — проговорила она ледяным тоном. — Ничего не хочу слышать.

Раскрыв журнал на нужной странице, она проглядела последние три оценки. Уитэкер: семьдесят три. Уильямс: пятьдесят восемь. Ширвани: девяносто семь. Эйлин заглянула в контрольные работы и с треском захлопнула журнал.

— Вот, все правильно. Я ложусь спать. Хочешь — приходи, не хочешь — сиди здесь. Меня это не волнует.

Она отправилась в спальню, машинально сжимая кулаки. И так слишком много времени на него убила. Он теперь, наверное, до утра просидит над своими бумажками.

Впервые с далекого детства она лежала и считала овец. Заснуть не удавалось. В отчаянии Эйлин вцепилась зубами в подушку. Тут в коридоре раздались шаги. Эд улегся рядом с ней. Она отодвинулась, насколько позволяла ширина кровати. Если заденет его хоть случайно, может сорваться, и тогда придется идти спать на диван. Хотя какой уж тут сон... По крайней мере полежать, пока не настанет время идти в душ.

Кровать слегка задрожала. Эйлин не сразу поняла, в чем дело. Эд сдерживался изо всех сил, но пружины матраса его выдали. Потом раздались глухие всхлипы. Эйлин не верила своим ушам: в ее представлении Эд был из тех мужчин, которые не плачут. Не потому, что строят из себя крутого. Просто Эд ни разу при ней не плакал, даже на похоронах отца.

Эйлин медленно повернулась к нему. Очень осторожно — кто может предсказать его реакцию? Может, кинется на нее, как зверь в клетке. Они вступили на незнакомую территорию, с неведомыми правилами.

Эйлин придвинулась ближе. Эд не шелохнулся. Она решилась тронуть его за плечо, ожидая, что он оттолкнет ее руку; он не противился. Эйлин прижалась к нему всем телом, и он покорно приник к ней. Она обняла его второй рукой, словно ребенка. Раньше она всегда избегала подобных объятий, боясь, что материнский жест погасит в ней влечение, — но сейчас было не до влечения. Эд заходился всхлипами, а она обнимала его и тихонько повторяла: «Т-ш-ш... Т-ш-ш...» Наконец он повернулся к ней и зарыдал, уткнувшись в ее ночную рубашку.

Она понимала, в чем дело, пусть он сам этого не знал. Подступающая старость. Она и сама чувствовала нечто подобное, но мужчины такие вещи воспринимают иначе. Они пугаются, когда редеют волосы, начинают сутулиться плечи. Женщинам легче, особенно рожавшим, — они знают, как тонка грань между жизнью и смертью. На работе она не раз видела, как умирают пациенты, и ко многим успела привязаться. Эд преподает анатомию и физиологию. Он привык находиться в музее смерти, а не на передовой. Конечно, такая бурная реакция на пустячную ошибку нелогична, но разве бывает логичным кризис среднего возраста?

Начинается новый этап их совместной жизни. Эйлин не чувствовала страха. «Пускай, — думала она. — Он в хороших руках».

Эд скоро заснул, обессилев от слез. А Эйлин лежала без сна, пока не прозвонил будильник. Эд не проснулся, когда она одевалась. Эйлин сложила студенческие работы аккуратной стопкой на столе.


Комиссия явилась в составе восьми человек. Эйлин с другими руководящими работниками должны были выступить с докладом в конференц-зале. Эйлин порадовалась, что с утра не пожалела времени на прическу и макияж и что надела серый костюм, деловой и в то же время женственно-облегающий, — в комиссии были в основном мужчины.

Сама без сил, в своих подчиненных Эйлин была уверена. Целый год она муштровала медсестер, учила их отвечать на вопросы из разных областей: фармакология, медицинское оборудование, уход за больными... Беспокоило ее другое — комиссия будет разговаривать с пациентами. Обычно пациенты благожелательно отзывались о медсестрах, но один какой-нибудь брюзга может перечеркнуть все старания. «Как к вам относится персонал?» — «Ужасно». — «Какие условия в палате?» — «Грязища». — «Лекарства приносят вовремя?» — «Не дозовешься».

Эйлин коротко отчиталась по своему отделению и села на свободное место. Стараясь не заснуть, прослушала другие выступления. Затем комиссия отправилась по этажам.

Эйлин с ними пойти не разрешили — словно преступнице какой-нибудь. От решения комиссии зависит, продлят ли больнице аккредитацию. Дело серьезное, и все-таки зачем столько пафоса! Члены комиссии рассыпались по коридорам, точно отряд штурмовиков. Заглядывали в лаборатории, проверяли, как поддерживается чистота и соблюдаются ли правила хранения препаратов. Перелистали все медицинские карты. Рылись в документах с придирчивостью прокурора. Без конца расспрашивали сотрудников. Никто не знал, сколько времени продлится инспекция — может, дня три, а может, и целую неделю.

Эйлин так гоняла своих медсестер, что хоть сейчас на пресс-конференцию, — но в жизни не всегда все идет по плану. Один проверяющий, беседуя с пациентом, заметил, что у раствора в капельнице истек срок годности. Тут вся комиссия с новыми силами принялась копать. Нашли в тележке с препаратами один просроченный пузырек. Просроченные лекарства — гибель для медсестер. Можно всех сотрудников натаскать, чтобы правильные ответы от зубов отскакивали, но вот отыщется в шкафу среди полусотни хороших лекарств одно-единственное на пару недель старше чем нужно — и вся твоя работа коту под хвост. Каталка с реанимационным набором оказалась не в запертом чулане, где ей полагалось быть. Где она — Эйлин, конечно, не сказали. Это было действительно неприятно. Эйлин гордилась, что в ее отделении скорая помощь всегда на высоте. Ни один пациент не умрет от сердечного приступа из-за того, что в реанимационном наборе не нашлось нужного лекарства. Но если сама каталка неизвестно где, какой толк, что она правильно укомплектована?

В конце рабочего дня Эйлин вручили список замечаний. Если их будет слишком много, с аккредитацией можно попрощаться. Эйлин дали возможность к завтрашнему дню исправить недочеты. Ничего сложного — заменить лекарство на более свежее, поменять раствор в капельнице, поставить каталку на место... Но Эйлин уже взяли на заметку. Она справится, больница сохранит аккредитацию. Однако будет непросто. Послаблений ждать не приходится. Неделя предстоит долгая. А между тем жизнь в больнице не стоит на месте. Люди по-прежнему болеют, у них случаются сердечные приступы. Привезли мальчика с травмой — кисть руки оторвало при запуске фейерверка.

На обратном пути Эйлин чуть было не задремала перед светофором. Во дворе у дома все еще лежала накрытая простыней куча. Эйлин и забыла о ней. Подняла уголок, заглянула — все как было. Уже не было сил щадить самолюбие Эда. Эйлин рывком сдернула простыню. Если он собрался жечь костер, то пусть найдет другой способ изгонять демонов. Эйлин запихала кривые обрезки досок в мусорный контейнер, а контейнер подтащила поближе к дороге — пусть завтра же мусорщики увезут. Эд, конечно, закатит скандал. Собственно, этого Эйлин и добивалась. От дикой усталости она ожесточилась, вчерашние нежность и жалость казались чем-то далеким и нереальным. Глупость сплошная; как можно было этому потакать?

Эйлин решительно вошла в дом. Эд сидел, склонившись над студенческими работами, которые они вчера проверяли. Как в кино, когда один и тот же день повторяется без конца.

— Я выбросила твои деревяшки, — сообщила Эйлин. — Будь добр, не устраивай во дворе свалку.

— Хорошо, — ответил он, не поднимая головы.

— Хорошо? И все? Ты не будешь гневаться? Не будешь орать, чтобы я не трогала твои вещи?

Эд будто не слышал. От него исходил чуть заметный несвежий запах. Он не принимал душа. Слава богу, хоть переоделся перед тем, как идти на работу. Эд был страшным чистюлей. Если с утра не искупается, потом ему весь день мерещится, будто он грязный.

— Что ты вообще собирался там делать?

— Не знаю, о чем ты.

Эд наконец обернулся — с видом человека, которого отрывают от важного дела ради пустой болтовни. Жена, конечно, хочет как лучше, но как же иногда с ней трудно.

— О той куче во дворе, — раздельно проговорила Эйлин. — Твой домашний Стонхендж.

— Мне надо сосредоточиться, — сказал Эд. — Не знаю, что я сделал не так. Прости.

— Ты хоть помнишь, как накрыл кучу досок простыней?

— Да, конечно.

Эйлин видела, что он и не вспоминал об этом. Настолько был сосредоточен на работе.

— Ладно, не важно! Скажи мне только одно, и я тебя больше не буду дергать. Что ты собирался делать?

— Что?

Эйлин уже знала этот приемчик: притворяется, будто не расслышал, тянет время.

— Что ты собирался делать с этими досками?

— Ну, ты знаешь...

— Не знаю, поэтому и спрашиваю.

— Да знаешь ты! Я тебе говорил.

— В субботу ты сказал, что задумал какие-то переделки для дома.

— Да! Вот-вот. Я хотел заняться переделками для дома.

Так отвечают по телефону заложники, за которыми следят террористы — не подадут ли условный знак.

— А какими именно?

— Хотел сделать сюрприз.

— Хватит с меня сюрпризов. — Эйлин помолчала, наблюдая за мужем. — Как сегодня на работе?

— Нормально.

— Никаких проблем?

— Никаких.

— Студенты ни на что не жаловались?

— Нет.

Эйлин, поколебавшись, все-таки спросила:

— Помочь тебе сегодня со второй пачкой?

— Да, — ответил он не задумываясь.


Готовить не было сил, так что они заказали по телефону пиццу. После еды Эйлин долго, не торопясь, принимала горячий душ, намереваясь часик полежать, а затем помочь Эду с лабораторными работами. В несвежем воздухе спальни отдыхать не хотелось, поэтому Эйлин устроилась на диване. Сегодня был тот редкий случай, когда она жалела, что в гостиной нет телевизора. Это была их принципиальная позиция; точнее, за принципы ратовал Эд, а Эйлин не спорила. В начале их совместной жизни Эд не испытывал ненависти к телевизору — просто ему не нравилась роль телевидения в жизни американцев. Без телевизора в гостиной не всегда удобно, однако есть и свои преимущества. Когда приходят гости, можно по-настоящему разговаривать, а не так, как у сестры Эда, Фионы, где под всевидящим оком телеэкрана любая беседа рассыпается на обрывки бессвязных монологов. А по воскресеньям они все втроем забираются на широкую кровать и смотрят комедийный сериал «Фолти-Тауэрс»[20] — это целое событие. Однако в последнее время Эд стал особенно строг — даже не позволял Эйлин посмотреть вечером передачу Джонни Карсона. Он вообще стал более придирчив в интеллектуальном плане, а Эйлин — наоборот. В новом доме она обязательно поставит большой телевизор в общей комнате.

Она прикатила к дивану столик с телевизором из спальни. Хотелось отключить мозги. Если Эду мешает шум, его дело. Он ничем серьезным не занят, все равно они скоро сядут вместе на кухне сверять оценки.

Эйлин проснулась оттого, что Эд стучал по телевизору кулаком:

— Выключи! Я работаю!

Эйлин была слишком сонная, чтобы злиться. Она молча ждала, что еще Эд скажет.

— Убери его! Убери!

— Я, между прочим, тоже здесь живу, — сказала Эйлин, закипая.

— Убери эту хрень! Я не могу сосредоточиться!

Эйлин встала. Поправила диванные подушки.

— В нашем доме так не разговаривают. Я отцу не позволяла на меня орать и тебе не позволю. Хватит с меня твоих выкрутасов! Не могу больше! Если ты не прекратишь немедленно — честное слово, Эд, я от тебя уйду. Тихо, без скандалов. И сына с собой заберу. Знаешь, как я на работе устала? А перед этим ночь не спала, тебе помогала. Хочешь сам все делать — пожалуйста. Мне же легче.

Эд рухнул в кресло. Эйлин почти испугалась его горящего взгляда. Сердце невольно защемило. Этот взгляд будил в ней огонь, даже под слоем холодного пепла.

— Прости, — сказал Эд.

— Ты и вчера то же самое говорил.

— Очень тяжело на работе.

— Мне тоже.

— Знаю.

— И почему тебе вдруг тяжело? Ты вроде специально выбрал спокойную работу, без стрессов.

— Сейчас все не так.

— По-моему, у тебя что-то с головой. Но ты же мне ничего не рассказываешь!

— Сложно работать с новым поколением. Все должно быть безупречно.

— У тебя просто кризис среднего возраста. Я не говорю, что это легко, но это естественная вещь.

— Две недели еще продержаться бы. Дальше будет легче. Мне необходимо отдохнуть летом. Я немного запустил работу, вот и приходится разгребать. Я тебе не говорил, чтобы не расстраивать. Устал, из-за того и ошибки. Я плохо сплю. Просто нужно подзарядить батарейки.

Эд снял очки и потер глаза.

— Как это знакомо, — зевнула Эйлин. — Когда тебе нужно раздать лабораторные?

— Завтра — последнее занятие.

— Давай сюда листочки, сверим их вместе и поспим наконец.

Эйлин поставила чайник, двигаясь как сквозь густой суп. Не отходя от плиты, дождалась, когда закипит, заварила чай и села за стол рядом с Эдом. Ей был необходим своего рода ритуал. Она не станет спешить и давиться, будет пить чай маленькими глотками. Но сперва надо успокоить Эда. Он не мог сидеть нормально, колени ходили ходуном — такое с ним бывало иногда.

— Я допью сначала, хорошо?

— Ладно, ладно.

Эйлин надеялась, что чай ее взбодрит, но в нем оказалось слишком много молока. И вообще, из-за давней привычки пить чай на ночь он уже стал чем-то вроде снотворного.

— Начнем? — сказала Эйлин.

Эд вперил взгляд в раскрытый журнал, сосредоточенно, словно бегун перед стартом. Эйлин вдруг вспомнила, как вчерашняя совместная работа закончилась безобразными криками. Неужели никак нельзя избежать свары, если... когда Эд сделает ошибку? Почему-то Эйлин не сомневалась, что ошибка будет. А у него нынче любая описка превращается в трагедию. Еще упрекают женщин, якобы у них беспричинные перепады настроения. После рождения Коннелла у Эйлин случались гормональные скачки, но до настоящего психоза все-таки не доходило.

Вдруг ее осенило. Точно, так и надо сделать! Еще вчера можно было сообразить, но тогда работа шла на условиях Эда — а сейчас на ее условиях. И все-таки Эйлин колебалась. Любое отклонение от привычного порядка — пусть даже совсем недавнего — приводило Эда в ярость. Чего доброго, еще стол опрокинет, как герой вестерна, разоблачающий шулера.

— Я тут подумала... — начала Эйлин, кашлянув.

Эд не ответил. Он мало-помалу отказался от ничего не значащих реплик — а ведь они, как ни крути, составляют чуть ли не главную прелесть разговора.

— Мы бы сэкономили время... Хотя, конечно, если ты хочешь по-другому, делай, как тебе удобнее.

Эд кивнул, показывая, что слушает. Уже лучше. Эйлин отпила глоток чаю.

— Я могу сразу вносить оценки в журнал, а ты потом проверишь.

— Да, — мгновенно ответил Эд.

Сперва Эйлин решила, что он ее не услышал. Эд повторил, глядя ей в лицо. Эйлин выдохнула — и только сейчас поняла, что была напряжена в ожидании крика... может быть, даже удара.

— Хорошо, — сказала она, берясь за журнал.

На самом деле ничего хорошего. Слишком быстро Эд согласился — неужели с самого начала ждал, что Эйлин все сделает за него?

Записывать оценки в журнал оказалось неожиданно легко. Эйлин чуть не расхохоталась — она-то поверила, что это сложное дело, требующее предельной сосредоточенности. Да здесь нарочно не ошибешься! Лабораторные работы уже рассортированы по алфавиту. Эйлин с содроганием подумала: сколько же времени Эд проверял, в правильном ли порядке они лежат?

— Готово! — объявила она, закрывая журнал.

Хоть бы не стал перепроверять...

К ее удивлению, Эд просто сказал:

— Спасибо.

— Давай ложиться.

Они любили друг друга как в лихорадке. Ей показалось, что Эд таким образом сбрасывает напряжение, но все равно было приятно. Давно уже они не занимались любовью с таким пылом. Ярость Эда был какой-то не очень грозной — словно гнев человека, закованного в цепи. Он кончил с хриплым стоном; Эйлин достигла разрядки одновременно с ним. Потом они лежали рядом, оба в поту. Эд пристально смотрел на нее, и будто какой-то невидимый барьер между ними рушился. Теперь все станет проще, думала Эйлин. И она сможет рассказать ему про дом.

26

В субботу она поехала в Бронксвилл. Окончательную цену еще не назначили, а другие дома Эйлин смотреть не хотела и все равно пришла в агентство. Беспорядок на столе Глории наводил на тревожные мысли.

— Может, прогуляемся, заодно и поговорим? — предложила та. — Полюбуемся окрестностями.

На улице Глория протянула Эйлин пачку сигарет. Эйлин отказалась.

— Ничего, если я закурю?

— Конечно-конечно.

— Хорошо! А то я без этого не могу.

Глория хрипловато рассмеялась и тут же закашлялась. Закурив сигарету, сделала глубокую затяжку.

— Ну что, с мужулей поговорили? Как его у вас зовут?

Эйлин не успела заметить, когда Глория окончательно отбросила всяческие формальности. В голосе риелторши прорезались вульгарные интонации. Поначалу Эйлин было проще разговаривать без церемоний, но сейчас, когда перспектива жить в этом районе стала реальной, такое панибратство вызывало смешанные чувства. Наверняка у Глории здесь полно знакомых. А ведь у нее в руках огромная власть. Риелтор знает не меньше людских тайн, чем священник или психоаналитик.

— Эд. Его зовут Эд.

— И как, добились вы от него согласия?

— Мы еще не говорили. Он был занят по работе.

Глория снова затянулась. Эйлин чувствовала на себе ее взгляд.

— Боитесь заговорить? Вдруг он откажет наотрез и тогда уже ничего не попишешь? Ох, как я вас понимаю! Сама все это пережила.

Эйлин невольно ощетинилась. Все куда сложнее, только наскоро не расскажешь, да и вряд ли Глория — тот человек, который способен оценить подобные тонкие материи. И как это Эйлин расслабилась и подпустила к себе так близко эту пошлую тетку?

— Я с ним поговорю на днях, — сказала она. — Уверена, тогда мы сможем назвать конкретную сумму.

— У вас еще есть немного времени, — философским тоном заметила Глория. — Но именно что немного. Дом выставлен по цене ниже рыночной. А если кто предложит побольше, вы не сможете перебить.

Эйлин представлялось, будто заинтересовавший ее особняк находится как бы под невидимым колпаком. Намек на других покупателей испугал ее.

Глория то и дело здоровалась с продавцами в магазинчиках. Иногда те выходили наружу перемолвиться словечком. Эйлин от волнения растеряла всю свою способность к светской беседе. В машине спокойней... а еще спокойней гулять одной.


Эйлин сама себе не признавалась, куда на самом деле направляется, пока не выехала на Бронкс-Ривер-парквей. По ней и двигалась, пока не увидела улицу с двумя каменными колоннами по бокам — туда в прошлый раз свернула Глория. Пришлось немного попетлять, пока наконец не отыскала тот самый дом. У нее не было какой-то определенной цели, просто потребность увидеть его еще раз. Проверить свое впечатление.

Эйлин припарковалась у обочины — возле крыльца слишком заметно. Посидела немного в машине, разглядывая каменную ограду и собираясь с духом. Строго говоря, идти туда одной — значит вторгнуться на чужую территорию, хотя наверняка хозяева были бы только рады, если это поможет ей решиться на покупку. Она обошла дом, мысленно уже видя в патио стол со стульями. Клумбы и кусты выглядели ухоженными, — должно быть, хозяева платят садовнику. Вот здесь неплохо бы добавить еще цветов... Уж в таком доме она как-нибудь постаралась бы, чтобы они не вяли. За домом вверх по склону вела тропинка с каменными ступенями. Эйлин поднялась примерно до середины — там была ровная площадка. Можно поставить еще один столик и любоваться отсюда своими владениями.

