Book: Нью-Йоркские Чайки



Нью-Йоркские Чайки


Петр НЕМИРОВСКИЙ


НЬЮ-ЙОРКСКИЕ ЧАЙКИ


Повести

Нью-Йорк

2016


E-mail: peterkniga@gmail.com


Website: www.peternovels.com



Copyright © 2016 Peter Nemirovskiy

Охраняется законом об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения автора.




Петр Немировский – киевлянин, выпускник факультета журналистики Киевского университета. С 1995 года живет в США. В Америке первое время занимался журналистикой. Потом овладел специальностью нарколога/психотерапевта и с тех пор работает в различных наркологических лечебницах Нью-Йорка.

Свой первый рассказ написал в 1999 году. С тех пор, по признанию самого автора, началась его настоящая жизнь.

Для писателя Немировского не существует «распада связи времен», нет пропасти между поколениями, мироощущение современного сорокалетнего человека не противоречит и даже прямо вытекает из мироощущения предшествовавших поколений. Во времена постмодернизма и всеобщей компьютеризации очень странно открыть книгу, написанную чистым русским языком первой четверти XX века, и прочитать в ней о том, что тебя окружает сегодня или что происходило не далее, чем вчера. О чем не успеваешь или просто стараешься не думать. О том, что заставляет вспомнить, кто ты и для чего пришел в этот мир…

Проза Петра Немировского написана в такой манере, что у читателя возникает ощущение, будто он находится в кинотеатре, где смотрит классные американские фильмы.








СОДЕРЖАНИЕ


1)  Нью-Йоркские Чайки

2)  Корона Анны

3)  Фавор или Бабушкин Внук

4)  Вечный Жид

5)  Фокус Сальери












НЬЮ-ЙОРКСКИЕ ЧАЙКИ



Повесть



Глава 1


 Как только Арсюша закончил первый класс и начались каникулы, семья переехала на лето в Sea Gate. Из вещей взяли самое необходимое, но набралось столько, что едва запихали в кузов арендованного вэна, чтобы не делать вторую ходку. Арсюша прижимал к груди плюшевого леопарда и буги-борд (доску для плавания), Тоня держала сумочку с документами, Осип – за рулем.

 Подъехали к пропускнику, где в кабинке седой контролер попросил документы. Осип показал свои водительские права, сказал, зачем они сюда приехали. Полосатый шлагбаум поднялся, и машина въехала в Sea Gate – своеобразную курортно-жилую зону, что находится в Бруклине, на самом берегу залива.    

 Контраст этого небольшого участка, огороженного забором и охраняемого собственной полицией, с внешним миром «по ту сторону забора», разителен. По городскую сторону – грязь, покореженный асфальт, ни деревца, ни кустика. Вдобавок, в округе полно  многоэтажек с субсидированным жильем для бедноты, а значит, там драки, ругань, дикие подростки, рэп, повсюду пустые бутылки из-под водки, наркотики. Громады домов без балконов. Вдобавок, духота и жар от асфальта, который летом нагревается до того, что, кажется, вот-вот начнет обваливаться пластами.  

 А за забором, в Sea Gate – кусочек рая: кроны платанов и туй отбрасывают тени на чистые дороги, кусты роз и сирени, шелест ветра в цветках орхидей. Неспешность, расслабленность во всем – в походках, разговорах. Женщины – в шлепанцах, соломенных шляпах и купальниках, длинных легких юбках или с полотенцами вокруг бедер; мужчины – подтянутые, загоревшие, независимо от возраста напоминающие неутомимых белозубых самцов. Океанский бриз, рокот волн. Охрана.    

 Когда-то этот район принадлежал ортодоксальным евреям, служил им загородным местом отдыха, курортом на летний сезон, где после шумной, утомительной жизни в городе они могли бы спокойно молиться, гулять и проводить время на пляже так, как того требует ортодоксальный иудаизм, – в одежде. Не полагается посторонним глазеть на обнаженное тело еврея или еврейки, и никакие ссылки на Адама и Еву, из одежды имевших лишь фиговые листочки, неуместны. Еврей должен быть одет и на пляже. Такова воля Всевышнего! Так сказано в Талмуде! 

 Со временем курортную зону Sea Gate сделали пригодной для проживания круглый год. А хасидов несколько потеснили итальянцы и русские.

 Демографические перемены сказались и на архитектуре Sea Gate: к безыскусным, часто запущенным домам ортодоксальных евреев присоседились новые роскошные виллы с колоннами из белого мрамора и помпезными фонтанами. 

 Sea Gate находился приблизительно в получасе езды на машине от дома в Бруклине, где жил Осип с семьей. Так что, в случае необходимости, всегда можно было заскочить и домой.


ххх


 Распаковались и устроились на новом месте быстро. До сентября сняли квартиру в двухэтажном доме одного ортодоксального еврея. Жилище это имело ряд достоинств: до пляжа рукой подать, плюс большой зеленый задний дворик, где росли старые деревья, стоял стол под навесом, скамейка, что раскачивалась на манер качели. Почти как на даче.    

 ...Осип, в шортах, полулежал в шезлонге, потягивая виски с томатным соком. Он – сорока двух лет. Худощавый, среднего роста; высокий лоб и мягкие волнистые волосы, зачесанные назад, орлиный нос и узкий подбородок. Производил впечатление человека смертельно уставшего, отрешенного от внешней суеты, но, в то же время, неким иным зрением не перестававшего пытливо глядеть на все вокруг. 

 Маленькими глотками попивал огненное виски, смотрел то на красногрудую птицу на проводах, то на Арсюшу, заводившего знакомство со своим сверстником в некогда белой, а ныне посеревшей рубашечке и ермолке. Тоня тем временем заканчивала благоустройство нового гнезда.  

 Чем объяснить эффект пронзительной смены настроения? Вернее, не настроения, а настроя сердца, когда испытываешь страшную усталость, опустошенность, и тут – смена обстановки, где случайная мелочь, скажем, запах скошенной травы или вид летящего косяка уток, переворачивает всю душу, вливая в тебя новые силы и надежды?.. Приблизительно такое состояние испытывал сейчас Осип; некая магнетическая сила таилась для него в этой земле Sea Gate, чем-то родным был напоен этот воздух. Горячий, дымящийся асфальт города, в трещинах и ямах, заплеванный и загаженный, отравляющий легкие и душу, – остался там, за забором...

 Осип слегка захмелел от виски, от воспоминаний, от усталости после переезда и ночного дежурства в гостинице «Мандарин».  


ххх  


 Несколько месяцев назад его фильм «Призраки Бруклин Хайтс» (Shadows of the Brooklyn Heights) демонстрировали на нью-йоркском фестивале Независимого кино! И это еще не все: картина была отмечена специальным призом жюри.

 Сколько было потрачено сил, времени, денег! Поиски продюсера, почти год съемок, бессонные ночи монтажа, приступы злости, отчаяния, томительное ожидание после каждой поданной заявки на участие в фестивале...

 Фильм посвящен драматургам и поэтам, в разное время проживавшим в одном из красивейших и загадочных районов города – Бруклин Хайтс. Осип по крохам собирал материалы о местах, где четыре мастера – Уолт Уитмен, Юджин О`Нил, Артур Миллер и Иосиф Бродский – жили, где любили и умирали. Замысел был таков – показать связь места и времени, и как это влияло на их творчество. Осип пытался проследить и угадать, где рождались сцены их будущих пьес и поэм, как пейзажи, архитектура старого города создавали особую атмосферу, и почему именно это место в Нью-Йорке всегда привлекало писателей.   

 Фильм вряд ли получил бы такое признание, поскольку уж слишком сильно в нем просматривался «классический русский почерк, с его тягой к философичности и смысловой перегруженности», если бы не находка Осипа, поместившего в картину в качестве литературного гида Джека, что называется, типичного американца. Театральный, безумно талантливый молодой актер Ник Чед, сыгравший роль Джека (кстати, он был единственный, кто в их съемочной группе получал деньги), вдохнул в русскую картину американский дух.

 Актерский дар Ника имел редкое сочетание комического и трагического, позволяя ему легко менять амплуа и постоянно держать зрителя в напряжении. Одетый в стиле ретро: в костюм-тройку, с галстуком и в шляпе, с бутылкой пива и сигарой в зубах, исполненный обаяния Джек разгуливал по улицам Бруклин Хайтс и непринужденно рассказывал разные истории из жизни литераторов, вдохновенно читал отрывки из их сочинений. Неожиданно нырял в какой-то храм или в бар и перевоплощался то в Уитмена, то в О`Нила, – и призраки великих оживали...

 В своем интервью, отвечая на вопрос, как это ему, иммигранту из России, удалось так живо и тонко уловить поэтику чужой культуры в фактически чужом для него месте, Осип замысловато ответил, что, дескать,  район Бруклин Хайтс ему напоминает некоторые места в Петербурге, где он чувствовал присутствие и даже иногда видел на улицах давно ушедших писателей. «Эти города – Петербург и Нью-Йорк – несмотря на все внешние различия, внутренне очень схожи. В их жизни сквозит некая глубокая меланхолия, поэтика упадка. Обычный человек в таком месте себя чувствует некомфортно. Но почему-то на такой заболоченной почве, в этом сыром, туманном воздухе произрастает настоящее искусство. Неспроста же один из героев моего фильма, поэт Иосиф Бродский, – коренной петербуржец... За настоящее искусство писатели всегда платили своей кровью, будь то в России или в Америке, мой фильм и об этом тоже».      

 Конечно, нью-йоркский фестиваль Независимого кино – не Канны и не Оскар. Но это серьезная заявка, сулящая творческие возможности и перспективы.

 После недолгого звездного периода – с хвалебными рецензиями в прессе, позолоченной крохотной статуэткой и 10 тысячами долларов – нужно было отдохнуть, восстановиться, все осмыслить и решить, в каком направлении двигаться дальше.

 Да, он был счастлив, как бывает счастлив художник, создавший произведение, которое оценили.  

 А тут еще ателье, где Тоня работала менеджером, из-за сокращения заказов на лето закрылось. Словом, все шло к тому, чтобы провести лето в Sea Gate. И для Арсюши лучшего отдыха не придумать.


Глава 2


Шестилетний Арсений спал тревожно, ворочался и часто просыпался. Вот снова проснулся, сел на кровати, недоуменно глядя перед собой.

 Свет фонаря у дома проникал сквозь окошко в комнату, где повсюду валялись пластиковые фигурки борцов, машинки, плюшевый леопард. Мама была против леопарда, она вообще леопарда не любит, говорит, что он собирает пыль, и сразу предупредила, что на пляж «он с нами ходить не будет, он боится воды, и там ему делать нечего». Но Арсюша и не собирался брать леопарда на пляж, он уже достаточно взрослый, понимает, что можно, а что нет. Завтра на пляж он возьмет только самое необходимое: ласты, маску, карточки «Покемон», летающего змея, акулу, мяч и... леопарда, если мама не заметит. Хорошо бы взять на пляж и лэптоп, но о таком Арсюша-реалист даже не мечтает.  

 Он огляделся вокруг, увидел на полу знакомый хвост. Наклонился, потянул за хвост – и через миг друг-леопард лежал с ним рядом на подушке.   

 Думал Арсюша о маме: она строгая, постоянно требует от него красиво писать буквы, правильно держать карандаш и заниматься математикой. Проверяет все его домашние задания. Еще мама любит слушать классическую музыку и листать журналы мод. За этими занятиями она всегда спокойна и задумчиво хороша. А иногда она берет в руки книжицу в кожаном переплете с золотистым затертым крестом, подходит к иконе на стене, крестится и начинает вполголоса молиться. Порой отрывает глаза от книги и смотрит на икону, где изображен бородатый старик в пещере и черная умная ворона на камне. Мама осеняет себя крестным знамением, что-то шепчет, будто выпрашивает чего-то у того старика. Иногда тихонько вытирает глаза, и тогда Арсюше становится ее жалко.

 Папа не молится, крест не носит, нудных книг не читает. Папа занят. Он всегда с фотоаппаратом или видеокамерой. То уходит надолго из дома, то в своей комнате – куда без его разрешения входить нельзя даже маме. Но папин фильм, о котором так много говорили родители и так шумно его  обсуждали дома разные гости, по правде говоря, и, к большому огорчению, – совершенно неинтересный, сплошное занудство: там только дома, парки, кладбища, разговоры. Ни тебе динозавров, ни спайдерменов. 

 Изредка папа тоже идет с ними в церковь, где Арсюше скучно. Единственное там развлечение – зажигание свечек, но длится это недолго. Арсюша ждет, пока заунывное пение закончится, и можно будет причаститься с золотой ложечки, а потом запить теплым сладким вином с просфоркой. А после этого – в пиццерию или «Макдональдс»! 

 Иногда папа пытается объяснить ему разницу между русскими, евреями и американцами. Разобраться в этой мешанине Израилей, Иисусов, морей и океанов Арсюше непросто. Значит так: папа – еврей, любит Израиль и русскую культуру; мама – русская, любит вроде бы всех, и евреев, и русских, но жить хочет в Америке. Арсюша же – американец, но больше всего любит Ямайку, где они отдыхали в прошлом году. Там он весь день съезжал по водной горке, ловил ящериц и гонялся за попугаями, в общем, был очень занят. У причала там стоял настоящий пиратский корабль, который вечерами под шумную музыку отправлялся в море, но детей туда не пускали. 

 Папа часто хмурый, сердитый. Зато когда в хорошем настроении –  придумывает интересные истории.  

 Арсюша закрыл глаза, представил, как завтра всей семьей пойдут на пляж, как он с разбега бросится в волны, будет плыть, отгоняя акул... Хорошо, что школа закончилась!

 Он согнул ноги в коленках, прижав их к самому животу, уснул. 


 ххх


 Ночные улицы Sea Gate. Тихо, только стрекочут цикады, и доносится рокот океана. Яркая луна освещает безлюдные улицы. Осип подошел к забору, обтянутому металлической сеткой вдоль берега. Ночью калитка на пляж закрыта. Однако в разных местах сетка от столбиков оторвана. Осип пролез в одну из таких щелей и, спрыгнув с невысокого песчаного обрыва, пошел к воде.    

 «Ди-ин... Ди-ин...» – это старый маяк. Сам маяк сейчас в темноте не виден, лишь красный его фонарик качается на волнах, да железное било грюкает внутри о ржавый кожух. «Ди-ин... Ди-ин...»

 Пляж, где днем купаются, отсюда поодаль, а здесь – заброшенный унылый берег: валяются обугленные, замшелые бревна, темнеют груды бесформенных валунов, похожие на обломки шхун. На водной колышущейся поверхности, вспениваясь, тают белые хлопья. А вдали – облитый огнями, мост Верразано и небоскребы Манхэттена. Необычное смешение вечности и сиюминутности.

 Осип сидит у самой воды на бревне. Прохлада освежает лицо. Он приглядывается и словно видит деда Арона, со старого фотоснимка. Лицо умного еврея, практиковавшего врачом-кардиологом: «Ну что, режиссер, дождался? У тебя теперь начинается новая жизнь. Смотри только, не потеряй голову, не заболей звездной болезнью!» – наставительно изрекает дед. Подмигивает, достает из прорези жилетки карманные часы на цепочке: «У-у, время-то как бежит...».     

 – Осип, ты, что ли?

 Вздрогнув от неожиданности, он обернулся.

 – Что, тоже не спится? Беда с этим сном. Я вот и валерьянку пробовала, и ромашковый чай. Ничего не помогает. Говорят, лучшее средство для сна – ночная прогулка у океана, с омовением ног и рук. Сейчас попробуем.

 Его глаза уже привыкли к темноте, к лунному свету. Он видит, как Стелла входит в воду, подтянув до колен спортивные штаны. Еще шаг-другой, и ее контуры становятся расплывчаты. Кажется, она наклонилась, опустила руки в воду.  

 – Ну вот, океанская ванна принята. Посмотрим на лечебный эффект, – она садится рядом с ним на бревне, вынимает из пачки сигарету и зажигалку.

 Вспыхнувший огонек ярко освещает ее ровный нос, губы, сжимающие сигарету, прищуренный левый глаз с густыми ресницами.

 – А где жена? Спит?

 – Да, у нее сон крепкий и без валерьянки.

 – Хорошая у тебя жена, преданная, – Стелла выпускает дым, и Осип улавливает ментоловый запах сигареты. 

 – А ты откуда знаешь, что преданная? Может, наоборот, гулящая? – шутит он.

 Его несколько удивляет такой неожиданный поворот в их разговоре – о Тоне и его семейной жизни, знакомы-то со Стеллой они лишь шапочно: пару раз на пляже случайно перебросились незначительными фразами о погоде, температуре воды, о ее прохладности и «замедуженности», – о чем обычно говорят отдыхающие после купания.

 ...На эту шатенку Осип обратил внимание в первый же день, с первой же минуты, увидев ее на пляже. Она входила в воду, выразительно виляя роскошными бедрами, и красный треугольник ее трусиков двигался плавно и заманчиво, пока не скрылся в набежавших волнах. Она заплыла так далеко за буйки, что парень-спасатель на вышке стал настойчиво дуть в свисток и энергично махать руками, мол, назад! назад! Стелла тогда послушно поменяла курс и поплыла вдоль берега.

 Осип лежал под зонтом, следил за нею, как исчезала и выныривала из воды ее темная голова. Ждал, когда Стелла выйдет, чтобы убедиться в соответствии вообразимого им кадра и действительности. И Стелла не подвела! – вышла из океана, как богиня: вода струилась по ее налитым плечам и бедрам, она вся сияла жизнью и огнем, беспечная, уверенная в себе. И если бы не рядом пожилой мужчина с отвисшим, в складках, животом, наклонившийся над водой и брызгающий себе под мышки, то вся сцена была бы великолепна, как на экране. С той минуты Осип уже не сводил со Стеллы глаз. И, кажется, она об этом знала...         



 – Твоя жена – гулящая? Смешной ты. Да она за тебя в огонь и в воду. Поверь мне. Я в женщинах разбираюсь.

 Соединив пальцы рук, она поднимает их над головой, выгибается.

 – А-ах, хорошо... Почему все хорошее быстро уходит? Нет бы, тянуться такой ночи лет сто! Луна такая чистая, как у нас, в Бессарабии. Сороки – слышал о таком городишке? Я там выросла. А ты откуда родом? 

 – Из Питера.

 – А-а, город на Неве. Никогда там не была. Правда, я много где не была, путешествую только в фантазиях. Ладно, пора идти.  

 Он встает, идет следом за Стеллой. 

 – Это правда, что ты известный киношник?  

 – Да, режиссер. Правда, насчет известный, не уверен. Во всяком случае, еще пока не Феллини и не Тарковский. Откуда ты знаешь, что я снимаю фильмы?

 – В Sea Gate, как у нас в Сороках, – все обо всех все знают и постоянно сплетничают. Если что услышишь обо мне, не удивляйся.

 – А я знаю и без всяких сплетен, что твоя любимая актриса – Софи Лорен. Вы с нею чем-то похожи, такая же масть. Угадал?        

 – Масть бывает у лошадей, – резковато отвечает Стелла, видимо, задетая тем, что кто-то незнакомый и столь бесцеремонно проник в ее святая-святых. 

 «Ди-ин... Ди-ин...» – глухо и жалобно стучит железное било в кожухе маяка.  

 – И про что же твои фильмы? Небось, про мафию? 

 – Нет, про писателей.

 Они уже у самого обрыва. Осип влезает наверх, протягивает Стелле руку. Она, однако, словно не видит его приглашения помочь ей: ловко упирает ногу в торчащий корень, хватается рукой за железный столбик, врытый в землю, – и через миг, как сильная кошка, запрыгивает вверх. Отряхивает штаны от песка. Оба пролезают сквозь дыру в сетке, идут по тропинке. 

 – Тоня у тебя хорошая, любит тебя. И мама она тоже заботливая, – в голосе Стеллы как будто слышны издевательские нотки. – Вот мы и прибыли. 

 Позади ее – дом с погашенными окнами, на стене у наружной двери горит фонарь. У крыльца куст жасмина. Осипу вдруг становится душно. Мешанина запахов океана, цветов, сигаретного дыма, машинного масла из подвала разом ударяет в голову.    

 – Ну что, режиссер, спасибо за компанию. До встречи на пляже, – она выбрасывает сигарету, игриво шевелит пальчиками на прощанье.

 Осип возвращается домой. Сначала входит в комнату к Арсюше. Тихонько вынимает из рук ребенка леопарда, подтягивает простынку к плечикам сына, гладит его по волосам. И... ловит себя на мысли, что эта мизансцена сентиментальной отцовской любви банальна и насквозь фальшива. Бессмертный кадр-штамп: сладко спящий в кроватке ребенок, которого гладит по головке любящий отец.                            

В окнах жужжат лопастями вентиляторы. Осип заходит в спальню. Там Тоня – в черных трусиках, маленькая грудь открыта. Горит настольная лампа. Осип садится возле жены. 

– Что, прогулялся? – Тоня откладывает журнал мод, протягивает мужу руку, уже тронутую загаром. – Тебе, кстати, звонил Ник, интересовался, как дела, просил перезвонить. Может, у него есть для тебя какое-нибудь интересное предложение. Ты ведь теперь – звезда, нарасхват. 

Осип гладит жену по бедрам, но по-прежнему задумчиво смотрит на пустую стену перед собой.  

 – Позвони на работу и возьми на неделю отпуск, – продолжает она. – Вообще стоит подумать о смене антуража. Тебе пора уходить с этой дурацкой работы охранника гостиницы, ты ведь режиссер, – Тоня отодвигается к стене, освобождая рядом на кровати место мужу. 

 – Завтра поеду домой за фотоаппаратом и видеокамерой, – произносит он тихим, но решительным голосом.


Глава 3


 Новые соседи по дому – Джеффри, Эстер и пятилетний Мойше.

 Главе семьи – лет сорок; худой, ростом чуть выше среднего. Всегда в несвежей белой рубашке, мятых штанах с болтающимися на поясе белыми ниточками-циццерами. Похоже, лысеющий, но с уверенностью сказать нельзя, поскольку ермолка. На вытянутом, покрытом бородой лице Джеффа часто выступают нездоровые красные пятна. В общем, обычный хасид средних лет.

 Хотя... если приглядеться повнимательней, что-то нетипичное, «не хасидское», сквозит в его прямой, а не сутулой фигуре, в свободных жестах, в несколько вальяжной походке. 

 Его жене Эстер лет тридцать пять; круглолицая, в старомодной шляпке, длинной юбке, из-под которой проглядывают белые кроссовки, в застегнутой плотно блузке, подчеркивающей полноту плеч и отсутствие талии. Ее любимые занятия: пить пиво, играть с детьми во дворе в футбол и устраивать Джеффу сцены.

 Они поженились год назад, когда Эстер оставила в Денвере своего мужа-алкоголика и 15-летнюю дочку и, взяв с собой пятилетнего сына Мойше, приехала в Нью-Йорк. В Денвере она была далека от хасидизма, напротив, любила бары, казино, выпивку, словом, все то, что суровый Господь на дух не переносит. Но в Нью-Йорке, сойдясь с Джеффри, вынуждена была войти в лоно ортодоксального иудаизма, омыться в водах Миквы, сменить шорты на длинную юбку, надеть парик, шляпку и в положенные дни ходить в синагогу.

 Ее сын Мойше тоже быстро преобразился: оброс пейсиками и надел ермолку. У него глаза черные, как угольки, и сам он очень смуглый. По словам Эстер, сын – в деда, который был наполовину евреем, а наполовину индейцем.

 Мойше, ошарашенный всеми событиями и испытаниями, выпавшими на его ребячью долю, – драками пьяных родителей в Денвере, расставанием с отцом и сестрой, переездом в чужой город, знакомством с дядей Джеффом, который, как и папа, часто бывает пьян, и от него исходит неприятный запах сигарет, но, в отличие от папы, он маму не бьет и незнакомых пьяных женщин домой не приводит, а ходит в синагогу; короче, от всех этих перемен бедный Мойше потерялся и как-то утратил связь с окружающим миром. По природе мальчик добрый, безответный, он смотрел вокруг удивленными и не по-детски грустными глазами, словно хотел спросить: а почему это так? а неужели нельзя, чтоб всё было иначе?

 Игрушек у Мойше почти нет, телевизора в их доме тоже нет. В хедере, куда он пойдет учиться этой осенью, пока каникулы. Ни друзей, ни приятелей у бедного Мойше. Любимая собака Джилл осталась с отцом и сестрой.

 Стоит ли говорить, каким счастьем для Мойше стало появление Арсения! На зеленом газоне, где еще вчера лежал только черный шланг для полива травы, теперь повсюду валялись надувные круги, пиратские корабли, динозавры. На столе часто стоял лэптоп с подключенным интернетом, где можно было играть в компьютерные игры, а в холодильнике в квартире Арсения всегда было несколько сортов мороженого – с шоколадом, орехами и ягодами.

 Приглашая Мойше в гости, Арсюша, как хозяин, деловито подставлял к холодильнику стул, взбирался, открывал морозильник и вытаскивал оттуда сразу все упаковки. Иногда, правда, случались неприятности, скажем, тяжелые упаковки падали на пол, или Эстер могла вдруг спохватиться, что сына нет во дворе, и начинала поиски. Тогда Мойше быстро откусывал холодные куски, обжигающие рот, и едва не проглатывая их, выбегал обратно во двор. На вопрос мамы, что он делал у соседей, Мойше, измазанный шоколадом и кремом, правдиво отвечал, что ел мороженое.


 ххх


 – Никогда не думал, что стану наркоманом. Я мечтал стать знаменитым певцом, когда-то имел редкое сопрано... Мы жили в небольшом городке в Кентукки. Родители отдали меня в специальную музыкальную школу, платили за мою учебу сумасшедшие деньги. А потом, когда мой голос стал ломаться... – Джеффри крепко затянулся сигаретой, словно желая еще сильнее посадить свои голосовые связки. – Моя музыкальная карьера на этом закончилась. И все пошло прахом.

 Они сидели во дворике под навесом. На столе – открытая бутылка водки Grey Goose, в блюдцах – маслины и ломтики сыра.

 День клонился к вечеру, но было еще достаточно жарко. Неподалеку ремонтировали дорогу, и сюда порой ветром доносило едкий запах горячего асфальта и жидкой смолы.              

 Джеффри налил себе еще рюмку:     

 – Десять лет наркомании! Героин, кокаин, таблетки... Овердозы, госпиталя, жизнь на улице... – он говорил вполголоса, чтобы не слышали ни Эстер, играющая во дворике с детьми в футбол, ни Тоня, полулежавшая в шезлонге с книжкой в руке.

 Трудно объяснить, с чего вдруг Джеффри так разоткровенничался с Осипом, с этим евреем из России, который наверняка даже не знает, как выглядит пакетик героина. Кто ему Осип? Первый встречный. Но, как известно, первому встречному порой бывает легче открыться, чем близкому родственнику. 

 Осип, впрочем, и сам был несколько удивлен откровениям соседа. Хотя каким-то чутьем улавливал связь с сидящим напротив, пусть их и разделяло действительно слишком многое. Но ведь истинный язык – не тот, на котором произносятся слова, а тот, которым общаются души...     

 – Из-за моей наркомании семья от меня отказалась, – продолжал Джефф.     

 – Еврейская семья отказалась от сына? Редкое явление.

 – Да, родители – преподаватели в колледже, уважаемые люди, их можно понять – пятно на репутации... Если бы я остался в Кентукки, наверняка бы погиб. Но Богу было угодно меня спасти и привести сюда, в Нью-Йорк. Слава Богу, Барух Ашем! – он махом опрокинул рюмку водки, закусил маслиной.

 Осип тоже выпил, скривился. Водку он пил редко, предпочитая виски или коньяк. Но, как известно, хасиды коньяк не пьют, и чтобы провести приятный вечер в компании, пришлось соседа угощать водкой.  

 Он слушал эту исповедь, и вдруг в какой-то момент религиозные атрибуты Джеффри – пейсы, бороду, ермолку – словно сдуло куда-то. Осип увидел перед собой слабого, надломленного человека. Даже выражение лица Джеффри ему показалось сейчас наркомански-вороватым.

 Попытался себе представить: небольшой городок в Кентукки, маленькие заводы и фабрики. После работы хорошие здоровые парни идут в пивные бары и буфеты, пьют там пиво со стейками, разговаривают о страховках на автомобили, о банковских ссудах на дома, о Дерби. И этот ранимый, чувствительный Джефф, потерявший свое редкое сопрано, а вместе с ним и свое «я», ну никак не вписывался в здоровую, разумную жизнь рабочих парней в далеком Кентукки.

 – Хасидская община Sea Gate делает богоугодное дело, – дали мне работу повара в иешиве. Стыдно сказать, мне почти сорок лет, а делать толком ничего не умею. Но жизнь постепенно налаживается, Барух Ашем! – Джеффри снова налил себе в рюмку, и водка в бутылке спустилась ниже нарисованных на стекле гусей. – Вот женился, усыновил Мойше. Не нюхаю и не колюсь... Конечно, Талмуд мне дается с большим трудом, моя семья религиозной никогда не была, отец вообще в Бога не верил. В иудаизме я почти как турист... Знаешь, иногда молюсь в синагоге, и вдруг кажется, что это молюсь не я, а мой двойник. И думаю себе: пусть бы этот двойник так и оставался здесь, в талесе и с Торой, пусть молится, а я бы... сбежал в это время в Кентукки, там такой хороший героин, ты себе не представляешь... чистый, без примесей... – Джеффри вдруг спохватился, словно сам испугался своих слов.

 Помолчали.

 – Осип, ты ведь еврей, правда?  

 – Да.

 – А твой сын с крестом. И жена тоже с крестом. Как же так?

 – Так. Все это сложно объяснить.

 Осип взглянул на Тоню, она уже закрыла книгу, собираясь встать. Почему-то сейчас жена показалась ему не столь привлекательной, как обычно. Слишком худой. И подбородок какой-то скошенный. Как на беду, она поправила на груди серебряный крестик, и этот безобидный жест отозвался в его душе еще большим раздражением.

 Крестик на груди сына вызывал у Осипа смешанные чувства. Он уступил Тоне, согласившись, чтоб сына окрестили, потому что Арсюшу, по ее словам, она вымолила у Христа после мучительных долгих лет бесплодия. Он помнил ее отчаянье, походы к врачам, нужные и ненужные операции, как быстро таяли собранные деньги, а с ними и ее надежда стать матерью. И как по мере угасания надежды Тоня все больше уходила в религию, к лампадам у икон, а Осип становился молчаливым свидетелем этого удаления жены, не будучи в силах совершить чудо. Он почти не противился, видя, как их квартира постепенно превращается в «келью», где на стенах остается все меньше репродукций картин и фотографий, зато появляется все больше икон. Строгость и твердость Тониного характера вылилась в безукоснительном соблюдении церковных правил. Бог весть, в каких грехах она признавалась и истово каялась тому толстому священнику, который подолгу ей что-то шептал на ухо у алтаря, прикрыв ее голову епитрахилью, и ласково называл ее дочкой. А Тоня плакала. Мог ли Осип после всех ее постов, обетов и слез запретить крестить Арсения?..          

 – Хочешь, надену тебе тфилин? – предложил Джеффри. – Знаешь, что это за обряд?

 – Да.

 – По-моему, еще не поздно, – Джефф посмотрел на часы, затем достал из кармана мобильник, набрал номер. – Да, ребе, это я. Хочу надеть тфилин одному очень хорошему еврею, – он подмигнул Осипу. Закончив разговор, спрятал телефон обратно в карман. – Тебе повезло, еще есть время. «Не бойся, ибо Я с тобою. Не отступай, ибо Я – Всесильный Бог твой. Я твоя опора!» – прочитал он по памяти слова молитвы на английском, и Осипу показалось, что последнюю фразу Джеффри даже пропел, на манер Боба Дилана. 

 Отклонившись в кресле, Осип взглянул на небо, где в прогалине между кронами деревьев показался прозрачный месяц. Смутные видения прошлого мелькнули перед глазами, когда он еще в Петербурге пытался войти в иудаизм, но так и не смог...       

 – Нет, лучше не сегодня. Как-нибудь в другой раз.


Глава 4


 Не все на первый взгляд поддается логическому объяснению. Впрочем, стоит попытаться понять, зачем Осипу нужна эта неинтересная и, по сути, бесперспективная работа в Оперативном центре охраны гостиницы «Мандарин».       

 Сама работа – низкооплачиваемая, Тоня как менеджер в ателье даже в такие неблагополучные времена получала раза в три больше мужа. Конечно, любой доход впрок. Но стоило ли губить время, часами просиживая перед экранами в зале Оперативного центра охраны? Тупо глядеть, как по коридорам двигаются безликие постояльцы, как они входят в спа-салоны, гостиничные бары и рестораны, как по тыльным коридорам горничные толкают к грузовым лифтам контейнеры с грудами грязного белья, а у входа швейцары в красных камзолах и фуражках услужливо открывают двери возбужденным нью-йоркской атмосферой туристам. Скрытые камеры в здании наведены на все лестничные клетки, пожарные выходы, разгрузочные площадки, гаражи, отсеки вентиляционного и электрического снабжения. Нет, тратить свое драгоценное время, чтобы пялиться в экраны, рассматривая все это, определенно не стоит.

 Уход мужа в охрану Тоня приписывала его очередному чудачеству, выверту, к которым после десяти лет совместной жизни она привыкла.

 ...Когда-то выходя замуж за студента театрального института, она втайне надеялась, что Осипа ждет блестящее будущее театрального режиссера: Питер, потом, может, Москва. Себя же она видела на вторых ролях, где слава, деньги, интересная жизнь будут обеспечены мужем, а ей лишь останется подставлять свое хрупкое плечико под это сладкое бремя. Еще бы! Он ведь (а на этот счет у Тони не было ни грамма сомнения) чертовски талантлив! Она в его талант верила больше, чем в себя.

 Но когда до окончания института оставался лишь год, Осип вдруг делает, по его словам, прыжок с Аничкова моста – бросает институт и идет учиться на кинооператора. «Жаль, конечно, что он не закончил институт. Но кому сегодня в России нужны дипломы, кто на них смотрит? Кино? Что ж, это даже лучше, – решила Тоня. – Более современно, больше перспектив, быстрее карьера».

 О-о, наивные представления жен, связавших свою судьбу с художниками! Не ждите, девушки, того, что показывают в красивых фильмах и о чем пишут в глянцевых журналах. Врут они всё! Врут. И если вам доведется встретить бледного юношу с горящим взором, который вам покажется гением, – бегите от него! Бегите без оглядки, пока вы не превратились в еще один столб соляных слез!    

 Закончив операторские курсы, Осип недолго поработал ассистентом оператора на студии документальных фильмов, участвовал в съемках ленты про беспризорных детей.

 Фильм еще монтировался, но не за горами был очередной «прыжок с моста»: однажды мартовским утром Осип появился у американского посольства в Москве, где в очереди, ежась от холода и тревоги, стояли евреи, желающие покинуть Россию.    

 Как объяснил потом Тоне, он еще «не чувствовал себя готовым к настоящему творчеству», еще «не вызрел в нем художник». Оказывается, вокруг нет чего-то такого... Когда не хватало слов, вернее, когда все слова уже были сказаны, но они не достигли цели, не донесли мысль, Осип поднимал руки и делал ими замысловатые движения, чем вызывал у Тони невольную улыбку, потому что в такие минуты напоминал ей забавного танцора из еврейского местечка.

 «Понимаешь, Тонч (так он называл жену), я не вижу, не вижу вокруг ни черта, что бы вошло и ожило в объективе... Я слишком хорошо знаю эту, питерскую, жизнь, я слит с нею – с Невой, мостами, пивнухами, забегаловками, сыростью и тэдэ. Я не вижу себя. Мне нужно отойти далеко в сторону, чтобы увидеть себя. Мне нужен совершенно другой опыт, другие берега...»     



 Тоня, еще не так давно мечтавшая взлететь на гору мужниной славы, начала смутно догадываться: чем к захватывающим дух полетам, ей лучше готовиться к «прыжкам с мостов». Она уже не так усиленно искала логику в поступках мужа, замечая в нем определенную странность, ранее принятую за одержимость гения. «Ты просто не веришь в свой талант», – убеждала его Тоня, хотя, по правде, и ее вера в талант мужа заметно пошатнулась.

 «Что ж, в конце концов, Америка – не самый худший вариант, лучше, чем Израиль», – успокаивала она себя. Почему-то была уверена, что рано или поздно Осипа все равно куда-то понесет. Даже опасалась, что верх возьмет его глубоко спрятанное, до сих пор не нашедшее своего выражения еврейство, и «прыжок с очередного моста» произойдет не по художественным, а сионистским мотивам. 

 Осипом тогда овладела такая решимость и непреклонность эмигрировать, что когда в американском посольстве возникли бюрократические проволочки с документами родителей и старшего брата, он махнул рукой на семейные привязанности и, не дожидаясь развязки, купил два билета на Нью-Йорк. (Его родные так и остались в Питере, потом они уехали в Израиль.) 

 Осип планировал в скором времени перебраться из Нью-Йорка в Калифорнию, поближе к Голливуду, и наверняка бы переехал, не повстречай на одном из нью-йоркских фестивалей известного режиссера Славу Цукермана.

 – Нью-Йорк – самый благодатный для кино город в мире, – говорил Цукерман, через несколько дней после фестиваля пригласив Осипа к себе в гости. – Здесь люди открыты больше, чем в любом другом городе Америки, и не такие жлобы. В этом городе острее чувствуется тоска по прекрасному. Как петербуржец, вы понимаете, что я имею в виду. Мне иногда кажется, что, возникни у людей потребность в новой Библии, она будет написана только в Нью-Йорке, и кино исполнит ту роль, что когда-то выполнила библейская притча... 

 Было интересно слушать этого режиссера, еврея «русского душой», так проникновенно влюбленного в Нью-Йорк. Художественная натура Осипа отозвалась, струна зазвенела, в словах Цукермана он находил подтверждение тому, что поступил правильно, уехав из России.

 – Одна вот только беда, молодой человек: чтобы понять эту чертову американскую жизнь, нужно хорошенько попотеть здесь душой, потереться, что говорится, боками об этот колючий кустарник, понюхать эти великолепные помойки столицы мира. Что у вас за плечами? Какой жизненный опыт? Незаконченный институт, армия, женитьба, год работы на студии документальных фильмов. Наверное, еще и плохие оценки в институте, прогулы, пьянки с друзьями... – Цукерман на миг умолк, словно представил себе чашу весов с жизненным опытом Осипа. – Н-да, маловато. Я, конечно, не пророк, но... Осип, а вы, случайно, не хотите вместо режиссера стать дантистом? Пять лет учебы – и ваше американское будущее обеспечено. Будете ставить амальгамовые пломбы и порцелановые зубы. Захотите – переедете в Голливуд, там хорошие дантисты всегда нужны, они там вторые люди после режиссеров. Купите себе виллу с бассейном, телевизор на всю стену и машину для изготовления домашнего попкорна. Зачем вам эти творческие мытарства, неопределенность, бедность?.. Ну-ну, не сердитесь, я шучу. У меня, знаете ли, очень скверный характер...    

 И Осип внял совету коллеги. Тоне пришлось пережить очередное разочарование, когда, вернувшись от мэтра (Тоня втайне надеялась, что Цукерман предложит мужу работу в своем новом фильме), Осип заявил, что идет «потеть душой и тереться боками». Таксистом. Потом была работа агента по продаже недвижимости, фотографа в ателье, санитара в хосписе. Словом, его жизнь напоминала уже даже не захватывающие прыжки с мостов, а ползание на брюхе.

 Зато карьера Тони, расставшейся с иллюзиями, потихоньку пошла вверх: начав с портнихи, завершилась должностью менеджера в престижном ателье. Мужа она жалела изо всех сил, смирившись в душе с той мыслью, что вышла замуж за хорошего человека, но неудачника, еще и со странностями, которые когда-то ошибочно приняла за одаренность.

 Как многие жены мужей-неудачников, груз ответственности за семью она взвалила на свои хрупкие плечики, при этом достаточно сильно согнув свою лебединую шею. Тоня отвечала за финансовое благополучие семьи, медицинские страховки, уплату счетов. Каждую смену работы Осипа воспринимала уже довольно спокойно, почти без нервов, расценивая как очередное шараханье. И едва ли удивилась, когда Осип вообще бросил все и на год исчез в центральной Бруклинской библиотеке.

 С раннего утра садился в свой «Бьюик», прихватив в термосе горячую овсяную кашу, и возвращался вечером со стопкой книг на русском и английском.

 ...Он сидел в просторном зале, у высокого окна, напротив замечательного парка. В стекле торчали извилистые ветки деревьев, зимой покрытые пушистым снегом, летом – сочной листвой и цветками. По-новому открывал для себя Чехова, Драйзера, Диккенса. Портреты Артура Миллера, Уолта Уитмена, Юджин О`Нила, Иосифа Бродского, их пронзительные, печальные, безумные глаза смотрели на него, напоминая, что нет на земле высшей правды, чем правда искусства, а для художника нет жизни иной, чем творчество. И он уже твердо знал, что у него не будет иного выбора, и что скоро, очень скоро он возьмет в руки камеру и будет снимать...        

 Но больше всего огорчало Тоню безразличие мужа к сыну. Да, он проводил с Арсюшей время, но только, по ее мнению, для галочки,  выполнял свой отцовский долг и при этом всегда смотрел на часы. Даже забывал Арсюшину дату рождения, и Тоня пускалась на всякие постыдные уловки, скажем, расставляла повсюду в квартире фотографии Арсюши или кодами в компьютерах, где могла, вводила имя и дату рождения сына.

 Сын часто спрашивал: «Ма, а где папа? А когда он придет?», и ей приходилось, улыбаясь, врать, что «папа на работе, что он тебя очень любит, и на уик-энд мы все вместе пойдем в парк и в магазин игрушек».

 Наступал уик-энд, и папа, случалось, шел вместе с ними и в парк, и за игрушками. Стоило Арсению попросить любого монстра, Осип тут же доставал кредитную карточку и, набив полную корзину этими пластиковыми уродами, скоренько шел к кассе расплачиваться, в чем, кстати, Тоня видела очередное подтверждение – отец не любит сына. Да что говорить! Он почти не снимал Арсения на видеокамеру, а фотоснимки сына интересовали его исключительно с художественной точки зрения. Разве это настоящий отец? Это бесчувственный истукан, пребывающий в своих грезах. Он – холодный, любит одиночество. Без души.     


 ххх


 ...Арсюша всегда ждал прихода отца, чтобы тот рассказал ему историю. Ведь никто, кроме папы, таких историй сочинять не умеет. Вернее, папа их не сочиняет, а знает. Они все – и пираты, и путешественники, – папины друзья.

 Папа обещает, когда Арсений вырастет, взять его с собой к пиратам на корабль или в пустыню Израиля, где караваны верблюдов и полно пещер. Поэтому Арсений спешит вырасти. Для этого он делает все возможное: прилежно учится в школе, прыгает с дивана, писает прямо в унитаз, поднимая перед этим крышку, и складывает иногда всех своих монстров в коробку.

 Арсений уже не такой маленький, он понимает, что еще не время, нужно подождать, пока он окончит школу, может, еще годик или два, научится хорошо читать и считать, и сам будет убирать в ванной после своего купания, вот тогда-то он отправится с папой в свое первое путешествие. А пока пусть папа рассказывает ему истории. Арсений тогда чувствует себя приобщенным к настоящей тайне, какой нет ни у кого из его приятелей.  

 Но... папы часто дома нет. «Папа занят», – говорит мама, и в такие минуты ее почему-то очень жалко. Иногда, когда Арсюша уже почти спит, он смутно, сквозь цветные круги, чувствует, как в комнату входит папа, накрывает его одеялом, гладит по голове. Арсюша тает, ему хочется проснуться и папу обнять, но веки такие тяжелые, что их не поднять. Еще он боится, что если он и откроет глаза, а папы вдруг нет... Он нащупывает волосатую папину руку и, крепко обхватив, прижимает к себе.

 ...И тут издалека, лазоревого и тихого, показывается корабль. Ветер треплет черный флаг, пушки нацелены на акул и осьминогов. Корабль подходит к берегу, где стоят Арсюша и папа. Вылетает на песок трап. Арсюша ступает на шаткие сходни, тянет за собой папу. И вот они – на палубе, среди пиратов. Все – одноглазые, с повязками, в красных косынках, с ножами и пистолетами. Среди них – и спайдермен, и Спондж Боб. Пираты хоть и с пистолетами, и одноглазые, но любят играть на компьютере и смотреть телевизор. Арсюша приветствует их звонким «Хэй!». Ему навстречу из каюты выходит самый лучший папин друг – пират-Розенблатт...

 Ну разве можно не любить такого папу?!  


 ххх


 К последней работе мужа – оператором в охране гостиницы – Тоня отнеслась уже почти без реакции, разве что уточнила, не опасно ли это для жизни, все-таки охрана гостиницы, мало ли что. Услышала в ответ, что более безопасного места быть не может: сидишь за стальной дверью в зале, управляешь скрытыми видеокамерами, установленными в разных точках гостиницы, смотришь на экраны, и чуть что – докладываешь оперативному дежурному. Такое описание Тоню успокоило.

 Правда, еще недавно у нее теплилась слабая искорка надежды, что Осип станет библиотекарем и, наконец, окажется в более приемлемом и достойном себя окружении. Все-таки он – интеллигент, хоть и со странностями, как говорила его мама на идиш, – «с мишигасами». Но вот опять – очередной мост и прыжок.

 Осип уверял, что такая работа охранника даст ему возможность еще немного «повариться в манхэттенском бульоне, схватить ритм столицы мира». К тому же, у него будет прорва свободного времени, особенно по ночам, и он спокойно сможет читать книги...    

 И все-таки Тоня ошиблась! Прожив с ним столько лет вместе и поставив на нем клеймо горемыки, видела в его жизни только бесполезные мытарства, не заметив, как все эти годы в нем вызревал художник, направляя своими неведомыми путями его судьбу. 

 Осип купил себе профессиональную аппаратуру для съемок, компьютеры для монтажа. Потом написал сценарий, где оживил библиотечные портреты четырех писателей. И те безумные мудрецы покинули портретные рамы и пошли по улицам старого Бруклина, по паркам, пивным, по церквам и синагогам, по набережной Гудзона, рассказывая о своей жизни, где они встречали героев своих драм и поэм, где напивались до чертиков, любили, молились, и где умирали...   


 ххх


 ...Ночи напролет Осип сидел в операторском зале гостиницы «Мандарин», за стальными дверями, надежность которых обеспечивают секретные коды и специальные пропуска. Его напарник – Уолтер, бывший полицейский, отвечающий за оперативное реагирование на случай любого ЧП, скучал, по своей старой привычке копа положив ноги на стол. Хотя с Осипом они были слишком разными, круг их интересов разительно отличался, все же испытывали взаимную симпатию.

 Уолтер в скором времени нашел себе подружку, жившую неподалеку от гостиницы. Перед тем как отправиться к ней, вытирал свое гладкое мясистое лицо и шею влажной ароматизированной салфеткой, смотрел на себя в зеркало, подмигивал и уходил на несколько часов, а то и до утра. Он знал, что Осип никуда не денется, потому что занят своей картиной.

 Осип монтировал фильм, подключив свой ноутбук к системе наблюдения отеля. Сверхчувствительная аппаратура и, в первую очередь, большие экраны оказались ему как нельзя полезными. 

 Уолтер, возвращаясь от своей подружки, добродушный, пахнущий духами и свободой, заставал Осипа в том же кресле, в той же позе, со своим ноутбуком, с тем же безумно напряженным взглядом. Фильм про писателей Уолтера, надо сказать, мало, вернее, не интересовал вовсе, он любил только передачи про животных и про торговлю недвижимостью. Осипа, однако, уважал за добросовестность, считал его чудаком, который, чем черт не шутит, может, и разбогатеет когда-нибудь.

 Когда Уолтер узнал, что фильм Осипа получил на фестивале приз, он до того порадовался за друга, что тайно привел в Оперативный центр свою ночную герлфренд познакомить ее с известным режиссером, его русским приятелем, и угостил Осипа в пивном баре.

 Уолтер даже стал подумывать, как бы и ему самому попасть в киноиндустрию, стал тормошить свои былые связи в полиции, где когда-то работал в отделе по борьбе с особо опасными преступлениями. Предложил Осипу помощь – познакомить с нужными людьми, и тогда он сможет заснять ночные рейды, аресты наркоторговцев, мордобой, изъятие оружия, застреленных проституток и прочее, в том же духе, что так любят зрители во все времена. Себя же Уолтер видел на позиции консультанта. И был очень огорчен тем, что на его предложение Осип отреагировал как-то вяло. Чудак, кто ж отказывается от такого?! 

 Впрочем, вскоре ответ открылся. Уолтер зауважал Осипа еще больше, когда на пяти экранах, отключенных от гостиничных камер Оперативного центра, появилась... женщина поразительной красоты в бордовом купальнике.   


 ххх


 – Как ее зовут? – спросил Уолтер, слегка отодвинув свою левую ногу, лежащую на столе. Он уменьшил в рации звук, поставил ее на стол рядом со своей черной туфлей. Пиджак его был расстегнут, открывая небольшое аккуратное брюшко под светлой рубашкой и ремень, охватывающий могучую грудь, чтобы поддерживать кобуру с пистолетом.   

 В зале было тихо, изредка бикали рации, поставленные на подзарядку.

 Экраны показывали жизнь «Мандарина»: мимо швейцаров в здание входили постояльцы – те, кто останавливался в отеле лишь на сутки, и те, кто жил там месяцами. Входили важные типы, окруженные телохранителями, входили политики, журналисты. Днем и вечером в гостинице и вокруг нее кипела жизнь.

 Ночью же шевеление угасало, экраны пустели, оставаясь в своем матовом свечении. Лишь изредка по коридору в свой номер, шатаясь, плелся какой-нибудь подвыпивший турист или ресторанный поваренок выскальзывал на пожарную лестницу выпить украденную бутылку дорогого пива.   

 – Все-таки, как зовут эту красавицу? – снова спросил Уолтер. 

 – Лорен. Софи Лорен.


 Глава 5


 Утро. Солнце нежно золотит пляж. Сквозь калитку забора сюда тянутся, влача матерчатые сумки и зонтики, первые пляжницы – молодые мамаши. Детишки бегут к воде. На вышках уже сидят парни-спасатели в ярко-красных трусах и опознавательных курточках; свистки болтаются на груди спасателей, в них еще не дули, но очень скоро эти безобидные бирюльки-свистки превратятся в иерихонские трубы.     

 Нежен зыбкий песок, накануне по пляжу проехала машина, разровняла берег, смела с его лица мусор. А волны океана довершили дело, слизав с покатого бережка вчера возведенные замки, крепостные валы и мосты-веточки.  

 Ровен и спокоен брег, лениво дышит океан, лишь мельтешат блики на его поверхности. Чайки и альбатросы застыли на прибрежных темных валунах, и если бы не слабое дрожание их серых перьев и редкие писки, их можно было бы принять за музейные чучела, посаженные на эти камни тысячи лет назад... 

 Вдали на мысе видны погрузочные краны порта Red Hook, где швартуются сухогрузы и откуда выходят океанские лайнеры. Величавые плавающие города тянутся вереницей, оставляя позади небоскребы Манхэттена, мост Верразано, порт, бухту, и уходят в какую-то великую, страшную даль...

 Осипу этот вид напоминал Финский залив и почему-то крайний север, где он никогда не был, но, видимо, мысль о дикой природе, где цивилизация еще не срубила последних дров, и фотоальбомы его детства вызывали такие ассоциации. Тоню вид океанских лайнеров и застывших на камнях чаек, как она выражалась, просто завораживал.

 Арсюша же, когда мама или папа протягивали руку вдаль, говоря ему: «Посмотри, какой красивый корабль!», менее всего задумывался о красоте и старался смотреть на вещи с практической точки: сначала спросил родителей, не смогут ли они ему такой корабль купить. И получив твердый отказ, а папа почему-то еще и рассмеялся, Арсюша не очень расстроился. Он уже был не так мал, догадывался, что размер такого корабля все-таки великоват для ванны в их квартире. Тогда он пожелал следующим летом отправиться на таком корабле в опасное путешествие. Он согласен взять с собой и маму, хоть она наверняка и там ограничит его доступ к компьютеру и телевизору.           