Границу участка обозначала каменная стена на самой верхушке холма, а за ней виднелась вилла в итальянском стиле. Пышностью и размерами дом внизу не мог равняться с виллой, но такому шикарному особняку проиграть не стыдно.

Вдруг Эйлин заметила человека, который перекапывал газон возле соседнего дома. Стоило ему поднять голову, и он наверняка увидел бы Эйлин. Она спряталась за дерево. Осторожно выглядывая, дождалась, когда садовник уйдет, и бегом спустилась по ступенькам. Кусты у крыльца закрывали ее от прохожих, так что Эйлин решилась подергать ручку двери. Дверь открылась, и Эйлин юркнула в дом.

Свет включать не стала. Шаги гулко отдавались в просторном пустом помещении. Эйлин не собиралась идти дальше, но тут снаружи зашуршали листья, и она со страху влетела в гостиную.

Поднялась на второй этаж. Сегодня в доме пахло по-другому — Эйлин уловила слабый душок плесени. Может, из подвала тянет? А может, просто воздух застоялся, потому что окна закрыты. Эйлин заглянула в гостевую спальню, где Коннелл тогда лежал на полу. Пустая комната наводила жуть. Эйлин долго не выдержала, перешла в ванную. Включила воду, посмотрелась в зеркало и быстро отвела взгляд — вдруг что-то страшное появится за спиной. В тишине любые звуки казались в десять раз громче.

Эйлин отправилась в хозяйскую спальню. Села прямо на пол, прислонившись к стене у окна. Чем дольше сидела, тем страшнее становилось, но она не могла заставить себя подняться. Словно ждала какого-то знака извне. Так, наверное, альпинист, добравшись наконец до заветной вершины, медлит возвращаться к обычной жизни.

Эйлин сама не знала, сколько так просидела, когда на первом этаже послышались голоса. Она вскочила и заметалась — куда бежать? Спуститься вниз и поздороваться как ни в чем не бывало — и думать нечего. Неизвестно, кто там: хозяин дома, другие покупатели, сосед, полиция? Мелькнула мысль спрятаться в ванной за занавеской, но занавески там не было, да если бы и была, как Эйлин будет выглядеть, если эти люди отдернут занавеску и увидят ее? Они точно вызовут полицию! Эйлин помнила, что в кладовке на потолке за деревянной панелью скрывалась лесенка на чердак, но неизвестно, получится ли бесшумно ее выдвинуть. И где там спрячешься, на чердаке?

Она остановилась у двери в коридор. Внизу зажегся свет. Судя по голосам, очередная супружеская пара пришла осматривать дом, и с ними риелторша — не Глория, другая. Эйлин решила отсидеться в ванной, пока они не поднимутся наверх. Если услышит, что они от площадки повернули влево, — тихонько прошмыгнет по лестнице и удерет. А если они повернут направо, в хозяйскую спальню, Эйлин скажет, что смотрела дом и немного задержалась.

Странно было слушать, как другая риелторша перечисляет другим людям все достоинства дома, — это как будто отнимало часть радости у самой Эйлин. И что они там копаются? От нетерпения Эйлин вдруг осмелела. Демонстративно спустив воду в унитазе, она вышла на площадку и зашагала вниз по лестнице.

— Ах! — встрепенулась риелторша. — Я и не знала, что здесь кто-то есть!

— Прошу меня извинить, я задержалась, чтобы воспользоваться туалетом.

— Ничего страшного!

— Не буду вам мешать, — сказала Эйлин показавшимся из кухни мужу с женой. — Дом замечательный.

— Да, прекрасный, — отозвался муж.

— Ну, во всяком случае, туалет точно работает! — провозгласила Эйлин и тут же почувствовала себя ужасно глупо.

Риелторша смутилась не меньше.

— Да... Ха-ха! — И запоздало рассмеялась.

— Ничего, если я выйду через парадную дверь? Вы за мной запрете? Хочу еще раз осмотреть крыльцо.

— Ну что вы, конечно! — воскликнула риелторша с явным облегчением.

Выйдя на крыльцо, Эйлин прислонилась к перилам перевести дух. Паника понемногу отступала. Крашеные перила под рукой были гладкими, хотя кое-где краска выступала неровными наплывами. Пахло свежескошенной травой и немного сиренью. В ветвях щебетали и перепархивали птицы. Аккуратно подстриженные кусты чуть покачивались на ветру. Не выли сирены полицейских машин и «скорой помощи», не гремела музыка из магнитол в автомобилях. Мимо проехала девочка на велосипеде, приветственно помахала рукой. Эйлин помахала в ответ, довершив иллюзию, будто и в самом деле живет здесь. И на нее наконец-то снизошел мир и покой — то неуловимое, что она так долго искала. Вдруг в доме раздались голоса риелторши и той парочки. Ощущение покоя мигом пропало. Слов не разобрать, но и так понятно, что они обсуждают дом, взвешивая все за и против. Мысленно Эйлин уже считала этот дом своим. Она на все пойдет, чтобы его получить.

27

Коннелл сам толком не знал, почему сказал маме, что хочет переехать. Может, потому, что ей очень хотелось это услышать. А на самом деле уезжать не было никакого желания. Это будет бегство. Все равно что объявить во всеуслышание: «Да, я действительно слабак, правильно вы говорили». А тут еще и новое место учебы. Конечно, со временем и там появятся новые друзья, но, переехав, он потеряет старых. Фаршид, Эктор и Элберт не дразнили его вместе с другими, а продолжали с ним дружить, несмотря ни на что. Фаршид поступил в Бруклинское техническое училище, Эктор — в католическую школу Святого Франциска, Элберт — в гуманитарный Моллой-колледж.

Переехать — оторвать от себя кусок. Даже бывшие друзья, которые теперь его травят, тоже часть его жизни. Может, когда-нибудь, уже взрослыми, они вспомнят эти детские распри и посмеются за бокалом вина, сидя на кухне в гостях у одного из них. Только у тех, кто всю жизнь прожил в одном городе, есть общее прошлое с другими людьми. Иначе не будет прочной дружбы.

Маму, кажется, это не волнует. А сама до двадцати лет прожила в Вудсайде и со своими лучшими подругами знакома с первого класса. Коннелл видел, как они радуются каждой встрече. Мама говорит, что сейчас все по-другому, люди не сидят на одном месте и не общаются с соседями, но Коннелл чувствовал — можно дружить по-настоящему. Всего лишь надо не уезжать.


Он сидел у Фаршида и играл в консольную игру «Панч-Аут!». Пару раз сразился на ринге с Пистон-Хондо, хотя довольно рассеянно. Потом отдал игровой пульт Фаршиду. Тот мигом расправился с Содой Попински и Лысым Быком — Коннелл до них даже не дошел ни разу. Пальцы Фаршида мелькали над кнопками, словно крылышки колибри.

Фаршид в школе был одиночкой. Пришел к ним в шестом классе, когда все уже разбились по компаниям, да так и остался сам по себе.

— Мама хочет переехать, — сказал Коннелл.

— Да?

Фаршид вроде и услышал, а вроде и нет. Держа пульт обеими руками, он с бешеной скоростью жал на кнопки.

— Хочет уехать в другой район.

— Какой?

— Вестчестер.

— Это далеко?

— В пригороде.

— Круто.

Фаршид выругался и отшвырнул пульт. Правда, тот упал на мягкий ковер. Фаршид подтянул его к себе за провод и начал игру заново.

— Мне переезжать неохота.

— Почему?

— Здесь друзья, — сказал Коннелл.

— У вас там сад будет. Может, даже с бассейном.

— Угу.

— Я бы поехал.

— А друзья?

— Что — друзья?

— Ты бы от нас уехал?

— Знаешь, ты не обижайся... Уехал бы.

— Я буду скучать по вам с Эктором. И по Элберту, наверное.

— Да ты и так не стал бы с нами видеться. Заведешь новых друзей, ботанов, в своей понтовой школе. Будете с ними друг другу дрочить в раздевалке.

— Ты меня с собой не перепутал?

— Нет уж, спасибо, у меня для этого девочки будут.

— Непривычно на новом месте. Не люблю, когда все меняется.

Фаршид закончил уровень и поставил игру на паузу.

— Надо себя создавать заново. Так мама говорит, на фарси: «Ходатро аз ноў дорост кон». Я тоже сюда переезжать не хотел. У отца неприятности были из-за политики, пришлось срочно делать ноги. Вот тебе и «все меняется».

— Если бы вы сейчас переехали, ты бы не смог учиться в Бруктехе.

— Да мне чихать, где школу оканчивать! Важно, что дальше будет. Универ! Самостоятельная жизнь! — Фаршид хлопнул в ладоши. — Классные девчонки в общежитии! Ха!

Коннелл понял, почему к Фаршиду в школе не лезут. Его не достать: у него уже есть план на будущее.

— Здесь наш дом, — сказал Коннелл.

— Дом? Что такое дом, вообще? Я буду работать на Уолл-стрит. Женюсь на красотке вроде Алиссы Милано и буду ее трахать на шикарной кровати. Куплю здоровенный особняк со здоровенным бассейном. Вот это — дом.

Коннелл почувствовал себя сопляком последним. Он только еще мечтает когда-нибудь взять девчонку за руку, а Фаршид уже думает о том, как будет спать с женой.

— Красиво рассказываешь, — сказал он.

— Создай себя заново! — Фаршид сунул ему джойстик. — Для начала научись хоть нормально играть в «Панч-Аут!».

— Чтобы создать себя заново, надо уже кем-то быть, — вздохнул Коннелл.

— Да ну тебя! Ты уже кто-то. Лопух ты, каких мало!

28

Все началось на уроке математики. Густаво Крус ткнул Коннелла в спину. Коннелл держался целый год, никакого списывания, — но Густаво не сдавался. А в конце учебного года и вовсе для некоторых учеников каждый балл на счету. Обычно Коннелл в ответ на такие сигналы только плотнее прижимал тетрадь локтем, еще и нагибался пониже, заслоняя контрольную. И пусть его считают зубрилкой, плевать — главное, чтобы учителя видели: он правил не нарушает.

Густаво хлопнул его по затылку. Коннелл не смел обернуться, сказать, чтобы прекратил, — со стороны будет похоже, что он подсказывает.

Каким его видят другие? Нелюдимый подросток, неспособный нормально себя вести, вчерашний жирдяй, еще не освоившийся со своим изменившимся телом, нудный зубрила и трус при этом, даже с девчонками ни разу не целовался. Тысячу раз его обзывали и позорили, а однажды он висел без трусов на баскетбольном кольце и даже прикрыться не мог, потому что боялся отпустить руку, — но полного, беспросветного унижения до сих пор не изведал, потому что родители без конца твердили, что на самом деле он замечательный, просто одноклассникам этого не понять. А сейчас он, кажется, больше в это не верил.

Коннелл выпрямил спину и подвинулся чуть-чуть в сторону, чтобы Густаво смог увидеть лист с ответами. По крайней мере, верхнюю половину. Сверху шли вопросы теста, к ним надо было выбрать один из нескольких вариантов ответа, а в нижней части листа следовало перечислить, что оказалось самым трудным. Чтобы тест засчитали, достаточно ответить на вопросы. Коннелл очень боялся, что кто-нибудь заметит, как Густаво у него списывает. Боялся бы еще больше, если бы мисс Монтеро хоть раз посмотрела в его сторону. Но он всегда так сурово отказывался подсказывать, что учительница, как видно, была в нем совершенно уверена.

Густаво на перемене просто заходился от восторга:

— Ко-оуннелл! Ну ты даешь! Вот это да!

— Тихо, ты! — Коннелл и рад бы изобразить из себя крутого, но вдруг услышат кому не надо.

— Понял, молчу!

Пару дней спустя им неожиданно устроили новую контрольную. Коннелл, как только заполнил свой лист, чуть-чуть отклонился в сторону. В этот раз мисс Монтеро рявкнула:

— Не заглядывать в чужие работы!

Но Густаво наверняка уже все успел.

— Ко-оуннелл! — снова радовался Густаво.

А Коннелл думал: «Кон-ноль, Кон-ноль».

После уроков он не пошел сразу домой, а оказался вдруг на ступеньках у дома священника, вместе со всей компанией. Хоть бы никто не заметил, что он здесь не свой...

Они завалились к Шейну и стали развлекаться с телефоном. Позвонили в закусочную Джанни и заказали пирог с доставкой на адрес учителя — адрес нашли в телефонном справочнике. Позвонили Антигоне Псилос — добродушной, невзрачной девчонке. В школе ее без особой выдумки прозвали АнФИГона. Пит пригласил ее в кино, а когда она чуть настороженно согласилась, заорал в трубку: «Психас!» — и нажал кнопку отбоя.

— Как этого китаёзу зовут? Ну, вы с ним общаетесь?

— Кого?

— Дружбана твоего! — объяснил Шейн. — А, вспомнил, Элберт! Элберт Лим.

— Он мне не друг.

— Пофиг. Телефон его скажи?

— Я не знаю, — сказал Коннелл.

Шейн протянул ему трубку:

— На, сам набери. Закажи какую-нибудь жратву китайскую.

Мальчишки пересмеивались, хлопая себя по коленям. Они сидели в гостиной. Мама Шейна работала допоздна, а папа вообще был за границей. Он служил в морской пехоте и загремел на войну в Персидском заливе. В марте война закончилась, но папу Шейна отправили в Бангладеш, ликвидировать последствия урагана. Над телефоном висела фотография Шейнова папы в военной форме.

— Я номер не знаю, — повторил Коннелл.

— Врешь, — ответил Пит. — Вы с ним каждый день треплетесь.

— Погодите! — оживился Шейн. — Я ему как-то звонил, домашку спрашивал.

Шейн полистал записную книжку и набрал номер. Пока звучали гудки, он корчил отчаянные рожи.

— Алло? — сказал Шейн в трубку. — Это закусочная «Чоу-чоу»? Можно заказать свиные ребрышки с рисом?

Приятели загоготали. Коннелл силился улыбнуться. Шейн, прикрыв трубку рукой, выговорил одними губами: «Его папка».

— Нет, я хочу заказать свиные ребрышки. С доставкой.

Он не выдержал, заржал и быстро отключился.

— Перезвони! — Пит сунул Коннеллу телефон. — Ты звони!

Коннелл взял трубку, притворяясь, что смотрит в листок с номером. Набирал как можно медленнее, нарочно нажал не ту кнопку и начал все заново. От волнения ошибся по-настоящему. Шейн вырвал у него листок и сам набрал. Трубка была по-прежнему в руке Коннелла. После нескольких гудков кто-то ответил. Не папа, сам Элберт.

— Алло?

Коннелл не мог говорить — горло перехватило.

— Алло, кто это? Пожалуйста, не звоните больше!

Элберт дал отбой.

— Трубку повесил, — сказал Коннелл, надеясь, что этим и обойдется.

— Перезвони!

— Может, еще кому попробуем?

— Перезванивай!

Коннелл снова взял листок и еще раз набрал номер. Гудки звучали довольно долго. Он уже решил, что спасен, и тут раздался щелчок. Трубку снова снял Элберт.

— Слушайте, придурки, оставьте нас в покое! Вам не пора на смену в «Макдональдс»? А, я забыл, вас и в «Макдональдс» не возьмут. Маму вашу зато возьмут. С почасовой оплатой. Говорят, она недорого берет.

Коннелл всегда восхищался тем, какой Элберт умный и как по-взрослому умеет отбрить. Сейчас ему было ужасно стыдно. А со всех сторон на него смотрели новые старые друзья.

— Скажи что-нибудь! — потребовал Шейн.

— Я хочу заказать свиные ребрышки с рисом. — Коннелл старался говорить низким голосом.

— Очень смешно, — сказал Элберт. — Главное, оригинально. Ни разу такого раньше не слышал.

Коннелл не знал, что еще сказать. Он чувствовал, что тупеет. По лицу расползалась дебильная улыбка. Мальчишки смотрели на него — неужели с одобрением? Он не придумал ничего умнее, как заказать еще еды.

— Исё блинсики, — проговорил Коннелл с деланым китайским акцентом.

Вся компания закатилась хохотом.

— И суп с пельменями...

Ему чуть не стало дурно. Знал бы отец — с ума бы сошел. И все-таки здорово быть своим в доску.

— Шейн Данн? Это ты? Пит Макколи?

Хоть бы не назвал имя Коннелла!

— Мы вообще не китайцы, — сказал Элберт. — Вам, идиотам, без разницы. Мы корейцы. Я китайскую еду терпеть не могу. Может, закажете кимчи? А что, моя мама приготовит. А я принесу и вам в рожу кину.

Элберт был такой: чуть что — и в драку. Вообще-то, Коннелл его за это уважал, а сейчас ему стало жутко. Мама Элберта готовила кимчи потрясающей вкусноты. Когда Коннелл в первый раз попробовал, у него во рту все горело. Дома такой острой еды не делали.

— Коннелл, давай! Скажи что-нибудь! — заорал Пит.

И тут же все примолкли. Притворились, будто страшно напуганы, а сами давились от хохота.

— Коннелл? Ты?

Коннелл отключился. Он понимал, что теперь Элберт не будет с ним разговаривать. Когда приятели велели звонить Фаршиду, он уже не спорил, просто набрал номер.

— Дай сюда! — сказал Шейн. — Сам поговорю с этой арабской мордой.

Стоя под фотографией своего сурового отца, Шейн выкрикивал в трубку оскорбления, даже не стараясь изменить голос.


Пока Донни был в уборной, Коннелл, прислушиваясь, не зашумит ли вода и не раздадутся ли шаги, набил карманы монетами из большой миски, стоявшей на комоде. Родители давали ему карманные деньги, но он все равно взял эти, борясь с тошнотой.

Накупил еды, комиксов, карточек с бейсболистами. Увидел, как какие-то парни покупали нунчаки и сюрикены в магазине на Рузвельт-авеню, и приобрел кривой нож, который складывался со зловещим щелчком. Этот нож Коннелл притащил в школу и стал показывать приятелям.

— Убери эту фигню! — сказал Шейн. — Вроде отличник, что ж ты такой тупой-то?


Сегодня в спорткомплексе «Элмджек» не было матча. Коннелл пошел в парк. Все его новые друзья играли в хоккей на траве, а у него хоккейного снаряжения не было, поэтому он поиграл немного в мяч с парнем постарше, а потом просто сидел в сторонке и смотрел игру.

Позже они пошли на Северный бульвар, к танцклассу «Динамика танца» — подглядывать сквозь жалюзи, как девчонки занимаются. Все девочки, которые ему нравились, ходили сюда, и все парни в компании, кроме самого Коннелла, с кем-нибудь из них встречались. В перерыве несколько девочек вышли на улицу. Коннелл единственный был не в хоккейной форме и прятал за спиной бейсбольную перчатку. «Бейсбол — для пидоров», — сказал Шейн, и хотя Коннелл своими глазами видел, как тот опозорился, играя в софтбол со старшими, все равно почувствовал себя каким-то младенцем с этой своей перчаткой, среди рослых парней на роликовых коньках и в защитном снаряжении. Девчонки на него косились, будто ждали, когда им наконец объяснят, зачем этот чудик притащился.

Затем они отправились воровать в магазин «Оптимо». Коннеллу давно пора бы уже уйти — мама поручила ему закупить продукты к ужину, — а он все тянул. Надеялся закрепиться в компании, если будет делать все то же, что и другие.

Развлечение состояло в том, чтобы каждый по очереди что-нибудь стащил, пока остальные отвлекают корейца Энди за прилавком и его мать, работающую в подсобке. Парни рассредоточились по всему магазину. Коннелл стоял у самого входа, возле витрины с бейсбольными карточками. Ему несложно было изобразить заинтересованность — он часто сюда заходил, покупал карточки и комиксы. Сам он ничего не украл, только отвлек Энди, забросав его вопросами. Коннелл ждал, что его похвалят за помощь общему делу, но, когда за ближайшим углом все стали хвастаться добычей — кто стырил конфеты, кто бутылку лимонада, кто-то термос — и оказалось, что Коннелл один с пустыми руками, его обозвали трусом.

Потом все пошли к Питу — он жил неподалеку. Пит вытащил из родительского шкафа несколько бутылок с выпивкой и пустил их по кругу. Коннелл не стал пить.

— Ну ты и лопух! — сказал Пит. — Ботан уродский! Слушайте, что он здесь делает вообще?

Поскольку Пит смотрел на Густаво, тот пожал плечами:

— Он мне помогает.

И глянул на Коннелла, словно говоря: «Сам себе помогай!»

Потом опять пошли к школе танцев, встречать девчонок после занятия. Коннелл старался представить, как это — разговаривать с девчонками легко и без напряга, словно у тебя есть на это право. Однажды в седьмом классе Фаршид его уговорил позвонить Кристин Таддеи и пригласить ее на свидание. Закончилось это полным позором. А сейчас Кристин стояла рядом. Она что-то сказала — Коннелл не разобрал. От волнения кровь шумела в ушах.

— От тебя воняет, — сказала Кристин погромче.

— Что?

— Дезодорантом надо пользоваться. Или одеколоном. Или мыться почаще.

Другие девчонки захихикали.

— Я буду. — От смущения у него поджались пальцы на ногах.

— Во девчонка у меня! Приложила так приложила! — заржал Шейн.

Шейн ушел с Кристин, Пит отправился домой, а Коннелл с Густаво и Кевином побрели по Северному бульвару.

Проходя мимо «Оптимо», Густаво сказал:

— Надо было тебе тоже что-нибудь взять, как все.

Темнело; близилось время закрытия. Энди стоял спиной к витрине. Коннелл знал, что он студент — видел на нем футболку Нью-Йоркского университета. Коннелл практически каждый день покупал у него бейсбольные карточки и раз в месяц — комиксы. Энди их для него специально откладывал, а иногда еще добавлял бесплатно пачку карточек, как постоянному покупателю. Ему нравилось смотреть, как Коннелл распечатывает пачку и радуется, найдя карточки с новыми игроками.

Густаво еще что-то говорил, но Коннелл больше не слушал. Он отошел на несколько шагов и, повернувшись, со всей силы запустил в витрину бейсбольным мячом. Огромное стекло разлетелось вдребезги. Осколки посыпались острыми льдинками.

— Ни фига ж себе! — проорал Густаво, и они с Кевином вмиг исчезли за углом.

Коннелл рванул через дорогу, наперерез транспорту, и не останавливался, пока не добежал до своего дома. Сердце бухало в груди. Дверь была не заперта. Коннелл шмыгнул в прихожую, потом осторожно выглянул — за ним никто не гнался. Поменяться бы с кем-нибудь обликом... Вообще стать кем-нибудь другим.

Папа лежал на диване в наушниках, мама в кухне готовила — судя по запаху, брокколи и макароны дзити, ее всегдашняя палочка-выручалочка на случай, когда в холодильнике пусто. Коннелл крикнул, что он пришел. Мама спросила, где был. Он, не ответив, бросился к себе. Где-то вдали завыла полицейская сирена. Коннелл, кусая губы, заперся в ванной. Там разделся догола и понюхал свои подмышки.

Права Кристина — от него действительно воняет. Может, пора уже наконец повзрослеть? Коннелл забрался в душ и выкрутил горячую воду на максимум. Добавил чуть-чуть холодной, только чтобы терпеть можно было. Кожа сразу покраснела. Пар наполнил комнату.

Коннелл безостановочно прокручивал в воображении, как разбилась витрина. Снова и снова: вот стекло прогибается, большой кусок в центре со звоном падает на тротуар... Бейсбольный мяч наверняка найдут. Снимут отпечатки пальцев. Да какие отпечатки, Коннелл каждый день туда заходит с мячом! Однажды забыл у них бейсбольную перчатку. Позвонил, и они специально не закрывались, пока он за ней не пришел. Коннелл так и видел, как Энди качает головой: с чего это у мальчика вдруг снесло крышу? Ему всегда нравилось, как остроумно Энди высмеивает разных дураков. Энди учится в колледже и все-таки не жалеет времени на разговоры с малышами. Коннелл отчетливо представлял, как он, стукнув кулаком по прилавку, закрывает магазин и утешает свою маму. А потом они вместе подметают битое стекло. Энди выбирает осколки из коробок с бейсбольными карточками и, тихо ругаясь, опускает металлическую шторку. За что им такое?

Коннелл остервенело мылся, будто наказывал сам себя, и все равно не мог успокоиться. Все вспоминал, как Кристина Таддеи сказала, что от него воняет. Раньше, до Шейна, Кристина встречалась с Густаво. Кто-то даже говорил, что у них был секс. Она носит юбки короче, чем у других девчонок, и тесные блузки. У Коннелла встал. Он схватился за себя в облаке пара и несколькими быстрыми движениями довел до разрядки, а потом смотрел, как вязкая жидкость утекает в слив. Долго оттирал липкую ладонь. Стало совсем тошно. Он виноват, кругом виноват. Рано или поздно его поймают. Куда бежать? Скоро начнется новый учебный год, но этого мало. Надо совсем уехать, как можно дальше. Никогда больше не видеть Энди и его маму. Они в любую минуту могут рассказать правду о нем.

В дверь ванной постучали.

— Ужинать иди, — только и сказала мама.

А у него было такое чувство, словно его вызывают в суд.

29

В тот вечер, когда предстояло выставлять итоговые оценки, Эд даже не оглянулся на вопрос Эйлин, что приготовить на ужин. Только рукой махнул повелительно — не мешай, дескать.

Эйлин выместила злость на мясном фарше, а морковку секла с безмолвной яростью, наслаждаясь стуком ножа по разделочной доске.

Пока она мыла посуду после ужина, Эд притащил в кухню все свои бумажки.

— Посиди со мной, пока я все подготовлю.

— Я пока в гостиной почитаю, — ответила Эйлин. — Позовешь, когда нужно будет.

— Нет! — отрезал он. — Мне нужно, чтобы ты была здесь. В полной готовности. Я скажу, когда придет время записывать оценки.

Он вел себя как начальник реанимационной бригады в ожидании приезда «скорой». Нелепость какая! Было бы из-за чего разводить такие строгости. Впрочем, Эйлин не стала спорить. Заварила себе чаю и устроилась за столом с книжкой.

— Нет! — Эд наконец-то поднял голову. — Нет!

— Что такое?

— Не читай! Ты должна быть наготове.

— Да ну тебя! — Эйлин вернулась к чтению.

— Нет!

Эд вырвал книгу у нее из рук.

Нервные хирурги из реанимации иногда срываются на медсестрах. Некоторые потом просят прощения, а к другим просто привыкаешь и не обижаешься. Но хирурги спасают жизни — а чью жизнь спасает Эд?

— Милый, ну чем тебе помешает, если я буду тихонько здесь читать, пока ты работаешь?

Эд хлопнул ладонью по стопке листков:

— У нас сложился определенный порядок! Нельзя отклоняться! Нельзя нарушать порядок!

Эйлин уже знала, что это за «порядок» — Эд занимается, чем там ему нужно, а она должна сидеть молча рядом и глаз с него не сводить.

— Как скажешь.

Она закрыла книгу и стала смотреть на Эда. Волосы у него все такие же густо-черные, только на висках седина. Длиннющие ресницы — любая женщина позавидует. Ясные голубые глаза смягчают впечатление от резко очерченных носа и подбородка. Эйлин до сих пор не привыкла к тому, какой у нее красивый муж.

Она сидела и молча ждала, изредка делая глоток. Видимо, чай, с точки зрения Эда, не нарушал заведенного порядка. Эйлин потянула к себе уже готовую стопку работ — Эд перехватил ее руку и велел подождать. Эйлин встала и прошлась к раковине, просто чтобы размяться. Эд велел ей сесть на место. А ее словно какой-то бес толкал. Она то и дело задавала Эду вопросы — он не реагировал. Наконец вскинулся, тяжело дыша сквозь зубы. В глазах горела ненависть.

— Помолчи! — зарычал он. — Сиди тихо и дай мне закончить!

Эйлин хотелось в ответ сказать что-нибудь едкое. Унизить его, как он ее унизил. Остановила только мысль, что это не тот человек, за которого она вышла замуж. Его подменили. Она села на место, держась одной рукой за край стола, а другой обхватив кружку.

Эд отложил ручку и глубоко вздохнул, протирая глаза. Выпрямился с таким видом, словно только сейчас впервые как следует разглядел Эйлин. От неожиданности она вспыхнула. Захотелось дотронуться до него, убедиться, что он настоящий. Эйлин взяла стопку студенческих работ и начала проставлять оценки в журнал. С этим делом она справилась быстро, и Эд подсунул ей новый лист с какими-то цифрами и оставленными возле них промежутками.

— Теперь это!

— Что это?

— Ведомость для итоговых оценок.

— Что с ней делать?

— Находишь номер студента вот в этом списке...

У него же все под контролем — зачем вообще нужна ее помощь?

Закончив, Эйлин захлопнула журнал. Эд восторженно стиснул руки и поднял их над головой. Эйлин смутилась — такие восторги по поводу такого пустяка. Может, он издевается? Нет, абсолютно серьезен.

Они снова занимались любовью. Эд целовал ее глубоко и вдумчиво, прижимая запястья Эйлин к кровати. Похоже на то недолгое время, когда они пробовали зачать второго ребенка: их тела словно сплавились в одно целое, Эд двигался ритмично и размеренно. Все было бы идеально, если бы не страх, что Коннелл услышит, как изголовье стукается о стенку.

Среди ночи Эд вдруг растолкал Эйлин. С трудом приоткрыв глаза, она взглянула на часы — четыре утра. Она не сразу разобрала, что он говорит. Эд требовал идти с ним на кухню.

Он выложил на стол заполненную ведомость, а рядом еще одну, точно такую же. Эйлин смотрела на них в полной растерянности. Постепенно глаза привыкли к свету, и она увидела, что записанные ею оценки перечеркнуты, а рядом проставлены другие.

— Нужно внести изменения.

— Не понимаю!

— Я кое-что переправил. Нужно записать исправленные значения вот в эту чистую ведомость. Я должен ее повесить на стену рядом с учебным кабинетом.

— Зачем что-то менять? Мы же все проверили!

Голова сама собой клонилась. Эйлин чувствовала, что если уронит голову на стол, Эд так и будет стоять рядом, не меняя позы, пока она не проснется.

— Изменения! — рявкнул он. — Я переправил! Нужно перенести новые значения в ведомость!

Бесполезно вникать. Надо просто подчиниться его необъяснимой логике. Вскоре Эйлин поняла суть исправлений: Эд повысил каждую оценку на один балл. Тройки с минусом превратились в тройки с плюсом, обычные тройки — в четверки, а четверки, в свою очередь, превратились в пятерки. У Эда было твердое правило — никаких поблажек в оценках. Пятерку, высший балл, он ставил очень редко, чтобы не обесценивать ее смысл.

— Почему вдруг?

— Нужно было учесть различные факторы. Посещаемость и так далее.

— Как ты щедр! — заметила она с сарказмом.

— А что плохого в щедрости?

— Да ничего. Просто не слишком ли ты щедрый?

— Пересмотрел несколько оценок, только и всего. Не твоя забота.

— Прекрасно, — сказала Эйлин. — Я устала. Не знаю, с чего я вообще вздумала что-то говорить.

Она быстро вписала новые оценки против соответствующих номеров в ведомости и отложила ручку:

— Готово. Я иду спать.

Утром она обнаружила Эда на диване. Оценки в ведомости снова оказались исправлены. Теперь осталось всего два варианта: четверки и пятерки. Рядом лежала еще одна чистая ведомость. Ясно, ей полагается внести туда эти липовые оценки. Или у него еще одна припасена, где сплошные пятерки?

Эйлин вспомнила, как ее отец ушел на пенсию и она, пока еще жила дома, тайком подсовывала ему деньги в карман брюк — избавить его от неловкой ситуации, если он вдруг пойдет в бар и не на что будет угостить друзей. Помогать сейчас Эду — примерно то же самое.

Он лежал поджав ноги — диван был ему короток. Спал, как ребенок, точная копия Коннелла, только побольше размером. Ладони сложены вместе, будто, засыпая, он молился. До чего все люди похожи друг на друга в первую минуту после пробуждения, словно их внезапно выдернули из какой-то абстрактной области бытия и приходится заново вспоминать подробности своей жизни. На миг Эйлин словно замерла вне времени, и все в мире обрело смысл; потом мгновение прошло, и Эд вновь стал ее мужем.

30

Эйлин сидела на крыльце. Сегодня шум ее почти не раздражал. В небе с далеким гулом пролетел самолет. В сторону Северного бульвара проехал автомобиль, в салоне глухо бухала музыка. Из просвета между домами доносился дежурный смех очередной телевизионной комедии. Терпеть мелкие неудобства гораздо легче, когда есть надежда вскоре вырваться отсюда. А те, кто купит их старый дом, будут знать, на что идут, — значит, их все устраивает. Вряд ли Эйлин станет скучать по этому району, однако, подписав бумаги о продаже, она сможет вспоминать его без ненависти. Можно будет приезжать сюда стричься; никто не умеет справляться с ее кудряшками лучше Курта, и цены у него вполне приемлемые. И к Артуро можно заглянуть иной раз. Впрочем, сказать по правде, ресторан у него хоть и неплохой, прямо-таки светлое пятно в этих трущобах, но не более того. Будут и другие — намного, намного лучше.

Коннелл отскочил, чтобы его не задело дверцей машины. В одной руке он держал книжку комиксов, запакованную в прозрачный пакет, словно вещественное доказательство, в другой — туго набитую сумку.

— Все деньги оставили в книжном? — нахмурилась Эйлин.

— Он молодец, с хорошими отметками окончил в этом году, — отозвался Эд.

— И хорошо разгулялся по такому случаю?

— Это капиталовложение, — сказал Эд. — Он ерунду не покупает.

Эйлин зашла в комнату сына. Коннелл расставлял комиксы на полках с серьезностью библиотекаря в фонде редких книг.

— Выклянчил? Воспользовался моментом?

— Нет! Каким еще моментом?

— Ты наверняка заметил, как папа рад, что учебный год закончился.

— Он сам предложил! Пришел с работы и говорит: «Сходим в магазин за комиксами». Я говорю — не хочу. А он не отстает. Я ему объяснил, что больше туда не хожу. Мне там не нравится.

— А что такое? С тобой там плохо обошлись?

— Нет. Просто не нравится, и все. В общем, я туда больше не хожу. А он: «Тогда поедем, куда мы тебя возили к ортодонту, там есть книжный». И повез меня в Бейсайд. Я не хотел столько покупать. То есть хотел, но как-то совестно было. А он говорит: «Бери-бери, не стесняйся».

— Много потратили?

— Порядочно.

— Сколько?

— Двести... Чуть больше.

— А точнее?

— Двести сорок восемь, — сказал Коннелл. — И семьдесят восемь центов.

Эйлин не верила своим ушам. Неужели можно столько потратить на комиксы? Это же целый грузовик получится.

— Ты таки не упустил момента!

— Неправда! — возмутился Коннелл.

Он аккуратно расставлял комиксы по ячейкам, всовывая к каждому в прозрачный пакет картонку для прочности. Вдруг его коллекция в самом деле имеет какую-то ценность? По крайней мере, хранит он ее бережно.

— Папа без конца повторял: «Пусть у тебя будет все, чего тебе хочется». Не отстал, пока я не набрал полную корзину. Я самые дорогие не брал.

Эйлин вздрогнула — словно холодным сквозняком потянуло. За необычной щедростью Эда угадывалась печаль. Сын, кажется, тоже это почувствовал и не мог безоблачно радоваться неожиданному подарку. У Эйлин сердце заныло — так бывает, когда человек чувствует боль другого на огромном расстоянии. Хотя Эд был всего лишь в соседней комнате.


Старик-метрдотель с церемонной учтивостью проводил их к столу. Ресторан «У Артуро» ничуть не изменился за долгие годы: все те же черные костюмы с белыми передниками, перекинутые через руку салфетки, тонированные зеркала от пола до потолка, негромкая музыка, свежайший хлеб и очень недурное красное вино. Такие итальянские ресторанчики встречаются по всему городу; еда вполне сносная и какое-нибудь одно особо выдающееся фирменное блюдо. Этот чуточку более изысканный, потому Эйлин его и предпочитала. Нынешний владелец — Сандро, сын Артуро, — вел дела с большим вкусом, избегая дешевого шика. И все же скорей бы оставить все это в прошлом и переключиться на рестораны действительно высшего класса.

Эд с благосклонной улыбкой созерцал меню, словно там были записаны ответы на занятные, хотя и пустяковые вопросы.

— Рад, что учебный год позади? — спросила Эйлин.

— Очень рад!

Эйлин повертела в руках пакетик с сахаром.

— Слушай, Эд, — заговорила она после казавшейся бесконечной паузы, силясь улыбнуться, — мы с Коннеллом видели один симпатичный дом... Нам очень понравился.

— Ты нашла дом?

Эд смотрел на нее каким-то странным, ничего не выражающим взглядом.

— Ну, не то чтобы прямо уж нашла... Просто мы его посмотрели. Может, это и не идеал. Наверное, он нам вообще не по средствам.

— Ты хочешь переехать? Давай переедем.

— Что?

Эйлин ухватилась обеими руками за край стола. У нее даже голова закружилась. Почему Эд так легко сдался? Наверное, потому, что они в общественном месте, и к тому же не хотел устраивать скандал при сыне. Дома он ей еще задаст. И тут же явилась другая мысль, еще более тревожная: что, если он сказал правду? Может, он с самого начала был не так уж и против?

Эд обернулся к Коннеллу:

— А ты хочешь переехать?

Эйлин задержала дыхание. Живот так подвело, что она испугалась — вдруг стошнит.

— Очень хочу, — неожиданно серьезно ответил мальчик. — Я хоть сейчас.

— Да ну? — спросил Эд.

— Точно.

— Почему?

— Просто я много об этом думал.

Эйлин казалось, он и не вспоминал о той поездке.

— И я решил: раз все равно осенью в новую школу, так лучше будет нам всем начать с чистого листа.

Сын пришел ей на помощь! И в кого он такой рассудительный? Может, ее мечта еще сбудется — в семье появится собственный политик?

Эд смотрел на нее. Эйлин пожала плечами.

— И главное, дом классный мы нашли! — прибавил Коннелл. — Двор такой большой, там даже можно в баскетбол играть, в одно кольцо.

Да он сейчас в одиночку Эда уговорит, без участия Эйлин...

— Ты хочешь переехать? — еще раз спросил Эд, набив рот хлебом.

Коннелл кивнул.

— Так переедем, почему бы нет?

— Куда спешить? — возразила Эйлин.

Ее пугала такая внезапная перемена.

— Вы же уже нашли дом?

— Да, но...

— Вот и поехали.

— Правда? — спросил Коннелл.

— Ну да.

— Что ж, я рада, что ты в целом не против. Надо будет все подробно обсудить потом.

— И в целом, и в частности.

Эд так широко улыбался, намазывая хлеб маслом, что и Коннелл, глядя на него, расплылся в улыбке.

— У кого-то прекрасное настроение, — заметила Эйлин.

Эд словно не слышал.

— Я говорю: у кого-то прекрасное настроение.

Отец с сыном дружно жевали. Эд махнул официанту, чтобы принес еще тарелку с хлебом, а Коннелл тут же попросил еще колы.

— Оставь место для обеда, — сказала Эйлин, сама не зная, к кому из двоих обращается.

Пакетик, который она терзала, порвался, и сахар просыпался ей на колени. Эйлин смахнула крошечные кристаллики. Пальцы сразу стали липкими, но она не пошла мыть руки.

— Так, значит, Коннелл хочет переехать, и ты, Эд, хочешь переехать, и я хочу переехать. Значит, мы все согласны между собой?

Эд кивнул, намазывая маслом очередной кус хлеба.

— И если я начну оформлять покупку дома, ты не будешь возражать?

— Нет, конечно.

Эйлин рассердилась:

— Минуточку! Ты забыл, что категорически отказывался переезжать? Говорил, сейчас не время?

— Я помню, был такой разговор.

— А как ты меня уверял, что ни в коем случае не хочешь... не можешь переезжать?

Эд только кивал, явно не слушая.

— А теперь вдруг все хорошо и замечательно?

Эйлин, сама того не сознавая, повысила голос. За соседними столиками стали оглядываться.

— Прости меня! — воскликнул Эд. — Прости, пожалуйста!

Он не просто хотел от нее отделаться — в голосе звучало искреннее огорчение.

— Да ладно, пап! — вмешался Коннелл. — Это же здорово!

Он придвинулся ближе и обнял отца.

— Прости, — повторил Эд. — Я просто хотел еще хлеба. Хлеб здесь очень вкусный.