 Получив родительское согласие, Арсюша радостно схватил огромную надувную акулу и побежал в воду.

 ...Акулу нужно бросать в волну брюхом вниз, а потом наваливаться сверху на ее мягкую, податливую спину и хвататься крепко за плавник. Ногами нужно обхватывать ближе к хвосту, сжимая коленями ее черные бока. Очень важно при этом держать свой рот закрытым, потому что туда попадает соленюще-горькая вода. Рот, однако, раскрывается сам собой, с этим ничего не поделаешь. Но самое важное в технике акульей езды – не попасть под волну, не очутиться внизу. Нужно только прямо и вперед, туда, к гигантским кораблям.

 Акула, такая покладистая на берегу, в воде становится неуправляемой. Поначалу она вроде бы покоряется под нажимом Арсюшиных коленок, а потом начинает сильно дергаться, норовит вырваться. Плавник ее то и дело выскальзывает из рук. Арсюше стоит неимоверных усилий удерживать эту вертлявую акулину.

 Какое-то время он плывет верхом, но все-таки теряет контроль и оказывается внизу. Темная волна стеной нависает над Арсюшей, мир переворачивается, солнце вмиг падает с неба, и... Папина рука усмиряет разгоряченную акулу, легко схватив ее за нос, а другая рука папы поддерживает под мышкой уже падающего в бездну сына.

 Папа снова сажает Арсюшу на акулу. Арсюша, дрожа от волнения или от удовольствия, но ни в коем случае не от страха, готов к новым приключениям. Но кричит: «А-а!!!» – потому что, по правде сказать, ему страшновато, они ведь уже так удалились от берега! Папе вода – аж выше пупа! А вдруг папа его сейчас здесь оставит?.. Не переставая кричать, Арсюша обхватывает одной рукой папину шею. Акула, что ни говори, все-таки менее надежна, чем папа. И, дрожащим лягушонком, Арсюша – прыг на отцовскую грудь.      

 – Ну, тогда держись за меня крепко! – переместив сына на спину, Осип входит глубже в воду, плывет. 

 Папа – не акула, определенно, с ним легче, хоть у него и нет плавников. Зато папа не трепыхается, не крутится, не стремится ко дну. Папа плывет ровно и спокойно. Он не скользкий, твердый, его удобно держать за волосы или за шею.  

 – Не дави так сильно, задушишь, – просит Осип.

 Арсюша чуть ослабевает кольцо рук, обхвативших папину шею. Зубы его уже клацают безостановочно, взволнованное сердечко часто стучит. 

 Осип слышит это мелкое клацанье зубов над своим ухом; его сердце глубоко-глубоко в груди отзывается на частые и сильные удары сердечка сына. Их удары сливаются... Осипу почему-то становится страшно от этой близости. Простая и ясная мысль, что чья-то маленькая жизнь, этот хрупкий комочек зависит от него, становится невыразимо глубокой и сложной, охватить ее так сразу невозможно...     

 – Выходите! Он уже синий! – зовет Тоня с берега, но крик ее, скорее, угадывается во взмахах рук. 

 Мама не понимает и, похоже, никогда не поймет, что такое пираты. Она живет в мире постоянных перепадов температуры, резкой смены холода и жары и занята ерундой: поиском тени, накладыванием на тело отвратительно-липкого солнцезащитного крема, отмахиванием от мух. Мама часто смотрит на свои руки, как лег загар. Пьет на пляже воду и заставляет пить Арсения. Из маминых уст вылетают скучные слова: обезвоживание, перегрев, организм.

 Но мама – красивая, и попа у мамы тоже  красивая и маленькая, не такая массивная, как у мамы Томаса. Арсюша этим горд, он видит маму не только на пляже в купальнике, но и дома, когда она выходит после душа в маечке и трусиках. Недавно он был в гостях у Мойше, его мама – миссис Эстер, тоже принимала душ, и они с Мойше вдвоем прильнули к дверям, пытаясь подсмотреть сквозь щелку незакрытой двери, пока их не заметил и не отогнал оттуда мистер Джеффри...  

 Теплое мягкое полотенце окутывает промерзшее до последней косточки тело. Лед проник Арсюше повсюду – в живот, грудь, пальцы и зубы. Арсюшу кладут на подстилку. Маленький комочек в полотенце, сжавшись и свернувшись, как улитка, лежит, подрагивая; торчат его белые, тоже дрожащие, пятки.

 Арсюша – в ледяной пустыне, в ящике со льдом! Ему понадобится, наверное, сто лет, чтобы отогреться. Стучат зубы. Он переохладился и обезвожился. Температурный баланс. Организм. 

 ...Края его посиневших губ вдруг трогает теплая, едва заметная улыбка. Перед его глазами возникает сцена из мультфильма, когда Бэтмен, ринувшись с крыши небоскреба, лазерным пистолетом стреляет в Супер-киборга: ба-бах! Тот превращается в огненный шар, и взрывная волна – р-рах! – сметает все дома и переворачивает машины. На помощь Бэтмену прилетает Спайдермен. Нажимает кнопку, и Супер-киборг сражен. «Гуд джоб, мистер Спайдермен! Теперь мы должны уничтожить армию кибернетических гоблинов». «Йес, сэр». Они нажимают кнопки под плащами и – жш-шух! – оба реактивных героя устремляются вдогонку... Арсюше, который уже вскочил с подстилки и понесся ловить крабов.     


 ххх


         Пляж Sea Gate – это демонстрация купальников, соломенных шляп, косынок на бедрах, солнцезащитных очков, последнего педикюра и маникюра. Это театр жестов: саморассматривание загара на вытянутых руках, проверка своих бедер на предмет их упругости, поглаживание своего живота и прощупывание мышц под тонким слоем жирка, прикосновение к шее на предмет натянутости кожи, массирование плеч в расчете... притянуть взгляд нескольких молодых загорелых спасателей на вышках, поскольку иных мужчин на пляже – утром в будние дни – практически нет. Мужья и бой-френды – работают. 

          Пляж Sea Gate – это бабье царство, гарем на океанском берегу. Женщины – болтливые приятельницы, благодушные компаньонки, приветливые соседки, но в то же время – и непримиримые конкурентки, ведущие бескровную войну, в которой никогда не окажется победительницы, лишь постоянно будет расти счет убитым и раненым.

         Только чайки и альбатросы кружат над берегом, роняя пронзительные крики, в которых словно слышится: «Ты пер-р-рвая! Ты кр-расавица! Ты пр-росто пр-релесть!..».

…...........................................................................................................................

         – Представляю себе, сколько купальников у этих дам! Наверное, многие из них имеют для купальников специальный шкаф, – сказал Осип, провожая взглядом одну пляжницу, битый час фланирующую туда-сюда вдоль берега. – Зимний гардероб у них, пожалуй, скудный: пара теплых курток, может, дубленка. Зимой здесь, говорят, очень ветрено и холодно – все-таки океан. Все сидят в домах, у электрокаминов и теплых батарей, греются. Кто тебя видит? Кому ты нужна? Зато летом – гуляй, душа...

         – В каждой женщине живет актриса, которой нужна публика. Вам, мужчинам, не понять тот кайф, когда тебя пожирают десятки глаз. Ты буквально чувствуешь эти взгляды своей кожей... – сказала Стелла.     

         – Да, понять это трудно, – полушутя согласился Осип.

         Они стояли на песке, у кромки воды. Набегающие волны едва касались их ног.

         – И еще в каждой женщине живет проститутка. Я много об этом думала. Нет такой женщины, будь она даже самая правильная, которая бы в глубине души не мечтала предаться самому низкому разврату, попросту говоря, не мечтала хоть бы разочек стать последней блядью. И, случись это, она испытает глубочайшее удовлетворение, насладившись собой, своим падением. Потом, правда, будет себя сильно презирать... – Стелла умолкла. – Ладно, хватит с тебя, я выдаю слишком много наших бабьих тайн. Кстати, это ничего, что мы с тобой стоим так открыто, нас вдвоем все видят. И жена твоя, гляди, скоро себе шею свернет, все ходит кругами.     

         – Ничего, она мне доверяет. Она не ревнивая, – ответил Осип, сам поразившись той легкости, с какою сейчас мысленно отдалил от себя Тоню.       – Смотри, чтобы потом у тебя не было проблем. Ой! – вдруг, ойкнув, Стелла подняла стопой вверх ногу, при этом опустила свою руку на плечо Осипа. – Кажется, наступила на ракушку... – вытащила из ноги и щелчком отбросила крохотный черный кусочек. – Когда же ты, наконец, покажешь мне последний видеоролик? – спросила с капризной ноткой в голосе, снимая руку с его плеча.

         – Через несколько дней. Мне еще нужно с ним поработать.

         – Скажи хоть, как я там получилась?

     – Как всегда – неотразима.

              Он вдруг увидел тот отснятый незаконченный ролик, где Стелла, в неглиже, с крыши его «Бьюика» вползает в салон машины. Машина трогается с места и несется к обрыву. Под музыку из «Кармины Бурана». Ага, вот чего там не хватает – финального кадра: смонтировать бы, как машина с обрыва летит в океан, а Стелла появляется из воды, вся объятая огнем...

              – Кстати, ты никогда не рекламировала автомобили? Недавно в холл нашей гостиницы, где я работаю, пригнали пару лимузинов «Линкольн» и девочек с длинными ногами для их рекламы, хоть они в технических свойствах машин ни черта не разбираются. Этих девочек так и называют: линкольн-герл. Могу спросить, не найдется ли там и для тебя местечка, хочешь?        

         – Рекламировать «Линкольны» в отеле, наверняка, приятнее, чем за гроши убирать дома. Но, увы, я – нелегалка, без документов никакая приличная работа мне в Штатах не светит... – Стелла протянула руки перед собой и сделала ими пару движений полукругом, словно управляла автомобилем. – Я – линкольн-герл, ж-ж-ж, – и расхохоталась.

         Осип покосился на нее. Отличный кадр увиделся ему: безлюдный берег, обрывы, поросшие редким кустарником. Контрабанда. И коварный прищур ее огненных цыганских глаз! Длинная юбка и черная футболка с короткими, нет, с длинными рукавами. Довольно ее открывать. Он оденет ее в черное, замурует с головы до пят!..     

         – По правде говоря, для утонченных ролей ты не совсем подходишь. Не обижайся, но ты слишком чувственная. Как и твоя любимая Софи Лорен. Это вообще не мой тип женщин. Я больше люблю тощих, на вид немножко замученных, американок типа Николь Кидман или Джулии Робертс, несмотря на буратинский нос и рот последней. Помнишь, как Джулия Робертс сыграла проститутку в фильме «Красотка»? Миллионы зрителей проливали слезы. Мой напарник в охране – Уолтер, бывший коп по борьбе с особо опасными преступлениями, однажды признался мне, что плакал два раза в жизни – на похоронах своей матери и когда смотрел этот фильм. Вот это, понимаю, сила искусства!

         – Совершенно глупый фильм. Хотя бы потому, что проститутки никогда не спят с теми мужчинами, которых любят. Любовь для них — слишком тяжелое испытание...  

         – Хм-м, интересно, – он помолчал, пытаясь проникнуть в смысл услышанного. – Знаешь, я придумал для тебя другую роль.

     – Какую?

          – Тебе понравится. Надеюсь, в твоем гардеробе найдется длинная темная юбка и черная футболка. Вот и хорошо. Значит, сегодня вечером, в девять? Гарантирую, мы сделаем потрясный клип: «Кармен», музыка Бизе, плюс немножко «Роллинг Стоунз». Как тебе, а? – он задорно щелкнул пальцами, предвкушая съемку.

         – Оке-эй! Сегодня в девять! – Стелла внезапно обхватила его голову и, прижав к себе, поцеловала в волосы. Она-то думала, что съемки закончены, что это баловство Осипу надоело. Нет же! Съемка продолжается! Три, два, один, action!..

         Ни слова не говоря, быстро пошла прочь. Случайно или нет, нагнала Тоню, которая шла вдоль кромки воды, уже не глядя больше на мужа после стольких попыток отвлечь его от этой пляжной красотки. Поравнявшись с ней, Стелла начала вдруг размахивать руками, видимо, что-то говорила Тоне, но до Осипа не долетало ни звука из их разговора.

         Он смотрел вслед двум этим женщинам, невольно стал сравнивать их фигуры, походки, прически. Он чувствовал, как сильно и часто начинает биться его сердце, когда его взгляд скользит по Стелле. ...Она шла походкой профессиональной стриптизерши манхэттенских стриптиз-клубов, где ее лапали тысячи потных, липких мужских рук, где в полумраке грохочущих залов она вертелась и елозила, голая, на мужских коленях, исполняя лэп-дэнс, уходила с мужчинами в «приватную комнату с шампанским»... Осип ни на миг не сомневался в том, что вся она, до последней нитки, соткана из фальши, фальши и притворства.     

         Но Тоня, его Тоня, строгая и чистая, рядом с этой насквозь лживой стриптизершей казалась ему сейчас блеклой, безликой. Даже Тонина шея, ее лебяжья шея, всегда придающая ее стану гибкость и необычайную нежность, виделась сейчас длинной и кривой, как вопросительный знак. Он даже представил, как к старости эта шея согнется под тяжестью прожитых лет, с хроническим остеопорозом и защемлением шейных позвонков...

         Его пальцы непроизвольно зашевелились, словно искали кнопку фотоаппарата. Почему-то ему захотелось увековечить эту сцену – две грации на берегу.   

         «Э-э... Все это чепуха! Побалуюсь со Стеллой еще немного, а потом – за работу. Не забыть позвонить продюсеру, поговорить с ним о новом фильме». Он побежал в набегающие волны, и когда вода достигла груди, нырнул.


 ххх


         Крабов хорошо ловить с раннего утра, когда они голодны, прожорливы, а потому чрезвычайно активны. Да вот беда, с утра – отлив, поэтому гряда камней, под которыми обычно шныряют черные и серые в крапинку крабы, вся на суше. Внизу валуны покрыты мелкими ракушками. Сейчас, подсохнув на солнце, они издают тухловатый запах. 

         Но постепенно, в силу каких-то неизменных природных явлений, сложного взаимодействия Солнца и Луны с океаном, Великий океан возвращает земле свои холодные воды. И вот уже волны, подбираясь все ближе, подрывают песчаные замки и башни, рушат крепостные валы. Предусмотрительные мамаши оттаскивают подальше от подступающей воды свои подстилки; спасатели на вышках уже реже болтают между собой, чаще свистят и машут руками заплывающим слишком далеко. А к темным валунам тянутся отважные ловцы крабов...       

         Арсюша, разумеется, среди них. С ними – и Томас. Том учится с Арсюшей в одной школе, в параллельном классе, но живет он здесь, в Sea Gate. В школе они приятелями не были, но здесь, в Sea Gate, сошлись поближе. Том может долго и быстро бегать, умеет нырять и прыгать с песчаного обрыва. И, надо сказать, Арсюша чувствует это превосходство Томаса, завидует ему и хочет быть таким же смелым и ловким. Единственное, что Арсения немного смущает – вспышки злости и та жестокость, с какой Том порой душит мальков и отрывает крабам клешни. А если Тому что-то не нравится, он может страшно рассердиться и полезть в драку.

         «У Томаса нет отца, поэтому он такой неуправляемый, по сути, несчастный ребенок», – эту фразу Арсений как-то услышал в разговоре своих родителей, и потом над ней размышлял, пытаясь найти связь между «несчастным ребенком» и «нет отца». Связи никакой, надо сказать, не обнаружил: у Томаса-несчастного игрушек гораздо больше, чем у Арсюши, и мама ему разрешает очень многое. Интересно, подглядывает ли Томас за своей мамой, когда она принимает душ?..     

         Иногда к их команде краболовов присоединяется и Мойше – миссис Эстер и мистер Джеффри стали разрешать Мойше ходить на пляж с соседями. Мойше даже у воды не снимает свою ермолку, еще и одет в спортивные, до колен, рейтузы и футболку. Мама объяснила, что Бог так велит иудеям. Строгий, однако, Мойшин Бог, еще строже Бога в церкви. 

         Если уж речь о Богах, то и Бог в церкви тоже не отличается мягкостью. Иначе, почему Арсюша по воскресеньям должен там томиться все утро под заунывное пение совершенно непонятных слов: «отчинаш, всинебесих, всится имя твое...»? Да еще и под частые мамины одергивания и замечания: «Ты что, не можешь постоять спокойно пять минут?!» Пять минут! Как понять, что такое пять минут?! Это когда наступит вечер, и тебя погонят спать? Э-эх, просто беда с этими Богами. Арсюша искренне сочувствует Мойше, если из-за Бога тот должен ходить по пляжу одетый.

         Еще Мойше – «несчастный», это тоже сказано о Мойше мамой в разговоре с отцом. Правда, почему такие совершенно разные – Томас и Мойше – одинаково «несчастные», непонятно. 

         Мойше – пугливый, робкий. С обрыва прыгать не умеет, стоит внизу и смотрит, как Томас с Арсением и другими ребятами отважно прыгают и перекатываются по песку. Бегает Мойше медленно и слабо, хоть и старается, но никогда и близко не угонится за остальными. Нырять он вовсе не умеет, заходит в воду по колени и растерянно озирается по сторонам, будто ждет чего-то, то ли аплодисментов, то ли насмешек. Чего уж говорить о ловле крабов, где нужна сноровка и смелость?

         …Ты идешь по прозрачной воде, едва-едва замутненной песком. Склизкие лентообразные водоросли цепляются за ноги. Сонмы глаз застывших чаек и альбатросов напряженно следят за этими двуногими существами, часто восклицающими: «Крэб! Крэб!».

         Вот по дну, взрывая песок всеми шестью лапками, бежит серый краб. Он появляется неожиданно, из расселины камня, где долго прятался в темной прохладе. Краб бежит к водорослям, в бахроме которых обильная пожива планктона. «Крэб! Крэб!» – кричит Томас, вонзает руку в воду и выдергивает краба. Тот отчаянно шевелит в воздухе клешнями. Стайка перепуганных мальков шарахается в сторону, блеснув чешуей.

         «Крэб! Крэб!» – Арсюша наклоняется низко к самой воде, вглядывается – что-то темное как будто шевелится у камня, то ли тень, то ли гнилая палка.

         Напряженно глядят неподвижные чайки на этих двуногих существ, которые порою взбираются на камни, влезают в щели между валунами. Иногда существа подбираются так близко, что некоторые чайки, издав возмущенный крик, срываются с места и перелетают на другие камни.     

         «Крэб! Крэб!» – это Мойше, он тоже цапнул одного маленького крабика и выбежал с ним на сушу. Набрал в половинку большой ракушки воды и выпустил крабика туда.

         У Мойше нет переносного пластикового аквариума на веревочке, как у Томаса, Арсения и других ребят. Мама обещает купить. У него нет ни летающих змей в окраске Спайдерменов, ни надувных акул. Но Мойше сейчас безумно счастлив – он сам поймал замечательного краба, с такими подвижными клещами и длинными усами, смотри, как шустро бегает по дну ракушки.   

         Мойше, конечно, его выпустит обратно в океан, ведь там, под камнями, его ждут мама, папа, сестра Пэм и любимая собака Джилл. Разве можно человеку, если он даже и краб, жить в чужом месте, с чужими людьми?..

         В Денвере они несколько раз всей семьей ездили в Скалистые горы на отдых в кемпинг, купались в горной речушке. Крабов там не было. Мойше поправляет на голове ермолку, приколотую к волосам. Надо сказать, ермолка чертовски ему надоела, но дядя Джеффри и мама запрещают ее снимать под страхом Божьего наказания. Живя в Денвере, он ходил без шапки и в холода, и никому, даже Богу, не было до этого дела.  

         Мокрая одежда Мойше, с прилипшим к ней песком, стала тяжелой. С кончиков пейсов капает вода. «Крэб! Крэб!» – доносятся до Мойше крики. Он собрался, было, выпустить краба, но вдруг словно очнулся – что же тогда он покажет ребятам? Они ведь тогда будут опять его дразнить, мол, такой дурачок и трус, не мог поймать ни одного краба!   

         ...И вот, в финальной сцене, – настоящая оргия. Ноги и руки краболовов расцарапаны и в красных пятнах – от случайных ударов о камни, от неудачных сползаний с валунов, от колючих водорослей. Губы – уже даже не синие. В глазах – только перебегающие по дну тени. В ушах – «Крэб! Крэб!» В пластиковых аквариумах, вползая друг на дружку, разъяренно пытаются выбраться на волю и избежать жестокой участи пойманные крабы.

         Но от судеб спасенья нет! Сорвавшись с валунов, чайки устремляются к берегу. Те одиночки, что носились в океане над водой в поисках рыбы, меняют курс и несутся к своим собратьям на берегу. Пожива! Крэб! Сейчас эти странные двуногие существа будут швырять крабов в воздух. Сейчас понадобятся моментальная реакция, сила крыльев для отталкивания противника, удар клюва, прыжок и всепожирающая любовь к этому изумительно белому, нежному мяску, спрятанному под панцирем.      

         И вот, крутясь, в воздух полетели первые. Захрустели панцири, забили по ним черные твердые клювы. «Кр-рэб! Кр-рэб!» – пищат ненасытные чайки, готовые заклевать любого, кто попытается помешать их трапезе. На песке, как на поле сражения, валяются оторванные клешни и расколотые панцири. Кр-рэб! Кр-рэб!..


 Глава 6


         Тихо в зале Оперативного центра охраны гостиницы «Мандарин». Изредка бикают стоящие на подзарядке батарей рации. Монотонный гул горящих люминесцентных ламп под потолком нагоняет зевоту. Поперек зала – длинный стол, на котором огромная панель управления с кнопками и рычажками. 

         Сзади, собственно, ничего интересного: вешалка, на которой висит несколько черных пиджаков униформы, галстуки да ряд пустых серебристых вешалок. 

         В одном углу – хромированный сейф с оружием. Сейф закрыт. Дабы избежать попадания оружия в нехорошие, нечистые руки, на дверце установлен замок с секретным кодом, еще и приемник для электронных пропусков. Оно, разумеется, правильно – меры безопасности. 

         Впрочем, шансов, чтобы хоть один из пистолетов или даже один патрон попал не в те руки, абсолютно, повторяю, абсолютно никаких нет. Пропуска с ограниченным электронным допуском в зал Оперативного центра, в это святая-святых охраны, имеют лишь оперативные дежурные, начальник охраны и его зам. Обычные рядовые охранники, эти чугунные лбы в униформе, даже они сами не могут сюда войти; их заводят лишь изредка – в офис начальника, и только по делу, скажем, обсудить график дежурств или сообщить об их увольнении.

         Ах да, забыл про двери в это охранное логово: две двери, разделенные крохотным коридором. Разумеется, все тоже закодировано, с электронными ленточками, секретными замками и т. д.

         Но довольно о технике Оперативного центра, интерес представляет не она, во всяком случае, не для Осипа, сидящего спиной и к вешалке, и к сейфу с оружием, и к дверям.

         Пять огромных экранов, отключенных от видеокамер внутреннего и внешнего обзора гостиницы, отданы одной-единственной женщине, к гостинице «Мандарин» не имевшей ни малейшего отношения. Каждый из пяти экранов может дробиться на четыре, восемь и шестнадцать частей, тем самым умножая Стеллу, если не ошибаюсь в подсчетах, на восемьдесят.

         Стелла на этих экранах то вырастала, то уменьшалась, то становилась почти прозрачной. С ее лицом также происходили метаморфозы: оно укрупнялось до того, что на щеках были различимы даже розовые пятнышки едва проступивших прыщиков, то взрывалось, как петарда, разлетаясь горящими брызгами в виде кусков носа, глаз и ушей.                       

         Осип нажимал кнопки на принесенном из дому ноутбуке, монтируя ранее записанный видеоматериал.  

         Зачем он снимал эти кадры? Зачем ходил с фотоаппаратом и видеокамерой на безлюдный пляж, к Стелле домой и с ней по всему Нью-Йорку? Что он намеревался делать с этими роликами? Нельзя же такую, по сути, видео-чепуху представлять на фестиваль. Даже предложить это солидной фирме по интертейменту – тоже вряд ли. Кому нужны эти пусть мастерски отснятые и смонтированные сцены с красивой, полной шарма, но совершенно безвестной женщиной?

         В качестве самооправдания и хоть какого-то рационального объяснения, Осип приводил следующие доводы: «Это мой творческий брейк. Я ведь не дробильно-выгребная машина, чтобы постоянно творить. Нужна пауза. «Призраки Бруклин Хайтс» стоили мне слишком дорого, я едва не тронулся рассудком, когда однажды на набережной умолял какую-то пару дать мне автограф, приняв их за Артура Миллера и Мэрилин Монро... Хорошо, что рядом был Ник, молодчага Ник, при всех своих сумасшедших перевоплощениях и лицедействе ни на миг не терявший чувства реальности. Что же касается Стеллы, то... флирт – обычное явление в артистической среде. Но запретную черту переходить вовсе не обязательно». 

         А Стелла была потрясающе телегенична! Все ее мелкие внешние диспропорции, которые мог бы разглядеть только взыскательный эстет, скажем, широковатые бедра или слабо очерченный рисунок губ, на экране приобретали силу достоинств.   

         В жизни, стоя рядом с Осипом и прикуривая сигарету, Стелла казалась обычной женщиной, даже несколько вульгарной, каковой, по сути, и являлась. На экране же эта вульгарность совершенно исчезала. На экране появлялась не баба, вышедшая из стриптиз-клуба, а дама, полная страстной истомы, с оттенком трагического надлома.

         Нужно отдать должное не только экрану и техническим свойствам объективов, кстати, жутко дорогим, одни только широкоугольники и длиннофокусники обошлись Осипу в его две зарплаты.

         Отдадим должное и Стелле, этой злой чародейке. Завидя нацеленный на нее объектив и напряженные пальцы Осипа на кнопке, Стелла вмиг умирала. Буквально. Ее грязная жизнь с мрачным прошлым – воровством, насилием, наркоманией, арестами – бездыханным трупом падала к ее ногам, а в объектив входила другая Стелла: чистая и светлая, какой была давным-давно, в отрочестве и ранней юности, когда мечтала стать артисткой...

         Она смотрела по-собачьи, даже лицо ее как-то по-собачьи преданно вытягивалось вперед, чтобы по малейшему движению хозяина, одному шевелению его брови уловить то, чего он хочет. «Аппорт! Сидеть! Взять! Фас!» И Стелла брала. Она брала высоты, которые ей позволяли врожденные способности актрисы, азарт и внешняя красота при отсутствии специального образования.         

         Она быстро изучила Осипа, будто сама нацеливала на него объектив своей женской интуиции и опыта. Она уже знала, что означают его полузакрытые во время или после съемки глаза, потягивание носом, вытянутые дудочкой губы. Когда Осип сильно нервничал, недовольный отснятым, Стелла подходила к нему и шутя прикладывала к его губам свою ладошку, мол, помолчи немного, успокойся. Это одно движение вызывало у него прилив нежности и сильного желания.

         Очень быстро, однако, Осипа так закружило и понесло, что он уже мысленно согласился с тем, что переспит со Стеллой. Разумеется, она легко ему отдастся, считал он, тем более, что была с ним крайне раскованна и казалась абсолютно доступной. Да, супружеская верность будет нарушена. Но в никакие серьезные, глубокие отношения с ней он вступать не станет. Только флирт, съемки и секс. Это никак не отразится ни на его семейной жизни, ни на его творчестве.     

         ...Он обнимал ее, кладя руки ей на талию, пытался прижать к себе, упираясь набухающим в брюках членом к ее бедрам в юбке или, в зависимости от сцены, в трусиках. Но почему-то всякий раз Стелла выскальзывала из его рук, как та змейка, оставляя ему сброшенной чешуей неудовлетворенное желание. И флирт, и съемки продолжались, переплетаясь, спутываясь узлами, и снова развязываясь, с обидами Осипа, с нотками злости в его голосе, с минутами сердитого молчания.           

         Сначала он снимал ее в Sea Gate, на безлюдном вечернем пляже. Вот – Стелла в мелкой воде, в бикини, плещется, как русалка, – обычная рекламная заставка TV подписываться на порноканал. А вот – Стелла на спасательной вышке: в оранжевом жилете спасателя, топлес, со свистком и в шляпе – ну, это на обложку журнала «Максим» или «Спорт Иллюстратор».

         А вот уже и что-то поинтересней: Бруклинский ботанический сад, цветение роз и орхидей. Стелла в светлом сарафане. Пунцовые и черные розы тучно свисают с арочных декоративных входов, как в светлом замке. Повсюду стреляют струйки фонтанов, и Стелла, цветочной феей, летит по анфиладе роз... 

         Внимание: на экране появляются звери – дикие кошки, медведи-гризли, тигры Бронкского зоопарка! Стелла дразнит обезьян в открытом питомнике; подняв кверху руки, рычит на тигра, вынырнувшего из густого кустарника и одним прыжком очутившегося у самого заградительного стекла. 

         Вот они оба, Стелла и Осип, садятся в подъехавшую кабинку передвижной канатной дороги зоопарка. Стелла впрыгивает в кабинку, Осип отдает билеты разморенному жарой билетеру, тоже входит в кабинку и запирает дверцу.

         Плавно покачиваясь, прикрепленная к толстому канату, кабинка плывет над землей. Поднимается все выше, над кронами деревьев. Внизу широкие дороги сужаются, превращаясь в тонкие жилки в этом бушующем море зелени.        

         – Смотри! Смотри!

         В кустарнике прячется тигр, а во-он – озера со стаями уток. Осип держит камеру, стараясь не терять ракурс и держать Стеллу в объективе, что непросто – кабинка раскачивается от ветра и от толчков Стеллиных ног.

         Ее охватывает детский восторг! Так хорошо ей уже давно не было, даже от кокаина. 

         – Смотри! Смотри! О-бал-деть! – указывает она рукой куда-то и  открывает дверцу кабины.

         Осип несколько озадачен – может закончиться штрафом. Женщина с детьми в кабинке в метрах десяти перед ними недоуменно таращит глаза на это безобразие. Осип наводит камеру на ту женщину, чтобы она отвернулась.

         – Да смотри же ты, чурбан! – Стелла высовывает голову из кабинки. – Ва-ва-ва! – часто прикладывая ладонь к раскрытому рту, орет, как дикарка. 

         Осип направляет объектив вниз, где по густой высокой траве бегут орангутанги. Мелькают их волосатые темные спины. Осип берет общим планом, потом старается выхватить детали: трава, лапы, мохнатые головы.   

         –Ва-ва-ва! – Стелла не унимается. Она стоит к нему задом, выгнувшись; из кармана шорт-хаки выглядывает край пачки сигарет. 

         Осип опускает камеру. Смотрит на свои руки, которые... на глазах покрываются жесткой шерстью, на свои крупные, загнутые концами внутрь когти! Прыгает в траву и, отталкиваясь от земли мощными лапами, бежит за ней вместе с другими самцами.

         Впереди – несколько самок, но он сейчас выбрал ее, ее одну. В траве мелькает ее розовый крепкий зад, обрамленный шерстью, ее голова прижата к телу.

         Она озирается и продолжает бег. Сверху протянута подвесная канатная дорога, в кабинках, что плывут в небе, сидят ее сестры – с детенышами, но без шерсти, без хвостов и почти безротые. Она слышит, как уже совсем близко сзади шелестит трава, как под тяжестью его тела и ударов лап хрустят поломанные ветки. Она слышит его частое горячее дыхание. Всё, она сдается – делает несколько сильных прыжков в сторону, туда, где мягче трава...    

         – Ты что, совсем спятил?! – Стелла отталкивает Осипа, поправляет свои шорты, которые он пытался расстегнуть. – Здесь этим заниматься нельзя. Здесь же вокруг звери!

         Он хмуро накрывает объектив крышечкой.


 ххх


         – Ну и дела! – Уолтер, переводя дух, принял свою любимую позу – с ногами на столе.

         Бросил несколько озабоченный взгляд на свои туфли. Да, дела неважнецкие: кожаный кант стерт, носок смят, форма, придающая мужской обуви молодцеватость и задористость, утрачена. А пожеванные туфли у оптимистично настроенного Уолтера всегда вызывали нехорошие эмоции, в изношенных туфлях для Уолтера сквозила осенняя безнадега. Словом, пора покупать новые.  

         Он приспустил узел галстука и освободил от верхней пуговички рубашки плотную шею. 

         В зале было прохладно, кондиционеры нагоняли холодный воздух. Но жарко было на улице, где днем разогретый от ста градусов по Фаренгейту асфальт медленно остывал к ночи, отдавая весь свой жар воздуху. Клубами воздух поднимался вдоль стен небоскребов, тоже еще теплых, почти горячих.    

         И вот, час назад по такому пеклу Уолтеру пришлось бежать, протискиваясь между лимузинов, полицейских машин и тысяч туристов.   

         А бежал Уолтер на свой пост, в Оперативный центр, из квартиры своей подружки Лизы, потому что ему на мобильник позвонил его неусыпный коллега, великий русский режиссер Джозеф, и сообщил, что в гостиничном баре, в знаменитой «Французской Прачечной», началась драка: несколько пьяных мужиков сцепились из-за какой-то женщины, бьют посуду и переворачивают столы. Осип, разумеется, вызвал полицию. Копы прибудут с минуты на минуту, но все-таки лучше, чтоб Уолтер был на своем рабочем месте. Вырванный из постели Лизы, Уолтер живенько натянул штаны и рубашку, пристегнул ремень с кобурой и пистолетом, а пиджак уже надевал на бегу.   

         На месте происшествия делать Уолтеру уже было нечего, к его прибытию полицейские и вооруженный андеркавер (переодетый агент из внутренней охраны) вывели из бара нарушителей: троих пьяных мужчин. Двое вели себя смирно, не огрызались и были отпущены. Третий же оказался то ли более пьян, то ли более глуп, крыл копов матом, размахивал руками, желая продолжения, и получил его, очутившись в полицейской машине на заднем сиденье в наручниках.   

         Уолтер, подоспевший к финальной части, помог захлопнуть дверцу полицейской машины, где сидел буян, и недолго поболтал с бывшими коллегами-копами о всякой всячине, не забыв, как положено, записать их имена и номерные знаки.

         Вид он имел строгий и одновременно добродушный, радуясь тому, что, в принципе, ничего серьезного не случилось и его отсутствие на посту прошло незамеченным. Хотя немного досадовал, что его стащили с Лизы.    Поднявшись в Оперативный центр, Уолтер поблагодарил Осипа за  сигнал, бодренько сел к столу, написал в журнале короткий рапорт о происшествии, где иному писателю понадобилось бы, наверное, десять  долгих страниц, а по-чеховски лаконичному Уолтеру – три скупые строчки. Из-за чего, вернее, из-за кого случилась драка, было неизвестно: таинственную незнакомку вымыло из «Французской Прачечной» мутным ручейком, поэтому в своем рапорте Уолтер обозначил ее как «якобы проститутка номер Один».

         Теперь, когда инцидент, можно сказать, исчерпан, в «Мандарине» снова тишь да гладь, бар снова открыт ночным посетителям, Уолтер мог расслабиться. Правда, перед этим он распорядился усилить пост, специально послав к тому бару охранника, и попросил подключить к видеокамерам «Французской Прачечной» дополнительный экран, что Осип незамедлительно исполнил.   

         Следует сказать, что «Мандарин» охранялся двумя службами: как бы официальной и тайной. В официальную службу, кроме начальника, входила группа дежурных смен, операторы и безграмотные, ленивые security, призванные, скорее, создавать впечатление бдительной охраны. В ночную смену команда охранников сокращалась втрое.

         Разумеется, реальную безопасность сложного гостиничного механизма такая команда обеспечить не могла. Подлинную безопасность обеспечивала внутренняя вооруженная служба охраны, о которой мало кто знал. Она включала дюжину бывших полицейских и военных: подобно «андеркавер», в обычных темных костюмах, плечистые и почти без шей, они появлялись в самых горячих точках отеля, всегда неожиданно и всегда вовремя. 

         Только этим, и ничем другим, объяснялась беспечность Уолтера, во время своих ночных дежурств курсирующего от будуара своей герлфренд к пультам наблюдения. Уолтер отлично знал, что в этой системе его роль – вторая, почти бесполезная.


 ххх


         ...Шел третий час ночи, впереди еще почти шесть часов дежурства. Шесть долгих часов тупого глядения на экраны.  

         – Мэн, у меня для тебя есть интересное предложение, – говорит Уолтер, вытирая влажной ароматизированной салфеткой свою шею.

         Что ни говори, это маленькое ночное приключение, скорее, неприятность, вынудила Уолтера попотеть в буквальном смысле. Дать двадцатиминутную пробежку по Манхэттену, от будуара прекрасной Лизы до оцепленного полицией гостиничного бара! Потом еще пришлось корпеть над рапортом, что всегда давалось Уолтеру с невероятной затратой чувств.

         Надо признаться, ранний выход на заслуженную пенсию при всех своих финансовых преимуществах имеет и негативные побочные эффекты, такие как: увеличение доз выпиваемого пива, добавочные порции свиных стейков, ослабление подвижности, что в совокупности нагоняет лишний вес на еще молодое здоровое тело сорокапятилетнего вчерашнего полицейского. Уолтер начал замечать в себе все эти нехорошие перемены, сопровождаемые потливостью, а запах пота Уолтер не терпел...        

         Он бросил скомканную салфетку в урну и, довольный попаданием, продолжал:

         – Мой бывший шеф купил себе дом в Нью-Джерси. Роскошная вилла, с террасами, садом и бассейном. Обошлась ему в полтора миллиона, но он смог взять в банке кредит под хороший процент. 

         – А какое отношение имею я к вилле твоего бывшего босса? – Осип полез в карман своих брюк, достал оттуда крохотную пластиковую бутылочку с острым белым носиком. Закрыл глаза.

         Пекут глаза, пекут огнем после долго всматривания в экраны. Режут, словно горячий песок занесло на роговицу. И зрение, похоже, падает – постоянно приходится щурить то правый, то левый глаз. Имеет смысл на время вообще перестать заниматься монтажом клипов.

          Подняв лицо и над ним руку с бутылочкой, Осип оттянул веко и легонько сдавил пальцами податливый пластик. Из белого размытого в контурах носика капнула в глаз спасительная капля влаги.   

         – Причем здесь ты? Объясняю: шеф хочет, чтобы ты отснял и его виллу, и, разумеется, его самого. Бассейн, сад, рядом с виллой – поле для гольфа и озеро с лебедями. Он хорошо заплатит, – продолжал Уолтер, расстегивая кобуру справа на груди (Уолтер был левшой) и вынимая пистолет. – А еще, помимо денег, ты заведешь и очень полезное знакомство с шефом отдела нью-йоркской полиции по борьбе с особо опасными преступлениями. Такими знакомствами, приятель, не разбрасываются. Джозеф, не будь зазнайкой, ближе к реальности! – завершил Уолтер своей любимой фразой, выражавшей его жизненное кредо. Поднявшись, направился к сейфу.    

         Осип сидел, наклонив голову и зажмурив глаза, откуда выбегали и катились по щекам тонкие ручейки капель, он их называл «мои слезки». Слышал, как за спиной что-то брякнуло, затем глухо захлопнулась металлическая дверца оружейного сейфа. 

         – О`кей, я подумаю, – ответил Осип, раскрывая глаза. Перед ним – те же экраны, но изображение уже с резкостью, с контрастом. И в глазах уже не печет. 

         – Или ты ждешь предложения из Голливуда? Чудак, знаешь, сколько таких, как ты, мечтают о Голливуде? – продолжал Уолтер, который, следует заметить, не имел ни малейшего понятия о жизни артистов или режиссеров, разве что по обложкам желтых журналов, где сообщались только последние сплетни. – Вот ты снял фильм, так? Получил бабки и позолоченную фигурку, так? И что дальше? Ну, поставил фигурку на полку, ну, показали тебя разок-другой по телевизору, ну, в газете что-то там тиснули. И что дальше? – допытывался Уолтер, пытаясь приподнять этот чугунный для него занавес и проникнуть за кулисы искусства.

         – Дальше – ничего, – Осип пожал плечами. На Уолтера он вовсе не сердился, понимал, что с некоторыми людьми разговоры об искусстве вести не следует, даже неприлично.

         А и впрямь, что изменилось в его жизни после успеха на фестивале? Кажется, все это было еще вчера: во время показа его картины он напряженно считал, сколько зрителей покинуло зал. Ожидал-то, что выйдет почти ползала. Но вышли только четыре зрителя! Потом он произнес со сцены короткий спич, отвечал на вопросы зрителей. Когда в списке победителей назвали его имя, Осип почему-то даже не удивился. Лишь после вручения приза и всех аплодисментов, когда возвращались в машине домой, он вдруг сбавил скорость и вытер набежавшие слезы... 

         Телефон в те дни звонил, не умолкая, электронный «ящик» даже не хотелось открывать – столько там было поздравлений!.. Он уже был готов проснуться знаменитым. Но... где же конкретные предложения и выгодные контракты? Пару раз какие-то мелкие агентства предложили ему снять 15-ти минутные рекламные фильмы, толком не выделяя на это ни средств, ни времени. От такой халтуры Осип, разумеется, отказался. 

         Несмотря на ворох хвалебных рецензий, его фильм для проката пока никто не купил. Продюсеры ведут переговоры с дистрибьюторами об ограниченном прокате картины в США и Канаде. Вроде бы собираются пригласить на фестиваль игрового кино в Лондоне. Заинтересовались в России. Пока все. Короткий звон литавр перед гробовой тишиной.

         Механизм киноиндустрии, как известно, весьма громоздкий и запутанный. Для новичка-Осипа было совершенно непонятно, какие колесики и шестеренки взаимодействуют, приводя этот механизм в движение. Но уже было очевидно: для того, чтобы стать звездой, одного успешного дебюта недостаточно.     

         Фильм «Призраки Бруклин Хайтс», во время съемок казавшийся Осипу шедевром, теперь как-то поблек, потерял свою призовую золотистость, уже зиял огрехами и виделся ему рядовым фильмом, который скоро забудут, если уже не забыли даже те немногочисленные зрители.

         Нужно теребить продюсеров, связываться с новыми агентствами, совать им всем под нос свою призовую статуэтку, звонить Нику, унижаться, предлагать новый сценарий...    

         Да, кстати, немаловажный вопрос – а про что теперь он хочет снимать? О чем будет его новый фильм? Долгое время вынашивал художественный замысел – снять картину о детях, больных раком на последней стадии. Когда-то работая санитаром в хосписе, Осип познакомился с некоторыми из них и их родителями. Те дети еще не знали, что такое смерть, но как будто понимали, что из хосписа уже никогда не выйдут, поэтому как-то не по-детски ценили каждую минуту жизни...

         Но сценарий до сих пор он так и не написал. Пока Осип хочет снимать только Стеллу...

         – Смотри, к этому старому хрычу из 218 номера опять идут две шлюхи. Ну-ка увеличь, – распорядился Уолтер, указывая на один из экранов. 

         Щелчок – и две вытянутые фигуры девушек отчетливо возникли в полный рост. Вид спереди: белые волосы, коротенькие платьица, туфли, по-видимому, на очень высоких каблуках, потому что походки у девушек шаткие, идут как на ходулях. Подходят к двери номера 218, стучат и через минуту скрываются в том номере.    

         – Знаешь, что в сумочках этих красавиц? Думаешь, презервативы и хлысты с наручниками? Нет, там самый чистый, самый свежий колумбийский кокаин. Наверное... – Уолтер сощурил один глаз, будто мысленно проникая в сумочки тех дам. – Грамм пять, не меньше. Интересно, сколько они сегодня вытрясут из этого старого пердуна?

         Что ни говори, Уолтер – профи: сидит, болтает о всякой чепухе, а замечает каждую мелочь.

         – Знаешь, как они называют кокаин? Шампанским, – продолжал Уолтер. – Звонят в свое секс-бюро и говорят боссу, мол, клиент из такого-то номера хочет еще шампанского, три бутылки. Это значит, три грамма кока. И босс посылает клиенту машину с «шампанским», по самой высокой цене.          Но Осип его уже не слушал. Почему-то сопел, нервно перебирая пальцами по кнопкам.   

         Уолтер покосился на коллегу. Сам взглянул на экраны, и этого беглого взгляда ему было достаточно, чтобы убедиться – в отеле полный порядок.

         – Извини, мне надо ненадолго выйти, – Осип быстро поднялся и, стараясь сохранять внешнее спокойствие, направился к дверям.

         К тем самым замечательным дверям, что имеют секретные коды и электронные замки. Двери эти не чинили ему ни малейшего сопротивления, открылись легко, и через секунду Осип уже несся к лифту, сжимая рацию во вспотевшей руке. 

         Выбежав из лифта, ринулся по коридору. Но сообразив, что промахнулся этажом, побежал к двери пожарного выхода. 

         На лестничной клетке, на ступеньках, спал молодой негр в униформе охранника, прислонившись спиной к стене. Возле него на полу лежала развернутая газета. Охранник открыл глаза, извиняясь, стал было подниматься – решил, что перед ним новый начальник. Но этот странный господин с дикими глазами и рацией в руке, ни слова не говоря, вдруг умчался по лестнице вниз. 

         – Стелла! – крикнул Осип, догоняя пару, идущую по коридору мимо огромных ваз с цветами.

         Мужчина и женщина остановились. 

         – Ой!.. Сорри, сорри... – Осип попятился спиной.   

         Мужчина – миниатюрный японец в костюме. Девушка рядом с ним – с красивым лицом в ореоле распущенных каштановых волос, в декольтированном платье.    

         Сконфузившись, все недолго пялились друг на друга. 

         – О`кей, о`кей. Пикчер, фото, – залепетал благодушный японец.       Протянул свой iPhone Осипу, обнял миниатюрной ручкой талию своей подружки и уставился в объектив. Потом полез в карман за деньгами.  


  ххх


         Легко и беззаботно, словно после освежающей прогулки, Осип вернулся в Оперативный центр:

         – Представляешь, выхожу сейчас из туалета, а там какой-то японец с девкой, попросил меня их сфотографировать. За минуту фотосъемки отвалил мне пятьдесят баксов! Расценки Стивена Спилберга. 

         – У тебя, приятель, на деньги чутье, – отозвался Уолтер. 

         Уолтера уже одолевала дремота. Он склонил голову с густыми черными, зачесанными назад, волосами, упер подбородок в грудь. Профессионал, Уолтер мог спать в любом месте, и никакой шум, хоть пушечная канонада, не могли его разбудить.    

         Уолтер никогда не храпел, воздух тихо и мерно проходил сквозь ноздри его утиного носа в мощные легкие и выходил обратно чистыми струями. Губы были сомкнуты, ровные тонкие губы, которые во время бодрствования были очень подвижны, как, впрочем, и его темно-карие глаза, ни на миг не прекращавшие наблюдения за всем вокруг. Уолтер, широкогрудый, дремлющий, со склоненной головой и вздымающимися плечами, напоминал древних исполинов времен битв римлян с кельтскими племенами...  

         Сон его, правда, в ту летнюю ночь длился недолго. Разбуженный странной силой, Уолтер раскрыл глаза и не сразу поверил, что проснулся. Будь он русским, ущипнул бы себя за ляжку, но он был из ирландцев, поэтому суеверно дернул себя за ухо. 

         – Как ее зовут?! Джозеф, как ее зовут?! О-о, мэ-эн!.. – застонал Уолтер. Расстегнул еще пару пуговиц рубашки и стал чесать свою грудь: – Джи-исус Крайст!.. 

         На огромном, во всю стену экранном панно сменялись кадры с обворожительно красивой, загорелой женщиной в белых кружевных трусиках и в таком же ослепительно белом лифчике. Женщина валялась на широкой кровати, ползала змеей, становилась на колени и, хищно выпятив нижнюю челюсть, с кровавым ртом, ползла вперед; потом, обессилевшая, падала на спину, томно протягивая зовущие к себе руки...

         Единый огромный экран вдруг разбивался на десятки маленьких, и в каждом из них появлялся Осип – крохотный, как лилипут. Лилипуты-Осипы бегали из угла в угол, словно пытаясь найти выход из этих стеклянных коробок. Неожиданно в экранах вспыхивала спичка. Пламя разгоралось, бушевало, яростно билось о стены. И когда глазам уже почти становилось больно, пламя гасло, из головки потухшей спички вылетал дымок, и из дымчатых струек снова возникала полуголая Стелла...   

         – О-о, мэн, это лучше любого порнофильма! Это даже лучше стриптиз-клуба! – Уолтер не скупился на похвалы. Бисером пота покрылся его лоб, шея тоже матово блестела. – Познакомь меня с ней! 

         Осип продолжал нажимать кнопки своего ноутбука, не отрываясь глазами от экранов. Вот что-то ему не понравилось, он нажал кнопку, и Стелла застыла – крупным планом – с безобразно раскрытым ртом.

         ...Здесь, да, кажется, на этом кадре, он решил, что сегодня, наконец, она отдастся ему. Да, так суждено, думал он, именно здесь, и именно сейчас – в его квартире, на кровати, которую он десять лет делил с Тоней, и больше никогда ни с кем. В тот миг он окончательно поверил, что встреча со Стеллой – не случайна, что его будущее, его жизнь отныне каким-то образом зависят от нее, что в этом не его воля, а так устроено, и сопротивляться судьбе он не будет.

         Тони и Арсения в тот миг, разумеется, не существовало. Они были в Sea Gate. Но их фотографии висели в квартире на каждой стене.     

         Осип почти механически продолжал менять объективы, направлял свет лампы, подсказывал Стелле, что выбрать из того огромного ящика с одеждой, оставшейся у него в доме после съемок «Призраки Бруклин Хайтс», которую из своего театра когда-то таскал неутомимый Ник. 

         ...Она вырвалась из его рук и, больно царапнув его шею, отползла по полу. Сидела молча в углу, впившись в него взглядом перепуганных глаз, жирно обведенных карандашом.   

         – Не надо. Я прошу тебя... – промолвила, кутаясь, словно от холода, в красную пелерину, подтянув ноги к животу.

         – Перестань! Ты же опять играешь, опять корчишь из себя Софи Лорен! – он сделал шаг вперед, к ней. – Чего ты боишься? Давай... – хотел присесть и обнять ее, но почуял нутром, что эта кошка сейчас расцарапает его до крови, но не отдастся.

         – Я прошу тебя, прошу... – она вытерла слезы, размазав тушь по щекам. – Ты же меня бросишь сразу, как только кончишь! И на этом вся моя карьера завершится. А мне нужна мечта, понимаешь? – вдруг сверкнула злым цыганским глазом. – Ну, хорошо, о`кей, если так сильно хочешь и так припекло, могу у тебя отсосать, мне не жалко. 

          – Иди ты!..

          Он развернулся, пошел складывать разбросанные по всей квартире шляпы, веера, боа из искусственного меха и прочую бутафорию. Обида, злость, жалость к себе за то нелепое положение, в котором очутился, стучали в виски. Взять бы фотоаппарат и раскроить ей башку! Манхэттенская блядь!..

         – Нет, она не дешевая стриптизерша, эта девочка – из дорогого эскорт-сервиса, пять тысяч баксов за ночь, не меньше, – высказал свое последнее слово эксперта Уолтер, когда «фильм» закончился. Он перевел дух, словно только что вернулся из опасного ночного рейда. Посмотрел на часы. – Вот и убили час времени. Спасибо Богу, послал мне такого напарника в смену. Русский режиссер! Русские – великая нация! А русские проститутки – те просто улет. Как же все-таки ее зовут? 

         Осип посмотрел на Уолтера отрешенным взглядом. От сухого воздуха в зале снова начали чесаться глаза. Мясистое лицо Уолтера, утиный нос, расстегнутая рубашка, пистолет в кобуре...  

         – Ее зовут... Кармен.


 Глава 7   


         Машинально приложив средний и указательный пальцы – сначала к губам, затем к мезузе на дверном косяке, Джеффри отворил дверь и спустился по лестнице в полуподвальное помещение иешивы, где находилась кухня. Сюда, вниз, едва долетали звуки со столовой сверху, где студенты заканчивали ужин.    

         Кухня, надо сказать, вид имела весьма затрапезный, как, впрочем, и вся иешива. Все в этом здании дышало изношенностью: столы были неустойчивые, шаткие, складные стулья гремели разболтанными перекладинами, двери сильно скрипели. 

         Что поделать, студенты хоть и должны исправно вносить плату за учебу, но делают это немногие: одни платят с большим опозданием, другие просто заявляют, что денег у них нет. Таких, безденежных, здесь все равно держат. Нельзя же еврею отказать в изучении Торы и Талмуда, дать ему от ворот поворот. Нельзя.

         Так оно и тянется, из года в год: здание все ветшает, трубы все ржавеют, двери все громче скрипят. Еврейская община Sea Gate выделяет иешиве денег ровно столько, чтобы хватило на оплату счетов за воду и свет, налог на землю, на самую невзыскательную еду и срочные ремонты, когда скупиться и тянуть уже дальше нельзя, иначе рухнет крыша или взорвется котел бойлера.       

         Но для Джеффри эта иешива – земля спасения. Сердобольные раввины, дабы возвратить в Дом Яхве еще одну заблудшую еврейскую душу, дали Джеффу здесь работу повара. Так что, слава Богу! Барух Ашем! 

         Толстые фолианты Торы и Талмуда, в кожаных переплетах, сверкают позолотой ивритских букв, в каждой из которых всемогущий Господь сокрыл великое учение о Своей любви к евреям. Золотятся витиеватые буквы, на фоне нищеты и затхлости словно желая напомнить о бренности и ничтожности всего земного и о величии всемогущего Творца...    

         На Джеффе – когда-то белая, а нынче посеревшая рубашка с закатанными по локоть рукавами, мятые черные штаны, стоптанные туфли с круглыми носками. Пегая, с рыжеватым оттенком, борода топорщится во все стороны. Надо заметить, он сам не ожидал такого – пегого, да еще и с рыжиной – цвета своей бороды.   

         Как было сказано ранее, образ Джеффри, на первый взгляд – обычного хасида, при более внимательном наблюдении многолик. Он, вроде бы, и похож на религиозного еврея, кто в жизни только и знает, что корпеть над многомудрыми книгами и не интересуется ничем происходящим в этом грешном мире. Но в то же время, в Джеффе проглядывает и весьма энергичный мужчина, даже пижон и артист, на котором случайным образом очутилась эта скучная хасидская одежда и зачем-то выросла такая борода.

         Какой из них настоящий, истинный? Прячется ли пижон под маской ревнителя ортодоксального иудаизма (а тогда Джеффри можно уличить в фарисействе), или же глубоко набожный еврей скрывается под личиной артиста? Как знать?! И даже прошлое Джеффа, где он наркоманил и скитался, потеряв все, даже знание его такого нехорошего прошлого не дает полного ответа. Кто может измерить всю глубину сердца человеческого? Кто знает меру страданий, очищающих душу? Только великий Господь Бог!..       

         Такие вот философские мысли порой посещают Джеффа, когда он в своих кухонных владениях занимается стряпней.

         В кухне все ветхо и запущено: в окошках крутятся лопасти вентиляторов, пыль с которых не снималась, наверное, лет десять, на старых плитах нагар толщиной в палец, в темной кладовке штабеля консервных банок одной только вареной кукурузы и фасоли. Словом, обстановка не ресторанная.

         Да и сам Джефф никак не похож на рекламных поваров в белоснежных колпаках с ямочками на румяных щеках. Но его движения – точные, исполненные пластики. Это заметно, когда он, скажем, возле раковины счищает нагар с кастрюли или соскребает со сковородки приставшие обжарки: «вж-жик! вж-жик!» При этом иногда напевает в бороду песенки в стиле кантри или фолк. Когда Джефф в духе – если день прошел легко или вечером ждет что-то приятное – под напев из Боба Дилана или Джонни Кэша даже может пуститься в пляс, с учетом, разумеется, ограниченного пространства между раковиной и плитой и занятости рук ножом или мочалкой.  

         Все вроде бы хорошо, но... В последнее время что-то изменилось в поваре иешивы. Почему-то все реже он поет и настроен отнюдь не философично. Напротив, часто хмур и чрезвычайно раздражителен.


 ххх


         Голоса сверху смолкли. Студенты, прочитав последнюю молитву перед уходом, сложили на столах полосатые талесы, рассовали по шкафам книги и, шаркая по полу ботинками, покинули этот храм науки. Следом за ними ушли и два учителя: один согбенный, старый, с тонким голоском и обмякшим лицом; другой – молодой, недавно вернувшийся из Израиля, где набирался знаний по хасидизму и укреплялся верой в скорый приход Мошиаха.

         Ни  души в иешиве. Тихо.     

         Джеффри, отвечающий не только за питание студентов, но и по совместительству выполняющий некоторые обязанности завхоза, прошелся по пустым коридорам, прикрывая двери классов, сопровождая вход в каждую дверь прикосновением пальцев к мезузам. Подобрал талес, кем-то небрежно брошенный на стул и съехавший на пол. Все чаще он поглядывал на часы, словно спешил куда-то или кого-то ждал. Хотя порядок, в общем-то, наведен, и можно спокойно отправляться домой. Но Джеффри почему-то не уходил.

         Возле книжного шкафа что-то заставило его замереть. Нет, не книги притянули внимание повара иешивы, не буквы древнего иврита. И вовсе не собирался он сейчас читать мудреные комментарии к «Торе», хоть, может, там и таятся ответы о будущем Джеффа. Не книги заставили его застыть у того шкафа, не книги.  

         Замерев, смотрел он на свое отражение в стекле дверцы. Свет с улицы проникал сквозь окна косыми лучами заката, и в силу какого-то сложного эффекта преломления лучей отражение в стекле получалось объемным, как на голограмме. Джефф, как бы став призраком, уходил внутрь, в четвертое измерение пространства, между стеклом и книгами, и сквозь этот призрак в ермолке и с всклокоченной бородой просвечивали золотистые древние буквы. Но стоило хоть чуть-чуть изменить угол, отражение пропадало, и на стекле был виден лишь слой пыли. Жутковатый холодок сбежал по его спине...

         Настоящий дух с Того света! Словно очнувшись, Джефф махнул рукой, отвернулся и посмотрел на часы. Решительно полез в карман за мобильником. Его пальцы в поисках нужного номера стали подрагивать. Нетерпение, даже злость сквозили в этом. Вдруг он – и это уже было совершенно непонятно – начал сильно дергать свою бороду. «Спокойно. Спокойно». Найдя, наконец, нужный номер, надавил кнопку. На звонок его, однако, никто не ответил. 

         – Дерь-мо! S-shit! – произнес он сипловатым голосом ругательства, вовсе не приличествующие месту для изучения иудаизма.   

         «Давай, Джефф, давай! Каждый день нарезай здесь хлеб, мой посуду, подметай полы. Почему я должен это делать, почему?! Когда-то в концертных залах мне аплодировали сотни зрителей, подносили цветы. Джеффри Гордон – восходящая звезда с редким колоратурным сопрано! Гордость семьи... И кто я теперь? Безголосый, всеми презираемый повар! Завхоз, без настоящего и без будущего. Почему я должен унижаться перед ребе, притворяться, изображая из себя ревнивого хасида? Получать жалкие подачки от синагоги. И за это быть благодарным Богу? Барух ашем? Fuck you!..»         

         Лицо его пошло пятнами. Он перемещался по комнатам, хлопая дверьми, обрушивая ругательства, обращенные неизвестно к кому. С прикуренной сигаретой спустился по лестнице в туалет, но бросил сигарету в писсуар и так, с расстегнутой ширинкой, вышел, не отлив ни капли. Вдруг понял, как сильно он ненавидит Эстер. Вот кто виновник всех его бед! Эстер – истеричная самка, жадная, хитрая. Опутала его своими цепями, ласками своих пухлых рук, своим звонким смехом, своими лживыми крокодильими слезами! Еще и повесила ему на шею, как ярмо, своего тупого сына. «Дебил!» – воскликнул Джеффри, ударяя в дверь ногой, и непонятно к кому – Мойше или самому себе – было обращено это оскорбление. Эстер все равно ему не доверяет. Сколько бы он ни делал для нее, она за ним следит, смотрит на его руки – нет ли там следов от уколов, втайне шарит по его карманам! Окружила его шпионами, выпытывая у студентов, в котором часу он пришел в иешиву, где и с кем провел ленч. Дура, набитая дура! Она думает, что может держать под ногтем его, самого Джеффри Гордона! «Эстер, никогда – слышишь? – ни-ко-гда! – ты не узнаешь обо мне всей правды и не заставишь плясать под свою дудку. Ты для этого слишком глупая, потому что много пьешь пива. Ты же сама алкоголичка, такая же, как и твой бывший муж!»     

         – Алкоголичка! Сука! – низвергал Джеффри камнепады проклятий, в который раз поправляя стулья и им же самим сваленные в кучу талесы. Часто вынимал из кармана мобильник и звонил по тому же номеру. Но на том конце кто-то загадочный упорно не откликался... 

         – Наконец-то, слава Богу! Заходи... – торопливо бормотал он, впуская Стеллу внутрь, когда она дважды коротко нажала кнопку звонка. 

         ...Здание иешивы утопало в зелени. Птицы на ветках заливались трелями, провожая еще один чудный летний день. 

         Впустив Стеллу внутрь, Джефф высунул наружу голову и, убедившись, что все спокойно, захлопнул дверь.

         А бездомная рыжая кошка, какими полон Sea Gate, вынырнув вдруг из кустов, вскочила на перила террасы дома. Выгнула дугой спину. Показала из пасти кривенькие острые клыки и, спрыгнув вниз, скрылась.


 ххх


         Они спустились по ступенькам в кухню, во владения повара иешивы, который, надо сказать, к тому времени вид имел совсем неважный и был очень взволнован.  

         – Извини, хотела прийти пораньше, но пришлось задержаться по делу, – извинялась Стелла.

         – Да-да, понимаю, проходи сюда.

         Остановились в дальнем углу. Там стояли два старых кресла, а над ними сверху в окошке гудел кондиционер.     

         – Такой же, как в прошлый раз? – спросил Джефф с тревогой и надеждой в голосе.

         – Точно такой же, не переживай.

         – Давай, – сердце его росло в размерах, ширилось во впалой груди. 

         – Сейчас, минутку, ван момент, – Стелла аккуратненько воткнула ноготок в невидимую прорезь своего сарафана и, как фокусница, извлекла из щелочки квадратный целлофановый пакетик с сероватым порошком.

         Обмен произошел в мгновение неискушенного ока. Только в замедленной съемке можно было бы увидеть, как пакетик с героином попадает в ладонь Джеффа, где миг назад лежала десятидолларовая купюра. Ну а затем... Тут уже все видно и без кинокамеры: Стелла прячет деньги, Джефф из ящика извлекает шприц и ватку для процеживания, из крана льется водичка. Под ложкой вспыхивает огонек зажигалки. Сероватый порошок растворяется, раствор входит в шприц.     

         – Ты что, колешь в ногу? – спросила Стелла, видя, как Джефф, сидя в кресле, закатал одну штанину до колена и туго стянул шнурком голень. 

         – Да... После того раза Эстер проверяет мои руки... – он умолк, поскольку начиналась самая важная, самая волнующая часть этого священнодейства, высоту и глубину которого может понять только тот, кто сам так сидел с теплым шприцем, выискивая на своем теле вену.

         А Стелла, чтобы не искушать судьбу видом шприца и иголки, отошла в сторонку. Достала из кармашка сарафана другой пакетик, с кокаином. Тихонько высыпала порошок на гладкую металлическую поверхность стола. Выровняла полоску и поднесла к ней свой нос с неестественно расширенной левой ноздрей, поскольку пальцем была зажата ноздря правая.    

         Тишина... Тишина падения, в котором нет ни жен, ни детей, ни денег, ни работы, нет ничего... Есть только благодатное тепло, разливающееся по всему телу, мгновение обещанных звезд и любви, и вечности, влекущей тебя потом в пучину отчаяния и боли...   

         – Боже мой, я так устала от всего этого! Если бы ты мог меня понять... – Стелла подошла к Джеффу, сидевшему в кресле с блаженно прикрытыми глазами. 

         Худое, угловатое его лицо как-то разгладилось, пятна на щеках и на лбу сошли, даже борода – и та, казалось, несколько разровнялась. Джефф погружался в кайф, находя сейчас полное примирение с собой и с жизнью. Он уже не помнил ни тех стенаний о своей загубленной жизни, ни той брани, незаслуженно обращенной к Эстер и Мойше. Не помнил ни о своем треснувшем колоратурном сопрано, ни о ребе, ни, тем более, о том, что завтра нужно прийти сюда пораньше – привезут бутыли с питьевой водой.  

         – Он меня просто извел, просто замучил, – продолжала Стелла жаловаться на Осипа, отлично зная, что сейчас Джефф ее совершенно не слушает. Ему сейчас хорошо. – Понимаешь, мне с ним очень трудно, я постоянно вынуждена играть какую-то роль. Когда я с ним, я не могу быть сама собой. И, главное, я боюсь, что он узнает, кто я, какая я на самом деле...     

         Бросив взгляд опытной наркоманки на блаженствующего Джеффа, Стелла вытащила сигарету и защелкала зажигалкой, но огонек не вспыхивал: 

         – Вот ч-черт, не зажигается, – она говорила то на русском, то на английском, вовсе не заботясь о том, на каком языке ей говорить с ним. 

         Он понимал и так. Джефф был родной, знакомый, из падших; хоть он – еврей из Кентукки, а она – молдаванка, с примесью цыганской крови, из Бессарабии. Какая, впрочем, разница, кто откуда, из какого городишки, – кентуккийского или бессарабского? Важно, с кем тебе хорошо.

         А Стелле, надо сказать, в последнее время намного лучше быть одной или в компании с этим несчастным поваром, чем с тем блестящим ненормальным режиссером, которого она, по правде сказать, даже начинает побаиваться. 

         Она видела зажигалку, оттягивающую карман рубашки Джеффа. Но, чуткая, не хотела обрывать ему кайф, это плавное падение в бездну.  

         Подошла к плите, повернула ручку, и после мелкого треска конфорка вспыхнула цветком. Таким голубым васильком. Или пионом, что когда-то росли во дворе возле их дома. Прикурив, так вкусно затянулась, проглотив дым, что кадык спустился по ее горлу. Да, все люди разные: одному нужно уколоться и молча блаженствовать. А вот ей, после кокаина, нужно обязательно закурить и говорить.     

         Она ходила по всей кухне, зачем-то поднимала крышки кастрюль, переворачивала черпаки:    

        – Я ненавижу, ненавижу его и все его кино! Он хочет превратить меня в Кармен. Он, по-моему, забыл мое настоящее имя. Ты не представляешь себе, что он заставляет меня выделывать: проползать между острых камней с каким-то дурацким мешком в руках, еще и по колени в воде! Я должна часами сидеть якобы за швейной машинкой, до онемения в спине. Драться ножами! – с этими словами она сняла висящий на крючке длинный кухонный нож и замахала им перед собой. Разгорячившись, метнула дикий взгляд на Джеффа. – А теперь он хочет, чтобы я научилась танцевать фламенко. Даже как-то раз повел меня в танцевальную студию.

        Стелла уже находилась в коридорчике возле туалета. На стене там висело большое зеркало. Перед зеркалом Стелла выгнула спину и слегка подала вперед плечо. Завела назад напряженные руки с плотно прижатыми пальцами и...

         – Та-та-ра-та... – сделала несколько резких взмахов руками. Да-да, так, именно так. Перед ее мысленным взором стояла сцена из «Эль Сида», где Софи Лорен исполняет фламенко. Великолепная, незабываемая сцена...

         Кокаин работал отменно: ничто не могло перебить необычайную легкость, охватившую все естество Стеллы.  

         – Он заставляет меня часами слушать музыку Бизе! – говорила она, взяв со стола дуршлаг. – Меня уже бросает в дрожь от тех скрипок, от того «тай-та, тарай-та-та». 

         –Это из «Кармен», что ли? – тихо, словно проснувшись, спросил Джефф, заслышав знакомую мелодию.

         – Да, из «Кармен», откуда же еще, – Стелла шла по центру зала, держа над головой дуршлаг, как шляпу. Вдруг покачнулась, в голове ее что-то помутилось:

         – А-а!!! – и полетела на пол. – Видишь, какие муки приходится терпеть, – пожаловалась она, вставая и поглаживая бедро под сарафаном. Сунула пальцы в прорезь скрытого карманчика и извлекла оттуда несколько целлофановых пакетиков с порошком, дабы убедиться, что они целы. 

         Джефф жадно смотрел на эти пакетики с героином, не отрывая от них глаз.

         – Десять баксов за каждый, – прозвенела Стелла, потрусив, как колокольцами, пакетиками над его головой...

         ...– Я люблю, понимаешь, люблю его, люблю и боюсь. У меня никогда не было мужчин, вернее, я имела их столько, сколько зернышек в этих консервных банках с кукурузой. Я не помню ни их лиц, ни их имен, ни чего они от меня хотели... Но я никого не любила, понимаешь, никого никогда не любила, даже своего бывшего мужа, от которого у меня ребенок... – она вытерла слезу. – Но этот черт хочет моей любви! И я тоже этого хочу... Я мучаюсь ужасной бессонницей. Прихожу на уборку и запираюсь в ванной, якобы там что-то мою, а на самом деле сажусь на тазики с грязным бельем, чтобы хоть чуточку поспать.   

         Она плюхнулась в кресло, снова закурила: 

         – Будто я не знаю, чем все закончится? Он мной попользуется, а потом бросит.  Что тогда у меня останется в жизни? У меня же больше ничего нет, кроме этих съемок. Что вообще у меня было хорошего в жизни? В семье меня никогда не любили. Для родителей я была, как мусор, они были помешаны на моем младшем брате Ромке...  

         Джеффри сидел рядом, тоже курил, как будто внимательно слушал, но часто закрывал глаза, и зажженная сигарета выпадала из его пальцев. 

         За окнами уже серело. А в кухне было по-прежнему светло от ламп.

         Но яркие лампы не могли одолеть наползающую отовсюду тьму, и дым, и мрак. 

         – Неужели ты ни разу ему не дала? – спросил он.

         Согнувшись, Джефф поглаживал пальцем место от укола на ноге, где под волосками засохла струйка сбежавшей крови. Ему почему-то становилось жарко. Не так жарко, как должно быть от героина, а иначе, как-то нехорошо. Ватки с кровью, шприц, ложка, покрытая нагаром, валялись на столе. Он подумал, что хорошо бы сейчас добавить обороты кондиционера, чтобы как-то сбить, приостановить льющийся в его грудь и  голову жар.

         – Дала пару раз. И жалею об этом. Веришь, мне легче трахнуться с кем угодно, за любые деньги, даже бесплатно, но только не с ним... И я ведь отлично знаю, что ничего у нас с ним не получится, это невозможно: кто я и кто он. А у него еще и жена, ребенок. Зачем мучить его и себя?..

         Стелла снова бросила на Джеффа тревожный взгляд. Что-то ей не понравилась в бледности его лица и губ. Еще полчаса назад его лицо даже румянилось.

         – С тобой все о`кей? – спросила она.

         На столе возле шприца валялись все десять пустых целлофановых пакетиков от героина.

         – Душновато. Подкрути кондиционер, – попросил он. Ноги его отяжелели, стали словно без мышц, как из ваты.

         Став на кресло, она повернула до отказа пластмассовую ручку старого кондиционера. Мотор рявкнул, и загудело сильнее. Стелла подставила руки под струи, выходящие сквозь пластмассовую решетку.  

         – Теперь лучше. Сейчас остынешь, – спустилась вниз и, подойдя к столу, стала собирать «аксессуары». – Где здесь выбрасывают мусор?

         – Там, – Джеффри даже пальцем не двинул.  

         В большой черный бак она выкинула окурки, а с пустыми пакетиками и шприцем ушла в туалет, и через минуту там раздался шум сливаемой в унитаз воды.

         – Вот и хорошо. 

         Безобидный на вид кокаин прекрасно развязывает женский язык. Особенно после длительного перерыва, а Стелла не употребляла наркотики с тех пор, как ушла из секс-бизнеса. Ей хотелось продолжать жаловаться на свою несчастную жизнь, на страх, что Осип ее все равно бросит, на ненависть к себе, лютую ненависть, которой она хлещет свою душу каждую минуту за то, что причиняет Осипу боль, на одиночество и боязнь скорой смерти... Она даже подумывала, не сказать ли Джеффу самую главную, самую страшную тайну своей жизни – уже пять лет как она больна СПИДом, заразившись через иглу. И одного этого более чем достаточно, чтобы уйти и оставить Осипа в покое.  

         – Я никогда не смогу... – начала, было, она, отряхивая на ходу руки. – Эй, что с тобой? – подбежав, присела на корточки над Джеффом, сползшим с кресла на пол.

         – Эй! Эй! – она хлопала его по щекам, сильно, наотмашь.

         Голова Джеффри на полу дергалась то в одну, то в другую сторону. Он вроде бы чуть шевельнул губами и попытался приоткрыть глаза.

         – Эй, очнись! Wake up! – повторяла она то на русском, то на английском, не переставая хлестать его по щекам.

         Взобралась ему на грудь и сильно потянула рубашку, оборвав несколько пуговиц. Стала давить руками его волосатую тощую грудь:

         – Эй! Эй!..

         ...Ровно через двадцать пять минут, после того как Стелла, вытащив из его кармана мобильник, нашла номер Эстер и, прикрыв микрофон ладонью, сказала не своим, грубым, голосом: «Он в иешиве, быстрее сюда», и исчезла, так вот, точно так же, над Джеффом теперь сидела Эстер и с истеричными криками била мужа по остывающим щекам и уже почти бездыханной груди. 

         ...С грохотом по лестницам в кухню иешивы спустились два полицейских Sea Gate. Они прижимали руки к пистолетам в расстегнутых кобурах и несли баллончики с кислородом.

         Героин, как известно, замедляет циркуляцию крови и приостанавливает работу легких. Легкие перестают наполняться воздухом и не обогащают кровь кислородом. При героиновом «переборе» легкие постепенно сжимаются и в конечной фазе свертываются, как два резиновых мешочка. И тогда наступает смерть.

         Все эти фазы оттока крови и прекращения работы легких можно было хорошо наблюдать на умирающем Джеффе. Правда, полиция подоспела уже к последней фазе, когда его лицо стало совершенно гипсовым, губы – серые с сиреневым оттенком по краям. Сам же Джефф, несколько часов назад в ожидании героина напоминавший разъяренного льва, сейчас холодным безжизненным червяком лежал на полу, у ножки кресла. 

         Копы надели на лицо Джеффри кислородную маску, соединенную с баллончиком. Один из них сообщил в запищавшую рацию:

         – Иешива в Sea Gate. Похоже на героиновый овердоз. Срочно машину!

         Эстер в ужасе кусала свои кулачки, едва ли не засовывая их себе в рот.

         Джеффри не шевелился. Глаза его оставались закрытыми, рубаха разорвана, штаны с подкатанной одной штаниной наполовину сползли.  

         – F-fuck!.. Он умирает, – сказал коп, щупая пульс на руке Джеффа. 

         – Поймал парень свой кайф... – отозвался другой, придерживая кислородную маску на лице лежащего.   

         В кухне иешивы уже находились несколько бородатых хасидов, в черных лапсердаках и в шляпах. Они бросали беспокойные, недовольные взгляды то на Эстер, то на копов, пытающихся спасти этого непутевого еврея...


 Глава 8


         То лето выдалось дождливым. Увы, это – не фраза для разгона, не фраза-трамплин для прыжка в следующую главу, где мы видим Стеллу, выходящую из дверей своей скромной квартирки в Sea Gate, что на первом этаже. У наружной двери – низкое крыльцо, а к стене привинчен фонарь.

         Фонарь с выключателем, Стелла может включать и выключать его, когда пожелает. Хозяин дома с редкой для домовладельца щедростью, разрешил Стелле пользоваться этим фонарем по своему усмотрению, бесплатно.    

         Фонарь имеет не только практическую, но и психологическую пользу. Выполняет роль иллюзиониста, создает для Стеллы иллюзию, что она не так одинока, что в ее квартире кто-то есть, ее там ждут... Поэтому горит он круглые сутки, в любую погоду, и Стелла, благодарная жизни за такой маленький подарок, лишь по мере необходимости меняет лампочки. 

         Надо сказать, что страх возвращения в пустую квартиру был у Стеллы не всегда. Работая в эскорт-сервисе, она снимала квартиру с двумя другими проститутками – Дианой и Ирен. Там царил редкий бардак: повсюду валялась одежда, косметика, посуда, бутылки из-под пива и водки. Все усилия аккуратистки Стеллы держать ту квартиру хоть в каком-то порядке неизбежно проваливались, как часто проваливалась в забытье и сама Стелла после загулов с клиентами.

         Страхов «пустого дома» она еще тогда не испытывала. Но жизнь изменилась, когда она близко сошлась с N., которого подцепила в баре. 

         Родители N., этого 45-летнего переростка, жили во Флориде, а он обитал в Нью-Йорке, за их счет. Уверял и родителей, и Стеллу, что занят раскруткой некого проекта по вэб-дизайну. Но, по сути, – не делал ни хрена, извиняюсь за грубость, иным словом не назовешь, чем этот хрен занимался – шлялся по барам и ресторанам, раз в месяц спускал деньги в казино в Атлантик-Сити и целыми днями сидел за компьютером в «чат-рум».         

         Женские прелести Стеллы настолько потрясли этого парня, что он стал преследовать ее, назначал свидания в дорогих ресторанах, привозил к себе домой в Sea Gate, где снимал в одном доме целый этаж и настойчиво просил Стеллу переехать к нему жить.   

         Стелла в своей чумной жизни девушки эскорт-сервиса еще не знала, вернее, не могла знать, что такое настоящее одиночество, печаль, грусть и прочие чувства, чем так богата жизнь даже самой обычной домработницы и так убога якобы яркая жизнь нью-йоркских шлюх. Да, она претерпевала разного рода неприятности, скажем, избиения клиентов-извращенцев, хамство водителей лимузинов, оскорбления сутенеров, денежные обманы. Но все эти, так сказать, побочные эффекты, неизбежные неприятности, сопровождающие жизнь проституток, едва ли глубоко задевали душу Стеллы, к тому же постоянно одурманенную алкоголем и наркотиками.     

         В конце концов, она согласилась на уговоры N. и, как говорится, «вышла из бизнеса», сообщив боссу эскорт-сервиса, очаровательному и в такой же степени бездушному Роберту, о своем решении. Очаровашка Роберт тогда посмотрел на нее своими понимающими глазами. Положил руку ей на плечо – этот его излюбленный жест почему-то приводил Стеллу в сильное замешательство и к полному параличу воли. Роберт предложил ей денег и полез в карман, где всегда лежала толстая пачка соток.   

         Стелла, однако, в тот раз преодолела робость и от денег отказалась. Посчитала, что жизнь с N. более спокойна, стабильна и обеспечена. Даже имеет свои перспективы, поскольку старички-родители N. не вечны, а у них во Флориде свой дом, страховые полисы, всякие там инвестиции, акции и деньги на банковских счетах. Чутье и опыт ей подсказывали, что N. крепко сидит на крючке, взят ею, что говорится, за жабры и так просто не выскочит.   

         Она была с ним очень осторожна и в то же время искусна в постели, предусмотрительна в быту, приврала про свой гепатит, и N. ничего не узнал о ее настоящей болезни.

         Но, продолжая сравнение с рыбой (кстати, N. имел некоторое сходство с окунем, такую же, окуневую, заостренность лица и широкоротость), так вот, окунь N. оказался помимо всего еще и большим простаком, признавшись своим родителям, что «вступил в отношения с одной русской дамой и имеет на ее счет очень серьезные намерения».

         Родители спешным порядком приехали в Нью-Йорк. Старички хоть были и в очках, и с прогрессирующими катарактами, все же не были слепы. Как Стелла ни старалась им понравиться, как скромно ни опускала ресницы своих печальных глаз, как ни клала прилежно руки к себе на колени во время семейного ленча, цели своей не достигла. Вернее, добилась результата, совершенно противоположного желаемому. Потом, анализируя причины провала, поняла, что была уж слишком ненатуральна. «Не Софи Лорен».     

         Ей помешал страх разоблачения. Забудь она на миг, кто перед нею и ради чего затеяно это семейное сборище, войди она в свое привычное амплуа – девушки из дорогого эскорт-сервиса, где она с манерами светской дамы обслуживала и издателей журналов, и топ-менеджеров, и профессуру, словом, клиентов, по сравнению с которыми эти флоридские господа и их сынок – мелочевка, дрянцо, все бы пошло как по маслу. Но необычность ситуации – смотрины – вышибли ее из колеи. 

         Добродушные старички скоро укатили, наговорив Стелле на прощанье кучу комплиментов, а в следующем месяце на банковский счет N. от них не поступило ни цента. Приблизительно через три недели, а если уж быть точным, то через двадцать четыре дня, когда до уплаты денег за квартиру оставалось шесть дней, исчез и сам N. Он сначала вел с родителями телефонные переговоры, молил их выслать деньги, отменил поездку в Атлантик-Сити, впал даже в легкую, а, по его мнению, в ужасную депрессию.

         Но родители потребовали от него «оставить эту ужасную русскую мадам, с ужимками официантки пивбара, которая не даст тебе закончить проект и вытянет из тебя все деньги». Зная своего сына, они оставались неумолимы. В итоге, N. пришлось отправиться во Флориду «для серьезной беседы», с угрозами «не потерпеть такого неслыханного вмешательства в его личную жизнь».

         Из Флориды он так и не вернулся. На звонки Стеллы не отвечал. Вскоре в их квартиру заявился мужчина в форме грузчика. Представив свое удостоверение личности и доверенность с печатями, упаковал все вещи N. в чемоданы (Стелла ему помогала), погрузил их в вэн и, оставив копию списка взятых вещей, уехал.   

         Пережив очередной крутой поворот судьбы, Стелла все же захотела остаться в Sea Gate. Более того, вырвавшись из жизни девушки эскорт-сервиса, решила больше туда не возвращаться и начать другую жизнь.

         Покинув хоромы, где жила с N., сняла себе маленькую квартирку в доме неподалеку от иешивы. Перенесла туда оставшуюся после N. мебель и домашнюю утварь. Не имея толком ни полезной специальности, ни документов, ни знакомств в мире не-проституток, через бюро по трудоустройству нашла грошовую работу уборщицы квартир. 

         С таким вот жизненным багажом – лжи, обмана, с дочкой в Бессарабии, оставленной на попечение родителей, больная наркоманией и СПИДом, – неунываемая Стелла встретила свой новый рассвет в Sea Gate, когда познакомилась с Осипом. 


 ххх


         «...Мне страшно. Каждый новый день приближает меня к смерти. Каждый прожитый день укорачивает мою жизнь, делая старше и сильнее мою болезнь. Моя болезнь растет вместе со мной, быстрее, чем я...

         Я должна принимать таблетки. От них жуткие поносы, пересыхает кожа, и редеют волосы. Но таблетки необходимы, потому что болезнь растет во мне. Каждая новая простуда валит меня в постель на неделю, как тяжелая ангина или грипп.

         Я буду принимать таблетки. Буду ходить в госпиталь, регистрироваться в окошке, сдавать на анализы кровь медсестре, беседовать с врачом. Получать лекарства в аптеке. И не видеть, не замечать, отторгать от себя все их холодные, презрительные взгляды – взгляды судей, у которых для меня есть одно-единственное слово: блядь, больная СПИДом. Я буду принимать таблетки. Я хочу жить».  

         Стелла отхлебнула пиво из литровой бутылки. Она сидела на подстилке, на совершенно пустом пляже, подтянув к себе согнутые в коленях ноги, прикрытые длинной юбкой, из-под которой выглядывали босые ступни. Малиновая футболка издали выделялась на фоне бурого песка. 

         Весь день с утра моросил дождь, лишь ненадолго переставая. Небо чуточку прояснялось, сквозь тучи проглядывали узкие косые солнечные лучи. Но вскоре небо снова затягивалось серой паутиной, ветер налетал сильными порывами, трепал на обрывах кусты. И снова шел дождь.

         На пляже в такую погоду, разумеется, делать совершенно нечего. Единственными живыми существами, кто мог видеть сидящую на песке девушку, были только чайки. Вжавшись в песок, птицы сидели поодаль, изредка некоторые из них срывались с мест и летели к воде искать рыбу.  

         Серая, свинцовая океанская даль сливалась с убийственно унылым небом. Вдали едва был виден белый катер с заядлыми рыбаками или пьяными гуляками. «Дин-н... Дин-н...» – доносилось к берегу с океана, где на волнах в сизом тумане раскачивался ржавый маяк. «Дин-н... Дин-н...»

         «Нет, я не хочу слышать этот проклятый звук. Он переворачивает все мои больные кишки. Он напоминает мне начало оперы, балета, фильма «Кармен», которую я теперь ненавижу всей душой. Потому что я сама Кармен... Цыганка! В нашем городке когда-то жили родственники моего отца, но я их не застала. Они были цыганами. Еще в конце семидесятых они свалили в Румынию, оставив свой большой дом и все хозяйство. И я тоже, как они, уехала: сперва в угарную Одессу – учиться, а оттуда в Нью-Йорк, по рабочей визе. Бросила ненавистный Институт легкой промышленности (в театральный поступать побоялась), бросила нелюбимого мужа, оставила ребенка... И сразу пошла работать в стриптиз-клуб на Бродвее. Потому что я – Кармен, я свободна, как птица. Я свободнее этих чаек. И я должна жить».  

         Снова заморосил дождь. Ее загорелые руки стали покрываться мелкими каплями. Она зябко передернула плечами. Сыро, прохладно, ветрено. «Завтра я проснусь больной, с насморком, температурой. Потом начнется ломота в суставах...» Она подняла бутылку и сделала несколько больших глотков.    

         Поднявшись с подстилки, направилась к смотровой вышке спасателей. Ловко, в два приема, взобралась по деревянным перекладинкам на небольшую площадку. Стала размахивать руками кому-то там, на корабле вдали. 

         – Эй! Эй! Сюда! Я зде-эсь... – шептала, вытирая слезы. 

         Ей вдруг пришло на ум, что хорошо бы взять напрокат джетски, напиться вдрабадан и в шторм на полном ходу, с бешеным ревом мотора врезаться в риф. Чтобы все разлетелось в щепки, в брызги, вдребезги!.. 

         «Да, джетски, спасательный жилет и литр коньяка». Она словно увидела на экране этот кадр – сцену самоубийства, и испугалась... «Это моя фантазия или мы действительно снимали с Осипом этот видеоролик?» Попыталась припомнить и ответить на этот вопрос, показавшийся ей почему-то очень важным. 

         – Совсем с ума сошла... – села на мокрую скамеечку спасателей, уперев локти в колени и подперев руками подбородок.  

         «Я никого не заразила. Никого. Эта болезнь умрет со мной. Во всяком случае, после того как я узнала, что больна, я не спала ни с одним мужчиной открыто, сколько бы мне ни предлагали... Может, сказать Осипу  о моем СПИДе? Пусть узнает напоследок. Чтобы перестал мучиться и легче смог меня забыть. Он итак из-за своей любви уже почти свихнулся. Вошел в роль солдата Хосе...»

         Она вдруг увидела себя в воде, у самого берега: в длинном красном платье, с пучком жасмина в волосах и ножом в спине. Нет, лучше в груди. Волны колышут ее бездыханное тело, змеятся волосы, цвет красного платья смешивается с цветом крови из раны... Осип... где Осип? Ах, вот он, молится на коленях у камней, кается, что совершил это убийство. Холодно, сыро, жуткая ночь. А там, с обрыва, уже прыгают полицейские с пистолетами его арестовывать, мигалки полицейских машин ярким светом заливают пустой пляж...

         Стелла усмехнулась. Порыв ветра налетел, но ее мокрые волосы отяжелели и не поддались. Все сильнее ее пробирала дрожь. Поежившись, подошла к краю вышки.

         «Мама мне всегда говорила: «Ты – как кошка. Та тварь тоже, как ее ни швырни, все равно упадет на лапы, цела и невредима». Да, я кошка, хоть и потрепанная, и больная...»

         – О-оп-ля! – оттолкнувшись от края, Стелла прыгнула вниз. Умышленно не удержав равновесие, упала на песок.

         Лежала на мокром холодном песке, на боку, вытянув руки перед собой. Чесались руки, шея, песок попал даже ей в рот и поскрипывал на зубах. Стелла смотрела в непроглядную даль, которая мутилась из-за слез и песка, попавшего в глаза.  

         Она слушала океанский рев, шлепки разбивающихся о берег волн, крики потревоженных чаек, «дин-н... дин-н...» ржавого маяка в тумане. И ничего больше, ничего в той безвестной свинцовой дали – ни лодочки, ни паруса... 

        К подстилке подступили нахальные чайки. Птицы ходили кругами, не отваживаясь заскочить на саму подстилку.

        Стелла этого не видела... Он была далеко – в трюме океанского лайнера. Одета в черное шелковое платье с глубоким вырезом и в тяжелом коралловом ожерелье. Звучала музыка, в окошко ударялись волны. Туфли уже можно снять, к ночи устали ноги, уже все равно никто тебя не видит. Стелла раскладывает ромашкой на столике таблетки, затем высыпает из пакетиков порошок, выстраивая ровными полосками и чередуя героин с кокаином. Рядом – хрустальная рюмка и бутылка водки. Она сначала вынюхает наркоту, потом зажрет таблетками и, для верности, зальет все водярой. Она протащится в последний раз в жизни, а потом выключит свет, ляжет на кровать и будет ждать смерти. Она опередит смерть. Не будет ждать, пока ее тело рассохнется и в кровавых язвах развалится на куски в каком-нибудь дешевом хосписе.     

         – Кыш! Кыш! – махнула рукой, отогнав чаек, которые уже нагло ходили по подстилке и перевернули бутылку.

         Вся измазанная, выпачканная в песке и грязи, Стелла на четвереньках подползла к подстилке. Схватив бутылку, стала жадно пить. Пиво лилось изо рта, стекало ручейками по подбородку на футболку.   

         – Все, все. Все.

         Поднялась: 

         – Дашенька, доня моя, моя люба. Я обещаю тебе – я буду жить. Жить во что бы то ни стало. А они – пусть себе умирают от овердоз, пусть сходят с ума. Мне дела нет. Скоро я вышлю вам денег, очень много денег. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Ты будешь счастлива. Наверное, тебе трудно там жить с бабушкой и дедушкой. Я сделаю все, чтобы забрать тебя к себе, в Нью-Йорк. Ты здесь окончишь школу и пойдешь учиться в колледж, в самый престижный колледж Америки, на адвоката или врача...

         Вытерев слезы, она отряхнула подстилку, сложила ее в сумку. Взяла в руки шлепанцы. 

         – Отличная сцена! Браво! Брависсимо! – раздался неподалеку за спиной знакомый мужской голос, и Стелла от неожиданности вздрогнула.


 ххх


         Они приближались к ее дому. Высокий, элегантно одетый мужчина нес раскрытый зонт. Стелла держала мужчину под руку:

         – Это твоя новая машина? – спросила, указывая на серебристый «Ягуар», припаркованный возле ее дома.  

         – Да, недавно купил, – ответил он. – Не знаю, правда, долго ли буду на ней ездить. Ты же знаешь, мне машины очень быстро надоедают.   

         Вытянув вперед руку и убедившись, что дождь закончился, мужчина сложил зонт:  

         – Значит, дорогая, хочешь вернуться обратно в бизнес? Никогда не сомневался в том, что ты умная девочка и очень любишь деньги.

         Стелла вся сжалась. Пристально взглянула мужчине в лицо. Подумала, что по этим мертвым глазам сутенера хорошо бы полоснуть бритвой. Или выцарапать их когтями. Но, расхохотавшись, промолвила:

         – Я еще не решила окончательно. Я тебе позвонила просто так. Хотела узнать, как поживает мой старый приятель Роберт.

         Мужчина тоже улыбнулся, но лицо его оставалось серьезным:

         – Признаюсь, мой бизнес сейчас переживает не лучшие времена. Но тебе, в знак нашей давней дружбы, я готов платить по самым высоким расценкам. 


 Глава 9


         – Безобр-разие! Настоящее безобр-разие! – Осип ходил по комнате, сопя часто и глубоко.                                         

         Будучи сильно взволнован, как говорится, в состоянии аффекта, он раскатывал «р-р», и этот рык совершенно не вязался с утонченным лицом Осипа, его пухлыми, едва ли не женственными губами. Вместе со внутренним душевным равновесием Осип обычно терял и внешнее благоприличие: ноздри его тощего носа широко раздувались, редковатые волосы вздыбливались, словно после бури. Мгновенная метаморфоза по превращению возвышенного питерского интеллигента в карикатурного местечкового персонажа из рассказов Шолом-Алейхема или Башевиса Зингера была до того забавна, что Тоне иной раз приходилось сдерживать улыбку. 

         – Чер-рт знает что! – он метнул взгляд на Арсения, стоящего в углу с виновато опущенной головой, и на Тоню, сидевшую за столом с озадаченным выражением лица.

         Тоня крутила в пальцах свою любимую «невскую сушку» с маком, все же не решаясь откусить, чтобы не вызвать у мужа новую вспышку ярости.

         Засопев, он развернулся и широким шагом вышел из квартиры, оставив все же дверь открытой, – хлопанье дверью уходящим разгневанным мужем считал пошлым киноштампом.  

         Прошел по зеленому дворику, где повсюду валялись Арсюшины игрушки. Нашел то, что хотел, – большой пластмассовый корабль. Подхватив с земли корабль и убедившись в его полной боевой готовности –  мачты и пушки на месте, дверца в трюм открывается – ненадолго поднял корабль перед собой на вытянутой руке. Прищурив один глаз, сделал медленное движение, словно пустил корабль по воздуху вплавь.    

         Затем постучал в одну из наружных дверей, где у крыльца стоял круглый закопченный мангал на треножнике. Дверь была не на замке.  

         – Кто там? – раздался голос Эстер.

         – Это я. Осип. Сосед.

         – Входи.

         – Понимаешь, Эстер. Я очень извиняюсь... Я его наказал. Я до того растерян, просто не знаю, как такое могло случиться... – мямлил он, стоя перед Эстер, как провинившийся школьник в кабинете директора.

         Эстер сидела на канапе, в длинной черной юбке и черной блузке; черная шляпка на ее круглой голове полностью скрывала волосы.

         На столе лежали коробки с выпечкой, стояли бутылки пепси-колы. И – цветная фотография Джеффри в черной рамочке. В шляпе, сдвинутой вверх, в рубашке с расстегнутым воротом, Джефф счастливо улыбался. Весь его образ излучал легкость, светился свободой и беззаботностью.     

         За последние дни, несколько раз входя в эту квартиру, Осип всегда останавливал взгляд на этой фотографии. Всякий раз отмечал поразительную способность объектива схватывать то, чего глаз человеческий уловить не может. Всевидящее, всепроникающее око светосильного объектива, способное дать такую пластику изображения!

         Осип сделал этот снимок недели три назад, когда они с Джеффом сидели во дворике, болтали о всяком разном, перемежая разговор о политике с комментариями о хитах «Роллинг Стоунз». Джефф напевал песни этой группы. В какой-то момент, от нечего делать, Осип направил на него объектив фотоаппарата. Как оказалось, это был последний снимок Джеффри при жизни – на редкость удачный, словно Джефф решил остаться в памяти людей, его знавших, именно таким – счастливым и элегантным, влюбленным в этот мир...    

         – Да, я все понимаю, – отвечала Эстер, шмыгнув носом. – Извини, Джозеф, но ведь ты еврей. Как же ты мог так воспитать своего сына? А он у тебя еще и с крестом...

         Осип ничего не отвечал.

         Из другой комнаты вышел Мойше. На нем была белая, в этот раз совершенно чистая рубашечка и новые штанишки. За лето и без того темный Мойше вовсе почернел, обуглился на солнце – настоящий правнук индейца. Но с пейсами. Завидев Осипа, мальчик недоуменно раскрыл рот и часто заморгал. 

         – Иди сюда, мой родной, – Эстер поправила на голове подошедшего Мойше ермолку и, видя, что сын не хочет уходить, уложила его на свои широкие бедра. – Все будет нормально, мой хороший, не переживай. Мы останемся в Sea Gate. Ребе поговорил с хозяином дома, мы можем не платить за квартиру целых три месяца, пока я не начну работать. Или ты хочешь вернуться в Денвер? Скучаешь по сестре Пэм? Я тоже скучаю по ней. Но она сюда к нам ехать не хочет. А у твоего папочки там новая герлфренд...  

         Она гладила сына, а Мойше заворожено смотрел на Осипа, вернее, на чудный корабль в его руках. Черный флаг с черепом и костями, пушки в амбразурах, пираты в трюме.

         – Родители Джеффа, эти сраные профессора, так и не приехали из своего Кентукки на похороны, – сказала Эстер. 

         В общем, она уже не выглядела убитой горем, как несколько дней назад. Первые дни траура – Шивы – миновали, унося шок от внезапной смерти мужа. Теперь Эстер даже иногда улыбалась, хотя еще легко пускала слезу. Она была не удручена, а, скорее, растеряна, пока не знала, как  приспособиться к новой ситуации, к своему положению вдовы.   

         – Да... Печально... Так доподлинно и неизвестно, отчего он умер? – спросил Осип, присаживаясь на стул, и тут же мысленно укорил себя за этот вопрос.    

         О причине смерти Джеффри было известно всем в Sea Gate, кого это интересовало. Но, дабы не бросать лишнюю тень на умершего и, скрывая свой стыд, Эстер говорила всем якобы об обширном инфаркте. И эта фальшь привносила в траур оттенок фарса. Как, впрочем, не вязалось и слово «смерть» с фотографией влюбленного в жизнь симпатяги Джеффа.  

         – Кто же будет долго разбираться в смерти обычного наркомана? – сказала она  без обиняков. Видимо, эта ложь уже тяготила ее саму. – Это ведь не убийство, а обычный наркотический овердоз. Копы осмотрели иешиву, правда, не нашли там ни шприцов, ни пакетов от наркотиков. Составили протокол. На этом следствие и закончилось. Сегодня получила из морга бумагу с результатами экспертизы. У него, кроме героина, в крови обнаружили и барбитураты, и еще какую-то дрянь, не помню названия, – она кивнула в сторону трюмо с завешенным простыней зеркалом, где лежали распечатанные конверты. – Я, конечно, догадываюсь, кто ему помог уйти на тот свет, – с некоторой осторожностью, и не без любопытства, Эстер посмотрела на Осипа. – Я проверила его мобильник, кому он звонил в тот день. Знаешь, кому он сделал свои последние звонки?            

         – Кому? – спросил он тихо. 

         – Ты же сам знаешь, зачем притворяешься? Он, правда, изменил ее имя, в его мобильнике она названа «Friend». Хороший друг, преданный. Я знаю, что они встречались несколько раз, мне студенты иешивы докладывали. А накануне его смерти из моего кошелька пропали пятьдесят долларов... Ах, я же видела, что с ним в последнее время творится что-то неладное. Видела и не уберегла!.. – она вытерла набежавшие слезы, но быстро овладела собой. – Теперь телефон того «друга» отключен. Я заходила к ней несколько раз домой, хотела плюнуть ей в бесстыжие глаза, но она не открыла дверь. Шлюха! Сколько из-за нее бед! – метнув злой взгляд на Осипа, Эстер покрепче прижала Мойше к себе.  

         – Я тут корабль принес... – промолвил Осип. 

         Досадуя, но и радуясь в душе, что прямых улик против Стеллы нет, и вообще, все это – грязные сплетни, Осип сделал шаг, протягивая Мойше корабль. Уже жалел, что зашел сюда. Нечего ему тут делать. Эстер сама не углядела своего мужа, теперь ищет виновных.

         – Я поговорил с Арсением, наказал его. Он больше не будет тебя бить и обзывать не будет, – пообещал он Мойше неестественно слащавым, сюсюкающим тоном.

         В дверь постучали.

         – Кто там? 

         В квартиру вошли два молодых хасида лет двадцати пяти, с вьющимися, как лианы, пейсами из-под меховых шляп, в атласных новых халатах. Читать Кадиш по умершему.

         В комнате стояла невысокая кафедра под черной накидкой. Пришедшие перебросились несколькими словами с Эстер, перемежая английский язык со специфическими словами из иврита. До уха Осипа долетели обрывки непонятных ивритских слов, с их глубокими гортанными и мягкими шипящими: «вааш-ев», «авраг-хам».

         Один из хасидов, как Осипу показалось, улыбался, вернее, старался прятать улыбку, но какое-то самодовольство сочилось из его глаз. Пока он зажигал свечку, другой положил на кафедру перед собой молитвенник, стал искать нужную страницу. Все это проделывали с напускной деловитостью, словно желая показать, что чья-то смерть для них привычна, что они имеют уже достаточно опыта в отправлении соответствующего обряда.    

         – Бери, он твой. Бери же! – присев на корточки, Осип тем временем протянул Мойше корабль. Заодно пригляделся, нет ли на лице ребенка синяков или свежих царапин.

         Мальчик смотрел на него, не зная, как быть. 

         – А пошли к нам на часок, а? – предложил Осип вдруг.

         Он смотрел на Мойше, в его большие черные глаза. Страшная мысль неожиданно поразила его: этот несчастный Мойше, грязнуля и недотепа, в тайниках еврейской души Осипу очень близок и дорог. Не менее дорог, чем его родной Арсений...      

         Мойше тоже ощутил сейчас что-то необычное. По природе мальчик чрезвычайно чуткий, он уловил какое-то сильное движение души мистера Джозефа, сидящего перед ним на корточках. Мойше улыбнулся, и все его последние горести, все разлуки и страхи – разом смыло чистой волной с его сердца. Он едва не закричал, захотел броситься Осипу на шею...   

         – Ну-ка, иди сюда, – Осип подхватил Мойше под мышки. – Ого, какой тяжелый.


 ххх


         ...– При свете свечи он изучал карту, лежащую на дубовом столе. На картоне от времени поблекли цвета, в некоторых местах краска осыпалась, было трудно различить очертания острова. Линии параллелей и меридианов на карте пересекали этот остров, и красным пунктиром прорезала его линия тропика Рака. Вдруг раздались три удара клюва в дверь, и Розенблатт тяжело поднялся...

         – А этот Тропический Рак щиплется, как и крабы? – спросил Мойше. Он сидел с босыми ногами на стуле, ложкой из чашки вычерпывая мороженое.         

         Близился вечер, сквозь листья деревьев в саду еще пробивались солнечные лучи. На заборе красногрудая птица набиралась смелости слететь на траву, где валялось раздавленное печенье. Было так душно, что тела Осипа и Арсения, раздетых по пояс, покрылись липкой испариной. Мойше был в рубашке, отчего мучился духотой еще больше.

         – Тропический Рак?.. М-м... нет, не кусается. Это не живой рак, а параллель. Как бы тебе объяснить?.. – Осип на миг умолк, посчитав, что залез не в те дебри. – «А-а, это ты, Ицик! – воскликнул Розенблатт влетевшему в комнату попугаю. – Какие новости, старина?» Попугай Ицик жил на свете тысячу лет, много знал, много видел, говорил на многих языках, включая иврит, английский и русский. «Я узнал, где спрятана вторая половина карты!» – наклонившись к самому уху Розенблатта, Ицик что-то прошептал. И вскоре старый пират шел по улицам ночного города к гавани.

         Солдаты в будке охраняли вход на причал. Храбрый Ицик влетел в сторожевую будку, и пока Розенблатт поднимал якорь и отшвартовывал корабль, Ицик летал и клевал солдат. Завидев, что один корабль уходит в море, солдаты кинулись к пушкам и стали по нему стрелять, но ядра падали в волны, не долетая. Лишь одно ядро прорвало парус, и Розенблатту потом пришлось его зашивать... 

         – А флаг там был? – снова спросил Мойше, подолгу не закрывавший рта, слушая эту историю. 

         – А как же! Обыкновенный пиратский флаг – череп и кости, такой же, как и на твоем корабле, – Осип указал на лежащий возле ребенка на столе корабль. – Но перед тем, как отправиться на остров за сокровищами, Розенблатту нужно было освободить своих друзей. Друзья-пираты томились в темном подвале, где ползали тарантулы и скорпионы, – тут глаза бедного Мойше раскрылись еще шире, и Осип про себя отметил, что про насекомых достаточно. – И вот, после долгих странствий, корабль причалил к берегу, где возвышалась тюремная башня. 