Эйлин стало не по себе.

— Скажи мне только одно: почему ты передумал? Что изменилось?

— Просто настроение хорошее. Я так счастлив, что отделался! Несколько недель можно не ходить на работу... Несколько месяцев!

Он был как пьяный. Может, у него не просто депрессия, а маниакально-депрессивный психоз?

Учебный год закончился, впереди три месяца без всяких напрягов, и на радостях он готов согласиться на что угодно. Это не значит, что ему в самом деле хочется переехать, — просто он вообще не в состоянии принимать никаких решений. Слишком много сил отняла борьба с депрессией, с кризисом среднего возраста, со студентами, с научными исследованиями, и теперь даже самые простые повседневные задачи, вроде проставления оценок, стали неподъемной ношей. У него что-то закоротило в мозгу от переутомления. Свихнулся из-за жалких подсчетов, из-за дурацкой ведомости, которую надо повесить на стенку. Подделал результаты контрольных, не спал по ночам, орал на Эйлин, плакал у нее на плече. Он уже ничего не хочет, остаться бы только одному и зализывать раны, а работа у него такая, что остаться одному невозможно. И он ложится на диван, закрыв глаза и отгородившись от всех музыкой, — тогда его демоны не могут к нему пробиться.

Эд и Коннелл наворачивали, как наперегонки. Эйлин ела медленно, уткнувшись взглядом в тарелку, чтобы не надо было разговаривать. Когда пустую посуду унесли, Сандро важно приблизился к столику. За ним официант нес блюдо с пирожными.

— За счет заведения! — объявил Сандро. — Прошу вас, возьмите по пирожному!

И надо было ему именно сегодня изменить своей обычной сдержанности!

— Ну что вы, зачем... — отказалась Эйлин.

— У нас годовщина, — ответил Сандро. — Хотите верьте, хотите нет — сегодня ресторану тридцать лет исполняется. А вы у нас из самых старых клиентов.

Должно быть, он заметил, как напряглась Эйлин, и быстро поправился:

— Не самых старых, конечно! Самых постоянных!

— Нам не нужно целых три пирожных.

— Видите? — обиженно воскликнул Сандро, обращаясь к Эду. — Вот потому-то у нее до сих пор такая прекрасная фигура!

Эд только улыбнулся, ничуть не смущаясь. Зато Коннелл заерзал в кресле.

Сандро наконец ушел.

— За окончание учебного года! — провозгласил Эд, одним глотком допивая оставшееся в бокале вино.

— За новый дом! — сказала Эйлин.

Эд чокнулся пустым бокалом, Коннелл — своим, с минеральной водой. Звякнуло стекло.

— За новую школу! — сказал Коннелл, и они снова чокнулись.

— Удачи, Эйлин! — сказал Эд.

— С чем?

— С поисками дома.

— Я же говорила, что уже нашла.

— Коннелл, удачи в новой школе!

— Спасибо, пап.

— Удачи нам всем!

31

Мама позвала Коннелла во двор. Он вышел и увидел, что мама стоит, опираясь на лопату, возле клумбы, где она теперь проводила много времени. В выходные, уезжая на матч, он каждый раз видел, как мама окучивает какое-нибудь растение или подсыпает удобрения из бездонного мешка.

— Помоги мне это закопать, пожалуйста.

Мама протянула ему статуэтку — похожие стояли у Лины на комоде. Фигурка человека в красном одеянии, с младенцем на руках. Младенец в розовой рубашонке, скорее всего, Иисус Христос.

— Здесь ямку вырой. — Мама указала место среди розовых кустов.

— Глубокую?

— Я скажу, когда хватит.

— А зачем надо закапывать?

— Говорят, святой Иосиф помогает продавать дома. Надо его положить в ямку вверх ногами, лицом к улице.

— Ты в это веришь?

— Вреда-то не будет, — сказала мама.

Лопата ударилась о что-то твердое. Коннелл разгреб землю — на дне ямки оказался большой камень. Коннелл обкопал его со всех сторон и потянул. Камень вылез неохотно, точно особо упрямый зуб. Коннелл снял рубашку, повесил на перила крыльца и продолжал копать, с удовольствием замечая, как сокращаются и расслабляются мышцы. Усиленные занятия физкультурой дали результат. К тому же за год Коннелл вырос на четыре-пять дюймов.

— Я сначала купила другую фигурку, — рассказывала мама. — За четыре доллара. Потом засомневалась. Какая-то она была не такая. Простая белая пластмасса, и только один Иосиф, без Иисуса. Я его вернула в церковную лавку и говорю продавщице: «Дайте мне хорошую статуэтку, а не ту безвкусицу». Она мне показала вот эту. Говорит, эта не для похорон.

— И сколько эта стоила?

— Сорок баксов.

Надо же, такую кучу денег закопать в землю! Расчистив ямку, чтобы стенки не осыпались, Коннелл сунул туда фигурку головой вниз, засыпал снова землей и утоптал.

— А если не поможет? — спросил он.

— Поможет, — сказала мама.

32

По поводу продажи дома Эйлин обратилась к сестре Синди Коукли, по имени Джен. Она работала в риелторском агентстве «Двадцать первый век» в Ист-Медоу. Можно было найти агентство и поближе, но Эйлин не хотела отдавать свои деньги местным.

Следующая задача — рассказать о продаже семейству Орландо. Поднявшись на второй этаж, Эйлин сперва прислушалась. За дверью смотрели «Колесо Фортуны» и громко смеялись. Гэри и Лина тоже пришли со своего третьего этажа. Донни выкрикивал ответы на вопросы и насмехался над участниками викторины.

Продать дом — значит выставить их на улицу. Или, по крайней мере, прибавить забот Донни: он платил за обе квартиры. Бренда в супермаркете «Пасмарк» зарабатывала совсем мало, Гэри нигде подолгу не задерживался, а Лина уже не могла работать.

Эйлин вернулась к себе, так и не постучав. На следующий день, собравшись с духом, пошла снова. Из-за двери доносились приглушенные голоса. Эйлин постучалась; ей открыла Бренда. Шерон и Донни сидели за столом.

— Я не вовремя?

— Да что вы! — Донни указал на свободный стул. — Поешьте с нами! У нас много наготовлено!

Эйлин растерянно перешагнула порог. Бренда скрылась в кухне.

— Вы еще не обедали?

— Ну что я буду вас беспокоить...

— Садитесь-садитесь! Сейчас тарелку принесу.

По правде говоря, Эйлин хотелось есть. Эд поехал на матч, в котором участвовал Коннелл, и они собирались где-нибудь перекусить после игры. Эйлин планировала подогреть себе остатки вчерашнего ужина, а тут на столе огромная миска спагетти с великолепными толстыми тефтельками, и все это полито густо-красным томатным соусом.

Шерон смотрела поверх стакана с лимонадом глазами сказочного эльфа. Бренда принесла горячий чесночный хлеб, завернутый в фольгу.

— Будете с нами?

Донни быстро нагреб в тарелку спагетти, зачерпнул поварешкой несколько тефтелек и налил рядом лужицу соуса. Эйлин и рта раскрыть не успела, а тарелка уже стояла перед ней.

— Наверное, буду, — сказала Эйлин.

Бренда взяла тарелку Шерон. Девочка сидела и молча улыбалась Эйлин. У нее было очаровательное личико и прекрасные прямые волосы. Девятилетняя Шерон, тихая и застенчивая, была для семьи утешением за все невзгоды. И совсем не капризная — удивительно, ведь все вокруг в ней души не чаяли. Родится же такое чудо — словно вдруг проявился рецессивный ген, много поколений дремавший в крови.

Бренда произнесла молитву. Эйлин пробовала завести у себя такой застольный обычай в первое время после рождения Коннелла, а потом забросила. Услышав знакомые слова, она ощутила укол совести и мысленно добавила несколько слов от себя.

— Все так вкусно, — пробормотала Эйлин, когда они приступили к еде.

— Спасибо большое! — Донни подмигнул. — Я стараюсь.

— Скажешь тоже! — фыркнула Бренда. — Ты и яйцо сварить не сумеешь.

Донни, играя бровями, ответил:

— А зачем я буду варить яйцо? Для этого у меня ты есть.

— Смотри, как бы однажды утром у тебя в кофе яд не оказался!

Донни показал ей язык, радуясь, что сестра попалась на подначку. Шерон во все время этого обмена репликами радостно хихикала.

— Эйлин, ты о чем-то поговорить хотела? — спросила Бренда. — Я забегалась и забыла, зачем ты пришла.

— Дай поесть бедной женщине! Смотри, она еще не прожевала, а тут ты с вопросами.

Эйлин замахала рукой, спеша проглотить еду. Донни смотрел на нее с доброжелательным интересом. Широким, мясистым лицом он напоминал боксера. И такие же, как у боксера, были мощная спина и руки. Мог бы удариться в депрессию вслед за братом или увязнуть в азартных играх, как отец, но нет — он старался как-то выстроить свою жизнь. Одно время он связался с дурной компанией — сейчас, задним числом, они казались почти безобидными по сравнению с нынешними укурками. Однажды Грег, лучший друг Донни, разбился на мотоцикле — врезался в фонарный столб, — и с тех пор Эйлин больше не видела в доме ребят из той компании. Донни с помощью отца получил работу сантехника. Авторемонтом тоже продолжал заниматься, но теперь уже только по выходным, не столько для заработка, сколько в качестве хобби. Соседи, семья Палумбо, разрешали ему ставить машины возле своего дома.

— Как вы этот соус делаете! — вслух восхитилась Эйлин. — У меня вот никогда так вкусно не получается.

— Главное — надо свежую колбаску брать. Можно пряную, можно не очень, по вкусу. Берите подороже. И обжарьте в сковородке, до угольков.

— Прямо чтобы подгорела?

— Когда подгорит, добавляете помидоры. Кислый сок растворяет подгоревшую корочку, и все это идет в подливку. Я вам как-нибудь покажу.

— Не слушайте ее! — вмешался Донни. — У мамы вкусней.

— Раз в жизни наш дурень правду сказал. Так, как мама, никто не готовит. Ну ничего, я еще подучусь.

— Да уж подучись, — отозвался Донни. — А то никто замуж не возьмет.

— Да ну тебя! — Бренда отвесила ему подзатыльник.

Сидя у них за столом, невольно заражаешься общим настроением. Неудивительно, что Коннелла отсюда приходится клещами тащить.

— В машине у вас что-то стучит нехорошо, — сказал Донни, почесывая подбородок. — Обращали внимание?

— Даже не знаю...

— Давайте я посмотрю, пока хуже не стало.

— Не надо, я могу и в мастерскую съездить.

— В мастерской три шкуры сдерут, а я бесплатно гляну и починю лучше. Она у вас еще сто лет бегать будет!

— Спасибо, — виновато ответила Эйлин.

Нервно дергая ажурную кайму старенькой скатерти, она нечаянно порвала кружево. Все оказалось еще трудней, чем она боялась. Ну вот как ему сказать, что она собирается при первой же возможности купить другую машину, получше? Положив салфетку на колени, Эйлин отодвинулась от стола.

— Что-то не так?

— Просто слишком быстро еду заглотала.

— А когда Бренда готовит, по-другому и не получается! — отозвался Донни. — Остановиться невозможно, пока все не слопаешь.

Малышка Шерон опять захихикала.

Эйлин решила уже махнуть на все рукой и уйти к себе — в другой раз заглянет, когда соберется с мыслями, но пора было размещать объявление о продаже, а будущие покупатели захотят осматривать все квартиры.

— Кто хочет кофе с печеньем? — спросила Бренда, когда затихло звяканье вилок о тарелки.

— Ну что вы, я не хочу вас еще больше обременять!

— Какое там «обременять»! Идите пока в гостиную, а я кофейку сварю.

Донни провел Эйлин в гостиную и усадил на желтый диван в цветочек — Эйлин всегда считала эту расцветку слишком кричащей. Обивка протерлась на подлокотниках и по краю сиденья. Как характерно — большой новый телевизор они купили, а это уродство оставили. Усаживаясь на диван, Эйлин поразилась, до чего он мягкий. Комната, в которой она видела образец того, как не надо обставлять свое жилище, излучала необыкновенный уют. Обшарпанное пианино в углу словно притащили сюда, разграбив какой-нибудь салун. Иногда Эйлин у себя на первом этаже слышала, как здесь разучивают гаммы, и только сейчас вдруг поняла, что это было приятно.

Донни сел на диван напротив. Прибежала Шерон и пристроилась к Эйлин под бочок. Телевизор работал с выключенным звуком; Донни время от времени косился на экран.

На стене висели детские рисунки в рамках.

— Это твои? — спросила девочку Эйлин.

Шерон кивнула.

— Прямо не знаю, в кого это она, — сказал Донни. — В нашей семье ни у кого способностей нет. А видели бы, как она учится! Скажи миссис Лири, какие у тебя в дневнике отметки.

Девочка засмущалась.

— Давай, скажи!

— Все пятерки! — выпалила та.

— А я даже полную среднюю школу не окончил! Горжусь этой малявкой. — В его глазах появилось мечтательное выражение. — Стараюсь ей помогать, да куда там. Вот и с моей дочкой так же. Еще двух лет не исполнилось, а умеет считать до десяти. Это не мое наследство, уж точно. Я всегда говорю Шерон, чтобы с вас и мистера Лири брала пример. Вы — люди другого уровня. Я вот образования нормального не получил, а ей говорю — не делай, как я. Учись!

— Не говорите так! — возразила Эйлин. — Я уверена, Шерон гордится таким дядюшкой.

Сказала — и вдруг поняла, что не покривила душой.

— И отец из вас получится замечательный!

Донни устало улыбнулся, но не возразил. Бренда принесла тарелку печенья с кремовой прослойкой и всем по кружке кофе. Эйлин стала искать взглядом салфетку под кружку.

— Да не беспокойтесь, прямо на стол ставьте! Он старше меня, что ему сделается.

Столешницу сплошным узором покрывали круглые следы от стаканов и чашек — словно памятные знаки долгих разговоров. И что-то в них было такое трогательное, что Эйлин вдруг удивилась: почему она сама с таким рвением оберегает идеальную поверхность своих столов? Они и выглядят словно вчера куплены, без всяких следов прошлого.

— Я должна вам кое-что сообщить, — начала Эйлин, когда Бренда устроилась на диване рядом с Донни. — Даже не знаю, как начать...

Бренда беспокойно заерзала, словно радаром уловив опасность.

— Мы с Эдом решили переехать. Придется нам продать дом.

Брови Донни поползли вверх. Бренда отпила кофе, держа кружку обеими руками.

— Это же здорово! — сказал Донни. — И куда переезжаете?

— В Вестчестер. В Бронксвилл.

— Это, кажется, в районе Йонкерс? Там красиво.

Эйлин удивилась, что Донни мгновенно определил местность. Хотя она бы не удивилась, если бы оказалось, что он все крупные шоссе знает в радиусе ста миль.

Бренда вытащила сигарету и поправила рукав халата, усаживаясь поудобнее. Этот жест почему-то царапнул Эйлин. И сразу же стало заметно, что квартира вся пропахла дымом. От Коннелла тоже несло дымом каждый раз после того, как зайдет к Орландо. Возмутительно, что мальчик подолгу сидит в такой атмосфере. А Шерон даже ночью дышит прокуренным воздухом! И между прочим, покупатели тоже могут к этому придраться и сбить цену.

— А когда это будет? — спросила Бренда, выпуская струйку дыма.

Сигарета прилепилась у нее к нижней губе, совсем как у матери Эйлин. От этого появилась неприязнь к Бренде, а заодно и к Донни с Шерон. Бренда, сама того не ведая, упростила Эйлин задачу.

— Скоро. Еще не знаю точно.

— А все-таки?

— Я уже нашла дом, и мы готовы начать переговоры.

— А с нами что будет?

— Право, не знаю. Все зависит от покупателя. Может быть, вам разрешат остаться, а может быть, попросят съехать.

— Так уже и покупатель есть?

— Я просто говорю предположительно.

— Я не хочу никуда уезжать, — сказала Бренда. — Если квартплату повысят — не страшно. Мы как-нибудь заработаем.

Донни протянул руку, словно удерживая сестру:

— Эйлин, вы к нам были очень добры. Мы это ценим.

Помолчали. Бренда нервно прихлебывала кофе.

— Странно будет здесь без вас, — произнес Донни.

— И без нас, — уточнила Бренда.

— Мы можем чем-то помочь? — спросил Донни.

Он расправил плечи и прямо смотрел на Эйлин, а на его круглом добродушном лице нельзя было приметить и следов отчаяния.

— Покупатели захотят осмотреть все квартиры, и на верхних этажах тоже. Будет назначено несколько дней для осмотра. Я вас предупрежу заранее.

— Хорошо, — сказал Донни.

— Риелторское агентство требует, чтобы в эти дни вас здесь не было. Это и к вашей маме и Гэри относится.

— Понял.

— Возможно, риелторша захочет принести сюда разные вещи для украшения интерьера. Свечи, подушки и так далее. — Эйлин прибавила, помолчав: — И в нашу квартиру тоже.

— Нет проблем.

— Когда, вы сказали, это будет? — Бренда с силой затушила сигарету в пепельнице.

— Скоро. Наверное, на следующей неделе начнем.

Бренда подозвала к себе Шерон. Девочка забралась на диван между мамой и дядей. Эйлин как будто оказалась одна против троих.

— Простите, что все так неожиданно. Мы совсем недавно решили, и я сразу пришла к вам.

— Поймите меня правильно — я вас не виню, — сказала Бренда. — И дай вам бог! Я бы отсюда немедленно выехала, было бы куда.

Эйлин, опустив глаза, рассматривала свои переплетенные пальцы.

— А после того как вы продадите дом, сколько времени у нас будет?

— Не знаю даже... Месяц? Два, три? Не представляю.

— А у нас как у жильцов есть какие-то права?

— Не знаю. Мы же не оформляли договора о сдаче квартиры. Можно спросить у риелторов...

— Ерунда какая! — воскликнула Бренда. — Оформите договор о сдаче. Дайте нам хоть немного времени!

— Жарко сегодня, — заметил Донни. — Пива кто-нибудь хочет?

Он вышел в кухню.

Эйлин кашлянула.

— С жильцами дом продать сложнее. Тем более что квартплата ваша значительно ниже средней.

— Так повысьте! Я не против. Хоть вдвое!

— Давайте сейчас не будем в это углубляться, — сказала Эйлин. — Может быть, покупатель захочет занять весь дом целиком. Когда у меня будет больше информации, тогда и посмотрим.

— А может, мы сами выкупим дом? — Донни вернулся из кухни со стаканом воды.

Эйлин поняла, что он сказал про пиво, просто чтобы разрядить атмосферу.

— Будет где дочке переночевать, если придет навестить.

Донни оглянулся на сестру — как она отнесется? Лицо Бренды приняло жесткое выражение. Она словно говорила: «А деньги откуда?»

— За нас не беспокойтесь, — вздохнул Донни. — У вас наверняка и без того забот хватает. А мы разберемся. Если сможем чем помочь — дайте знать.

Эйлин подумала, что должна бы сама сообщить новость Лине, но у нее не хватало духу подняться наверх и все это пережить по второму разу. Лина во всем придерживалась строгих принципов. Она была из тех несгибаемых старух, что целыми днями сидят в церкви, искупая грехи прочих смертных.

— У меня еще одна просьба...

— Да? — отозвался Донни. — Все, чем можем.

— Пожалуйста, расскажите об этом вашей маме.

День для осмотра дома Джен назначила через неделю. Эйлин было неприятно, что посторонние люди придут разглядывать ее мебель, ее вещи, ее ванную комнату. Но потом она сказала себе: «Пусть приходят! Пусть увидят, какой оазис мы создали». Джен явилась на час раньше, чтобы расстелить на кроватях другие покрывала. Орландо по первому требованию освободили обе квартиры на верхних этажах. Эйлин зря боялась, что они останутся сидеть на крыльце, кто с несчастным, кто с озлобленным видом. Джен также расставила безделушки на столах и комодах, а в кухне поставила на плиту кастрюльку с каким-то рагу. Дом сразу показался чужим.

Интересно, кто придет смотреть? Сейчас не то что селиться в этом районе — бежать отсюда надо без оглядки, но мало ли, вдруг какие-то нибудь отважные молодые люди вообразят, что им достанет сил и терпения основать форпост в стране будущего. Не ее дело разъяснять, что для этих мест уже все в прошлом.