         – А там – сторож спит, и попугай Ицик у него вытащит ключи от подвала! – забежал вперед Арсюша.   

         – Да, сторож... – Осип бросил на сына недобрый взгляд.

         Арсюша понял, что сморозил что-то не то, и снова виновато опустил голову. День, надо сказать, у Арсюши выдался несчастливым: и в углу пришлось постоять, еще и корабль у него отняли и подарили Мойше.

         Время от времени он косился на корабль. Вид пластиковых пиратов в трюме, с таким тщанием засунутых им туда накануне, наполнял Арсюшино сердце неслыханным горем. Все же он строил планы по возвращению, если не корабля – с тем уже было покончено, он погиб для Арсюши безвозвратно, и как мальчик смышленый, он это хорошо понимал. Но на возвращение пиратов Арсюша все же надежды питал и собирался попозже обговорить этот щекотливый вопрос с мамой или напрямую с Мойше.              – «Тревога! Все сюда!» – закричал сторож, проснувшись и не обнаружив ключей от темницы. Охранники ринулись по винтовой лестнице вниз, но Розенблатт перед этим погасил все факелы в башне. Солдаты падали на ступеньках, набили кучу синяков, а освобожденные друзья-пираты сели на корабль и направились прямиком к астроному Вольдемару, у которого была вторая половинка карты...

         Духота уже становилась невыносимой, все сильнее кусали комары. Далеко в потухающем небе сверкнула тонкая голубенькая молния.

         – Похоже, сейчас начнется дождь. Окончание расскажу в другой раз. Всё, пацаны, из бухты вон, по домам! – отдал Осип команду.

         Мойше послушно поставил на стол чашку с мороженым. Слез со стула и, подойдя к Осипу, крепко взял его за руку, потянул к себе:

         – Идем к нам. Останься у нас. Живи с нами...


 ххх


         Была долгая воробьиная ночь: небо озарялось зигзагообразными молниями, прорезавшими тучи. Погромыхивал гром, приближаясь откуда-то издали, каждым новым ударом угрожая разразиться чудовищной грозой, со шквальным ветром, ливнем, поваленными деревьями. Однако и после очередного взрыва, гроза не начиналась, небо не проливало ни слезинки, лишь давило своей тяжестью, спрессовывая еще сильнее влажный горячий воздух.  

         Перепуганные, из-под колес стоящих машин выпрыгивали и прятались в новых местах бездомные кошки. На асфальтовых площадках перед входами в дома и на парковочных дорожках, освещенные фонарями, валялись мертвые цикады и пчелы. Порывы ветра все налетали и налетали,  раскачивая ветви деревьев и производя сильный шум...    

         Если для Эстер и для Арсюши у Осипа еще находились слова понимания, то Тоня для него словно пропала. Он не видел и не слышал ее вовсе. Исчезла Тоня, хоть и сидела сейчас напротив него на стуле, с пилочкой для ногтей. Пилочка ей была нужна, чтоб скрыть волнение.   

         – Я понимаю, все это неприятно, некрасиво и стыдно. Но ты даже с ним не поговорил. Арсюша уверяет, что не бил Мойше и не называл его... жидом, – преодолев неловкость, Тоня заставила себя произнести мерзкое для нее слово. – Во всем виноват Томас, это он бил. Арсюша стоял рядом. Он даже пробовал их разнять... – сказала она, приврав, впрочем, последнее. – Я запретила ему дружить с Томасом.  

         – Да-да, твой Арсюша ни в чем не виноват. Он невинный ягненок, почти святой. Бросили Мойше на землю и били его ногами. И кричали: «Crazy Jewish!» А твой Арсюша тут ни при чем.

         – Почему мой? Он – наш, понимаешь, наш, – твердо произнесла Тоня, и пилочка в ее руке сделала резкое движение полукругом по ногтю. 

         Твердая, волевая, всегда непреклонная, Тоня сейчас говорила с мольбой в голосе.

         Осип в какой-то миг словно очнулся. Увидел, наконец: перед ним сидит его жена, с которой они прожили десять лет. В соседней комнате спит его сын. Да, случилась неприятность – сын с другом оскорбили и избили соседского мальчика. Случай, пусть и незаурядный, все же не трагедия. С ребенком нужно поговорить, объяснить ему, что драться нельзя, обижать слабых тоже нельзя. Ну, и, разумеется, в доступных словах рассказать, кто такие евреи, христиане и т. д. Дабы вырос Арсюша хорошим мальчиком. Не жлобом. Не антисемитом. Не записным погромщиком.  

         Сверху, на втором этаже, жила шумная семья хасидов в четырех поколениях. Сейчас там пели веселые песни на идиш и иврите, разливали вино, ели халу, танцевали. Поскольку был Шаббат, а в Шаббат, пусть даже и душно, и молнии сверкают, и гром гремит, и дохнет саранча, пусть хоть потоп! – еврей должен радоваться. Такова воля Всевышнего, Он хочет видеть Свой народ с пятницы на субботу – веселым.

         А в другой квартире лежит в своей кровати Эстер и думает, как ей теперь жить. 

         То ли духота, то ли топанье над головой под раскаты грома, то ли вид осунувшейся и какой-то потерянной Тони злят Осипа; неведомая сила снова утягивает его куда-то.  

         – Всему виной твое христианство – кресты, иконы, весь этот кондовый «рашен» монастырь, насквозь пропитанный русским шовинизмом! Чего стоит один этот чудовищный «Закон Божий», – он кивнул в сторону лежащей на столе толстой книги в мягком сером переплете.

         Это был «Закон Божий» в изложении какого-то протоиерея Евтихия Чумкина.     

         – Пожалуйста, не читай больше моему сыну этот антисемитский сборник, где о евреях кроме того, что они жадные, хитрые и глупые, больше ничего не говорится, – продолжал Осип. – Это не изложение «Закона Божьего», а проповедь антисемитизма для быдла. Я – не православный, и не мое это дело. Но на месте истинных православных я бы этого иерея Чумкина и ему подобных – ремнем, по одному месту... – Осип потряс поднятым кулаком. 

         – Я согласна, это не самый лучший вариант толкования Библии, я куплю другой...         

         – Конечно, я сам виноват, что не занимаюсь Арсением. Не объяснил ему, что он – еврей, и если кого должны называть «crazy Jewish», то, в первую очередь, его самого.  

         Тоня хотела возразить, но он не дал ей и слова молвить.  

         – Ты этого не знаешь и никогда не поймешь. Ты ведь – р-руская. А я – жид, понимаешь, я пархатый жид. Ты не знаешь, что это такое, когда однокласснички на твоей школьной парте красным фломастером пишут «жидок», или когда в институте декан говорит тебе: «Твоя Родина не Россия, а Израиловка!»; или в армии, когда тебя избивают, якобы мстя за распятого Христа... А-а, что говорить!.. Ты постоянно упрекаешь меня в том, что я не люблю Арсения. Значит так: завтра я беру Арсения и иду с ним в синагогу, поняла? И сдам его в иешиву. Я не шучу... Вот твоей мамаше-антисемитке в Питере будет сюрприз, когда узнает, что внучок отпустил пейсы!

         Тоня молчала. Все обиды десятилетней давности, семейные склоки с их родителями, которые, казалось, давно забыты, всплывали с прежней силой.        

         – Да, да... Все думаю про Джеффа... – Осип заговорил вдруг тихо, устремив взгляд куда-то к потолку. – Самое ужасное заключается не в том, что я однажды не одолжил ему пятьдесят баксов. Это – ерунда, он все равно бы нашел деньги на наркотики. Но я всегда отказывал ему надеть мне тфилин. Сколько раз Джефф просил: «Идем, Жозеф, я тебе надену тфилин. У меня ведь в этом мире ничего нет: сын не мой, жена чужая, специальности никакой, родители от меня отказались. Но я хочу тебе сделать хоть что-то хорошее. Я вообще хочу сделать в этой жизни что-то полезное. Если я тебе надену тфилин, ты соединишься с Богом. И это будет моя благодарность тебе...» А я, дубина, отказывал... А-ах!.. Помню, когда я был в Израиле... – и он начал рассказывать о своей поездке в Израиль к родным. – В музее «Яд Вашем» есть зал в виде темного гранитного лабиринта. Идешь по нему, а чьи-то детские голоса в это время произносят имена детей, убитых в душегубках и крематориях. Звучат детские голоса, в зеркалах отражаются горящие свечи. Каждая свечка – в память загубленного ребенка. Сотни, тысячи свечей. Так страшно, что мороз по коже... Ты в то время была беременна, и я, помню, шел по этому темному коридору и представил себе на миг, что моего будущего сына тоже могли бы так... А-ах... 

         Махнув рукой, поднялся. Стянул футболку, снял шорты, брякнув металлическими пряжками, и направился к кровати.

         Тоня смотрела на него: его худая спина, чуть приподнятые кверху плечи, далеко выступающие лопатки. У Арсюши – отцовская осанка. И вообще, сын – в отца.

         И очень ей тяжело. Но, несмотря на все безумие, что Осип творит: на измену с этой отвратительной Стеллой, на то, что они не живут больше как муж и жена, что ей стыдно и больно, – несмотря на все это, он по-прежнему волнует ее. И она хочет быть с ним.  

         – Ты хочешь, чтобы я ушла? Забрала ребенка и ушла? – спросила она тихо.

         – Я ничего не хочу. Выключи свет. Я хочу спать, – буркнул он, радуясь и благодаря Тоню в душе за то, что она вслух сказала то, чего он сам так сильно хочет. 

         Щелкнул выключатель, и в комнате стало почти темно, если не считать бликов от цветной змейки, что бегала по монитору компьютера. 

         Тоня придвинула стул, смотрела в компьютере какие-то вэб-сайты. На самом же деле вспоминала...

         Впервые встретив Осипа на даче у подруги, она сразу расторгла помолвку со своим женихом – преуспевающим адвокатом. Ее родители не были от Осипа в восторге, особенно мама. Но Тоня пошла наперекор всем. Ей казалось непонятным, просто непостижимым, как можно такого Осипа не любить?.. За все десять лет замужества она ни разу не пожалела о своем выборе. Осип – такая же часть ее, как и Арсюша, они оба – ее мир, ее жизнь. Да, он долго и трудно искал себя. И сейчас, когда, наконец, все наладилось, когда он стал заниматься любимым делом – снимать кино, когда, казалось бы, самое время радоваться жизни... Все летит вверх тормашками. Неужели это крах семьи, крах всех ее надежд?.. А что будет с Арсением? Как он воспримет семейный разрыв?..    

         Тоня отхлебывала остывший чай. Было что-то механическое, неживое, от куклы, в ее движениях, позе, застывшем, без всякого выражения, лице, освещенном слабым светом люминесцирующего экрана...      


 Глава 10


         Стелла пряталась за каждым кустом, за каждым столбом, мелькала в машинах и метро. Она исчезла из Sea Gate как будто специально для того, чтобы возникать в каждом уголке многомиллионного города. 

         Фонарь в ее доме горел круглые сутки только в первую неделю после ее исчезновения, но потом чья-то бережливая рука стала выключать его, и Осип, каждый раз появляясь на ее крыльце перед закрытой дверью, с непонятным упорством снова нажимал кнопку выключателя, словно подавал сигнал мольбы: вернись, я жду...

         Ему мерещился ее мелькнувший сарафан за шлагбаумом у въезда в Sea Gate. Ее голова с подобранными кверху волосами плыла порой далеко за буйками, почти у самого фарватера. Осип нырял и плыл туда, к ней, не обращая внимания на свистки разгневанных спасателей, пока Стелла-русалка вдруг не исчезала в пене волн...

         Но чаще всего она появлялась в «Мандарине»...

         Относительно недавно построенный отель находился в самой гуще бродвейских театров, престижных бутиков и ювелирных магазинов. Бросив вызов аристократической старушке «Астории», юный толстосум «Мандарин» быстро стал местом самой безумной траты денег.

         Круглые сутки к зданию «Мандарина» подкатывали лимузины и «Мерседесы», там постоянно крутились журналисты и разного рода поклонники, в надежде взять интервью или получить автограф знаменитости.

         Для неофициальных встреч там появлялись и политики разного ранга, вплоть до экс-президентов и Самого – нынешнего хозяина Белого дома. 

         За несколько часов до приезда мистера президента, возле «Мандарина» появлялись черные машины с вашингтонскими номерами. Крепкие, аккуратно стриженые молодцы с крохотными наушниками блокировали один из подъездов к отелю. По мере приближения президентского кортежа их активность возрастала, повсюду беспокойно шныряли и ребята из внутренней вооруженной охраны отеля. Снаружи все успокаивалось только после того, как черный бронированный «Кадиллак» весом три тонны и стоимостью три миллиона долларов, шелестя шинами по бетонному покрытию, таинственно въезжал в громадный подземный гараж, тоже набитый охранниками.

         Как знать, как знать, где подчас решаются глобальные вопросы политики и экономики, – в Белом доме или в таких вот «Мандаринах»?..  

         Впрочем, президенты США, бывшие и нынешний, в «Мандарине» появлялись реже девочек легкого поведения. Реже, гораздо реже.

         Девушки жужжали вокруг отеля, как осы, привлекаемые долларовым медом. Эти прекрасные осы со сладким ядом жал слетались туда со всех концов Нью-Йорка и из других штатов. Красавицы в коротких юбках, футболочках, с татуировками на лодыжках вылетали из машин с пенсильванскими, массачусетскими, даже флоридскими номерами. Надев туфли на высоких каблуках, облизнув губы, устремлялись к дверям отеля, где швейцары услужливо отворяли им двери, засовывая в свои карманы полученные щедрые чаевые.      

         Девушек доставляли и в лимузинах разные фирмы по секс-услугам. В салонах лимузинов с затемненными боковыми стеклами звучала приятная музыка, девушкам там был предоставлен широкий выбор горячительных напитков. Кокаин для клиентов лежал в дамских сумочках вместе с презервативами и косметичками. Дверцы машин открывались, и стаи обворожительных ос, раскованных после принятого алкоголя и наркотиков, с жужжанием и хохотом летели в отель...

         Стелла мелькала в «Мандарине» на всех этажах. Выходила из лимузинов, приезжала сюда из других штатов, посещала гостиничные бары...

         Осип уже не снимал на камеру и не фотографировал. Больше ничто не привлекало внимание художника, и ничто не интересовало его.  

         Увы, не уберег его и иудаизм. Великий и всемогущий Господь, казалось, протянул руку спасения еще одному еврею Своего Дома: «Иди ко Мне, заблудший сын Мой. Войди в синагогу и разверни свиток мудрости Моей. Тогда ты узришь горные обиталища и обретешь землю обетования Моего...»

         Однако непостоянен и неразумен человек, многие бури и шторма бушуют в его сердце. Не видит, когда Господь хочет увести его от безумия. Нет же, хочется ему по своему давнему человеческому упрямству...        

         Как и грозился, Осип, правда, несколько раз сходил в синагогу, и Арсения взял с собой. Попытался сам припасть к истокам веры, еще и обратить сына в иудея. Облачившись в талес и в ермолку, угрюмо листал молитвенник в потертом переплете.

         Заглянул и в ту иешиву, где недавно работал Джеффри. Охотно согласился, чтоб там, в молитвенном зале, ему надели тфилин и прочитали молитву. Вежливо поблагодарил за приглашение приходить туда каждый день, до первой звезды, и надевать тфилин, чтобы, как гласит традиция, установить контакт с Богом. Пообещал приходить. Но больше так и не пришел...   

         Потом наступил сентябрь, начались занятия в школе. Ничего не объясняя, Тоня сложила вещи и, забрав несчастного, убитого горем, Арсюшу, вернулась в их квартиру в Бруклине.

          А Осип остался один в Sea Gate.

         Разъехались, значит. Развалилась семья...


 ххх


         Тихо в зале Оперативного центра охраны гостиницы. Изредка пищат поставленные на подзарядку батарей рации.

         На электронных часах на стене все четыре черные цифры, мигнув, сменились на 02:00. Два часа ночи, стало быть.

         Сверху сквозь вентиляционные отсеки льется в зал прохладный воздух. Изредка поскрипывает кресло на колесиках, когда Осип откидывается назад на его высокую спинку.    

         Второе кресло рядом – пусто. Уолтер, стало быть, у Лизы. 

         Все экраны подключены к видеокамерам отеля. 

         Единственный экран выбивается из общего фона – Стелла. Стоит, прислонившись к дверному косяку. Смотрит перед собой, щурясь от солнца, левая часть ее лица освещена сильнее. Без сережек. Волосы как бы небрежно, но со вкусом взъерошены, кончики сомкнутых губ едва приподняты в улыбке. Правда, улыбка грустная, с оттенком обреченности. Хороший снимок, схвативший суть.    

         Осип сумрачно глядит на тот экран со Стеллой. Его белая рубашка подчеркивает черноту его небритых щек. Потом смотрит на другие экраны, там ничего интересного – жизнь отеля. Там для Осипа все мертво, как в склепе. «Мандарин» – большой склеп на манхэттенском кладбище.  

         Он нажимает кнопки, переключает несколько видеокамер с лестничных клеток на холл. На часах – 02:17. Щурит воспаленные глаза. Движущийся силуэт какой-то девушки на одном из экранов расплывается в контурах. Резь в глазах становится невыносимой. Он достает из кармана брюк пластмассовую бутылочку с острым носиком. Выдавливает из нее последние «слезки» и, даже не вытерев влагу, ручейками стекающую по щекам, снова пялится на тот экран.

         02:21 на электронных часах. Прошла еще одна минута. Он увеличивает изображение идущей по коридору девушки, подвинув рычажок на панели. Проверяет, не включена ли по ошибке в его ноутбуке записанная им когда-то видеосъемка. Нет, это не видеоролик. Стелла! Она здесь, в отеле! Пришла по вызову!    

         Осип встает со стула, медленно подходит к хромированному оружейному сейфу. Нажимает кнопки секретного кода, затем проводит по щели электронного приемника своим пропуском с микрочипом. 

         02:29. Тихо в зале Операционного центра. Тихо и совершенно пусто. Ни души.

         …– Open the door! Откройте, полиция! – Осип колотит кулаком в дверь номера.

         Не открывается, заперта дверь номера 218, где уже почти полгода обитает очень богатый господин. Странный он чрезвычайно. Зачем же, спрашивается, тратить такие большие деньги – две тысячи долларов в сутки! – за номер, когда на столь долгий срок гораздо экономней снять самую роскошную квартиру в городе. Но почему-то не желает этот загадочный господин экономить деньги, а желает жить широко. А сколько за полгода в двери этого номера, помимо уважаемых политиков, вошло девушек, сколько, по выражению Уолтера, этот старый пердун здесь спустил денег на секс и кокаин, – у-у-у, одному только Богу известно...    

         – Get out! Прочь! – Осип вломился в отворенную дверь, отстраняя сухонького плешивого старичка в трусах. – Где она?! 

         Не зная, куда ринуться, застыл на миг. Услышал непонятный звук за одной дверью. Она там! Ворвался в просторную ванную, где сверкало огромное джакузи, а из золотистых кранов в ванну наливалась вода, взбивая высокую белую пену. Осип сорвал с вешалок банные халаты, вышел из ванной, ударив дверь ногой.    

         В спальне стянул с широченной кровати одеяло. Затем рывком раздвинул шторы. Открыл стенной шкаф, где рядами, как в магазине «Century 21», висели мужские костюмы, плащи и шубы. Швырнул на ковер несколько костюмов.               

         Приблизился вплотную к старику, который с безучастным видом, словно ничего не происходило, сидел в гостиной за столом в одних трусах и ел себе яблоко.

         – Where is she?! Где она?!

         Не дождавшись ответа, Осип со всей силы толкнул старика. Тот рухнул со стула и скрючился на полу.

         Осип вышел из номера. И вдруг увидел... себя, идущим по коридору в номер 218.

         Он попятился назад, закрыл за собой дверь. Стоял, затаив дыхание, держа в руке взведенный пистолет. В дверь постучали.  

         – Кто там? – спросил он и рванул дверь на себя. Ударом пистолета сбил с ног какого-то типа с рацией в руке.

         – Сволочь! Убийца! – Осип запрыгнул на этого мужчину и стал бить его кулаком по голове, пока не увидел кровь на своих руках.

         – Где она?! Где она?! – орал он по-русски, вбегая обратно в номер.  

         Снова очутился в ванной, смел со стеклянной полки какие-то бутылочки и флакончики. Залез – прямо в обуви и одежде – в воду, тыкал в пену пистолетом, как багром:

         – Тварь! Стерва!..

         …Кто-то сильным направленным ударом, что аж в голове хрустнуло, выбил пистолет из его рук и выпущенным пушечным ядром повалил его: 

         – Ты что, парень?! Совсем спятил из-за этой девки?! – Уолтер сидел сверху на распластанном Осипе, крепко ухватив его за волосы и вдавливая его лицо в пол в каком-то коридоре.

         Осип хрипел и не мог понять, где находится и что с ним. Не знал, что же сейчас произошло в самом деле, а что ему привиделось.

         А Стелла тем временем тихонько выскользнула из номера 218, где пряталась за одной из штор...


 Эпилог  


Прошел почти год.

...До обеда гуляли в парке. Потом сели в машину и поехали домой.

         – Отдам Мойше тот свой старый компьютер, мне он все равно больше не нужен. Загружу туда детские программы, пусть играет, – Осип нажал рычажок «поворотника», и машина въехала на шоссе. – Кстати, все те Арсюшины игрушки, что в ящиках под кроватью, тоже нужно отдать Мойше. Арсюша для них уже вырос.

         – Ну, плюшевых леопарда и зайца я бы все-таки оставила. Арсюша еще иногда ими играет, – мягко возразила Тоня, взглянув в зеркальце на опущенном перед собой козырьке, где отразился спящий на заднем сиденье Арсюша.

         Поджав к себе согнутые в коленках ноги, весь перекосившись на одну сторону, мальчик словно собирался сделать что-то важное и срочное, и тут вдруг заснул, свесив голову и раскрыв рот с выбежавшей слюнкой. 

         Осип притормозил, машина шла на высокой скорости, а впереди – поворот. За поворотом открывался вид на залив.

         Дорога, влажная от апрельских дождей, вела к мосту Верразано. С левой стороны, на холмах, еще не тронутые листвой, темнели деревья, справа по реке в порт шли океанские лайнеры.    

         – Что, дождался, режиссер? – улыбнувшись, спросила Тоня. 

         Еще только апрель, а на ее лице у носа и на щеках высыпали мелкие веснушки, придавая важной серьезной Тоне вид девочки, где-нибудь на даче или в деревне под Питером. 

         Осип улыбнулся в ответ: кто еще, кроме Тони, может так искренне порадоваться его успеху – приняли сценарий и дали деньги на его будущий фильм! И кто еще, кроме Тони, простил бы его...        

         – Похоже, на неделю придется съездить в Бостон, отснять там кое-какой материал. Не знаю, как уложусь в такие короткие сроки: часовой документальный фильм – и за три месяца. Могу не справиться.

         – Справишься, не бойся. А что твой Ник, согласился с тобой работать в этот раз?

         – Пока еще нет. Думает. Ему вроде бы предложили выгодный контракт в одном театре.  

         – Ну и не надо, обойдешься без Ника, – Тоня поправила в ногах разъехавшиеся складки плаща.

         Машина неслась по шоссе, изредка подскакивая на дорожных вмятинах. Вдали виднелся выступающий далеко мыс Sea Gate. Отсюда этот мыс казался темной безжизненной полоской... Чайки на камнях, пенистые волны, крабы...  

         Тоня включила магнитофон, и в салоне зазвучала музыка из «Пер Гюнта». Волшебная музыка, знакомая еще с детства.

         Еще раз взглянув в зеркальце на спящего сына, Тоня свободно откинулась в кресле.

         Слушала скрипки, флейты и контрабасы. Мелодия то ускорялась, неслась вихрем, возносилась вверх, нарастала, в бешеном ритме стремилась все дальше, выше, выше... То вдруг после звонкого удара литавр падала вниз, где ныла одна-одинехонькая несчастная скрипка, где уныло и глухо бил барабан, где обрывалось все в могильной тишине. Но потом тягучая сумрачная мелодия снова постепенно переходила в таинственную и нежную, вызывающую слезы, слезы примирения и вечной надежды... 


 ххх


         – Мне нужно в машине поменять масло, – сказал Осип, открывая заднюю дверцу машины.

         На сиденье уже продирал глаза Арсюша.

        – Мистер пират-Розенблатт, подъем, выгружайся! Сегодня вечером расскажу тебе, где пираты спрятали найденные сокровища. Только не мучай маму, договорились? Ладно, Тонч, вы идите домой, а я поехал. 

         Приблизительно через полчаса его «Бьюик» остановился в районе Бруклин Хайтс.            

         Времени было еще предостаточно.

         ...Осип брел по знакомым улицам, где тянулись аллеи старых платанов, некоторым из них, наверное, лет пятьдесят, а то и все сто. Мимо них, еще тогда молоденьких саженцев, ходили герои его фильма. Здесь, за пьянство и бродяжничество, больной туберкулезом, был арестован будущий корифей американской драматургии О`Нил; Уолт Уитмен ходил по этим домам, предлагая бесплатно всем свой сборник «Листья травы», а его не пускали на порог; в том кафе Артур Миллер писал пьесу «Тяжелое испытание», за которую потом был потянут в суд по обвинению «в нелояльности Америке»; а из того дома «скорая» увезла умирающего от разрыва сердца Иосифа Бродского...

         Хорош этот район ранней весной, но прекрасен он в мае, когда распускаются орхидеи и акации, когда прохлада и тень от деревьев, от старых особняков, от темных в витражах костелов. Все дороги ведут к реке.

Есть такие места, знаете, где сразу, еще толком не понимая, что к чему, чувствуешь там себя дома, будь то Васильевский остров в Петербурге или Бруклин Хайтс в Нью-Йорке. Потому-то и решил Осип снимать здесь свой первый фильм, в месте, так напоминавшем ему родной Питер...

…………….............................................................................................................

         – Да, сэр, семнадцатый номер, – портье, в черном ношеном костюме, с бабочкой на шее, протянул Осипу ключи.  

         – Спасибо, – ответил Осип, надевая колечко с ключами на указательный палец. – Я тут, знаете ли, жду одного гостя, знакомую. Она должна подъехать к четырем часам.

         – Ноу проблем, сэр. Я вам сообщу об ее приходе, – сказал портье. – Желаете что-либо заказать в номер?

         – Нет, спасибо. Где здесь лифт?

         ...Осип полулежал на кровати в плаще, ноги в чуть промокших туфлях касались пола.

         На трюмо лежала брошюрка со списком оказываемых в этой гостинице услуг. Шторы и окна были прикрыты, поэтому шум с улицы сюда едва проникал.      

         «Четверть пятого. Однако. А еще обещают сервис по высшему разряду, мол, доставка с точностью до минуты». Он достал мобильник, водил пальцем по экрану, спускаясь по списку, пока не нашел нужный номер под странным названием «Эск Серв». Решил было туда позвонить, как вдруг тишину пронзил трескучий звонок гостиничного телефона.  

         – Сэр, к вам гость. Мисс Мэри. Пусть войдет? О`кей, – сказал портье, и уже глуше, обращаясь к визитерше: – Входите, мисс. Номер семнадцать, на втором этаже. 

         ...Она отступила на шаг, попятилась к двери.

         – Стой! Не бойся! – Осип схватил Стеллу за руку. – Мне ничего от тебя не надо. Я тебя не трону, – он силой затянул ее в номер и закрыл дверь. Провернул ключ в замке и спрятал ключ в кармане.

         – Что?! Ты охотишься за мной?! – но, увидев, что бояться его сейчас нечего, она вдруг расхохоталась.   

         На ее губах лежал свежий толстый слой лиловой помады, на ресницах было столько туши, что они чуть ли не слипались. К распущенным волосам сбоку была приколота красная бабочка. От Стеллы исходил весьма ощутимый запах алкоголя, который не могли перебить даже ее терпкие духи.  

         – А я все думала, что это за клиент-идиот, согласный платить такие бешеные бабки за секс и в таком дешевой, вонючей гостинице? Теперь все ясно. Ну что, приступим, дорогой?

         Она легко расстегнула молнию своей рыжей кожаной курточки, отороченной беличьим мехом:  

         – Ты расценки и условия сервиса знаешь?

         – Да. Кстати говоря, ты опоздала на пятнадцать минут.

         – Сорри, задержалась, по очень важному делу. Была на съемках, ха-ха-ха! – расхохотавшись и глядя ему прямо в глаза своими злыми, ненавидящими глазами, спустила с плеча шлейку платья: – В любые места. Только с презервативом. Время пошло. Если нужно, есть «Виагра» и кокаин, – спустила шлейку с другого плеча и привычным движением начала стягивать платье вниз по бедрам. 

         Осип отошел назад, сел на кровать:

         – Я не знаю, не знаю... – бормотал он растерянно, словно находился где-то далеко, не в номере этого дешевого отеля.

         Вдруг решительно поднялся, подошел и со всей силы стиснул ее в своих объятиях:

         – Я... Я хочу сказать тебе... Я хочу проститься с тобой. Наверное, мы больше никогда не увидимся, я не буду тебя преследовать. Я хочу сказать... если я в чем-то виноват... – безуспешно он пытался подобрать нужные слова, все так же крепко стискивая Стеллу.

         Она пыталась вырваться, давила его кулаками в грудь, била коленями, даже укусила за плечо через плащ. 

         – Не надо... Не надо... – повторял он.

         Она, наконец, сдалась. Замерла. Через несколько минут сделала вдруг легкое движение, будто прижалась к нему:

         – Я больна СПИДом.

         Он молчал. 

         – Я блядь и наркоманка.

         Он по-прежнему молчал.

         – Из-за меня овердознулся Джефф.

         Осип начал гладить ее по голове, как ребенка:

         – Моя бедная девочка. Моя хорошая...

         Она не шевелилась. Едва дышала, чтобы не спугнуть этот миг нежданного, случайного счастья...


                                                                                                       2012 г.

















КОРОНА АННЫ

 Новелла 

 1


 Стив работал полицейским в одной больнице Нью-Йорка, в должности помощника начальника больничной охраны. Ему было сорок два года. Женат никогда не был и детей не имел.  

 Он родился в Нью-Йорке и вырос в этом городе. Его родители – потомки немецких иммигрантов во втором поколении – практически полностью ассимилировались в американской культуре. А Стив считал себя американцем, хоть и помнил, что в его жилах течет немецкая кровь. 

 Он был привлекательной наружности, видный, правда, несколько склонен к полноте. Лицо с правильными, но простоватыми чертами. Взгляд светло-серых глаз выдавал в нем человека умного и наблюдательного.

 Работа в больнице не требует особой выправки и того полицейского лоска, что имеют копы, патрулирующие центральные улицы Манхэттена. В этом отношении Стив не был исключением: его униформа сидела на нем слишком свободно, даже мешковато.   

 Но походка у него – живая, энергичная. По натуре человек открытый, Стив и в манерах был открыт. Без повода не хмурился, любил шутку, порой смеялся до того громко и сильно, что сотрясалась его массивная грудь и плечи. Эпикуреец, он мог охотно посидеть с приятелями в баре за бокалом эля и хорошим стейком.

 В полицию его привела не страсть к погоням и стрельбе. Не какие-то скрытые садистские наклонности или желание наслаждаться властью. Отнюдь нет.

 Его родители хотели, чтобы сын пошел по стопам одного из них: его мать работала учительницей в школе, отец – менеджером в супермаркете. Стив выбрал специальность администратора. Но, получив диплом и недолго поработав в одной фирме, убедился, что административная работа не для него. Задумался, чем же заняться. Решил стать полицейским. Помимо приносимого материального достатка, служба копа согласовывалась с его понятиями о пользе и долге. 

 С детства мама приобщала его к истории средневековья, к эпохе рыцарства, крестовых походов и возвышенной любви к Прекрасной Даме, ради которой рыцарь готов на любые страдания, даже на смерть. Представления о чести, впитанные с детства, тоже повлияли на решение Стива стать полицейским.

 Он, правда, не искал себе приключений и опасностей. Закончив Полицейскую академию, сначала служил рядовым копом, патрулирующим улицы в разных районах города, а последние семь лет – в больничной охране, что его вполне устраивало.  

 В больнице, конечно, тоже порой случаются ЧП: у кого-то украдут кошелек, кто-то из пациентов или их родственников в сердцах накричит на врача, воришки пытаются что-то утащить из припаркованных на стоянке автомобилей. 

 Больше всего хлопот – от отделений Психиатрии и Скорой Помощи («ER»). В «ER» – понятно: туда привозят людей со всего города: подобранных на улице, избитых, пьяных, попавших в аварии. Немудрено, что там всегда нужно быть начеку. В Психиатрическом отделении – тоже, нетрудно догадаться, спокойствия не жди.       

 В целом, однако, работа полицейского в больнице не опасна. Пистолет, хоть и имеется, но из кобуры за семь лет Стив его ни разу не вынимал, как и никто из его коллег в этой больнице. Наручниками, правда, несколько раз воспользоваться пришлось.

 Во время смены Стив проверяет наряды, расставляет патрульных, составляет графики дежурств. Словом, несет службу. С подчиненными ровен, даже, скорее, с ними запанибрата.   


                                                 ххх


 На вопрос, почему не женится, Стив полушутя отвечает, что, «как порядочный человек, должен сначала выплатить долги за дом и машину». От предложений познакомить его с «классной девочкой» всегда отказывается. 

 Во время ланча или после работы идет к озеру, что в старом парке, неподалеку от больницы. Озеро находится в низине, туда ведут узкие петляющие дорожки. По склонам, среди догнивающих пней и трухлявой коры, бегают белки. 

 Стив несет пакет с хлебом. Свежим, купленным в бакалейном магазине возле парка. Пользуясь тем, что на нем полицейская форма, проходит свободно в тех местах, где стоят знаки, запрещающие вход обычным посетителям. Парк – старый, повсюду оползни, часто падают, обламываясь, тяжелые сгнившие ветки, а то и целые деревья.  

 Стив спускается к берегу, к месту, выстланному замшелым булыжником. Сдвинув за спину на поясном ремне кобуру с пистолетом, садится на корточки.

Рассекая ряску, к нему тут же плывут лебеди. В стае около десяти птиц, случается, несколько из них улетают на другое озеро, неподалеку отсюда, а иногда и с того, другого, озера «соседи» прилетают сюда.

 Стив отрывает кусочки хлеба от ломтя и бросает, приговаривая: «Плыви сюда... бери еще...» Птицы хлопают крыльями, иногда дерутся за упавший в воду кусок. А хлеб тем временем размокает, от него расходится белесая муть. Более всего достается уткам, которые тоже стараются поживиться. Хоть они мелкие и проворные, лебеди все же не впускают уток в свои владения, отгоняют их меткими ударами клювов.

 Кормить лебедей – любимое занятие Стива. Пожалуй, ничто в жизни: вкусная еда, компания приятелей, езда на новой машине – не приносит ему такого наслаждения, как это, казалось бы, малоинтересное занятие – кормить птиц. Здесь, у озера, он забывается. Улетает мечтами – то ли в неведомое будущее, то ли в далекое прошлое... 

 Будучи еще ребенком, Стив всегда ждал прихода субботы. Не только потому, что – выходные и не нужно идти в школу. Под конец недели в супермаркете, где работал отец, оставался непроданный хлеб. Почти весь багажник отцовской машины был заполнен упаковками того хлеба.

 Отец брал Стива с собой; мама, если была свободна, тоже присоединялась к ним. Еще звали с собой и соседскую девочку – Джейн. Все вместе ехали на канал.

 На канале, у причалов, стояли рыбачьи корабли и прогулочные катера. Там было шумно: рыбаки продавали только что пойманную рыбу, веселая публика всходила по трапам на яхты и катера. А на противоположном берегу было малолюдно, тихо.

 Отец вынимал пакеты с хлебом и давал их детям. Сразу же со всего канала к ним неслись лебеди и чайки.

 Родителям отходили в сторонку. Отец курил, мать что-то ему рассказывала, поглядывая, как Стив и Джейн бросают птицам кусочки. Дети следили за тем, чтобы ни один лебедь не остался голодным. Соревновались, кто бросит дальше и кто сумеет накормить лебедя с руки. И ничего на Земле не было и не могло быть прекрасней: яхты, мосты, родители. Лебеди. Джейн...

 Она была королевой, Прекрасной Дамой, а он – ее верным рыцарем. Ланселотом. Или Зигфридом.

 Иногда мимо них проплывала семья лебедей: белые родители и два сереньких лебеденка между ними. Стиву тогда было лет шесть-семь, но в этой проплывающей семье птиц он словно видел отражение своего желанного будущего: они с Джейн поженятся, и у них будет двое детей. И вода этого канала всегда будет чиста, и с причала будут уходить в океан корабли, и лебеди отсюда никогда не улетят...  


                                                        ххх


 Стив потерял свою мужскую силу в двадцать три года. (В этом случае можно употребить слово – импотенция, но уж слишком оно отвратно в своей беспомощности, слишком по-медицински безжизненно.) Это произошло в один день, неожиданно.

 Они по-прежнему встречались с Джейн, хоть жили уже в разных концах Нью-Йорка. Имели, разумеется, интимную близость. Собирались пожениться, когда закончат учебу и устроятся работать. Он не изменял ей и – не сомневался – Джейн тоже была ему верна.

 Но в одно утро Стив проснулся с ясным пониманием, что его мужская сила исчезла. Что как мужчина, в сексуальном отношении, – он абсолютно бессилен. И никаких объяснений, почему это случилось и за что он так наказан, не было. Ему сразу стало очевидным и то, что это бессилие у него – не временное, не на день или неделю, а надолго, быть может, на всю жизнь. 

 Обращался к врачам. Принимал таблетки, делал тесты, проводил утомительные часы за различными упражнениями. Ходил и к «знахаркам», покупая у них разные травы. Пробовал искусственно себя возбуждать: смотрел порнографию, несколько раз сходил в стриптиз-клуб. Ничего не помогало.

 Все это можно было скрывать от друзей и состарившихся родителей. Невозможно это было скрыть от Джейн. Они расстались. Не сразу – приблизительно через год после того, как это случилось.

 И для Стива рухнули надежды иметь крепкую семью, детей. Четыре лебедя на водной глади: заботливые родители, а между ними – несмышленые лебедята... Не будет этого никогда! Некому будет ему читать книжки про рыцарей. Не гладить ему волосы дочери, сидящей у него на коленях. Не целовать по ночам жаркую Джейн. Все это похоронено в душе Стива...

 Из коллег, разумеется, никто не понимал, почему этот веселый, благополучный полицейский не женится и зачем ходит в старый парк кормить лебедей. Его родители умерли, так никогда и не узнав про беду сына.

 Он обвыкся, приспособился к такой своей участи. Конечно, можно его упрекнуть в том, что его веселость и открытость – не натуральны, что он носит маску весельчака, под которой несчастный человек скрывает от всего мира свою трагедию. Все же его добродушие – естественное, случившееся его не озлобило, не превратило в лицемера или в завистника чужого счастья.


                                                        2       


 Однажды в осеннем парке Стив встретил молодую женщину. Он кормил птиц. Но почему-то, против обыкновения, некоторые из лебедей, схватив кусочек-другой, отплывали от него, устремляясь куда-то. Стив повернул голову и увидел на берегу, в осоке, крохотную женщину в светлом плаще, с распущенными черными волосами. Она тоже бросала птицам крошки.

 – Не знал, что у меня появился такой серьезный конкурент, – пошутил он, подойдя к женщине, складывая вчетверо уже пустой целлофановый пакет.

 – А я вас тут видела в прошлый раз. Но вы были так заняты, что меня не заметили, – прозвенела она в ответ.

 На вид ей – лет тридцать. Но сказать наверняка про ее возраст было трудно – в ее необычайно белом, с правильными чертами лице было нечто таинственно ускользающее. Во взгляде темно-карих глаз странным образом соединялись и тревожная застенчивость, и дерзость, и доверчивость. Ощущение неопределенности возраста женщины усиливала ее маленькая, исполненная удивительной грации, фигура.

 – Меня зовут Анна, – она протянула ему свою белую ручку, и Стив накрыл ее своей ладонью, как лапой. – Неподалеку отсюда я даю уроки балета в одной студии. После урока прихожу сюда. Здесь очень красивое место, напоминает мне Россию, – сказала она, и Стив понял, какой акцент звучит в ее английской речи. – А когда увидела здесь вас, то и вовсе перестала бояться ходить в эту глушь. Вы – такой большой, такой сильный, еще и полицейский, с пистолетом...

 Она разломала в ладошке последний крекер и, размахнувшись, бросила в воду. И в одном ее движении – взмахе руки, когда Анна вся изогнулась, превратившись в существо, состоящее не из костей и мышц, а ветра и воды, было столько пластики, что Стив замер.


 ххх


 Они часто встречались у того озера. Анна стояла там же – в нише из осоки, а Стив на камнях. Приветствовали друг друга.

 Когда весь хлеб и печенье были отданы птицам, вместе возвращались обратно, в шум города. Порою путь преграждала толстая ветка, рухнувшая от старости или ветра. Тогда Стив отодвигал ветку в сторону или приподнимал ее над головой Анны. Сделав грациозный книксен, она проходила вперед.    

 Анна закончила в Санкт-Петербурге балетную школу, потом танцевала в Мариинском театре. Быстро сделала карьеру от второй солистки до примы. Затем по контракту поехала в Японию и пять лет работала в токийском театре «Империал». Полгода назад очутилась в Нью-Йорке, где у нее тоже был контракт в театре «Метрополитен», но что-то сорвалось. Поэтому сейчас у нее получился как бы незапланированный творческий отпуск: она дает классы в одной балетной студии. Ее продюсер оказался либо бестолковым, либо непорядочным, и ей теперь приходится многие свои дела устраивать самой, попутно занимаясь поиском нового продюсера.

 Относительно балета Стив не был силен. Правда, в школе несколько раз под Рождество их всем классом водили на «Щелкунчика». Родители порой брали его с собой на постановки во время сезонов Американского театра балета. Видел он и «Лебединое озеро», и «Жизель», и «Дон Кихота». Кстати, на «Лебединое озеро» и «Жизель» ходил не раз – с Джейн. 

 Теперь, когда он шел рядом с Анной, слушая ее рассказы о создании балетов, об Анне Павловой, в честь которой она была названа и которая была ее божеством, Стив воскрешал в памяти те дни, когда любил Джейн, когда сидел с нею в партере театра, ожидая поднятия занавеса...    


ххх


 Анна делилась с ним своими планами. У нее дома много бесценных картин и антиквариат. Она хочет создать в Нью-Йорке своеобразный музей, вернее, Храм Искусств. Собрав эти ценности по всему миру, привезла их в США. Но здесь связалась с какими-то «недобрыми» людьми, которые ее обманули, отняв часть коллекции, и она теперь пытается все вернуть.     

 Людей Анна делила на две категории – добрых и недобрых. Сначала Стив полагал, что в ее английском словаре просто не хватает слов для более разнообразной характеристики, но вскоре убедился, что дело не в ее английском. Анна действительно различала людей только таким образом и жаловалась на свою наивность, которая всегда ей внушает, что человек лучше, чем он есть на самом деле. 

 – О, из-за своей наивности я столько натерпелась! – признавалась она, подхватив с земли длинную, тонкую ветку и проделывая ею ловкие движения, словно шпагой. Руки у нее, несмотря на грациозность, были достаточно сильными. – Меня и грабили несколько раз, и обманывали с контрактами, и писали обо мне в журналах и газетах всякую чушь... – очутившись рядом со  Стивом, она вдруг привстала на цыпочки и легонько коснулась кончиком ветки его плеча.    

 – Вы сейчас будто бы исполнили ритуал посвящения в рыцари, положив шпагу мне на плечо, – пошутил наблюдательный Стив, когда Анна отбросила ветку в сторону.

 – Вы угадали. Вы кем хотите быть – Зигфридом или Дон Кихотом?  


 ххх


 Стив не имел ясного ответа, зачем ему эта связь. Не раз хотел прекратить эти встречи. С женщинами он не имел близких отношений уже почти двадцать лет. Он не балетоман. В Россию в ближайшее время не собирается. Зачем же ему встречаться с Анной, которая, сама того не ведая, растравливает его душу, будит в ней какую-то тоску?..       

 Но каждый раз, давая себе обещания больше с ней не видеться, не мог дождаться ланча. Несся в бакалейный магазин, а потом с пакетом хлеба – к озеру...

 И вот Анна пригласила его к себе. Ее квартира находилась в престижном районе Манхэттена. Квартира состояла из трех огромных, как залы, комнат.

 В одной зале были собраны картины, скульптуры и различные антикварные ценности. Всего так много и в таком беспорядке, что создавалось впечатление склада. Другая комната была оборудована под зал для упражнений. Там находилось зеркало на всю стену, станок; на полу были разбросаны циновки. Третья комната – спальня, но туда Анна войти ему не дала.

 Она заварила чай и, с его согласия, капнула в заварник несколько темных вязких капель из какой-то бутылочки. На поднос положила орехи и сухофрукты.

 – Я ожидал, что вы будете меня угощать русской водкой с блинами. Или суши с саке, – пошутил Стив, садясь в кресло, скрипнувшее под тяжестью его крупного тела. Он был в штатском – джинсах и свитере.         

 За окнами темнело. Они пили чай. Стив ел изюм с орехами, но предпочел бы сейчас хороший стейк. 

 Анна – в черных рейтузах, босиком, в белой навыпуск рубашке.  Рассказывала о балете – об Анне Павловой, которая сто лет назад первой из великих русских танцовщиц гастролировала в Америке, а потом со своей труппой отправилась в Японию. 

 – Не поверите, в Японии о тех ее гастролях помнят и поныне. Японцы умеют хранить традиции, у них ничего не пропадает. Они даже сохранили корону Лебедя, которую когда-то специально изготовили для Анны Павловой. В этой короне Павлова потом исполняла свою знаменитую партию «Умирающего Лебедя», – она вдруг умолкла и устремила на Стива пристальный взгляд своих чуточку раскосых глаз. Будто бы пыталась определить, какой степени доверия он заслуживает.

 Стив слушал ее вполуха. Он не вникал в подробности гастролей столетней давности известной русской балерины. Но когда Анна, сказав о короне Лебедя, умолкла и в комнате возникла странная тишина, Стив наморщил лоб и сам в ответ почему-то пытливо посмотрел на нее. Вдруг понял, что сможет рассказать этой женщине о своем скрываемом от всего мира горе, – не иметь семьи, не знать радости супружества и отцовства. Она – эта чужая и далекая ему женщина – будет единственной на Земле, кто узнает его тайну. Далекая и чужая – она, в то же время, кажется ему родной. Роднее его собственной души...

 – Сейчас я вам что-то покажу, – прошептала Анна и, словно змейка, сползла со стула.    

 Исчезла из комнаты и через миг уже стояла перед ним. На ее дрожащих ладонях лежала филигранной работы корона с белыми перьями. Золотая проволока была соединена концами в невидимых спайках, обруч был инкрустирован меленькими рубинами. 

 Стив хотел было взять корону, но Анна отпрянула. 

 – Не трогайте! Вы же ее сломаете! – воскликнула. – Мне эту корону Анны Павловой вручили в театре «Империал», в знак высшего признания балерины. Ее нельзя продавать ни на каких аукционах, нельзя никому дарить. Она вручается лишь на время лучшей балетной танцовщице, а потом снова возвращается в Японию.   

 Стив недоуменно пожал плечами, потер бритую мясистую щеку. В общем-то, он ничего и не собирался делать с этой короной, хотел только получше ее рассмотреть. Но раз нельзя – значит, нельзя.

 А спустя час, допивая третью чашку чая, рассказал Анне о своей беде. Он даже не покраснел, хотя боялся, что предательская краска стыда зальет его лицо. 

 – Да, я вас понимаю. Все это непросто... – после недолгой паузы Анна неожиданно улыбнулась. – Я вас вылечу. В Японии я узнала много различных рецептов, как сохранять молодость и как побеждать любые болезни. Я и сама, признаюсь по секрету, употребляю некоторые из них, чтобы сохранять себя в отличной форме, – она взяла в свою руку пальцы правой ноги и легко, без всякого усилия, подняла распрямленную ногу. – Я вас вылечу, не переживайте.


 3


 Стив не надеялся, что Анна сможет его излечить. Почти не надеялся. Он уже давно перемучился ожиданиями и не верил в свое исцеление. Когда-то он ознакомился с огромным количеством литературы по этому вопросу, истязал себя различными, самыми варварскими, методиками и, по истечении стольких лет, смирился.

 С Анной же поделился не в надежде, что она поможет ему чем-то конкретным. Просто с нею ему все казалось естественным, и любые тайны выглядели бы ложью, притворством.

 Но когда Анна с такой легкостью пообещала его вылечить, Стив понял, что надежда никогда не умирала в его сердце. В нем снова пробудились самые разные чувства, страхи. Он словно затаился в ожидании. Оставаться копом-весельчаком в кругу коллег ему теперь давалось с большим трудом. 

 Анна предлагала ему различные лекарства. Сначала небольшие, размером с орех, желтые шарики – гормоны уссурийского тигра. Потом – темную тягучую жидкость в серебряной рюмке – настойку из печени змей, омолаживающую весь организм. (Эту горчайшую настойку Анна, кстати, тоже пила.) Потом – тонкие кислые на вкус палочки – высушенный экстракт из кишок каких-то птиц. Все это она покупала в специальных магазинах Нью-Йорка, а кое-что заказывала из Японии.

 Стив все принимал, как велела Анна. Преодолевая брезгливость, пил змеиные настойки и жевал тигровые гормоны. Чувствовал на себе благотворное влияние этих диковинных средств: энергия постоянно приливала, с тела ушел лишний вес, исчезла недавно появившаяся одышка. Спал он крепким сном, всего лишь по пять часов в сутки, но просыпался всегда бодрым. Незримая сила налила его мышцы крепостью. Коллеги отмечали, что у него даже голос стал звонче.

 Во время ланча он по-прежнему спускался к старому озеру. Шел по заснеженным дорожкам. Порою выпавший снег таял в тот же день – нью-йоркские зимы крайне переменчивы – и парк быстро превращался в котлован, заполненный талой водой.  

 Анна сюда приходила уже редко: она подписала контракт с новой студией, находившейся от этого парка далеко.

 Все у Стива было превосходно: работа, лебеди, пышущее здоровьем и энергией тело. Но мужской силы так и не было. Он попробовал смешивать средства, что давала ему Анна, с «Виагрой» – никакого эффекта. Все та же мертвенность. 


 ххх


 О своей личной жизни Анна ему рассказала скупо: была замужем, но недолго, и развелась. Умоляла Стива не расспрашивать ее о «том семейном кошмаре».    

 Зато о балете могла говорить, не умолкая. Спохватившись, как хозяйка, наливала гостю еще зеленого чаю и спрашивала, не голоден ли он. И если Стив деликатно отвечал, мол, да, немного голоден, предлагала сухофрукты.

 Балерины, как известно, соблюдают строжайшую диету. Весьма озабочены тем, чтобы на тело не наплыл ни один грамм жира, чтобы суставы и мышцы обладали гибкостью ивовых прутиков, а кожа была натянута и эластична. Поэтому из их рациона удалено все жирное, сладкое, калорийное. Короче, остается только зеленый чай, и сухофрукты, и вареный на пару рис.

 – В «Лебедином озере», в том варианте балета, который мы сегодня имеем, очень мало общего с его первоначальным замыслом, с тем, как это было в оригинале у великого Чайковского, – говорила Анна. В белом трико, она сидела на полу в позе лотос, положив руки на колени. – В современном варианте как? Там – лебедь-Одетта была когда-то обычной женщиной, но ее заколдовали, и она ждет, чтобы ее полюбил мужчина. Тогда она сможет расколдоваться и опять станет женщиной. Короче, у нее почти все в порядке, только лебединые крылья ей мешают вступить в законный брак. А у Чайковского все гораздо глубже! У него Одетта – фея, фея в облике лебедя. Фея не мечтает о браке с земным мужчиной. Фея – это птица, это красота, это свобода!.. – Анна вдруг взмахнула руками и приподнялась так, словно какие-то невидимые струи подхватили ее. – Фея всегда тоскует по земной жизни. Но ее трагедия в том, что столкновение с земной жизнью для нее опасно. Человек, с его страстями, плотью, злым эгоистичным сердцем, не выдерживает связи с прекрасной феей, – Анна отвела руки далеко за спину, соединив пальцы между собой. – П-фф...

 – По-моему, в «Лебедином озере», в самом конце... – промямлил Стив, не будучи уверенным, что правильно помнит финал этого балета.

 – Там все заканчивается хорошо, хэппи-энд! – помогла ему Анна. – Колдун погибает, Одетта и Зигфрид целуются, она уже не лебедь и может спокойно выходить замуж. А каков был финал по Чайковскому? Там... – Анна вдруг вся как-то внутренне съежилась, ее и без того большие глаза расширились и почти перестали моргать.

 Порой наступали такие минуты, когда Анна, ведя малозначительный, по мнению Стива, разговор, вдруг сжималась, внутренне напрягалась, будто бы испытывая в душе неизъяснимый ужас. В такие минуты и Стива, обладающего от природы здравомыслием, тоже охватывало темное чувство страха и ожидания чего-то гибельного...

 – Он сорвал с нее корону... А когда с феи-Лебедя срывают корону, она лишается своего царства. Она тогда попадает в мир людей, в этот страшный холодный мир... – Анна неожиданно поднесла к лицу ладони и затрясла головой. – Нет, нет... это ужасно, ужасно...

 Стив недоуменно смотрел на эту хрупкую странную женщину. Молча крутил часы на растяжном металлическом браслете. Между прочим, часовая стрелка приближалась к XII, пора домой. Весь вечер проболтали о балете. А он-то собирался поговорить о его ситуации. Ведь ничего ему не помогает, ни-че-го. И как долго ждать? Или, может, вообще отказаться от этой затеи? Зачем себя снова подвергать мучениям – надеяться, прислушиваться к своему телу после каждой выпитой рюмки с настойкой, после каждой съеденной пилюли, из каких бы зверей или птиц она ни была? Не лучше ли вовсе уйти от этой русской балерины, которая сейчас сидит перед ним, как безумная, обхватив свою голову, отчаянно вздрагивает и шепчет какие-то заклятия? Даже ни разу не спросила, помогают ли ему ее лекарства! 

 Ее волнуют полузабытые истории каких-то фей из фольклора. 

 Эгоистка! Ничего не видит, кроме себя, ни о ком не думает, кроме себя. Живет в мире только своих грез и своей славы!

 На стенах ее квартиры – только ее портреты и фотографии: в костюмерной и на сцене, на приемах и фуршетах, с букетами роз во время вручения призов, в аэропортах, посольствах! И никого другого на этих картинах и фотографиях: ни ее родных, ни друзей – только она!..


 4      


 Однажды Анна пригласила его в одну из самых престижных танцевальных студий Нью-Йорка, на конкурс. Она там – в жюри, к тому же и сама исполнит номер. 

 С этого выступления, по ее словам, начинается ее возвращение на большую сцену после творческого перерыва. Ее новый продюсер заключил контракт с Американским театром балета, а летом она отправится на гастроли в Бостон и Вашингтон. На вопрос Стива, почему на конкурсе она будет исполнять аргентинское танго, Анна ответила, что любая профессиональная балерина танцует не только классические балетные партии, но и народные танцы.  

 …Вечером Стив сидел в баре той студии, пил коктейль с такими же, как и он, приглашенными.

 Начался конкурс. Сменялись танцоры. Им аплодировали – то густо, то жиденько. Фотографы и телеоператоры ходили по залу, направляя на исполнителей объективы. Анна в паре с каким-то мужчиной стояла за столиком жюри, раздавала танцовщикам комплименты и делала им замечания.

 Стиву было скучно. Он уже томился и жалел, что пришел.

 Но когда зазвенели струны гитар, когда ударили клавиши рояля, и на сцену вбежала Анна в черном облегающем платье, из разрезов которого выныривали ее белые гладкие ноги, когда замелькала ее белоснежная спина, окаймленная вырезом платья, когда поплыла по воздуху ее тонкая шея, несущая изящную головку с подобранными кверху и стянутыми в тугой узел волосами...

 Там-та-та... Она ходила по сцене в сопровождении худенького партнера, совсем еще мальчика, который служил ей только для опоры. Нет же, она не ходила и не носилась по сцене, нет! Она рассекала воздух своим молодым жгучим телом. Она звала, томилась, взрывалась страстью. То проползала черной змеей между ног юноши, оплетая его и вися вниз головой, сдавливала его горло своими змеиными ногами, то, упав на пол, через миг опять взлетала за его спиной...    

 Музыка стихла, и танец закончился. Но публика молчала, боясь нарушить витающее в зале очарование. И только после того, как Анна сделала книксен, зал взорвался...

 Ожидая Анну, Стив зашел в уборную. Там мужчины, открывая краны над раковинами, отрывая салфетки от бумажных роликов, не умолкали. Будто пьяные, не понимая, что с ними происходит, забыв о всяких приличиях, говорили только про танец Анны. Все признавались, что были крайне возбуждены ее танцем, что в штанах у них было «железно» и что такого сильного влечения никогда не испытывали прежде – ни к своим женам, ни даже к любовницам.   

 Стив тоже мыл руки, рвал салфетки, поддакивал, хохотал. 

 Проводив Анну домой, помог ей занести в квартиру цветы и снять шубу. Наговорил ей кучу комплиментов. Вдруг признался:

 – Когда вы танцевали, я почувствовал... Впервые за столько лет мне захотелось женщину...   

 Ничего не говоря, Анна прошла вперед, в «танцевальную» комнату. Покусывала ноготь большого пальца, что делала только тогда, когда требовалось принять какое-то важное решение. Стив повесил свою куртку и последовал за ней.  

 – Я знала, знала, что вас может исцелить только Красота, – тихо сказала Анна, приоткрыв раму большого окна, и в комнату подуло мартовским ветром. Затем подошла к Стиву. – Но... я должна вам сказать, что... Я не могу любить мужчин. Я могу их только жалеть, могу для них танцевать. Но я не вступаю с ними ни в какую интимную связь. Может, когда-нибудь, в будущем, я и смогу их любить, как женщина. Но пока... Обещайте, нет – клянитесь, что никогда не прикоснетесь ко мне без моей воли.  

 В знак согласия, он сжал ее маленькие ручки в своих ладонях. Услышал ее взволнованное дыхание на своем лице. Видел, как вздымается ее маленькая грудь под вечерним платьем. 

 – Я вам верю. Верю, как никому никогда не верила до сих пор. Вы добрый и благородный. Вы – рыцарь. Помните, как я когда-то вас посвятила в рыцари там, в парке? Кстати, я тогда не шутила, и то посвящение было настоящим. Я еще потребую от вас великих подвигов, – она засмеялась и, словно пылинка, отлетела от него. – Больше ни о чем не спрашивайте. Главное – помните о клятве.   

 Исчезла в спальне, а Стив сел на пол.

 Он думал о том, что за все время их знакомства никогда не испытывал к Анне никаких влечений. Да, он не мог иметь с женщинами половой связи, но влечение к ним порой ощущал, – какой-то болезненный огонек слабенько пробегал по его жилам. К Анне же никогда не испытывал и этого. Даже когда она делала перед ним разные упражнения, растяжки, шпагаты, ходила перед ним в неплотно запахнутом кимоно, когда наклонялась и выгибалась, когда он порой видел ее груди под отошедшими краями футболок, ее ноги в трико, открытые выше колен, – ничто не вызывало у него желания. Более того, ее тело почему-то даже иногда отталкивало его, оно казалось созданным из какой-то сырой органической массы, скажем, глины.  

 Но сегодня вечером там, в студии... Эта сырая масса превратилась в огонь. И этот огонь побежал по всему телу Стива, распаляя каждую его клеточку. Голова его кружилась, как после виски. Он ощутил, что может обладать женщиной... 

 Анна вышла из спальни. В белой пачке и белых чулках, на голове – корона. Подойдя к ящику музыкального театра, выбрала музыку. И когда зазвучала мелодия, Анна встала на пальцы и медленно, вся трепеща, поплыла... 

 ...– Нет! No! – кричала она, пытаясь вырваться из его рук. 

 Он рвал на ней одежду, осыпал поцелуями ее плечи. Уже ничего не соображая, расстегнул пояс своих брюк. Куски белого разорванного шелка, порванные бретельки мелькали перед его глазами, словно в тумане. 

 – Нет! Нет! – кричала Анна, царапая его лицо и пытаясь вырваться.

 Он злобно отвел ее руки и сдернул корону с ее головы.

 И в этот миг вся комната вдруг наполнилась белыми хлопьями. Стиву сначала почудилось, что это ветер вдул в окно снег. Но замелькали перья, и красные клювы, и перепончатые лапы.

 ...Зашумели деревья, завыл ветер. Грязный снег летел на дорожки старого парка и на озеро. Но там, в парке, лебедей не было, ни одного.  

 А лебеди сейчас били Стива крепкими клювами. Били в шею, в спину, пытались выклевать ему глаза.

 Наконец он выпустил Анну и, закрыв окровавленное лицо руками, перевернулся на спину. Подтянув согнутые ноги к животу, издал чудовищный вопль:

 – А-а!..

 Вскочив, ринулся прочь. Отмахиваясь от птиц, которые неумолимо преследовали его своими ударами, вплоть до самых дверей.


 5


 Неделю Стив не выходил на работу, пока раны не затянулись. Потом коллегам соврал, что якобы в одном баре, где он пил пиво, возникла пьяная драка, он попытался усмирить дебоширов, но получил удар в лицо разбитой бутылкой. Расспросы на этом закончились.

 А Стив... пустился во все тяжкие. Его помолодевшее тело, неустанно извергающее энергию, требовало удовлетворения всех потребностей. Особенно – плотской. Он жаждал женщин. Как будто хотел наверстать все упущенное за двадцать лет.

 Он был упоен своим мужским могуществом, и, казалось, никакая сила теперь не сможет ослабить его. Во время уикендов ночи проводил в клубах для джентльменов; там уводил в темные углы не одну, а сразу двух, а то и трех стриптизерш. Приглашал их и к себе домой, где они занимались с ним любовью и покидали его квартиру с полными карманами денег.

 Произошло, правда, нечто странное: лебеди в том старом парке стали его бояться. Стоило ему показаться на берегу, на тех камнях, с пакетом хлеба, как вся стая срывалась и с тревожным клекотом уносилась прочь.


 ххх


 Через некоторое время Стив познакомился с Дилией, работавшей менеджером в той же больнице, в отделе Медицинской документации. 

 Дилии было тридцать пять лет, в больнице она появилась недавно. Американка итальянского происхождения, она была чертовски обаятельна. Среднего роста, с широкими бедрами, покатыми плечами и налитыми грудями, красивая форма которых легко угадывалась под ее шелковыми блузками. Но наибольшую прелесть имели ее сочные губы и большие, подобные двум черным маслинам, глаза.

 Коллеги-копы, глядя Дилии вслед, вздыхали и часто отпускали шуточки, начинавшиеся со слов: «Если бы она мне дала...».

 Однажды их увидели вместе, выходящими из дверей больницы: Стив что-то громко рассказывал, жестикулируя, а Дилия смеялась.

 Они казались созданными друг для друга: оба видные, красивые, устроенные. У Дилии была своя вилла на Статен-Айленде, доставшаяся ей от родителей. Год назад она развелась с мужем. По ее словам, то замужество с самого начала было неудачным, выбор был сделан неверно. Но пять лет, прожитых в неудачном браке, несмотря ни на что, многому ее научили: сбили с нее спесь, заставили быть более внимательной к другим, не быть такой упрямой и такой эгоисткой, как раньше.

 В скором времени Стив уже проводил все уикенды на ее вилле, где был бассейн, тенистый сад, на мангале запекался лосось. Налив себе красное вино, Дилия ложилась в шезлонг и глядела, как Стив плавает в бассейне.

Она лежала на солнце, как спелая блестящая маслина, упавшая с ветки на полосатую ткань шезлонга. Ее прекрасное тело источало нежнейший аромат, и этот пьянящий аромат хотелось вдыхать день и ночь...

 Они были действительно созданы друг для друга, и, наверное, в те дни на всей Земле не было людей, счастливее их. Их тела сами тянулись друг к дружке, желая снова и снова отдаваться и отдавать, всего и всю себя – без остатка. 

 Ураган страсти, однако, постепенно спадал. Уже больше времени они проводили в прогулках, занимались садом, ходили в кино.

 Дело шло к помолвке. Стив уже купил обручальное кольцо и через месяц собирался сделать Дилии официальное предложение, подарить ей кольцо в Лас-Вегасе, где они забронировали номер в гостинице. Для Дилии это не было тайной, она даже сказала Стиву, кольцо с каким камнем хотела бы. Добавила при этом, что тоже, как и он, надеется, что первой у них родится девочка, а вторым – мальчик.

 У Дилии были связи в администрации больницы. Она начала хлопотать, чтобы Стив получил место начальника охраны, – их босс собирался на пенсию.

 Про Анну Стив не вспоминал. Старался вычеркнуть ее из своей памяти. Первое время после случившегося его мучили страхи и по ночам преследовали кошмары. Но стриптиз-клубы, девицы и, наконец, любовь к Дилии заглушили тот тонкий голосок.                                   


  6


 Однажды во время смены он вышел из «дежурки» проверить посты. Прошел по этажам, здороваясь с персоналом и механически улыбаясь посетителям.

 Набрав секретный код на электронном приемнике, направился в отделение Скорой Помощи. Ступил шаг и... попятился назад, спрятавшись за одной из колонн. Краем глаза видел, как мимо него, в сопровождении двух рослых санитаров, прошла крохотная женщина в светлом халате, похожем на ночную рубашку. И только когда все трое – санитары и женщина – скрылись, Стив перевел дыхание.

 Вернулся обратно в «дежурку». Там, у мониторов, сидел молоденький, недавно нанятый на службу полицейский. Стив сел к нему спиной, за свой стол. 

 Анна... Лебеди... Корона... Откуда-то из глубины, словно со дна уснувшего темного озера, стали подниматься и возникать перед его глазами образы: захлопали белые крылья, и полетели пушинки, и белый шелк балетной пачки тихо зашуршал возле самых его ушей. И Анна, вся трепеща, шла на пальцах своих божественных ног...

 Стив зажмурил глаза и накрыл уши ладонями, чтобы не слышать этого шороха шелка, разрывающего ему сердце, и не видеть этих парящих тоскующих птиц.

 Развернувшись в своем кресле, он подъехал поближе к мониторам. Нажал на пульте кнопку под надписью «Psych ER» (Психиатрическая скорая помощь), не сомневаясь, что Анна именно там. И мрачно уставился на экран.

  ...Анна ходила по небольшому помещению. То приближалась к стойке, где сидела дежурная медсестра, то зачем-то трогала кресло-каталку, на котором пациентов, привязанных ремнями, оттуда увозят в сумасшедший дом. 

 Медсестра вышла из-за стойки и, подойдя к Анне, стала размахивать перед нею рукой, указывая на одну из палат. Видимо, требовала, чтобы Анна ушла туда. Анна вдруг начала подпрыгивать перед ней.   

 – Во дает! Баба точно – crazy (сумасшедшая), – усмехнувшись, промолвил сидящий рядом со Стивом молодой коп. Он тоже глядел на монитор.

 Стив поднялся и молча вышел.      

 В отделение Психиатрической Скорой Помощи попасть было непросто. Железная дверь туда открывалась только изнутри, с помощью секретной кнопки, вмонтированной под столом дежурной медсестры. Над дверью висела видеокамера.   

 Стив нажал кнопку звонка. 

 В небольшом помещении Психиатрической скорой помощи стоял резкий запах лекарств и хлорки. Из одной палаты вылетали вопли, там кто-то бил в стену кулаками.

 Со Стивом поздоровался медбрат, идущий в палату с заряженным шприцем в руках. Дежурная медсестра за столом разговаривала по телефону. На приветствие Стива, пошевелила в ответ пальчиками.

 Он заглянул в одну из палат. Там пусто. Затем открыл дверь в соседнюю палату и сразу вошел туда.

 Анна сидела на кровати, отрешенно глядя в потолок. Перевела на Стива свой взгляд. Лицо ее даже не изменилось. Лишь глаза сузились, словно она не могла разглядеть, кто перед ней. Но вот, вздрогнув, как от легкого удара, запричитала:

 – Мне плохо... Плохо...

 Стив решительно взял Анну за руку и увлек за собой. Подошел к перегородке, где стоял вернувшийся медбрат, а медсестра продолжала разговаривать по телефону.

 – Открывай дверь, – сказал он медбрату, стараясь сохранять внешнее спокойствие.

 – Открыть дверь? А она тебе зачем? – медбрат кивнул на Анну, безропотно стоявшую рядом со Стивом. 

 – Она идет со мной. Так надо. Открывай дверь.

 Медсестра, видя, что происходит что-то неладное, положила трубку телефона:

 – Стив, что случилось? Куда ты ее ведешь?

 – F..ck you! – Стив вдруг выдернул из кобуры пистолет и навел на медбрата. – Открывай дверь!

 Медбрат попятился назад, не сводя перепуганных глаз с черной маленькой дырочки в стволе пистолета.

  – Он сумасшедший… – прошептала медсестра, нажимая секретную кнопку, чтобы открыть дверь.


 ххх


 Стив увез Анну в своей машине далеко от больницы, к тому каналу, где когда-то в детстве кормил лебедей.

 Ничего не осталось от того живописного места. Ныне там царил упадок: сначала в районе построили многоэтажки для бедноты, потом там появились склады для горючего и пункты по приему вторичного металла. Район быстро пришел в упадок. Стив не был в этом месте, пожалуй, лет десять.

 Он припарковал машину. Заглушил мотор и открыл дверцу, где сидела Анна. Всю дорогу они молчали. 

 Так же, молча, пошли к воде по валунам. На валунах, зацепившись, трепетала на ветру оборванная леска, в темных щелях валялись пустые бутылки от водки, между которыми бегали крысы. Стив шел первым по камням, потом спустился на илистый берег у воды. Следом за ним спустилась и Анна. Прошли к кустам неподалеку.

 Стив сел на бревно. Смотрел на неподвижную гладь залива, из которой торчал нос затонувшего катера.

 Он пока не хотел думать о последствиях своего поступка в больнице. Наверняка, его разжалуют. Может, и вовсе погонят из полиции. Но сейчас это было неважным.

 Он хотел многое сказать Анне. О том, что, причинив ей зло и расставшись с ней, он был несчастен так, как может быть несчастен только последний, отчаянный убийца. 

 Несколько раз он раскрывал рот, но спазм душил горло. 

 – Вот и встретились, – произнес он, наконец.

 – Ты украл, украл мою корону! – вдруг закричала Анна. – Мне ничего не надо! Забери у меня все картины, драгоценности, деньги, только верни корону! Верни, верни!.. – упала на землю. – Ты можешь меня спасти... – на коленях подползла к нему.

 Стив взглянул на нее и вдруг увидел перед собой... обезумевшую старуху с растрепанными волосами и дряблой кожей лица!

 – Если ты откажешься от своей мужской силы, то я снова смогу танцевать. Но тогда ты не сможешь иметь близости с женщиной, не будешь иметь семью... – она затряслась. – Ты должен на это согласиться! Только согласись, скажи «да», и я спасена! Ты должен, ты же рыцарь!..

 Он бережно поднял ее с земли. Крепко и ласково, как только мог, обнял. Поцеловал в лоб. И так же медленно разжал кольцо своих рук, словно выпуская ее на свободу.

 – О`кей, – сказал странным, едва ли не веселым голосом и отступил назад.

 ...Перья, перья. Крылья и клювы. И пух. И ликование... Лебеди, прилетев из-за мыса, кружили вокруг Стива и Анны, целуя их своими клювами, касаясь их нежными перьями.

 Стив плыл в шорохах и шелесте, в предчувствии спасения мира красотой этой бессмертной балерины… 

 За хлопаньем крыл он не слышал сирен двух полицейских машин, остановившихся возле его припаркованной машины, номера которой уже были объявлены в розыск.

 Открыв глаза, он увидел перед собой Анну. Она – вечно юная, в золотой короне и балетной пачке, стояла, положив на свою взволнованную грудь скрещенные тонкие руки. Влюбленная в себя с такой безумной силой, что не видела ничего вокруг...

 Не видела ни заходящего солнца, ни луны. Не видела, как улетели лебеди. Не видела и того, как Стив ушел за валуны. Вытащил из кобуры пистолет, вложил ствол себе в рот и нажал курок.   


                                                                                              2012 г.








ФАВОР ИЛИ БАБУШКИН ВНУК


Повесть

 Глава 1


 Нью-Йоркский аэропорт «Кеннеди». Знаменитый JFK. Суета, чемоданы и сумки на колесиках, объявления о вылете и посадке. Кому возвращаться домой, кому – дом покидать. Кому встречать, кому –  расставаться. Одним – слезы радости, другим – печали. Неискоренимое, пока существует род человеческий, стремление к перемене мест, к странствиям. А вдруг что-то там, за океаном? За горной грядой? За облаками?..       

 Все одеты по-весеннему – апрель на дворе.  

 Участок израильской авиакомпании «Эль-Аль» огорожен синей лентой. Меры предосторожности. У входа – двое молодых мужчин из службы безопасности авиаперелетов, проверяют документы. Взяв у Натана его американский паспорт и билет, смерив его взглядом, начали задавать вопросы:

 – Зачем и к кому вы едете? Вы бывали в Израиле раньше? Почему у вас открытый билет?

 По мере нарастания вопросов, Натан догадался, что сейчас так легко не отделается. Отвечал с предельной ясностью:

 – В Израиле жили мои родители и сестра. Пять лет назад они уехали в Канаду. В Израиле, в доме престарелых, осталась моя бабушка. Недавно она перенесла операцию. Вы понимаете, да? Почему у меня открытый билет? Потому что не знаю точно, сколько там пробуду: может, неделю, может, месяц.

 – Вы – не американец, не так ли?

 – Да, я родом из Литвы. Еврей, но мой родной язык – русский. Еще говорю по-литовски и, как вы успели заметить, по-английски.

 – О`кей, о`кей. Кем вы работаете?

 – Я не работаю. Вернее... Я – писатель.

 Он умолк. С чего вдруг он так распинается перед этими двумя самовлюбленными индюками, изображающими из себя суперагентов? Ведь понятно – он им не понравился. И все тут. А уж к этому, первому, чувству обычной человеческой неприязни, порою ошибочно принимаемому за профессиональное чутье, можно добавить и целую груду рациональных объяснений.

 А, может, и вправду – есть что-то подозрительное в этом худощавом, невысоком мужчине сорока лет по имени Натан Армель? Одет, впрочем, обычно и по сезону: в джинсах и куртке. Черные густые волосы зачесаны назад. Но какой-то он не такой. Хоть и улыбается не нагло, не во весь рот, а как-то по-доброму, даже печально. Но очень странная задумчивость на его лице, какая-то отрешенность во взгляде его серых глаз. И без шапки. 

 – Знаете ли вы какие-либо еврейские праздники? 

 – Разумеется, знаю: Пасха, Ханука, Йом-Кипур.           

 – Что вы знаете про Йом-Кипур?

 – Вы, ребята, экзаменуете меня по иудаизму? Может, позовем сюда еще и раввина? – он провел пальцем по своему тонкому носу с горбинкой. Хмыкнул. «Все, сейчас они мне устроят». 

 И был совершенно прав. Вскоре, раздетый по пояс и босиком, стоял на резиновом коврике в каком-то подземном бункере знаменитого аэропорта. Сотрудники службы безопасности тщательно проверяли все его карманы, ощупывали подкладку куртки, даже пряжку ремня, рылись в его багаже. 

 «Приключения начались уже в аэропорту. Символично» . 

 Однако все обошлось, у него не нашли ни бомбы, ни пистолета. Извинившись за причиненный дискомфорт, пожелали счастливой дороги.  

 Зарегистрировав билеты, он остановился возле таможни. Там, у подковообразных металлических детекторов, общее волнение достигало своего пика. Там – и последние поцелуи, и слезы, и прощальные взмахи рук. Бог ты мой! Сколько маленьких и больших трагедий разыгрывается на этом пятачке таможни, в Нью-Йоркском аэропорту «Кеннеди», как, впрочем, и в любом другом международном аэропорту?!..  


 Глава 2              


 В Израиле до этого он бывал дважды, короткое время гостил у родных. В последний раз – пять лет назад, перед их переездом в Канаду. Зачем летел в этот раз? – Действительно навестить бабушку Лизу, которая недавно сломала шейку бедра и перенесла операцию. Должна была лететь мама, но сестра Светка в Канаде только-только родила третьего ребенка, страдала от сильной послеродовой депрессии, и мать с отцом ей были нужны в помощь. Поэтому мама попросила Натана слетать в Израиль и «морально поддержать бабушку». Предложила оплатить дорогу и нашла через знакомых квартиру, где ему остановиться.          

 Он согласился. Почему бы нет? В Москве недавно была издана его третья книга, в Нью-Йорке готовился к печати его второй сборник, в английском переводе. Он только что закончил свой последний роман. Требовался отдых. Нужно было отвлечься, обдумать новые работы.   

 Была еще одна деликатная, но весьма серьезная причина для этой поездки. Его жена Аня не могла забеременеть. Не получалось. Не первый год пытаются, столько потрачено нервов, денег! Ходили по разным врачам, Аня перенесла две легкие операции, которые тоже ничего не дали, и без которых, скорее всего, можно было бы обойтись. Делала различные тесты, принимала таблетки. Безрезультатно. Врачи сами толком не знали, в чем причина ее бесплодия.   

 Сделали попытку искусственного оплодотворения, которая съела больше половины их сбережений. Опять впустую. Оставался последний вариант: тоже искусственное оплодотворение, но в пробирке, по самым последним технологиям. Однако такая процедура в Штатах стоит очень дорого и гарантий никто не дает. А в Израиле, говорят, для граждан страны такое делают бесплатно. 

 Аня, при всей своей любви к Америке, где выросла (родители привезли ее в Штаты, когда ей было семь лет), узнав, что в Израиле  бесплатно делают искусственное оплодотворение, была готова и на переезд. Натан четкого мнения на этот счет не имел. Но согласился еще раз поехать в гости и разузнать там все на месте.

 Словом, все как-то соединилось, сошлось в пользу этой поездки.    

 А что насчет Елизаветы Марковны, которую Натан почти всегда называл – бабой Лизой, и крайне редко – бабушкой? Хотел ли действительно ее навестить? Честно говоря, нет.

 Он считал, что баба Лиза никогда не дарила внуку своей любви, которую он заслуживал. Вот так бывает: единственный внук, которого назвали в честь ее погибшего мужа. В детстве, вроде, был хорошим мальчиком, с кудрявыми волосиками и ямочками на щеках.    

 Но почему-то баба Лиза ни во что не ставила его ямочки и кудряшки. Всю свою любовь отдала своей младшей внучке. Для Светки у бабы Лизы находились самые нежные слова – и «изюминка», и «бусинка».

 Как-то баба Лиза подарила внучке рояль, новый, немецкий. Сама водила ее в музыкальную школу. Когда Светка исполняла на рояле Моцарта или Шопена, дома перед гостями или в музыкальной школе на концертах, баба Лиза почти всегда плакала. Долгое время Натана раздражали эти ее слезы умиления. Быть может, потому, что сам он музыкального слуха не имел, на музыкальных инструментах не играл и во время этих концертов сидел где-то в углу.

 Но однажды, во время одного такого концерта, баба Лиза вдруг обратила к нему свое лицо и как-то странно посмотрела ему в глаза. С таким выражением, что Натана пробрала дрожь. Почувствовал, что не игра «изюминки», а божественные звуки Шопена коснулись ее души, встревожили в ней что-то тайное, быть может, вернули в прошлое или приоткрыли что-то в будущем. Наверное, целую вечность она смотрела на Натана, даже не вытирая слез со своих напудренных щек. Этот день не забыть.

 Концерт, однако, закончился, звуки стихли, слезы на щеках бабы Лизы высохли. Жизнь побежала дальше, своим чередом.   

 Можно попытаться объяснить и с точки зрения психологии, почему в сердце Елизаветы Марковны было так мало места для внука: он ей напоминал ее первого мужа, и не только внешне.   

 Дед Натан тоже был из категории «ищущих». Выучился на архитектора, но почему-то всерьез увлекся театром, даже поставил какую-то пьесу. Театр, однако, закончился двадцать второго июня сорок первого года. Через два дня в Вильнюсе начались расстрелы евреев, еще стихийные, а уже через неделю в Понары поехали набитые евреями грузовики, охраняемые автоматчиками...           

 Елизавета Марковна успела уехать с четырехлетней дочкой (будущей мамой Натана) за день до оккупации Вильнюса, а ее муж остался. Хоть и мог уехать вместе с ней. По ее словам, он собирался организовать подполье и воевать. Романтик!

 Упоминая своего первого мужа, Елизавета Марковна всегда печально и, как казалось Натану, с некоторым укором качала головой. Порой называла его «несерьезным, непутевым человеком». Мол, кому была нужна его смерть? А согласись он уехать с нею. Может, тогда бы уцелел...

 Интересно, что еще с детства, ничего не зная ни об иудаизме, ни о Каббале, утверждающей, что возвращаются и вселяются в новые тела души тех, кто по какой-либо причине не смог исполнить свою миссию на земле, Натан всегда чувствовал в себе присутствие некоего другого, – чьей-то иной, очень родной, но все же не его собственной души. С годами, правда, это чувство стало притупляться...

 Так вот, возвращаясь к психоанализу: Натан-внук напоминал Елизавете Марковне ее «непутевого» первого мужа, которого она, несмотря на свои последующие два брака, продолжала любить. Два ее других мужа были людьми «путевыми», положительными: один – замначальник таксопарка, второй – директор ателье по пошиву одежды. Оба умерли относительно рано, от болезней. И бабе Лизе, словно преследуемой злым роком, пришлось трижды овдоветь. За несколько лет до эмиграции в Израиль она познакомилась и съехалась с отставным полковником артиллерии, ветераном войны, весь китель в орденах. Но дети полковника уезжали в Америку и утащили папу с собой, несмотря на все его мольбы оставить его с «Лизочкой».   

 Она никогда не снимала золотого перстенька с маленьким рубином с безымянного пальца левой руки. Как вдова. При всей своей любви к ювелирным украшениям, будучи в новых браках, никогда больше не носила обручального кольца. И взятую себе фамилию деда Натана тоже не меняла. И свадебную их фотографию всегда держала в рамочке, на видном месте. И никаких других фотографий с «путевыми мужьями» Натан никогда у нее не видел.  

 Внук Натан в глазах Елизаветы Марковны тоже был несерьезным и непутевым. На такого нельзя положиться. Такие либо бессмысленно погибают, либо попадают в тюрьму.          

 Она извечно подозревала Натана в умыслах совершить что-то неблаговидное. Как будто отодвигала шторку его души и заглядывала внутрь: «Ну-ка, ну-ка, сейчас посмотрим, что там за чертовщинка». Отдадим ей должное: всегда безошибочно угадывала, когда внук симулировал болезни, чтобы пропустить школу, когда (как бы сказать помягче) заглядывал в родительские кошельки и находил там «лишнюю» мелочь, в каких «нычках» прятал сигареты. Все это его чертовски раздражало. Такая слежка! Такая подозрительность! 

 Когда в девяносто первом крохотная Литва вырывалась из Советской империи и по старой брусчатке Вильнюса пошла бронетехника, а Вильнюсский ОМОН и снайперы на крышах по приказу из Москвы открыли огонь по мирным жителям, баба Лиза примчалась в дом и стала требовать, чтобы родители немедленно заперли все двери и окна: «Он же пойдет к телебашне и там погибнет! У него есть оружие, он где-то прячет оружие!» – кричала она, как всегда верно угадав планы Натана, тогда второкурсника университета. Насчет оружия, правда, ошиблась, где он мог его взять? Но к телебашне пошел... 

 А может, причина их взаимной нелюбви в том, что они с бабой Лизой из разных миров? Натан – друг свободных муз, а Елизавета Марковна – бухгалтер – слуга холодных цифр. Сытый голодного, как говорится.  

 В любом случае, в своем сердце Натан всю жизнь носил обиду на бабу Лизу. И оттого, что бабушка осталась одна в Израиле, в доме престарелых, за собой никакой вины не чувствовал. Она ведь столько отдала не ему, а внучке: помимо любви – и квартиру ей свою, когда Светка вышла замуж, и деньги ей всегда подбрасывала, и помогла Светке поднимать на ноги ее детей. И рояль.  


 ххх  


 Бабу Лизу он, конечно, проведает. Но более важно – разузнать про возможность для них с Аней иметь ребенка. Ведь все не так просто: придется получить израильское гражданство, оформить медстраховку, найти больницу, где такое делают, – детей в пробирках. А как быть с жильем? С работой? С языком? Неужели снова куда-то ехать, все начинать заново?           

         Вот так: одному Бог дает детей, другому нет. У Светки уже третий родился, причем незапланированный. В каждой стране – по ребенку: первый – в Литве, второй – в Израиле, третий – в Канаде. Аня же на что только ни согласна, чтобы стать матерью. А не дает Бог. 

         ...Не так давно они с ней вошли в кабинет очередного акушера-гинеколога, известного в Нью-Йорке специалиста в этой области.  Даже не выслушав их до конца, врач-светило придвинул к себе лист бумаги и калькулятор. И погнал стучать по кнопкам, говоря, за какую процедуру даст скидку и на сколько процентов, а за какую – скидку не даст. И все записывал цифры столбиком, складывал, вычислял проценты. А столбик рос, рос, становясь колонной, и линзы очков знаменитого врача поблескивали. 

         В конце приема вручил им лист с окончательной суммой, от которой у обоих потемнело в глазах. Просил не задерживать с ответом, потому что у него – очередь, все расписано на полгода вперед.

         На улице Аня расплакалась. А Натан, рассердившись, вернулся обратно, вошел в кабинет того врача-бухгалтера и разорвал бумагу с калькуляцией перед его носом. Деньги деньгами, но ведь нельзя же так – откровенно, не колбасой же все-таки торгует!    

         Чувства их объяснимы. Но проблему это никак не решило.

         Съездили с Аней и на могилу известного хасида – ребе Шнеерсона, что на кладбище в Квинсе. Считается, что дух великого Любавического ребе может творить чудеса. Нужно оставить на могиле записку и помолиться. Говорят, что свои просьбы по факсу и по электронной почте туда шлют евреи со всего мира. Сотни просьб в день!

         На кладбище, возле склепа, находится и небольшой дом, где факс и компьютер, принимающий онлайн просьбы. В том же доме – молельня и столовая. Как это часто у евреев – все в одном месте.  

         ...Вдвоем с Аней они вошли в тот склеп. Несмотря на поздний вечер, там было немало «посетителей», мужчин и женщин разного возраста. Натан написал свою просьбу и бросил бумажку поближе к надгробному камню, у которого лежало много свернутых бумажек. Собрался уходить. Аня покрыла голову косынкой, взяла в руки молитвенник.

И так она была прекрасна в своем отчаянье, в своей мольбе, что, глядя на жену, Натан даже как-то по-новому полюбил ее. Подумал тогда, что ради нее готов ехать не только в Квинс, на кладбище, а к черту на рога.      

         Кстати, Аня еще молилась, а Натан в соседнем доме уже пил водку «Смирнофф» с хасидами. У них, оказывается, был какой-то праздник. А если у евреев праздник, то нужно петь и гулять, хоть на кладбище. Выйдя из склепа, задумчивая Аня нашла своего мужа подвыпившим, танцующим в обнимку с хасидами. Все дружно приседали, выкидывали коленца и задорно выкрикивали: «Мошиах! Мошиах!..» 

         Да, дух Любавического ребе помог хорошо повеселиться в тот вечер... Но с ребенком – увы, никак. И денег на новые медицинские эксперименты у них уже не было. 

         А годы-то идут. Ане уже – тридцать восемь. Будильник «тик-так, тик-так». Аж в ушах гремит.  


 Глава 3


         Елизавета Марковна могла уехать в Канаду вместе с родными, но она сама решила остаться в Израиле. Попросила помочь ей сложить и отнести в дом престарелых вещи.  

         Странно, конечно: дочка, зять, внуки, правнуки. И как бы никто не виноват в том, что бабушка осталась одна. У всех свои уважительные причины, всех можно понять. Но так и напрашивается: баба с воза...

         Объясняя такое свое решение, баба Лиза уверяла, что в доме престарелых ей смогут обеспечить приемлемые условия жизни, нужный уход, медобслуживание и т. д. Но помимо этого, как бы официального, существовало и другое объяснение – истинное: Елизавета Марковна жалела свою дочку и внучку, не хотела им там, в Канаде – на новом месте и в чужой стране, стать обузой. И хоть была женщиной капризной, требующей повышенного внимания к своей персоне, когда необходимо было сделать тяжелый, страшный шаг – отрезать по живому, Елизавета Марковна этот шаг делала. Она была человеком поступка. Реалистка по натуре, иллюзий не строила, знала, на что идет, выбрав для себя дом престарелых. 

         Она любила повторять: если нужно, настоящая женщина должна уметь закрывать свое сердце.  

         Мама, конечно, испытывала из-за этого угрызения совести. Извинялась и перед Натаном, говорила, мол, бабушке там будет лучше. Раз в году потом ездила ее проведывать в Израиле, на недельку или на две. 

         Натан очутился в Америке, еще когда вся семья оставалась в Литве. Светкин муж в Вильнюсе открыл свою компьютерную фирму, бизнес пошел, ни про какую эмиграцию он и слышать не хотел.     

         А Натан поехал в Нью-Йорк по студенческой визе, с четвертого курса филологического факультета. Улетал не навсегда, только на год. Но смутное предчувствие, какая-то неопределенная, почти фантастическая мысль, что он останется в Америке, бродила в душе.

         Вскоре на Светкиного мужа в Вильнюсе наехали, потребовали денег и «поставили на счетчик». В Израиль им тогда едва ли не бежать пришлось. Но в Израиле им упорно не нравилось, и через некоторое время они перебрались в Канаду.  

         Так и разлетелись по всему свету...

         Раз в году Натан звонил в Израиль, поздравлял бабушку с днем рождения. Она совершенно не знала и не могла знать его жизни в Америке. А он и не пытался ее посвятить в это. Спрашивал то, о чем обычно спрашивают у стариков: как спишь? как аппетит? что болит? Через несколько минут, когда список этих традиционных вопросов приближался к концу, Натан мысленно подбирал слова прощания, напоследок желал бабушке здоровья, обещал звонить почаще. Случалось, правда, что забывал поздравить бабу Лизу даже с днем рождения. Тогда мама звонила ему из Канады и журила, мол, нехорошо – бабушка обижается.   


 Глава 4              


         До сих пор он никогда не бывал в домах престарелых. Не приходилось. Сейчас ожидал увидеть что-то мрачное, удручающее.

         Ничего подобного! Никаких тебе темных комнат и плотно задвинутых штор.   

         В просторном, светлом зале за столиками сидят старички и старушки (старушек приблизительно вдвое больше, статистика, стало быть, не врет – век мужчин короче женского). Играют в карты, читают, разговаривают. Смотрят телевизор. Ухожены, причесаны.

         И за одним столом, лицом к входной двери, – баба Лиза. Почти не изменившаяся за пять последних лет. Поразительно, Елизавету Марковну в ее восемьдесят восемь лет можно было бы легко узнать по фотографиям пятидесятилетней давности. Есть такие лица – неменяющиеся. Правда, такая неизменяемость часто относится к типу лиц грубых, словно отесанных рубанком.

         А вот у Елизаветы Марковны черты нежные. Над ее лицом природа работала не рубанком, а тонкими ювелирными пилочками, бережно снимая каждую лишнюю крошку, чтобы добиться такой красивой покатости лба, широкого разреза глаз и мягкого подбородка. Разве что носик ее был чуточку смешной – гулькой.

         Ее лицо, конечно, сейчас было в морщинах, но совершенно не дряблое. Очаровательный бантик губ. Правда, из-за старости нижняя губа стала выдаваться вперед, отчего лицо приобрело выражение некоторого недовольства. Зато глаза, которые Натан всегда сравнивал с двумя спелыми вишнями, оставались невыцветшими, даже при наличии искусственного кристаллика в одном из них и периодического конъюнктивита.           

         Волосы ее были совсем седы. И не завиты. До сих пор не мог себе представить бабу Лизу с неокрашенными волосами и без перманента.

         О-о, эти красивые слова из мира женщин! Слова, некогда вылетавшие из уст бабы Лизы и почему-то сильно волновавшие сердце мальчика-Натана одним своим звучанием: маникюр, косметика, ателье, фасон...

         Елизавета Марковна – она, и никто другой, даже не мама, которая своей внешности уделяла мало внимания, – когда-то открыла Натану этот чарующий мир, где женщины – в перманенте, в маникюре, в фасоне. Одно время он путался и не мог разобраться в значениях этих волшебных слов.   

         Баба Лиза – в велюровом платье из ателье, с каштановыми пышными волосами, хоть и ходила смешно на своих коротких ножках, врывалась прекрасной дамой в мир Натана-внука.    

         А за нею семенил муж – какой-нибудь несчастный замдиректора.

         Чем-то они – ее мужья, официальные и гражданские, невзирая на все различия, были похожи. По крайней мере, в одном были совершенно одинаковы: напоминали ее слуг, пажей из ее свиты. И эта сторона бабушкиной натуры для Натана всегда оставалась самой загадочной.

         Мужья Елизаветы Марковны безропотно сносили все ее капризы. Казалось, что им было даже в радость, нестись, скажем, в магазин, в семь утра, чтобы «купить Лизоньке свежий творожок». И если баба Лиза находила этот творожок несвежим, а такое случалось не однажды, то мужу приходилось отправляться в поход «за свежим» едва ли не по всему городу.   

         Все мужья одинаково называли ее «Лизонькой» или «Лизочкой». Смотрели на нее, как на божество, снизу вверх, хоть она была и низенького роста. Сами делали уборку квартиры, занимались хозяйством. Помнится, ее последний гражданский муж – отставной полковник артиллерии, на старости лет даже начал писать стихи, все посвященные «Лизоньке». Трудно было поверить, что бывший военный, всю жизнь читавший только газеты и уставы воинской службы, ну, может, еще какие-то полунаучные статьи о баллистике, полете снаряда, вдруг разразился лирикой. Причем, сочинял это не для «публичных чтений», а только для Лизочки. Просил, чтобы она никому из родных и близких об этом не говорила...  

         Чем же она так очаровывала этих мужчин? Какому гипнозу их подвергала? Однажды Натан заметил, как Мирон Сергеевич, муж-директор ателье, проходя за спиной бабы Лизы, сидящей за столом, вдруг остановился и бережно смахнул с ее плеча пушинку, влетевшую с улицы через окно! Буквально по поговорке: сдувать с нее каждую пылинку, как с королевы.       

         Но когда приходила беда, она вставала со своего трона, снимала корону, отставляла в сторону свой «творожок» и, закатав рукава по локти, как последняя батрачка, начинала ухаживать за больным мужем. Сама и бегала по магазинам на край Вильнюса, и тратила, не считая, деньги на врачей и лекарства, и вылизывала до блеска квартиру, и выводила больного гулять, крепко держа его под руку, как бы трудно ей это ни давалось. Жила только мужем, им одним, лишь бы вырвать его из лап болезни. Вела борьбу с завидным упорством…


 ххх  


         Сейчас она сидела в кресле-каталке, положив правую руку на бедро, где в месте поломанной кости теперь был вставлен титановый штырь и наложены швы.

         Она сразу узнала его, увидев еще издали идущим по коридору с букетом цветов. Слегка приподняла голову и сняла очки. 

         – Здравствуй, бабушка, – наклонившись, поцеловал ее в щеку.

         – Здравствуй. Вот стул, садись, – она указала на стоящий рядом стул. – Не думала, что ты приедешь. Не ожидала. 

         – Я тоже, если честно, не собирался. Но все-таки решил тебя проведать. 

         – Спасибо... Надо же было такому случиться, а-ах!.. Шла по коридору, вдруг закружилась голова, в глазах потемнело, и я – на полу, с поломанной ногой. Отвезли в больницу. А в тот день был теракт, в больницу привезли раненых. Поэтому мне пришлось еще и ждать до ночи, пока прооперировали всех тяжелых... Нужно куда-то поставить цветы. Су-ра! Су-ра! – позвала она, и через несколько минут возле них стояла медсестра.  

         – Это мой внук Натан. Помнишь, я тебе рассказывала о нем. Дай нам какую-нибудь вазу для цветов.  

         – Сейчас что-нибудь найдем. Здравствуйте, – поприветствовала она Натана. – Вы молодец, что приехали, не побоялись. В такое-то время – второй теракт за месяц! 

         Вскоре на столе стояла ваза с цветами. Глаза почти всех старичков и старушек в зале с завистью и любопытством устремлялись на них: на бабу Лизу с внуком и на цветы.  

         – Ты надолго приехал?

         – Не знаю, у меня открытый билет. Думаю, недели на две, может, чуток побольше.         

         Она умолкла. Поглаживая свой напудренный подбородок, смотрела перед собой. Пыталась охватить умом услышанное. Такая сложная категория времени с его относительностью: две недели! Это же так долго – как два столетия! Или же: так быстро – как два мгновения... 

         – Что ж, увидишь, как живет твоя бабушка-калека. Теперь я навсегда прикована к инвалидному креслу. Зачем нужна такая жизнь, если тебя возят на каталке? Ой, как болит!       

         – Ладно, не плачь. Даст Бог, еще встанешь.

         – Нет, нет! Все, песня моя спета... – достала из кармана белый носовой платочек и поднесла его к глазам.

         Чтобы не видеть ее плачущей, Натан отвернулся. Ему стало неловко. Причитания бабы Лизы – не новость для него. Но всегда знал: если понадобится, она соберет волю в кулачок и, «закрыв свое сердце», совершит любое чудо.   

         Но в этот раз баба Лиза явно не шутит. И вообще, сейчас он не узнавал ее – какая-то безвольная, надломленная, жалкая. 

         – Как ты живешь? Чем занимаешься? – спросила, немного успокоившись. – Помню, что одно время ты работал переводчиком.

         – Да, всякое довелось попробовать. Работал и судебным переводчиком, и журналистом на радио «Свобода». Но все это позади. Теперь я – писатель, в Америке и в России издают мои книги.  

         – Гм-м... Все-таки добился своего. Честно сказать, я всегда сомневалась, что писательство для тебя – серьезно. Считала, что у тебя ветер в голове и что ты не найдешь свою дорогу в жизни. Твой отец, помню, советовал, чтоб ты пошел по его стопам и стал педиатром. Но ты никого не слушал. А где твои книги? Почему ты их не принес? Завтра же принеси! Фейга, – обратилась она к сидящей рядом старухе с всклокоченными волосами. – Это мой внук – Натан Армель, известный писатель. Ты, Фейга, себе не представляешь, какой он одаренный. Книги всегда читал – запоем. Помню, как еще ребенком залезал ночью под одеяло с фонариком и читал. Он всегда верил тому, что написано в книгах, поэтому с ним всегда случались всякие приключения, – говорила она громко, чтобы слышало как можно больше присутствующих в зале.        

         И вправду – многие старушки и старичкижадно ловилислова бабы Лизы и все так же пристально смотрели на Натана. Вероятно, знали, что к бабе Лизе приезжает внук из Нью-Йорка. Но то, что он – известный писатель, для них было новостью.  

         Фейга, закивав головой, промолвила:

         – У меня тоже есть сын. Он – ученый, математик. Работает в Иерусалимском университете. Сейчас он очень занят и не может придти ко мне. Но скоро придет, и я вас познакомлю. Вы обязательно должны с ним познакомиться.

         – Потом, потом будешь рассказывать про своего сына, – перебила ее баба Лиза. Обратилась снова к Натану. – А как в Америке поживает твоя жена?   

         – Аня работает помощником адвоката. Живем с ней – душа в душу. Все бы хорошо, жаль только, что детей у нас нет. Не получается. У Светки, вон, видишь, уже третий родился, канадец. А у нас и одного нет... – подумал, стоит ли посвятить бабу Лизу в их планы возможного переезда в Израиль.

         Елизавета Марковна вперила в него строгий взгляд:      

         – Аня делала аборты?  

         – Нет. Правда, не вру…  

         Она пожала плечами:

         – Что делать? Нужно надеяться и просить Бога. Может, даст.

         Помолчали.

         Приблизительно часа через два Натан собрался уходить. За это время он и в комнату бабы Лизы успел заглянуть. И отвез ее в кресле-каталке в столовую. Поговорили о родных в Канаде. Что еще?

         – Ладно, ба, я пошел. Увидимся завтра.

         – Побудь со мной еще немного. Хоть полчаса, – тихо попросила она. – Пожалуйста... 


  Глава 5    


         В течение недели Натан побывал в больнице, где делают искусственное оплодотворение, зашел и в агентство, которое занимается новыми иммигрантами.

         В целом, все выглядело вполне осуществимым. Операции по искусственному оплодотворению в Израиле делают – точно такие же, как и в Штатах. Но, в отличие от Америки, где эта процедура стоит тысяч семьдесят, а то и больше, в Израиле для граждан это делают бесплатно. Гарантий на успех никто не дает и здесь, но показатели высокие, не ниже американских. 

         Им вдвоем с Аней переехать и стать гражданами Израиля, формально никаких препятствий нет. У Ани – отец русский, мать – еврейка. Согласно законам иудаизма, Аня – еврейка.

         Короче, приезжайте на историческую родину, получайте гражданство. И хоть на следующий же день идите в больницу обследоваться. Плодитесь и размножайтесь, как повелел Всевышний. Хоть и в пробирке, какая разница? 

         ...Натан ходил по улицам маленького городка Афула. Пил кофе. Покупал знаменитые афульские, говорят, самые вкусные в мире, семечки.   

         Любовался видами Изреельской долины. Днем над долиной парили дельтапланы, взлетающие с вершин Галилейских гор в небеса, туда, где реют ястребы. 

         Неповторимая картина – стаи кружащихся аистов у горы Фавор. 

         Эта знаменитая гора хорошо видна из многих мест в Афуле, даже из окон в комнате бабы Лизы. До Фавора из города можно дойти пешком приблизительно за час. Гора усажена старыми туями и кипарисами; издали она имеет вид высокой темной шапки идеально округлой формы, как бы чуточку приподнятой над землей. 

         Почему-то притягивает к себе эта гора все вокруг: и завороженные взгляды людей, и парящих птиц, и облака. Соединенные над вершиной кольцом, облака сгущаются и медленно оседают, окутывая всю гору, до самого ее основания. И, кажется, что никуда уже не уплывут... 

         Стоя на одном из холмов, Натан часто любовался и видами ночной долины, в голубых огоньках арабских поселков.  

         А на рассвете, в половине пятого, с минаретов муэдзины созывали правоверных к молитве и заунывные звуки: «Алл-лла-а... ак-ба-а-а...» разносились окрест. Жители города, наверное, привыкли к этим утренним стонам и спали, никак на них не реагируя, а бедный Натан просыпался и после этого заснуть уже не мог.        

         Он принимал душ, одевался и отправлялся бродить по улицам. 

         Своими тяжелыми листьями хлопали пальмы. Гигантские кактусы были изрезаны какими-то надписями на иврите и русском. 

         На утреннюю молитву в синагоги шли хасиды в черных лапсердаках и шляпах, неся под мышками книги и мешочки с молитвенными принадлежностями. Семенил в мечеть мусульманин, в халате и феске, шлепая сандалиями по пыльной дороге. Солдаты в зеленой униформе и полусапогах, позевывая, выходили из подъездов домов, шли к автобусным остановкам, волоча автоматы и вещмешки.   

         В который раз Натан пытался представить себя, живущим в Израиле. Пытался вообразить, как они переедут сюда с Аней. Снимут квартиру, обязательно окнами на Фавор. Чтобы из его кабинета была видна и долина в рассеивающемся тумане, и стаи птиц в небе, и облака, обволакивающие горы. 