Эйлин пока отправилась в парикмахерскую. Вернулась, когда все должно было полчаса как закончиться, и увидела на крыльце Джен, разговаривающую с высоким индийцем. Эйлин остановилась возле дома Палумбо, наблюдая издали. Индиец бурно жестикулировал и кивал на каждое слово Джен. Рядом на тротуаре стояла женщина — должно быть, его жена — с двумя детишками, мальчиком и девочкой. Малыши прижимались к матери. Эйлин подавила желание подойти познакомиться. Когда посетители ушли, Джен сказала, что они, возможно, предложат свою цену. Дом им нужен целиком, поскольку семья большая — братья, сестры, племянницы и племянники, дедушки и бабушки. Так вот как они живут, подумала Эйлин.

Пару дней спустя индиец сообщил, что готов заплатить сумму, которую изначально запросила Эйлин, — триста шестьдесят пять тысяч долларов. А Джен считала, что это дороговато! Эйлин позвонила Глории, узнать, не продан ли еще дом в Бронксвилле. Затем позвонила Донни, сообщить, что появился покупатель.

— Много предлагают?

Когда Эйлин ответила, Донни присвистнул, а потом долго молчал. Знает ли, насколько дешевле она в свое время купила этот дом у его отца?

— Неплохо, — сказал он наконец. — Поздравляю.

— Спасибо.

Он еще помолчал.

— Когда нам надо выехать?

Довольно скоро, ответила Эйлин. Недели через две, самое большее. Она хочет как можно скорее завершить сделку.

— Вы не могли бы хоть немного подождать? — спросил Донни. — У меня тут наклевываются кое-какие варианты, но на них нужно время.

Эйлин не представляла, у кого Донни рассчитывает занять денег и как будет потом расплачиваться. Впрочем, это его трудности.

— Я постараюсь потянуть, сколько получится, — ответила она и повесила трубку.

Тянуть не хотелось. Она дождаться не могла, когда наконец уедет отсюда.

Эйлин сказала по телефону Глории, что готова предложить свою цену за дом в Бронксвилле.

А на следующий день, заранее простив себе эту ложь, сообщила Донни, что появился другой покупатель, который предлагает более высокую цену, однако ему нужен ответ немедленно.

Донни сказал, что он пока не собрал необходимую сумму на первый взнос.

— Мне очень жаль, — ответила Эйлин. — В таком случае я приму предложение того покупателя.

За дом в Бронксвилле она предложила цену ниже первоначальной, и владельцы приняли ее без споров, поскольку других желающих не нашлось.

Индиец хотел въехать через месяц, но Эйлин выторговала два месяца, сославшись на бедственное положение жильцов. Хотя бы это она смогла для них сделать.

Донни все-таки отремонтировал ее машину.

33

Коннелл проснулся от крика отца. Тот стоял возле постели и тыкал пальцем чуть ли не ему в лицо:

— Черт, черт! Знаешь, что ты наделал?

Коннелл, как ни старался, не мог припомнить за собой никакой особой вины.

— Ты забыл убрать желе в холодильник! Оставил так и даже крышкой не закрыл!

Коннелл начал было просить прощения, но отец только отмахнулся:

— Как ты мог?!

Он затопал ногами, словно давил виноград. Такое детское выражение ярости напугало Коннелла больше, чем крики.

Через десять минут отец снова пришел к нему в комнату. Присел на край кровати:

— Сам не знаю, что на меня нашло...

В то лето он заставил всю семью экономить электроэнергию. Заявил, что не обязательно принимать душ каждый день, вполне хватит и через день. Стоило отойти на минутку, выключал стереосистему. Если слишком долго моешь посуду, протягивал руку тебе через плечо и закручивал кран с горячей водой. В машине кондиционер не позволял включить — можно, мол, открыть окошко. И в комнатах попробовал кондиционер вырубать, но тут мама пригрозила, что уйдет из дома. Только это и подействовало, а так ничего не доходило. Кондиционер папа разрешил, зато повыдергивал из розеток тостер, кофеварку, стереосистему, телевизор и компьютер «Эппл IIe».

Как-то вечером папа что-то писал за столом в кухне, слишком сильно нажал на карандаш, и грифель сломался.

— Чертова штуковина, совсем никуда не годится! — взвыл папа и разломал карандаш надвое. — Совсем никуда!

Мама несколько раз возила их на ознакомительные прогулки по окрестностям будущего дома, но отец не отходил от машины — так и стоял все время со сложенными на груди руками. Однажды они поехали в Йорктаун, собирать персики. Пока мама наполняла корзину самыми красивыми персиками, папа стоял, сунув руки в карманы и прислонившись к огромному колесу трактора. А когда они направились к сараю, где полагалось расплачиваться, папа вдруг стал выбрасывать персики из корзины на землю.

— Не нужно столько!

— Да что с тобой?

Мама его оттолкнула, но он успел выкинуть чуть ли не полкорзины. Мама заозиралась — не заметил ли кто эту дикую выходку.

— Ты с ума сошел?

— Нам так много не надо! — Папа шагал следом за мамой, давя рассыпанные персики. — Мы столько не съедим!

— Я просто хотела пирогов напечь, — сказала мама Коннеллу, словно прося рассудить их.

Он в ответ только пожал плечами. Говорить что-нибудь было опасно.

— Не надо мне твоих пирогов! — крикнул папа. — Хоть бы никогда в жизни их больше не пробовать!

Тогда мама перевернула корзину, вытряхнула оставшиеся персики на землю, корзину бросила следом и зашагала к машине. За весь обратный путь — больше получаса — никто не проронил ни слова. Коннелл воткнул в уши наушники, хотя «Уокмен» не включил. Он все ждал и ждал, когда же закончится тишина. Не дождался. Только почти уже у самого дома услышал еле заметный всхлип со стороны пассажирского места, где сидела мама. Тогда Коннелл врубил музыку в плеере.

34

Они переехали в конце августа, в небывало жаркий день. В такую жару все только и мечтают удрать из города. Несколько недель подряд Эйлин паковала вещи. В тех местах, где стояли шкафы и висели картины, на стенах остались более светлые участки — словно фотография их прежней жизни, сделанная с увеличенной выдержкой. Глядя на эти призрачные силуэты в строгих пустых комнатах, на скопившуюся в углах и под плинтусами пыль, еще сильнее хотелось уехать отсюда. Приехали грузчики, перетаскали вещи в грузовик.

— Пройдемся по дому на прощание? — спросила Эйлин мужа — он сидел на крыльце с Коннеллом.

— Я уже отпустил его, — сказал Эд.

Ей стало обидно, что муж попрощался с домом без нее. Она планировала откупорить бутылку хорошего вина в самом начале сборов или отпраздновать с шампанским последний вечер на старом месте — но не было ни того ни другого.

— Не хочешь взглянуть в последний раз?

Эд не ответил. Коннелл, судя по всему, тоже предпочитал сидеть где сидит. Чтобы не протискиваться мимо них, Эйлин обошла вокруг дома и поднялась на второй этаж по черной лестнице. Заглянула в дверь. Пустота квартиры подействовала на нее угнетающе; Эйлин долго не могла себя заставить переступить порог. Все казалось, сейчас увидит Донни, Бренду и Шерон, хотя они еще на прошлой неделе переехали в трехкомнатную квартиру неподалеку — Бренда и Шерон в одной комнате, Донни и Гэри в другой, Лина в третьей. Громада многоквартирного дома, окруженного сплошным асфальтом, и сравниться не могла с чудесными зелеными двориками.

— Ау? — осторожно позвала Эйлин.

Ее голос гулко прозвучал в пустой столовой. Эйлин перешагнула порог и остановилась в точности там, где сообщила семейству Орландо о своих планах. Здесь же они с Эдом всегда ели, пока их было только двое, и еще несколько лет после рождения Коннелла. Вдруг стало жутко. Эйлин бросилась вон из комнаты.

Сбежав по лестнице, заглянула в свою квартиру. Теперь она могла так и называть ее мысленно — квартирой. А раньше всегда говорила себе, что живет в отдельном доме, просто верхние этажи не использует.

Тогда, в восемьдесят втором, Анджело Орландо продал дом ей, потому что ему некуда было деваться. Не прошло и десяти лет, как у его наследников появилась возможность выкупить отчий дом. Они ею не воспользовались. Прожив столько лет на одном месте, вынуждены теперь мыкаться по временным пристанищам — чужим домам, чужим квартирам. Такое происходит постоянно: в чье-то бывшее жилище вселяются новые люди. Замазываются штукатуркой дыры от гвоздей, на которых висели семейные фотографии, свежая краска скрывает следы от чьих-то ботинок у двери, слой лака выравнивает протоптанные дорожки на паркете, и вот уже все готово для новых жильцов.

Семья, купившая их дом, оставит здесь свои отметины. Их гвозди пробьют дырки в новых обоях, запахи их еды пропитают диванную обивку, их смех, их крики боли и радости отразятся от стен. Они заполнят собой все три этажа и со временем забудут, что это здание когда-то принадлежало другим людям. А Эйлин тоже думать забудет, что не всю свою жизнь прожила в Бронксвилле.

При окончательном оформлении документов о купле-продаже Эйлин познакомилась с семейством Томас. Удивительное дело, главу семьи не только по фамилии, но и по имени звали Томас. Правда, между этими двумя Томасами в контракте стояло еще одно имя, больше похожее на то, что можно было ожидать: непроизносимый набор гласных и согласных. Эйлин не сумела скрыть своего удивления от такого странного имени: Томас Томас. Высокий индиец в тонированных очках объяснил, что в своем родном городе он не один такой. Имя необычайно популярно благодаря тому, что в первом веке нашей эры там побывал святой Фома, проповедуя христианство среди еврейской диаспоры. Эйлин сочла эту историю нелепой выдумкой. Может, святой Фома и посетил Индию, но никто из апостолов просто не мог там побывать раньше, чем в Западной Европе и в Ирландии. Томас Томас, кажется, образованный человек, но в датах он явно запутался.

Подумать только, ее дом купили индийцы, да еще с кучей родственников! Набьются туда от подвала до крыши. Еще одно напоминание, что Джексон-Хайтс — огромный котел, а ее, Эйлин, выбрызнуло наружу с пузырьком пара. Наверное, во всем мире не найдешь подобного смешения разных народов на одном клочке земли. Какая-нибудь возвышенная натура умилилась бы такой полифонии, а Эйлин хотелось жить среди людей, похожих на ее родню.

Осталось только проверить собственную квартиру — не забыли ли чего. В гостевой спальне валялся на полу игральный кубик. Эйлин уже наклонилась подобрать, но в последний миг отдернула руку.

В кухонном чулане швабра подпирала стену, как неудачливый ухажер на танцах, и, хотя во дворе ждали Эд с Коннеллом, Эйлин не удержалась, смела в кучу катышки пыли и обрывки упаковочной бумаги на полу. Вспомнилось, как девочкой в Вудсайде она методично подметала кухню, словно завоевывая дюйм за дюймом линолеума, покрытого узором из королевских лилий. Тогда она едва смела мечтать о таком доме, который покидала сейчас. Когда у нее повысились требования? Дом, куда они переезжают, такой просторный, светлый, так замечательно смотрится с улицы — поросший травою склон перед входом, ставни из мелких планочек, каменные колонны перед крыльцом. Лучшего и пожелать нельзя! Эйлин старательно отгоняла мысль: а не обрыднет ли когда-нибудь и этот дом, точно так же как прежний?

Она огляделась: ни совка, ни хотя бы картонки, чтобы собрать на нее мусор. Ну и ладно, все равно грузчики его растопчут или Томасы уберут. Это уже не ее печаль. В кухне будет новая хозяйка. Есть нечто триумфальное в том, чтобы уехать и бросить помещение неубранным, но, с другой стороны, Эйлин всю свою жизнь занималась уборкой. Как-то при ней Эд рассказывал Коннеллу, что значительную часть пыли составляют отмершие клетки человеческой кожи. Если так, в этой кучке есть микроскопические частицы самой Эйлин. Осторожно, чтобы не порвать чулки, она опустилась на колени и сгребла мусор в сложенную ковшиком ладонь. Потом выбросила в раковину. Смочив мизинец, подобрала с пола оставшуюся дорожку пыли — последнее свидетельство их жизни в этом доме.

Эд и Коннелл уже сидели в «шевроле-каприс» Эда. Свою «корсику» Эйлин прошлым вечером после работы перегнала к новому дому. В окнах было темно, задерживаться там одной не хотелось, и Эйлин почти бегом заторопилась к поезду.

Эд не злился, что ему пришлось ждать. Просто сидел с пустыми глазами. Эйлин это устраивало: пустоту можно чем-то заполнить по своему вкусу. Зато во взгляде Коннелла клубились какие-то сложные переживания, и вот с этим Эйлин в ту минуту разбираться категорически не желала. Она молча устроилась на заднем сиденье, «каприс» тронулся с места, за ним следовал автофургон с пожитками.

День был ясный, окрестные дома дремали на солнышке. Коннелл помахал какому-то старику, которого Эйлин не знала. Да и все вокруг казалось незнакомым, словно она медленно пробуждалась от долгого сна. Лица разморенных жарой прохожих излучали добродушие. Парочки, компании, даже одиночки — все словно радовались чему-то. Эйлин больше их не боялась. Бацилла страха была изгнана из ее организма. Накануне Эйлин рассмеялась вслух от облегчения при мысли, что ей больше нет нужды ходить пешком по Северному бульвару и посещать проповеди отца Чаудхари.

Мелькнул за окошком продавец в лавчонке, расставляющий на полке консервные банки. Эйлин откинула голову на подголовник, глядя в потолок, а когда выглянула снова, они уже приближались к повороту на шоссе Бруклин—Квинс. Дорогу до Бронксвилла Эйлин выучила наизусть и сейчас мысленно уже видела следующий поворот и следующий, вплоть до нового дома, где начнется второй акт их семейной пьесы. Осталось только доиграть финальный кусочек своей нынешней жизни. Эйлин смотрела на бульвар — быть может, в последний раз, — и ничто не шевельнулось в душе. Она даже глаза прикрыла, чтобы поскорее миновать эту часть пути. Тьма за сомкнутыми веками дарила блаженную пустоту; спокойствие смерти. Эйлин всю жизнь трудилась ради этой минуты и сейчас чувствовала себя измотанной до предела. Кажется, годы могла бы проспать беспробудно.

Уличный шум доносился в наглухо закрытую из-за кондиционера машину все тише и тише, и вот наконец они свернули на подъездную дорожку. Первая мысль была: дом не такой, как ей запомнилось. Меньше размером, более обычный. Эйлин чуть не сказала мужу, чтобы дал задний ход: им не сюда, это какая-то ошибка, он сбился с дороги. Потом увидела, как из-за угла выезжает автофургон с вещами.

Выйдя из машины, Эйлин потянулась, разминая руки и ноги, стряхивая дремоту. Эд и Коннелл бесцельно озирались по сторонам. Эйлин сообразила, что только у нее есть ключи.

Дорожка перед домом в это засушливое лето растрескалась на жарком солнце. С холодами трещины еще увеличатся. Прогноз погоды обещал пару дней без дождя — надо будет отправить Эда в магазин за асфальтом и механическими щетками. Если завтра Эд с Коннеллом с самого утра возьмутся за дело, к вечеру, может, асфальт уже затвердеет.

Эйлин отперла дверь. Все трое разбрелись по разным углам кухни и застыли в оцепенении перед неизвестностью, что подстерегала в других комнатах. Эйлин открыла дверцу шкафчика — та закачалась, как маятник, вися на одной петле. Эйлин все это видела раньше — и облезлую краску, и вспучившиеся обои, и старые шкафчики, и безобразные пластиковые столешницы с щербатыми краями. Просто она как-то подзабыла, насколько все это ужасно. А ведь в прежнем доме кухня у них была в сто раз лучше... Понемногу приходило осознание, сколько еще предстоит работы и расходов.

Хотелось сказать что-нибудь значительное, как-то обозначить начало жизни в новом доме, но Эйлин побоялась, что любые слова прозвучат по-дурацки, и без громких фраз отправила мужа с сыном выгружать вещи из машины. Будет еще время просмаковать все подробности новой жизни и оценить ее преимущества.

Эйлин вышла на крыльцо. Осторожно прислонилась к шатким перилам. К дому, слегка покачиваясь, плыл над газоном диван, за нем переваливался тяжелый ореховый комод — грузчики пошатывались под его тяжестью. Казалось, что мебель плывет по невидимым волнам. Эйлин вообразила, что спаслась при кораблекрушении и стоит теперь на палубе нового корабля, направляющегося к неведомым берегам.

Эйлин вернулась в дом. Ей пришлось посторониться, уступая дорогу дивану, огибавшему вестибюль по широкой дуге. Эйлин присмотрелась к плиткам пола. Нужно немедленно счистить с них лак в палец толщиной. Она почувствовала, что возвращается к жизни.

Грузчики внесли диван в гостиную и воззрились на Эйлин: куда ставить? От этого простого вопроса она совершенно растерялась. Велела поставить прямо тут, а она пока подумает. Комод отправился наверх. Эйлин хотелось оставить все прочие вещи в фургоне, чтобы следующий этап новой жизни так и пребывал вовеки блистательной возможностью. А то грузчики уедут и они втроем останутся в пустом помещении, которое она с таким трудом приобрела.

Подумав, она распорядилась, чтобы диван поставили вплотную к стене у окна. Первое решение в новом доме не принесло удовлетворения. И не только потому, что поначалу все вещи неизбежно будут бесприютными, пока не обретут наконец свои постоянные места, на которых ее душа успокоится, — ко всему прочему ее терзало неотступное чувство, что она теперь капитан корабля и отныне все решения принимать придется только ей.

Грузчики снова направились к фургону. Эйлин попросила их на секунду задержаться. Они остановились на ступеньках крыльца, глядя на нее снизу вверх. Все, в том числе и сама Эйлин, ждали — что она скажет. А она старалась сохранить это мгновение в памяти. Наверняка ей захочется возвращаться к нему снова и снова. Будущее скрывалось в тумане, где все неясно и ничего не разглядеть. В настоящую минуту дом был совсем не таков, как ей хотелось. Он может стать таким, но на это потребуются время и деньги, а Эйлин боялась, что того и другого может не хватить. Реальность притаилась там, в темной глубине автофургона. Зато грузчики были все на виду. Прислонившись к перилам, они теребили края пропотевших футболок. Нужно им что-то сказать; еще минутку, и она придумает те единственные необходимые слова. Грузчики начинали терять терпение. У них работа простая — перевезти вещи по указанному адресу. Откуда им знать, что каждый поставленный на место предмет мебели еще на шаг приближает Эйлин к ужасному разочарованию.

Часть IV. Надежно, прочно и бесповоротно 1991–1995

35

Пройдя через длинную темную арку, Коннелл очутился во внутреннем дворике среди взволнованно гудящей толпы мальчиков, дожидавшихся, согласно полученной по почте инструкции, пока кто-нибудь не проведет их в школу. В отсутствие взрослых они были отданы на милость друг другу, без всякого спасительного буфера. Каждый был у себя в классе лучшим, а тут сделался всего лишь одним из многих. Какой-то парень возвышался над общей массой на целую голову, и до Коннелла долетели обрывки разговоров о том, что этот длинный наверняка пойдет в баскетбольную команду и сможет крушить противников на городских соревнованиях. Всем страшно понравилось воображать, как он отомстит за годы обид и насмешек, перенесенных ими, несчастными зубрилами, в средней школе. Рост этого парня — символ их грядущих свершений. Доказательство, что прошлое — всего только предисловие, подготовительный период, когда все они были еще личинками.

Коннелл, внезапно расхрабрившись, как бы нечаянно переместился поближе к высокому — у того оказалось совсем детское лицо. Коннелл назвал себя, и долговязый мальчик неожиданно низким, хоть и застенчивым голосом назвал в ответ свое имя: Род Хенни. Как выяснилось, он тоже ездил в школу из Вестчестера — из городка под названием Доббс-Ферри.

Наконец всех позвали в аудиторию. Преподаватели произносили речи, потом ученики заполняли анкеты, потом им выдали учебники, и взволнованная толпа новеньких отправилась в столовую. Когда всех отпустили по домам, Род и Коннелл вместе поехали на метро до вокзала Гранд-Сентрал, переполненные впечатлениями. Назавтра договорились встретиться утром под часами.