         И пусть по утрам стонет муэдзин. И бьют колокола в соборах. И частенько воют сирены полицейских машин. И круглые сутки гремит музыка в домах арабов и горских евреев. И в магазинах обсчитывают. И безбожно обманывают таксисты... 

         После многих лет жизни в Нью-Йорке, израильская жизнь теперь казалась Натану слишком провинциальной, в своих беспомощных потугах во всем подражать Америке. Потугах, доходящих до карикатуры.

         Виды на Фавор, конечно, хороши. Но как раздражает эта бесконечная болтовня всех вокруг! Повсеместные попытки обмана ради одного несчастного шекеля! Невыносимая жара днем! Мусор. Везде нужны взятки, подарки, знакомства. Восток.

         Гуляя по пыльным улицам, приглядываясь к прохожим, заходя на базары, в банки и духаны, заводя случайные разговоры с официантами и продавцами, Натан в который раз ловил себя на мысли, что его тянет домой. Сам не заметил, как Нью-Йорк стал ему родным городом.  


 Глава 6    


         – Привет! Лаба дена!1 Шалом! Молодец, Натик, что позвонил. Сколько же лет прошло с тех пор, как мы не виделись?

         – Пять.

         – Вот так да! А ты, чувакас2, почти не изменился за эти годы. 

– Ты тоже. Только, гляжу, появились морщинки на лбу.  

         – Да, брат. У нас в стране сам видишь, какая жизнь. Балаган! Все на нервах.  

         Они похлопывали друг друга по плечам, улыбались. Томас – ростом чуть выше Натана и пошире в плечах. Он был в шортах и футболке. В руке держал снятые солнцезащитные очки.

         – Сядем здесь или хочешь пойти в более серьезное место? – спросил Томас. – В ресторан или в стриптиз-клуб? У нас тут все это тоже есть, не хуже, чем в твоей Америке. Знаешь, что сказал Бен-Гурион, когда к нему прибежали перепуганные министры с новостью, что в Эрец-Израэль – на Святой Земле! – арестованы первые бандиты и проститутки?  

         – И что же сказал Бен-Гурион?

         – Сказал: Барух Ашем, слава Богу! Значит, Израиль стал нормальным государством. В нормальной стране, говорит, должны быть не только свои праведники, но и свои преступники. Вот так. Ладно, где же мы приземлимся?

         – Давай пока обойдемся без ресторанов и стрип-баров. Вон подходящее местечко, – Натан кивнул в сторону открытого кафе неподалеку, и приятели направились туда. 

         Томас – друг детства и юности, в Вильнюсе жили в одном пятиэтажном доме, учились в одном классе. Отец Томаса был литовцем, мать – еврейкой. Внешне Том был похож на отца: такие же простоватые черты лица, светло-русые волосы, элегантные усы. По темпераменту, однако, пошел не в уравновешенного, флегматичного отца, а в мать: такой же, как и она, деятельный, с живым умом. 

         Том был практичен и хитроват, в Натане же ценил его стремление к утонченности во всем, доходящее до самолюбования, и его любовь к независимости.

         Когда-то они были верными друзьями. Том был готов за Натана в огонь и в воду. Заступался за Натана перед антисемитами-старшеклассниками, за что не раз был побит. 

         Родным языком Томаса был русский, но густо нашпигованный литовскими жаргонными словечками, всякими там «чувакас, ништякас, лохас».   

         Он окончил автодорожный техникум. Но по специальности работал недолго и подался в коммерцию: пробовал что-то продавать, пока не связался с каким-то аферистом, который сбывал угнанные автомобили. Был арестован, посидел в следственном изоляторе, к счастью, от тюрьмы отвертелся. И уехал с родителями в Израиль.   

         Теперь жил в Хайфе, где они сейчас и встретились.  

         ...На столике стояли два бокала с холодным пивом, в блюдцах поблескивали оливки.

         – Ты надолго в наши края? – спросил Том. 

         – Не знаю. У меня открытый билет. Планировал на две недели. Но бабуля стала плакать, просит, чтобы побыл с ней. Наверное, останусь ненадолго. Жалко ее. 

         – Сколько бабе Лизе годов-то? И с головой у нее все в порядке? Вот это женщина, уважаю! Хоть она и не любила меня никогда. Помнишь, как она когда-то вмешалась и расстроила мой роман с твоей Светкой? Н-да... Спрашиваешь, как мои предки? Слава Богу, все о`кей. Отец подрабатывает – помогает одному арабу устанавливать кондиционеры, мама присматривает за детьми в ортодоксальной семье. Они сейчас отправились в круиз по Средиземному морю, жаль, что ты не повидался с ними. А как твои, в Канаде? 

         Расспросы о родных чередовались с воспоминаниями детства и юности.  

         – А помнишь «сделку века»: как мы поменяли мой магнитофон на мотоцикл? Потом ездили на нем вокруг дома ночью без глушителя, и сосед грозился вызвать ментов. А мы ему: «Атсипрашау, извините, чувакас, но в мотоцикле мотор очень старый»... А помнишь, как пошли в поход, напились и решили переплыть Неман? Ты еще, пьяный, ругался с капитаном какого-то корабля, прямо на фарватере, мол, что тебе плавать мешают. Ха-ха-ха!..

         – Да, было дело... 

         – Я слышал, что ты стал писателем. Это правда?

         Натан поморщился: в доме престарелых у бабы Лизы все просят его книгу с автографом. Старушки из Аргентины и Румынии, не знающие русского и почти не владеющие английским, – и те просят. Раввин, который приходит в дом престарелых по пятницам перед Шаббатом, чтобы зажигать там свечи и читать субботнюю молитву, узнав, что Натан – писатель, тоже попросил у него книгу. И медсестры, и санитары. Словом, баба Лиза «раскрутила» своего внука. Не сходя с места.  

         Официантка из бара, где он часто утром пьет кофе, вчера спросила: «Вы – Натан Армель?». Оказывается, она читала его роман и узнала Натана по фотографии на его сайте. И рассказала об этом подружкам-официанткам. Вот так приходит земная слава...

         – Да, пишу, мараю бумагу... Расскажи лучше о себе. Чем занимаешься?    

         Том обратил улыбчивое лицо к солнечным лучам, проникающим под парусиновый навес. Снова надел солнцезащитные очки. 

         Эти постоянно снимаемые-надеваемые очки сейчас немного раздражали Натана. Как раздражала его и новая манера Тома часто оглядываться по сторонам. Будто бы он кого-то ждал или от кого-то скрывался. 

         – Что о себе? По-прежнему холост, детей нет. Сейчас владею  одним серьезным бизнесом. Очень опасным. Но очень нужным, – загадочно ответил Том.

         – Ну, колись, чувакас, давай.

         Том помолчал, что-то взвешивая в уме:

         – А знаешь что? Мы с тобой, Нат, обязательно должны встретиться еще раз. Узнаешь про мой бизнес. Тебе, как писателю, это будет интересно. Я вот еще о чем думаю: не отдохнуть ли нам вместе пару дней на море, в Эйлате? Я давно собираюсь в отпуск. А теперь и повод появился. Можем поехать туда сразу после Дня Независимости. Согласен?


 Глава 7


         Натан продолжал вникать в жизнь дома престарелых.  

         Этот трехэтажный дом располагался на окраине города. Этаж проживания зависел от состояния здоровья его обитателя.

         На первом этаже находились те, кто очутился здесь после операций и поначалу нуждался в реабилитации, усиленном медицинском уходе. Эти были временщиками. Многие из попавших на первый этаж через месяц-другой восстанавливались и благополучно возвращались домой.

         Второй этаж – ПМЖ, для тех, кто пришел сюда доживать свой век, долгий ли, короткий, – кому как суждено. Большинство из обитателей второго этажа были в относительно здравом уме, могли самостоятельно передвигаться, или хотя бы самостоятельно есть и пить.

         Третий этаж – для самых тяжелых, кто уже мало что или вовсе ничего не понимал, кого кормили с ложечки или через трубку и возили на креслах-каталках. «Баклажаны» – так называли тех несчастных.     

         Баба Лиза обитала на втором этаже. Прожив здесь пять лет, причисляла себя к ветеранам. 

         Все, кто на втором, конечно, знали, что рано или поздно очутятся там, наверху. В случае, если не умрут раньше переезда. Словом, выбор был небогат: либо прямиком на кладбище со второго, либо – к «баклажанам», на третий. Перемещение на третий этаж многие воспринимали как большее наказание, чем сама смерть. Во всяком случае, так заключил Натан из их реплик.

         Шел Пасхальный пост, окончания которого большинство старичков ждали с нетерпением. Мучились из-за того, что приходится есть мацу вместо хлеба. Маца хоть и символ, и когда-то сорок лет спасала народ от голода в пустыне, но крошки забиваются под зубные протезы. Деснам больно. Поэтому приходится припрятывать в комнатах хлеб и тихонько носить завернутые в салфетки мякиши в столовую. За это нарушение, конечно, обеда не лишат, хлеб не отнимут и к «баклажанам» не отправят. Медсестры делают вид, что ничего не замечают. Ешьте, бабульки и дедульки, на здоровье. Только, чтобы тихо.   

         В зале постоянно работает телевизор. Почему-то выбран канал, где почти все время транслируют мыльные оперы: израильские, мексиканские, русские, американские – с ивритскими титрами. За быстро мелькающими титрами уследить не все могут. К тому же многие обитатели этого дома не знают иврита – владеют идиш и языком той страны, откуда приехали. Половина из них – русскоязычные. Но это не важно. Важно то, что в телевизоре бушуют страсти: там постоянно кто-то изменяет или хочет изменить, кто-то из ревности собирается застрелить или застрелиться, или сделать и то и другое.    

         С утра, после завтрака, «киноманы» садятся у большого экрана. Вряд ли помнят, что произошло в предыдущей серии, кто от кого забеременел, и чей муж собирался застрелить любовника чьей жены. Тем более, одна мыльная опера, после рекламы матрасов, автомобилей и водки «Абсолют», сменяется новой.

         И здесь, в этом царстве, возникает странное впечатление, что там, на улице, бурлит именно такая жизнь: с любовью, пистолетами, тайными свиданиями в отелях. Там изменяют, страдают, хохочут. Там – фонтаны, пляжи, рестораны. Там... все там. 

         А здесь, по эту сторону, – тишина. Бездвижье. И только два ожидания: когда придет проведать кто-то из родных, обычно дочка или сын. И когда придет смерть.

         А где она – смертушка, застанет меня? В моей комнате? Или в зале, за столом? А как лучше умереть? Лежа в кровати, во сне? Или сидя в кресле? Вон Абрам – умер в кресле. Сидел в зале, объявили, что время идти в столовую, а он не встает. Уже ТАМ. Счастливчик.

         О, не смейтесь, не смейтесь. Это все-таки очень важный вопрос, один из первостепенных: где с ней встретиться? Ведь она уже близко, уже в зале. Шныряет между кресел, толкает каталки, зацепляет костыли и палочки так, что они с грохотом валятся из ослабевших рук. Она, дрянь этакая, давит в грудь, толкает в спину, ставит подножки, и ты падаешь на пол, ломаешь себе кости. И, что в ней самое отвратительное, – постоянно хохочет, хохочет, – тебе в лицо. И никто ее не видит, никто из сидящих в зале. Вернее, ее видит каждый, но только каждый видит свою, свою проклятую, и никому нет дела до чужой.     

         Средство, которое помогает – это, как ни странно, неподвижность. Нужно замереть. Тогда гадюка пошипит перед тобой и, обманутая, удалится на какое-то время. Пойдет к тем, кто еще двигается, кто трепыхается. А я смогу спокойно додумать свою думу и найти ответ на самый важный вопрос: как же лучше всего умереть?..

         В одном углу зала, в клетке – канарейка. Насвистывает себе, клюет зерна. Вечером в восемь, почти как по часам, птица, умолкнув, прячет свою головку под крыло. Это – своего рода сигнал. Тогда дежурная медсестра накрывает клетку темной тканью и громко сообщает, что «рабочий день закончился».            

         – Лайла тов. Спать. Шлофн. Буэнос ночес, – говорит она на разных языках, хлопая в ладоши, чтобы разбудить дремлющих или впавших в очень глубокую задумчивость.

         Повздыхав и посетовав, что время-де летит так быстро и что еще один день прожит, те из старичков, кто в состоянии, поднимаются и, опираясь на палочки или металлические ходунки, отправляются в свои «квартиры», как они называют небольшие двухместные палаты. А неходячих увозят. 


 ххх


         Елизавета Марковна медленно шла на поправку. Ее нога, еще две недели назад распухшая и посиневшая после операции, возвращалась в норму: опухоль сходила, исчезали кружева синяков. Сняли швы. Рана заживала. И дух бабы Лизы тоже постепенно восставал из руин.      

         Пришла физиотерапевт – приветливая израильтянка. Предложила Елизавете Марковне свою профессиональную помощь: «научить ее ходить с новой ногой», то есть помочь подняться с инвалидной  коляски.   

         Баба Лиза на это предложение отреагировала очень бурно. Стала почему-то плакать и едва ли не прогнала бедную физиотерапевтшу. Та бы, наверное, ушла, да только не понимала, что говорит эта шумная старушка и почему так сердится. 

         А скорее всего, поняла, но не уходила. Ведь баба Лиза у нее не первая, кого приходится поднимать с инвалидного кресла. Понятно, что любому в такой ситуации было бы непросто: и бедро еще побаливает, и боязно к нему прикоснуться. А вдруг там штырь сдвинется? А вдруг рана откроется? А что, если воспаление началось  внутри? И придется ампутировать всю ногу! Но если не буду ходить, то и мозги быстро усохнут, мозги у лежачих быстрее отмирают, это баба Лиза знает хорошо, не первый год на земле живет. И тогда переведут наверх, к «баклажанам»... 

         – Ой! Как болит! Сура! Дай таблетку! – стонет баба Лиза, и медсестра из «дежурки» отвечает, что сейчас принесет.

         – Ты хотя бы попробуй встать на ноги. Вот увидишь – у тебя получится, – уговаривает ее Натан. 

         – Разве ты можешь понять мою боль? Где мне взять сил почти в девяносто лет, а? Я, даже когда руку поднимаю, то задыхаюсь от усталости. А тут – подняться на поломанную ногу! Ох, зачем я не умерла во время операции... А ты меня совсем не жалеешь. Даже не можешь посидеть рядом со мной пять минут. Вечно куда-то убегаешь...

         – Что же Ваша бабушка решила? Будет пробовать ходить или нет? – обращается физиотерапевт к Натану на английском. – Спросите ее.  

         Баба Лиза и не нуждается в переводчике:

         – Конечно, буду пробовать. Разве у меня есть другой выход?


     ххх


         Соседка бабы Лизы – Фейга. Она соседка по палате и по столовой, в зале они тоже сидят за одним столом.  

         Фейга – новичок здесь, появилась несколько месяцев назад. Она тучная, как будто бы вся отекшая. Розоватые мешки под большими заплаканными глазами. С головой у нее определенно уже не все в порядке, но еще не до такой степени, чтобы попасть на третий этаж.

         Волосы у Фейги всклокочены, верхние пуговицы халата часто незастегнуты. Она то печальная, то сердитая. Хоть и соображает плохо, но достаточно для того, чтобы понять, что очутилась в доме престарелых.      

         Несколько раз в неделю к ней приходит дочка. Дочке лет шестьдесят. Входя в зал, широко и как-то неестественно улыбается всем – и медсестрам, и старичкам. Очень громко со всеми здоровается. Наверняка, ей непросто идти по этому залу под пристальными взглядами всех сидящих. Стыдно. Поэтому и улыбается так.    

         Фейга явно не любит бабу Лизу. Сидя за столом, ни с того ни с сего начинает извергать на нее громы и молнии:

         – Ты – стукачка! НКВДистка! Из-за тебя люди сидели в тюрьме! Еще ты работала бухгалтером: подделывала документы и брала взятки! – О, начинается. Лучше на себя посмотри, что ты натворила в своей жизни, – хмуро отвечает ей баба Лиза.

         Натан недоуменно смотрит на обеих. Откуда Фейга знает такие подробности из жизни бабы Лизы? Неужели психически нездоровые люди обладают способностями видеть прошлое и предсказывать будущее?

         – Что я? Что я? – громко отвечает Фейга. – Я честная. Я сидела в лагере, ела баланду. Работала в колхозе. Любила мужчин. Рожала, делала аборты. Я и сейчас хочу любить мужчин!  

         – О-о, Фейга хочет замуж! Вы слышали последнюю новость? Фейге нужен мужчина. С хорошим органом. Девочки, готовьтесь: скоро будет хупа. Фейга, надеюсь, ты меня тоже пригласишь на свадьбу? – спрашивает ее женщина по имени Сима.

         Крупная, как слон, с очень распухшими ногами из-за нарушения работы эндокринных желез, Сима еще относительно молода – ей нет семидесяти. Она совершенно одинока: муж умер, дочка давно живет в Австралии. Покряхтывая, Сима ходит по залу, уперев руку в широкую поясницу. Шаркает по полу туфлями, разрезанными сверху, чтобы их можно было как-то натянуть на распухшие ноги.   

         – За кого же мы выдадим Фейгу замуж? Рива, у тебя нет приличного парня для Фейги? Сура, а у тебя? Я знаю: мы ее выдадим за Ицика, – Сима подходит к одному старичку в ермолке на лысой голове.

         Ицик сидит на стуле, безучастными, совершенно пустыми глазами смотрит перед собой. Его уже кормят с ложечки. 

         – Ицик, у меня есть для тебя невеста. Тебе нравится Фейга? – спрашивает Сима, кладя свою лапу на плечико Ицика. – Ты согласен? Вот и договорились. Только смотри, храни ей верность и не изменяй, – хохотнув, Сима отходит от Ицика. – Боже, здесь все сумасшедшие. Я скоро сама стану сумасшедшей. Нужно бежать отсюда, бежать...

         – Нет, Ицик для меня очень старый, он уже «баклажан», – пытается шутить Фейга. – Иди сюда, сыночек, – подзывает она Натана. – Скоро придет мой сын. Он – известный математик, профессор в Иерусалимском университете. Он очень занят, поэтому не может придти ко мне. Мой сыночек очень меня любит. Он так не хотел, чтобы я сюда шла... 

         – Ты – дрянная мать! – вдруг шипят на нее две старушки, до сих пор мирно сидевшие за соседним столом. – Ты думаешь только о себе. Ты что, хочешь испортить своим детям жизнь? Как бы они могли за тобой ухаживать, если им нужно работать? Или они должны ради тебя пожертвовать своими семьями? 

         – Нет, нет. Я хорошая мать, хорошая. Я думаю о своих детях, только о них. Я их очень жалею. Поэтому я согласилась сюда придти. Сама попросила дочку, чтобы отвела меня сюда, – доказывает Фейга, и слезы в два ручья льются из ее больших мутных глаз.

         – Бедная, бедная, бедная... – тихо повторяет баба Лиза. Не глядя на Фейгу, незаметно смахивает слезинку, бегущую по щеке. – Ей еще нужно будет привыкать, долго привыкать, пока смирится и успокоится, пока перестанет себя растравливать этими мыслями... – Но общее настроение захватывает и ее: – Ой, нога! Сура, дай таблетку! Умру от боли!

         Весь зал приходит в движение. Будто бы по тихой воде прошел огромный корабль и поднял высокие волны. 

         – Не могу больше этого выдержать! Замолчите вы все! Неблагодарные! Вас тут кормят, поят, моют ваши задницы, а вы еще чем-то недовольны! Фейга, замолчи, а то Ицик передумает и не женится на тебе. Баба Лиза, хватит, у меня от твоей ноги уже голова болит. И все вы замолчите! Вас всех нужно отправить на третий этаж, всех! – возмущается Сима. 

         – Ой, нога! Су-ра!

         – Я хорошая мать, хорошая. Я сидела в лагере, в Норильске! 

         – Ну так что? А я в Треблинке!

          Даже Ицик – и тот, вышел из окаменелости и приподнял голову.

         – Все, девочки, довольно, не надо ругаться, – призывает всех, как малых детей, медсестра, поднявшись со своего стула в «дежурке».

         Опытным взглядом определив, кому сейчас нужна ее помощь, подходит к Фейге. Гладит ее:

         – Не плачь, дорогая, не плачь. Они все тебя любят. Но им самим тоже трудно. И дочка твоя тебя любит. И сын. Он к тебе скоро придет, просто он очень занят. У них же, у профессоров, сама знаешь, какая напряженная жизнь. Все будет хорошо, все будет бэсэдер...3


Глава 9


         Они стояли с Софией (Сурой) неподалеку от дома престарелых. София была не в униформе медсестры, а в легком брючном костюме. Ее смена закончилась, и она собиралась домой.

         Но одна из дорог впереди была перегорожена полицейскими машинами. В глубине перекрытой улицы стоял джип. Из него были выдвинуты специальные металлические захваты, в которых был зажат какой-то темный ящик. Этот ящик грузили в бронированный кузов, а потом должны были увезти.  

         Как пояснил полицейский, кто-то из жильцов дома напротив увидел на обочине дороги подозрительный ящик и позвонил в полицию. Обычная ситуация.

         Натана же больше всего поразило не спокойствие полицейского, а почти полное безразличие к этому окружающих. Пешеходы шли себе мимо, изредка бросая ленивые взгляды вглубь улицы. Водители, вынужденные ехать в объезд, сердились, некоторые громко ругались. Словом, будто бы сейчас там нашли не ящик, возможно, начиненный смертью, а дохлую кошку. Случись такое в Нью-Йорке, пришлось бы специально вызывать отряд полиции для разгона любопытных.   

         – Да, вам тут скучать не приходится, – Натан кивнул в сторону джипа и полиции. 

         – Вы правы. Но я уже научилась переживать только по мере поступления проблем, – София достала из сумочки пачку «Виржиния Слим» и закурила. 

         Она выглядела немного моложе своих пятидесяти лет. У нее было приятное, полноватое лицо, с тонким носом и узким подбородком. Рыжеватые курчавые волосы были собраны сверху и заколоты.  

         Посмотрела на свои часики:

         – Подожду, пока они закончат, чтобы не делать крюк.

         Видимо, ей хотелось немного поболтать, поэтому и не уходила.

         – Нелегко Вам с моей бабушкой? 

         – Поначалу было трудно, потом привыкла. А в последнее время  даже как-то полюбила ее. Однажды и совет у нее попросила, – София мельком взглянула на Натана, словно решая, можно ли ему открыть кое-что личное. – У меня были нелады с мужем, едва не дошло до развода. Спросила и вашу бабушку, как мне быть. Спасибо ей, подсказала... – она сделала неглубокую затяжку и выпустила струйку дыма. – Очень она за вас переживает: и что ребенка у вас нет, и что мало денег зарабатываете своими книгами.  

         – Что поделать, не все в нашей воле. Знаете, мне хочется у вас кое-что спросить, вернее, рассказать...

         Натану все не давали покоя слова Фейги. Баба Лиза – доносчица! НКВДистка! Из-за нее люди попадали в тюрьмы! А ведь это правда, правда...

         Об этой темной страничке биографии Елизаветы Марковны знали в семье. Но для всех остальных – друзей и знакомых – это оставалось неизвестным.

         Дело было в Бишкеке, куда она эвакуировалась во время войны. Занесло, так сказать, из центра Европы к самым предгорьям Тянь-Шаня.   

         В войну Бишкек (тогда он назывался Фрунзе) стал городом ссыльных: российских немцев, татар, турок – словом, всех «неблагонадежных» народностей. Для органов там было работы невпроворот. Еще бы! Кто же из особистов хотел идти на фронт, если можно было раскрывать опасные государственные заговоры на окраине сталинской империи, в горах Тянь-Шаня?  

         Бабу Лизу пригласили в НКВД: «Вы, Елизавета Марковна, женщина умная, красивая, имеете почти законченное высшее образование. Наверное, будете удивлены, узнав, что в городе окопалось немало антисоветских элементов. В такое тяжелое время, когда весь народ... Мы кое в чем подозреваем Вашего старшего бухгалтера, товарища Н. Вернее, не до конца верим в его честность и благонадежность перед Родиной.

         Вот Вам тетрадка. Вы в нее, пожалуйста, записывайте все выражения Н., которые Вам покажутся странными. Вот и все. А у Вас, если не ошибаюсь, четырехлетняя дочка на руках. Девочке нужно хорошо питаться. И в доме должно быть тепло, нужны дрова. И лекарства нужны. Вы же сами знаете, как часто теперь умирают дети... Отказаться от нашего предложения, конечно, Вы можете, Ваше полное право...

         Зачем же Вы так сразу отрицательно качаете головой? Вы нам показались женщиной умной. Неужели мы в Вас ошиблись? Подумайте хорошенько еще раз. Кстати, один товарищ, очень сознательный, написал нам письмо, где упомянул и Вас тоже. Очень любопытное письмо...»      

         И так, не спеша, то ласковым тоном, то грубым. С потухшей папироской в пепельнице. С пачкой «Беломора» на столе. А в окошке, за его спиной, – деревья, солнышко. И какое-то загадочное письмо от сознательного товарища. И малая дочка. И от мужа никаких вестей. Говорят, расстрелы там, в Вильнюсе, за каждого пойманного еврея немцы дают десять рублей, но литовцы выдают их бесплатно. Вранье, конечно. Но какое-то предчувствие, что овдовела. В двадцать три года... 

         И папироска снова прикурена. А вот как отведет сейчас в камеру! И там... «А Вы женщина молодая, красивая...»

         Словом, взяла баба Лиза ту проклятую тетрадку. Записывала все, что странного говорил старший бухгалтер завода. Потом отнесла тетрадку в кабинет к тому, с папироской. И сразу подвезли ей домой дровишек, а зима выдалась холодная, и лекарства понадобились для дочки, и белый хлеб, и даже масло на хлеб. Но завяз коготок – дали бабе Лизе новую тетрадку. А старшего бухгалтера увели. Э-эх...  

         Узнав «бишкекскую страничку» Елизаветы Марковны, Натан одно время испытывал к бабушке из-за этого едва ли не презрение. Ему было стыдно, что в их семье, что его бабушка... – стукачка! Раз уж на то пошло, лучше бы сидела в тюрьме, если времена были такие – либо стучи, либо мотай срок. 

         Тогда он был слишком молод, скор в осуждениях. Но с годами многое в своих взглядах пересмотрел. Особенно после прочтения «ГУЛАГа». Если сам Солженицын – титан! – и тот признается в своей книге, что согласился быть стукачом в лагере и даже получил секретную кличку – Ветров, придуманную ему особистом во время вербовки! (Но не стучал.) Так чего хотеть от двадцатитрехлетней женщины, белоручки, из семьи адвоката, у которой вплоть до самой войны были гувернантки? С ребенком на руках попала в далекий, дикий Бишкек. А ребята из органов свое дело знали, звездочки на погоны получали не зря...

         – О чем же вы хотели меня спросить? – София недоуменно посмотрела на Натана. Вот они какие – писатели: вроде бы нормальный человек, разговаривает о том о сем, и вдруг – куда-то улетает мыслями. Наверное, сочиняет новый роман.

         – А-а... – он словно очнулся. – Смотрю я на этих бабушек в доме престарелых. Сколько же им довелось хлебнуть на своем веку! И так печально заканчивают свою жизнь. Да, уход за ними прекрасный. И даже педикюр им делают, и перманент. Но какие-то они... одичавшие душой. 


 Глава 10  


         Вот и Пасха прошла. Натан взял билет обратно в Нью-Йорк: улетает через неделю. Напоследок поедет с Томом в Эйлат, на Красное море. Оттянется там немножко. Интересно, чем же все-таки Том занимается? Что у него за таинственный бизнес? Том в своем репертуаре – говорит загадками, играет в шпионов… 

         Баба Лиза пыталась ходить. Уже становилась на ноги, опираясь на ходунки. Но сделать шаг все никак не могла. Мешал страх. Дрожали руки.  

         Натан видел, что, несмотря на все оптимистичные уверения физиотерапевта, бабушка внутренне себя готовит к пожизненной прикованности к инвалидному креслу. Поэтому и нервничает так, и капризничает больше обычного.

         Как же ей сказать, что он скоро уезжает, что уже взял билет? Жалко ее. Но что делать?..  

         Он поездил по стране. Конечно, побывал в Иерусалиме. Прикоснулся к холодным, гладким камням Стены Плача, воткнул туда и свою записку, и записку бабы Лизы. (Хоть и подмывало любопытство, но записку бабушки не прочел.) 

         Попросил у Всевышнего, понятно чего: ребенка, – в сравнении с девяностолетней Саррой, Аня – еще девочка; попросил и новых книг, чтобы вдохновение не покидало. Даже и про бабу Лизу попросил – чтобы смогла ходить. 

         Побывал и в Иудейской пустыне, и на Голанских высотах.  Записями и пометками исчеркал несколько блокнотов.

         ...А в Афуле пели горлицы. И в небе грозно гудели турбинами истребители F-16, направляясь куда-то на север, в сторону Ливана. И было непонятно, летят ли они бомбить или это пока только обычный учебный полет.        

         Еще один теракт был совершен в Иерусалиме – араб в хасидской одежде взорвал автобус. Оказывается, одеяние хасида очень удобно: под лапсердаком легко прятать взрывчатку. Никаких подозрений. А пейсы можно приклеить.  

         По телевизору – все крупным планом: кровь на разбитых стеклах, носилки с убитыми и ранеными, хасиды в перчатках, собирающие на месте взрыва останки в специальные мешочки. Все должно быть сохранено, каждая частичка тела еврея, кстати, и не еврея тоже – каждая косточка, каждый суставчик, – все в мешочек. Потому что когда придет Мошиах, а придет Он, не сомневайтесь, начнется всеобщее воскресение. Тогда – не сомневайтесь, пожалуйста, верьте и этому, – косточка соединится с косточкой, мышца – с сухожилием, все стянется, свяжется и в один миг предстанут пред лице Мессии народы, – все, со времен основания мира. И начнется новая, удивительная эра, новая жизнь. Не такая, как сейчас, а жизнь иная, какая должна быть, настоящая. И будут рядом мирно лежать ягненок с барсом, а волк с козленком. И не будет врагов, ненависти, крови. Земля перестанет производить тернии и волчцы. И потекут реки меда и молока. Все это произойдет непременно, быть может, даже завтра утром, или сегодня вечером...    

         Но пока, увы, приходится хоронить погибших, еще троих. Двоих – сегодня вечером, одного – завтра утром. Что-то говорят по телевизору их родные. Отцы, братья и мужья в ермолках читают Кадиш скорбящих4. Плачут жены, сестры, матери, отрезая на кладбищах от черных своих платьев кусочки воротников. Раввины молятся. Премьер-министр выражает соболезнование. Завтра утром будут хоронить еще двоих. Почему двоих? Ведь осталось последнего, третьего? Все правильно, но еще один скончался в госпитале от ран, не спасли. А-а...  

         Снова – отец или брат – по телевизору, по радио, в приемниках автомобилей – читает Кадиш. Матери и жены надевают черные платья. Висят эти проклятые черные платья в шкафах. Хочешь или нет, надеть все равно придется.   

         Все звонят друг другу – в Хедеру, Тель-Авив, Ашдод. «Твои все живы? Никто не ранен? Слава Богу, Барух Ашем!..» У каждого магазина на входе – охранники. Обыскивают входящих, «прозванивают» детекторами, заглядывают в сумки, в глаза. И выходят в понедельник утром из подъездов домов солдаты – пареньки восемнадцати лет, очкарики, тянут автоматы и вещмешки к автобусным остановкам. И полные автобусы солдат. 

         И в доме престарелых – бункер со стальной дверью. Там внутри – противогазы, лекарства, бутыли с питьевой водой и баллоны с кислородом. У каждого старичка и старушки – свой противогаз, именной. У «баклажанов» тоже. И у бабы Лизы. И у Фейги. И у Ицика. Каждому специально примеряли, подбирали размер. Кто знает, может, уже сегодня вечером или завтра утром случится не приход Мошиаха, не всеобщее воскресение, а ракетный обстрел. Придется спускаться в бункер.    

         После взрыва и похорон все поникли. Весь город, вчера еще такой веселый, такой Пасхальный, в цветах и вине, стал унылым, мрачным. 

         Никто не смотрит в глаза другого. Боятся показать, что теряют надежду, что устали ждать, устали верить. Ладно с Ним, Мошиахом, может, Он и не придет никогда. Но как бы просто пожить, чтобы без взрывов? Чтобы не показывали по телевизору эти раскуроченные автобусы, разбитые стекла, хасидов с мешочками для останков? Ведь так хорошо можно бы жить. Вдыхать запахи в масличных рощах. Купаться в горных речушках. Сидеть в кафе. Но почему-то такие простые радости кажутся неосуществимыми мечтами. И где? На земле, которую Всевышний обетовал Своему народу...   

         День Поминовения! Помни обо всех усопших, обо всех мучениках, о всех погибших! Не забывай, чьей кровью и чьей жизнью тебе досталась свобода. Пусть даже такая свобода, со взрывами. 

         Натан ходил по улицам Афулы. Чувствовал непонятную вину из-за своей непричастности к этим страданиям своих единокровников. Отсюда, из прекрасного израильского далека, Нью-Йорк, несмотря на теракт одиннадцатого сентября, все равно казался ему городом сытым и благополучным.

         Увы, не понять ему жителей Израиля, хоть он и еврей, и все евреи, вроде бы, – братья. Но ведь не живет он их страданиями, не видит в Нью-Йорке по телевизору все эти сцены после терактов, не боится в Нью-Йорке ездить в метро и без обыска входит там в любой супермаркет. 

         Он здесь – чужой. У них, в Израиле, своя жизнь. И привыкнуть к такой жизни трудно. Куда легче привыкнуть к американскому комфорту.  

         …Что-то странное стало происходить на улицах города. Траурные мелодии, звучавшие с утра, почему-то смолкли. Все вокруг пришло в движение – вдруг, под вечер, с первыми звездами.   

         Из домов стали выходить люди, выносить столы и мангалы. «Р-р-р» – задрожала земля, по дорогам пошли танки и бронетранспортеры. И девушки в шортиках, с налитыми такими, ах-ах! – задницами, и в футболочках. Загорелые такие, сочные... Все улыбаются, смеются. А-а... День Независимости. Как? Сейчас? Подождите, минутку! Я ведь предавался трауру. Вспомнил и про своего деда Натана, погибшего в войну. 

         Неизвестно, где и как он погиб. Может, его расстреляли в первые дни войны, а может, позже, – в сорок втором или сорок третьем, – при ликвидации гетто. Натан всегда представлял себе деда не смертником, не жертвой, а героем. Одним из тех, кто организовал в гетто группу самообороны и готовил восстание. «Нас не поведут, как овец, на бойню!» – так начиналось их знаменитое воззвание...

         – Эй, хавер!5  Ты почему не пьешь? Почему такой грустный? – окликнул его какой-то мужчина у широкого стола, на котором стояли бутылки водки, пиво, лежала горка только что сваренной кукурузы.           

         – Да? А что, надо пить? – Натан взял протянутую рюмку водки и початок кукурузы. Дал какие-то деньги.

– Конечно! Ты где живешь – на Луне? – мужчина легонько постучал пальцем по своим часам на руке. – Уже начало девятого. День Поминовения закончился. Начался День Независимости. Праздник! Еврей не должен быть грустным. Пусть грустят наши враги!

Девчонки взобрались на танки и БТРы и, сбросив босоножки, танцевали на броне. Солдаты, оставив автоматы, вылезли из люков кабин, обнимались с девушками.  

         Натан встречал сейчас медсестер и санитаров из дома престарелых, с их супругами и детьми. И продавцов книжных магазинов, с которыми успел познакомиться, и гидов из турбюро. Одна из девушек, стоящая на бронемашине, громко звала его: 

         – Иди сюда! Ты что, не узнаешь меня? Я работаю в баре. Американец! Писатель! 

         Положив руки друг другу на плечи, танцевали хасиды. Развевались полы их черных лапсердаков. «Мошиах! Мошиах!» – выкрикивали они, и такая радость была на их лицах, что Натан, уже порядком захмелевший, вдруг ощутил себя навеки и неразрывно слитым с ними всеми – санитарами, таксистами, солдатами, хасидами...

         А на темных холмах вспыхивали шестиконечные звезды. Бабахнул гром салюта. Все небо засверкало.

– Иди сюда! Американец!.. Хавер, почему не пьешь?.. Нас не поведут, как овец, на бойню!.. Пусть плачут наши враги!..

Взяв руку девушки, он полез было на бронемашину. Но девушка почему-то руку выдернула. Хохотала, видя, как этот неуклюжий пьяный писатель шлепнулся на траву.

         Поднявшись, Натан засмеялся и направился к хасидам. Вклинился в их крутящееся кольцо.

         Мошиах! Мошиах!..


  Глава 11


         – Иди! Иди, бабушка! Не бойся! 

         Она, в голубеньком халатике, стояла, окруженная целой армией помощников, – физиотерапевт, медсестра  София, Натан.

         И все тридцать пар глаз в зале были устремлены на нее – низенькую, щупленькую, опирающуюся дрожащими руками на ходунки. Даже киноманы оторвали свои взоры от телеэкрана. Сейчас в этом зале происходило нечто, по своей значимости, по накалу эмоций затмевающее все страсти-мордасти любой мыльной оперы. Какие там к черту измены и погони! Все это глупости, чепуха.

         Шутка ли! Женщина почти в девяносто лет, с поломанным бедром, перенесшая сложную операцию, пытается встать на ноги и ходить. Не хочет быть калекой. Ни за что не желает на третий этаж.    

         Баба Лиза сжимала, что было сил, трубки ходунков, сверху обтянутые мягкой кожей. Вся дрожала. Не столько от физического напряжения, сколько от волнения. 

         Физиотерапевт легонько поддерживала ее с одной стороны под мышку, медсестра – с другой.

         – Бабушка, давай, давай... – просил Натан.

         Несколько раз она набирала глубоко воздух и... все равно не ступала с места. Стало ясно, что и в этот раз фокус не удался, – не смогла старушка перейти черту, в один маленький шажок преодолеть пропасть, отделяющую ее от мира ходячих. Что ж, оно и понятно. Возраст. Силы не те. И дух не тот.

         Не страшно, не беда, будем пробовать еще. Может, завтра получится. Может, послезавтра. Или через год. Время есть, спешить некуда. Может, никогда. Люди живут и сидя, прикованными к инвалидным коляскам. Находят радости и в таком существовании: читают, смотрят телевизор, размышляют. 

         Да и куда, собственно, ей идти? На танцы? И зачем ей ходить? Ведь здесь, в доме престарелых, полный сервис: все подадут, отнесут. И отвезут. 

         Физиотерапевт незаметно кивнула медсестре и губы поджала: мол, все, надо ее сажать обратно в кресло.

         – Молодетс, бэсэдер, – голос физиотерапевтши звучал слащаво и фальшиво, как у воспитательницы в детском саду, когда она хвалит ребенка за каракули на бумаге. 

         Что?! Какая сила помогла бабе Лизе поднять своими дрожащими, дряблыми руками ходунки, оторвать их от пола? В книгу каких рекордов это вписать?!

         Натан увидел, как расширились от удивления глаза физиотерапевта, как вздрогнула медсестра:  

         – Лиза-а?..

         Шажок. Маленький, крохотный, сантиметров на пять. Еще шажок. Еще.  

         – Какая она больная? Она здоровее всех нас... – зашипела одна старушка, глядя бабе Лизе вслед.

         – Твой бабка – герой, с такой можно идти на любой фронт, – сказал Натану на ломаном русском сухощавый старичок, опирающийся на палочку. Он был из чешских евреев, во Вторую мировую войну помогал переправлять евреев из Италии в Палестину. Потом попал в плен к англичанам, бежал из лагеря и продолжал воевать.  

         Натан не сводил глаз с удаляющейся фигуры в голубом халате. Еще шажок. Еще... Скорчил гримасу, чтобы задержать набежавшие на глаза слезы.


 ххх  


         – Ничего не понимаю. Все мужчины – бандиты, все женщины – проститутки. Кошмар, да и только, – баба Лиза отложила закрытую книгу. На салфетку рядом опустила свою большую лупу с черной пластмассовой ручкой. – Неужели это кто-то читает?

         – Да, читают. Ты немного отстала от жизни, бабушка. В моих книгах еще все изображено романтично, даже старомодно.

         – Не понимаю и понимать не хочу, – перебила она. – Все ваше современное искусство – одна порнография. И в телевизоре тоже сплошная порнография: все прыгают, визжат и дрыгают ногами. Моя бы воля – разбила бы этот телевизор и сожгла бы все ваши современные книги, – она приблизила к глазам согнутую в кисти руку, посмотрела на часы. 

         Зал уже опустел. Клетка с канарейкой была завешена. Уборщица вытирала столы.

         – Ты молодец, что начала ходить, – Натан вдруг взял руку бабы Лизы. Хотел сказать ей о том, как гордится ею.

         Она улыбнулась. Посмотрела на него так, будто увидела впервые:

         – У тебя появились седые волосы. Ты очень... – запнулась, как будто не могла подобрать нужное слово. – Ты очень изменился за последние годы. Стал более терпимым к людям. Стал мужчиной... – накрыла его руку своей ладонью. – Ладно, уже поздно. Тебе пора идти. А меня уже Фейга ждет. Будем с нею вести ночные дебаты о том, кто какой грех в жизни совершил. Нам есть о чем вспомнить. Будем каяться. Может, Бог услышит. Услышит, как считаешь? – в ее голосе как будто звучала скрытая тревога. 

         – Не знаю. Должен услышать.

         – Представляешь, иногда с ней так разговоримся, так распереживаемся, что потом не можем заснуть. Ворочаемся до утра. Нужно попросить Суру, чтобы увеличила мне дозу снотворного.

         – Ты пойдешь сама или тебя отвезти? – спросил он.

         – Повези. Я сегодня уже находилась за день. Устала.

         Натан помог бабе Лизе осторожно переместиться из обычного кресла в инвалидную коляску. Повез ее по коридору в палату. Смотрел сверху на ее маленькие, опущенные плечи под халатом. На ее седые, редеющие волосы. Теперь, когда был взят обратный билет на Нью-Йорк, о чем баба Лиза еще не знала, он испытывал к ней сильную жалость и даже новое чувство, похожее на любовь...

         Здесь, в доме престарелых, он впервые с предельной ясностью осознал то, что бабушка не бессмертна. Что и он тоже, как и другие люди, независимо от возраста, – ВСЕ стоят перед великой тайной Вечности. И в свете этого «открытия» такими нелепыми, мелочными, глупыми! – теперь казались ему все его прежние обиды, претензии, скорые суды...

         По дороге Елизавета Марковна бросала взгляды в раскрытые двери других палат-квартир – любопытно, что делается у соседей?

         – Да, чуть не забыл тебя предупредить: я завтра не приду. И послезавтра тоже, – промолвил он, когда «въехали» в комнату.

         Там, на одной из кроватей, лежала Фейга, постель бабы Лизы уже была расстелена. 

         Над кроватью бабы Лизы висела знакомая свадебная фотография – баба Лиза с дедом Натаном. Она – в белом платье, волосы завиты, губы улыбаются, как улыбаются и глаза. И дед Натан – в костюме и при галстуке, слегка склонившись к жене. 

         Этот снимок всегда в памяти Натана вызывал строфу из стиха Блока:


         «Я и молод, и свеж, и влюблен,

         Я в тревоге, в тоске и в мольбе,

         Зеленею, таинственный клен,

         Неизменно склоненный к тебе...»


         Кстати, на стене возле кровати Фейги – похожая фотография, где молодая женщина лет двадцати, тоже полная жизни, рядом с мужчиной в гимнастерке...

         – Куда это ты собрался? – баба Лиза насторожилась. – И почему на три дня?

         – В Эйлат, с туристической группой.

         – Неправда. Ты едешь с Томасом. Я же знаю, что ты едешь с этим бандитом! – ее лицо стало суровым. 

         – А даже если и с Томом? Что с того? Он – мой друг детства, – сердито ответил Натан, досадуя в душе на свою болтливость: зачем сказал ей про недавнюю встречу с Томом? Попутно, в очередной раз поразился и проницательности бабушки. Ничего от нее не утаишь!   

         – Натанчик, внучек. Пожалуйста, прошу тебя, – она перешла на плаксивый тон. – Не едь, это добром не кончится. Твой Том сидел в тюрьме в Литве и здесь тоже непонятно чем занимается. Он тебя втянет в беду...  

         – Не волнуйся. Все будет хорошо. 

         Фейга, до сих пор неподвижно лежавшая на кровати, повернула к нему лицо:

         – Сыночек, бабушку нужно слушать. Никуда не едь. Иначе тебя застрелят, и ты будешь лежать в яме. 

         – Замолчи! Чтоб твой язык отсох! – взорвалась на Фейгу баба Лиза. Снова посмотрела на Натана, но уже твердо. – Знай: если ты поедешь, то в живых меня не застанешь, – и потянулась к кнопке у кровати, чтобы вызвать медсестру.  

         ...– Ой, больно. Как больно... – доносилось из палаты, когда пришедшая медсестра укладывала бабу Лизу в кровать. – Как же все это выдержать?.. 


 Глава 12


         Многие магазины Хайфы еще были закрыты. Но дороги, слишком узкие для города с таким количеством машин, уже были запружены автомобилями, в некоторых участках даже возникли пробки. В такую-то рань!

         – Значит, план сегодняшнего дня таков: сперва делаем бизнес, кое-куда заедем и кое с кем повидаемся. Это много времени не займет, к обеду управимся. Потом заправляем полный бак и... – Томас присвистнул. – Прямым ходом – в Эйлат. Номер в отеле забронирован, все ништякас. Кстати, ты не забыл взять свою книгу? Будет мне что почитать на отдыхе.              Они вышли из кафе и направились к машине Тома, припаркованной неподалеку. Но шли почему-то не по прямой, а свернув в какой-то переулок.     

         – Ты, как всегда, ходишь лабиринтами, – сказал Натан.

         В глубине его души все же шевелился нехороший червячок. Уж слишком разнервничалась баба Лиза перед его уходом. Понятно, что не хотела лишаться его присутствия, каждой крупицей которого так дорожила после стольких лет одиночества. Вот и устроила сцену.  

         «Ты меня видишь в последний раз! Все, я умру! Прощай, внук!..» Сколько раз баба Лиза произносила эти роковые слова в разных случаях, вытирая при этом слезы, и тянулась к Натану своими пухловатыми руками, привставая на цыпочки. Натан послушно наклонялся, чтобы бабушке было легче. Он уходил в армию – баба Лиза поцеловала его «перед смертью» (своей); уезжал в Америку на год – баба Лиза за столом произнесла тост, в который вплела неизменный мотив своего «умирания», из-за чего все гости взгрустнули; приезжал в Израиль проведать родных, баба Лиза встречала его со словами: «Какое чудо: я дожила в этот раз», а провожала: «Прощай, теперь уже навсегда...»     

         А может... Может, в такой ее манере расставаться скрыта большая человеческая правда? Ведь никогда не знаешь, что произойдет завтра, сегодня, через минуту...   

         – Да, брат, работа у меня такая, что приходится ходить лабиринтами, – Томас вытащил из кармана связку ключей. – Прошу, мистер. Сумку свою забрось в багажник, а сам садись на переднее сиденье. Теперь задавай мне поменьше вопросов, сейчас все сам поймешь. 

         Сев за руль машины, Томас достал свой мобильник:

         – Менахем? Все, как обычно? Буду через пятнадцать минут. 

         Вж-ж-жих! – завелся мотор. 


 ххх


         ...В некоторых местах Хайфа отдаленно напоминает старый Вильнюс. Также Хайфа чем-то похожа и на район Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке, где на тихих улочках еще витает старинная печаль уходящих веков…

         Но к делу это сейчас никакого отношения не имело. Во всяком случае, к тому делу, которым занимался Томас и – невольно – сидящий рядом с ним мистер Натан из Нью-Йорка, как представлял его Том своим «клиентам».

         Его машина носилась по улицам Хайфы. Томас сейчас был предельно сосредоточенным и серьезным. С Натаном почти не разговаривал. Принимал телефонные звонки и сам кому-то звонил. По окончании разговора извергал самую грязную ругань в адрес каких-то Бень, Сар, Мойш. Не переставая, смотрел во все зеркала заднего вида, нет ли за ним чего подозрительного. 

         Остановившись на «точке», открывал боковое стекло, и в салон всовывался какой-то тип. Сначала недоуменно смотрел на Натана, мол, кто этот пассажир?

         – Все бэсэдер, не переживай. Это мой друг, мистер Натан из Штатов. Он там торгует коксом7. Привез мне немного, на пробу. Без примесей, кошерный. Хочешь взять? – рука Тома ныряла под сиденье, где была спрятана небольшая упаковка.

         – Сколько ты хочешь за грамм? 

          Клиент передавал Томасу свернутую купюру и брал из его рук крохотные целлофановые пакетики. Все это – разговор, передача денег и наркотиков – занимало не более минуты.

         Неподалеку от банка «Леуми» к ним подошли два молодых хасида. Один из них, просунув через окно голову, не снимая шляпы, передал Тому деньги. Говорил он на какой-то чудовищной смеси иврита и русского. 

         Потом в их машину на заднее сиденье лихо запрыгнула красотка в облегающем джинсовом костюме:

         – Шалом. Я затрахалась тебя ждать. Если будешь опаздывать, уйду к другому. Понял?  

– Извини. Встречал в аэропорту друга, из Нью-Йорка. Он, кстати, привез мне немножко кокса. Хочешь попробовать? Их, американский, с нашим не сравнить, наш просто говно. Нет, в долг я не даю, у меня железное правило. Но для тебя, так и быть, сделаю исключение, – Томас передал девушке пакетики. – Да, скажи Хаиму, что у него будут большие проблемы, если не вернет мне пять тысяч.

         Девушка вышла и, как ни в чем не бывало, размахивая сумочкой, пошла по улице. 

         – Лерва8, – промолвил Том, глядя ей вслед.

Натан сидел молча. Признаться, к такому он не был готов. Том – наркоторговец! Влез в такую грязь! Еще и использует их давнюю дружбу в коммерческих интересах...

         Смущали и проезжающие мимо полицейские машины. Натану то и дело казалось, что сейчас их остановят, потребуют выйти, устроят обыск. Наденут наручники. А потом доказывай в участке, кто есть кто. 

         Грустно. Ни черта не осталось от их дружбы. Какие-то детские воспоминания, дурачества юности. Слабенькие запахи, источаемые уже опавшей листвой. Впрочем, еще там, в Вильнюсе, когда им перевалило за двадцать, уже было видно, что они с Томом – слишком разные люди и дороги их начали расходиться…

Потом Натан подружился с Эдикасом Басийокасом. Вместе учились в универе. Эдикас – родом с хутора под Паневежисом. Самородок, он виртуозно соединял фольклор и модерн в своих стихах. Литовский язык, не слишком мелодичный и гибкий для поэзии, во всяком случае, менее мелодичный, чем русский или английский, в стихах Эдикаса раскрывался в таком неповторимом звучании, с такими обертонами!     

         Перед глазами Натана возник фонтан, неподалеку от старого Вильнюсского кукольного театра. Еще было холодно, весна только началась, и фонтан был выключен. Вдвоем с Эдикасом – студенты первого курса – они сидели на гранитном холодном бортике. Спешили куда-то прохожие, на кольцевой разворачивались троллейбусы. Эдикас, в меховой шапке, сдвинутой на самую макушку, читал свои стихи, говорил о призвании поэта, что призвание это от Бога, не от людей...

         Эдькаc, хэй! Как ты там, в свободной Вильне? Как твой литературный журнал?.. 


 ххх  


         – Ты не боишься этим заниматься? – спросил Натан, все сильнее мучимый какими-то плохими предчувствиями. Может, не ехать ни в какой Эйлат? Попросить Тома, чтобы подбросил его к автобусной остановке, и вернуться обратно в Афулу?  

         Их машина стояла на тенистой улице, и они ждали последнего «клиента».

         Томас пересчитывал деньги:

         – Полиция теперь занята безопасностью, до нас у нее руки не доходят.     

         – А конкуренты?

         – Эти опасны. Сейчас все хотят влезть на русский рынок, даже арабы, – он засунул толстую пачку денег в карман. – Ну где же этот лохас9? Сколько его можно ждать? А-а?!..