Утром, когда Коннелл приехал, Род уже ждал на условленном месте и, наклонившись, точно подъемный кран, вскинул на плечо школьный рюкзак. Коннелл занервничал, предчувствуя начало новой дружбы, которая может принести радость, а может и закончиться горьким разочарованием. Он боялся что-нибудь сделать не так и все безвозвратно испортить.

— Как дела? — Коннелл с размаху шлепнул Рода по ладони, старательно делая вид, будто ему все нипочем.

— Так в школу хочется! — взволнованно ответил Род. — Вот не думал, что когда-нибудь это скажу!

Род смотрел на Коннелла, явно ожидая одобрения. Нет, этот парень его не защитит. Глаза Рода сияли, и весь он изогнулся вопросительным знаком, а надо бы ему стоять прямо, расправив плечи.

В спортзале подозрения Коннелла подтвердились. Род не мог ни мяч поймать, ни противника обвести. И в кольцо мяч забросить уж точно не мог. Ему едва удавалось подпрыгнуть, не потеряв мяча. Сокрушить на баскетбольной площадке он мог разве что самого себя.

Всю первую неделю Род ходил за Коннеллом не отлипая; никак от него не отделаешься. И на тренировку по кроссу вместе с ним потащился. Приглашали всех желающих, без отборочных испытаний. Будешь ходить регулярно — возьмут в команду.

Кросс — не особо популярный вид спорта. Кому охота приезжать в выходные ни свет ни заря, бегать каждый день после школы и терпеть насмешки «настоящих» спортсменов? Коннелл гордился тем, что он-то — «настоящий» спортсмен, бейсболист, да только об этом до весны никто не узнает. Он вступил в команду по кроссу, чтобы укрепить ноги, повысить скорость и выносливость, а потом понемногу втянулся, начал выкладываться на тренировках и страшно злился, что физические данные не позволяют добиться максимальных результатов. Мышцы у него были крепкие, сухие, и в целом он держался в хорошей физической форме. Бег освоил достаточно, чтобы понимать разницу между собой и действительно хорошими бегунами на длинной дистанции. Когда они увеличивали разрыв, он всем телом чувствовал, чего ему не хватает, чтобы стать с ними наравне.

Род на тренировках работал с убийственной серьезностью. Тренер Амедур постоянно ставил его другим в пример. Говорил, что к зиме сделает из него первоклассного барьериста, хотя было совершенно очевидно, что Роду координации не хватит перепрыгнуть даже через один барьер, а не то что несколько подряд.

Сколько бы Род ни лез из кожи, на его результаты это никак не влияло — он неизменно приходил к финишу на целую минуту позже самых тихоходных участников. Мучился он этим ужасно и нещадно себя клял. Причина такой суровой самокритики выяснилась, когда на соревнования приехал папаша Рода. Как только Род пересек финишную черту, мистер Хенни начал на него орать прямо при всех. Коннелл и другие ребята из команды окружили Рода, хлопали его по спине и подбадривали — а на тренировках сами принялись его шпынять, почуяв слабину. Высмеивали его походку, тяжелое дыхание, потливость, даже его спортивные трусы. И Коннелл издевался вместе со всеми. Сам понимал, что это нехорошо, и Род это знал тоже. Когда Коннелл изощрялся в остроумии за его счет, Род смотрел на него с немым укором. Коннелла от бедолаги Рода отделяла только чуть большая природная одаренность, да, наверное, еще психованный папочка сыграл свою роль. Вот уж не подарок... Но зачем Род ходит с таким наивным, беззащитным выражением лица? Это нервирует, и хочется что-нибудь сделать, чтобы он перестал так смотреть.


Вернувшись с тренировки, Коннелл застал отца на четвереньках в кухне — тот железной щеткой отскребал заскорузлый лак с кирпичного пола, постепенно продвигаясь в сторону прихожей. Коннелл переоделся в старые джинсы и стал ему помогать. Они работали молча, скрючившись бок о бок. С силой нажимая на щетку, Коннелл начал ощущать последствия сегодняшнего кросса — мышцы ныли после пятимильной пробежки.

— Так мы хорошо если к двухтысячному году закончим, — буркнул он.

— Работай давай.

— Дышать невозможно!

В кухне работал вентилятор и все окна были открыты, но день стоял жаркий для сентября. Пары от растворителя так и висели в воздухе.

— Голова болит!

Коннелл сел на пятки и осмотрел свои ладони в поисках мозолей.

— Не хочешь помогать — не надо.

— Я помогаю.

— Тогда воздержись от комментариев.

Труднее всего было выковыривать лак из щелей между кирпичиками. Растворитель разъедал слой лака, и все равно отчистить каждый кирпич удавалось с большим трудом. Наверняка есть какая-нибудь машинка для такой работы, но отцу обязательно надо все сделать по-своему. Он трудился без отдыха, словно что-то кому-то доказывал.

Коннелл отскреб еще полкирпича.

— У меня завтра контрольная по латыни.

Отец не глядя махнул рукой:

— Иди готовься.

— Нет, я могу помочь, — виновато пробормотал Коннелл.

— Готовься, чтоб тебя!


В субботу папа повез Коннелла на соревнования по кроссу в парк Ван Кортленда. Солнечное утро, ясное синее небо и свежий ветер дарили ощущение безграничных возможностей. Настроение омрачал только страх того, что последует за стартовым выстрелом: полторы мили адских усилий, кислый привкус во рту и рвущая мышцы усталость. Чуть поодаль местные мальчишки гоняли мяч на лугу, знать не зная, какие мучения грозят их ближним.

Родители и всякие братья-сестры стояли кучками возле стартовой линии. Род, согнувшись вдвое и опираясь на расставленные пальцы длинных рук, старался быть незаметным, насколько это возможно для парня ростом шесть с половиной футов. Неисправимый насмешник Стефан, хмыкнув, указал Коннеллу глазами на нелепую позу Рода. Не смеялся только Тодд Коглин. Самый сильный бегун в команде мог позволить себе быть великодушным.

Папа Коннелла сфотографировал участников команды на разминке. В последнее время он без конца фотографировал все подряд. Коннелл разминался, отвернувшись от объектива и сосредоточившись на приятном жжении в сухожилиях. Внезапно возникло желание защитить свою территорию — совсем рядом разминалась команда противника. Враги с непринужденной надменностью аристократов подпрыгивали на месте и хлопали себя по мускулистым ляжкам.

Прозвучал стартовый выстрел. Поначалу участники толкались, незаметно отпихивая друг друга плечом или локтями. Мало-помалу группа растянулась в линию. За ровным участком дистанции следовал трудный бег по холмистой местности. У мостов и перелазов стояли распорядители, выполняющие роль дорожных указателей, а в остальном Коннелл был предоставлен самому себе. Он старался не отвлекаться на чтение разнообразных надписей на придорожных валунах, не вляпаться в конский навоз и не подвернуть ногу на какой-нибудь колдобине. Путь через холмы закончился крутым спуском — Коннелл одолел его на приличной скорости, с риском свернуть себе шею, лишь бы не слишком отстать от соперников. Внизу по шоссе Генри Гудзона со свистом проносились машины. Тропинка круто сворачивала почти вплотную к шоссе, а дальше начинался прямой участок примерно на четверть мили. Под крики зрителей и тренеров Коннелл из последних сил изобразил финишный рывок, не обращая внимания на отчаянные протесты сердца и легких.

Толпа у финиша казалась невероятно далекой, словно смотришь в перевернутый бинокль. Хотелось отползти на обочину и блевать. Мимо пробежала целая группа участников — у них, видно, открылось пресловутое второе дыхание. А Коннелл головы не мог поднять.

Услышав голос отца, стал искать его глазами.

— Коннелл, давай! — кричал отец, сложив ладони рупором. — Давай, сынок!

Хватая ртом воздух, Коннелл выбрасывал вперед ноги, словно они ему не по размеру и он хочет их вернуть законному владельцу. Разрыв между ним и той группой чуть-чуть сократился. Приветственные крики рванулись навстречу плотной стеной. Коннеллу хотелось прийти к финишу хотя бы не последним, но времени, чтобы сократить разрыв, почти не осталось. Те, что финишировали первыми, уже отдыхали на травке, вертя в руках позолоченные медали. Может, и для середнячков медали тоже припасли — на таких соревнованиях их всегда раздают целую кучу. Тридцать, пятьдесят штук. Для первой десятки, для первой двадцатки. Золото, серебро. Потом бронза. Самым копушам — ничего. Тренер Амедур всегда сердился, если его спрашивали, сколько сегодня будет медалей.

— Вам какая разница? Уже заранее на последние места рассчитываете?

Коннелл едва-едва успел догнать ту группу. Их провели в огороженное канатами пространство. Оставалось еще много медалей. Коннелл смотрел, как их вручают, и старался отдышаться. Каждая следующая медаль чуть-чуть снижала ценность его собственной. Наконец медали закончились. Теперь финиширующих приветствовали не так бурно. В общем шуме стало возможно различать отдельные голоса. Толпа у финиша слегка поредела.

Прибежали самые отставшие. Среди них Род — прямой точно шест. Тщедушный папаша Рода принялся орать на сына, и вокруг сразу все замолчали. Отец продолжал отчитывать Рода и после того, как тот наконец пересек финишную черту. Окружающие смущенно отводили глаза. Тренер Амедур со злостью постукивал шариковой ручкой по планшету, не имея возможности одернуть разбушевавшегося родителя.

— Как зовут этого мальчика? — спросил отец Коннелла.

— Кого, вот этого? Род.

— Постой-ка здесь.

Коннелл с тревогой смотрел, как его папа идет к Роду и его отцу.

— Ты — Род, правильно?

Род кивнул.

— Что вам надо? — рявкнул мистер Хенни. — Я разговариваю с сыном!

Папа Коннелла словно не слышал:

— Род, я хотел тебя попросить, если ты не против — сфотографируешься со мной?

Род удивленно ответил:

— Я не против!

Мистер Хенни от неожиданности даже орать перестал.

Папа Коннелла вручил фотоаппарат Стефану. Тот, смущенно озираясь, приготовился снимать. Коннелл не мог понять, что вообще происходит? Стыдобища, да и только! Он подскочил к Стефану, забрал фотоаппарат и быстро навел объектив. Его папа и Род улыбались — ни за что не догадаешься, какой скандал бушевал только что. Коннелл нажал на кнопку. Потом подошел к тренеру Амедуру, узнать свой результат. Тренер молча показал ему планшет, с отвращением глядя в сторону.


Коннелл стал ездить в школу вместе с одноклассником по имени Деклан Койн. Иногда они вместе ходили гулять в выходные.

— Ты на итальяшку похож, — сказал ему Деклан. — А надо одеваться как в элитных школах.

— Угу.

— Например, что за водолазка у тебя недоделанная? Купи что-нибудь с нормальным воротником. Рубашку для регби, например. Или поло. Что-нибудь на пуговицах.

Деклан вырос в Бронксвилле и учился раньше в колледже Святого Иосифа. Знал всех здешних ребят из подготовительной школы Фордемского университета и из Бронксвилл-Хай и без труда вписался в их компанию. Их не волновало, что он потрясающий пианист, — важно, что он в восьмом классе был вратарем на любительских соревнованиях штата. Ну и папина спортивная машина тоже, наверное, не осталась незамеченной.

— И вот этот гель для волос, чтобы торчали во все стороны, — это не прокатит, — наставлял Деклан. — Отрасти волосы чуть длиннее и причесывай на косой пробор.

У самого Деклана буйные кудряшки выбивались из-под кепки с надписью «Открытый чемпионат США». Даже бейсболка «Метс» у Коннелла подкачала: носить бейсболку с названием команды примитивно.

— А штаны? Как у парашютиста! Видел ты здесь, чтобы кто-нибудь носил «Кавариччи» или «Бьюгл-бой»? Все эти ремешки и кармашки только на строительной площадке сгодятся. Купи себе нормальные джинсы — только не это выбеленное уродство.

Купленные мамой джинсы Деклан сурово осудил. Вот мама Деклана все делала правильно: отглаживала его форменные брюки, а сэндвичи заворачивала в вощеную бумагу, словно рождественский подарок. Рядом с пакетиком крошечных морковок, буквально вопившим о здоровом питании, всегда лежали два идеально круглых домашних овсяных печеньица с шоколадной крошкой. Даже салфетки всегда были сложены изящными треугольничками. И это не показуха ради школы — у Деклана дома все безупречно чисто и правильно. С домом Коннелла никакого сравнения. Правда, у Коннелла мама работает.

— И штанины не подворачивай! Это полное убожество.

Наверное, в глазах Деклана он был словно туземец-дикарь, впервые столкнувшийся с цивилизацией.

— И кроссовки рибоковские выброси! Купи приличные мокасины. Фирмы «Басс», например. И беленькие плавочки уже никто не носит. Боксеры! Только боксеры!

— Боксеры...

— Исключительно! Пойми, это крайне важно!

— Я куплю.

— И футбольные бутсы. «Адидас самба».

— Я же в футбол не играю.

— Потому что дремучий! Все играют в футбол. Купи бутсы!

— А не подумают, что я уж очень из кожи лезу?

— А лучше, если подумают, что тебе вообще наплевать?


Парк вытянулся вдоль реки Бронкс. С запада его ограничивало шоссе Бронкс-Ривер-парквей, с юга — Палмер-роуд, с севера — Пондфилд-роуд. По бокам от главной аллеи выстроились деревья, основную же часть территории занимали поросшие травой газоны. Вечерами там собирались подростки с выпивкой.

Уровень преступности в городе был низкий. Полицейские неизменно подъезжали со стороны шоссе, надеясь застать детишек врасплох, и так же неуклонно результатом становился исход молодежи в направлении Палмер-роуд. Коннелл несколько раз видел, как они удирают из парка, и думал — как бы к ним прибиться.

Деклан привел его в большую компанию, расположившуюся поодаль от аллеи. По рассказам Деклана, большинство в компании были из подготовительной школы Фордемского университета, два-три человека из Иона-колледжа и еще кто-то — из Бронксвилл-Хай. Девочки учились в Школе урсулинок, Школе Младенца Христа и в той же Бронксвилл-Хай. Были там и недоучившиеся студенты, и те, кто после школы сразу пошел работать.

Деклан представил всем Коннелла. Какой-то парень поднес к лицу фонарик — из темноты причудливо выступили пухлые щеки, покрасневшие, воспаленные глаза и бело-розовая полосатая оксфордская рубашка. Деклан сказал, что этот парень учится в выпускном классе Фордемской школы.

— На, держи пивка! — Парень вытащил из упаковки бутылку пива.

Коннелл не посмел отказаться. Крышечка никак не отвинчивалась.

— Давай открою. — Парень сковырнул крышку открывалкой — она у него болталась на кольце с ключами.

Деклан помахал еще одному мальчишке, на вид — ровеснику Коннелла.

— Брустер — Коннелл, — познакомил он.

— Значит, ты с ним в одном классе учишься? — Брустер кивнул на Деклана.

— Угу, — отозвался Коннелл. — Только скоро, наверное, вылечу. Может, в Фордемскую пойду. Надоело вкалывать.

Незачем им знать, что у Коннелла хорошие отметки. Только не хватало в новой компании опять считаться несчастным ботаном.

— Еще хочешь? — Старший парень забрал у Коннелла пустую бутылку.

Коннелл незаметно вылил пиво на землю, пока все отвлеклись. Под пьяновато-дружеским взглядом Деклана ему захотелось на этот раз попробовать по-настоящему. Он осторожно отпил; на вкус горькое.

— Видишь вон ту телку? — Деклан слегка повысил голос. — Блондинку? Ее Ребекка зовут. Хочешь, она тебе отсосет? Тебе уже сосали?

Коннелл еще и не целовался ни разу.

— Не-а, — сказал он. — Пока нет.

— Она со всеми готова развлекаться.

Коннелл не мог понять, почему такая красивая девушка соглашается быть со всеми подряд.

— А ты с ней развлекался? — спросил Коннелл.

Деклан расплылся в улыбке:

— Классно было! Просто обалдеть. Иди поговори с ней.

Деклан подтолкнул Коннелла к девушке. Она стояла возле того парня постарше, который угощал Коннелла пивом. Коннелл быстро допил, что оставалось в бутылке, и подошел попросить еще.

— Молодец! — похвалил парень. — Тут на всех хватит.

Коннелл не удержался и икнул, пока парень открывал пиво. У Ребекки было лицо ангелочка и нежная улыбка. Невозможно представить, чтобы она была доступной. Рядом рассказывали какую-то хохму, и Ребекка захихикала. От ее смеха Коннелла обдало жаром с головы до ног. Деклан познакомил его еще с какими-то двумя одинаково одетыми ребятами. Они обменялись небрежными рукопожатиями. От выпивки Коннелл непривычно расхрабрился.

— Здесь всегда такая скучища? — спросил он и сразу почувствовал на себе заинтересованный взгляд Ребекки.

— В общем, да, — ответил кто-то.

— Если я сюда приведу наших, со старого района, ваши копы в штаны наложат.

— Крутой, — презрительно усмехнулся один парень, переглядываясь с приятелем.

— Я раньше в банде был, — сказал Коннелл.

Деклан покачал головой, но Коннелл продолжал:

— Посмотрел бы, что ваши копы делать будут, если тут что-нибудь серьезное случится!

Тот же самый парень что-то тихо произнес — Коннелл не расслышал, — и все засмеялись. Коннеллу тоже хотелось сказать что-нибудь остроумное, но ничего не приходило в голову. Ребекка ушла к рощице у реки. Деклан, стоя спиной к Коннеллу, разговаривал с друзьями. Коннелл не мог разобрать слов. Потом другие отошли, а Деклан встал рядом с Коннеллом:

— Пожалуйста, скажи, что это ты так шутил. Не настолько же ты тупой на самом деле?

Коннелл молча допил пиво и отправился к парню с фонариком за добавкой.

Он не сразу сообразил, почему вокруг начали разбегаться. Их компания была ближе всех к полицейской машине. Еще хватило бы времени удрать вместе с другими, но Коннелл почему-то остался на месте. Напился, это точно. Впервые в жизни напился. Вдруг рядом оказался полицейский и забрал у него бутылку со словами:

— А вот и вещдок!

Другой полицейский велел встать возле машины, руки за спину.

В детстве у него были игрушечные наручники, но эти оказались куда тяжелее. Буквально вгрызались в запястья до костей. Коннелла затолкали в кузов. Он плюхнулся на скамью и охнул — наручники впились в кожу. Полицейские тоже сели, и машина тронулась. Коннелл смотрел сквозь решетку на их внушительные затылки и совсем не волновался. Знал, что надо бы расстроиться, но вместо этого испытывал спокойствие обреченного. Родители его убьют.

В участке его отвели в небольшую комнатку. Полицейский сказал:

— Садись. Я тебе воды принесу.

Коннелл сел за стол. В висках стучало. На стене висела картина с изображением парусника. Полицейский принес стакан воды. Коннелл выпил залпом.

— Что меня интересует — где ты достал алкоголь? Сам купил?

Коннелл помотал головой.

— Отвечай, пожалуйста, вслух.

— Мне дал взрослый парень. Я его не знаю.

Второй полицейский встал:

— Ты ведь понимаешь, об этом напишут в газете. В школе все узнают. Родители твои уже едут.

— Сюда?

— Как звали этого парня?

— Мы недавно переехали. Я еще никого по именам не знаю.

— Что можешь о нем сказать? Запомнил хоть что-нибудь?

— Ну, он старше меня. Приличный такой. Рубашка с воротником.

— Да что мы с ним цацкаемся? Только зря время тратим.

— Мы передадим твое дело в суд по делам несовершеннолетних, — сказал первый полицейский. — Здесь, знаешь ли, к таким вещам серьезно относятся. Это тебе не твой прежний район. Откуда ты там приехал...

— Джексон-Хайтс.

— Один черт.


Потом приехали родители. Мама, как вошла, отвесила ему пощечину. Отец казался скорее встревоженным, чем сердитым.

Коннеллу запретили выходить из дому — разрешили только ездить на тренировки по кроссу. В Истчестерском суде прокурор предложил меру наказания: тридцать часов общественных работ.

Судья сказал Коннеллу:

— Еще раз увижу тебя под стражей — прихвати с собой зубную щетку.

На выходе мама пригрозила от себя:

— Еще раз опозоришь меня на новом месте — домой лучше совсем не приходи. И выпивать не смей, пока двадцати одного не исполнится. Ты еще не настолько мужчина, чтобы справиться с выпивкой.

— Мам, прости...

— И близко не мужчина, — повторила мама.

36

Труды Эда по отдиранию лака охватывали весь пол в кухне, за исключением узенькой тропинки от холодильника до плиты и раковины, поэтому Эйлин накрывала на стол в столовой. Когда Эд займется прогнившим паркетом, они уже не смогут здесь есть, но до тех пор Эйлин была намерена расположиться с удобством. Она отгородила простыней проход в гостиную, где составили всю мебель, которая пойдет в прихожую и в маленькую комнату. В столовой Эйлин отдыхала душой. Здесь, как в миниатюрном театре, каждый вечер разыгрывали изысканную пьесу. В буфете расположилась фарфоровая посуда, на комоде замерли часовыми свечи в подсвечниках, сверкали отчищенные моющим средством хрустальные подвески люстры, а стол под белоснежной скатертью с кружевами напоминал алтарь.

Эд, весь в поту, уселся на свое место, уронил руки на стол и вытер мокрый лоб аккуратно сложенной салфеткой.

Когда он закончит в кухне, можно будет установить новые шкафчики и столешницы.

— Почему ты не хочешь, чтобы я пригласила рабочих привести в порядок полы? Денег у нас хватит.

— Я и сам справляюсь, — отрезал Эд.

— Невозможно же так жить! Мы не для того купили этот дом, чтобы ютиться среди коробок, как на складе! Я хочу нормальную кухню.

Деньги и в самом деле были. После выплаты налога на возвращенную амортизацию (вот когда Эйлин пожалела, что столько лет не повышала квартплату семейству Орландо; считай, дом не приносил никакого дохода) и первого взноса за новый дом в половину его цены от продажи дома в Джексон-Хайтс осталось больше сорока тысяч. Вполне хватит на ремонт.

— Будет у тебя твоя драгоценная кухня, — заявил Эд. — Скоро я закончу с полами.

— Через две недели уже ноябрь. А рабочие сделали бы все за день. У них наверняка и машина какая-нибудь есть. За два-три часа управились бы!

Эд стиснул ее запястье:

— Если кто-нибудь хоть пальцем!.. Хоть пальцем тронет пол в кухне, кроме меня и Коннелла!.. Не потерплю, ясно?

Эйлин вырвала руку.

— Ну, как хочешь, — сказала она, потирая запястье. — Только на мальчика не рассчитывай. Хочешь геройствовать — на здоровье. А он тебе помогать не будет. У него и в школе нагрузки хватает.

— Не надо мне ничьей помощи!

От омерзения у Эйлин появился противный привкус во рту. Она саркастически скривила губы:

— Как хорошо! Просто замечательно. Вот о такой семейной жизни я и мечтала!

37

На заправочной станции, пока отец ушел расплачиваться, мама обернулась к Коннеллу с переднего сиденья:

— Постарайся понять, для папы это очень важно. Я бы сама лучше поехала в какой-нибудь симпатичный пансионат в предгорьях и любовалась бы зелеными лесами. Но папа делает это для тебя. Помни и будь благодарен. Слышишь?

— Ладно.

— И еще одно. Что ты ему сказал сегодня перед отъездом? Он говорит, это между вами, но я же вижу, что он расстроился.

— Ничего, — буркнул Коннелл.

— Нет, не «ничего».

— Папа правильно сказал, это между нами.

— Поговори мне еще! Не забывай, ты в нашем доме живешь.

Рассказывать Коннеллу не хотелось. Только лишний раз подтвердить, что он и вправду дрянной сопляк, как намекает мама. Он и не знал толком, почему такое ляпнул. Само вырвалось. Они с отцом стояли возле кухонной раковины. Коннелл споласкивал тарелку, перед тем как сунуть ее в посудомоечную машину, а отец потянулся через его плечо за полотенцем, и Коннелл вдруг сказал:

— У тебя несвежее дыхание.

Отец удивленно посмотрел на него, и Коннелл еще раз повторил, другими словами:

— У тебя изо рта плохо пахнет.

Отец поднес ладонь ко рту и выдохнул, направляя воздух к носу. Принюхавшись, посмотрел на Коннелла не то обиженно, не то смущенно, не то с благодарностью.

И сказал:

— Спасибо.

Опять не поймешь, в каком смысле. Потом заперся в ванной и не выходил, наверное, целый час. Коннелл слышал, как он там без конца чистит зубы, как журчит вода из крана, потом тишина, а потом опять журчание.

Когда приехали в Куперстаун, мама повеселела при виде множества очаровательных магазинчиков. Национальный Зал славы бейсбола располагался в кирпичном здании, больше похожем на учебный корпус или очень большую почту. Отец попросил маму сфотографировать их с Коннеллом у входа. Потом она отправилась по магазинам. Они договорились встретиться здесь же через два часа.

В музее Коннелл с отцом двинулись вдоль длинного ряда мемориальных досок. Отец показывал игроков, которыми в свое время восхищался: Джеки Робинсона, Дюка Снайдера, Роя Кампанеллу, Пи-Ви Риза. Он сетовал, что его любимый игрок, Джил Ходжес, не удостоился избрания в Зал славы наравне с другими. Отец задерживался и возле тех игроков, кого уважал за личные качества, хоть они и не выступали за «Доджерс». Лу Гериг, Стэн Мьюзиэл, Роберто Клементе... Довольно интересно было читать надписи на досках: авторы ухитрились впихнуть биографию каждого игрока в пару строк и горстку скупых цифр. Правда, лучше бы все это увидеть лет в двенадцать. Тогда Коннелла было бы отсюда не вытащить.

Наконец Коннелл почувствовал, что уже насмотрелся. Хотелось есть. Пожалуй, в маминых словах насчет любования лесами была своя правда — занятие, конечно, дико скучное, но хотя бы не надо, щадя чувства отца, изображать неослабевающий интерес. Посреди большого зала со стеклянными витринами и толпой посетителей отец вдруг остановился:

— В следующий раз мы придем сюда в тот день, когда здесь будут открывать доску, посвященную тебе.

Коннелл ждал иронического смешка, но отец был серьезен.

— Да, конечно, пап, — скорчил гримасу Коннелл. — Само собой.

Может, он и пробьется в школьную команду, но ничего больше при его способностях ему не светит, и отец это прекрасно понимает.

— Послушай меня, — сказал отец. — Я хочу тебе сказать кое-что важное.

Рядом стояла хорошенькая девчонка с родителями и младшим братом — они разглядывали чьи-то старые бейсбольные перчатки в витрине.

— Прямо здесь? — спросил Коннелл.

— С тобой что-то происходит. Я беспокоюсь — может, потому, что в твоем возрасте пережил нечто похожее. Я без всякой необходимости осложнял себе жизнь. По-моему, ты ожесточился. Ты замыкаешься. На самом деле ты совсем другой — открытый и чудесный.

— Да ладно, пап! — Коннелл выставил перед собой ладони, пытаясь остановить отца.

— Ты понимаешь, о чем я?

— Не знаю. Да все нормально, пап, не волнуйся. У меня все хорошо.

— Ты сам хороший, — сказал отец. — Не просто хороший — замечательный. Я точно знаю, поверь. Но по какой-то причине ты замыкаешься в себе.

— Пап, это ты из-за того, что я сказал, якобы у тебя изо рта пахнет?

Отец рассмеялся:

— Послушай, я тебя попрошу кое-что сделать. Возможно, тебе это покажется немного странным. Сделаешь это для меня?

— А что делать-то?

— Пообещай, если ты мне веришь.

— Мне за это потом не будет стыдно?

— Никто не узнает, кроме нас с тобой.

— Ну хорошо! — Коннелл хлопнул себя по ноге. — Сделаю, конечно.

— Жизнь будет тебе подбрасывать разные гадости, и ты, естественно, будешь злиться. Прошу тебя, не позволяй этой злости захватить тебя целиком и не забывай, на что ты на самом деле способен. Для этого мы сейчас проделаем небольшое упражнение.

— Пап, ты вообще здоров? То есть, я хотел сказать, у тебя все хорошо?

— Все в норме. Ты готов?

— Угу.

Коннеллу стало по-настоящему любопытно.

— Вот что надо сделать: постарайся поверить — всем нутром, до самых печенок поверить, что, когда мы придем сюда в следующий раз, здесь повесят мемориальную доску в твою честь.

Это было уже слишком.

— В каком смысле? — спросил Коннелл.

Та хорошенькая девочка прошла мимо него. Их взгляды на мгновение встретились.

— Т-ш-ш! — сказал папа. — Закрой глаза.

Коннелл зажмурился.

— Слушай, что я говорю: когда мы в следующий раз придем сюда, здесь будет висеть доска, посвященная тебе. Постарайся ощутить это как реальность, хотя бы на минуту.

— Ладно, — сдался Коннелл.

В нем пробудился азарт. Отец говорил так уверенно! Хотелось поверить, что отец — вроде ясновидящего.

— Прочувствуй это как следует. Всю свою спортивную карьеру ты был питчером команды «Нью-Йорк Метс». Тысячи раз слышал, как по громкоговорителю объявляют твое имя. Слышал восторженные крики болельщиков. Бывало, тебя и освистывали. Ты играл на траве, играл на синтетическом покрытии. Вывихнул плечо, выбил локтевой сустав, разбил к чертям костяшки пальцев, но оно того стоило. Перед каждым матчем на родном стадионе ты занимаешь места на трибуне для своих детей. Для жены. И сейчас ты смотришь на памятную доску, а на ней — твое лицо. Тебе кажется, что на портрете ты сам на себя не похож, но это точно ты — внизу подписано твое имя и проставлен твой номер.

Отец говорил так, словно речь шла не только о бейсболе. Он хотел, чтобы Коннелл понял: отец в него верит.

И Коннелл вдруг действительно прочувствовал, как это — совершить нечто необыкновенное, принести радость тысячам людей. Он никогда не позволял себе мечтать о таком. Открывать глаза не хотелось.

— Почувствуй как следует, — продолжал отец. — И запомни это чувство. Оно не менее реально, чем любые события в твоей дальнейшей жизни. Запомнишь?

Коннелл кивнул, не открывая глаз.

— Дай волю воображению, — сказал отец.

Коннеллу казалось, что он мысленно раскрывается, как цветок. Если не бояться представить себе невозможное — например, что он станет игроком высшей лиги и прославится, — тогда уже не обязательно испытать это в реальности. Это уже твое, как и все, чего душа пожелает.

— Я понял, — сказал Коннелл.

Мимо шли люди, и он, не подглядывая, знал, как они одеты, какие у них лица.

— Ощущаешь себя всесильным?

— Да, — сказал Коннелл.

И не соврал. Он словно вышел за пределы времени.

— Все еще злишься?

— Нет.

— Боишься?

— Нет.

— Я тебя люблю, знаешь?

— Да.

— Открой глаза, — сказал отец.

Но Коннелл еще немножко постоял зажмурившись. Что-то подсказывало, что это мгновение больше никогда не повторится.

— Пойдем, мама ждет, — сказал отец.

38

Кухонные шкафчики установили в пятницу. Эйлин вернулась домой после бесконечной рабочей недели, увидела белоснежные шкафчики, прислонилась к «острову» посреди кухни, о котором давно мечтала, и огляделась, не скрывая восторженного изумления. Потом бросилась открывать дверцы, несколько раз провела рукой по стенкам изнутри — просто ради удовольствия гладить полированную поверхность. Скорей бы теперь в магазин за продуктами! С того самого дня, когда начались работы в кухне, Эйлин предвкушала, как загрузит в шкафчики новые запасы.

Утром приехал мастер с тяжелыми столешницами. Эйлин выбрала искусственный камень — гранит слишком дорог, а пластиковых столешниц она больше ни за что не потерпит. В последнюю минуту перезвонила и все-таки заказала гранитные.

Эйлин сперва хотела полюбоваться, как будут устанавливать столешницы, но, глядя, как мастер с помощниками тащат неподъемные плиты вверх по склону к черному ходу, поняла, что лучше увидеть кухню уже готовой словно по волшебству. Похожее ощущение она испытывала в детстве, когда приходила из школы и, увидев на ковре параллельные полоски примятого ворса, догадывалась, что мама без нее пылесосила.

Эйлин обошла весь супермаркет, складывая в тележку всевозможные продукты. Тележка мигом наполнилась до краев. Пришлось расплатиться, уложить продукты в багажник и вернуться за новой порцией. После второго круга не только багажник оказался забит под завязку, но и задние сиденья, и пассажирское, и на полу в машине тоже были свалены продукты. Смотреть можно было только прямо вперед и в боковое зеркальце. Мотор надрывно взревывал.

Остановив машину возле дома, Эйлин погудела, вызывая на помощь Коннелла. Поручила ему тащить сумки, а сама побежала в кухню и залюбовалась на сверкающие столешницы. Прошлась взад-вперед, ведя рукой по холодной поверхности и поражаясь, как она все не кончается и не кончается.

Коннелл поставил сумки на разделочный стол.

— Зачем столько?

— А что?

— Ты запаслась на случай всемирной катастрофы?

— Просто купила кое-что нужное.

Эйлин принялась убирать провизию. Коннелл еще много раз бегал в гараж. Когда все еще нераспакованные сумки были аккуратно расставлены вокруг «острова», в кухню заглянул Эд. Его чуть удар не хватил. Он стал вытаскивать пакеты и свертки из холодильника и швырять их в мусорное ведро.

— Мы слишком много едим! — орал он. — Так нельзя!

— Будь добр, возьми себя в руки!

— Нам необходима диета! Мы толстеем! Будем есть один раз в день, не больше!

— Тогда нам еды на десять лет хватит, — заметил Коннелл.

— Все выбросить! — рявкнул Эд, выбегая из кухни. — Все!

Эйлин вышла вслед за ним.

— Хочешь — выбрасывай! — крикнула она Эду в спину, еле удерживаясь от истерики, чтобы не опускаться до его уровня. — Тогда мне придется потратить еще больше денег. Я хочу, чтобы кладовая была заполнена до отказа. Ты можешь заморить себя голодом, если желаешь, а мы будем питаться.

Эд не ответил, скрывшись в спальне.

— По-королевски! — завопила Эйлин. — Мы будем питаться по-королевски!

39

Эд уже не первую неделю набрасывался с молотком на пятна гнили в подвале, так что стена стала точь-в-точь мишень на полигоне. В гостиной он устроил минное поле, беспорядочно выдирая паркетные доски. Забились канализационные трубы. Дверь в гараже заело. После сильной грозы случилось еще одно наводнение в подвале. А Эд после установки кухонных шкафов и столешниц наотрез отказывался впустить в дом еще хоть одного мастера.

Сейчас он сидел за рулем в странном наряде — пиджак и брюки от разных костюмов, видимо в знак протеста, после того как Эйлин полчаса его жучила, чтобы поменял грязную рубашку. Они ехали в гости к Магуайрам. Эд все время отвлекался, то заезжал на соседнюю полосу, то чуть не влипал в идущие впереди машины, в последний миг успевая нажать на тормоза.

— Следи за дорогой! Что тебя заносит?

— Я умею водить! — огрызнулся Эд. — За рулем уже... — Он запнулся. — С шестнадцати лет!

Выехав поздно, они угодили в пробку и в итоге довольно сильно опоздали. Эд заглушил мотор да так и остался сидеть в машине. Эйлин нетерпеливо помахала ему:

— Ты идешь?

В прихожей зажегся свет; сейчас кто-нибудь выглянет на крыльцо. Эйлин снова забралась в машину. Надо попробовать другой подход. Старательно скрывая раздражение, Эйлин спросила:

— Случилось что-нибудь?

— Погоди минуту. Я не могу нормально думать, когда ты разговариваешь.

— Милый, — очень мягко произнесла Эйлин, — у нас нет минуты!

— Напомни, кто там будет?

— Никого, только мы с тобой, Фрэнк и Рут.

— Это хорошо, — сказал Эд. — А то вечно вокруг слишком много народу.

Они с самого переезда не виделись ни с кем из знакомых, но сейчас было не время спорить.

— Ты прав, — сказала Эйлин. — Будем поменьше общаться. Займемся пока домом.

— И слава богу.

— Пойдем теперь?

Эйлин сунула ему бутылку вина. Дверь открыла Рут и расцеловала обоих. Эд протянул ей бутылку. Руки у него тряслись, и Рут это явно заметила.

Эда с Эйлин сразу усадили за стол. Рут принялась носить тарелки. Эйлин порывалась ей помочь, но подруга велела сидеть смирно. Фрэнк откупорил бутылку, чтобы вино дышало. Эйлин понемногу начала расслабляться.

— Как ваш готический замок? — спросил Фрэнк. — Нашли, где трупы закопаны?

Тут бы Эду съязвить в ответ, и пошло-поехало бы.

А он ответил без улыбки:

— Все хорошо. Продвигаемся потихоньку.

— Эд борется с последствиями наводнения.

— Забавно, а я тут как раз для повышения квалификации прохожу курс по водным ресурсам, — сказал Фрэнк. — Ирригация, водный транспорт. До наводнений еще не добрались. Как дойдем — я вам сообщу. Может, смогу что полезное подсказать.

Эд промолчал.

— Хорошо, наверное, снова почувствовать себя школьником, — заметила Эйлин. — Изучать что-то новое...

— Мы не молодеем, — отозвался Фрэнк. — Надо мозги упражнять, чтобы не заржавели. Правильно?

Эд опять смолчал. Рут очень вовремя внесла блюдо с жареным мясом.

— Эд, накладывай себе.

Эйлин инстинктивно потянулась помочь, но Эд сидел между ней и блюдом.

Он ткнул в мясо сервировочной вилкой. Зубцы соскользнули, и кус шмякнулся обратно. Жирный мясной сок плеснул на скатерть. Эд снова вонзил вилку в мясо и кое-как перевалил на тарелку один кусок, другой. Третий уронил себе на колени. Рут с Фрэнком переглянулись. Эд поднял кусок и положил на свою тарелку, даже не пытаясь вытереть с брюк соус. Три узеньких ломтика сиротливо лежали на тарелке. Эд протянул вилку Эйлин, хотя по этикету ему полагалось положить ей мясо или передать все блюдо. Эйлин встала, чтобы дотянуться до блюда. Положив мясо себе, она добавила Эду еще два кусочка. Потом заметила, что хозяева дома неотрывно наблюдают за ее действиями.

— Фрэнк, тебе положить? — спросила Эйлин.

— Нет-нет, спасибо, я сам!

— Все такое красивое! — Эйлин передала ему вилку, но садиться не стала. — Рут, давай тарелку! Я тебе картошечки положу.

Она, словно шахматист, продумывала свою партию на несколько ходов вперед. Ложкой подцепила несколько картофелин для подруги, затем положила себе и, наконец, Эду, как бы заодно. С горошком и морковкой она проделала тот же фокус.

Эд с сомнением уставился в тарелку. Набрать еду на вилку с первой попытки не вышло. Он попробовал придерживать пальцем. Пару-тройку кусочков сумел донести до рта, а следующий ляпнул себе на рубашку.

Самое время Фрэнку посмеяться над Эдом — уже напился, мол. Эд просто не мог обидеться на Фрэнка. Они все время друг друга подначивали. Для них не существовало запретных тем. Оба хохотали до икоты, а Рут и Эйлин понять не могли, что их так развеселило. Однако сегодня Фрэнк сидел молча, не сводя глаз с Эда. Потом перехватил взгляд Эйлин и торопливо отвернулся.

Наконец кое-как одолели ужин.

— Посиди лучше там, — сказала Рут, когда Эйлин пришла за ней в кухню помогать. — Выпейте что-нибудь. Присмотри за ними.

Эйлин принесла мужчинам выпить. В гостиной неловкость не так чувствовалась. Фрэнк стал подробно рассказывать о своей учебе на курсах повышения квалификации. Никогда еще Эйлин так не радовалась его многоречивости. Эд изредка вставлял пару слов, и в целом получалась видимость настоящего разговора. Потом пришла Рут. Они уютно сидели, как бывает после ужина со старыми друзьями. Одна тема иссякнет — разговор плавно переходит на другую.

— А как дела у Коннелла? — спросил Фрэнк.

— Оценки хорошие, но представьте себе, у него трудности с биологией!

— Ох, я в старшей школе кошмарно учился, — заявил Фрэнк. — Если бы в то время с образованием так же носились, как сейчас, ни черта бы из меня не вышло!

— Из меня тоже, — сказал Эд.

— Мир изменился, — подхватила Рут.

— Уже второй год в старшей школе, — сказал Эд. — Пора бы взяться за ум.

Эйлин так и вздрогнула.

— А я думала, он только поступил? — удивленно спросила Рут.

Вот чем опасны старые верные друзья: когда рассказываешь им о своих детях, они действительно слушают.

— Ну да, я и говорю, первый год.

— Ему нравится литература, — быстро добавила Эйлин.

— Это здорово! — восхитился Фрэнк. — Я тоже литературу люблю. В следующем семестре хочу пройти курс по Шекспиру.

— Эд разочарован, — сказала Эйлин. — Он хотел, чтобы Коннелл увлекся естественными науками и поступил на медицинский.

— Говори за себя, — возразил Эд. — Я хочу только, чтобы он был счастлив.

— Может, еще одумается, — заметил Фрэнк. — Слушайте, мы тут собирались пригласить его на выходные. Как считаете, ему понравится? Или он с нами заскучает?

— Он будет в восторге! — сказала Эйлин.

— Может, хоть вы его вразумите, — сказал Эд. — Представьте себе, у него проблемы с биологией. Ленится он, вот и все.

— Не знаю, чем я тут могу помочь, — вздохнул Фрэнк. — Я сам биологию только со второго раза сдал.

— Вот и Коннелл такой же. С биологией у него не ахти. Он больше литературой интересуется.

— Здесь что, эхо? — засмеялся Фрэнк. — Эду больше не наливать!

— И правильно, — поддержала Эйлин, старательно изображая искреннюю заботу о трезвости мужа.

— А может, ему, наоборот, добавить надо?

Фрэнк встал, забрал бокал у Эйлин, потом у Эда — тот был все еще полон. Фрэнк озадаченно уставился на бокал:

— Давай я тебе еще налью.

Возня с напитками заняла несколько минут. Между тем Рут принесла еще крекеров с сыром.

— Так вы спросите Коннелла, в какие выходные ему удобней к нам приехать, — сказал Фрэнк.

— Вы приглашаете Коннелла погостить? — спросил Эд.

— Если он сам захочет.

— Ох, сделай милость, поговори с ним, пусть не отлынивает от биологии, — попросил Эд.

— Пока не забыла! — воскликнула Рут. — Я вам расскажу такую смешную историю...

Она стала рассказывать, как ее машину пришлось доставлять из города с помощью эвакуатора. Ничего смешного в этой истории не было, и оказалась она гораздо короче, чем можно было надеяться, но все равно у Эйлин слезы благодарности навернулись на глаза.

Рут принесла их куртки. Все стали прощаться.

— Так не забудьте! — сказал Фрэнк, когда они уже стояли в прихожей. — Спросите Коннелла, когда ему лучше приехать.

— Спрошу, — пообещала Эйлин.

— Может, хоть вы его образумите, — сказал Эд. — Он что-то совсем запустил биологию.

Глаза Фрэнка расширились. Он криво и смущенно улыбнулся:

— Не пускай этого типа за руль!

Эйлин сама села за руль, хоть и выпила больше Эда. Чувствуя себя совершенно измотанной, она из последних сил боролась со сном. Эд всю дорогу проспал как младенец, не подозревая, что они чудом избежали аварии.

40

Паркет в гостиной и столовой так и оставался в разоренном состоянии. Эд еще не начал укладывать новые доски — мало того, он их даже не закупил, а уже шла вторая неделя декабря. Эд пока занимался подвалом, отложив паркет на потом. Эйлин с ума сходила — самыми главными комнатами в доме нельзя пользоваться! Пригласить друзей на Рождество в новое жилище она уже и не мечтала. Коукли согласились устроить праздник у себя, и Эйлин страшно боялась, что Синди больше не отдаст ей право на рождественскую вечеринку. Ну хотя бы самой уютно посидеть в собственной гостиной! Эд просто обманывает себя — с таким объемом работы ему в одиночку не справиться.

Из подвала доносился стук и скрежет, словно из пыточной камеры. Эйлин туда при Эде не совалась, а когда он появлялся, весь в известке и засохшем цементе, то садился за стол и молча, непреклонно ел. Пока Эд спал, Эйлин спускалась посмотреть, как продвигаются его труды. Понемногу дело шло. На полу всегда лежал раскрытый справочник по ремонту, затрепанный вдрызг, свидетельствуя, сколько сил и внимания Эд отдает этой работе.


Однажды Эйлин увидела на кофейном столике в маленькой комнате одноразовую бритву в лужице пены. Должно быть, Эд спустился ответить на звонок, не закончив бритье, и отвлекся. Но когда Эйлин разглядела, что бритва лежит на книге, и не на какой-нибудь, а на пятом издании «Происхождения видов», она невольно вскрикнула. Эд никому не позволял прикасаться к драгоценному томику и ни в коем случае не выносил его из кабинета. То, что книга оказалась на кофейном столике, само по себе удивительно, а чтобы Эд позволил себе ляпнуть на нее пеной для бритья — вообще немыслимо. Первой мыслью Эйлин — да, собственно, и единственной — было оставить бритву лежать, где лежала. Пусть Эд убедится, что сам испортил книгу.

Эйлин завела привычку писать Эду записки с напоминаниями и оставлять их на прикроватном столике, точно секретарша, которая тайно спит с начальником. «Сегодня мы идем в ресторан с Кадэхи» или «Не забудь, в шесть часов родительское собрание». Составлять такие записки было приятно — все недоразумения прошедшего дня испарялись, точно вода на жарком солнце.

Одна записка задним числом поразила Эйлин. Она читала и перечитывала, словно какой-нибудь непостижимый коан, и никак не могла избавиться от ощущения, что этой запиской хотела сказать что-то не столько Эду, сколько себе самой. «Эдмунд, через шесть дней Рождество. Не забудь, пожалуйста, купить новую бейсбольную перчатку для Коннелла. Я тебе уже в третий раз напоминаю. Купила бы сама, но я ничего не понимаю в спортивном снаряжении. Мне кажется, такие вещи отец должен выбирать для сына. Ты ведь все-таки отец, правда?»

Чтобы Эйлин писала мужу такие записки... Как они до этого дожили? По вечерам он часами проверяет студенческие работы, не ложится спать раньше одиннадцати, а недавно Эйлин до утра помогала ему выставлять оценки за лабораторку, совсем как в тот раз, в конце учебного года. И снова в который раз она вспомнила непонятную кучу досок во дворе, накрытую простыней. Эта картина представлялась ей необыкновенно отчетливо, словно макет в музее повседневности. Она мысленно крутила картинку, рассматривая ее с разных сторон и стараясь понять, почему надоедливый образ не растаял в тумане времени.

Озарение пришло неожиданно, хотя Эйлин казалось, что оно давно уже приближалось к ней. Так поезд, чей гудок ты слышал несколько минут назад, налетает с грохотом и ветром, едва не сбивая с ног.

И все-таки невозможно произнести приговор даже мысленно. Эд... у Эда... Не может быть! У него напряженная работа, связанная с умственной деятельностью, это постоянно держит в тонусе. До недавнего времени он много читал, почти каждый день решал кроссворд, регулярно отправлялся на пробежку. В их компании он здоровей всех.

Может, у него опухоль? Или какие-нибудь проблемы с гормонами, дисбаланс в питании, да мало ли что еще.

В любом случае необходимо провериться.

Да только его не уговоришь сходить к врачу. Скажет, что она не знает, о чем говорит. Мол, будь у него что-то не в порядке с мозгом, он первый заметил бы, он же специалист по мозгу! Эйлин так и слышала его голос и даже хотела, чтобы Эд отругал ее за глупые страхи. Объяснил, что она ведет себя как последняя истеричка. Но поддаваться нельзя. Обязательно нужно выяснить, что с ним не так.

Эйлин ждала удобного случая, когда Эд забудет что-нибудь важное или скажет совсем уже вопиющую нелепицу, а он себе уходил с утра на работу, вернувшись — отправлялся сразу в подвал, точно раб, который хочет заработать себе вольную. Привозил из хозяйственного магазина шпаклевку, кирпичи, мешки с цементом. Хоть бы не надорвался...

Эйлин позвонила врачу Эда и сказала, что тревожится за здоровье мужа. Врач сказал, что она с ума сошла, — Эд здоров как лошадь.

— Я его совсем недавно осматривал. Ну как недавно... Полгода назад. У него легкие чемпиона по плаванию. Ни намека на хрипы. Единственное, давление чуть высоковато. Пусть больше отдыхает по воскресеньям. Пьет чай со льдом, смотрит спорт по телевизору. Холестерин неплохо бы понизить. Воздержаться на время от чизбургеров и креветок.

Эйлин послышалось в его словах обвинение.

— Мы вообще не едим ни креветок, ни крабов. У меня аллергия. — Она с трудом сдерживала раздражение. — А вам не показалось, что он тормозит?

— В смысле?

— Ну, голова плохо работает.

— Мне кажется, вы слишком многого от него хотите. Люди несовершенны. Моторчик наматывает многие мили пробега. Заканчивается гарантийный срок, и нам нужен ремонт. У Эда мотор в полном порядке. Впереди еще долгий путь.

И все-таки Эйлин ждала беды. Ремонт понемногу продвигался. Эд из кожи лез, лишь бы закончить работу, а Эйлин терпеливо наблюдала, чувствуя, что его способность к сопротивлению слабеет. Да, ей хотелось привести дом в идеальное состояние, не терпелось добиться от Эда разрешения пригласить рабочих, чтобы настелили паркет в столовой и гостиной, — а в то же время невольно было его жаль. Жаль затраченных им усилий. Она смотрела, как он сидит на полу, сгорбившись над справочником, с молотком в руке, и желала ему успеха, понимая, что желает невозможного.

Каждый день Эд выходил к ужину все более измотанным и встрепанным. Проглотив несколько кусочков, отодвигал тарелку.

Однажды совсем не пришел, сколько Эйлин ни звала. Она послала за ним Коннелла.

— Говорит, что не будет ужинать, — объявил мальчик, вернувшись.

— Скажи, что я его зову.

— Мам, может лучше сама сходишь?

— А что?

— Он там просто сидит, и все.

В столовой она увидела Эда среди рассыпанных половиц. В руке он держал обломок половицы, утыканный гвоздями. Второй обломок был накрепко прибит к полу. Видно, Эд пытался оторвать доску прямо руками.

— Эд, вставай!

— Приду, когда закончу.

Согнувшись в дугу, он тяжело дышал. Вид у него был побитый. Потом Эд приподнялся на одно колено, словно умоляя, и Эйлин некстати вспомнились изображения Крестного пути. Она не позволит ему совершить какое-то ритуальное самопожертвование! Если он на это нацелился, то никто ему не посочувствует, кроме него самого. Была полная возможность нанять рабочих. Уж на кухню и паркет денег хватит. И что он уперся?

— Ты уже закончил.

— Нужно доделать вот этот участок.

— Ты закончил, — повторила Эйлин. — Иди поешь!

Он так и не пришел. Эйлин с Коннеллом поужинали вдвоем. Потом она отнесла Эду тарелку с остывшими сосисками и фасолью. Поставила прямо на пол рядом с ним. Смотреть на него было больно: за полчаса он не продвинулся ни на дюйм. Так и сидел посреди устроенного им самим разора.


Эйлин взялась за телефон и отыскала подрядчика, который брался выполнить все оставшиеся работы: закончить отделку кухни, настелить паркет, установить встраиваемые светильники, побелить и покрасить стены на первом этаже.

Вечером накануне того дня, когда должны были прийти рабочие, Эйлин поставила Эда в известность. Он не стал спорить. Может быть, нужно было раньше взять инициативу в свои руки? Что делать! Когда выходишь замуж, тебе не выдают руководство на будущую жизнь и фонарик на случай, если отключат электричество. Приходится искать дорогу в темноте на ощупь, чиркая спичками.

41

Через пару недель после наступления нового, тысяча девятьсот девяносто второго года рабочие приступили к делу. Эйлин нравилось, что в ее кухне постоянно толкутся люди. Она приносила им лимонад, мясную нарезку, булочки, миски с картофельным салатом и пакетики с чипсами.

Однажды она привезла для рабочих пару упаковок пива. Эд взял одну и с размаху швырнул на пол. Какая-то банка лопнула, заливая пенной струей кухонные шкафчики. Мастер-паркетчик вышел из уборной, да так и застыл посреди кухни.

— У вас все в порядке? — поинтересовался он.

— Иди нахер! — заорал Эд.

Эйлин много лет не слышала, чтобы он сквернословил. А может, и вообще никогда.

— Все в порядке? — спросил мастер, глядя мимо Эда на Эйлин.

— Сказал, нахер иди! — рявкнул Эд.

— Как скажете, — ответил мастер и попятился в гостиную, шутливо подняв руки.

Эйлин вышла за ним, неся уцелевшие банки с пивом.

— Муж немного нервничает. Вы уж его извините, пожалуйста!

— Ничего страшного, — отозвался мастер. — В нашей работе всякое случается.

— Он, вообще-то, не такой.

Мастер глубокомысленно кивнул:

— Бывает, мужикам не нравится, когда у них в доме посторонние мужики вкалывают.

Эйлин хотелось как-то заступиться за Эда.

— У него на работе сокращение штатов, — неожиданно для себя соврала она. — Могут и его уволить.

— Сочувствую.

— Ничего, пробьемся.

Мастер с помощником смотрели на нее так, словно ждали дальнейших откровений.

Эйлин протянула им пиво:

— Угощайтесь, пожалуйста!

— Вот это мы всегда с удовольствием! Только закончим сперва работу на сегодня.

Этим он напомнил Эйлин отца. Серьезный подход, ответственный.

Рабочие продолжили укладывать паркет, а Эйлин достала из буфета выложенную красным бархатом коробку с хрустальными стаканами — отцу ее подарили, когда он уходил на пенсию, и на каждом стакане было выгравировано «Шефер». Эйлин бережно вынула их из коробки и протерла чистым полотенцем.

Вечером она выставила на стол пивные бутылки и эти стаканы на подносе, тоже фирменном шеферовском.

— Да что вы, мэм, нам стаканов не нужно, — вежливо отказался мастер.

— Пожалуйста, мне будет приятно! Эти стаканы мне от отца остались. Хочется хоть раз увидеть их наполненными.

С крышей можно было подождать годика два. Гниль в подвале тоже пока придется потерпеть. Задуманные Эйлин плиточные полы, опять-таки в подвале, — дело далекого будущего. Как и модернизация второго туалета между кухней и маленькой комнатой. Как и перемещение прачечной из подвала на первый этаж. Поменять обои на втором этаже пока не получится, а вот часть стен требует срочной покраски. Эйлин мечтала, чтобы, куда ни глянь, всюду были свежая краска и белые изразцы. Она перелистала кучу журналов по дизайну интерьеров, но в конце концов чистый белый цвет без всяких выкрутасов показался наилучшим решением. Однако и с этим придется подождать, а пока существовать среди серых, желтых, коричневых и тошнотворно-малиновых оттенков. Дом в целом напоминал зал ожидания. Впрочем, трасса кухня—столовая—гостиная была почти готова, а именно ее увидят гости. На второй этаж и в подвал их можно не пускать. А как только появится свободных пара тысяч долларов, надо будет переделать туалет на первом этаже и привести в божеский вид маленькую комнату.

С другой стороны, на первый план вышел вопрос мебели. Эйлин просто не в силах была и дальше жить в окружении вещей из старого дома. С ними комнаты выглядели обшарпанными и полупустыми. Обеденный стол, весь в царапинах, кресла с протертыми подлокотниками и продавленный диван казались временными заменителями, пока не появится настоящая обстановка. По сути, практически всю мебель придется менять. Эйлин решила покупать в кредит. Наверху она обставит для себя уютный уголок, приобретет наконец письменный стол, о котором давно мечтала. В каждой гостевой комнате поставит стереопроигрыватель, кресло и красивую настольную лампу. Как только расплатится за все это, надо будет поменять мебель в комнате Коннелла, а то он так и живет с детским гарнитуром.

Эйлин не настолько разбиралась в эстетике, чтобы придать дому достойный облик. Нужно будет пригласить дизайнера. Надо, чтобы повсюду были произведения современной живописи и прочие штрихи, говорящие о хорошем вкусе. За это тоже можно расплатиться кредитной карточкой. Эд наверняка наложил бы вето на подобные траты, но он уже утратил право голоса в вопросах домашнего хозяйства. Ничего, как-нибудь они выкарабкаются. Эд получит очередной грант. Им обоим повысят зарплату. Как только дом примет законченный вид, они начнут экономить. Будут жить аскетично, как принято в высшем свете. Еще и откладывать станут понемножку. Всегда можно хоть на сколько-нибудь да подняться за год.

42

— Если со здоровьем у него все в порядке, — сказала Эйлин своему врачу, придя проконсультироваться по поводу недавно появившейся одышки, — то я с ним разведусь. Просто сил никаких больше нет.

Доктор Эйткен сказал привести мужа к нему. Эйлин подала это Эду под соусом ежегодного осмотра — почему бы, мол, ему не попробовать у ее врача. Он возражать не стал, хотя в прошлый раз проходил полный осмотр меньше полугода назад. Эйлин поняла, что поступила правильно. После недолгого ожидания в тревожной тишине больничного коридора Эйлин провела Эда в кабинет, а сама вышла. Несмотря на громкие заявления насчет развода, она готова была смириться с чем угодно, лишь бы сейчас ее уверили, что у мужа просто испортился характер.

Эд пробыл в кабинете около получаса. Потом доктор Эйткен вышел к ней в коридор:

— Погодите пока разводиться.

И протянул направление к специалисту по неврологии, чьей квалификации доверял.

Эйлин готовилась к тому, что Эд закатит скандал, но он покорно сидел на смотровом столе, дожидаясь врача. Его широкая бледная спина напоминала непропеченное тесто.

Для начала ему велели сдать кровь на анализ и пройти осмотр у терапевта. Доктор Халифа, тот самый специалист, хотел исключить возможные посторонние причины потери памяти. Поскольку у Эда в роду случались заболевания щитовидной железы, проверили уровень гормонов. Кроме того, сделали компьютерную томографию.

Гормоны были в норме. Томография не показала признаков опухоли.

Они приехали снова для диагностики. Доктор Халифа усадил Эда за стол и сам сел напротив. Эйлин, пристроившись на свободном стуле, волновалась за Эда, словно ему предстояло впервые в жизни выступать на театральной сцене.

Доктор Халифа велел Эду считать в обратном порядке начиная от ста. Эд досчитал до девяноста семи, потом запнулся и сказал:

— Восемьдесят шесть.

Дальше назвал несколько чисел в нужной последовательности и снова перескочил через десяток. Тут доктор Халифа сказал:

— Достаточно.

Зря Эйлин боялась, что Эд станет шуметь и буянить. Он казался беззащитным и каким-то маленьким. Все время улыбался, будто хотел задобрить врача, выпросить себе диагноз помягче.

Доктор Халифа попросил его нарисовать на листке бумаги три концентрические окружности. Эд нарисовал довольно ровный круг. Второй получился больше похожим на овал, сцепленный с первым, словно звенья в цепи. Третий вышел совсем корявым — скорее квадрат, а не круг, причем в стороне от первых двух.

— Так, очень хорошо, — бесстрастно проговорил доктор Халифа.

Он был на диво невозмутим. В глазах ни проблеска эмоций; невозможно определить, насколько такой результат можно считать нормальным. Что это — обычный признак старения или что-то совсем страшное? Неизвестно, смогла ли бы сама Эйлин нарисовать три круга один в другом. А уж под строгим взглядом врача это и вовсе непосильная задача. Эйлин как будто смотрела на ребенка, сдающего экзамен. Сердце разрывалось от жалости. Наверное, зря она потащила Эда на эти мучения. Какое у нее право подвергать взрослого человека придирчивому допросу с целью выявить у него отклонения от нормы? Что такое вообще норма? Увезти бы его сейчас домой, и пусть валяет дурака, сколько ему угодно. Для людей с такими причудами, как у Эда, существует освященная веками форм