         Все произошедшее потом длилось секунды, но в восприятии Натана растянулось до бесконечности. А событие и вправду относилось к разряду вневременных, тех, которые длятся мгновения, а изменяют жизнь навсегда.

         Завизжали тормоза, и в двух шагах, перекрыв им дорогу, остановилась серая «Субару». Натан не успел повернуть голову, чтобы посмотреть, куда вдруг провалился Томас. Застыв, как истукан, глядел перед собой неморгающими глазами.

         Из переднего окна «Субару» высунулся мужчина в черной маске. Фонтанчики огня вдруг запрыгали в его вытянутой руке. После каждой вспышки раздавался приглушенный звук: д-дух! д-дух! и машина Томаса легонько подергивалась.

         Мужчина в маске направлял пистолет в разные стороны. Д-дух! Д-дух!..

Натан словно онемел, ему стало страшно холодно. Но странно – им овладела непонятная уверенность в том, что сейчас он не погибнет. Хотели бы убить, стреляли бы не в капот машины, а по нему. И вообще, он не причастен к этим разборкам драгдилеров! Он в этой машине очутился совершенно случайно. Не может же он погибнуть так бестолково!.. На краешке сознания вдруг скользнула нелепая мысль, что он обязательно вставит этот эпизод в свой будущий роман.

         Взвизгнув шинами, серая «Субару» рванула с места и скрылась за поворотом.

         – Натик! Натик, ты жив?! – кричал Том, тряся его за плечо...


  ххх  

         ...– Ты что, заснул? Или перегрелся на солнце? Спрашиваю еще раз: ты в туалет хочешь? Остановиться на заправке?

         Натан вздрогнул, будто очнувшись. Бросил на приятеля странный взгляд. Посмотрел по сторонам. Он сидел в машине Томаса, и машина неслась по шоссе:  

         – А-а, Том, это ты... Нет, в туалет я не хочу, едем без остановок до Эйлата. Мне сейчас на ум пришла одна интересная мысль, сюжет для будущего романа. Про то, как один писатель встречается с другом детства – драгдилером, и невольно помогает ему продавать наркотики. Потом на них наезжают...

         – Звучит, как очередная чернуха, – заключил Том, присвистнув.

         Кстати говоря, Томас занимался продажей автозапчастей и никогда не имел ни малейшего отношения к наркоторговле.              


 Глава 13


         День отъезда. Все уже сказано, переговорено. Два больших букета цветов: один на столе у бабы Лизы, другой в «дежурке» медсестер. И коробка шоколадных конфет в «дежурке». И конверт с деньгами в кармане у медсестры Софии.  

         Больше всего Натан почему-то опасался предстоящей сцены. Все-таки против натуры своей не попрешь, а по натуре своей баба Лиза всегда была склонна к театральному творчеству в жизни. Он с досадой ловил себя на мысли, что сейчас, в минуту прощания, бабушка начнет демонстративно плакать, громко причитать, чтобы все вокруг видели. Конечно же, не преминет упомянуть о «последнем разе», о том, что они «уже никогда не увидятся».  

         Встав на ноги и начав ходить, баба Лиза быстро возвращалась к себе, обретала все свои прежние манеры и привычки «до падения». Тон ее голоса уже не был жалостливым и постоянно плаксивым; он  нередко становился и распорядительным, и требовательным. Каждое утро она теперь наводила «марафет»: красила губы помадой, припудривала лицо, часто смотрелась в зеркальце на предмет морщин и старческих горчичных пятнышек на лице. Заказала перманент и педикюр. Даже заставила Натана сделать небольшую перестановку в ее комнате: передвинуть тумбочку и кровать. Попросила, чтобы на окнах ей поменяли жалюзи. Намеревалась провести и капитальную перетряску своего гардероба. Словом, начала новую жизнь, с чистого листа. Была полна планов.   

         Медсестры, надо сказать, уже успели ощутить это – возвращение бабы Лизы, поскольку им теперь приходилось чаще ходить по ее поручениям и принимать от нее новые заказы.

         Но все, включая и обитателей, и персонал, были рады тому, что все вернулось на круги своя, как было прежде. Ведь гораздо лучше слышать голос бабы Лизы, требующей поменять скатерть на ее столе, чем уже никогда не услышать голоса Ривы, которую два дня назад увезли «по скорой», а вчера ее сын пришел забрать все ее вещи...  

         – Ба, я вот что хотел тебя спросить... – Натан замялся. Ему было почему-то трудно найти подходящие слова. – А что, если я тебя увезу? В Америку, в Нью-Йорк, а? Там тоже есть дома престарелых. Неподалеку от моего дома, кстати, есть один. Туда, правда, я ни разу не заглядывал. Но уверен, что там не хуже, чем здесь. Буду к тебе наведываться, иногда забирать тебя к себе домой. И из Канады тоже в Нью-Йорк не так далеко.

         Баба Лиза настороженно посмотрела на внука. Ее губы искривила недовольная улыбка:

         – Что ты такое говоришь? Куда мне ехать в девяносто лет? Хватит, наездилась. Доживу спокойно здесь, и умру спокойно... Ты не опоздаешь? – она снова посмотрела на часы.

         – Нет, не опоздаю. Ты все-таки подумай, ладно? А я в Америке все разузнаю и тебе позвоню.

         Он поднялся. Баба Лиза тоже хотела встать, положила руки на ходунки. 

         – Нет, ба, не надо. Сиди, – он легонько опустил ладонь на ее плечо.

         Посмотрел ей в глаза. В ее живые, умные глаза. Темные, как две спелые вишни. Не было в тех глазах сейчас ни слез, ни жалобы, ни горя. Печаль какая-то. Да, разве что печаль. 

         – Все, иди. Иди, внук, – сказала настолько спокойно, что Натан даже поразился такому ее ледяному голосу.

         Наклонившись, поцеловал бабушку в щеку. И запах уловил – пудры, тот знакомый, незабываемый запах пудры, с которым баба Лиза однажды вошла в его детство, в его мир.   

         – Иди, иди.                                              

         По коридору направился к двери. Вот и все. Никаких сцен. Никакого театра. Все прошло тихо, спокойно. Почти равнодушно... 

         Взявшись за ручку двери, зачем-то оглянулся. Чтобы увидеть еще раз ее лицо. Лицо женщины, всегда умевшей «закрывать свое сердце», подчиняя эмоции своей твердой воле.

         ...Она буквально тряслась в кресле. Все ее тело ходило ходуном, тряслись плечи, голова. Рот ее был широко раскрыт, словно она пыталась вобрать в себя побольше воздуха.

         Натан едва не ринулся назад, но уже стоящая возле бабы Лизы медсестра молящим, но твердым жестом попросила его уйти, уйти поскорее...


 ххх


         Он стоял на одной из невысоких гор, возле беседки для отдыха. Ждал Томаса, который должен был отвезти его в аэропорт.

         Сердце его было полно самых противоречивых чувств. Досада на себя, чувство вины, жалость к бабушке, гнев на родных в Канаде – все это смешалось в нем.          

         Он вдруг понял, что в его жизни произошла одна большая ошибка, случилось что-то неправильное. Столько лет он жил рядом и будто бы так никогда не встретился с бабушкой. Почему-то, по какой-то их обоюдной глупости они всегда расходились, чаще прощались, чем встречались, проходили мимо друг друга, считая один другого чужим. Но ведь это не так. Ведь была же и любовь в их сердцах. Но почему-то эта любовь никогда не раскрывалась, а всегда пряталась, уходила в тень, уступая место другим, незначительным и мелким чувствам и вещам.     

         «Это настоящее свинство с моей стороны, и со стороны мамы тоже, и сестры. Но еще не поздно, еще все можно поправить».

         Изредка за его спиной по дороге проезжали машины. Ветерок приятно касался лица. 

Гора Фавор темнела вдали. Несметные стаи птиц кружили у той горы. Будто бы прозревали там птицы то, чего человеческий глаз еще видеть не мог. И, как тысячи лет назад, отовсюду к Фавору устремлялись облака. Облака то стремительно падали за Фавором, создавая белоснежную стену, то медленно расплывались вокруг вершины кольцом, мерцая неземным, таинственным светом...


 Эпилог


         По возвращении в Нью-Йорк Натан и в самом деле занялся «делом бабы Лизы».

         Сначала решительно объяснился с родными в Канаде на этот счет. Правда, без особых результатов – все они были крайне озабочены только послеродовой депрессией Светки и какой-то аллергией младенца. 

         Вне зависимости от родных, Натан решил действовать. Конечно же, сразу столкнулся со множеством разных «но». Как гражданин США, он имел право вызвать бабушку в Америку. Но, согласно закону, нужно было ждать год, пока она бы получила медстраховку и право жить в доме престарелых. Как минимум, год. Без лекарств и медобслуживания.      

         И отправился Натан, что называется, по инстанциям, обивать пороги. Писал к конгрессменам, добился встречи с сенатором штата и депутатом городской Ассамблеи. Все что-то обещали. В одних кабинетах как будто искренне, в других формально, для «галочки».

         Случилось чудо! Аня забеременела! Без всяких лекарств и уколов. Без дорогущих тестов и процедур. Не в пробирке, не искусственно. А как обычная женщина беременеет: прекратились месячные, стало подташнивать. И осанка вдруг у нее изменилась: спина выгнулась, а живот выпятился вперед. Еще плоский живот, но в нем уже забилось чье-то сердечко. Девочка.    

         Баба Лиза тоже очень обрадовалась, когда Натан по телефону сообщил ей эту новость:

         – Вымолили ее все-таки!.. Только поменьше говори об этом всем вокруг, чтобы не сглазили...

         Насчет своего переезда в Америку баба Лиза по-прежнему ворчала. Зачем ей это нужно? Лучше пусть он приедет ее проведать, когда сможет. Правда, с грустью обмолвилась, что теперь у него забот станет гораздо больше и ему будет не до своей старенькой бабушки. Но о ней пусть не думает, ей-то все равно скоро помирать. Ребенок важнее. 

         И ошиблась баба Лиза. Он продолжал писать письма и ходил по кабинетам. Даже специальную папку завел, кожаную, на молнии, где хранил все бумаги, связанные с «делом бабы Лизы».  

         Его воображение порой стала посещать такая, по-своему наивная, мечта. Вот, думал он, родится ребенок, а баба Лиза переедет в Америку. Будет жить в доме престарелых, что в минутах пятнадцати ходьбы от его дома. Натан туда уже не раз заходил, и с директором познакомился, а с их социальным работником вместе сочинили и отправили несколько писем влиятельным лицам и организациям.   

         Представлял себе, как все соберутся у них дома, все поколения – и правнучка, и прабабушка. Протянутся ниточки, соединятся через время и пространство. И тогда все в жизни станет на свои места. Так, как должно быть.

         Бабе Лизе тоже передались его надежды, словно «заразил» ее Натан своими мечтами. Старики тоже, оказывается, любят помечтать. Почему же всем можно, а им нельзя? Нет-нет да спрашивала, слышно ли что нового о том ее «смешном» переезде, есть ли какие новости.   

         И новое чудо случилось. Не такого порядка, как беременность Ани, а чуток поменьше. Но все равно – чудо.

         Пришла бумага из одной благотворительной еврейской организации. Заказным письмом. В той бумаге, с официальной шапкой, печатями и подписями, сообщалось, что эта организация согласна помочь Натану в его «деле» с Елизаветой Марковной. Готова поместить бабу Лизу в тот дом престарелых, что около дома Натана. Возьмет на себя всю оплату по ее содержанию там до тех пор, пока она не получит государственную медстраховку и пособие. Даже с ее переездом в Америку готовы подсобить.   

         Все было хорошо в той замечательной бумаге. Одно только плохо. Не дождалась ее бабушка Лиза. Умерла.

                                                                                              2007 г.



---------------------------------------------------------------------------------------

1Лаба дена (литовский) – Добрый день

2Чувакас – литовский молодежный жаргонизм. Производное от русского слова «чувак»

3Бэсэдер (иврит) – все в порядке, все в норме.  

4Кадиш – еврейская поминальная молитва

5Хавер (идиш/иврит) – друг, приятель

6В Израильском календаре праздник День Независимости начинается сразу же по окончании Дня Поминовения, в восемь часов вечера.

7Кокс (жарг.) – кокаин

8Лерва (литовский) – гулящая девка, шлюха

9Лохас – литовский молодежный жаргонизм. Производное от русского слова «лох»













ВЕЧНЫЙ ЖИД

Новелла


 1

Когда они спускались в лифте, Илья подумал: хорошо бы попрощаться сейчас, здесь. Сказать Лене «бай» и, черт с ней, поцеловать в щеку. В напудренную щеку, спрятавшуюся за лисьим воротником.

Лифт остановился. Пройдя через холл, они сквозь дверь-вертушку вынырнули на улицу.

– Тебе куда? – Лена посмотрела на свои часики.

– К сестре, на Фэшн-стрит.

 Она взяла его под руку:

– В таком случае, нам по пути. 

 Для последних дней января погода была сносной. Легкий ветерок касался лица, принося с собой запахи пиццы, жареных орехов и выхлопных газов. Вдоль тротуаров темнели затвердевшие в гари и копоти бугры снега.

– Скоро мы откроем новую телестудию, – Лена крепче прижала его руку к себе.

Она стала рассказывать о контрактах своего мужа – владельца телестудии, с новым спонсором, об обещанных трех миллионах долларов – якобы этих денег будет достаточно, чтобы студия продержалась, как минимум, три года. В прошлый раз у них был миллион, и они продержались ровно год.


 ххх


Илья писал новости, Лена – телеведущая, их читала. Он приходил в студию рано утром, когда все двери еще были заперты. Лишь в коридоре хлопотала уборщица, распевая романс «Жестокий друг, за что мученье?» Включив аппаратуру, Илья просматривал сюжеты событий, случившихся в мире за последние сутки: падение курса акций на Уолл-стрит, убийство в Гарлеме, наводнение в Индии. Все просмотрев, писал тексты к отобранным сюжетам.

Часа через три приходила Лена. Носком сапожка открывала дверь и застывала в дверном проеме, как в портретной раме. Принимала различные позы – отличная натурщица для фламандцев, но эстеты-итальянцы дали бы ей от ворот поворот из-за мышиных бровей и пухлых маленьких губ.

Лена протягивала руку к Илье и произносила приглушенным, грудным голосом: «Дай хоть что-нибудь». Брала листы и, быстро пробежав текст, садилась у окна перед овальным зеркальцем. На столике лежали флакончики с тушью, пудра, помада. Она накладывала макияж, перебрасываясь малозначительными фразами с оператором и монтажером, готовящими аппаратуру к съемкам.

Работа Ильи уже была закончена. Перед уходом он съедал свое традиционное яблоко. Изредка поглядывал на Лену. Как ни старался, не мог преодолеть легкой эстетической брезгливости к ней – похожей на моль, пухлогубой и безбровой, с бесцветными пушистыми волосами. 

Она подводила последний штрих – поднимала над головой баллончик, и после пшика в зеркале отражалась настоящая восковая кукла, хлопающая отяжелевшими от туши ресницами. Кукла вставала и, произнеся: «Мальчики, я готова», скрывалась за дверью студии с табличкой «Тише! Идет запись!». Монтажер включал экран:

– Готово? Поехали!    

И… на экране, на фоне небоскребов Манхэттена, под синим небом появлялась Она. Камера полностью преображала Лену, на экране возникал ее двойник. Пусть Петрарка опишет мечтательно-задумчивый взгляд ее глаз, пусть кисть Тициана изобразит игриво сбившуюся прядку волос, пусть резец Праксителя пробежит по ее точеной шее, удалив последнюю крупицу лишнего мрамора…

Надкушенное яблоко застревало в зубах Ильи, струйка белого сока стекала по его небритому подбородку.

– Черт! – неожиданно вскрикнув, Лена наклоняла голову и прикладывала пальцы к левому виску. – Опять слеза. Да убери этот проклятый свет!

Закрыв левый глаз, массировала висок. Потом доставала косметичку и приводила себя в порядок:

– Сколько я сижу в кадре?

– Шесть секунд.

– С какого места начнем?

– Обрушился циклон.

И все продолжалось. А Илья, не прощаясь, выходил.

Обычно он совершал пешую прогулку к кофейне, которую держали израильтяне. Заказывал кофе, сваренный так, чтобы пышная пенка возвышалась над чашкой. Садился за столик на улице. Солнечный лучик бегал по блестящей чашке. До того горячей, что пальцы можно было обжечь.

Здесь часто слышался иврит, перенося Илью на улицы Назарета. В этом районе Нью-Йорка возник кусочек Израиля: на вертелах жарилось конусом нарезанное мясо, таким же крепким и ароматным, как в Израиле, был кофе, такими же острыми – приправы. В речи прохожих звучала чудовищная смесь глухих и шипящих звуков, рожденных в глубине гортани. За полтора года в Израиле Илья так и не научился произносить как следует «гхка» и «гкхэ».

…Вспоминалась шуарма, купленная в арабской деревне. Съев все, до последней крошки, наспех вытерев жирные пальцы, он бежал на гору. Так, без всякой цели.  

Взобравшись на вершину, подолгу смотрел, как в небе парят орлы, как в низинах белеют деревни и Иорданская долина краснеет маками. Он думал, что простоит на той вершине тысячу лет, пока не пройдет перед его глазами вся история: от самолета компании «Эль Аль» до верблюдов Авраама. И в последний день в долине Армагеддон встретятся Гог и Магог. Илья обязательно будет там, со своими пожитками, ожидая исхода битвы, а затем – решения Господа. Он предстанет перед Всевышним голым и, как всегда, небритым. В руках будет держать все, что скопил и чем дорожил, – чашку кофе и шариковую ручку. Как скипетр и державу.

История с географией на этом, однако, не закончилась. После самолета компании «Эль Аль» появился «Боинг» компании «Америкэн Эрлайнз», перелетевший Атлантический океан. Верблюды остались далеко позади. Но во время блужданий по Нью-Йорку Илье порой чудилось, что знакомое двугорбое создание только что мелькнуло и скрылось за углом.


 2 


Елена Тимофеева, бывшая актриса какого-то молодежного театра в Москве, а ныне – телеведущая в Нью-Йорке, давно охладела к своему мужу. Она проклинала грузина-мануальщика, который полгода назад за сто долларов за сеанс ей «растягивал позвоночник» на массажном столе. Потом их отношения изменились, и деньги потекли в обратном направлении. Но так как подобная откровенность Елене Тимофеевой претила, грузин дарил ей, этой царице, золотые кольца с рубинами – пусть знает, что такое настоящий джигит! Грянул гром – грузина за что-то арестовали, недолго продержали в тюрьме и выпустили, настоятельно порекомендовав исчезнуть из Нью-Йорка. Что он и сделал немедля, даже не сообщив своей царице, в каких краях настоящего джигита искать.

И вот, c некоторых пор присутствие Ильи в телестудии вызывало у Лены странное волнение.

...Начиналась съемка. Особенно Лену впечатляло сообщение о падении биржевого индекса Доу-Джонса. Доу-Джонс, видимо, представлялся ей героем трагедии – царем Эдипом или принцем Гамлетом: он страдал, боролся с судьбой и в финале падал. На три пункта.

– Черт, опять слеза! Да выключи этот яркий свет! Что за мучение!..

Но лишь один Илья знал, что эти слезы – ему. Молодой, тридцатилетний (между прочим, незанятой), он сидит и смотрит, как страдает женщина. Как проливает слезы неразделенной любви. Как жаждет, чтобы Илья вошел сюда, в студию, выгнал в шею этого бесполого оператора, сам взял в руки камеру и навел на нее. И тогда она легко вскочит на стол, щелкнет пальцами, чтобы включили музон. Извиваясь как змея, медленно выползет из своего черного платья и останется в «Виктории Сикрет», только вчера купила эти белоснежные шелковые трусики и бюстгальтер. И пусть он возьмет ее крупным планом. Не бойся, смелее, наезжай камерой. Вот так…


 ххх


Жизнь Ильи как-то неожиданно для него самого наладилась: хорошая любовница, неплохая работа, сносная зарплата.

Но, как говорится, счастье длилось недолго. Студия закрылась – истратили миллион долларов. Новый спонсор обещает дать три миллиона. Когда? Неизвестно.

Илья с трудом устроился журналистом в газету, на мизерную зарплату. Роман с Леной хоть и продолжался, но тоже неминуемо приближался к финалу…  


 ххх


– Зайдем в бар? – предложила Лена.  

– Не хочу. Кстати, твой муж со мной не рассчитался, остался мне должен тысячу долларов.

– Ну что ты за человек? Он же сказал – отдаст, значит – отдаст. Тебе нужны деньги?

– Нет, – Илья высвободил руку. – Тебе пора.

     Они стояли у входа в подземку.

– Ты обижаешься? – Лена хотела погладить его по щеке, но он отклонился.

И Елена Тимофеева поняла, что пора искать нового мануальщика. У нее уже давно болит позвоночник. Вдобавок, по утрам мучают мигрени,  тайленол не помогает. Нужен основательный массаж. А этот небритый Илья… он еще пожалеет.


 3


         Снег летел косо, сек по лицу и таял на асфальте. Из-под земли сквозь металлические решетки поднимались клубы пара. Под ногами загудело – мчался поезд.

         Поежившись, Илья ускорил шаг. А обещали солнце. И без снега. Нью-йоркские зимы хуже израильских и несравнимы с киевскими. В Киеве сыпал снег, мягкий, пушистый. Сугробы лежали, как на новогодних открытках. По-пушкински. Можно было валяться на лежанке и смотреть в окно – на раме снизу медленно нарастала неровная белая полоска. Под бочком лежала какая-нибудь книжица, а в комнату сквозь тиканье часов прорывались волчьи завывания ветра – «у-у»…

         В Израиле зимой было сыро. Одежду приходилось сушить на слабом электрокамине, привезенном из Киева. На улице бывало теплее, чем в квартире. Но вдруг могло выглянуть солнце – тогда огромные листья пальмы под окном, быстро высохнув, отливали темно-зеленым. На скамейке около дома сразу появлялись два старых грузинских еврея в кепках-«аэродромах», раскладывали нарды  и, словно два жреца, трясли кости в сложенных ладонях: «Гош-гош-гош – зара, давай!» А рядом с ними, на краешек скамейки, присаживалась бабушка…

         Илья прошел мимо скульптуры еврея в ермолке, сидящего за швейной машинкой «Зингер». Здесь, в кварталах Фэшн-стрит, сто лет назад сбежавшая из царской России шолом-алейхемовская беднота уселась за свои «Зингеры». И начала новую жизнь. Ради детей. Чтобы дети выучились, стали врачами и адвокатами.

         У бабушки Ильи тоже был «Зингер». Все бабушки начинали и заканчивали «Зингером». «Зингер» становился членом любой семьи, как соковыжималка или радиоприемник. Для ребенка наибольший интерес представляла шпулька, упрятанная в нижней части машинки под блестящей выдвижной пластинкой. Бабушкины пальцы, грубые, распухшие в суставах и искривленные артритом, умудрялись нырнуть в эту щель и легко, в одно мгновение, вытащить шпульку на свет Божий.

         Бабушка захотела взять машинку с собой, в Израиль. Был бой, уговоры. Что сказать? – Старуха просто выжила из ума. Что она собирается там шить? Открывать ателье? Снабжать магазины? Ну и как прикажете эту машинку везти? В чемодане? Или в авоське?

Но бабушка все-таки настояла, упрямая была старушка. По приезде даже что-то шила и латала. «Когда сердце начинает болеть, сажусь за «Зингер», и боль сразу отпускает». Ей никто не перечил, но втихомолку,  чтобы не обижать, выносили залатанное старье на улицу и оставляли на заборах. Она, конечно, обо всем догадывалась, но виду не подавала. Все играли в эту игру, пока бабушка не слегла.

         Зима уже шла на убыль, на носу был март, и бабушка почему-то верила, что если дотянет до весны, то обязательно встанет. Несколько раз уже выглядывало солнце, и пальма под окном веселее хлопала на ветру тяжелыми листьями.

         Но, видимо, богини судьбы Парки что-то не согласовали с синоптиками. В тот, свой последний, вечер бабушка, пожелтевшая и высохшая, как мумия, подозвала Илью. Она была спокойна, и глаза ее светились тихим светом. «Знаешь, я думала: потеплеет, выйду на улицу, сяду на скамеечку… – умолкла, глядя куда-то сквозь Илью. Грустно улыбнулась. – Не получилось…» Съехала по подушке. Съежилась. Вздрогнула.

Назавтра ее в белом саване опустили на каменное дно могилы. Как назло, в небе горело такое яркое солнце, что хотелось замазать его густым черным дегтем…

А швейная машинка пылилась в углу. Отдать ее было некому, выбросить жалко. Стояла там до тех пор, пока не уехали в Нью-Йорк. Пусть новые жильцы решают, что с ней делать.

И надо же! Машинка неожиданно вынырнула здесь, в Нью-Йорке, попав в руки к бронзовому еврею.


 4


Илья вошел в широкие стеклянные двери, поднялся на третий этаж. Здесь работала его старшая сестра Таня, закройщицей в ателье у бразильской еврейки.

– Хэлло, «Сара-кутюр» слушает, – секретарша, молоденькая черноглазая израильтянка Рахель, в приемной разговаривала с кем-то по телефону.

Она улыбнулась Илье во весь свой широкий рот. И он сразу понял – ничего не получится. Куда он ее позовет, эту добрую Рахель, которая мечется в поисках честного Иакова? В кино? В кафе? На берег Гудзона? И о чем они будут разговаривать? Он и по-русски запинается. А тут придется на английском, с примесью иврита.

Лучше сразу привести Рахель к себе домой. И зачать младенца Иосифа. Крепкого, румяного малыша. С ямочками на щеках. И будет Иосиф расти под зорким оком Всевышнего. И станет младенец Иосиф похожим на деда Ильи, которого тоже звали Иосифом. Его могила где-то там, в киевском рву, о ней почти ничего не известно. 

– Таня сейчас выйдет, – сказала Рахель, снова широко улыбнувшись.

Нет, домой к нему она не пойдет. Она – девушка строгих правил. Сначала ухаживания, затем хупа и лишь тогда зачинать Иосифа. В обратном порядке не получится. И зачем она так широко улыбается? Жалкое подражание американкам – отбелить зубы до блеска. Чтобы горели, как бляхи на солдатских ремнях!

Илья прошел по коридору ателье. Сквозь матовое стекло были видны размытые фигуры. В одной из примерочных стояла крупная дама в широком бордовом платье. У нее в ногах ползала какая-то тень. Порою слышался голос Тани – на английском, с тяжелым русским акцентом:

– Стянуть еще больше? Поднять выше? Еще выше? О`кей.

Илья вернулся в приемную. Вскоре появилась и Таня – в шлепанцах. Простое черное платье из легкой шерсти обтягивало ее худощавое тело. Кажется, это платье Таня носила еще в Киеве.

– Эта сука выпила у меня пол-литра крови! – возмущалась Таня, когда они с Ильей спустились в кафе. – Ей пятьдесят восемь лет, выдает третью дочку замуж, а хочет на свадьбе затмить невесту. Готовится, как Наташа Ростова на бал. И грудь ей сделай, чтобы казалась упругой, и тут – выше колен. Ее раздеть и умыть – слезами обольешься. Заказала себе платье за семь тысяч долларов! 

– Не нервничай, ешь салат.  

– Представляешь, – продолжала Таня, – ползаю у нее в ногах, а она в это время звонит своему мужу и говорит, что по дороге на примерку купила дом за полмиллиона. Но – какое горе! – дом без бассейна. Муж в это время делает операцию в госпитале. Просит позвонить ему минут через двадцать, мол, быстренько закончит с больным, отрежет ему, что надо, и тогда они смогут спокойно обсудить ситуацию с купленным домом. Вот так надо жить, – Таня отставляет пустую тарелку, берет стакан с апельсиновым соком. – Ты что-то похудел. Может, тебе деньги нужны? – открывает кошелек, среди банковских и кредитных карточек находит деньги. – На, бери, мне эта сука чаевые дала, – протягивает Илье сто долларов.

В его груди поднимается волна оскорбленной гордости. Еще миг –  и он расплачется от жалости к себе. Правда, эти сто долларов в корне меняют всю финансовую картину. Останется раздобыть еще двести, и за оплату квартиры в этом месяце можно не беспокоиться. Где-то в дверях промелькнула тень хозяина дома, где живет Илья. 

– Бери же, – Таня решительно сунула деньги в карман его пальто.    

– Как там мама поживает?

– Нормально. Сидит с Ричардом. Все, мне пора, а то хозяйка будет злиться. Завтра у папы день рождения, не забудь его поздравить, – вспомнив об отце, Таня вытерла набежавшие слезы.

(Отец остался в Израиле – встретил там другую женщину.)

Слезы у Тани появлялись в секунду, глаза сразу краснели, а нос, крючковатый и тощий, казалось, вытягивался еще больше. Слезы ее старили. К счастью, порывы горя длились недолго – Таня быстро брала себя в руки.

Она поправила волосы и, подмигнув, ушла. Низенькая, в черном платье, прижимая под мышкой кошелек, Таня возвращалась к заказчицам. Она все больше становилась похожей на бабушку. Только без «Зингера».


 5      


Близился полдень. Снег перестал. Ботинки шлепали по лужам. Со всех сторон толкали, обгоняя, прохожие. На перекрестке возникла пробка, от сигналов закладывало в ушах. У дверей некоторых зданий охранники – рослые негры в униформе – курили вонючие сигареты и громко смеялись.

Пора в редакцию. Но почему-то Илья пошел по Бродвею вверх, хотя в редакцию следовало идти вниз. Он оказался в парке, заказал в ларьке кофе. 

Здесь, в парке, дышалось легче, воздух казался чище и свежей. Хотелось делать глубокие вдохи и выдышать из груди скопившуюся тяжесть.

В Нью-Йорке дышать трудно. Просто задыхаешься. И постоянно болит голова.

Зато в этом городе ты совершенно свободный. Как сбежавший из психбольницы. Можешь объявить себя королем Испании, никто возражать не будет. Ты в свободной стране, делай, что хочешь. Главное – не забудь уплатить за квартиру. Из-за ствола дерева снова выглянула тень хозяина дома. Илья сунул руку в карман, проверил, на месте ли сотня долларов. И тень хозяина растворилась.

Порывом ветра подхватило и куда-то понесло пустую целлофановую упаковку... Наконец стало совсем легко. Захотелось, как когда-то в Израиле, лазать по горам, искать там пещеры. Или, сторговавшись с бедуином, вспрыгнуть на верблюда, усесться между его горбов и заорать «Авоэ!» И верблюд понесет вперед, в землю Ханаанскую. Где с избытком меда и молока. И немножко крови и слез.

Илья уехал из Израиля в Штаты по вызову сестры. Сколько можно было там надрываться на стройке? И видеть каждый день хитрые глазки босса – марокканского еврея, который вечно обещал выплатить зарплату в следующий понедельник…

Илья допил кофе. На дне чашки темнела гуща. Он наклонил чашку – гуща на дне лениво сползла. Лена. Есть сто долларов. Можно заказать столик в Гринвич Виллидж. Жареных креветок и графин сангрии.

…Они сядут в укромном уголке кафе. Он нальет вино из кувшина, где между кубиков льда будут плавать дольки апельсинов и ягоды. Достанет за веточку красную вишенку и поиграет ею над Лениными раскрытыми губами. Выйдут из кафе, крепко обнявшись. Она прижмется к нему, нет же – она просто навалится на Илью, и они медленно пойдут к метро, тая в запахах шашлыков, пиццы и марихуаны. Он ее никуда не отпустит. Проснутся утром. Лениво потянувшись, Лена белой рукой коснется его щеки и спросит, почему он не укрыт. Илья поцелует ее в губы, в глаза. И они снова зароются в верблюжье одеяло, потому что наверняка будет холодно, ведь хозяин не включает по утрам бойлер из-за нового повышения цен на мазут…

Илья достал из кармана мелочь и пошел искать ближайший телефон. Опустив монету в щель аппарата, набрал номер. Длинные гудки, затем щелчок – кто-то на том конце снял трубку.  

     – Хэлло, – голос Лены.

     – Это я.   

     – Кто это? – ее голос звучал спокойно, подозрительно спокойно.

     – Я. 

     – А-а… Что-то случилось?

     – Да. То есть, нет… Давай встретимся. В кафе «Эспаньол».

     Тишина.

     – Ну, Лен…

     – Не знаю. Вообще-то, я занята, – и после недолгого молчания. – О`кей, я постараюсь.

     Его лицо осветила улыбка, слова готовы были вот-вот прорваться. Но, испугавшись, что одним нелепым словом можно все испортить, он лишь промолвил:

     – Приходи к шести. 

    Повесил трубку. В автомате что-то звякнуло – в приемник упала монета. Илья положил ее на ноготь большого пальца, щелчком подбросил в воздух и, поймав, зажал в кулаке. Вот так! И живо зашагал в сторону редакции.

    Поначалу шел быстро, но постепенно замедлил шаг. Редакция, эта конура, на каждой стене, как издевка, висят портреты Шолом-Алейхема и Башевиса Зингера.

Две главные темы газеты. Во-первых, Холокост. Точнее, восстановление исторической справедливости – евреев уничтожали нацисты, теперь их потомки требуют компенсаций. «Больших баксов», как говорят в Америке. Редактор газеты мрачно шутит, что быть жертвой Холокоста нынче стало профессией, причем очень выгодной. 

     Вторая тема – воспевание образа бронзового еврея в ермолке. Из номера в номер в «Колонке редактора» появляется редакторская заметка приблизительно такого содержания: «Каждое утро я прохожу мимо памятника, который наводит меня на глубокие размышления. Я думаю о евреях, которые, когда-то сбежав от черносотенных и петлюровских погромов, приехали в Нью-Йорк с худыми одеялами и швейными машинками «Зингер». И здесь, в Новом Свете, они решили строить новую жизнь». Затем описывается, как те счастливые горемыки сошли на берег по корабельному трапу, сели в трамвай, который отвез их на Ист-Сайд. Короче, идет пересказ второй, довольно слабой, части романа Шолом-Алейхема «Мальчик Мотл».

     В первый год по приезде в Нью-Йорк Илья бродил по шолом-алейхемовским местам, как когда-то в Киеве – по булгаковским. Пытался представить, как сто лет назад сюда приезжали зачумленные, насмерть перепуганные иммигранты, как галдели на смеси идиш, польского и украинского. Матери прижимали младенцев, мужчины нервно дергали свои бороды. Где-то здесь ходил трамвай с веселыми звонками. Наверное, такой же, как в Киеве, с той лишь разницей, что можно было вспрыгнуть на ходу, и этот трамвай вез их всех, с детьми и «зингерами», на Ист-Сайд.

     Там они открывали булочные, обувные и швейные мастерские. Бабушки варили куриный бульон с фрикадельками. Такой же, как когда-то варила и его бабушка, и держали полные ложки этого бульона перед стиснутыми губами своих упрямых внуков…

    Когда-то Илье в руки попала книжонка «Антология знаменитых американских гангстеров», где в списке рядом с именами Аль Капоне и Гамбино стояли имена двух евреев – Луиса Лепке и Дача Шульца. Оба начинали как все бандиты: тихо отворяли двери мастерских и очень вежливо просили денег. И тогда швейной машинке «Зингер» приходилось работать на износ, чтобы прокормить беременную жену, пятерых детей и процент с выручки отдать Лепке или Шульцу. Портные создавали профсоюзы – бандиты Лепке и Шульца убивали лидеров и ставили на их место своих. Они ворочали миллионами, скупив почти все мануфактуры и ателье на Фэшн-стрит. ФБР удалось с ними справиться с большим трудом: Лепке усадили на электрический стул, а к Шульцу подослали двух киллеров, которые расстреляли его в упор в туалете одного кошерного ресторана.


 6


     …Только один человек в Нью-Йорке всегда по-настоящему тепло улыбается Илье при встрече. Спрашивает мягким баритоном: «Как дела, сэр?» и подводит его к лифту. Они успевают переброситься несколькими словами – о погоде, и пожелать друг другу хорошего дня. Илья поднимается в лифте, думая о том, какой славный парень этот негр-швейцар, работающий в здании, где находится редакция их газеты. Швейцар всегда опрятен и в настроении. Впрочем, чего ж ему горевать при работе не бей лежачего и зарплате 40 тысяч долларов?

     А ты – карабкайся. Выживай. Господь все видит. Сверху, с крыши Эмпайр-билдинга. У Господа Свой замысел, и тебе нужно пройти весь маршрут. Господь Сам решит, где тебя остановить – в пещере земли Ханаанской, на нью-йоркской улице или в киевском рву, где тебя расстреляют, как деда Иосифа.

     ...Дед Иосиф был служкой в синагоге на Подоле. О нем мало что известно: ушел утром в синагогу, хотя немцы уже взяли Киев. До Бабьего Яра оставалось несколько дней. Жена с сыном (бабушка с будущим отцом Ильи) эвакуировались. Дед злился – поддалась панике. Чего вдруг? Немцы не тронут. Разве они тронули пальцем хоть одного еврея, когда стояли в Киеве еще до прихода Петлюры? И разве Всевышний позволит?

     Облавы прокатились на следующий же день после взятия Киева. Начали с подольской синагоги, где хранились древние книги и свитки. Немецкие автоматчики загнали всех прихожан в подвал, а вечером вывели их в глухой яр и там расстреляли. Правда, потом говорили, что их расстреляли на берегу Днепра: жители Подола видели, как утром к берегу прибило распухшие трупы в белых талесах и мешочки с молитвенными принадлежностями.

     А ценные книги немцы вывезли: в синагогу вошли мужчины в штатском и, пересмотрев фолианты, приказали солдатам упаковать отобранное в металлические ящики. Потом все увезли и продали через нейтральные страны американским евреям. Потому что лишь американские евреи могли тогда дать за эти книги большие баксы.


 7


Заморосил мелкий дождь, ветер задул сильнее. Илья поднял воротник пальто и спрятал лицо в эту ненадежную крепость. 

А что, если он сегодня вообще не появится в редакции? Позвонит и скажет, что заболел. Но его ведь могут уволить! Или уже уволили? Придет в редакцию, а на его столе лежит конверт с последним чеком. Куда же он тогда пойдет? За прилавок в «Макдональдс»? Или швейцаром?..

– Подайте ветерану иракской войны, – перед ним стоял мужик в лохмотьях, из кармана куртки торчало горлышко бутылки. 

     Протянув бродяге мелочь, Илья сбежал по ступенькам в подземку. 

В полупустом вагоне какой-то мрачный тип подносил ко рту зажатую в кулаке сигарету, и воздух наполнялся пряным запахом марихуаны. На следующей остановке вошли двое хасидов. Один достал маленький молитвенник и, накручивая пейс на свой указательный палец, углубился в чтение. Другой развернул «Уолл-стрит Джорнел» с последними биржевыми новостями и тоже углубился. Тот, кто с «Уолл-стрит», похож на хозяина дома, где живет Илья. 

     Хозяин дома – добрый человек, лет пятидесяти пяти, может, постарше – поди, догадайся за густой бородой и очками. Шестеро детей, ждет седьмого. Он может часами рассказывать о грядущем приходе Мошиаха и советует Илье чаще ходить в синагогу. Но скажи ему, что деньги за квартиру он получит на день позже… только скажи. 

     Получив деньги за квартиру, хозяин обычно подходит к окну. Пересчитывает. Губы за пегой бородой беззвучно шевелятся. Купюры достоинством в 50 и 100 долларов он рассматривает на свет, щупает, трет ногтем. Затем поднимает глаза к небу – задает Всевышнему задачу на сложение и, получив правильный ответ, прячет деньги глубоко в карман лапсердака. Лишь тогда из его глаз струится свет глубокого душевного покоя.

     Когда Илья только приехал в Нью-Йорк и снял эту квартиру, хозяин здорово ему помог – устроил в ешиву. Разумеется, не директором, а уборщиком. 

     По ешиве, как кролики, носились худые мальчики в очках и ермолках. Начались занятия. Илья взял швабру и несколько раз прошелся ею по полу в коридоре. Затем поставил швабру на место и ушел домой. А по дороге вспоминал, как когда-то в Киеве сам едва не стал ешиботником.

…Он оканчивал университет, а на Подоле при синагоге открылась первая, еще тогда полуподпольная ешива. Там, за столами, сидело несколько парней, в ермолках и с первыми побегами пейсов.

     Мужчина лет сорока, в черном, читал лекцию о сотворении мира. Он говорил на чистом русском языке, лучше преподавателя русской филологии в университете. Раскрывал тайны Торы:

     – Извечно существует Всевышний, и души евреев окружают Его Престол. Всевышний отправляет души на землю, чтобы Ему возводили Храм. Когда Храм будет построен, явится Мессия – в пенье труб и громе литавр…

     Илья слушал и завидовал этому еврею, который сегодня все еще продолжает верить в эту милую сказку. Тем более здесь, на Подоле, где полвека назад в Днепре плавали трупы расстрелянных раввинов, в Бабьем Яру безостановочно строчил пулемет и соседи выдавали евреев за буханку хлеба...

     Илье предложили учиться, но при условии, что жить он будет в общежитии неподалеку от синагоги. Будет изучать Тору, древний и современный иврит. И лишь раз в неделю – в субботу – разрешалось покидать эту еврейскую бурсу.

     Как раз был май, цвели каштаны и сирень, в густом теплом воздухе с жужжанием проносились хрущи. Наверное, в такую пору гоголевский Андрий встретил в Киеве панночку, которая сгубила его казацкую долю. Панночкой была Инка, ладная, налитая. Страшно хотела замуж. Но упорствовал Илья. И тогда на горизонте возник другой казак – сумрачный студент из Ирана, заканчивавший в университете факультет международных отношений. Он и увез Инку в Тегеран как законную свою супругу…


 8


Илья вышел из подземки на «Бликер стрит». Морозец крепчал. Скорей бы попасть в теплое место и выпить чего-нибудь горячего.

Через несколько минут он сидел в кафе «Эспаньол». Там на стенах висели гитары, украшенные алыми бантами, официанты принимали заказы и разносили блюда.

Илья заказал кувшин сангрии и – чуть попозже, когда придет сеньора, – жареных в чесночном соусе креветок. Черную фасоль? Да, пожалуйста.

Когда официант удалился, Илья на миг прищурил левый глаз – заказ долларов на тридцать пять. Плюс чаевые. Из потертого портмоне вытащил деньги: две купюры по двадцать долларов и новенькая сотня, которую дала Таня. Молодец сестра. Тем более что послезавтра – первое февраля, ни свет, ни заря заявится хозяин и радостно воскликнет: «Шалом!»

Илья намазал масло на теплую хрустящую булочку. За соседним столиком сидела пожилая пара: седоволосый мужчина профессорского вида в костюме и с черной бабочкой на шее, и напудренная дама. С важным видом работали ножами и вилками, изредка косились на Илью.

Он налил себе из кувшина стакан вина. Когда же, наконец, эта профессура утрется салфетками и исчезнет? Они ушли, когда Илья допивал третий стакан вина, а часы с застывшей кукушкой показывали начало седьмого.

– Сеньору подавать блюдо?

– Да, одно принесите.

Полчаса – законное дамское время на опоздание. Правда, Лена обычно опаздывала минут на десять-пятнадцать, не более, а по утрам порой приходила даже раньше девяти, когда Илья еще нежился в постели.

   Лена дробно стучала в дверь своими длинными пальцами с накрашенными ноготками: «трам-трам-трам». Илья тут же вскакивал и, не одеваясь, шел открывать. Правда, в последнее время, когда раздавалась знакомая дробь, уже не спешил, а нехотя плелся к двери. Один раз даже не встал – лежал, глядя на закрытую дверь. Лена стояла за дверью и стучала. Илье почему-то понравилась такая ситуация. Показалось, что он ей мстит. Хотя мстить-то ей было не за что…    

     В тот раз Лена, не дождавшись, ушла. Потом Илья соврал, что заболела мать, и ему пришлось переночевать у сестры. Лена, кажется, не поверила, но кое-как уладилось, хотя отношения уже были ни к черту.

       Но теперь все изменится. И что он себе придумал? Чем был недоволен? Лена ведь ничего не требовала, не ставила никаких условий. Сама приходила к нему.  

       Часы показывали без четверти восемь. Смысла заказывать блюдо для сеньоры уже нет. Не придет. Впрочем, он ведь заранее это знал. Зачем он ей нужен? Нищий. Замученный. Еще и с претензиями. С ним сложно. А ей, женщине сорока лет, нужен такой, с кем легко. Легко и красиво. Проблем и нервотрепки хватает дома, с мужем. Но, кроме мужа, должна быть другая жизнь. С другим героем. Не таким, как Илья.

Он заказал сто граммов коньяка. Да, так желает сеньор. Вторую порцию креветок, пожалуйста, оставьте себе. Нет, с собой он не возьмет. У сеньора в доме найдется, что поесть. Полный холодильник. Сто граммов коньяка и чек, пожалуйста.

     Прищурившись, Илья изучил чек: 17, 10, 8. Как ни странно, уложился в сорок долларов. Он вытащил из бумажника деньги и положил их под опорожненную стопку. Все, пора отчаливать. 

…Порывом морозного ветра обожгло щеки. Но холодно ему не было – внутри приятно грело. В барах и кафе горели огни. Обнявшись, спешили куда-то гомосексуалисты и лесбиянки. Бездомные негры устраивали себе ночлег из картонных коробок и рванья.

А, может... гуляй, душа? Зайти в бар. Заказать виски с содовой. Купить марихуану. Сколько той жизни? И вообще, кому нужна его жизнь? Сестре? Матери? Отцу? Ну, поплачут день-другой. Поплакали, когда умерла бабушка. И ничего, жизнь продолжается. Вот у Тани родился сын. Теперь все вокруг него, как вокруг солнца: Ричарду – то, Ричику – это. Так и должно быть: кто-то рождается, кто-то умирает. А чья-то жизнь, может, вовсе не нужна. Может, родился по ошибке. Всевышний чего-то не доглядел, вместо надежного каменщика отправил на строительство Храма халтурщика…

Неожиданно, вынырнув из-за угла, перед Ильей возникла какая-то фигура. Невысокий худощавый парень, похоже, подросток, в хаки и в черной натянутой на лицо шапочке с прорезями для глаз стоял в двух-трех шагах. Держал в руках что-то похожее на винтовку, обмотанную тряпками.

– Отдавай кошелек, – глухо произнес парень.

Илья по акценту понял – негр из Гарлема. Ствол, направленный в его грудь, опустился немного ниже. Илья почувствовал, как в животе сразу похолодело, и, забегая мыслью вперед, ощутил, как пуля входит в его живот, он оседает на асфальт…

– Отдавай кошелек, – повторил черный, правда, уже не так уверенно. 

Руки Ильи – в карманах. Пальцы нащупали бумажник, потянули за уголок стодолларовой купюры. Но вдруг он громко произнес по-русски:

– Что ты хочешь?

Негр, опасливо озираясь, снова направил ствол в грудь Ильи и повторил, но уже совсем растерянно:

– Отдай кошелек.

– Что ты хочешь?! – заорал Илья по-русски. – Что ты хочешь?! – он сделал шаг вперед. Будь что будет, он ведь знает, чует нутром, что это – не конец, еще не все он сделал в жизни, в этой проклятой жизни, а деньги – сто долларов – не отдаст!

Негр завертел головой по сторонам, отступил на шаг-другой и, развернувшись, бросился наутек. Оглядывался, не преследуют ли. Он держал в одной руке «винтовку», с которой, разматываясь, слетали тряпки. Теперь было ясно, что в руках у этого мерзавца – кусок трубы. 

Илья поначалу хотел погнаться, громко закричал – сперва по-русски, затем по-английски: «Ловите убийцу!», но голос сорвался на хрип. 

Вдалеке на улице показалась какая-то пара с мольбертами. Проехала машина. Все спокойно.

Илья перевел дыхание. И вдруг заплакал. Слезы катились по щекам, но он не вытирал их. Вытащил стодолларовую купюру, разгладил на ладони и, поднеся к лицу, плюнул на нее. Но тут же подумал, что этот жест слишком театрален и глуп, сунул доллары в карман и побрел по улице...


                                                                                    2001 г.




























ФОКУС САЛЬЕРИ


 Повесть


Глава 1


«... Долгое время я не мог привыкнуть спать на скамейке, стиснутый с двух сторон собутыльниками, не мог привыкнуть и к влажному матрасу. Как-то я пожаловался на это одному дружку. Он ответил: «Улица – не пятизвездочный отель. Но все к ней привыкли, привыкнешь и ты». У того дружка был испытанный годами опыт жизни на нью-йоркской улице. Он верно предсказал мое американское будущее: за пять лет я привык спать не только на скамейках, но и на картоне, на мокрой траве, на голом бетоне, в заброшенных домах, в полицейских участках...»

         – Н-да, интересно, – сказал Давид, когда Мартин, закончив чтение, положил исписанные страницы обратно в свой рюкзак.

         Прищурившись, отчего в уголках глаз возникли глубокие морщины, Мартин поднес к губам наполовину выкуренную сигарету. Темнело, последние страницы он читал быстрее, часто останавливался, приближая бумагу к глазам. 

         Пляж покидали последние отдыхающие. Трое латиноамериканцев с криками тащили мертвецки пьяного приятеля, его ноги волочились по песку. На пляже еще можно было различить высокие смотровые стулья спасателей, детскую площадку. 

Давид и Мартин сидели на огромных камнях волнореза, метров на сто вдающегося в океан. 

         – Потом я жил с двумя поляками, в каком-то гараже, – Мартин затянулся так крепко, что огонек подобрался к самому фильтру. Выпустив струю дыма, щелчком отбросил окурок. Поднялся.

       Ему – тридцать четыре года. Невысокого роста, в джинсовом костюме и черных ботинках. На голове – несмотря на то, что июнь, тепло и хорошо на пляже, – серая шапочка с длинным козырьком. Если присмотреться повнимательней, туловище чуть перекошено вправо, и ходит, слегка прихрамывая. Это после травмы: автомобиль сшиб Мартина, когда он просил милостыню. В машине сидели веселые ребятки, пьяные, наверное, после вечеринки, вот Мартин-попрошайка и очутился на бровке, с поломанной ногой и сотрясением мозга. 

         Его лицо – грубое, мясистое, черты тяжелые, словно вырублены топором: вздернутый нос с широкими ноздрями, круглый подбородок со шрамом и щетиной, толстые губы. Лба не видно, поскольку шапочка. Типичное лицо селюка-славянина, хоть чех и, вроде бы, должен быть поутонченней. Ах да, глаза обычные, серые, мутноватые, в красных прожилках – больные глаза. Словом, лицо алкоголика, хоть Мартин не пьет уже больше года. Но долгие годы тяжелого пьянства из жизни не вычеркнешь. А что сквозит в лице алкоголика? – отупение, пустота, отчаяние. Это не изглаживается, во всяком случае, за один год.

         Но, странное дело, под полуокаменевшей маской ханыги живо и другое лицо. Когда Мартин улыбается, его лицо раздвигается, вмиг добреет, под этим добродушием проглядывают еще и хитринка, и лукавство. А Мартин задумчивый смотрится философом, погруженным в свою «думку». Думки, кстати, у него крепкие – от жизни, хотя часто болтает без умолку, бубнит что-то на чешско-польско-русском наречии. Давид к этому бормотанию привык. Он знает, что у Мартина это – от пожизненного одиночества.

         Давид не всегда-то и вслушивается, о чем Мартин бу-бу-бубнит. Признаться, и не все понимает. Но он знает – Мартину нужен терпеливый слушатель. Если бы вместо Давида рядом стоял, скажем, глухонемой индус, Мартин бубнил бы точно так же, рассказывая о своих житейских проблемах: на работе босс постоянно норовит обмануть; хозяйка дома, где он снимает чердак, – полячка Ванда, обжора и неряха; его родители в Чехии болеют; он хочет купить попугая и т. д.

         – Смотри, крыса, – Мартин проводил взглядом крысу, выбежавшую из урны и темным мохнатым комком покатившуюся по песку.

         – Да, – отозвался Давид, переведя взгляд с крысы на Мартина.

         Мартин добродушно улыбнулся: 

         – Когда-то я с этими крысами жил.

         – Здесь?

         – Да. Спал вон под тем зданием, – Мартин кивнул в сторону невысокого здания душевой. – Крысы иногда по мне ползали. Но пьяному все побоку. 

         Уже окончательно стемнело, солнце погрузилось в океан, в небе обозначился молодой полумесяц. Вдали по воде скользила яхта под белым парусом. 

         Давид, чуткий к красотам природы, тем более к морским – плывущим в пенистых волнах яхтам, чайкам, месяцу, – в такие минуты впадал в сентиментальность, ему на глаза набегали слезы. Знал, что и Мартин сейчас тоже чувствует эту красоту. Но... какими разными глазами они смотрят на мир! Вот пробежала крыса. Давид заметил ее и тут же забыл, снова любуется пейзажем. А у Мартина следом за этой крысой наверняка побежало воспоминание из жизни. Иначе с чего бы на его лице появилось такое кошачье выражение?            

         – До чего же мне осточертел мой журнал, хоть бы кто редакцию поджег! – пожаловался Давид, когда, поднявшись с камней, они медленно пошли по песку к деревянному настилу. 

         – Дэ-авид, разве может надоесть работа в журнале? – удивился Мартин. Имя приятеля он произносил, растягивая первый слог, заменяя «а» на «э-а». – А если бы тебе пришлось по десять часов в день замешивать бетон или красить стены, каково бы тогда? А так – ты редактор, встречаешься с интересными людьми, окружен интеллигенсией, – продолжал Мартин. Некоторые слова он произносил, смягчая согласные и чуточку шепелявя. У него не было многих зубов – выбили в драках или сами сгнили.    

         – Да-да, сраной интеллигенсией, – огрызнулся Давид. – Мои коллеги-журналисты только хорошо умеют, что лизать задницы хозяевам.

         Они вышли на набережную, остановились у скамейки. Давид стал отряхивать песок с ног, чтобы надеть сандалии. Случайно взглянул на туго зашнурованные ботинки Мартина. Ботинки прочные, в таких можно ходить до глубокой осени, даже зимой. Но сейчас они явно не по сезону. «Вроде бы мы понимаем друг друга и даже чем-то близки. Но из каких мы разных миров!»

         Мартин тем временем сел на скамейку, снова закурил. И давай бубнить о своем: нужно идти к дантисту, а денег нет, босс недодал двадцать долларов, сказал, что через неделю...

– Ты когда-нибудь спал с бомжихой? – вдруг перебил его Давид. 

         – Была одна уличная любовь. Ее звали Иларией.  

         – Литовка, что ли?

         – Эстонка, – против обыкновения, Мартин не пустился в воспоминания, а вдруг как-то погрустнел и умолк.


 ххх


Давиду – сорок шесть. Крепкого телосложения, слегка полноват. Роста – чуть выше среднего; движения – тверды, резковаты, в чем сказывается натура деятельная, однако экспансивная, нервическая. Серые проницательные глаза за линзами очков, насаженных на крупный семитский нос. Курчавые волосы еще хороши по бокам и сзади, но впереди уже проглядывает лысина. 

         Работу он свою не очень любит. Но не идти же ему – бывшему москвичу, интеллигенту, автору двух книг – работать водителем или швейцаром! Его место – за компьютером в редакции, за писательским столом.

         Трудно сказать, что сблизило этих двух, казалось бы, таких разных людей, – Давида и Мартина.    

         Они познакомились, когда Давид писал очерк об одном приюте при русской православной церкви на Брайтоне, где тогда обитал Мартин. Парень ему сразу признался: он – католик, и русскому попу руку не целует. Живет в этом приюте временно, пока холода, и нет денег снять комнату. Давид поразился дерзости этого чеха. Другие обитатели приюта громко врали, что церковь и батюшка, дескать, им помогают жить правильно, по-христиански. От некоторых, правда, при этом разило перегаром. Тихонько просили у «мистера журналиста» деньги на опохмел. А вот Мартин – наглец, батюшку называл «скучным попом» и денег у Давида не клянчил.

         Он вообще заметно выделялся среди этих опустившихся, побитых жизнью русских людей. Держался особняком. Когда же они заговорили, Давид вскоре выключил диктофон. Понял, нутром почуял: перед ним – не простой бомж, а особенный.

         Единственное, что Давида тогда смутило, – запах, исходивший от Мартина. Есть такой специфический смрад от нью-йоркских бомжей, замешанный на резких, тяжелых запахах грязной, месяцами немытой одежды, заскорузлых носков и долго немытого тела, сквозь поры которого проступает ядовитый пот после запоев. Даже горячий душ с мылом, даже дезодоранты, шампуни, новая одежда не смогут этот запах перебить. Нью-йоркский бомж впитал в себя вонь величайшего города, всех его помоек, свалок, выгребных ям, испарений, блевотины, мочи, тления и разложения, гнилья,  спермы, слюны, мусорных урн, мусороуборочных машин, крыс, дохлых кошек и голубей; вонь проникла и всосалась во все поры, в каждую клеточку его тела. И этот гордый чешский католик вонял нью-йоркским бомжем, как никто другой.

         Давид – эстет, но к запахам его нос был почти глух. Он хорошо различал лишь резкие запахи. Но был совершенно глух к нежным духам, что несколько огорчало его бывшую жену. Правда, хорошо различал и помнит запах ее тела. Кстати, так же пахнет кожа и у сына, с которым он не виделся уже две недели…

         Потом Давид встретился с Мартином еще раз, но уже не в приюте, а на набережной. Якобы хотел закончить с ним интервью.

         Что-то отозвалось и затрепетало в душе Давида, когда Мартин рассказывал о своей жизни. Какая-то мрачная красота приоткрывалась в нем. Подавляя брезгливость, часто посапывая и потягивая носом, иногда отворачиваясь или отдаляясь еще на полшага, Давид все же шел рядом, слушал... Потом они встретились еще раз, уже без всякого повода.


 ххх


         – И что же Илария? – спросил Давид.

         – Она была очень красивой, но несчастной. Правда, я тогда тоже не чувствовал себя счастливчиком, – признался Мартин.

         – Как она выглядела? Я смутно помню в том приюте одну бомжиху – блондинку с синяком под глазом и в шляпке. 

         – Да, скорее всего, это была она. Из-за нее однажды все в приюте напились и устроили драку.    

         Они приближались к метро. Прогретый за день асфальт отдавал тепло, смешанное с испарениями пролитого переработанного машинного масла и газом из выхлопных труб.

         – Мы с Иларией познакомились в сквере. Она сидела на скамейке, пила пиво. Я в нее сразу влюбился. Я называл ее Золотцем… – Мартин снова полез в карман джинсовой куртки за сигаретой. 

         – Извини, я должен идти, нужно закончить статью, – соврал Давид. Два-три часа они вместе – и Мартин обычно начинал его раздражать.

По-собачьи чуткий ко всему, что относится лично к нему, Мартин понятливо закивал головой и вернул сигарету в пачку.

         – Послушай, почему бы тебе не написать рассказ про эту... как ее там... Иларию? – предложил Давид.  

         – Рассказ про Иларию? – Мартин прищурился. – Но ты же знаешь: я хочу написать серьезный роман. Прочитал тебе сегодня первую главу о том, как я начал бомжевать, а ты даже не сказал, понравилось ли тебе.

         – Роман? Рано тебе еще писать романы. Думаю, с крупной формой ты не справишься. Попробуй-ка сначала делать зарисовки, набей руку на малых формах. Впрочем, как знаешь, дело твое. Все, я побежал, – пожав Мартину руку, Давид направился к серебристым турникетам.

         Поднимаясь по ступенькам, зачем-то поднес и задержал у носа правую ладонь. Принюхался. Никакого запаха вроде нет. Нет на его ладони ни порезов, ни шрамов. Его ладонь совершенно чиста.


 Глава 2   


         «...Она схватила свою сумочку и, назвав меня «трахнутым чехом», ушла. Я ждал Золотце несколько недель, хоть был уверен, что она больше не придет. Предчувствие меня не обмануло.

         Что с ней случилось потом, не знаю. Недавно увидел ее во сне, плывущей в белом платье по реке. Звала меня к себе. Я проснулся, лицо мое было мокрым от слез...»     

– Вот это шекспировские страсти! – Давид прижал дужку очков, ненадолго задержав указательный палец на переносице.

         Он припомнил ту бомжиху, когда писал очерк о приюте. С большим синяком под глазом и в какой-то дурацкой шляпке, женщина ходила по церковному дворику, вызывающе хохоча. Она была пьяна. Давид подошел к ней, стал убеждать ее лечиться от алкоголизма. Она будто бы соглашалась. Вдруг крепко обхватила его за плечи, исступленно повторяя: «Да-да, я несчастная, я падшая...» В какой-то миг Давид ощутил силу и жар ее еще молодого тела. Но длилось это совсем недолго – женщина неожиданно нагло расхохоталась и, оттолкнув Давида, крикнула: «Пошел к черту, лысый козел!» И отбежала к какому-то мужику. Вот, собственно, все, что он помнил о ней...  

         – Ну что, понравилось? – осторожно спросил Мартин, нарушив затянувшееся молчание.

         – Да, неплохо. Правда, ее образ у тебя не совсем четко обрисован, несколько размыт.

У Мартина от обидчиво сведенных бровей на переносице появилась глубокая складка. 

Они сидели в японском баре, ели суши.

– Сцена, когда вместо водки ты ей подсунул воду, мне понравилась, – продолжал Давид. Ему стало немножко жаль Мартина. – Представляю себе эту картину: женщина, которую с похмелья бьет озноб, просит водки. А шутник Мартин с плутоватой улыбочкой вместо водки подсовывает ей в стакане воду. И при этом испытывает наслаждение, потому что таким образом мстит ей за то, что она не захотела с ним спать. 

            – Дэ-авид, ты настоящий литературный критик. Еще и тонкий психолог... Мне очень повезло, что я тебя встретил. Без тебя я бы пропал.

         – Прямо-таки, – протянул польщенный Давид. – Ведь обходился же ты все эти годы и без меня. Пять лет ползал по нью-йоркскому дну, и ничего – выжил... Знаешь, о чем я сейчас подумал? Что, если я эту твою главу напечатаю у нас в журнале? Так и назовем: «Золотце».

         – В журнале? Но ты же сам говоришь, что нет ясности образа, все размыто...    

         – Не переживай, для дебюта нормально. Только нужно сначала перевести с чешского на русский. Мы с тобой сможем это сделать и без переводчика.  

         – Давид, я давно хотел тебя спросить, – начал Мартин, когда они вышли из суши-бара. – Ты так хорошо понимаешь алкоголиков. Откуда это у тебя? Ты что, тоже пил?

         – Нет, никогда... Просто когда-то интересовался этой болезнью.

         – Да, твоя натура тебе не позволит спиться. У тебя есть сила воли, есть цели и интересы в жизни. Ты писатель.

              – Ты прав, – согласился Давид, но без всякой радости.


 ххх


         Он – писатель? Все так, все правда: Давид Гинзбург – автор двух книжек. Но...

         Он всегда мечтал стать знаменитым писателем. Быть просто писателем его не устраивало. Да, он обладал литературными способностями, но отнюдь не гениальностью. В том-то и заключалась беда. Он желал, чтобы читателей потрясали его книги. Его душила зависть к знаменитостям. «Перестань быть гением. Напиши лучше хороший рассказ», – советовала ему бывшая жена.

         Две его книжки – сборники повестей – были изданы в Москве средненьким издательством скромным тиражом. Книжки, в целом, неплохие, есть там сильные страницы. Но, не раскрученные, незаметно утонули в море современной российской беллетристики.

        Тираж кое-как разошелся, Давид от издательства не получил ни гроша, хоть и обещали долю от выручки. Вот и вся литературная слава, и все богатство… 

         Потом родился Антон. Потом словно подменили жену: она стала жить только ребенком, проблемы Давида ее мало интересовали. В семье начались конфликты. Давид все больше злился, все чаще жаловался и... все хуже писал. Искал виноватых, обвинял семейную жизнь, работу. Стал выпивать.  

         Дошло до того, что развелся, оставил работу. Думал, бросив все, напишет блестящий роман, который сделает его знаменитым. Ведь он принес Аполлону такую жертву – отказался от семьи, от стабильной работы! Но, увы, Аполлону эта жертва была не нужна.

Листы бумаги, измаранные его каракулями, летели в мусорный бак. Ни в одной строке не горел огонь. Писать ему было не о чем: душу ничего не жгло, никого, кроме себя, он не видел и не слышал, никому не сопереживал. А тщеславие продолжало душить. 

Закончилось тем, что Давид – удачливый журналист, вроде бы еще молодой и подающий надежды писатель, вовсе умолк. Даже быстро полысел.  

Стал пить, уже не просыхая. Налегал на виски «Jack Daniel`s». Виски согревало, от него было не так мрачно на душе. Но выходить из похмелья становилось все трудней.               

Нужно было признаться себе: он – не только не гений. Он – импотент, литературный импотент!..   

Однажды утром с раскалывающейся от похмелья головой он вошел в синагогу. Увидел седобородого раввина. Признался ему, что хочет покончить с собой.

О чем они говорили, сидя на скамейке в той синагоге, где на кафедре лежал свиток, завернутый в алый бархат? Буквы древнего иврита были вышиты серебром на том бархате. Надпись гласила о Боге, который не только ангельскими голосами зовет в горние сферы, но и топчет в свином навозе. И грозно глаголет: «За все будь Мне благодарен, человек! Ибо я – Господь Бог, Мне лучше знать, кому дать, а у кого отнять, кого одарить талантом, а кого нет, кому бросить одну монетку, а кому насыпать сполна. Но горе тому, кто не примет и не оценит ЛЮБОЙ Мой дар!..»

Давид молча кивал головой, слушая раввина, его многовековую мудрость, что и в молчании нужно уметь жить и быть благодарным, что писательство – это не цель бытия, а лишь грань богатого человеческого сердца...  

         Он вышел из синагоги, по-прежнему больной и разбитый. Но вечером не выпил ни капли виски, дав себе слово искать работу.

         И уже через несколько месяцев это был прежний Давид – энергичный, решительный, чуточку самовлюбленный. Занимал должность редактора журнала, писал статьи, ездил отдыхать в Мексику и во Флориду. К жене, правда, не вернулся, зато часто встречался с сыном. Ненадолго сходился с женщинами. Словом, вел приятную холостяцкую жизнь. Правда, две свои книжки забросил в кладовку и старался о них не вспоминать.

         Казалось, примирился с судьбой. И вдруг – встреча с Мартином...


 ххх   


         Широки лестницы в здании ООН, что на сороковых улицах Манхэттена! На стенах – фотографии, где ООНовцы кормят каких-то доходяг, чернокожим в бунгало делают прививки от гепатита и проверяют на ВИЧ. Тут же развешаны детские рисунки и плакаты на всех языках, призывающие к разоружению, сотрудничеству и миру. Полно туристов, делегации.

          Сидя в кресле в просторном, светлом коридоре, Давид прослушивал запись на своем диктофоне с закончившейся пресс-конференции. Бросив диктофон в сумку, встал и направился к выходу.

         – Давид?

         – Лара?..

         Перед ним – женщина лет тридцати пяти, в строгой темной юбке и бежевой блузке. Черные волосы, аккуратно зачесанные и собранные сзади, открывали овал ее белого лица с гладким лбом и тонким, с горбинкой, носом. Темно-карие глаза со вкусом подведены. Она – среднего роста и гармонично сложена, правда, плечи чуть узковаты для таких бедер. Но эта маленькая диспропорция едва заметна, спрятана в хорошо продуманном фасоне юбки.

         – Ты ли это? Не может быть! – прозвенела она.

         – Я, он самый. Что ты здесь делаешь?

         – Работаю здесь. Надо же, какая встреча... Сколько лет мы не виделись?

         – Лет двенадцать, не меньше. Во всяком случае, с тех пор, как я уехал в Америку.

         – А ты совсем не изменился. Правду говорю.

         – Верю, – Давид зачем-то пригладил поредевшие волосы. – Кстати, ты тоже почти не изменилась, – соврал он в ответ.

         – Ну-ну-ну. Я стала толстой и старой.

         – Чем ты здесь, в ООН, занимаешься? Отправляешь посылки детям Африки? Или спишь с генеральным секретарем?   

         – Чтобы спать с генеральным секретарем, нужны большие связи, у меня таких пока нет. Но, думаю, все поправимо, как говорят американцы: it`s only a matter of time – это всего лишь вопрос времени. Уже почти два года работаю в отделе, который занимается энергетикой. Перед этим закончила специальную программу университета в Дании.

         – А где сейчас твоя мама? Что с ней? – спросил Давид.

В памяти смутно вырисовался образ немолодой женщины. Тихая еврейская женщина, кажется, одета во что-то невзрачное, сама тоже невзрачная, Давид даже не мог сейчас припомнить ее лицо. Впрочем, видел ее лишь однажды, когда Лара в первый и единственный раз завела его к себе в квартиру перед киносеансом, чтобы сменить туфли.

         – Мама живет в Филадельфии, у нее все в порядке.

         Она смотрела в его глаза, улыбалась, и, невзирая на эти внушительные плакаты на стенах, мраморные лестницы, консулов и туристов, он вдруг увидел ее – двадцатитрехлетнюю Ларку. Вспомнил, как когда-то на Арбате ее портрет нарисовал один художник, превратив скромную студентку МГУ в роскошную царицу Савскую. Почему они ни разу не переспали?..    

         – Мне пора в офис, ленч закончился, – сказала Лара, поглядывая на свои часики.

         – Когда же мы увидимся? 

         – M...м, сегодня вечером у меня свидание с одним испанцем. Он – майор, из корпуса миротворцев. Очень красивый мужчина, правда, глупый до невозможности. Зачем он мне нужен, сама не знаю... 

         – Тогда давай в другой день, – перебил Давид. Ему почему-то не хотелось слышать про испанского майора-миротворца. – Как насчет пятницы, после работы?  


 Глава 3


         «Освобожден. Теплая, тихая июньская ночь. По пустому тротуару идет пожилой негр. Что-то бормочет под нос, смеется.

         – Сколько сейчас времени? – спрашиваю у него.

         – Половина первого.

         – Закурить не найдется?

         Чернокожий дает мне две сигареты и, продолжая что-то бормотать, уходит. Сигареты есть, но нет спичек – их у меня забрали при аресте. Зато есть тринадцать долларов. Полицейские у меня деньги не отняли. Хорошие копы. Перед тем, как я вышел из камеры, полицейский Перез даже угостил меня на прощанье куском пиццы и кофе. Сокамерники мне завидовали.

         Я поделился пиццей с Педро, который, не знаю почему, тоже был в тюрьме и ожидал суда. Понять Педро невозможно – этот спесивый сальвадорский пьяница за годы жизни в Нью-Йорке не выучил и пары английских слов. Впрочем, ему достаточно испанского, чтобы попрошайничать в испанском Гарлеме. Амиго.

         Это была моя третья посадка. Перез меня хорошо знает, я постоянный его клиент. Впрочем, не я один: Педро, Африка и все остальные из банды алкашей и бездомных, обитающих в районе 125-й стрит, что на границе негритянского и испанского Гарлема.

В этот раз арестовали меня за открытую бутылку пива. Теперь, завидя Переза, мне нужно быть вдвойне осторожным. Уверен, что он захочет упечь меня в камеру снова.

На какой я нахожусь улице? 36-я стрит и 1-я авеню. Ну, вперед, до самой 125-й! 

Внимательно слежу за тротуаром, прошел один квартал – и в кармане уже полно бычков. Ой! Передо мной на асфальте едва подкуренная «верджинка». Здесь, в Манхэттене, живут очень богатые люди, выбрасывают сигареты, едва успев прикурить. Попробуй, найди такие бычки в Бруклине. Куда там! В Манхэттене и в урнах, и возле ресторанов можно хорошо поживиться едой: найти даже неразвернутые сэндвичи с бужениной и яйцами или гамбургеры с ветчиной и помидором. Я голоден, кусок пиццы, который я получил, выходя из камеры, давно переварился в желудке. 

Жую найденный бутерброд, неспешно иду по пустой ночной улице. На мне кроссовки «Nike», подаренные Африкой. Очень хорошие кроссовки: почти новые, легкие и мне по размеру. Есть ли где негр, чернее Джамиля-Африки? Чернота кожи, однако, не самое главное его свойство. Не знаю другого такого щедрого чернокожего. Он всегда веселый, потому что курит марихуану. Помню, когда Перез надевал на меня наручники, стоящий рядом Джамиль-Африка смотрел на эту сцену довольно мрачно. Еще бы! Открытая бутылка пива была-то его, не моя. Он просто ее поставил возле меня, когда мы с ним пили на скамейке. Из-за этого недоразумения я должен был с жутким отходняком целый день валяться в участке на бетоне, пить тухлую воду из-под крана и испражняться в присутствии сорока сокамерников.

Чудесная страна Америка! После того как судья меня оправдал, мне вручили карточку на проезд в метро, чтобы я добрался домой. Но мой дом – улица, в подземку я спускаюсь только зимой, и то, когда очень холодно. За все годы бомжевания я спускался в метро, может, раза три. Все из-за полицейских, которые не разрешают там спать на скамейках лежа. Завидят, что кто-то лег, – обязательно подойдут и заставят сесть, а то и просто выдворят из подземки. А спать сидя неудобно. Не говоря уж о том, что мешают своим грохотом поезда. Чтобы спать в метро в таких условиях, нужно напиться до немоты. А это не по мне, я люблю до полунемоты. До полунемоты – чешский способ, пивной; до немоты – русский, водочный.

У меня карточка на проезд, нужно ее продать. Предлагаю со скидкой вдвое. Купил один прохожий. У меня уже четырнадцать долларов.   

 Теперь – прямым ходом в бакалейную лавку. Хочется курить. Где же взять спички? Улица пуста. Но возле одного дома сидят кружком три старые китаянки, в центре горит свеча в фонарике. 

–Извините, нет ли у вас спичек?

Одна женщина вынимает из кармана спички, протягивает их мне. Жестом дает понять, что могу оставить спички себе.

Вот, наконец, 125-я стрит и любимая бакалейная лавка. Возле нее, как всегда, куча забуханных негров и испанцев, среди них Джонни. Покупаю двенадцать бутылок пива и упаковку табака. Одну бутылку даю Джонни, а он за это дарит мне марихуану.

Затем, сойдя с дороги, продираюсь сквозь кустарник. У невысокого здания с заколоченными дверьми и окнами лежит матрац, кусок пластика и одеяло – это моя летняя резиденция. Вдруг замечаю: кто-то здесь есть. Какая-то чернокожая сидит на моем матраце. Завидев меня, вскочила.

–Sorry, sorry, – залепетала она. – Это твой матрац?

–Да, мой. Здесь моя вилла.

Она хихикнула, оценив шутку. Она довольно привлекательна. На вид ей лет двадцать, одета в легкую футболочку и очень короткую юбку. Несложно догадаться, что проститутка. Через ее плечо перекинута сумочка, в которой наверняка лежит «походный» набор: косметика, сигареты и презервативы. 

–Что ты пьешь? – спросил я.

–Все подряд: виски, водку, ром.

–А пиво?

–Пиво тоже.

Даю ей бутылку. Вместе с ней сидим, курим ее сигареты, пьем мое пиво.

–Меня зовут Лили, – сказала она и поцеловала меня в губы.

Губы ее теплые и гладкие, как шелк. Не сомневаюсь, что Лили – ее профессиональная кличка, среди проституток Гарлема Лили часто встречаются. Она рассказывает о себе: «работает» на улице с пятнадцати лет, курит крэк, пьет. Школу не закончила, живет в негритянском Гарлеме, но работает в испанском. По ее словам, в испанском не такая жесткая конкуренция.

Лили допила пиво, ей пора «на работу». Сказала, что не прочь бы к тому забору приводить своих клиентов, ей это место очень понравилось. Спросила, не помешает ли мне.

–Нет, не помешаешь.

Поцеловав меня еще раз, ушла. А я закуриваю марихуану, подаренную Джонни. Выкуриваю только половину сигареты. У Джонни очень крепкая марихуана, от такой могут начаться глюки.  

Пришла. Крыска Анечка решила проведать, как мои дела. Смотрит рубиновыми глазками, чистит свои усики. Анечка красивее и крупнее крыс Бруклина: вся она серая, а сзади, вокруг хвоста, желтое пятнышко. 

–Сегодня, Анечка, у меня для тебя ничего нет. Я сидел в тюрьме. Поесть тебе принесу в другой раз. 

Анечка, понимающе поморгав, убежала. А мне стало очень тоскливо, потому что меня давно бросили все женщины, я никому не нужен, даже крысам. Остается разговаривать с самим собой, с родителями, с друзьями, даже с теми, кого уже нет в живых...

Допью последнее пиво и лягу спать. Что же я буду делать завтра? Пойти на Wаrds Island, где полно бомжей? С недавних пор там появилась банда поляков, с которыми мне встречаться незачем. Лучше собрать на улице газет, по фотографиям и заголовкам узнать, что происходит в мире, купить много пива и скрыться на камнях, на берегу Гудзона.

Там хорошо. Река, тишина, ширь, обзор. Нет ни испанцев, ни русских, ни поляков. Есть особая красота в том, чтобы быть одному.

Гарлемские звезды светят. Гарлемский люд спит. Тоже иду спать».

         …........................................................................................................

– Понравилось? – настороженно спросил Мартин, кладя в рюкзак страницы только что прочитанной главы. 

Искоса покосился на Давида, сидящего на валунах волнореза. Но тот, казалось, даже не услышал вопроса. Может, и вовсе не слушал его?

         Раздетый по пояс, Давид смотрел туда, где мальчик и девочка на берегу строили замки из мокрого песка. И Антоха прилепился к этим строителям. Худой, как щепка. Носит в ведерке воду, половину разливая по дороге, копает песок совком.   

         – Дэ-авид, почему же ты молчишь? – снова спросил Мартин. Одет он был в тот же джинсовый костюм, ботинки и бейсбольную шапочку. В такую-то жару. 

         – Когда ты избавишься от своей дурацкой привычки все носить с собой?! Ведь ты больше не бомж, у тебя – своя комната, пусть хоть на чердаке, но своя, ты за нее платишь деньги. Почему бы тебе не оставлять дома хотя бы рюкзак и куртку? – Давида явно что-то сильно раздражало.   

         – Ты прав, – согласился Мартин и поник.

         – А глава – хорошая. Это самое лучшее из всего, тобой написанного до сих пор. Растешь. 

         Мартин недоверчиво покосился на Давида, шутит он, что ли? Нет, вроде серьезно. Впрочем, Мартин и сам знает, что глава о его бомжевании  в Гарлеме удалась.

         – Кстати, завтра выйдет журнал с твоим «Золотцем», – сказал Давид по-прежнему раздраженным тоном. – Наши в редакции читали – все под впечатлением. Одна только корректор брезгливо морщилась. В любом случае, равнодушным не остался никто. Поздравляю, твоя карьера бомжа закончилась, началась карьера писателя. 

         Мартин, переварив в голове услышанное и окончательно убедившись, что Давид не шутит, расплылся в улыбке:

         – В котором часу ваш журнал появится в продаже? – спросил он.

         – В восемь утра.

         – На всякий случай, выйду из дома в семь, может, к тому времени уже подвезут. Сколько он стоит?

         – Доллар.

         Мартин зашевелил губами, размышляя вслух:

         – Неделю поживу без обедов, не умру. В случае чего, сэндвичи можно будет подбирать и на улице.  

         – Сколько же ты собираешься купить экземпляров? – иронично спросил Давид. – Или ты намерен скупить весь тираж?

         – Штук тридцать. Парочку отправлю родителям в Чехию, они, правда, на русском не читают, но все равно. Еще подарю своей хозяйке Ванде, пусть знает, кто у нее живет на чердаке. Еще отнесу на работу, Андрию и Бене... В общем, куплю тридцать штук, не меньше.  

         Солнце уже припекало. На пляже то там, то здесь возникали новые зонтики.    

         – Антоха! Дай девочке поиграть твоим совком. Она поиграет и отдаст! – крикнул Давид.

         Щупленький Антон, услышав отцовский наказ, с надутыми губками, отдал девочке совок.  

         – В этом городе даже дети вырастают капиталистами! Ничем не хотят делиться, все гребут под себя.  

         – У тебя сегодня, по-моему, плохое настроение, – заметил Мартин. – Что-то случилось? 

         Конечно, он не сомневался, что Давид ему ничего не скажет. За время их знакомства Давид так и не впустил его в свою жизнь. Никогда не рассказал, например, почему развелся с женой или почему больше не занимается литературой. К себе домой тоже ни разу не пригласил. Мартин подозревает, что Давиду стыдно приглашать в дом бомжа. Стыдно перед соседями, перед коллегами-журналистами. Может, стыдно и перед самим собой. Ладно, Мартину не привыкать.                             

         – Ничего у меня не случилось, – угрюмо ответил Давид.

Закатав джинсы, почти до колен вошел в воду. Наклонившись, стал плескать себе на плечи, обтер грудь и живот.

         Вода холодная, но в такую жару приятная.    

              – Давай-ка помогу тебе, – подойдя к сыну, присел, стал выгребать рукой песок вокруг уже проседающего замка. – Сынок, а кто в этом замке живет?

         – Кощей Бессмертный, Шрэк и носорог, – сразу ответил Антоха. 

         Давид усмехнулся. Ему припомнилось свое детство, когда семьей отдыхали в Крыму. В Крыму песок был мягкий и нежный, лился желтым ручейком сквозь пальцы, под которыми возникали барочные каскады. А песок на берегу Атлантического океана жесткий и тяжелый, совсем не пригоден для изящного строительства...

         – Пап, ты мне потом купишь мороженое?

         – Конечно, куплю.

         Антоха бросил совок и, подойдя к Давиду, вдруг обнял его.


 ххх


 Зачем Давид нужен Мартину, более или менее понятно. Давид для него – полубог. Ну и, разумеется, приятель. Правда, их дружба с заметным перекосом в одну сторону, но уж какая есть. Спасибо и на этом. Мог ли Мартин помечтать о таком еще год назад, когда его окружали одни только попрошайки и уличные проститутки?  

 Но на что Давиду сдался Мартин? – вопрос. Ладно, Давиду приятно выступать покровителем-меценатом, иногда угощать бедного Мартина суши или пиццей. Положим, и самолюбие приятно щекочет – поучать литературному ремеслу начинающего автора.

 Ерунда! Давид всосался в этого чеха, как пиявка. Умолкший и безвдохновенный, он ухватился за Мартина как утопающий за соломинку. Так старость, ворчливая и завистливая, цепляется за молодость, тьма льнет к свету. Рядом с Мартином Давид оживает. Воскресает труп писателя в склепе его сердца.

 Он наблюдает Мартина со стороны, а потом медленно вползает в его джинсовый костюм и тяжелые ботинки, в его кожу, покрытую шрамами и рубцами, даже в его распухшие десны, из которых торчат полусгнившие пеньки. Давид тогда видит мир во всем его великолепии: луна, чайки и цветы, даже грязь, – все вдруг преображается, сливается для него в едином звучании, в полноте и глубине Слова...

 А Мартин – самородок, сверкает гранями. Он счастлив, что не живет на улице, что не пьет, что пишет. 

 Недавно, когда они в «Макдональдсе» переводили очередную главу, Давид стал подсказывать Мартину сюжетные ходы. Он предлагал одного из героев – Сашу-Паваротти – сбросить с пирса. Эффектная концовка. Но Мартин проявил редкую неуступчивость, уверяя, что Саша-Паваротти жив, он его недавно видел, правда, забуханного и побитого. Саша спел Мартину «Очи черные» и выклянчил «за концерт» десять долларов. Они бы поговорили еще, но Мартин спешил на работу. Зачем же такого Сашу убивать? Ради литературной финтифлюшки отступать от красоты жизненной правды?

 «Вы – русские писатели, любите сразу выплескивать свои эмоции, сразу расставляете все точки над «i». А мы, чехи, – другие, мы любим постепенность. Вам, русским, не хватает сдержанности, поэтому вам трудно сохранять литературную форму...» – так говорил Мартин, на тройки закончивший среднюю школу в каком-то чешском поселке.


 ххх


 Возвращаясь домой, Давид остановился на одном перекрестке.  Почему-то задержал взгляд на мусорной урне. Там, на груде мусора лежала пустая банка пепси-колы. Давид взял эту банку, приблизил ее к лицу. В нос ударил отвратительный запах – настолько ядовитый, что на глазах выступили слезы. Давид швырнул банку обратно в урну и, сконфуженный, поспешил прочь.    

 ...Согласился бы он заплатить за творчество такую цену? Мартин заплатил. Зато теперь, гляди, как пишет. Строки – летят. Почему же он, Давид, не может больше родить ни слова, а этот полуграмотный чех, долгие годы убивавший свои мозги алкоголем, бродяжничеством и тупой работой на стройке, такое творит?! Или Господь Бог, всемилостивый и справедливый, дал Мартину литературный дар, но запросил за это столь высокую плату?..

 Дома Давид принял душ, смыл с себя засохшую океанскую соль. Лег на диван. Снова, в который раз за этот день, зачем-то поднес к носу правую ладонь. Откуда это странное ощущение, что от ладони разит? И почему теперь, читая главы из будущего романа Мартина, его душит отвратительный запах? Было время, когда Давид и вовсе перестал ощущать этот запах от Мартина: либо его нос адаптировался, либо Мартин за год отмылся. Но почему же теперь даже воспоминание о Мартине сразу наполняет воздух вокруг невыносимой вонью?..


 Глава 4


 – Нью-Йорк для писателей – ужасный город, самый опасный город на Земле. Писателей здесь душат врачи, адвокаты, агенты по торговле недвижимостью. На человека свободного надевают смирительную рубашку, а холуй счастливо разъезжает на «Мерседесе», – говорил Давид, передавая Ларе корзинку с теплыми ломтиками французской булки. – Здесь пресмыкаются перед менеджерами и бизнес-администраторами, перед этой серостью, но на непризнанных художников смотрят, как на психически больных. Знаю одного чеха, талантливый парень. Как, думаешь, он закончил?

 – Как? – спросила Лара, намазывая на булочку тонкий слой масла. 

 – Попрошайкой на улице... Все вокруг вздыхают, ох да ах! мол, Нью-Йорк – чудесный город для творчества. Дураки! Еще и свиньи. Американцы – очень талантливая нация. Но как они относятся к своим художникам, употребляю это слово в самом широком смысле? Одно время я часто сталкивался с молодыми писателями, актерами, певцами. Заметь, все – американцы, здесь рожденные, с высшим образованием. И как они жили? Пять дней в неделю подрабатывали официантами и охранниками, обслуживали банкеты и мыли полы. А в выходные занимались искусством, в надежде пробиться на большую сцену. И никому не приходит в голову, что художник сделан из хрупкого хрусталя, на него даже дышать нужно осторожно.     

 – Как я поняла, ты – антиамериканец.

 – Напротив, я – самый настоящий американец, поэтому возмущаюсь. Будь я безразличен к Америке, я бы ее только хвалил.

 Они сидели во французском кафе. Услужливая молоденькая официантка, подав им меню, советовала, что заказать.  

 – Ви, но, мерси, – полушутя отвечал Давид, и девушка в ответ улыбалась еще больше, еще приятней, почти натурально.

 – Спрашиваешь, какая у меня жизнь? Мотаюсь по миру, с одной страны в другую. В каждой завожу себе любовника, на случай, если приеду туда снова, чтобы не тратить время на поиски.

 Давид слушал, кивал. Раздражался немножко, когда речь заходила о ее любовниках. Но, в общем – ничего, сносно.  

 – Сначала я хотела найти мужчину, полностью укомплектованного: при деньгах, с положением и, разумеется, красивого. Но ни в коем случае – лысого или с животом. Лысые и толстые у меня вызывают брезгливость, – звенела Лара, поглядывая на Давида, словно примеряя его к своим стандартам. – Еще он, конечно, должен быть умным. Ну, и в постели, само собой... 

 – И где же, если не секрет, ты искала этакого Джеймса Бонда? В Нью-Йорке, что ли? – спросил он, погружая ложку в горячий глиняный горшочек с луковым супом. – Мне кажется, Нью-Йорк – отвратительный город не только для писателей, но и для идеальных мужей.  

 – Абсолютно с тобой согласна. Мужчины здесь – ни рыба ни мясо. У меня были и топ-менеджеры известных корпораций, и крупные чиновники из ООН. Короче, все те, кого ты называешь серостью. Признаюсь, теперь я их презираю точно так же. Все они напоминают мне разбалованных детей. Их постоянно нужно утешать и жалеть. А кто утешит меня? Мне, может, тоже бывает очень тяжело… – не без кокетства вздохнув, она взяла стакан с рубиновым вином и сделала пару глотков.

 – Перед тем, как ложиться с ними в постель, нужно было хорошенько выпить. Тогда все пошло бы как по маслу, – посоветовал Давид.

 – Пила, пила! Первое время это выручало, но затем все равно следовал разрыв. Или, по-твоему, я должна была пить постоянно? Тогда я решила: черт с ними, миллионерами, дайте мне мужчину с обычной зарплатой, но с положением. Главное, не лысого и не толстого, – она снова покосилась на Давида. – Но все равно, ничего путного не попадалось. Психанув, я даже завела роман с одним итальянцем, владельцем пиццерии, он был красивым и умным. Но, как всегда – но! Я же не могла его показать своим друзьям и коллегам! Подумай, как бы я его представила: «Синьор Джузеппе, пицца-мэн»?

 – Да, сложный случай, классический разлад между рассудком и сердцем, – заключил Давид.

 Он не мог избавиться от мысли, что приблизительно в таком же духе, должно быть, проходят сеансы психоанализа: всепонимающий психотерапевт и капризная пациентка. Нервы ее совсем разболтаны: «Помогите, доктор. Скучно мне».

 – И на каком этапе ты сейчас?

 – Период затишья. Разогнала весь свой гарем. Хожу на вечеринки, на разные презентации. Сам понимаешь, когда занимаешь определенное положение и хочешь оставаться на плаву, нужно постоянно поддерживать связи, заводить полезные знакомства. Времени на все это совершенно не хватает, – она выпила весь бокал до дна, салфеткой вытерла тонкую струйку в уголке рта. – Но что я все о себе? Ты-то как?   

 Давид пожал плечами, не зная, как ей представить свою жизнь в Америке:

 – Что я? Работаю редактором в журнале. Развелся. Сыну пять лет. В Москве вышли две моих книжки. В общем, сделал карьеру, но с твоей, конечно, не сравнить. Еще вот, полысел, растет животик. В твой идеал не укладываюсь. 

 – Я тоже не та, что двенадцать лет назад, не переживай, – она поднесла руки к голове и стянула с волос резинку – на плечи волной упали черные волосы, с рыжеватым отливом. – Или я еще ничего, а?

 Давид ощутил легкое головокружение – Лара-ангел мгновенно превратилась в таинственную летучую мышь...

 Невыносимая духота стояла в городе. Футболка Давида прилипала к спине, лицо, руки, даже ступни ног в сандалиях были противно-липкими. По дороге к ней домой на полупустом тротуаре Давид и Лара почему-то часто касались друг друга. Легкие, совершенно случайные касания рук, плеч, слов, каких-то давних московских воспоминаний, несбывшихся надежд...


 ххх


 – Ну вот, уложила еще одного, – с кисловатым выражением лица Лара легонько коснулась кончика носа спящего Давида. – И что мне теперь с тобой делать? С лысым, толстым, в очках? – спрашивала она шепотом. – Зарплата у тебя, наверное, в пять раз ниже моей. Должность редактора журнала, конечно, звучит. Но ведь это не «Ньюйоркер» и не «Форбс», а жалкий иммигрантский журналишко. В постели ты даже хуже, чем Джим. Плюс – пятилетний сын, алименты. Еще и храпишь.  

 Она сползла с кровати и пошла в ванную. Стоя под душем, вдруг замерла – почудилось, что щелкнул замок наружной двери.      

 – Мерзавец! – вбежав в спальню, Лара упала на кровать, втерлась лицом в простыню, еще хранившую тепло и запах его тела. – Почему, почему и он ушел?! – она извивалась, как змея, на простыне.


 ххх


 Через несколько часов, когда на город спустилась ночь и тротуары опустели даже в Манхэттене, когда так же великолепно сверкали рекламные щиты, но смотреть на них уже было некому, Давид вывалился из какого-то стриптиз-клуба и, пошатываясь, побрел по дороге. От выпитого виски голова горела огнем. Перед глазами еще извивались стриптизерши, все, включая мулаток и азиаток, чертовски похожие на Лару.

 –  Значит, я толстый, лысый и в очках. Старик, с мизерной зарплатой и без положения. И в постели хуже Джима!  Э-эх... – обращался он вслух к самому себе.

 Он снова мысленно увидел: себя в кровати Лары, притворившимся спящим. И Лара над ним, ледяным шепотом зачитывает его мужскую характеристику, как приговор.

 – А ведь все, что она говорила, правда, правда!       

 Насквозь, до самых пят, Давида пронзила острая жалость к себе. Единственный человек, кому он еще нужен, – Антоха. Вспомнил, что обещал сыну завтра пойти с ним в зоопарк. И вот – пожалуйста, так надрался... 


  Глава 5


 – А что, закончишь последнюю главу. Потом найдем переводчика и издадим твой роман на английском в Америке. Станешь богатым и знаменитым, как Стивен Кинг.    

 – Хотелось бы... – хмыкнул Мартин.

 Они вошли в парк. Вечерело. По газонам бегали белки.

 – На днях случайно встретил свою давнюю знакомую, еще с московской поры, – промолвил Давид, садясь на скамейку. – Угадай, где она работает. В ООН! Занимается каким-то глобальным энергетическим проектом, объездила полмира.  

 – Красивая? – спросил Мартин, удивляясь, что Давид заговорил с ним о своем личном. 

 – Да, красивая... Ее отец когда-то бросил семью. Похоже, для нее это не прошло бесследно: у нее возник комплекс покинутой девочки. Тридцать шесть лет, а замужем так и не была. Бегает от мужика к мужику. Хочешь, познакомлю тебя с ней?

 – Нет, зачем мне это? – Мартин заерзал на скамейке. – Я ведь бомж. Она будет смотреть на меня, как на орангутанга в зоопарке. 

 – Какой же ты бомж? Ты работаешь, больше не клянчишь деньги, не воруешь, не собираешь пустые банки.

 В парке – сумеречно. Шорохи, шелест.

 – Иногда я еще собираю банки. По ночам, чтобы никто не видел, – признался Мартин. И с некоторой подозрительностью огляделся по сторонам.     


 ххх


 В ванной, выложенной белым кафелем, Давид принимал душ. Тер себя мочалкой. Тер яростно, до пунцовых пятен. Мышцы буграми вздувались на его сильных руках, сотрясался живот.     

 Помывшись и зачем-то обнюхав себя, Давид вытерся свежим полотенцем. Бросил полотенце в таз, на гору белья, и поехал к океану.


 ххх


 ...Бледная луна висела над водой. Волновалась бухта, шумела. Волны шлепались о камни пирса. Ни чаек, ни альбатросов. Мертво, пустынно. 

 Давид сидел на холодных камнях. Бутылка «Jack Daniel`s» стояла на камне, рядом лежало пару яблок.   

 – Понимаешь, я тебя ненавижу. И ничего не могу с этим поделать, – признавался он Мартину, сидящему напротив. – Скоро ты допишешь последнюю главу своего романа, и мы оба придем сюда, на пирс. 

 – Да, я подозревал что-то... – отозвался Мартин. Лицо его – спокойное, даже румяное, хоть и непроглядная ночь, светилось каким-то неземным светом. Взяв яблоко, он потер его о рукав своей джинсовой куртки и с хрустом откусил. 

 – У меня с собой будет виски или водка, – продолжал Давид, наливая себе в стакан из бутылки. – Нет, я забыл, ты же – чех, ты водяру не пьешь. Я принесу тебе пиво, твое поганое чешское пиво. Холодненькое, янтарное, с горчинкой. Гарантирую, ты не устоишь. Сначала ты выпьешь одну бутылку, а потом и весь ящик. Потому что ты – алкаш, запуганный, наглый, нелюдимый алкаш.

 – А что будет после того, как я напьюсь? – спросил Мартин, глаза его вдруг широко раскрылись и перестали моргать. Две луны упали в них. 

 – Я проделаю приблизительно такой же фокус, что и Сальери, отравивший Моцарта. Я сброшу тебя с этих камней, – Давид кивнул туда, где о край пирса разбилась волна, обдав их брызгами. – А роман заберу и издам под своим именем. Я это замыслил давно, когда ты прочел мне свою первую главу. Иначе зачем, думаешь, я с тобой вожусь все это время?  

 – Ты не сможешь этого сделать, – тихо, но очень твердо произнес Мартин.

 – Почему же? Думаешь, испугаюсь? Поверь мне, ни одна душа не узнает об этом. Никто не будет тебя разыскивать. Никто не заявит ни в полицию, ни в ФБР. Бомжем больше, бомжем меньше, – разницы никакой. Или, по-твоему, я буду мучиться совестью? Ха-ха-ха!  

 – Все равно ты этого не сделаешь. Я тебя хорошо знаю.

 – Что ты обо мне знаешь?! Что? Ты даже не знаешь, сколько денег я трачу теперь на мыло, чтобы избавиться от проклятой вони, исходившей от тебя и передавшейся мне? Разве ты знаешь, что мне приходится сторониться людей, потому что от меня разит мусорными контейнерами, блевотиной, мочой, гнилью, дохлыми крысами, урнами, в которых ты рылся столько лет?! Твоей вонью пропиталась вся моя квартира, мой редакторский кабинет, моя душа!    

 – Перестань зариться на мой крест, и ты станешь пахнуть, как куст сирени, – совсем тихо промолвил Мартин и растворился.  


 Глава 6 


Трудно сказать, сколько книг в товарообороте магазина «Вarnes & Noble», что в Нижнем Манхэттене. Наверное, тысяч десять. Может, и все сто. Книги на любой вкус: проверенная веками классика и мимолетные, как яркие мотыльки, однодневки. Какой из авторов не мечтает презентовать там свою новую книгу?!

...Проходя вдоль стеллажей, Лара смотрела на корешки книг. Иногда брала какую-то из них и, перелистав, ставила обратно. На лице ее – волнение от предвкушаемого радостного события. Но сквозь радость проглядывала тревога.

Лара подошла туда, где в свободном пространстве в несколько рядов стояли стулья и широкий стол. На столе в три колонны возвышались книги в суперобложке: «Давид Гинзбург. Нью-Йоркский бомж»; рядом стояла тележка, полная этих же книг.

Мужчина, сотрудник магазина, любезно сказал Ларе, что если понадобится, если вдруг непредвиденный фурор, со склада можно будет притащить еще, там этих «бомжей» – полно. Но до такого, он думает, вряд ли дойдет, – ведь автор без имени. Лара вежливо возразила, что на эту книгу вышло немало рецензий в прессе. Разговор их прервался – мужчина пошел к дверям, где посетители уже донимали сотрудников вопросами, где будет презентоваться новая книга даровитого русского автора.   

Вид пришедших книголюбов подействовал на Лару успокаивающе. Не зря, значит, старалась. Не зря пустила в ход свои связи: нашла известного переводчика, организовала рекламу; ради этого пришлось даже переспать с Джимом, брат которого работает в известном издательстве и имеет знакомства в масс-медиа. Рецензия в «Нью-Йорк таймс» Ларе запомнилась особо: «Давид Гинзбург наделен ярким писательским даром, позволившим ему – московскому интеллектуалу, столь правдоподобно изобразить жизнь чеха-алкоголика, который долгие годы бродяжничал в Нью-Йорке. Безусловно, этого писателя ждет блестящее будущее».

Но что с Давидом? Уже все рассаживаются, менеджер стучит пальчиком по микрофону, и глухой звук «дух-дух-дух» разносится по всему огромному магазину. А Давида нет.

Поправив блузку в поясе брюк, Лара начала выравнивать и без того ровные стопки книг на столе. Где же этот черт?! Где его носит?! Или он и сегодня выкинет очередной фортель? Дикие выходки Давида в последнее время стали просто невыносимы. Пьет едва ли не каждый день, шляется бог весть где. А эта его паранойя с запахами!..  

Вскоре Лара шла следом за рослым охранником в униформе.   

– Нет-нет, вы ошибаетесь, это невозможно, – повторяла она сконфуженно. 

Остановились перед металлической дверью в тыльной части магазина. Охранник провел пластиковым пропуском по щели электронного приемника, и дверь открылась.

– Боб, ты еще здесь? Я думал, ты уже ушел, – сказал ему другой охранник. 

– Хотел уйти, но задержали какого-то пьяного придурка. Пришлось ненадолго остаться, – ответил Боб. – Идемте, мисс, – обратился он к Ларе, пропуская ее вперед, в хорошо освещенную комнату. 

– Да... Да... Да... – застряло в ее горле. 

Давид сидел на стуле, судорожно сжимая в руках какой-то старый рюкзак. Вид имел безобразный: взъерошен, небрит, на одутловатом лице – свежие царапины, белая футболка вся в пятнах.

Стол был уставлен баллончиками с дезодорантами.      

– Скажи этим болванам, кто я.       

– Это – Давид, известный писатель... – пролепетала Лара.

Охранники недоуменно переглянулись. 

А на лице Давида возникла пьяная улыбочка. Наклонившись, он заглянул под стол: 

– У вас тут, ребята, гляжу, тоже крысы бегают. Вон – еще одна побежала. Как тебя зовут? Анечка? Иди ко мне, кис-кис-кис. Ги-ги-ги! – он расхохотался. 

Охранники стояли в нерешительности, не зная, что предпринять.    

– Боб, давай отдадим ему его барахло, и пусть убирается. Мисс, вы бы не могли его сейчас забрать? Или мы будем вынуждены вызвать полицию.

– Давид, вставай и пошли отсюда, – приблизившись, Лара стала гладить его по голове. – Ты же обещал, что не будешь пить. Ты же клялся здоровьем сына...

Давид долго тер мутные глаза. Потом тихо заговорил:

– Сейчас я все расскажу. Правду и только правду... Это случилось два года назад. Мартин позвонил мне по телефону, сказал, что его можно поздравить – он закончил роман. Я взял такси и поехал туда, на пирс... – Давид ненадолго умолк, припоминая ту ужасную ночь. – Был сильный шторм. Мартин сидел на камнях. Он был смертельно уставшим, но неописуемо счастлив... Я дал ему бутылку пива, потом виски. Он сильно напился. Я хотел уйти и больше никогда его не видеть... Но на камнях лежал рюкзак с его законченным романом. Вот этот проклятый рюкзак! – Давид схватил старый рюкзак и стал бешено его трясти. – Арестуйте меня! Посадите меня в одиночную камеру! Скажите всем, что я самая большая в мире бездарность! Идемте со мной туда, на пирс, с которого я его сбросил, и убежал! 

 – Давид, опомнись!.. – с мольбой в голосе произнесла Лара.

Неожиданно судорога свела его лицо. Словно какая-то незримая сила приближалась, наступала на него. Давид вжался в комок и вдруг издал чудовищный вопль:   

– Я убийца и вор! – он слез со стула и на четвереньках пополз к кому-то невидимому у двери. – Забери все, все, что у меня есть! Можешь взять и ее тоже, – он указал рукой на Лару. – Но только не вороти лицо от меня. Я знаю, знаю, что от меня смердит!

Ринувшись к столу, он схватил баллончик и начал прыскать на себя дезодорантом. Направлял струю себе на грудь, шею, голову, обнюхивал себя, стряхивал с футболки каких-то невидимых насекомых, снова прыскал...   

– Боб, вызывай машину. У парня – ку-ку, белая горячка…»


 ххх


 – …Ну что, понравилось? – тихо спросил Давид.

 Уже совсем стемнело. Редкие фонари и луна слабо освещали безлюдную бухту.

 Давид сидел на скамейке. Последние страницы он читал, часто останавливаясь, приподнимая очки и поднося бумагу к самым глазам.

 Отложив рукопись, посмотрел перед собой. И… с удивлением обнаружил, что Мартина рядом нет.

 Да и не было никогда.   


                                                                                              2008 г.


home | my bookshelf | | Нью-Йоркские Чайки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу