Book: Тайный воин



Мария Семёнова

Тайный воин

© М. Семёнова, 2015

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Автор сердечно благодарит:

Аллу Земцову

Юлию Зачёсову

Сиражудина Магомедова

Марата Гаджиева

Рабадана Магомедова

Екатерину Мурашову

Павла Молитвина

Дмитрия Тедеева

Юрия Соколова

Ольгу Савину

Владимира Бородина

Наталью Карасёву

Ольгу Ксенофонтову

Ольгу Скибину

Татьяну и Александра Урбанских

Татьяну Шевченко

Петра Абрамова

Екатерину Полянскую

Леона Абрамова

Елизавету и Константина Кульчицких

Вадима Платонова

Вадима Шлахтера

Евгения Голынского

Светлану и Валерия Сазоновых

Александра Кутукова

Виктора Краснова

Дину Дорофееву

Александра Теплова

Игоря Крашенинникова

Людмилу Седову

Наталью Попову

Анну Гурову

Ульяну Недосекову

Наталью Полийчук

Татьяну Буравцеву

Александра Соколовского

Начин

Ветка рябины

– Наша девчушка гоит[1] ли? – спросил мужчина. – Всё из памяти вон, Айге, как ты её назвала?

Женщина улыбнулась:

– Больше ругаю Баламошкой, потому что она умница и опрятница. А так – Жилкой.

Мужчина рассеянно кивнул:

– Жилкой… ну да. Привезёшь однажды, покажешь.

Если бы не разговор, ускользавший от посторонних ушей, они выглядели бы самыми обычными странствующими торгованами, каких много в любом перепутном кружале. Двое крепких молодых парней, скромно помалкивавших в уголке, сошли бы за сыновей.

– Привезу, – пообещала Айге. – Вот наспеет, и привезу. Ты, Ветер, едешь ли за новыми ложками по весне?

Он снова кивнул, поглядывая на дверь:

– В Левобережье… за Шегардай.

– А я слышала, гнездари бестолковы, – поддела Айге.

Ветер усмехнулся, с уверенной гордостью кивнул на одного из детин:

– Вот гнездарь!

В большой избе было тепло, дымно и сыровато. В густой дух съестного вплетались запахи ношеных рубах, сохнущей кожи, влажного меха. По всем стенам сушилась одежда. Снаружи мело, оттепель раскачивала лес, ломала деревья, забивала хвойник густыми липкими хлопьями. Хорошо, что работники загодя насушили целую сажень дров. Все знают, что печь бережливее греет скутанная, но гостям по сердцу, когда в отворённом горниле лопаются поленья и дым течёт живым коромыслом, ныряя в узенький волок. А гости были такие, что угодить им очень хотелось. В кружале третий день гулял с дружиной могучий Ялмак по прозвищу Лишень-Раз. С большого стола уже убрали горшки и блюда с едой, воины тешили себя игрой в кости.

– Учитель… – подал голос парень, сидевший рядом с наставником.

Вихры у него были пепельные, а глаза казались то серыми, то голубыми.

Ветер не торопясь повернул голову:

– Что, малыш? Спрашивай.

– Учитель, как думаешь, где они всё это взяли?

За стеной, в просторных сенях, бойко шёл торг. Отроки продавали добычу. Да и старшие витязи у стола, где выбивали дробь костяные кубики, ставили в кон не только монету. Зарево жирников скользнуло по тёмно-синему плащу, расшитому канителью. Сильные руки разворачивали и встряхивали его, стараясь показать красоту узорочья – да притаить в складках тёмное пятно с небольшой дыркой посередине.

Айге положила ногу на ногу и заметила:

– Вряд ли у переселенцев. Те нищеброды.

Ветер пожал плечами. В серых глазах отражались огни, русую бороду слева пронизали морозные нити.

– Источница Айге мудра, – сказал он ученикам. – Однако в поездах, плетущихся вдоль моря, полно варнаков и ворья. Мало ли как они плату Ялмаку собирали.

За столом взревели громкие голоса. К кому-то пришла хорошая игра. Брошенные кубики явили два копья, топор и щит против единственных гуслей. Довольный игрок, воин с как будто вмятой и негоже выправленной левой скулой, подгрёб к себе добычу. Кости удержали при нём плащ, добавив резную деревянную чашу с горстью серебра и тычковый кинжал в дорогих ножнах.

Ветер задумчиво проводил взглядом оружие:

– А могли и с соищущей дружиной схватиться…

Беседа тянулась вяло, просто чтобы одолеть безвременье ожидания.

– Отважусь ли спросить, как нынче мотушь? – осторожно полюбопытствовала Айге.

Ученики переглянулись. Ветер вздохнул, голос прозвучал глухо и тяжело:

– Живёт, но не знает меня.

– А о единокровных что-нибудь слышно?

Ветер оторвался от наблюдения за игрой, пристально посмотрел на Айге:

– Двоих, не желавших звать меня братом, уже преставила Владычица…

– Но младший-то жив?

Глаза Ветра блеснули насмешкой.

– Говорят, Пустоболт объявился Высшему Кругу и вступил в след отца.

– Пустоболт, – с улыбкой повторила Айге.

– Если не врёт людская молва, – продолжал Ветер, – старый Трайгтрен ввёл его в свиту. Может, ради проворного меча, а может, надеется, что Болт ещё поумнеет.

Над большим столом то и дело взлетал безудержный смех, слышалась ругань, от которой в ином месте давно рассыпалась бы печь. Здешняя, слыхавшая и не такое, лишь потрескивала огнём. Канительный плащ так и не сменил обладателя, увенчавшись витой гривной и оплетённой бутылкой. Щедрый победитель тут же распечатал скляницу, пустил вкруговую. Как подобало, первым досталось отхлебнуть вожаку. Под хохот дружины Лишень-Раз сделал вид, будто намерился одним глотком ополовинить бутыль. Он выглядел вполне способным на это, но, конечно, жадничать не стал. Отведал честно, крякнул, передал дальше. Два воина за спиной воеводы стерегли стоячее копьё, одетое кожей. Из шнурованного чехла казалась лишь чёлка белых волос и над ней – широкое железко.

– Учитель, Мятой Роже везёт шестой раз подряд, – негромко проговорил второй парень. – Как такое может быть? Ты сам говорил, кости – роковая игра, не знающая ловкости и науки…

Волосы у него были белёсого андархского золота, он скалывал их на затылке, подражая наставнику.

Ветер зевнул, потёр ладонью глаза:

– Удача своевольна, Лихарь. Ты уже видел, что делает с человеком безудержная надежда её приманить.

– А вот и он, – сказала Айге.

Через высокий порог, убирая за пояс войлочный столбунок и чуть не с каждым шагом бледнея, в повалушу проник неприметной внешности середович. Пегая борода, пегие волосы, латаный обиванец… Как есть слуга в небольшом, хотя и крепком хозяйстве. Ступал он бочком, рука всё ныряла за пазуху, словно там хранилось сокровище несметной цены.

Зоркие игроки тотчас разглядели влезшего в избу.

– Прячь калитки, ребята! Серьга отыгрываться пришёл!

Ученик, сидевший подле наставника, чуть не рассмеялся заодно с кметями:

– А глядит, как тухлое съел и задка со вчерашнего не покидал…

– Не удивлюсь, если вправду не покидал, – сказал Ветер.

Томление бездействия сбежало с него, взгляд стал хищным. Глядя на источника, подобрались и парни.

Мужичонка по-прежнему боком приблизился к столу, словно до последнего борясь с погибельной тягой, но тут его взяли под руки, стали трепать по спине и тесней сдвинулись на скамье, освобождая местечко.

– Удачными, – обращаясь к ученикам, пробормотал Ветер, – вас я сделать не властен. А вот удатными… умеющими привести на службу Владычице и удачу мирянина, и его неудачу…

Игра за столом оживилась участием новичка. В прошлые дни Серьга оказал себя игроком не особенно денежным, но забавным. Стоило поглядеть, как он развязывал мошну и вытаскивал монету, которую, кажется, удерживала внутри вся тяга земная. Долго грел в ладони, словно что-то загадывая… потом выложил на стол. Когда иссякли шуточки по поводу небогатого кона, в скоблёные доски снова стукнули кости. Пять кубиков подскакивали и катились. Игроки в очередь вершили по три броска; главней всего были гусли, вторыми по старшинству считались мечи. Когда сочлись, Серьга из бледного стал совсем восковым. Его монета, видавший виды медяк с изображением чайки, заскользила через стол к везучему ялмаковичу.

Лишень-Раз вдруг поднял руку – трезвый, несмотря на всё выпитое. Низкий голос легко покрыл шум кружала.

– Не зарься, брат! Займи ему, с выигрыша отдаст. А проиграется, всё корысть невелика.

Взятое в игре так же свято, как боевая добыча, но слово вождя святей. Мятая Рожа рассмеялся, бросил денежку обратно. Серьга благодарно поймал её, поняв случившееся как знак: вот теперь-то счастье должно наконец его осенить!

Стукнуло, брякнуло… Раз, другой, третий… Словно чьё-то злое дыхание поворачивало кости для Серьги кверху самыми малопочтенными знаками: луками да шеломами. Медная чайка снова упорхнула на тот край. Серьга низко опустил голову. Если он ждал повторного вмешательства воеводы, то зря. Ялмак не зря носил своё прозвище. А вот ялмаковичу забава полюбилась. Монетка, пущенная волчком, вдругорядь прикатилась обратно. Серьга жадно схватил её…

– Бороду сивую нажил, а ума ни на грош, – прошипел Ветер.

…и проиграл уже бесповоротно. Дважды прощают, по третьему карают! Витязь нахмурился и опустил денежку в кошель.

Ближний ученик Ветра что-то прикинул в уме:

– Учитель… Ему правда, что ли, двух луков до выигрыша не хватило? Обидно…

Ветер молча кивнул. Он смотрел на игроков.

Серьгу у стола сочувственно хлопали по плечу:

– Ступай уж, будет с тебя. И обиванец свой в кон вовсе не думай, застынешь путём!

Серьга, однако, уходить не спешил. Он медленно покачал головой, воздел палец, двигаясь, словно вправду замёрзший до полусмерти. Рука дёрнулась туда-обратно… нырнула всё же за пазуху… вытащила маленький узелок… Серьга развернул тряпицу на столе, будто не веря, что вправду делает это.

– Как же Ты милостива, Справедливая, – шепнула Айге.

На ветошке мерцала серебряной чернью ветка рябины. Листки – зелёная финифть, какой уже не делали после Беды, ягоды – жаркие самограннички солнечно-алого камня. Запонка в большую сряду красной госпожи, боярыни, а то и царевны! Воины за столом чуть не на плечи лезли друг дружке, рассматривая диковину. Сам Ялмак отставил кружку, пригляделся, протянул руку. Серьга сглотнул, покорно опустил веточку ему на ладонь. Посреди столешницы уже росла горка вещей. Недаровое богатство, кому-то достанется!

Воевода не захотел выяснять, какими правдами попало сокровище к потёртому мужичонке. Лишь посоветовал, возвращая булавку:

– Продай. Сглупишь, если задаром упустишь.

Серьга съёжился под тяжёлым взглядом, но ответил как о решённом:

– Прости, господин… Коли судьба, упущу, а продавать не вели…

Ялмак равнодушно передёрнул плечами, снова взялся за кружку.

И покатились, и застучали кости… На Серьгу страшно стало смотреть. Живые угли за ворот сыпь – ухом не поведёт! И было отчего. Диво дивное! Им с Мятой Рожей всё время шли равные по достоинству знаки. Кмети, уже отставшие от игры, подбадривали поединщиков. Остался последний бросок.

Вот кубиками завладел ялмакович. Коснулся оберега на шее, дунул в кулак, шепнул тайное слово… Метнул. Кмети выдохнули, кто заорал, кто замолотил по столу. Мятой Роже выпало четверо гуслей и меч. Чтобы перебить подобный бросок, требовалось истое чудо.

Серьга, без кровинки в лице, осоловелые глаза, принял кости и, тряхнув кое-как, просто высыпал на стол из вялых ладоней.

И небываемое явилось. Четыре кубика быстро замерли… гуслями кверху. Пятый ещё катился, оказывая то шлем, то щит, то копьё. Вот стал медленнее переваливаться с боку на бок…

…лёг уже было гуслями… Серьга ахнул, начал раскрывать рот…

…и кубик всё-таки качнулся обратно и упокоился, обратив кверху топор.

Серьга проиграл.

Крыша избы подскочила от крика и еле встала на место, дымное коромысло взялось вихрями. Мятой Роже со всех сторон предлагали конаться ещё, но ему на сегодня испытаний было довольно. Он сразился грудью на выигранное богатство, подгрёб его к себе и застыл. Потом встрепенулся, поднял голову, благодарно уставился на стропила, по-детски заулыбался – и принялся раздавать добычу товарищам, отдаривая судьбу. Серьга тупо смотрел, как рябиновая веточка, в участи которой он более не имел слова, блеснула камешками перед волчьей безрукавкой вождя.

– Спасибо за вразумление, воевода, твоя мудрость, тебе и честь!

Ялмак отхлебнул пива. Усмехнулся:

– На что мне девичья прикраса? Оставь у себя, зазнобушке в мякитишки уложишь.

Воины захохотали, наперебой стали гадать, какой пышности должны оказаться те мякитишки…

Ветер кивнул ближнему ученику:

– Твой черёд. Поглядим, хорошо ли я тебя наторил.

Парень расплылся в предвкушении:

– Учитель, воля твоя!

Обманчиво-неспешно поднялся, выскользнул за порог. Разминулся в дверях с кряжистым мужиком, казавшимся ещё шире в плечах из-за шубы с воротом из собачьих хвостов. Лихарь понурил белобрысую голову, пряча полный ревности взгляд. Айге отломила кусочек лепёшки, обмакнула в подливу.

– И надо было мне тащиться в этакую даль, – шутливо вздохнула она. – Кому нужны скромные умения любодейки, когда у тебя встают на крыло подобные удальцы!

Ветер улыбнулся в ответ:

– Не принижай себя, девичья наставница. Кости могли лечь инако…

Веселье в кружале шло своим чередом. Витязи цепляли за подолы служанок, хвалили пиво, без скупости подливали Серьге: не журись, мол, день дню розь, выпадет и тебе счастье. Он кивал, только взгляд был неживой.

Черева у дружинных вмещали очень немало. Обильная выпивка всё равно отзывала наружу то одного, то другого. Мятая Рожа было задремал у стола, но давняя привычка не попустила осрамиться. Воин протёр глаза, вынул из-под щеки ставший драгоценным кошель и на вполне твёрдых ногах пошёл за дверь отцедить. Миновал в сенях отроков, занятых торгом, кивнул знакомым коробейникам из Шегардая и Сегды…

Наружная дверь отворилась с мучительным визгом, в лицо сразу ринулись даже не хлопья – сущее крушьё, точно с лопаты. Мятая Рожа не пошёл далеко от крыльца. Повернулся к летящей пáди спиной, распустил гашник, блаженно вздохнул… Он даже не отметил прикосновения к волосам чего-то чуть более твёрдого, чем упавший с ветви комок. Ну проросла в том комке остренькая ледышка, и что?..

Ялмакович открыл глаза, кажется, всего через мгновение. Стоя на коленях в снегу, тотчас бросил руку за пазуху, проверить, цел ли кошель. Кошель был на месте. Только… только не ощущались сквозь мягкую замшу самогранные ягодки под зубчатыми листками, которые ему уже понравилось холить…

Другой витязь, в свой черёд изгнанный пивом из тепла повалуши, едва не наступил на Мятую Рожу. До неузнаваемости облепленный снегом, тот шарил в сугробе, пытался что-то найти. Боевые побратимы долго рылись вместе, споря, достоило ли во избежание насмешек умолчать о пропаже – либо, наоборот, позвать остальных и раскопать всё до земли.


Серьга волокся заметённой, малохожей тропой, плохо понимая куда. В глазах покачивался невеликий, но тяжёленький ларчик. Доброго старинного дела, из цельной, красивейшей, точно изнутри озарённой сувели… ларчик, ключ от которого посейчас висел у него, Серьги, кругом шеи, гнул в три погиба… Из метельных струй смотрели детские лица. Братец Эрелис и сестрица Эльбиз часто открывали ларец, выкладывали узорочье. Цепочки финифтевых незабудок – на кружевной платок матери. Серебряный венец, перстни с резными печатями – на кольчугу отца.

Он знал, как всё будет. Ужас и непонимание в голосах:

«Дядюшка Серьга… веточку не найти…»

И он пойдёт на поклёп, а что делать, ведь Космохвост за утрату их пальцем не тронет, ему же – голову с плеч.

«А вы, дитятки, верно ли помните, как всё назад складывали?»

И – две горестно сникшие, без вины повинные головёнки…

И – раскалённой спицей насквозь – взгляд жуткого рынды…

И – нельзя больше жить, настолько нельзя, что глаза уже высмотрели над тропой сук покрепче, а руки вперёд ясной мысли взялись распутывать поясок. Длинный, с браным обережным узором, вытканный на бёрде старательными пальчиками, все бы по одному перецеловать: «Носи на доброе здоровье, дядька Серьга…»

– Постой, друже! Умаялся я тебя настигать.

Злосчастный слуга не сразу и понял, что голос прозвучал въяве и что обращаются вправду к нему. Вздрогнул, обернулся, только когда ворот сжали крепкие пальцы.

Незнакомец годился ему в сыновья. Серые смешливые глаза, в бровях застряли снежные клочья, на ногах потрёпанные снегоступы… Серьга успел решить, что нарвался на лиходея, успел жгуче испугаться, а потом обрадоваться смерти, только подивившись: да много ли у него, спустившего хозяйское достояние, надеются отобрать? – но против всякого ожидания человек вложил ему в ладонь маленькое и твёрдое и замкнул руку, приговорив:

– Утрись, не о чем плакать.

Серьга стоял столбом, пытаясь поверить робкому голосу осязания. И таки не поверил. Мало ли что причудится сквозь овчинную рукавицу. Послушно утёрся. Бережно расправил ладонь… Света, гаснувшего за неизмеримыми сугробами туч, оказалось довольно. Серьга упал на колени, роняя с головы столбунок:



– Милостивец… отец родной…

Всё качалось и плыло. Возвращаться с исподнего света оказалось едва ли не тяжелее последнего безвозвратного шага.

– Встань, друг мой, – сказал Ветер. Нагнулся, без большой надсады поставил Серьгу на ноги. – Мне будет довольно, если ты вернёшь булавку на место и никогда больше не подойдёшь к игрокам, искушающим Правосудную. Служи верно Эрелису и Эльбиз, а я рядом буду… – Он выпустил Серьгу и улыбнулся так, словно вечный век его знал. Собрался уже уходить, но вспомнил, подмигнул: – Да, смотри только, Космохвосту молчи… Он добрый малый, Космохвост, одного жаль, недалёкий. Да что с рынды взять! Никому не верит, не может в толк взять, кто истинные друзья.

Серьга опустил взгляд всего на мгновение – убедиться, что рябиновая гроздь вправду переливается в ладони. Когда он снова поднял глаза, рядом никого не было. Лишь деревья размахивали обломанными ветвями, стеная и жалуясь, точно скопище душ, заблудившихся в междумирье.

Доля первая

Через реку

– Стой, ребятки!

Первым хозяйскому оклику внял пёс. Уселся, задышал, вывалив из пасти язык. Обвис верёвочный потяг, гружёные санки накатили ещё пядь и замерли, не достигнув откинутого хвоста. Потом остановились мальчишки.

– Что, áтя? – спросил старший.

Жог смотрел на сыновей, переводя дух. Он торил путь, ломал снегоступами наст. От шерстяной верхней рубахи шёл пар, тёплый кожух вовсе ехал на санках.

Мальчишки, румяные от ходьбы, одинаково опирались на кайки.

– Оглянитесь, – велел отец.

Они стояли на самой середине реки. Позади, за оплывшими нагромождениями торосов, под серым куполом неба высился матёрый северный берег. Отвесные, обросшие ледяными бородами кручи, тянущиеся на множество вёрст. Рослый лес наверху выглядел седоватой щетинкой.

Жог коснулся пальцами снега, кланяясь далёким утёсам:

– Прости, батюшка Коновой Вен.

– Не поминай лихом, – отозвались дети.

Жог невольно улыбнулся, глядя на два лохматых затылка, темноволосый и золотой. Добрые сыновья. Не стыд людям показать.

Когда двинулись дальше, младший догнал отца:

– Атя, дай буду тропить?

Ему было десять лет, он помнил солнце и считал себя взрослым. Он совсем недавно подарил печному огню прядь волос, заплёл косы и привесил к поясу нож, а это обязывало.

Жог кивнул:

– Давай, Свéтел.

Сын обошёл его, захрустел снегоступами, начал крушить льдистую корку. Жог чмокнул губами, поднимая улёгшегося пса. Зы́ка послушно вскочил, на потяге звякнули колокольцы. Старший сын, Сквáра, лукаво щурил глаза, поглядывая в спину братишке. Не иначе прикидывал, надолго ли того хватит.

Здесь, кажется, было самое морозное место на перегоне между двумя зеленцáми. Тело начало остывать. Жог повёл плечами, рукавицей сбил окидь с рубашки, взял из саночек кожух.

Тропить было нелегко. Светел сгоряча положил себе дойти до левого берега, но уже через полверсты засопел, тяжело отдуваясь. Взрослый мужской почёт требовал немаленькой платы.

Ещё через несколько сотен саженей показалось впору просить смены, но Светел всё продолжал тащить пуды, повисшие на ногах. А каждую подними, да не зацепив носком ледяной край. Переставь, навались – и наракуй опять у колена… Светел чуть не плакал, упрямо отказываясь сдаваться. Мимо прохрустел лыжами Сквара:

– Пусти погреться, брати́ще.

И пошёл колоть лапками ледяной череп. Любо-дорого посмотреть, как ставил ноги. Светел завистливо вздохнул, сваливаясь назад. Это ж Сквара. Его на лыжах уморить мог только отец, и то с натугой.

Жог посмотрел, как проворно мелькают заплатки на кожаных штанах старшего сына. Ближе к зеленцу надо будет парню напомнить, чтобы натянул новые. А то ввалится во двор каков есть, сраму не оберёшься.

Обрывы Конового Вена помалу отодвигались, истаивали, пропадали в тумане. Трое походников рассчитывали вновь поклониться им дней через пять-семь.


Левый берег Светы́ни был низменным. За невысокой грядой лежали топи, торфяники и заболоченные озёра. Прежде здесь были шумные птичьи угодья. То кликуны присядут на отдых, то утки птенцов выведут. Дальше начинались отлогие холмы, поросшие лесом, но во время Беды лес сгорел, подожжённый упавшим сверху огнём. Теперь до самого окоёма простирался бедовник. Зимой, в крепкий мороз, по снежной пустоши славно бежалось бы на больших лыжах. Сейчас стояла середина лета, самые долгие дни.

– Атя, а дядька Подстёга приедет? – спросил Светел, когда остановились передохнуть и отец начал стружить рыбу. – С тёткой Дузьей и… ну…

Он досадливо притопнул обутой в лапку ногой. Имя сверстника, виденного полтора года назад, ускочило из памяти.

– Озноби́шей, – подсказал Сквара.

– Я помнил!

– Приедут, – кивнул Жог. – Захотят же узнать, как там И́вень.

Светел спросил:

– Вдруг Ивень сам с котлярами пожалует? Свидеться?

– А позволят? – пробормотал Сквара. – Им там, люди сказывают, велят родню позабыть…

«Мало ли что велят!» – хотел возразить Светел, но такие слова с набитым ртом не говорят. Он принялся торопливо жевать. Зубы тотчас заломило от холода. Вот что получается, когда жадничаешь и неправильно ешь.

– Ты за восемь лет позабыл бы? – спросил Жог.

Сквара помолчал, негромко ответил:

– Ни за что.

«А Лыкасик? – подумал Светел. – Забудет своих?..»

Отец покачал головой:

– Люди разное бают о том, что с уведёнными становится. Может, и не врут, что они мать родную потом идут убивать.

Светел наконец проглотил рыбу, но хвалиться памятью стало вроде незачем. Он нахмурился, сказал другое:

– Праведные цари не посылали матерей губить.

Жог тоже свёл брови, но по другой причине.

– Ты вот что, – строго напомнил он младшему. – Как придём, смотри, поменьше болтай. И в мыльню с чужими не соблазняйся!

Светел опустил голову, уронил золотые вихры на глаза:

– Не соблазнюсь, атя.

На самом деле за время дороги отец успел повторить наставление семьдесят семь раз. Всё знал младшего бессмысленным дитятком, неспособным усвоить сказанное однажды.

– А ты присмотри, – велел Жог старшему.

– Присмотрю, атя, – пообещал Сквара и взъерошил голову брату.

Сам он выглядел настолько близким подобием отца, насколько вообще это возможно. Только пока не вытянулся в рост и не нажил надо лбом серебряных прядей. Ничего: зато видно, каков станет красавец. Если доживёт, подобно Жогу Пеньку, до тридцати восьми лет.

– Не всех в воинское обучение берут, – сказал он больше затем, чтобы подбодрить младшего брата. – Да что впусте гадать. Вот придём, сами увидим.

Светел долго молчал, потом перестал хмуриться, спросил:

– А как думаешь, тётка Дузья пряничков напекла?..


У всякой матери болит сердце о детях. Даже если сама она уплывает в печальное белое небытие.

Когда случилась Беда, тяжко раненная Мать Земля напрягла последние силы – и населённая твердь растворилась множеством живородных ключей. Эти кипуны и теперь били сквозь погребальные пелены снега, источая вар, согретый сердцем глубин. Ключища, особенно крупные, собирали кругом себя всякую жизнь, звериную и людскую. В первый год после Беды целые деревни переползали ближе к теплу. Люди разбирали вековые избы, бревно за бревном везли на новое место. Теперь жизнь вошла в русло, худо-бедно наладилась.

То, что в Левобережье опять наехали котляры, иные толковали как верный знак возвращения спокойных, мирных времён. Кому был черёд собирать в дальний путь сына, гордились, устраивали веселье. Гнездари созывали в гости родню, ближнюю и не очень. Приглашали друзей. Даже дикомытов с правого берега.

Походники собирались заночевать в небольшом, удачно расположенном зеленце меж холмов. Родники здесь были несильные, жилую весь с банями и зелёными прудами вытянуть не могли. А вот хорошая зимовьюшка в распадке стояла. Как раз до утра переждать странствующему человеку. С печкой и запасом дров, который совестливый гость обязательно возобновит перед тем, как на прощание поклониться порогу.

Уже падали сумерки, иначе над чащей виднелись бы завитки пара. Лес, уцелевший со времени Беды, начинался двумя большими ёлками. Они стояли рядом, трогая одна другую ветвями. Не поймёшь, из одного корня растут или из разных: место, где ствол проницал землю, таилось под пятью аршинами снега.

– Смотри! – сказал Сквара младшему брату. – Как есть мы с тобой!

Жог улыбнулся. Идти до зимовья оставалось не более полутора вёрст.

Светел обернулся к отцу:

– А вдруг дядька Дéждик вперёд нас прошёл?..

Ответил Сквара, чья очередь была прокладывать путь:

– Может, как раз встретимся, – сказал он, поглядывая на лес.

Свет быстро уходил с неба, но путники вступили в длинный ложок, и Сквара высмотрел под деревьями чужую ступень. Светел вымотался уже до того, что думал только о лежаке под кровом избушки, но при этих словах у него разом прибыло сил. Он живо догнал старшего брата, потом даже выскочил вперёд прямо по целине. Склонился над следами, с торжеством выпрямился:

– Подстёгины лапки! И тёткины, и…

– Ознобишины, – ехидно встрял Сквара.

Светел гневно повторил:

– И Ознобишины!

Однако держать сердце на брата долго не мог. Оба расхохотались.

Может, где-то витали лыжные делатели получше Жога Пенька, но здесь про них не слыхали. Люди снаряжались издалека, чтобы купить у него быстрые лыжи для торных дорог или охотничьи лапки. Сыновья уже помогали Пеньку плести снегоступы, а следы узнавали едва не лучше отца.

Потом Сквара потянул носом воздух, удивился:

– Ступень утренняя, а дымом не пахнет.

– Может, сразу дальше пустились? – предположил Светел. – Там всего ничего…

– Может, и пустились, – сказал Жог. – Вы вот что, оба, тишкните.

Зыка в упряжке вдруг заворчал, насторожил уши. Жог остановился, глядя вперёд. Потом нагнулся к саням, вытащил свой лук и надел тетиву. Повесил на правое бедро тул, открыл берестяную крышку. Сумерки сделали цветные перья одинаково серыми, но Жог и ощупью знал, где какая стрела.

Он отстегнул потяг и поставил сыновей тащить санки, а сам взял Зыку, вышел вперёд.

Левобережье – это не своя чаща. Дома по окликам птиц, по дальнему вою можно определить, где в лесу человек. И даже иногда – кто таков. Здесь всё не то, всё не так. Здесь никакая предосторожность не помешает.

У последней горки перед зимовьем ворчание кобеля перешло в глухой рык, злой и угрюмый. Жог потянулся за стрелой, но убрал руку. Врагов впереди не было. Только чувство беды, осязаемо плотное, как запах. Походники молча, скорым шагом одолели последний подъём.

Тёплые ключи журчали и булькали, вызванивая свою мирную песенку. Над кипуном, одевая инеем сосны, вихрился густой пар. Больше ничего мирного на поляне не было. Между родниками и приоткрытой дверью зимовья чистый снег обтаял и потемнел. Посреди лужи, раскинув руки и ноги, белело наготой женское тело.

Сверху к нему бесстыдно и властно приникло тело мужчины.

Деждик Подстёга и его жена Дузья.

Остолбеневший Жог узнал старинных друзей и успел дико подумать, с чего это они взялись «играть» не у печки, а в холодном снегу. Ему понадобилось мгновение, чтобы понять: супруги не двигаются.

– Тётя Дузья… – заикаясь, выговорил Светел.

Все трое живо скатились с горки. Ещё на что-то надеясь, побежали к Подстёгам. Надеяться оказалось поздно. Тела уже остывали. Кто-то, очень лихо управлявшийся с самострелом, всадил меткий болт Деждику под лопатку. Потом добил ударом копья, точно лося на охоте. Женщине досталось в сердце ножом. С обоих спороли одежду и бросили в снег, как на брачное ложе.

Вот и все пряники…

Между прочим, санки с подарками, почти такие же, как у Пеньков, стояли под стеной избушки совершенно нетронутые. Кто-то глумливо помочился на них, а полсть даже не взрезал. Этот кто-то пришёл не разбой творить – убивать и желал всем послать про то весть. Один упряжной пёс лежал у полозьев, второй, похоже, вскинулся на врагов. Самострельный болт отбросил его, пригвоздил к брёвнам. Там он и висел, распахнув пасть в оскале последней ярости.

– Ознобиша!.. – позвал Сквара вполкрика.

Он помнил: младший сын Подстёги нрава был не отчаянного. А ну влез с перепугу на ёлку да так там и мёрзнет, не смея спуститься?..

Никто не откликнулся.

Ознобиши не оказалось ни в избушке под лежаком, ни на крыше, ни где-нибудь за наледями.

Жог высек огня. Не для костра, не для печки – какая тут печка! Растеплил свечу, забранную стёклышком походного светильничка. Сквара, лучший следопыт, низко пригнулся к земле.

Пенёк первым придумал ковать лапки ледоходными шипами, чтобы на косогорах, до блеска выглаженных ветром, не скользила нога. Он же взялся устраивать в плетёнке отверстие под носком валенка, чтобы свободнее качалась ступня. На снегоступах убийц не было ни шипов, ни отверстий. Четверо явились издалека.

Один вершил расправу, второй наблюдал, стоя у окраинных сосен. Может, держал самострел наготове, но тетиву не спускал. Двое других ещё прежде убития свели прочь Ознобишу. Малец уходил оглядываясь, правда, бежать не пытался и подавно в драку не лез. Сделав дело, первые двое тоже ушли.

Тут вспомнишь, чем бабка в детстве стращала. Левый берег левый и есть, чего здесь доброго ждать!

Жог с сыновьями долбили мёрзлый снег складными лопатками, взятыми из саней. Светел трясся и кусал губы, но не хныкал. Семь лет назад он уже видел смерть. Очень близкую. Очень страшную. Такую, что не сразу выдумаешь страшней.

Дно ледяной ямы застелили одеждой, собранной на поляне.

На полсти, взятой в избушке, перетащили Деждика.

Уложили рядом жену.

Скутали той же полстью беззащитную наготу.

Пепельные женские косы в узорных лентах замужества, растрёпанные, набрякшие кровью… Лицо мужчины, казавшееся сосредоточенным и спокойным…

Потом долго носили из ключища мокрые камни, выворачивая какие потяжелей.

Может, доберутся горностаи и вездесущие мыши. Но не росомахи с волками. А медведей здесь давно никто не видал. Это временная могила. Вот кончится праздник, уедет с котлярами Лыкасик, тогда и можно будет сложить Подстёгам честный погребальный костёр…

Сквара что-то бормотал насчёт того, чтобы пройти по следам и выручить Ознобишу, но сам понимал: пустошное мелет. Похитчики были воинами, наторевшими убивать. Куда против них лыжному делателю с двоими мальчишками. Только самим сгинуть, чтобы Подстёгам не скучно было одним на Звёздном Мосту.

Кончив тягостный труд, походники уже не чуяли ни рук, ни ног. А ничего не поделаешь, пришлось вновь завязывать путца и уходить. Не здесь же ночевать, у осквернённых смертью ключей.

Сквара повёл младшего к санкам:

– Садись, я толкать буду.

Светел в ответ то ли заскулил, то ли зарычал. Отпихнул брата, пошёл сам. Жог молча тропил.

Они-то радовались готовому следу, они-то ждали встречи, тёплого ночлега и разговоров, а утром – весёлого, с прибаутками, совсем не тяжёлого последнего перехода…

Ведать бы заранее, как всё обернётся.

А и ведали бы, что толку?..

Жог беспощадно гнал ещё не меньше трёх вёрст. Сквара временами сменял отца. Светел тоже пытался, но не выстаивал долго.

Наконец Пенёк воткнул посох в снег.

Взялся было за рыбу, но оставил. Ни у кого горло не принимало.

Сквара молча покормил пса. Наконец улеглись.

Повозились в просторных кожухах, утянули руки из меховых рукавов. Заправили внутрь мягкие куколи: и ворот замкнут, и подушка готова. Так и свернулись на снегу возле саней, словно в спальных мешках.

Всё как в прежние ночи, да немного не так. Мальчишки сразу заснули, Жог остался стеречь.

И не только затем, чтобы никто не проспал погибельного онемения.

У Рыжика была мягкая-мягкая шёрстка: щенячий пух, ещё не проросший жёсткой щетиной. И несоразмерные, неуклюжие крылья с нежными перепонками. Малыш кувыркался в тёплом песке, ёрзал вверх пузом. Аодх всё боялся, не повредил бы хрупкие крылья. Друзья только учились внятно беседовать, но мальчик ощущал весёлое удивление щенка. Ты же, мол, не боишься пальцы сломать, когда за ухом чешешь?..

Взрослые сука и кобель кружили высоко в небе: что-то вдалеке привлекло их внимание. Синими-синими были глубокие небеса в россыпи стоячих кучевых облаков…

Смотреть бы в них и смотреть, пока возможность была.

Солнце вдруг померкло. Гранитные скалы за лукоморьем из красных сделались чёрными. Издали, стелясь по земле, ударили чудовищные лучи багрового, огнистого света. Сполохи, застревавшие на зубцах крепостных башен, испускала великая туча, внезапно вставшая у небоската. С берега моря она казалась мелко-бугристой, как туго завитое руно, но некоторым образом даже издали ощущалась неимоверная сила, ворочавшаяся внутри. У тучи не было макушки. Она уходила куда-то в небо – сквозь небо – на непредставимую высоту, прямо туда, где по ночам горят звёзды. Дымный, чуть выгнутый хвост истаивал вдали не оттого, что рассеивался, просто в те горние сферы глаз человеческий уже проникнуть не мог. Низ тучи понемногу начинал оплывать… Растекаться на стороны, заполнять окоём, набухать кровавым свечением… Медленно-медленно валиться прямо на город…



Пасть матери сомкнулась на загривке щенка. Кобель схватил за рубашку маленького Аодха. Громадные крылья с неистовой яростью гребли под себя воздух. Симураны пытались разминуться со смертью, стремительно мчавшейся на Фойрег.

Они были уже высоко, так высоко, что недоставало воздуха ни для дыхания, ни на опору крыльям, когда палящая туча насела на город. Она клубилась и текла по земле, столь плотная, что куски холмов плыли и кувыркались в ней, точно поплавки в бурной реке. Огненное дыхание испепеляло всё сущее. И лес на корню, и брёвна стен, и живую плоть. Попадавшееся на пути даже не вспыхивало – испарялось бесследно, лёгкими хлопьями, подлетевшими к кузнечному горну…

Туча прокатилась над Фойрегом, и Фойрег перестал быть. Остались завалы мёртвого пепла, насухо выкипевшая гавань да кое-где каменные, точно облизанные, багрово светившиеся подклеты домов. Небо над останками города дрожало от непредставимого жара. Жар достиг высоты, где уходили прочь два симурана, и опалил им шерсть, но симураны продолжали лететь…

Кобель в последний миг успел прикрыть собой подругу и обоих детей. Полуослепший от незримого пламени, уже понимая, что гибнет, он не сдавался. Несколькими бешеными взмахами сумел нагнать суку и опустить трёхлетнего Аодха ей на спину. Тот сразу вцепился, вжался всем телом в опалённую гриву. Подтянул к себе Рыжика, вынутого из материнских зубов… Какое-то время кобель ещё держался внизу, принимая на себя волну за волной смертельного жара. Потом перепонки на его крыльях пошли кровавыми волдырями и почернели. Он стал проваливаться вниз, вниз, вниз, в раскалённое небытие. А ещё через несколько невыносимых мгновений израненную суку подхватил и спас могучий поток ледяного сивера, пытавшегося противостоять вселенской Беде…


Светел ощутил падение в жуткую бездну и проснулся, дрыгнув ногами.

Ночная темень уже синела, понемногу рассеиваясь. Сквара сидел на санях и щипал себя, чтобы не падала на грудь голова. Рядом, вытянувшись в снегу, спал отец.

Его третий отец после спасителя-симурана и седого величественного человека, носившего в волосах каменную звезду.

Светел широко раскрыл глаза, стал смотреть на Жога и Сквару. Так, словно у него ещё и этих прямо сейчас хотели отнять.

«Надо было небом любоваться, пока оно не исчезло. И Ознобиша, родителей обнимая, небось знать не знал, что больше не доведётся. А я о чём думал, когда атя сказал кланяться Вену?.. Вот возьмут налетят… с самострелами… тоже за тридевять земель в неволю сведут… буду вспоминать, как последний раз оглянулся. Как на маму серчал, что за валами при всех, точно маленького, гладила по головке…»

Со вчерашних казней жаловалось всё тело, но сон рассеялся без следа. Сквара заметил взгляд младшего, подобрался к нему, обогнув санки. Спросил шёпотом:

– Опять приснилось, братище?

Светел со всхлипом втянул воздух.

– Я не попрощался… – кое-как выговорил он. – Перед Бедой…

И потянул носом, отчаянно стиснув зубы.

Сквара обнял его. Он был на два года старше. Светелу временами казалось, что вдвое.

– Никто тогда не успел.

Светел не выдержал, вцепился в него, ткнулся лбом в грудь. Он очень хотел рассказать Скваре, что хуже смерти боится потерять его, атю и маму. И ещё, что станет лекарем и будет всех лечить, чтобы подольше не умирали. Много чего хотел сказать, только слова наружу не шли.

Сквара легонько встряхнул его, нагнулся к уху:

– Брат за брата, встань с колен…

– И не надо каменных стен, – проглотив горячий комок, так же тихо шепнул в ответ Светел.

Это были их особенные, заветные слова, оклик и отклик, зов и отзыв. Светел как-то сразу понял, что всё будет хорошо.

Сквара стащил с левой руки варежку:

– На вот, лекарь, попользуй.

Светел схватил его руку своими двумя и некоторое время гладил и грел. На указательном пальце не гнулся последний сустав. Сквара не шутя уверял: без «братища» весь перст так и отсох бы. Светел подозревал про себя, что мать была права и лекарь из него никудышный, ведь сгиб так и не заработал.

Поднявшись, Опёнки стали потихоньку начинать день. Сквара тонким лезвием снял кожу с мёрзлого шокурового бока, поставил рыбину головой на чистую доску и ловко взялся стружить. Подошёл Зыка, уселся в сторонке. Стал глядеть несытыми глазами, до того умильно облизываясь, что, конечно, получил кусочек на пробу. Светел тщательно размял зелёный ком горлодёра. Чеснок на Коновом Вене давно уже не вызревал, но мать и бабушка умели так квасить мох с водорослями из тёплых прудов, что люди узнавали истовый чесночный запах и вкус. Даже хвори зелёный чеснок отгонял настолько же люто.

Всё приготовив, разбудили Жога.

– Ешь, атя, – сказал Сквара.

Придвинул отцу горку самых жирных и лакомых стружек: с горба и пупка. Они не просто вкусны. Они дают силу тому, кто себя трудит больше других.

Пенёк хмыкнул в бороду. Однако угощение взял.

Рыбью шкурку и кости с кишками оставили на снегу, зверям здешнего Лешего.

Надели на пса шлейку-алык, так и не высушенную в зимовье. Пристегнули потяг, двинулись дальше.

Ледяной череп, прихваченный ночным морозом, был сущие кары. Светел сразу вышел тропить. Ему тоже досталось немного шокурового жира, добрый вкус ещё держался во рту. Мать перед походом всё шпыняла Сквару, наказывала, чтобы в дороге младшенького не обидел: вот, мол, ужо я тебе!.. Сквара улыбался, молчал…


Аодх тогда ещё дичился в новой семье. Он совсем не знал языка и трудно привыкал к чужому имени: Светел. Так хвалили его Пеньки, не надеявшиеся правильно выговорить андархское рекло мальчишки. Золотоголовый, золотоглазый приёмыш таился в углу, обхватив руками коленки. Вздрагивал от громкого голоса. Живмя жил в избе, не шёл даже во двор. Всё боялся, вдруг небо снова падать начнёт.

Сквара показывал ему игрушечный лук, но он ёжился и прятал лицо.

Когда все разошлись, Аодх начал оглядываться. Почти сразу приметил под сыпухой, возле самой божницы, одну из немногих покупных вещей в избе, выставленную на погляд. Красивую голубую чашу с тонкими стенками, сквозистыми на просвет.

Дома было много таких чаш… И не только таких…

Захотелось прикоснуться, погладить. Попросить чуда о возвращении неворотимого… Мальчик влез на лавку, как мог вытянул руку, поднимаясь на цыпочки. Достал наконец… Движение вышло неуклюжим. Посудина закачалась. Словно бы потопталась на полице – и обманчиво медленно опрокинулась вниз. Аодх не успел её подхватить.

Чаши фойрегского дела не зря славились прочностью. Она, может, и уцелела бы, угодив на берестяной пол, на толстые половики. Но конечно, должно было случиться как есть худшее. Чаша попала на твёрдый край лавки и с коротким звоном распалась на две почти равные доли.

Аодх смотрел на них, придавленный немым ужасом. Вот всё и пропало. Сгинуло насовсем. Расточилось…

В это время из сеней в дверь сунулся родительский сын, Сквара. Аодх немного побаивался его, такого сильного, уверенного и… диковатого, что ли, если с былыми сверстниками равнять. Сквара увидел, что произошло. Быстро глянул на приёмыша, взял обломок чаши. Выскочил вон.

Почти тотчас снаружи донёсся сердитый крик матери.

Сейчас войдёт, схватит винного и…

Аодх, приученный, что справедливой кары не бегают, зачем-то поднял другую половинку чаши, бросился через порог.

Мать, красная от досады и гнева, голосила на весь двор, таская за ухо Сквару. Тот кривился, прыгал с ноги на ногу, но вырываться не смел.

Аодх невнятно вскрикнул, побежал к ним. Он заливался слезами, показывал осколок и тыкал себя пальцами в грудь. Вот, вот я, казните!

Мать обернулась. Тут же всё поняла. Выпустила намятое ухо, обняла сразу обоих и тоежь расплакалась.

Отец выглядывал из ремесленной, держа в руках заготовку для снегоступа. Дедушка закрывал утиный хлевок…

Поздно вечером, когда все улеглись и затихли, Аодх пригрелся под боком у старшего брата. И впервые за долгое время уснул спокойно и крепко.

Он ещё не умел понять: как того ни желай, минувшее не вернётся. Клади новое начало на пепелище былого – вот единственный путь.

Чашу отец склеил яичным белком. Она и теперь отсвечивала голубыми боками, красуясь рядом с божницей. Пеньки в шутку называли её братиной…

В гостях

Зеленец, куда вёз подарки Пенёк, назывался просто и хорошо: Житая Росточь. Сразу видишь сильное ключище, занятое богатой, крепкой семьёй. Там, где тёплое дыхание вара давало бой многолетней зиме, туман клубился стеной. Сероватые клубы неспешно ползли вверх, утекая в низкие облака.

– Светелко, – окликнул Жог.

Он даже остановился. Светел подбежал, с готовностью кивнул:

– Не пойду в мыльню с ними, атя.

– И ты, Скварко, – продолжал отец. – Воробьи машисто живут, лакомо, не нам верста. Могут ласково принять, но и загордовать могут…

– Звигуры, – пробормотал старший, выговорив прозвище хозяев так, как предпочитали они сами, на андархский лад.

– Вот именно, – кивнул Жог. – На вас моя надея, ребятки.

Светел повернулся идти, но всё-таки буркнул:

– Что же в гости звать, чтобы смеяться потом.

Жог несильно шлёпнул его концом кайка пониже спины:

– А ты, как придём, покрепче молчи. Особенно когда котляры наедут. И леворучье своё, смотри, не очень оказывай.

Глаза у Светела стали круглые.

– Не то заберут?..

Сквара нахмурился:

– Мы им так заберём…

Брови у него были длинные и прямые, гладкие у висков и пушистые к переносью. Оттого хмурился он грозно, по-взрослому. Светел привычно и крепко надеялся на заступу старшего брата, но в этот раз вдруг подумалось: «Ознобише, поди, тоже так сказывали…»

Пенёк твёрдо приговорил:

– Горшок котлу не товарищ! Мы никогда царям обязаны не были, а нынешним царевичам и подавно. Ни мехами, ни кровью. И сирот, чтобы котлярам с рук сбывать, у нас не ведётся, не наш это обычай. Просто… Тебя нам вверили, чтобы на Коновом Вене возрос. Вот велик поднимешься, сам за себя и решишь. А до тех пор зачем людям языками болтать?

Светел кивнул с облегчением. Отец был, по обыкновению, прав.

– Хорошо, атя.

Жог, спохватившись, окликнул:

– Скварко! Штаны новые вздень!


Когда-то давно, когда ещё светило солнце, Берёга Звигур приехал в правобережье на большой торг. Привёз жену Обороху и младшего на ту пору сынка. Они уже знали, что судьба Лыкасику – котёл, царская чадь. Мать баловала его, как умела. И допестовалась беды: дитятко подавилось тестяным шариком, варенным в меду. Женщина растерялась, начала уже выть… Суровая Ергá Корениха, Скварина бабушка, перехватила у неё малыша. Да так ловко тряхнула, что шарик выкатился наземь.

После оказалось, что Воробей доводился кровником Деждику, давнему другу Пенька.

С тех пор левобережная семья водилась с правобережной. Съезжались, правда, хорошо если раз в год, если у кого-то опять ладили торг.

Походников заметили издалека. В тыне распахнулись ворота, Берёга Воробей сам вышел навстречу.

– Здорово в избу, – как подобало, приветствовал его Пенёк.

– Поди пожалуй! – ответил Берёга.

Они обнялись.

Тёплый воздух целовал щёки. В кожухах понемногу делалось жарко. Братья Опёнки смирно стояли у саночек. Утишали Зыку, чуявшего других кобелей. Зыка, сердитый не только в труде, нёс хвост копьём. У себя расправу держал – и здесь утвердится, если задирать станут.

Народу во дворе было полным-полно. Из-за спин хозяев и гостей любопытно выглядывали чернавки.

Глаза разбегались от обилия чужих лиц, но Лыкаша Светел высмотрел и узнал сразу. Тот, ровесник Скваре, выглядел крепким, гладким, холёным. Не диво. Сколько помнил Светел, Обороха всё вздыхала, глядя на сына, всё подкладывала ему кусочки послаще. В чужой, мол, сторонушке кто же сироте поднесёт?.. Небось совсем окормышем стал бы, но в котёл таких не берут.

Хозяйка тоже выбежала во двор. Упыхавшаяся, с набрякшими веками. Звигурова земля была добрая, кругом дома ни снега, ни грязи, бросай валенки, радуйся босиком. Так ведь нет. С голыми пятками шастали одни чернавки. Хозяйка, понятно, первая выхвалялась достатком. Даже у хлóпота стояла в красных сапожках.

– Будь здорова, как вода, тётенька Обороха, – вежливо поклонились Сквара и Светел. – Будь богата, как земля, плодовита, как свинья!

Она что-то ответила, махнула рукой.

Светел толкнул локтем брата:

– Мукá! Настоящая…

По вышитому запонцу тётки Оборохи в самом деле рассыпалась многоценная привозная мука. Ничего не жаль ради прощального почестного пира! Будут небось на столе правские блины с пирогами, а повезёт – и горячие белые калачи…

Светел проглотил слюну. Дома размалывали клубни болотника, высушенные в печи, а настоящей муки давным-давно не видали.

Мать посунула Воробыша вперёд: иди поздоровайся.

– А Подстёги разве не с вами? – спросил он, толком не отведя черёд расспросам о житье-бытье на Коновом Вене, о малой тётке Жиге-Равдуше и великой тётушке Коренихе.

– Они… – ляпнул было Светел, но вовремя прикусил язык.

– Про них атя скажет, – выручил Сквара.

Отец от самого зимовья наказывал им, чтоб не смели портить Звигурам праздник. Хорошо, Лыкасик ничего не заметил. Кажется, мысли у него скакали белками по дереву. Не успевали ни на чём скучиться. Ещё бы! Котляров ждали всего через день.

– Жалко, – сказал он. – Вот бы пряничков привезли.

Светелу было ещё жальче. Он успел намечтать себе совсем другую встречу с Воробышем. Тот с минувшего лета как перемытился. Светел, по обыкновению, примерил увиденное на себя. Возьмёшься перебираться пером, если вся привычная жизнь вот-вот канет и утечёт… Уже послезавтра Лыкашке, чего доброго, даже от домашнего имени отрешиться велят. Страшно, голова вкруг!

И сани с подарками разбирали не так, как представлял Светел, затягивая перед походом шнуры. Думалось, лыжи прославленной Пеньковой работы поплывут по рукам на всеобщее любование, а тётка Обороха примется спрашивать, как поступать с чёрными камешками из плетёного коробка… Настал делу черёд, а Воробыш к саням едва подошёл. На сей раз его сунул в спину отец.

– И не красиво, да спасибо, – всё-таки обиделся Светел, но шёпотом, чтобы только брат слышал.

Рассудительный Сквара пожал плечами и ничего не сказал, хотя обижаться следовало ему. Опрятные звёзды на снегоступах для Лыкашки выплетал именно он.


Правду люди говорят: где естно, там тесно. Народу в Житую Росточь съехалось столько, что не стало места какое в избах, даже в клетях. Левобережникам хотелось приобщиться к великому делу, взглянуть на андархов, ощутить себя частичками могучей древней державы.

Берёга, вслух каясь, повёл Пеньков в просторный собачник. Надворные ухожи, предназначенные для ездовых собак, стали рядить лишь после Беды. Потому и называли отлично от былых псарен. Внутри было шумно и не очень тепло, зато просторно и чисто.

Пристегнув Зыку, отец поманил хозяина дома в сторонку, стал что-то тихо рассказывать. Звигур ахнул, всплеснул руками. Оглянулся на мальчишек.

– Во двор подите, – сказал им Жог. – Поиграйте.

Снаружи впрямь неслись задорные оклики. Передний двор был полон ребятни: шла игра в «вóрона». Хозяйский сын бегал вокруг, взмахивал руками, изображал хищника. Получалось, надо сказать, схоже. Время от времени «ворон», каркая, бросался на стайку малышни, пытался кого-нибудь сцапать. Дети с визгом шарахались, удирая под защиту «клуши» – девчушки постарше.

«Курята» обернулись на скрип двери. Лыкасик воспользовался этим и сцапал оплошного. Хватка вышла чересчур злая. Мальчонка трепыхнулся, заныл. Лыкасик его выпустил.

– Ну тебя совсем, хнюня. – И весело позвал: – Скварка! Иди, вороном будешь.

Тот проводил взглядом плачущего «курёнка»:

– Не… Вороном не хочу.

Девочка крикнула задорно, со смехом:

– Тогда клушей иди!

Сквара улыбнулся:

– Это пожалуй.

Звигур закаркал, возобновил ловлю. Светел устроился в углу двора и сразу пожалел, что не взял из саней веретено да кужёнку хорошо выбитой шерсти: на основу, когда бабка с матерью затеют ткать. От непривычной праздности было тревожно. Светел знал себя слишком взрослым, чтобы бегать с малёхами, а «вороном» или «клушей» казалось чуточку боязно. В сторонке посидеть, оно верней будет.

Лыкашу тем временем вовсе перестало спорить в игре. «Клуша» из Сквары получилась, про какую сказывают: за своих цыплят лютый зверь. На «ворона» он вроде и не очень смотрел, но тот всё никак не мог миновать его. А попытался сшибить силой – сам наелся земли.

– Не ворон, воробыш!.. – забила в ладоши девочка, спутавшая, кого собиралась подымать на зубки́.

Лыкаш озлился, отбежал, назвал Сквару диким дикомытом и ушёл со двора.

– От гнездаря слышали, – пробормотал Светел, когда тот уже скрылся.

– Мог бы и уступить, – строго сказал Жог, вышедший со Звигуром из собачника. – Его праздник.

Сквара виновато улыбнулся:

– Мог, атя. – Оглянулся на малышей. – Так эти… пискуны. Жалко…

Жог для порядка дал ему подзатыльник и следом за Берёгой поднялся на крыльцо.


– Смотри! – Светел вытянул руку.

С неба раздалось карканье.

Пробив завесу тумана, со стороны леса к усадьбе летел ворон-тоскунья. Не игорочный, взаправский. Большая птица, чёрная с синевато-зелёным отливом по низу тела, высматривала добычу у людского жилья. Блестела умными недобрыми бусинками, хрипло бранилась. А иначе, мол, накаркаю вам смерть!

Незачем вещуну летать через двор, тем паче в праздничный день! Сквара сдёрнул с пояса пращу, выхватил из кармана голыш. Снаряд лёг в кожаное донце, закружился, взмыл.

Ворон кувырнулся в воздухе, испуганный камнем, свистнувшим на расстоянии пяди. Каркнул последний раз, выправился, торопливо захлопал крыльями, уносясь обратно за тын.

Братья было заспорили, где искать голыш. Тут оказалось, что за мальчишками наблюдали не только Жог и Берёга.

– Мазила! – прозвучал насмешливый голос. – В овин с трёх шагов попадёшь?

У входа во двор стоял парень в хорошей суконной свите и таких же штанах. Незнакомец был отменно сложён и выглядел сильным. Светлые волосы убраны со лба и сколоты по-андархски, усы ровно подстрижены, челюсть выбрита. На Коновом Вене таких звали скоблёными рылами и говорили, что у них всей красы – одни скулы да усы. А у этого на левой скуле ещё и краснел недавний шрам, словно кто метил глаз ему выткнуть, да чуток оплошал.

Сквара ответил:

– Я не промазал.

– Так убеди.

Детина казался взрослым. Но не настолько, чтобы почтительно слушать, что он ни скажи. Сквара хмуро спросил:

– Сам чей будешь?

– Лихарем люди зовут, – не очень понятно отмолвило скоблёное рыло. И вдруг указало на Светела: – Сшиби у него с головы лучинку – поверю.

Сквара пожал плечами:

– Да не верь.

Взял брата за руку и ушёл с ним к Зыке в собачник. Нужно было ещё вынести оставшийся съестной припас в каменный амбар, устроенный на морозе.

– Рано пташка запела, как бы кошка не съела, – хмыкнул вслед Лихарь.


Кошка вправду выскочила под ноги, когда открыли амбарную дверь. Но никого, конечно, не съела, метнулась, удрала к дому. Светел оглянулся за ней. Бывая в гостях, он всегда высматривал кошек. Надеялся увидеть похожую на тех, которых помнил. В его первом доме велась особенная порода – царская дымка. Светел нигде больше не встречал такой шерсти. Туманно-таинственно-голубой, как предрассветная мгла над морем. Люди гордились, если им дарили котёнка…

Здешняя кошка была, конечно, вовсе иная. Простенькая серо-полосатая с белыми опрятными лапками. Светела удивило другое. Она не подошла познакомиться, сразу порскнула прочь.

– Ну его, Лихаря этого! – сказал он Скваре, когда шли обратно. – Сам мазила!

Старший брат удивился:

– Ты что, обиделся?

Глаза колют только правда с полуправдой. Полная чушь не обижает, она смешит.

Из тумана высунулась чернавка. Кошка с разбегу прыгнула ей на грудь. Девушка обняла любимицу, унесла в зеленец.


Добраться до веретён снова не удалось. Во дворе на братьев Опёнков наскочила молодая Лыкашкина тётка с лубяным коробом в руках:

– В клеть волоките!

Сквара принял короб. Светел подхватил с другого конца.

– В которую?

Женщина указала рукой и сразу исчезла.

Кажется, последние дни в эту клеть без разбора сваливали всё подряд: пусть лежит пока, там видно будет. В том числе – привезённые гостями подарки. Светел сразу рассмотрел дивные беговые лыжи. Он следил, как отец гнул их в станке, помогал обшивать камысами. Одна лыжа косо торчала из-за сундуков, вторая лежала на полу, придавленная большой кадкой, распор подевался неизвестно куда. Лапок совсем не было видно, зато плетёнка с чёрными камнями опрокинулась и раскрылась, целебные самородки высыпались на пол. Братья поставили короб. Светел присел на корточки, стал собирать знакомые камешки.

Сквара присмотрелся к очень красивой корзине, сплетённой из соснового корня.

– Матери бы такую, – сказал он. – И бабушке понравилась бы… Вернёмся, надерём?

Корень для плетения теперь добыть было проще, чем лозу. Вётлы почти не росли, зато бедовников – на каждом шагу. Другое дело, чтобы управляться с неподатливым корнем, мочь в пальцах требовалась изрядная.

– Эй! – окликнул возникший на пороге Лыкаш. – Глазы ямы, руки грабли! Не трожь, не твоё!

С другой стороны двора пристально наблюдал Лихарь.

Сквара обернулся к брату:

– Пошли.

Хозяйский сын прищурился сквозь потёмки:

– А ты там чего полные жмени набрал?..

Светел так выронил камни, словно горячих углей черпанул.

Воробыш злорадно пообещал:

– Всё батюшке расскажу!

– Беги рассказывай, – кивнул Сквара. – Других дерут, тебе сидеть мягче.

Лыкашка вдруг покраснел, сморщился… действительно убежал.

Братья вышли из клети. Лыкаш ревмя ревел на заднем крыльце, мать его утешала. Рядом, комкая рукотёр, мялась с ноги на ногу Оборохина сестра, Облуша. При виде правобережников она устремилась к ним, замахиваясь ширинкой.

Сквара, шедший впереди, не стал ни уворачиваться, ни заслоняться ладонями. Остановился и лишь прижмурил глаза, чая шлепка. Ему было не привыкать. У матери он тоже выходил всегда во всём виноват.

Наказывать Жогова сына Облуша всё-таки постыдилась.

– Идите-ткось, шатуны, поветь к празднику помогайте светлить!

Братья переглянулись. У них дома сказали бы «идите-ка». И не стали бы помыкать детьми гостей, когда свои есть. Ну ладно.

– Пошли, жадобинка моя, ты уж посиди, полежи… – проводил их больной голос хозяйки.

Опёнки бегом кинулись прочь. Хоть заходы скрести, лишь бы долой с глаз.


Вечером, когда затеяли пир, просторная поветь, где прежде хранили на зиму сено, мало не расщелилась по углам. Гости тесно расположились на новеньких, нарочно вытесанных скамьях. Чернавки сбивались с ног. Детвора, своя и приезжая, толклась во дворе. Один Лыкасик сидел среди взрослых, между матерью и отцом. Принимал почесть. Думать о нём было чуточку завидно, однако местами меняться не хотелось.

Когда наружу вытаскивали очередное блюдо с обрезками, ребячья сарынь бросалась, несыто расхватывала куски. Сквара было сунулся добыть вкусного себе и младшему брату, но вернулся смущённый. Толкаться за еду он не умел. Дома не приучили.

– Как есть дикомыты, – засмеялась чернавушка-полугодница, та, которой на грудь прыгала кошка.

– Эти взяхари, – рассудила другая, постарше. Она уже носила понёву и цветную ленту в косе. – Не дашь – просят, дашь – бросят.

Девки обидно засмеялись, скрываясь за дверью. Унесли за два конца тяжёлый поддон с озерком душистой подливы. У Светела запело в животе. То-то бы славно корки макать…

Он проглотил слюну:

– И ничего мы не бросали!

Сквара нахмурился:

– И не просили.

Кошкина хозяйка вдруг выскочила обратно. Огляделась, торопливо сунула мальчишкам долблёную деревянную мису. В мисе дымилась ячная каша. Правская, не из водорослей! И без скупости сдобренная той самой подливой!..

– Спасибо, красёнушка, – поклонились братья.

– За вкус не берусь, а горяченько да мокренько будет, – хихикнула девушка и снова исчезла.

Опёнки вытащили из поясных кошелей дорожные костяные ложки. Светел сперва забылся, взял левой. Потом спохватился, даже глазами по сторонам метнул: не видать ли где Лихаря с его тревожащим любопытством? Тот веселился среди гостей. Сквара, глядя на младшего, фыркнул и, наоборот, переложил ложку в левую руку. Такая у них водилась игра. Опёнки принялись за еду.

Старшая девушка вынесла плошку с высокой стопкой блинов. Она торопилась, но отказать себе в удовольствии оговорить дикомытов всё-таки не смогла. Сквара как раз поднял глаза, и она ему улыбнулась:

– Не ешь масляно, ослепнешь.

Сквара досадливо опустил ложку. Что за радость иным людям гордовать, обижая других? Особенно от кого ответа не ждут?

Довольная чернавка заторопилась дальше, но злой язык не довёл до добра. У самой всходни девушка споткнулась на ровном месте, вскрикнула… не удержала блинов. Упало – пропало! Шустрая ребятня, обжигаясь, мигом всё похватала.

– Здорово ты её, – похвалил Светел.

Сквара моргнул.

– Не, – сказал он. – Я так не умею. – Подумал, рассудил: – Пошли, братище, не то опять кому под руку попадём.


Была уже непроглядная ночь, когда веселье наверху помалу затихло. Вернулся отец.

Сыновья не спали, шушукались, пощипывали сытого и выгулянного Зыку.

Жог обнял мальчишек, притиснул к себе и не стал ничего говорить.

От его рубашки пахло всем тем, что таскали на блюдах чернавки, дыхание отдавало пивом.

Потом он сунул руку за пазуху и вынул калач, припасённый с застолья. Остывший, чуть-чуть помятый… но всё равно настоящий. Сразу пошёл дух, лучше которого не бывает на свете.

– Домой бы свезти… – вздохнул Сквара.

Калачи, если сразу из горнила да на мороз, ещё не такое путешествие выдержат. Но это коли угостят. А не угостят – не просить стать.

Жог разделил лакомство натрое. Животок с губой – сыновьям, ручку – Зыке. Посмотрел на жующих Опёнков и приговорил, как о решённом:

– Своих напечём, получше.

Скоморохи

На другое утро ещё на брезгу проводили мужчин, снарядившихся к Подстёгам на их стылый погост. Едва они скрылись, как рассвет обратился вспять. С северо-востока, цепляя лесные вершины, выползла непроглядная туча. Она двигалась очень медленно, обещая навсегда накрыть Житую Росточь.

Во дворе стали шептаться. Многим уже казалось – это внуки Небес вняли Оборохиному молению, пытались отогнать котляров. Ну… Совсем их, конечно, не остановишь, но хоть задержать…

Другие не верили шёпотам, потому что летом часто бывают такие ненастья. И даже вьюги хуже зимних.

Скоро над зеленцом пошёл дождь. Утоптанный двор сразу размок. Вместе с каплями сквозь купол тумана проваливались сырые липкие хлопья.

В самый разгар непогоды у тына снова поднялась суета. На торной дороге, что тянулась в южную сторону, появились большие крытые сани, запряжённые косматыми оботурами.

У Воробыша аж щёки позеленели. Не иначе котляры? Уже?!

Но это оказались не котляры.

Оболок саней, остановившихся на последнем снегу, был поваплен многими красками. Радость и удивление глазу среди серого да чёрного под вечно пепельным небосводом. На передке кутались в шубы два седых человека. Один – лысеющий середович, второй – белым-белый дединька. Из-за стёганой полсти выглядывала рыжая кудрявая девочка.

– Мы люди почестные, скоморохи проезжие, – громко объявил середович. – Будем петь, гудить, народ веселить.

– Что, сильно играть собрались? – подбоченилась Обороха, вышедшая встречать незваных гостей. – Знаем мы вас, объедов, по чужим застольям шатунов!.. – Подумала, добавила с торжеством: – А и веселье наше вчера было, опоздал ты, потешник!

Она поправляла бисерный пояс, чтобы никто не сомневался в её праве решать. Вымокшие чернавки держали над хозяйкой большую рогожу, сшитую углом. Здесь, за пределами зеленца, покрышка быстро тяжелела от снега.

На мордах оботуров таял иней, принесённый с мороза. Из ноздрей вырывались облачка пара.

Скомороший вожак, которого, надо думать, в иных местах ещё не так привечали, ответил с достоинством:

– Играть-то будем, на радость людям, а силком смотреть не заставим, никому хлопот не добавим. Кто добром отблагодарит, тому и спасибо.

– Ладно, заезжай, всё равно тебя и пестом в ступе не утолчёшь, – смилостивилась хозяйка. Но тут же строго предупредила: – Смотри мне, вздумаешь баловать, живо путь покажу.

– Мы люди почестные, – повторил скоморох. – Не ощеулы какие.

Косматые быки влегли в упряжь и, упираясь раздвоенными копытами, потащили сани сквозь туман, на голую землю.


Здесь скоморошню взяли в кольцо ребятишки и молодятник, даже взрослые, кто не ушёл в зимовье.

– Прозываюсь Кербóгой, устал немного, – сказался середович. – Это моя дочка Арéла, всюду поспела, а дедушка у нас Гуди́м, уж вы поласковей с ним.

Словно желая пояснить своё прозвище, старик вытащил длинную пилу. В его ловких руках она согнулась, задрожала, запела. К тому времени, когда оботуры остановились у тына, мелюзга уже тянула вместе с пилой всем известную песенку, девочка метала из ладони в ладонь сразу пять раскрашенных колобашек, а Кербога рассказывал мужикам новости, подхваченные в украинных городах Андархайны.

Послушать его, жить там было весело. Наместники бдели вполглаза и оглашали указы, составленные то ли попивая вино, то ли после ссоры с женой. В храмах молились о возвращении небесного света и так говорили про это, словно торгуя небесные сферы за подношения верных. Купцы то по-настоящему смело дрались сквозь дебри одичавшей страны, то стервенели, пытаясь семь шкур содрать за товары, что любому нужны. Воры знай себе плутовали, даже дубинки один у другого крали, потом – корчились под кнутом, проклиная на кровавой кобыле всё, что крадьбой накопили. Работящий народ, от толмачей до палачей, правил всяк своё ремесло, мздоимцам на зло, с ухмылкой слушал священство и придерживал кошельки.

А ждать ли порядка в стране, если праведный царь с ближним домом пропал в небесном огне, покинув державу отцов на третьестепенных царевичей, занятых грызнёй из-за венцов?

Кербоге внимали жадно, мужчины смеялись, девки повизгивали. Речи скомороха словно приоткрывали дверцу в незнакомый и яркий мир. Там стояли большие города, а в них жили невиданные здесь люди: властолюбивые вельможи, бесстрашные воины, святые жрецы…

Волей-неволей поглядывали на Воробыша. Уже завтра все разъедутся по домам, в обычную жизнь. Необыкновенного мира из рассказов Кербоги причастится только Лыкаш. Назовётся новой ложкой в котле. Получит настоящее андархское имя. Натореет в умениях, о которых даже не слышали в Левобережье. Таков котёл! Сиротки становятся полководцами, выходят в советники при державноимённых мужах. Может, всего через несколько лет и Лыкасик встанет на службу к кому-нибудь из высокостепенных людей, о ком так складно бает заезжень… И страшно, и завидки берут!

Братья Опёнки стояли поодаль, прижавшись под одной широкой рядниной. Понятно было не всё. Только то, что вечерять из своих припасов странникам навряд ли придётся. Тех, кто веселит народ складными разговорами, да к угощению не позвать?..

Несомненно, потешники были бы рады немедля затеять хоть малое представление, зарабатывая пироги и подарки. Однако непогода разошлась уже так, что начало заметать даже двор.

Лыкасик продержался у скоморошни дольше иных.

– А кочет плясать будет? – спросил он Кербогу.

Братья навострили уши. Они тоже разок видели на торгу, как под звуки дудочки прыгал, кружился, задирал лапы петух.

– Нет, – покачал головой Кербога. – Такого не держим.

– Был один, да слопали, пока сюда топали, – засмеялась девчушка.

Северной речью отец с дочерью владели очень неплохо. Хотя на лицо были, как и Гудим, чистые андархи.

– Ну-у… – разочарованно надул губы Воробыш.

Ему хотелось, чтобы на его праздник собралось всё самое дивное и знаменитое, что на свете ведётся.

Когда почти все разошлись, Опёнки наконец подобрались ближе к возку.

– А вы почто? – не слишком ласково повернулся к ним Кербога. Теперь было видно, что он и правда устал. Куда сильнее, чем объявлял вслух. Хорошо, если не всю ночь погонял оботуров, опаздывая на веселье. – Других дел нету, опричь как глазеть?

Сквара вытряхнул забитую снегом ряднину.

– Да мы не глазеть пришли, – сказал он. – Мало ли, с дороги чем пособить… Вы с дедушкой старые, а девка соплива.

Девчонка фыркнула:

– Сам сопуля!

Сквара фыркнул в ответ:

– Не сопуля, а сопливец. Толку не знаешь по-нашему, а туда же, браниться.

Вожак скоморохов прищурился, взгляд был зоркий и пристальный.

– Да вы дикомыты никак? – спросил он затем. – То-то, смотрю, и хижа вам нипочём! Долго добирались?

– Не, – сказал Сквара. – Две седмицы всего.

– А прозываетесь как?

Сквара ответил гордо:

– Опёнками, лыжного источника сыновьями, Жога Пенька. Меня Скварой хвалят, а его Светелом.

– Братья, что ли? – удивился Кербога. – Вот уж схожи так схожи!.. Прямо близнецы, бровь в бровь, глаз в глаз… Слышь, меньшой, твоя мамка в Андархайне часом не гостевала?

Светел вздрогнул. Сквара нахмурился, дерзко проворчал:

– Мамка дома сидела. А вот отец, случалось, гостил.

Он не по всякому поводу открывал рот, но, если уж открывал, мало никому не казалось.

Кербога так хлопнул себя по бедру, что с мокрых штанов полетели брызги.

– Тебе, парень, на роду означено глумцом быть! А поехали с нами?

Он настолько легко и весело произнёс эти слова, что невозможное на миг стало возможным.

– Не, – помотал головой Сквара. – Я лыжи буду уставлять, как атя.

«А я – всех лечить», – добавил про себя Светел, но думалось ему совсем про другое. Уехать со скоморохами. Увидеть далёкие города. Побывать в самой что ни есть коренной Андархайне, близ Фойрега. А вдруг где-нибудь там…

«Вот велик поднимусь…»

Кербога же с пробудившимся любопытством разглядывал стоявших перед ним мальчишек. Одинаковыми у братьев были разве только пятна под глазами и на щеках. Покусы мороза, где плящей зимой меховая харя примерзала к живой коже. Старший, худоватый, но сильный, доброго плетева, выглядел истинным северянином. Прямые волосы цвета чёрного свинца, нос с тонкой горбинкой, белая кожа. Глаза под строгими бровями – очень светлые, впрозелень голубые, точно камни верилы. Паренёк был так хорош, что его не портила ни челюсть, немного выдвинутая вперёд, ни даже шрамик в левой брови, отчего та казалась надломленной. Младший… Рыжаком его нельзя было назвать. Однако волнистые кудри вместо обычной желтизны горели дивным огненным золотом: гнездари называли такие волосы рудо-жёлтыми, а дикомыты – жарыми. И глаза были не карие, не ореховые, переливались густым медовым расплавом…

– Эх, ребятёнки, были бы вы постарше годков на пять! – вырвалось у Кербоги. – Я бы нарочно для вас кощуну сложил. Про Бога Грозы и Бога Огня…

– Это как?.. – пискнул младший.

Кербога, не слушая, переводил взгляд с одного на другого:

– Только имена бы вам наоборот… Сквара – это ведь по-вашему «пламя»?

Братья переглянулись. Первое имя Светела тоже означало огонь.

– Отцу с матерью лучше знать, – буркнул Сквара.

Кербога, неожиданно вдохновившись, щёлкнул пальцами:

– А что пять лет ждать? Боги небось не сразу бородатыми родились…

Это он произнёс по-андархски, наполовину намеренно. Маленький правобережник попался. Понял сказанное и не сумел того скрыть. Сообразил свою оплошку, почему-то перепугался.

Старший на него покосился. Выговорил неожиданно правильно:

– Нам ли не разуметь, как молвят великие соседи!

Мокрый снег продолжал сыпаться на головы. Кербога отряхнулся, смешно, почти по-собачьи.

– Вот что, ребятёнки, недосуг болтать! Взялись помогать, помогайте, а нет, не мешайтесь! С оботурами управляться умеете?


Когда братья в надежде поесть сунулись к поварне, доброй девушки нигде не было видно. По счастью, злая чернавка тоже куда-то ушла. Лишь пожилая стряпка беседовала с государыней-печью. Пламя негромко рокотало, облизывая глиняный свод, последняя закладочка дров разваливалась позванивающими углями. Все голоса отдавались под куполом, сливаясь в почти осмысленный ропот. Прозрачный голубоватый дым извергался из устья, чтобы обтечь наверху завёрнутые в мох лопасти мяса. Потом выгибался, падал в крохотное задвижное оконце.

Печь дышала теплом. Даже с порога было видно, что сажа на своде почти вся выгорела. Скоро пламя иссякнет, оставив рдеющую стихию углей. Тогда стряпка скутает печь. Та помалу утихомирится, выстоится, слегка отдохнёт… И хоть опять бросай в неё калачи. А потом сажай гуся, чтобы дошёл к вечеру. И ещё завтра горнило в охотку будет томить кашу, зелья, мясные хрящи… Как не захлебнуться слюной?

Стряпка не глядя взяла длинный ухват, поддела тяжёлый горшок, перенесла на печной верх. Тем же ухватом ловко сдвинула крышку прогара. Говорок печи сразу изменился, окрашиваясь волнением. В дыхало прозрачной струёй вырвалось пламя, затрепетали в воздухе искры. Горшок скрежетнул глиной о глину, плотно сел в отверстие, перекрыл выход драгоценному жару. Огонь деловито вздохнул, вновь повёл речи о чём-то домашнем и добром.

Мальчишек с неодолимой силой тянуло к печи.

Они так привыкли к снежным ночёвкам, что счастьем был даже холодный собачник. Хоть ветер не поддувает. И ледяной дождь не начинает среди ночи вмораживать в настыль… А тут!..

Откуда-то выскочила приспешница, сразу сунула братьям по плетёнке для дров:

– Ну-ка живой ногой за поленьями, пендери!

– Ты грейся, – сказал Сквара брату. – Я натаскаю.

Светел надулся, крепко схватил плетёнку, побежал следом за ним. Где дровник, они уже знали.

Таскать пришлось порядочно: не меньше полусажени. Про запас, чтобы вылежались в сухом тепле и горели споро и весело. Когда раскрасневшиеся братья вернулись с последними бременами, в поварне их встретили горькие слёзы.

Добрая девушка, что накануне поднесла им каши, давилась и надрывалась, съёжившись в уголке. Она что-то укачивала на руках. Светел, приглядевшись, заметил серенький хвост.

Братья поставили плетёнки, подошли.

– Дай мне её, – сразу сказал Светел. Протянул руки.

Чернавушка подняла мокрое лицо, оглянулась, ничего не поняла.

– Дай ему кошку, – сказал Сквара.

Девушка почему-то поверила. Всхлипывая, бережно уступила Светелу любимицу. Светел взял податливое тельце, сел на дрова.

Кошка, изувеченная жестоким пинком, была ещё жива, но огонёк дотлевал. Он слабел и еле держался, грозя изникнуть совсем. Светел потянулся к нему, обнял своим пламенем, ровным и сильным. Тут же вспомнилось, как угасал огонёк дедушки Корня. Светел тоже пытался его удержать, но дедушка был совсем ветхий, а Светел – маленький. Теперь он вырос.

– Ой, мамоньки! – вдруг испугалась стряпка.

Она услышала, как словно бы закашлялась печь. Нагнулась проверить… Увиденное в горниле кому угодно могло дать напужку. Поленья прогорели ещё не вполне, но весёлый рыжий огонь почему-то опал синеватыми язычками. Они едва озаряли свод. Женщина взялась дуть в угли.

Кошкин огонёк перестал меркнуть. Ободренный, обласканный, он заплясал, ухватился, начал уверенно разгораться. Светел улыбнулся и отступил, выпуская его радоваться на воле.

Печь рявкнула. Огонь так и планул в самый свод, даже пыхнул из устья, опалил брови стряпке. Женщина отшатнулась, грузно села на пол, запоздало прикрываясь руками. Сквара бросился поднимать.

Кошка подняла голову, тихо мяукнула, потёрлась мордочкой о ладонь.

– А ты плакала, – сказал Светел чернавушке.

И мысленно поклонился печному огню: «Спасибо, братейко!»


Уже хорошо за полдень вернулись мужики, ходившие на Подстёгин погост. Детвору стало не отогнать от избы, где рассказывали и рядили. Братья Опёнки в толкотню опять не полезли. Была охота слушать докучливое нытьё Лыкаша, раздосадованного, отчего санки с тёти-Дузьиными пряничками не привезли.

– Придёт атя, расскажет, – решил Сквара. – Давай опять к скоморохам!

Светел обрадовался. Ему не терпелось ещё посмотреть на девочку, метавшую пёстрые колобашки.

Они только заглянули в собачник. Сквара хотел проведать Зыку и на всякий случай взять из санок кугиклы, вдруг пригодятся.

Внутри, к своему неудовольствию, братья вновь увидели скоблёное рыло.

Лихарь стоял возле их санок с одним из гостей, приехавшим на большой упряжке. Оба разглядывали Зыку. Близко, впрочем, не подходили, потому что без хозяев кобель знал себя охранником и становился суров.

– Слышь, малый? – обернулся гость к старшему Опёнку. – Может, пустим с Бурым? Всё забава.

– Выводи пса, – поддержал Лихарь. – Как раз снег перестал.

Сквара отмолвил неприветливо:

– Бурый ему лапу прокусит, ты нам санки через Светынь повезёшь?

– А я тебе о чём, Поливан? – обернулся Лихарь к мужчине. – Дикомыты и есть, учтивиться со старшими не учёны.

Гость покачал головой, не спеша сердиться:

– Малый прав. Это мы с тобой не подумавши разлетелись.

Взял Лихаря за плечо, увёл вон. Братья переглянулись, сели по обе стороны Зыки и долго не решались уйти, словно кто только и ждал без них обидеть его.

– Он чей, Лихарь этот? – тихо спросил Светел. – С кем пришёл?

– Не знаю, – сказал Сквара. – То одних держится, то других… Ладно, братище. Вот проводим завтра Лыкашку, и домой.


В большом шатре, примыкавшем к болочку саней, стучали молотки. Двое парней, заглянувшие помочь, под началом деда Гудима возводили деревянную подвысь.

Лежачие доски нужно было сажать на деревянные гвозди в непременном порядке, чтобы посередине вышел четырёхугольный лаз, только вскочить человеку. В сторонке стояла деревянная западня.

Нужно было видеть, как объяснял Гудим работу парням. Не произносил ни слова, обходился движениями рук и улыбкой. Улыбка у него была очень славная. А руки толковали понятней, чем у иных вышло бы словами.

Светел не сразу, но всё же набрался смелости к нему подойти:

– Дединька, а на что прорубь?

Гудим хитро посмотрел на него… и вдруг зашагал на одном месте, тревожно озираясь, словно чая погони. Заметил кого-то – и внезапно присел, как провалился. Немного обождал… Выпрямился неожиданно ловким движением, схватившись за невидимые края. По-прежнему не сходя с места, машисто и весело зашагал дальше, посмеиваясь над одураченными преследователями.

– Ух ты!.. – сказал Сквара.

– Дединька, а что не говоришь? – спросил Светел.

Гудим коснулся пальцами губ, виновато развёл руками. Дескать, рад бы, да не могу.

Светел почти решился спросить ещё, но в это время пособники начали что-то делать вкриво. Почтенный скоморох мигом забыл о мальчишках, устремился на выручку.

– …Брови у тебя дугами: ты чувствуешь, что сердце велит, – негромко доносилось из угла. – Сидят высоко: другим людям незачем знать твоих помыслов… – При лучине одна против другой расположились кудрявая Арела и старшая лихая чернавка. – У тебя маленький нос: ты думаешь о том, чего тебе хочется сегодня…

– А длинный был бы? – не иначе вспомнив кого-то, спросила вдруг та.

– Тогда ты больше думала бы о том, что завтра случится.

– Вот ещё нужда была, – хихикнула чернавка. – Я и так знаю, что завтра будет. Толкуй дальше!

Арела поудобнее повернула её к свету лучины.

– У тебя невелики уши: тебя занимает не всё, что могут люди сказать, но важного для себя ты не пропустишь…

Светел невольно задумался о том, как устроено его собственное лицо и что могут значить лоб, щёки, губы. Ему даже захотелось сесть против Арелы, чтобы она дала смысл каждой черте. «Ну да! Такого небось натолкует, сам себя знать не захочешь…» Будь здесь мама, погрозила бы пальцем: боишься правду услышать! Мама была далеко, а всё равно стало обидно. Может, оттого, что частица истины в додуманных словах всё же была?

Из-за притворённой двери оболока глухо звучал голос Кербоги. Не дело слушать, о чём говорят за дверьми, но, если слух обостряется сам собой, как с ним совладать?

– Посмотри, насколько разнятся его ладони! Это значит, что твоему сыну предстоит удивительный путь. Видишь маленькие морщинки, здесь и вот здесь? Он будет радовать наставников, сумеет в полной мере постичь их науку. А эта бороздка гласит, что он проживёт ещё немало лет…

Братья Опёнки переглянулись, на всякий случай отошли подальше.

Спустя некоторое время голос Кербоги смолк.

Чернавка оглянулась, сунула Ареле вкусно пахнущий свёрток и удрала вон, пока хозяйка не видела.

Юная толковательница посмотрела на Светела.

– Тебе тоже по личику погадать? – ехидно спросила она. – Или, может, по ладони? Я и по ладони умею…

Светел поспешно спрятал руки, замотал головой. Хотелось юркнуть за брата, но не при девчонке же.

– Атя не благословил, – степенно отказался Сквара.

Арела наставила палец на обоих сразу:

– Всех на русь выведу, всё как есть покажу…

Светел спросил её:

– Что петуха не держите, чтобы людей плясками забавлял?

Девчонка посмотрела на него едва ли не с жалостью:

– А знаешь ты, как их охотники учат?

– Не знаю, – сказал Светел. – Псов учил в запряжке ходить, а куры у нас давно не ведутся.

Арела проговорила зло и отрывисто:

– На железный лист ставят, чтоб соскочить не мог, а снизу горшок с углями. Сами на дудке играют. Он лапы вскидывает – больно! Так несколько раз, и он потом, как дудку услышит…

Стукнула дверь. Вышла довольная Обороха, за ней сын. Последним появился Кербога.

– О, кто пришёл! – обрадовался он братьям. – Ну-ка, полезайте на подвысь! Видели когда-нибудь лицедейство?

– Нет, – мотнул головой Светел.

– Атя сказывал, – проговорил Сквара.

– Значит, – рассудил Кербога, – сумеете сообразить, что к чему. Ты, старшенький, будешь Богом Грозы, а ты, меньшой, – Богом Огня. Настал день Беды…

– А батенька благословил? – ядовито осведомилась Арела, но братья смотрели только на Кербогу.

– Настал день Беды, и вы обороняете Землю!..

Сквара напряжённо свёл брови:

– Это как?

– А так, – немного подумав, объяснил скоморох. – Люди, глядящие на помост, должны увидеть братьев-Богов, готовых не пощадить себя ради смертных. – И лукаво усмехнулся: – Конечно, показать не всякий сумеет…

У мальчишек разгорелись глаза.

– Наставляй, дяденька Кербога. Как нам кощунить?


Кербога нарадоваться не мог на Опёнков. Младший вспыхивал, искрился, пылал каждым движением. Старший, более суровый и сумрачный, как будто таил до поры и сизые молнии, и яростный гром. А сколько смеха жило в глубине глаз!.. Правду люди говорят: ни за что не угадаешь, в каком краю что найдёшь! Скоморошина рождалась шажок за шажком, слово за словом, из ничего, по наитию… Старик Гудим принёс широкие андархские гусли, тихонько взялся за струны.

– Грозу, – самозабвенно бормотал Кербога, расхаживая перед помостом. – Слезý… доползу…

Мальчишки благоговейно внимали. Вряд ли они умели постичь, какое чудо творения вершилось у них на глазах. Однако чудо от этого меньше не становилось.

Созвучие всё ускользало. Братья начали переглядываться. В глазах у обоих плескалось шальное веселье.

– В тазу, – нахально шепнул Сквара. – Привезу…

– Я тебя, охаверника! – рявкнул Кербога. Тут его взгляд вдруг остановился, он щёлкнул пальцами. – Небес бирюзу! Вот!..

И они в восторге повторили кощуну с самого начала.

Внимательная Арела подсказывала слова, если отец забывал.

Опёнки метались по настилу, прыгали через прорубь, заполошно размахивали руками.

Озарился, запылал тёмный лес…

Проломила все покровы Небес,

Метя Землю извести навсегда,

Та ли чёрная, чужая звезда…

Гусли прокричали горестно и тревожно.

Сквара огляделся, встал как врытый, взял брата за плечо.

Бог Грозы промолвил Богу Огня:

«Полегла, похоже, наша родня!

Судьбы пишутся на скорбном листе:

Братец Солнце запропал в темноте,

Тяжко ранены и Мать, и Отец,

Да и нам бы не изгаснуть вконец!

Примем битву у последней черты

Мы с тобою, младший брат, я и ты!»

Сквара и Светел плечом к плечу разили стругаными мечами. С таким пылом и гневом они махом разогнали бы любых супостатов, но гусли Гудима стонали всё обречённей.

Беспощаден был отчаянный бой.

Старший брат закрыл меньшого собой…

Сквара широко шагнул вперёд, схватил Светела, убрал за спину.

«Сбереги себя, Огонь, сбереги!

Чтоб не стыли у людей очаги,

Чтобы мир не погрузился во тьму –

За обоих нас я раны приму…»

Гусельная струна прозвенела отпущенной тетивой. Сквара уронил деревянный меч, преувеличенным движением схватился за грудь, медленно осел на колени. Светел в ужасе простёр к нему руки, но брат его отстранил.

«Ты не плачь по мне, меньшой, не велю!

Пусть накинули на шею петлю,

Пусть согнут меня ярмом до земли

И надежда потускнеет вдали,

Пусть туман затмит Небес бирюзу –

Где та цепь, чтоб удержала Грозу!»

Сквара упрямо поднял голову, глаза горели. Привстав на одно колено, он воздел руки и резко, с усилием развёл, словно вериги порвал. Светел потрясал двумя мечами, стоя у него за спиной.

Гусли Гудима скорбели, и радовались, и обещали победу.

Кербога разошёлся не меньше мальчишек. Жаль было одного: вряд ли здешний люд увидит то, что сейчас видел на подвыси скомороший вожак. Завтра появятся котляры, небось станет не до веселья. Да и не перед котлярами такое играть. А потом правобережники уедут домой.

Ну ничего. Удосужиться бы с утра повторить. Может, запомнят, к себе на Коновой Вен увезут.


Гудим не сразу отложил гусли, всё ласкал их гибкими, сильными, совсем не старческими руками. Вдохновение, подаренное кощуной, выдалось таким высоким и светлым, что никому не захотелось просто так его отпускать.

Старший Опёнок вдруг спохватился, вытащил припасённые кугиклы. Выложил на ладонь все пять цевок, подровнял, обхватил, стал подыгрывать гуслям.

– Девичья снастишка, – тут же подметила неугомонная Арела. – У сестёр небось отобрал?

Сквара как не услышал. Прикрыв глаза, водил кугиклами у рта, подпевая переборам струн.

– Глянулся тебе Бог Грозы, – сказал Светел.

Он бы предпочёл, чтобы она всё подмечала и язвила не Сквару, а его самого.

– И никто мне не глянулся, – покраснела девчонка. Но хоть замолкла.

Кербога вновь подумал, что, кажется, дал опрометку, приписав яркую даровитость одному младшему. Старший дикомыт играл по-настоящему хорошо. Скоморох улыбнулся:

– Чудовые дела… Я тоже слыхал, что у вас в Правобережье бабы не берутся за гусли, а мужики – за кугиклы.

Это, кстати, была правда святая.

– Так бабушка за ним сперва с веником, а после смирилась, – расхвастался Светел. – Только он у девок не отбирал, сам смороковал, как полюбилось. Он все песни знает! Колыбельную мне сложил, вот. Я мал был…

– По мне, и сейчас от горшка два вершка, – фыркнула Арела.

Светел не остался в долгу:

– Мал горшок, да сердит. – И посоветовал: – Не смотри высоко, глаза запорошишь. Тоже ещё, невеста!

Она зло сощурилась:

– Если хочешь знать, у меня суженый не пендерю лесному чета…

– Пиявка рыжая! – сказал Светел.

– Сам рыжий!

– Цыц, ребятёнки! – окоротил обоих Кербога. – А ты, старшенький… Что за колыбельная? Сыграешь?

Сквара кивнул, снова поднёс к губам кугиклы и заиграл.

Гудим немного послушал, взялся тихо вторить ему.

Сквара вывел напев очень просто, без трелей и иных украшений, а припесню неожиданно спел голосом. Светел даже вздрогнул, но заветные слова тот приберёг.

Брат за брата – хоть в огонь!

Моего меньшого не тронь…

Кербога спросил, помолчав:

– Правда, что ли, сам сочинил?

Сквара кивнул.

Кербога помолчал ещё.

– А всю песню со словами споёшь?

Сквара смутился:

– Других слов нету… только припесня.

– А пробовал?

– Всякий спляшет, да не как скоморох, – пробормотал Светел.

Кербога повернулся к нему.

– Запомни накрепко, детище, – выговорил он сурово. – Нет таких слов: «не могу». Есть слова «я не пробовал» и «я плохо старался». Если якобы не можешь чего, значит не больно-то и хотелось. Люди горшки обжигают, малыш. Простые смертные люди! И не позволяй никому гвоздить тебе, будто для каких-то дел нужно божественное рождение… А ты, маленький песнотворец, вот что. Продашь мне этот напев?

– Как продать? – удивился Сквара. – У нас, если песня люба, её перенимают да сами поют…

Кербога кивнул:

– Тогда давай так. Ты мне голосницу подаришь, а я тебе слова к ней подарю. Идёт?

Сквара задумался до того напряжённо, словно его подговаривали сбыть нажитое прадедовскими трудами. Всем известно: скоморохи не только глумцы, но и плуты изрядные. Однако зачем бы хитростью выманивать то, что тебе и так отдают?..

И наконец Сквара кивнул: хорошо, мол.

– Идите-ка, ребятёнки, погуляйте пока, – распорядился Кербога.

Мальчишки послушно соскочили с подвыси, пошли вон из шатра. Сквара уже прятал кугиклы, когда скоморох вновь окликнул его:

– А тебе говорили, парень, что у тебя голос крылатый?

Братья даже остановились.

– Это как?.. – подозрительно спросил Сквара.

– А так, что кругом сорок человек будут петь, а тебя всё равно будет слышно.

Сквара недоумённо свёл брови и вместе со Светелом вышел прочь.


Снаружи густели долгие летние сумерки и висел то ли мелкий дождик, то ли туман. Братья бестолково и молча потоптались у тына, взялись бродить по дворам. Ребятня опять во что-то играла, на сей раз, кажется, в «шегардайского коня». Звали к себе, но Опёнки посмотрели сквозь сверстников, побрели дальше. У обоих под ногами ещё пружинили старинные доски, помнившие небось такое… и столько… «Бог Грозы промолвил Богу Огня…» Рядом с подобными чудесами вчерашние забавы казались пустыми и скучными. Может, скоро это пройдёт, но покамест утвердиться на земле каждодневности что-то не получалось.

А ведь они ещё ждали от Кербоги посулённую песню…

По-прежнему молча Опёнки вывели Зыку. Вернувшись, взяли из санок веретёна, засели наконец-то за рукоделье. Пальцы привычно вытягивали битую шерсть, раскручивали веретено, сбрасывали петельку, подматывали готовую нить… Сквара теребил кужёнку левой рукой, Светел – правой. В собачнике было темновато, но они привыкли управляться хоть ощупью.

Спустя некоторое время Опёнки посмотрели один на другого и вдруг начали смеяться.

Сразу стало легче. Мир понемногу становился на место.

Зыка, чувствуя что-то необычное, взялся мести хвостом сухой мох, потом встал и со вкусом облизал щёки обоим.


Когда в собачник заглянула Арела, братья пытались сложить что-то забавное про избалованного и вредного мальчишку, угодившего в суровую воинскую дружину. Они то и дело прыскали смехом, но, конечно, получалось до крайности несуразно.

– Нищета песенки поёт, – сказала Арела.

Подковырка состояла в том, что лишь беспросветная голь вечно возится с какой-то работой. Братьям, однако, было так весело, что они не обиделись.

– На себя посмотри, – только и сказал Сквара.

Посмотреть стоило, кстати. Арела несла перед собой правую руку ладонью вниз. Пальцы двигались, по костяшкам резво бегала блестящая серебряная монета. Переступала, кувыркалась, ныряла и выскакивала опять. Всякий о своём промысле: кто прядёт, кто гудёт. Светел вспомнил девчонкиного выдуманного жениха, вздумал было посоветовать меньше рассуждать о соболях, сидя-то на рогоже… Не стал: веселье удержало злые слова.

Сквара присмотрелся к пляшущей монетке:

– Как это ты её? Покажи.

Арела подбросила сребреник, зажала в ладони, прибеднилась:

– Наша стряпня рукава стряхня… Пошли, отец зовёт.


Теперь Кербога сам держал гусли. Гудим подтягивал на дудке о двух длинных стволах: левая цевка вела один голос песни, правая – другой.

– Верен ли напев? – спросил Сквару скомороший вожак.

Тот заворожённо кивнул, хотя голосница звучала немного иным ладом, как-то печальней и строже. Не колыбельная меньшому братишке, а горестное раздумье об утраченном и любимом. Да и пел Кербога совсем не как Сквара. Скорее наоборот. Припесня у него обходилась без слов, он тянул её, закрыв рот, вплетая голос в тоскливые, словно ветер, вздохи Гудимовой двоенки.

Расплескались густые туманы,

Всё окутала серая мгла…

Было двое нас, братьев румяных,

Неразлучных, как с ниткой игла.

Если буря в ночи завывала

И малыш поневоле робел,

Старший брат поправлял одеяло

И ему колыбельную пел.

Если мать задавала науку,

Хворостиной грозя большуну,

Младший брат отводил её руку,

На себя принимая вину.

А потом холода налетели,

В очаге прибивая огонь,

И порывы жестокой метели

Разлучили с ладонью ладонь.

Нас обоих ломало, и било,

И несло, как листки на ветру.

Я в сраженьях испытывал силу

И бросал медяки гусляру.

А теперь, посивевший до срока,

Сам себе не особенно рад,

Измеряю чужую дорогу

И гадаю, найдётся ли брат.

Перед битвой в смятенье знакомом

До рассвета мерещится мне:

Вдруг узнаю глаза под шеломом,

Да как раз на другой стороне?

Он споткнётся на поле злосчастном

От моей окаянной руки,

И навеки в глазах его ясных

Домерцают живые зрачки.

Или сам я на землю осяду,

Оступившись в кровавой пыли,

Обласкав угасающим взглядом

Побелевший от ужаса лик?

Кто из нас, зарыдав неумело,

Ощутит наползающий лёд

И, обняв неподвижное тело,

Колыбельную брату споёт?

К середине песни Светелу начало казаться, будто земля подалась из-под ног. Стало страшно. Весь мир валился за край, рушился в неворотимую бездну. Кербога только-только умолк, струны и двоенка ещё плакали, ещё звали назад чью-то невезучую душу, когда младший Опёнок вдруг всхлипнул, рванулся, со всех ног прянул наружу.

Скомороший вожак так и опешил.

– Что это с ним?.. – спросил он, заглушив ладонями струны.

– Лиха много поднял, – буркнул Сквара почти враждебно. – Ты его за болячку схватил.

И тоже выскочил вон.

– Ну вот, – сказал Кербога с досадой. – Делавши смеялись, сделавши плачем!


Светел отыскался в собачнике. Он обнимал Зыку, трясся с головы до пят и стонал, зарывшись лицом в родную тёплую шерсть. Сквара сел рядом, перво-наперво закутал брата меховой полстью.

– И всё он не так спел!.. – тихо провыл Светел. – Это не я, а ты заступался!.. И я тебя никогда… я тебя… я сам… я сам лучше помру… Дурак он противный, Кербога этот!..

Сквара сгрёб его в охапку, крепко-крепко. Взялся баюкать.

– На сухой лес будь помянуто, – сказал он. – Не журись, братище, от слова не сбудется…

– Ну ты правда наседка, – засмеялся возле двери Лыкасик. Братья не заметили, когда вошёл. – В кугиклы свистишь, ровно девка, и только знаешь сопливому нос вытирать. Вам с ним, может, в косы ленты вплести да сватов ждать?

Сквара оставил притихшего брата, как-то быстро оказался против хозяйского сына. Тот и в дверь выпрыгнуть не успел.

– Ещё что умное скажешь?

Дрался он редко. Но если уж дрался… Накануне они слегка столкнулись в игре. Лыкаш, похоже, запоздало припомнил земляную крошку во рту.

– Бить будешь?.. – спросил он севшим голосом, косясь и оглядываясь в поисках взрослых.

Рядом, как назло, никто не показывался.

– Не, – сказал Сквара. – Не буду. Кулаков жалко.

Воробыша сдуло.

Сквара вернулся к младшему, снова обнял его.

Тот больше не стонал, но зубы продолжали стучать. Он кое-как выговорил:

– И вовсе мы… не румяные…

– Брат за брата, встань с колен, – шепнул Сквара.

Светел трудно перевёл дух:

– И не надо каменных стен…

Котляры

– И молодцы, что в кобение не дались, – похвалил Жог. – Гадать по рукам, щёки и носы толковать – это жреческое искусство. Чужих Богов не поймёшь! Держитесь-ка вы, ребятки, подальше от этих глумцов!

– Мы санки увязали уже, – сказал Сквара. – Только припас в амбаре забрать.

Жог невольно улыбнулся, с гордостью посмотрел на мальчишек:

– Радельники… Что бы я без вас делал!

Мимо раскрытой двери собачника, улыбаясь чему-то, прошёл Лихарь. У него был вид сытого кота, только облизнувшего с усов остатки сметаны.

Светел вдруг тихо спросил:

– Атя, на что нам котляров ждать? Звигуров ты почествовал…

Он хотел добавить, что народу во дворе полно и без них; вряд ли дядя Берёга какое там обидится – вовсе вспомнит о Пеньках после того, как проводит их за ворота. Воробьям не то что дальних друзей, им сына сегодня последний раз обнимать!.. Но пока Светел думал, как обратиться к отцу, Сквара сказал:

– Дядя Кербога про наших Богов кощуну складывал. Про Беду… И как Они за нас бились…

Жог нахмурился:

– Кощуну?..

Светел аж запрыгал:

– Я был Огнём!

Сквара как-то этак повёл плечами, словно стал выше ростом:

– Бог Грозы промолвил Богу Огня…

– Мы с тобой теперь одни, я и ты! – засиял Светел. – Будем драться у последней черты! Чтобы не было кругом темноты!..

И братья, подсказывая один другому, взахлёб стали перевирать скоморошину.

Пенёк не столько слушал, сколько смотрел на мальчишек. Добрые дети – отцу с матерью венец. Пришлось менять гнев на милость.

– Ладно, – сказал он. – Ведите к этому вашему кобнику. А то дома засмеют: во дворе мимо скомороха прошёл!

Потрепал по ушам Зыку, первым двинулся наружу.

Мимо двери просеменила злая чернавка. Только сейчас было больше похоже, будто её саму кто крепко обидел. Даже лента в косе словно потускнела, как-то жалко обвисла. Девушка утирала глаза, всё стряхивала с понёвы невидимые соринки.

Жог ещё порога не переступил, когда сзади ударил хриплый яростный рык.

Отец и сыновья обернулись. Сухой мох летел во все стороны. Вожак соседней упряжки, сильный, буроватой шерсти кобель, как-то ушёл с привязи, чтобы тут же сцепиться с Зыкой. Разволновались и другие упряжки. Рёв поднялся такой, что с потолка сыпалась труха.

– Хозяина зови!.. – заорал Сквара брату.

Сам кинулся разнимать.

Светел вылетел вон:

– Дядя Поливан! Дядя Поливан, твой сорвался!..

Здоровенные псы катались клубком. Сквара подхватил палку, принялся дубасить по ком попадя, грозно крича и раздавая пинки. Зыка почти сразу опомнился, разжал зубы. Бурого схватил в охапку подоспевший хозяин.

Привязи были сделаны из жердин, прикреплённых к ошейникам, чтобы псы не перегрызали. Поливан осмотрел холостой конец.

– Ремешок перетёрся, – сказал он виновато. – Чем за обиду велишь отплатить, брат Пенёк?

Жог ответил не сразу. Сквара и Светел ощупывали Зыку, запускали пальцы в шерсть на его боках, шее и животе, заставляли показать лапы. Искали покусы. Не нашли ничего, кроме чужой слюны.

У бурого оказалось пробито ухо. Небольшая отметина, оставленная клыком, уже запеклась. Собаки не люди: кобели очень редко бьются, чтобы убить.

– Какие обиды, – сказал Пенёк. – Привяжи своего покрепче, чтоб смирно сидел. – И насмешливо обратился к старшему сыну: – Ноги-то не отбил вгорячах?

Сквара пошевелил босыми пальцами, сморщился, смутился:

– Отбил, атя!

Зыка вилял хвостом, улыбался во всю пасть, не особенно понимая, с чего столько переполоху.


Возле скоморошни хихикали, переминались девчонки. Жадно расспрашивали тех, кому Арела уже погадала. Остальные краснели и бледнели: ждали череда. Опёнки прошли мимо, чувствуя себя гордыми властелинами собственных судеб. Следом за отцом вступили в шатёр.

Здесь вся их гордыня испарилась тотчас. Кербога с Гудимом стояли на подвыси и с невероятной – глазом поди поймай – быстротой метали друг другу… да не безобидные колобашки, а топоры. Даже в сумерках шатра было видно, насколько остро отточенные. Они вращались, мелькали и безошибочно укладывались выкаченными рукоятями в ладони. Светел попробовал перечесть топоры, но сразу сбился и бросил.

Арела в углу рассказывала Облуше, какая та добрая, хозяйственная и незлобивая:

– Уголки глаз у тебя кверху: ты хорошее видишь. И губы улыбаться готовы, всякому ласковое слово найдут…

Опёнки перекинулись взглядом. В конце концов, Сквара от неё рукотёром так и не схлопотал.

Любопытство тянуло к помосту, но братья смирно стояли подле отца. Дома, случалось, тоже баловались с топорами. Не дело под руку лезть.

Кербога заметил вошедших. Острые лезья просвистели последний раз, он по очереди вмахнул их в колоду.

– Утро доброе, лыжный делатель, – сказал он Пеньку.

– Хвали утро вечером, – проворчал тот в ответ. – Пришёл вот взглянуть, кто моих сыновей разным разностям учит.

– Добро! – улыбнулся Кербога, приглаживая ладонью остатки волос. – Я сам давно хотел с правобережниками спознаться. Про вас, друг мой, столько всякого бают…

– Кто ж мешал? – спросил Пенёк. – Оботурам до Светыни не дохромать?

Скоморох вздохнул:

– Ты сказал: хвали день к вечеру. Я тешу людей, пытая судьбу, но сам давно отчаялся угадать, чтó будет назавтра. Как говорят у нас в Андархайне: над головой облака, под ногами туманы…

Братья оставили взрослых вести скучные взрослые разговоры, передвинулись поближе к углу, где гадала Арела.

– Суженый твой близко, – доносилось оттуда. – А уж мимо пройдёт ли, от тебя одной только зависит.

Пришлось Опёнкам пересчитывать топоры, торчавшие в колоде. Их оказалось одиннадцать.


Тут братьев поманил на подвысь дед Гудим. Светел и Сквара заулыбались, сразу ощутили себя огненными Богами, единым духом взмыли на высокий помост: кощунить станем!.. Да не просто так, а перед отцом!.. Ничего чудесней вчерашнего они представить себе не могли, однако старый скоморох предложил им нечто иное и совсем неожиданное. И опять объяснил молча, но столь понятно, что Светел мимолётно подивился: на что другим людям слова?..

И вот уже Сквара нырнул под широкое рогожное покрывало, повапленное белыми и серыми пятнами. Оно стало до того жёстким от краски, что внутри не вдруг угадывался человек. Это было понятно; так они и дома притáивались на охоте. Гудим распушил Светелу волосы, отчего тот окончательно стал похож на маленький подвижный костёр, вложил в руки деревянный меч. Светел крепко стиснул гладкую рукоять.

Бело-серое чудище медленно поднялось, ожившим сугробом поползло через подвысь.

Светел устремился навстречу, замахиваясь мечом.

– Пурга бушует дни и ночи, совсем со свету сжить нас хочет, – нараспев произносил Кербога.

Жог на всякий случай хмурился, в точности Сквара вчерашний: «это как?..» Однако молчал, по крайней мере не запрещая сыновьям лицедействовать.

А снежное страшилище легко поддаваться не захотело. Бело-серый сугроб вдруг принялся наседать и загнал «Бога Огня» на самый край подвыси. Светел даже спросил себя, не забыл ли братёнок, чего ради всё затевалось. Потом сам едва не забылся, еле удержал руку, готовую огреть «пургу» уже не на любки, а в полную силу.

Наконец в сражении обозначился перелом. Чудище стало пятиться, распласталось под градом ударов… и Сквара улызгнул в открытую прорубь, оставив пустое покрывало валяться на досках.

– Вот так огонь, горяч и молод, разит и гонит смертный холод, – проводил его Кербога. И добавил почти шёпотом: – Счастлив твой народ, лыжный делатель… Глядя на таких сыновей, начинаешь в самом деле ждать солнца…

Жог ответил так же тихо:

– Они помнят его. И никогда не забудут.


Наконец Облуша поднялась с раскладной скамеечки. Вчера она побрезговала идти к слишком юной гадалке, но девки возвращались такие довольные, что Облуша тоже решилась – и, кажется, не жалела об этом.

Опёнки подошли к Кербогиной дочке.

– Уедем ныне, – сказал Сквара.

Светел жарко покраснел, разучился говорить, просто вытащил свёрнутый поясок. Конечно, не верста Оборохиному, с его андархским бисером и шелками из тридевятого царства, но бесскверные шерстяные нитки были окрашены корой черёмухи, берёзы и дуба аж в семь разных цветов. Верно же мать присоветовала захватить с собой мелкого узорочья добрым людям на подарушки…

Сквара улыбнулся:

– Будешь нас вспоминать.

Девочка спросила с неожиданным уважением:

– Небось тоже сам… смороковал?

– Не, – сказал Сквара. – Это он выткал. Мы с ним бёрдо соседской внучке сладили… надо ж попытать, каково удалось. А он и заправлял, и нитки считал, и…

– Умница ты, – опустила глазки Арела. – Рукодельник. Братейку любишь…

Сквара поправил:

– Брата.

– А палец не тогда ли попортил?

Сквара засмеялся:

– Не… Гвоздь забивал.

– Гвозди забивать не умеешь?

– Думал, умею…

Светел начал чувствовать себя обойдённым.

– Новую кощуну бы повторить, – вздохнула Арела. – Теперь, поди, не успеем.

В шатёр заглядывала очередная девка, желавшая узнать всю как есть правду и о себе, и о будущем женихе.

Арела вытащила монету.

– Вот… Смотри.

Уложила сребреник на пальцы. Медленно, обозначая каждое движение, прогнала блестящий кружок туда и обратно.

Нетерпеливая девка решительно оттеснила братьев, прочно обосновалась на скамеечке. От длинного свёртка у неё на коленях веяло горячей рыбой и дымом.

Пришлось Опёнкам вновь устраиваться возле колоды. Сквара вынул из кошеля запасное колечко от Зыкиной упряжи.

– Дай я!.. – загорелся младший.

Схватил колечко, устроил на костяшках, как показывала Арела. Оно сразу упало. Светел попробовал ещё. То же самое.

– Ей батюшка небось руку держал, – обиделся он.

Вернул колечко брату – и почти обрадовался, когда Сквара тоже его уронил.

Кербога не был бы ватажным вожаком, не умей он с кем угодно поладить. Суровый лыжный источник, пришедший разведать, чему это глумцы-андархи вздумали учить его сыновей, уже беседовал с ним чуть не свободнее, чем с тем же Берёгой. Забыв сердиться, гладил усы, смеялся кстати найденной шутке.

– А вот скажи, друг мой, – наконец спросил скоморох. – Слышал я в северной Андархайне легенду… То есть как легенду, громко названо… так, байку. Поговаривают, в день Беды наследный царевич, единственный сын праведного царя, был всё же спасён. Люди верят, будто крылатые псы выхватили его из огня и умчали в неведомый край, чтобы он вернулся возмужавшим, восстановил добрые времена… У вас на Коновом Вене ни о чём таком не рассказывают?

Светел, накрытый внезапным ужасом, прирос к земле. Захотелось самому стать монеткой, закатиться под помост, да поглубже. Сунуть голову в любой мешок погрязнее – укрыть слишком приметные волосы. «Не то заберут…»

Жог остался невозмутим.

– Мы люди несмысленные, едим пряники неписаные, – отозвался он вроде даже с ленцой. – Вот встречу другой раз симуранов, надо будет спросить.

Оба засмеялись.

Светел решился выдохнуть. Сквара, сидевший на полу, потянул его за руку. Светел повернулся к нему, еле вспомнив, чем они с братом только что занимались.

Сквара натужно, медленно шевелил сплочёнными пальцами… и колечко шагало. Не так, конечно, как у Арелы. Не плясало – неуклюже топталось, грозя провалиться, но… шагало!

Этого Светел уже не смог вынести. Девчонка, которую он изо всех сил старался если не впечатлить, так хоть разозлить, смотрела только на Сквару. Даже хитрость с монетой как-то так показала, что у Сквары вышло, а у него нет!

Он сердито выдернул руку:

– Ну тебя! Я тоже так смогу! Ещё и получше!..

Сквара смотрел на него снизу вверх, не столько с обидой, сколько беспомощно. Он не знал, как унять внезапную ревность брата, потому что сам был к ней неспособен.

– Котляры!.. – закричали снаружи. – Котляры!..

Братья побежали вон из шатра. Пенёк вышел за ними.


Все последние дни во дворе только и разговору было что о котлярах. Наслушавшись, Светел помимо воли ждал величественного пришествия. Десятки саней, запряжённых оботурами и собаками, а может, даже правскими лошадьми… Большой вооружённый отряд…

Выскочив наружу, он жадно завертел головой, но никакого поезда не увидел.

Из серой туманной стены, неся в руке снегоступы, вышел всего один человек.

На этом человеке сам собой останавливался взгляд.

А вроде ведь ничего такого особенного. Обычного роста, сероглазый, русоголовый, с недлинной бородой, поседевшей смешно – слева больше. И даже не андарх – левобережник. И вот поди ж ты… Осанка, постав головы, чуть ли не хватка руки, державшей простенькие чинёные лапки… Как не вспомнить Кербогу с его рассуждением о крылатых голосах, слышимых в любом согласии певчих. Только пришлый котляр был такой весь. У ворот собралось десятка три мужиков, и все на него смотрели, но он стоял перед ними, как Зыка или тот же Бурый – перед стайкой ничтожных деревенских севляжек. Не вздорил, но что-то внятно остерегало: не тронь. Пропадёшь.

Со двора нёсся полный кромешного горя вой Оборохи. От него по спине принимался гулять на тараканьих ножках мороз.

Из-за спин вышел Лихарь. Спокойно приблизился к чужаку, поклонился ему. Тот кивнул, как старому другу. Их руки встретились в приветствии, накрест упершись локотницами. Потом Лихарь встал у котляра за плечом, стал что-то говорить ему. Светел вдруг ощутил на себе взгляды обоих. Ему опять стало жутко. Почему-то не подлежало сомнению: эти двое возьмут всё, что захотят. И кого захотят. И так, как захотят. И никто их не остановит. Ни крепкие Звигуры, ни храбрые гости, ни…

Старший котляр вдруг зевнул, прикрыв рукой рот. Спросил:

– Где новая ложка-то? Недосуг ждать.

Ворота растворились наконец во всю ширину. Лыкасик тащился на ватных ногах, судорожно вцепившись в мать и отца. Лицо Оборохи распухло и побагровело от слёз, она голосила не переставая. Берёга Воробей молчал, но тоже шёл, как к обрыву. Двое работников несли за Воробышем санки, заботливо собранные в дорогу. Ещё один вёл рвущихся, взволнованных упряжных псов.

Старший котляр подавился на середине зевка, словно увидев что-то несусветно смешное.

– Это что ещё?.. – указал он на санки. И отмахнулся от Оборохи: – Мамонька, да закрой уже рот, не на кобылу сына ведёшь.

Его веселье получилось таким заразительным, что иные начали улыбаться. А Обороха, вбиравшая воздух для нового вопля, захлебнулась и действительно замолчала.

Котляр оглядел двор, вытянул что-то из ворота кожуха. Поднял над Лыкасиком блестящий трилистник своей веры.

– Именем Справедливой Владычицы и по праву, вручённому праведными царями, я забираю это дитя!

– Дайте парню лапки какие ни есть, и пошли, – сказал Лихарь. – Всё, что надо ему, в обозе найдётся.

Воробыш незряче озирался. Мало того что его прямо сейчас окончательно и бесповоротно забирали из дому, так ещё чуть не голого. Подбежавшая чернавка совала ему снегоступы, небось первые попавшиеся, схваченные со стенки в сенях, но он никак не мог взять их, пальцы отказывались смыкаться.

Кончилось тем, что Обороха оттолкнула чернавку, бухнулась перед сыном на колени, подвывая, принялась завязывать путца.

У неё дело тоже не особенно спорилось, потому что она прикасалась к сыну, наверное, в самый последний раз. Старший котляр повёл глазами налево, направо… Взгляд вернулся к правобережникам.

– А это у нас кто? – весело спросил пришлый. Ни дать ни взять купец, заприметивший на торгу новый и завидный товар. – Метили по воробьям, а тут соколята!.. Ну что, дикомыт, лоб не умыт? Которого себе на племя оставишь? Старшего, младшего?

Светела накрыло мокрым рядном, земля снова поплыла из-под ног. Жог покосился на сыновей.

– Ты шали, – проворчал он, – да меру знай. Тем не шутят, чего в руки не дают.

Светел вдруг обнаружил, что стоит за спинами отца и старшего брата. Нет, он не прятался. Он вообще не понимал и не помнил, как там оказался.

В руке смешливого котляра сам собой возник тяжёлый боевой нож. Заплясал, завертелся, обегая ловкие пальцы, являя то лезвие, то рукоять.

– А кто шутит? – поднял брови Лихарь. Кивнул пришлому: – По мне, младшего бы. Со старшим наплачемся.

Колени у Светела стали такими же ватными, как у Лыкасика. Палящая туча валилась на него, дыша гибелью, он больше не мог ни убежать, ни улететь. Никто не поможет.

Дальше всё произошло быстро.

Лихарь сдвинулся с места. Пошёл прямо к Светелу.

Жог поднял руку, загораживая от него сыновей.

Нож спорхнул с пальцев смешливого котляра.

Без промаха нашёл руку лыжного делателя…

…И со стуком прибил её к тыну.

Жог охнул, изумлённо посмотрел на свою ладонь. Зарычал, потянулся освободить.

– Стой лучше смирно, – всё так же весело посоветовал пришлый. – Не то бабу двойней брюхатить придётся.

Жог замер. У котляра стремительно крутился в пальцах ещё один нож. Наверняка не последний. Звигуры, домочадцы и гости топтались, переглядывались, бормотали… Никто не возмутился в открытую, ни один не бросился выручать. Пришлый очень хорошо знал, что творил. Здесь, в Левобережье, никто ему слова поперёк молвить не смел.

– Я пойду, – вдруг сказал Сквара. – Меньшой – курёнок дрисливый, только гузном с полатей сажу мести.

Светел ошалел от такой несправедливости, очнулся и понял, что всё пропало. Наяву. Насовсем.

Лихарь подошёл к ним. Котляр был меньше Жога на полголовы, но чувствовалось: что захочет с ним, то и сделает. Он оглядел Сквару с головы до пят, хмыкнул. Предупредил Пенька:

– Потише держись, не то и без второго останешься… – Выдернул нож, позаботившись, чтобы лыжного источника согнуло от боли. Повёл Сквару туда, где уже стоял Лыкасик. – Ещё лапки давайте!

– Мои в собачнике висят, у двери, – деловито проговорил Сквара. – Звёздочками заплетены.

Он не оглядывался ни на отца, ни на брата. Вёл себя так, будто с младенчества хотел стать ложкой в котле, да случая не было.

С пальцев Жога капала кровь. Его трясло от бешенства и унижения, но посреди двора стояла смерть, готовая добраться до обоих его сыновей и до него самого. Здоровой рукой отец нашарил Светела, молча притиснул к себе.

– Этого заприте-ка в клеть да не выпускайте дня три, – кивнув на Пенька, весело распорядился старший котляр. – Знаю я их, дикомытов. Дров наломают, а ответ вам держать.

На нём был воинский пояс, кожаный, в знатном серебре.

Молодая чернавка смотрела на Лихаря мокрыми больными глазами.

Скваре принесли его лыжи. Котляры с новыми ложками пошли со двора.

Когда они скрылись в тумане, Обороха упала поперёк санок, собранных для Воробыша, и снова завыла.

Взаперти

Вечером отец и сын сидели в пустой клети.

То есть это Светел сидел под стеной, обняв руками коленки. Жог ходил из угла в угол. Когда нянчил обмотанную тряпкой правую кисть, когда складывал её в кулак и тыкал им в брёвна.

Так-то. Для ночлега им клети во дворе не нашлось, а как запереть – вот она.

Пополудни добрая девушка сунулась было покормить их. Жог рявкнул так, что она мигом исчезла, едва не выронив мису.

Какая может быть еда в доме, где не оборонили гостей?..

Левобережники Звигуры хоть и числили себя жителями Андархайны, однако замкóв у них до сих пор не водилось. Дверь просто подбили с той стороны колом потолще. Знали Жогову силу.

«Это я во всём виноват, – клевала Светела неотвязная мысль. – Я, я, я виноват…»

Скудный свет, сочившийся в поддверную щель, начинал уже меркнуть, когда младшего Опёнка позвали наружу – вывести Зыку. Хотели управиться без него, но кобель оказался не имчив. Поднял холку и ну зубами лязгать: порву!.. Светел взял его на поводок и вышел с ним за ворота.

Что Зыка понимал своим звериным умом, чего не понимал – поди разбери… Он почти сразу напал на следы, тянувшиеся в туман. Приник носом, улавливая запах Сквары… да как потащил!

Светел пытался остановить его, но кобель, привыкший к саням, был сильней. Упираясь и скользя, Светел не удержал равновесия. Зыка проволок его по самой грязи. Сквару он начинал уже слушаться, Светела считал сосунком. Он остановился далеко на снегу, видно сообразив наконец, что меньшой хозяйский щенок всё же не скуки ради цепляется за верёвку и срывает голос, приказывая стоять.

Идя с ним обратно, Светел ощутил боль в левом плече. Налетел на что-то, пока по земле ехал?.. Нет, плечо было другое. Светел даже ворот оттянул, заглядывая под рубашку.

Увидел багровые отметины, оставленные цепкими пальцами.

Вздрогнул и вспомнил.

Вспомнил, как оказался за спинами.

Пока он торчал стойкóм, одурев и померкнув от страха, Сквара взял его за плечо, убирая с дороги. И встал на его место, заслоняя собой.

Сквара, которого он обидел, ревнуя в глупой игре.

«Бог Грозы промолвил Богу Огня… За обоих нас я раны приму… Это я, я во всём виноват…»

Жёсткая была рука у Сквары, суровая, почти по-взрослому сильная…

Когда сын вернулся измазанный, на Жога стало страшно смотреть.

– Кто?.. – только выдохнул он.

– Зыка сшиб, – сказал Светел.

Отец отвернулся и так двинул кулаком в стену, что отозвались стропила.

Светел невольно посмотрел вверх… и долго не опускал глаз.

– Атя, – сказал он погодя. – Если пособишь… Я вышел бы ночью. Гляну хоть, где Сквара.

Жог оглянулся. Застонал сквозь зубы:

– А ещё и тебя словят?..

Светел даже удивился:

– В лесу?..

Жог здоровой рукой рубанул воздух:

– Не велю!..

Светел притих, снова стал смотреть вверх, пока летние сумерки позволяли кое-что видеть.

Отлогая кровля была, по исконному северному уставу, берестяная. В жилой избе поверх берёсты лежал бы ещё дёрн, но кто станет дернить холодную клеть? Если бы отец подсадил, он сумел бы украдкой сдвинуть берёсту. А там через тын, на лапки – и лесом. Лапки он, кстати, нарочно ради этого в собачнике не покинул…

– Атя…

– Цыц, сказано!

Светел уткнулся носом в колени и больше не раскрывал рта.

Ещё ему хотелось полечить Жогу руку, но он не смел предложить. Что-то подсказывало: эту боль отец ему не отдаст.

Царила уже кромешная темь, когда наверху зашуршало. Светел сразу вспомнил про кошку, но там явно копошился кто-то потяжелей. Потом заскрипела берёста. Внутрь проникло немного слабого света.

– Идёшь или стряпать будешь, Опёнок? – прошипел голос.

Северное небо никогда не бывает совсем чёрным. И летом в особенности. Наверху мрели косматые тёмно-серые тучи. Ближе трепетали на ветру непослушные кудри Арелы.

Отец вдруг повернулся, схватил Светела и высоко поднял, вознося к самым стропилам. Светел уцепился за край, подтянулся, вылез в дыру. Посмотрел внутрь.

Глаза у Жога Пенька были горестные, отчаянные и свирепые.

– Вернись только, – шепнул он сыну и протянул снегоступы.


Светел и Арела пробирались по лесу. Деревья над ними раскачивались и гудели. Снова начиналась метель. Это было хорошо: прикроет следы. Дуло с севера. Коновой Вен словно гнал прочь насильников, посягнувших на его свободных детей.

Становище котляров обнаружилось в нескольких верстах, на придорожной поляне. Его легко было найти по свету костров, по запаху дыма. Здесь Светел увидел всё то, чего ждал утром. Большие сани с болочком, улёгшихся оботуров, просторный шатёр… Дозорных с копьями, протоптавших тропинку возле костров…

Арела и Светел осторожно подобрались с подветренной стороны. Таясь в застругах, Светел смотрел на лагерь, уже понимая, что пришёл зря. Не получится у него ни увидеть Сквару, ни попрощаться. Он вернётся в Житую Росточь, проползёт обратно в дыру, и отец подхватит его на руки, чтобы услышать: «Атя… оплошал я…»

Светел поёрзал в снегу. Покосился на Арелу:

– А у тебя правда жених есть?

Девочка кивнула:

– Правда.

Светел вздохнул:

– Красивый?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Я его и не видела.

– Ну да!

– Вот и да. Нас ещё до рождения сговорили. А тут Беда и… ну…

– А зовут как?

– А ты никому не скажешь?

Светел задумался. Пробурчал:

– До земли скрести долго. А то я землёй бы поклялся.

– Йерел.

– А ты – Арела, – удивился Светел. – Похоже.

– Нас потому так и назвали. Только он Орёл, а я – Обещание.

– Это я понял…

– Ты похож на андарха.

Светел промолчал.

Арела вздохнула:

– Я тебе свою тайну открыла.

«Было бы что открывать! Про какого-то жениха…»

– Моя тайна невелика, – ответил он неохотно. – Засыновлённый я. В животы принятый. Мои все… в Беду…

Арела хотела ещё о чём-то спросить, но Светел схватил её за руку, насторожил уши. К гудению сосен примешался звук, от которого у него радостно подпрыгнуло сердце. В лагере котляров, в обмётанном снегом шатре негромко пели кугиклы.

«Сквара! Живой…»


– Не реви, – сказал Сквара Воробышу.

Тот вытер кулаком нос, огрызнулся:

– Тебе хорошо!..

Сквара удивился, спросил:

– Чем хорошо-то?

Лыкасик не нашёлся с ответом.

Лихарь, шедший впереди, обернулся:

– Тут мамки нет, утешать не прибежит. А к нам реветь без толку.

Старший котляр засмеялся. Весёлый он, похоже, был человек. У него и прозвание отдавало шальным удальством: Ветер. Такого сильного и ловкого воина не всякий день встретишь. Если бы он как-нибудь по-другому показал свою ловкость с ножом, Скваре он, может, даже понравился бы.

Когда пришли в становище, у мальчишек отобрали пояса, пустили в шатёр к остальным ложкам. Там не было ни костра, ни жаровни. Толстые суровые стенки прикрывали только от летящего снега. Навстречу новеньким обернулось десятка два лиц. Ребята были разного возраста, и ровесники Скваре с Лыкашом, и помладше. Вплоть до таких, что наверняка не помнили солнца.

Ещё не обвыкшись в потёмках шатра, Сквара почти сразу споткнулся о кого-то из малышей. Нагнулся повиниться – нашарил полураздетого мальчонку, скрючившегося на полу. Под руками Сквары малыш съёжился ещё больше.

– Не… бей… – просипел он и всхлипнул. – Ничего… больше нету…

И надсадно закашлялся. Кто-то слупил с него не только меховой кожушок, но и верхнюю рубашку.

Сквара поднял мальчонку. Для начала натянул на него свой собственный кожух, просторный, нагретый у тела. Надвинул на растрёпанную голову куколь. Ему самому было пока не холодно после скорой ходьбы. Потом он стал оглядываться, приучая к полумраку глаза.

Обидчика он распознал без труда. Крепкий светловолосый парнишка насмешливо улыбался, сидя не просто на толстом охвостье своего кожуха, а на чём-то более мягком. Сквара выпустил мальца – тот беспомощно завалился и опять свернулся в клубок, – поднялся и, перешагивая чьи-то ноги, пошёл в середину шатра.

– Отдал бы, – сказал он светловолосому.

Тот немедленно распознал окающую помолвку.

– Да никак дикомыт!.. Что, и вас до котла допустили?

– Не, – сказал Сквара. – Меня сильно взяли… Ты отдай кожушок-то. Не срамничай.

Улыбка паренька стала глумливой.

– Нас тут пристыживать некому. Без выкупа не отдам!

– Хорошо, – кивнул Сквара. – Я тебе на кугиклах сыграю, добро?

– Добро.

И светловолосый ёрзнул, пересаживаясь удобнее.

Сквара вынул из нагрудного кармашка кугиклы, заиграл. Конечно, не братскую колыбельную, к которой Кербога придумал такие грустные и неправильные слова. Просто песенку, подслушанную на купилище в Торожихе. Потом другую и третью.

Ребятня сдвинулась теснее. Новые ложки могли хорохориться сколько угодно, а только расставание с домом ни одному из них легко не далось.

– Добро? – спросил Сквара, глядя на светловолосого.

Тот, чувствуя себя всесильным хозяином, лишь заулыбался шире прежнего:

– А теперь покажи, как у вас на Коновом Вене пляшут.

Сквара подумал. Снова кивнул. Взмахнул руками, присел… Но вместо плясового коленца схватил обидчика за ногу, опрокинул назад. Парнишка от неожиданности свалился и несколько мгновений барахтался на полу. Сквара поднялся, держа в руках кожушок.

– Рубашка где? – спросил он негромко.

Светловолосый вскочил, что-то бормоча наполовину грозно, наполовину плаксиво. Бросился на дикомыта. Сквара отшагнул, молча приласкал обидчика, как научил когда-то отец. Локтем под подбородок, возвратным движением кулака – в нос.

В углу кто-то завозился, стаскивая с себя лишнее. Скваре из рук в руки передали вязаную рубашку.

Он вернулся ко входу, одел малыша, сел и устроил его перед собой, чтобы надёжнее обогреть.

Светловолосый ощупывал нос, бранился – невнятно, но угрожающе.

– Зря воевать лезешь, – сказал Скваре мальчик из старших. – Пестунчик твой всяко не жилец. Лихарь баял, если до утра и додышит, всё равно у дороги бросим.

– Не тащить же, – подал голос другой.

Сквара сдвинул брови:

– А в сани? А в зеленец отдать?..

Мальчишка в ответ пробурчал:

– Про то не нас спрашивай, а Лихаря с Ветром… Меня, если что, Дроздом кличут.

– Тут всяк сам за себя, кто крепкий, дойдёт, – добавили из потёмок.

Сквара нахмурился круче.

– Вот помрёт, – сказал он, – тогда рухлядь и заберёте. А до тех пор тронет кто, зашибу.

Больше его не цепляли. Прежде неоспоримым вожаком был светлоголовый Хотён. Теперь Хотён держал в горсти расквашенный нос, но дикомыт на его место, кажется, не посягал… Вот забота, кого держаться, как быть?

Между тем хворый парнишка немного отогрелся, даже стал шевелиться.

– Ты чьих будешь? – шёпотом, чтобы не напугать, спросил его Сквара.

– По… Под… Оз… зно…

– А мы… к Воробьям в гости зашли, – в свой черёд сказал Сквара. – У тебя лапки, что отец мой сработал.

Ознобиша запрокинул голову, думая увидеть лицо, но глаза никак не хотели открываться.

– Ты… ты… Све…

– Не. Старший я. Скварой люди зовут.

– Теперь иначе звать станут, – проворчал из темноты Дрозд.

Сквара передёрнул плечами:

– Ну и ладно. Хоть горшком, только чтобы в угли не ставили.

Кто-то неуверенно засмеялся.

На закате дали поесть.

Ни к какому общему котлу новые ложки приглашения не удостоились. Не заслужили пока. В шатёр просто сунули корзину с лепёшками из болотника. Они оставляли горьковатый привкус во рту, но были по крайней мере жирны. Корзину поставили прямо там, где сидел Сквара. Кажется, лепёшки в самый первый раз оказались поделены справедливо.

Ознобиша есть сперва отказался. Пришлось уговаривать, заставлять. Это у печки на пустое брюхо можно болеть. На холоде не получится.

Вяло дожевав, Ознобиша спросил:

– Ты моих… видел? Отика, маму?..

Кривить душой не хотелось, но и добивать мальца чудовищной вестью было нельзя.

– Не, – сказал Сквара.

Настала ночь. Иные спали, но некрепко. То один, то другой вставал разогнать онемение, попрыгать с ноги на ногу, похлопать руками. Малышня постепенно переползала поближе к Скваре и Ознобише.

– А ты «Лебедь плакала» умеешь? – спросил неуверенный голосок.

– Умею.

– А «Журавлики вернулись»?

– Напоёшь, спробую, – пообещал Сквара.

– А и напою… Слушай вот!

Кугиклы тихонько ворковали впотьмах, вплетали свой голос в свист ветра, в глухое гудение леса. Никто не шугал Сквару, не просил замолчать. Тем, кто спал, наверное, снился дом.


– Уйдём, может? – спросила Арела. – Мне-то воля, а тебя во дворе увидят… Не прибили бы.

Светел отвечал равнодушно:

– Совсем убить постыдобятся, а синяков не бояться стать.

Он почти неотрывно смотрел на шатёр, где то смолкали, то снова подавали голос кугиклы. Он даже не чувствовал ни холода, ни сонливости, словно братейко-огонь в самом деле грел его, незримо дотягиваясь из поварни. Может, так оно вправду и было. Светел уже трижды менял лёжку: снег таял. Ему было не до того, чтобы думать об этом. Он, наверное, сумел бы обмануть дозорных, даже в шатёр влезть. Но вот потом… «Вернись», – попросил атя. «Мне без тебя только голову останется сложить», – гласило несказанное. Поэтому Светел просто лежал, хоронясь в заснеженных ёлочках, и смотрел.

Перед рассветом лагерь зашевелился. В шатёр вошли котляры, послышался плач. Похоже, иные из младших только пригрелись, сбившись рядком.

Светел вдруг как-то очень по-взрослому понял, что никогда больше не сможет равнодушно слушать ни такой плач, ни песню кугиклов.

Шатёр стали сворачивать. Отвязали растяжки, свернули полотнища, вместе со срединным шестом унесли в сани. В плотных сумерках на снегу возились, затягивали путца снегоступов десятка два человечков.

Светел приподнялся на локтях.

Где же Сквара?

Человечки сдвинулись с места, побрели вслед саням, один за другим растворяясь в струях позёмки.

Тогда Светел различил брата.

Долговязый мальчишка шёл, наклонившись вперёд. Нёс на закорках кого-то меньше и слабее себя, кругом теснилась мелюзга. Скварко…

Светел сам позже понять не мог, как это он сумел удержаться, не выскочил из сугроба, не бросился к брату. Но – сумел. Поезд котляров скрылся в метели, а Светел с Арелой выползли из ёлок и пошли обратно в Житую Росточь.


– Он сбежит, – сказал Светел. – Вот отойдут подальше, чтобы не погнались, и сбежит.

Арела вздохнула:

– Не сбежит.

– А вот сбежит! – вспыхнул Светел. – Сквару не знаешь!

Арела снова вздохнула:

– А ты котляров не знаешь. Они всё равно погонятся. И поймают. Они всегда ловят отступников. И предают страшной казни, чтобы другим было неповадно. Рассказать, что с ними делают?

Светел гордо отмолвил:

– Сквара не побоится!

Дочка скомороха посмотрела на него, точно старая бабка, близко видевшая такое, о чём он и понятия не имел.

– За себя, может, не побоится, – сказала она. – А вот за тебя, за батюшку вашего, за мамку…

От её слов веяло ледяной жутью и какой-то окончательной правдой. Светела точно ударило. «Дядька Деждик… тётя Дузья… и Ознобишу кто-то увёл… А вдруг тоже они? Если Ивень что-нибудь натворил?..»

Воображение мигом нарисовало ему атю и маму распластанными в кровавом снегу. До всего тела немедленно добрался мороз.

Всё же он упрямо пробормотал:

– Пустит их кто на Коновой Вен…

Арела ответила с невесёлой насмешкой:

– Будут они дозволения спрашивать. Ты увидишь гостя на торгу, а на самом деле он за твоей головой пришёл. Ты даже и понять не успеешь.

Больше всего Светелу хотелось проснуться в знакомом лесу, между отцом и братом, и чтобы Зыкин мохнатый бок придавил ноги. Он с силой зажмурился, потом открыл глаза. Ничего не изменилось. Северный ветер по-прежнему втыкал ледяные иглы в лицо. Позади шла Арела.

Светел всё не мог смириться:

– Я сам их всех в землю закопаю, что не найдут. Вот велик поднимусь…

– Их унять царю только под силу, – сказала Арела. – А праведных царей теперь нет. Одни царевичи, да и те младшие. – Помолчала и вдруг добавила: – Вы двое мне стали как братики… Давай ты мне на вечный век братиком будешь, а я тебе – сестрицей?

– Давай, – кивнул Светел.

Арела потянула его за руку, обняла. Он наступил лапкой на лапку и тоже чмокнул её, попав губами в ухо и забитые снегом рыжие кудри. На сердце почему-то сделалось легче.

– Я тропить буду? – попросилась Арела.

Он даже не оглянулся.


Было уже совсем светло, когда открылась дверь клети. Внутрь с тумаками и руганью закинули Светела. Жог, сидевший в углу, мигом вскочил и с глухим рыком бросился вершить святую расправу, но порога пересечь не успел. Дверь бухнула, с той стороны заскрипел кол.

– Атя, да целый я, – сказал Светел.

Жог сгрёб его в охапку, усадил подле себя, стал рассматривать.

Звигуры всё же выместили на мальчишке свой страх. Одно ухо побагровело и кровоточило, губы вспухли, левый глаз заплывал. Жог опять зарычал, тихо и страшно.

– Я брата видел, – похвастался Светел. – Утром уже. Он споро шёл, ходко, живой был. Ещё кого-то на спину взял. И на кугиклах ночью играл, чтобы ребятёнки не плакали, вот.

Руки отца на какое-то время стали совсем каменными. Потом Жог спросил:

– На спину? Не видел кого?

– Далеко было, не разглядел, – сказал Светел. – Только слышал, тот кашлял.

Жог хрипло выдохнул. И не стал больше расспрашивать.

Светел вдруг сказал:

– Я взрослым стану, атя. Я к самому главному вельможе пойду. Я знаки ему покажу. Я Сквару…

– Ты вырасти сперва, – прошептал Жог. – Будешь жив, тогда и меч в руки найдётся.

«Сбереги себя, Огонь, сбереги…»

Светел опустил голову:

– Только бы Сквара дождался…

– Дождётся, – сказал Жог.


Строптивого Опёнка не хотели больше выпускать из клети, но пришлось. Зыка в собачнике рвался с привязи, лязгал страшными зубами и выл так, что не умолкали все остальные упряжки. Зато Светела кобель встретил, словно год его не видал. Вскинулся на плечи, умыл расквашенное лицо… и мирно дал себя выгулять. Никуда больше не стремился, не тащил по следам. Вернувшись, сгрыз свою рыбину, улёгся спать возле санок.

Вечером отец с сыном, обнявшись, молча сидели в клети и только надеялись, что новая ночь окажется последней. Неожиданно снаружи прочавкали по талой грязи шаги, влажно заскрипела дверь, и кто-то впустил к ним Кербогу.

Жог посмотрел на андарха так, словно тот был виновником всех его бед, и опять уставился в пол. Светел тоже сперва хотел промолчать, но вспомнил о новом достоинстве, коим облекла его Арела.

– Можешь ли гораздо, дядя Кербога?..

Скоморох сел против них, прислонился спиной к двери, положил на колени потёртую кожаную коробку. Внутри певуче звякнули гусли.

Жог наконец перестал высматривать на берёсте следы пропавшего сына. Нехотя поднял голову:

– Почто пришёл?

Кербога ответил без запинки:

– Хочу кое о чём рассказать тебе, лыжный делатель, а пуще мальчонке. Песню сыграть хочу.

Жог удивился:

– А я чего-то не знаю?.. – Помолчал и добавил: – А песни твои у меня сказать где сидят?..

– Догадываюсь, – кивнул скоморох. – Вот что, северянин, не вели казнить, вели слово молвить… а ты, маленький огонь, слушай.

Беседуя, он мешал северную и андархскую речь. Из-за этого Светел никак не мог решить, что звучало: просто слово «огонь» – или его первое имя. Это тревожило.

– С тех пор немало воды утекло: почитай, лет двести прошло, – начал Кербога. – Тогдашний праведный царь объезжал украины державы, как велось встарь. И Шегардай-города не миновал, самого северного, что у границы стоял. И увидел, как у Последних ворот молчал юный вор, крепко закрыв рот, хоть его без пощады секли на кобыле, со спины всю шкуру спустили…

Без пощады значило насмерть. Светел зачарованно слушал. Он, конечно, знал это предание, ведь его вспоминали всякий раз, когда заводили речи о котлярах и котле. Только не каждый его рассказывал так, как Кербога.

– Царь сказал палачу: «Постой-ка!» – и похвалил парня за стойкость. Потом спросил, какое такое зло пригожего малого до греха довело. Едва живой смертник исповедался сиротой и рассказал царю о братишках: сам, мол, шестой. За ломаный грош батрачил, младшие кто болел, кто на улице клянчил. Он и не помнил, когда был сыт, вот и позабыл стыд. Всесильный владыка не погнушался проверить, во всём ли тот вор сознался. Оказалось – не приврал ни самую малость. «Да расточится держава, где у сирот лишь на милостыню и крадьбу остаётся право!» – сказал царь. И тотчас отрядил толкового вельможу, чтобы улицами ходил. Велел собирать сорванцов, торить их воинами, писцами, ремесленниками, учениками жрецов. Бродяжки впервые ели досыта, отмытые добела, черпая из одного котла. Стал тот закопчённый котёл для них именем, символом и святыней, а Последние ворота – местом поклонения, чтимым доныне…

Старинная притча до сих пор жила в детской игре. Только ребятишки играли в шегардайского «коня», ибо всуе поминать кобылу палача казалось страшновато. Зря ли гласила та же легенда, будто замученный брат всё-таки умер.

– Потом семьи, жившие в нищете, сами повадились отдавать котлярам детей. Сыновья достигали завидного положения и, случалось, вытаскивали родню из скудного унижения. Спустя ещё немножко народы-данники себе запросили ложки. Это считалось почётным…

Светел знал: Воробьи не один год завидовали Подстёгам, проводившим в котёл сына Ивеня. Добивались той же чести Лыкасику.

Но никто и никогда не уводил детей силой. И подавно не посягал на сыновей свободного племени, жившего за Светынью. До сего дня…

А Кербога продолжал:

– Ты, лыжный источник, верно подметил: нам ведомы все жреческие искусства на свете. Мы с Гудимом и правда жрецами были, святые ризы носили. Мы славили Справедливую Мать…

Жог внимательно слушал.

– Мой учитель начинал служение ещё в те времена, когда людям было позволено верить, что Мать Морана не только карает: и милует, и смеётся Она. В нашем храме не чурались доброй шутки, послушание было радостным, а не жутким. Потом Круг Мудрецов велел придать Ей лик неулыбы, молитву же сделать грознее дыбы. Учитель не оставил смеяться, и по приказу Круга ему урезали язык. Хотя это мне должно было стать туго, ведь ту злосчастную службу сочинил я. – Кербога прихлопнул ладонями по коробке, гусли снова отозвались. – Знаю, северянин, тебе дела нет до жрецов Андархайны с их ничтожными распрями вокруг святой тайны… Но надобно тебе знать, что котёл, каким он был рано, воздвигался во имя Справедливой Мораны. Там и сейчас Её верные всем заправляют, а Её с некоторых пор называют – Морана Смерть…

Жог тихо спросил:

– Что ты этим хочешь сказать?

– Твой старший сын показался мне славным парнишкой, – ответил Кербога. – Что в нём рассмотрят Ветер, Лихарь и другие мораничи, я предсказать не могу. Может, поглядят, как он малышей под крыло берёт, и один из царевичей обретёт в нём сановника, опекающего сирот.

Светел с надеждой поднял голову. Он-то уверенно знал, как будет дальше со Скварой, и хотел об этом поведать, – и пусть его наградят подзатыльником за то, что без спросу встрял в разговор взрослых!

Но Кербога тяжело вздохнул и докончил:

– А может, его решат сделать изощрённым убийцей, чтобы исполнял волю Мораны… как она им видится. Я и предполагать не отваживаюсь, что теперь делается в котле.

Светел всё-таки подал голос:

– Сквара не такой!.. Он не станет!..

Кербога грустно ответил:

– Ты прав, маленький огонь, он не такой. Я тоже не думал, что выучусь метать топоры и буду зарабатывать свой обед, гадая служанкам.

Жог молчал. Лицо у него было серое.

Кербога вытащил гусли:

– Я обещал песню…

– Шёл бы ты, скоморох, – почти попросил Жог. – Ещё не довольно наговорил?

Кербога покачал головой:

– Я не враг, северянин, чтобы ты на меня злился. Я не душу травить явился. На мне вина за то, что творят люди моей веры, поэтому я пытаюсь хоть как-то помочь.

Он положил руки на струны. Светел даже не видел, чтобы двигались пальцы. Вещие гусли словно сами собой вздохнули, запели, заговорили. Светел внутренне сжался, он ждал злополучной колыбельной или чего-то подобного, но услышал иное.

Под беспросветным небосводом

Клубится снегом темнота,

А молодого воеводу

Несёт дружина на щитах.

Песня вроде не имела отношения ни к Скваре, ни к котлярам. Она была о храбреце, который не пропустил ворога в родную страну, но сам был покалечен в жестокой битве и угодил в плен.

Стянув кровавой тряпкой раны,

Он молча вытерпел позор.

Плелись цепные караваны

Сквозь серый дождь – на рабский торг.

Неласковая судьба выпала пленнику, и всё же он ушёл из оков, утёк от погони, выжил в лютой пурге. И вот показался вдали милый северный берег, замаячили в тумане родные холмы… Но где взять сил, чтобы одолеть последние вёрсты?

Терпи, надорванное сердце,

Ещё успеешь отдохнуть…

Кербога играл очень тихо. И пел в четверть голоса – только для них. Когда гусли смолкли, Светел выждал немного, потом отважился спросить:

– Так он дошёл, что ли, дядя Кербога? А почему его на щитах несут? Оттепелью нашли?..

Скоморох убрал гусли в коробку:

– А это тебе решать, маленький огонь.

Светел покосился на отца. Жог Пенёк сидел закрыв глаза, осунувшийся и постаревший. Светелу показалось, будто седых прядей у него надо лбом стало против прежнего вдвое.

В дороге

Когда оботуры начали отдуваться, пробиваясь в снегу, вперёд выгнали мальчишек. Полозновицу, оставленную санями по дороге сюда, успело замести по колено, спасибо хоть на том, что ледяного черепа не намёрзло. Новые ложки привычно засновали лапками, уминая и раскидывая косые белые гребни. Навьюченный Сквара двигался тяжелее других, но, когда наступал черёд рушить целик, выходил и рушил. Малышня по-прежнему толклась за спиной, боясь отойти. Ознобиша пытался держаться за кожух, но через рукава получалось плохо, а варежки он потерял. Временами малыш силился говорить, начинал сбивчиво о чём-то рассказывать, потом смолкал и лишь часто дышал Скваре в шею. От него пышело жаром. Похоже, дела у сироты были по-настоящему плохи.

Когда Сквара, взопревший и красный, в сто первый раз свалился назад, к нему по готовому тору на широких беговых лыжах подошёл Ветер.

– Что не бросишь? – спросил весёлый котляр. – Умаешься эдак, завтра совсем ног чуять не будешь.

Сквара перевёл дух, ответил:

– Не брошу. Атя своих покидать не благословил.

Ветер засмеялся:

– А у тебя надея осталась родителя повидать?

Сквара покосился на Лихаря, подошедшего с другой стороны.

– Надеючись, – пробурчал он, – и оботур рогами наподдаёт.

Теперь котляры смеялись уже вдвоём.

– Учитель, – сказал Лихарь. – Воля твоя, а я паршука отобрал бы да об дерево головой.

В нём угадывался недавно повзрослевший юнец. Гордый каким-то подвигом и жаждущий продолжения. Сквара всем телом повернулся к нему, постаравшись и Ветру спину не подставлять. Хотя умом знал – бесполезно.

– Я те отниму!

Лихарь снова заулыбался:

– Учитель, воля твоя… вразумлю ощеулку?

Сквара оскалил зубы. Схватка намечалась безнадёжная. Хотён с дружками оглядывались, боялись что-нибудь пропустить.

– Бить надо, кто плачет, а наставлять, кто слушает, – задумчиво проговорил Ветер. – Этот сам себе казнитель, ему других не надобно. Пусть несёт, коли охота. Щады запросит или с рук спустит – мозглёнка в сугроб, неслушь в кулаки. Всем любо?

Сквара промолчал. Лихарь поклонился.

– Иди тропи, дикомыт! – крикнул Хотён, недовольный, что обидчик увернулся от колотушек.

– Учитель, воля твоя, всё же надо было младшего брать, – вновь начал своё Лихарь, когда котляры вернулись к саням. – Тот как воск, что вылепишь, то и будет…

– Дурак ты, – сказал Ветер.

Лихарь поклонился и замолчал.


Когда наконец клеть растворили, дикомыты вышли молча и не глядя ни вправо, ни влево. Берёга Звигур хотел было помочь вытаскивать из собачника санки. Он пытался утешать, говорил что-то о великой доле, коей удостоился Сквара… Пенёк отпихнул бывшего друга. Не пожалев больной руки, всё сделал сам. Светел бегом принёс из амбара остатки припасов. Народу во дворе было вовсе немного, гости заспешили по домам ещё накануне. Кто-то уложил на санки мешок со съестным. Мешок сразу полетел наземь. Пенёк с сыном выволокли санки на снег. Светел пристегнул Зыку. Походники зашагали на север.

Жог сразу встал впереди и с места погнал так, словно пытался избыть горе и срам, размыкать по целику. Санный след немедленно заметала позёмка.

Светел несколько раз подходил к отцу, просился тропить, но тот его прогонял. Пенёк даже не пытался искать знакомых дорожных примет – дрался на мах, неторником, только чтобы скорей.

К вечеру Подстёгин погост остался далеко в стороне. Светел так и не разглядел ёлок, порождённых то ли разными корнями, то ли одним. Как весело собирались они бежать здесь назад, с новыми вестями, с завидными рассказами, со сладкими Оборохиными гостинцами… с душистыми пряничками…

К этому времени Светел уже плохо различал впереди пятки Жоговых снегоступов. Не из-за сумерек, просто потому, что в глазах плавала муть. Отец шёл с прежней яростью, будто вовсе не собирался останавливаться до самого дома. Светел вынужден был поспевать. Не жаловаться же, действительно.

Раньше за них обоих пожаловался бы Сквара. «Атя, – молвил бы он, смеясь, – что не дашь передыху? Совсем мы с тобой мальца уморили…»

Скварко…

На бедовнике, на полпути до пустых прибрежных болот, мудрый Зыка принял решение. Остановился, лёг, скрестил передние лапы, устроил на них голову. Я, мол, тут пока поживу. Лыжный делатель обернулся с кайком в здоровой руке – поднять лодыря. Однако посох замер, не опустившись. Жог увидел потускневшего и тощего сына, пытавшегося не свалиться подле саней.

Тогда он впервые с утра раскрыл рот:

– Отпрягай. Здесь заночуем.


– Ты меня… у дороги сложи, – сипел Ознобиша. – Я ничего… я засну… тебе щада…

Сквара отвечал почти так же сипло:

– Ты мне… не с поля вихорь… чтобы в снегу покидать.

Он стискивал одну руку в другой. Пальцы немели и съезжали, он их перехватывал. Иначе всем смерть.

Лихарь смотрел косо и зло. Словно мешок денег поставил на то, что Сквара не сдюжит, и уже опасался проигрыша. Опёнку, впрочем, было особо не до того, чтобы смотреть на него или на Ветра. В ушах стоял гул, он боялся не услышать крик «Тропи!» и промешкать, ведь тогда котляры решат, что он сдался.

Он даже не сразу сообразил, что сани остановились.

– Иди шатёр воздвигать, – сказал Ветер.

Сквара повернулся к нему.

– Да ссади уже мальца-то, – расхохотался котляр. – Твоя взяла, дикомыт. Завтра в сани возьмём.

Сквара попытался поставить Ознобишу, но вместо этого сам осел на колени, придавленный неожиданной тошнотой. Он задохнулся, близко увидел перед собой снег… А на снегу – отпечатки лапок.

Они сразу показались очень знакомыми. Здесь прошагал тот, кто из меткого самострела всадил в спину болт несчастному Деждику. А потом подошёл к тёте Дузье, пытавшейся приподнять мужа.

Поверх следа возникли носки широких беговых лыж.

Сквара поднял голову и сказал Ветру:

– Отдал бы пояс-то.

– На что тебе?

– Нож, как ты, крутить поучусь.

– Нож крутить?.. С лучинкой натореешь, там поглядим.

Пока разом ослабший Сквара с уцепившимся за него Ознобишей ковыляли кругом саней, шатёр уже подняли. Мальчишеский народец успел набиться вовнутрь. Сквара не столько сел, сколько свалился на привычное место у входа. Ознобиша прижался к нему. Младшие ребятишки окружили обоих, кто-то заговорил с Ознобишей, кто-то натягивал Скваре куколь на мокрые всклокоченные вихры. Дрозд заботливо спрашивал, не потерял ли он кугиклы.

Вошёл Ветер, за ним Лихарь. Мальчишки сразу притихли.

Сквара поднял голову. Ветер держал в руке самострельный болт. С острым гранёным железком и коротким толстым древком, расширявшимся кпереди. Сквара хотел рассмотреть болт, но Ветер проворно закрутил его в пальцах.

– Дай руку.

Сквара протянул руку, обрадованный, что котляр решил показать ему свою хитрость. Однако Ветер вдруг цепко взял его кисть и… быстро кольнул наконечником в мякоть ладони.

Юный правобережник вскочил, сжал кулаки, уязвлённый болью, а пуще того несправедливостью. Потом что-то случилось. Кулак разомкнулся, рука отнялась и повисла. Коленки начали подгибаться, но совсем не как от усталости. Сквара прислушивался к собственному телу, не желая верить тому, что с ним творилось. Наконец из него словно выдернули все кости. Сквара обмяк, свалился, неуклюже подогнув проколотую руку. Он поводил глазами, но не мог ни шевельнуться, ни молвить внятное слово.

– Он кому-то из вас вчера нос разбил, – сказал Лихарь.

Хотён сразу выступил вперёд:

– Мне!

Лихарь кивнул:

– Отверстайся, если хочешь.

Хотён подскочил к Скваре, принялся пинать. Дружки с готовностью последовали за вожаком.

Ознобиша закричал и на четвереньках устремился им под ноги. Оборонить Опёнка он не надеялся, но хоть собой прикрыть… Лихарь с Ветром даже переглянулись, когда следом за Ознобишей подбежал Дрозд, потом ещё несколько мальчишек помладше. В шатре началась драка.

Лыкаш жадно смотрел на потасовщиков, но не встревал. Не знал, чью сторону выбрать.

Тем временем Сквара на полу начал дёргаться, сперва судорожно, потом всё осмысленней. Подняться не получалось. Дотянувшись, он сцапал Хотёна за ногу. Свалил и подмял.

Котляры снова переглянулись. Ветер кивнул.

Вдвоём они быстро раскидали драчунов в разные стороны. Обозлённый Сквара так вцепился в полузадушенного Хотёна, что, казалось, убить было проще, чем отодрать, но, конечно, двое старших мигом победили его.

Хотён хватал ртом воздух, тёр намятую шею. Сквара тоже хрипло дышал, заново учась двигать ногами.

– Уразумели вы то, что должны были? – спросил Ветер. – Не бей лежачего, он ведь и встать может… Или уж бей так, чтобы вовсе не встал. Ещё кто возьмётся без дозволения кулаки чесать, накажу! – И вдруг обратился к Скваре: – Где палец попортил?

Дикомыт размазывал кровь по верхней губе. Одетого в толстый мех поди запинай, но Хотён метил в лицо. Сквара блеснул светлыми глазами, ответил дерзко:

– В носу ковырял!

Ветер ему отвесил затрещину. Сквара прянул уклониться, но какое там. Пол-лица онемело, кровь потекла гуще.

– А ты говорил – младшего, – сказал Лихарю Ветер.


Светел был уверен, что свернётся под боком у отца и заснёт мёртвым сном… Как бы не так. Сон не шёл. Светел то уплывал в неглубокое забытьё, где горели далёкие костры и детскими голосами плакали кугиклы, то открывал глаза и не мог взять в толк, куда делись дощатые стены собачника. Когда он в третий или четвёртый раз встал разогнать онемение, до него вдруг дошло, что отец с вечера так и лежит недвижно. Индо на другой бок не повернулся.

– Атя?..

Добиться ответа удалось не сразу. Сын дёргал его и тряс, даже щёки варежкой тёр. Жог, в дороге всегда спавший очень чутко, никак не хотел отзываться. Наконец он приоткрыл глаза, назвал Светела Скварой и отвернулся. Он, оказывается, даже не опростал рукавов. Вот когда Светелу стало страшно. Он переполз через Жога, схватил его правую руку, лежавшую прямо в снегу.

Огонёк отца, неизменно основательный и надёжный, метался, как на ветру.

Светел хотел было погреть его руку, спрятать в рукав, но сразу забыл. Тряпка, заскорузлая от крови, глубоко впилась в кожу. Пробитую пясть безобразно раздуло, из неё, достигая плеча, растекался недобрый жар.

Светел поискал было узел, но узел тоже пропитался гнойной пасокой и засох, а может, замёрз. Светел вытащил нож, срезал повязку. Жог застонал, перекатил голову.

Подошёл Зыка, всунул морду, принюхался, стал вылизывать хозяйскую боль.

– Атя… – заикаясь, выдавил Светел.

Кругом на несколько десятков вёрст не было совсем никого. И ничего, кроме снега и темноты. Светел вновь стоял у забора, глядя на идущего к нему котляра. Никто не поможет.

Он отобрал у Зыки руку отца. Взялся греть, тесня чистым теплом гнильно-бурый прилив. Глаза часто моргали, а разум уже прикидывал, как поутру навьючить Жога на санки, как привязать, как устроить, чтобы отец, привязанный, не застыл – ведь впереди раскинулись самые морозные места, куда не дотягивалось дыхание больших зеленцов.

Светел даже подумал, а не вернуться ли в Житую Росточь. От этой мысли желудок поднялся к горлу. Мальчишка десяти вёсен от роду сидел под кожаным пологом, натянутым на два посоха, удерживал огонёк отца и молча ждал, пока станет хоть немного светлей.

Как только тьма начала редеть, Светел вытащил мёрзлую рыбину, начал стружить. Он, конечно, всё умел, только самому от начала до конца раньше не доводилось. Руки почему-то дрожали, стружки получались не особенно тонкими и красивыми. Он по привычке отделил самые сытные для отца.

– Атя… поешь…

Жог что-то промычал, снова затих.

Сколько Светел ни старался – не смог ни уговорить его, ни силой всунуть в рот пищу.

Он долго смотрел на кучку стружек, потом тяжело вздохнул и самые жирные, сколько влезло, проглотил сам. Влезло, вообще-то, немного. Убрав остатки, Светел распрямил складную лопатку, принялся копать длинную яму в снегу, устраивая отлогий подъём с северного конца. Когда яма была готова, он затащил в неё санки. Приготовил верёвку. Скуля от натуги, стал перекатывать тяжёлое тело. Бездвижное и оттого особенно неподъёмное. Глубоко в сердце ещё трепыхалась отчаянная надежда, что вот сейчас отец раскроет глаза, засмеётся, схватит его сильными руками, похвалит за упорство и смекалку.

Ага, а потом зашуршит, осыпаясь, сугроб, и объявится Сквара.

А ещё разойдутся вечные тучи, выглянет солнце…

Рыбные стружки горели в животе, словно костёр. Светел размял в руках прихваченный морозом алык.

– Зыка!

Обычно при виде шлейки работящий кобель подбегал, виляя хвостом, сам просовывал голову. В этот раз он лишь покосился на Светела. Сел возле санок, стал обнюхивать хозяина.

– Зыка! Тормошись, что ли!..

Пёс слушаться не желал. Светел даже обошёл место ночлега: может, что-то потерялось в снегу? Нет, всё было на месте, и лопата, и рукавицы. Делать нечего, пришлось натягивать на Зыку алык прямо там, где тот сидел. Потом вытаскивать оставшуюся строганину и подманивать кобеля, чтобы встал перед санями.

Заново найдя север, Светел вздохнул поглубже… начал пробивать путь.

Шагов через двадцать он оглянулся. Зыка сидел.

Сообразив, что с дополнительным грузом санки стали много тяжелей прежнего, мальчишка вернулся, взял в руки потяг.

– Вперёд!..

Зыка неуверенно встал. Оглянулся на хозяина. Сделал шаг. Санки были слишком тяжёлыми. Пёс обернулся, заворчал, схватил зубами потяг.

Светел обежал санки. Чтобы упереться руками в задник, понадобилось почти лечь. Меховая харя съехала на глаза, стало понятно, что в одиночку ему санки из ямы не вытолкать.

– Зыка, миленький… ну пожалуйста…

Кобель, не иначе, понял его отчаяние. И то, что двигаться вперёд было почему-то необходимо. Он чихнул и наконец как следует влёг в упряжь. Полозья скрипнули. Санки выехали по откосу, одолели несколько протоптанных саженей, снова остановились. Светел отлепил руки от задника, вышел вперёд.

К середине дня он перепробовал уже всё. Приминал снег лапками и раскидывал сугробы лопатой. Брал таском, впрягаясь вместе с Зыкой. Толчком двигал сзади…

Когда место ночлега скрылось за подъёмком, стало казаться, будто пройдено необычайно много. Тогда Светел доел строганину, чтобы не угасал костёр в животе.

Несколько раз он устраивал себе передышку. Бросал тропить, принимался теребить отца, разминать ему руки и ноги. Даже обталкивал бока кулаками, обутыми в рукавицы. Чего не сделаешь, чтобы разогнать кровь. Самому Светелу было и без кожуха жарко.

Когда Жог завозился, начал поднимать голову, сердце радостно взлетело: очнулся!.. Вот теперь всё будет хорошо. Сейчас отец встанет и…

– Атя, я сейчас, сейчас… – Он начал было развязывать верёвку, но отец смотрел на него, не узнавая.

– Куда в обрыв правишь, дурень, я тебя!.. – захрипел Жог, пристально разглядывая впереди что-то незримое остальным. – Лево, Зыка, лево!..

Пёс так обрадовался хозяйскому голосу, что вскочил и усердно поволок влево, даже с тора сошёл.

– Зыка, право!.. – заорал Светел, до смерти испугавшись, что санки сейчас застрянут на целине.

– Я тебя, дурня, – повторил Жог и уронил голову.

Зыка посмотрел на одного, на другого… отвернул голову, улёгся.

Светел подошёл к нему, хромая на обе ноги.

– Зыка… вставай…

Кобель приоткрыл один глаз, с неодобрением глянул на бестолкового щенка, опять отвернулся.

Светел беспомощно смотрел на него. Хотелось лечь рядом, уткнуться лицом в снег и не вставать больше. Тащиха-позёмка небось скоро все следы заметёт…

В мохнатый бок с силой въехал твёрдый нос снегоступа.

– А ну вперёд, дрянчуга!.. Вперёд, говорю!..

Кобель оскорблённо вскинулся, рявкнул, зубы лязгнули. Светел бросил посох, припал на колени, обнял грозно ворчащего пса.

– Вперёд, маленький… Ну давай, давай…

Зыка встал. Сердито вытряхнул шубу. Нагнул голову. Сделал шаг…

Светел побежал к задку саней, торопясь, покаме Зыка не перерешил. При мысли о том, что завтра всё повторится… и послезавтра… у него начали отниматься руки и ноги. Поэтому он оставил думать и просто толкал.


– Зачем меня взяли? – в сто первый раз спрашивал Ознобиша. – Ведь Ивень… Второго сына прежде не забирали…

Ветер выполнил обещание. Подстёгин сирота ехал в санях. Иногда он вылезал из болочка и шёл сам. Потом уставал, тогда Сквара подсаживал его обратно.

В голосе Ознобиши звучала такая тоскливая тревога, что Сквара сказал ему:

– Я Ивеня всего раз и видел… плохо помню его. Он добрый был? Раньше?

Ознобиша ответил с трепетной убеждённостью:

– Он лучше всех был.

– Значит, и сейчас лучший, – сказал Сквара. – Может, он так мораничам полюбился, что младшего брата в котёл решили забрать.

Это была, конечно, неправда. Два нагих тела посреди кровавого пятна, замаравшего чистый снег. Пепельные косы тётеньки Дузьи… Вот от кого Ознобиша унаследовал серебристую голову. А от дяди Деждика – серо-голубые глаза и способность слово в слово повторить рассказ, услышанный полгода назад.

Сюда не добралась метель, прошедшая полосой. Сани ехали по своей полозновице, оботурам было легко. Никто не гнал мальчишек тропить. Вчера они думали только о том, как отстоять черёд впереди и не упасть от усталости. Сегодня, переведя дух, вновь начали гадать о будущем и бояться.

Ознобиша всхлипнул.

– Плакса, хнюня, рёвин сын, – немедленно раздалось сзади. – Проглотил горелый блин!

Вместо того чтобы окончательно повесить голову, Ознобиша вдруг улыбнулся, вытер нос.

– А я и есть рёвин сын, – сказал он, обернувшись. – Мне можно. Мой отик от людей зовётся Деждик Подстёга… косой дождь.

– Подстёга!.. – захохотал дружок Хотёна, Пороша. – Ну ты башка осетровая! Подстёгами знаешь кого ругают?

Одно и то же слово от зеленца к зеленцу имеет разное бытование. Там, где вырос Пороша, подстёгой именовали непотребную девку.

– На себя оборотись, – фыркнул Сквара. – Порошица!

Жители Конового Вена этим словом поминали самое заднее, сорное отверстие тела. Пороша глядел вначале недоумённо, потом вспомнил, покраснел, сжал было кулаки. Однако кругом смеялись, и Хотён всё-таки удержал прихвостника, не стал портить веселье. На самом деле Сквара и для Хотёна держал про запас гадкое назвище: Похотень. Но оно, означая дитя прелюбы́, срамословило не самого гнездаря, а скорее родителей, поэтому Опёнок оставил его пока при себе.

– Вот бы блина проглотить, – размечтался Дрозд. – Хоть горелого.

У Сквары тоже сосало в животе. Жирные лепёшки давали силу идти, но не как строганина.

Сани между тем катились всё веселее, приходилось наддавать шагу. Время от времени оботуры поднимали косматые головы, нюхали воздух, глухо ревели. Было ещё светло, когда впереди показалась хорошая оттепельная чисть. Горячие подземные токи здесь не рвались на поверхность бурлящими кипунами, но летом снег стаивал. Посреди леса лежала широкая поляна, заросшая пупышем. Оботуров распрягли пастись. Они тут же скрылись в низком тумане, только слышно было, как хрустят на зубах стебли хвощей. Ребятня уже ползала на четвереньках, жадно обламывая и жуя толстые красноватые побеги. Ветер не стал отзывать новых ложек, позволив лакомиться вволю. Взрослые обозники сами растянули шатёр. Принесли пилу, начали кряжевать на дрова большое дерево, поваленное тяжестью инея.

Сквара сидел в пупышах и блаженно улыбался. Было тепло, травяная сладость щекотала язык. Он не пошёл далеко в туман, зная из опыта, что у края оттепелей хвощи бывают сочнее. Вот бы набрать их с собой, пожевать завтра в дороге. С утра можно и не успеть. Нарвать сегодня – завянут. В снег положить?..

Лихарь принёс из оболока два деревянных меча, с поклоном протянул один Ветру. Тот взял, чинно поклонившись в ответ. Каждый сделал по шагу назад, мечи встретились концами, очень похоже на то, как встречались их руки в приветствии возле входа в Житую Росточь.

Из тумана выполз объевшийся Ознобиша. Устроился подле Сквары, приткнулся к нему, начал икать.

Меч Лихаря свистнул. Сквара невольно вздрогнул: он знал, легко ли заставить деревяшку так рвать воздух. Ветер отвёл удар, устремив его в землю. Ещё раз и ещё. Котляр не пёр силой на силу, он уклонялся и танцевал – легко, красиво. Потом они снова поклонились один другому. Теперь удары стал наносить Ветер. От ноги, из-за плеча, сверху вниз… Лихарь не зря называл его учителем, разница в умении была очевидна даже бестолковому дикомыту. Ветер ещё и берёг ученика. Мог забить, но не делал этого, не унижал. Просто учил.

– Смотри… – тихо сказал Сквара. – Мы тоже так плясать будем.

Ознобиша не ответил. Сквара посмотрел на него и увидел, что сирота заснул, разомлев от сытости и тепла. У него даже брови были измазаны в зелени. Сквара хотел вытереть ему лицо рукавом, но раздумал: пусть спит.

Ветер и Лихарь последний раз поклонились друг другу. Ученик подал источнику полотенце и не без робости о чём-то спросил. Ветер, только поднёсший утирник к лицу, вдруг швырнул его наземь. Отвернулся, сжав кулаки. Лихарь виновато подобрал ширинку, унёс оба меча.

Скваре попался на глаза сухой стебель хвоща. Дотянувшись, он сорвал его, устроил между пальцами, попытался крутить. От шиша к мизютке и обратно. Получалось медленно, неуклюже. Стебелёк то вываливался, то съезжал накось и застревал. Зато сразу стало понятно: чтобы лихо управляться с тяжёлым боевым ножом, пальцы требовались железные. Сквара нахмурился, вздохнул. Как-то Светел там… Атя… Небось уже Светынь переходят…

Подошёл Лыкасик. Сел наземь.

Сквара смотрел на свою кисть, стараясь сообразить, как правильнее скрещивать пальцы.

– Не сидится тебе руки сложа, – сказал Воробыш. – Ничего ведь не получается.

Сквара буркнул в ответ:

– А персты торчат, работать мешают.

Занятно: он ждал помехи от сломанного шиша на левой руке, а хуже управлялась почему-то правая.

Лыкаш спросил, помолчав:

– Что с нами будет-то, а?..

– Будет что будет, – кивнул Сквара. – Даже если будет наоборот.

Раньше бабкина присказка не казалась ему такой мудрой и верной. Иные слова только поймёшь, когда самого в один синяк изобьют.

Воробыш шмыгнул носом и на всякий случай сказал ему:

– Я тебя тогда не пинал. Это Хотён с Порошей и…

– Да я знаю.

Лыкаш искоса посмотрел на него:

– Я всё как есть вызнал… Нас знаешь куда ведут? В какую-то Пятерню!

Сквара никогда прежде не слыхал такого названия. Сразу представилась огромная лапа, которая всех сграбастает и утащит. Стало жутко.

– Это где?

– Не знаю. Я только понял, там башня есть. Наклонная. И вертепы.

У края снега мальчишки затеяли кидаться снежками.

– А с пальцем что сделал? – спросил Лыкаш.

– Кривым веретеном прищемил.

Воробыш засмеялся. Сквара осторожно подложил крепко спавшему Ознобише под голову свой кожух. Встал, тоже побежал перекидываться снежками.

Вечером, проглотив лепёшку, он снова взялся за стебелёк. Движение казалось чуть более привычным, но ненамного.

– Ух ты, – сказал Дрозд.

Все придвинулись ближе.

Сквара старательно и неловко переставлял пальцы:

– А ты возьми тоже спробуй.

– Ну-у… Я так не смогу.

Сквара фыркнул, тотчас вспомнил Кербогу:

– Нет такого слова «я не могу». Сперва попытайся.

Подошёл Лихарь, некоторое время смотрел.

– Сам ничего не умеешь, а других взялся наставлять, – бросил он неодобрительно.

Сквара поднял голову:

– А покажи, как надо.

Лихарь вытащил нож, блестящий и острый. Клинок замелькал, поди что-нибудь разбери. Со старшим котляром ученику было не равняться, но против Сквары Лихарь глядел великим умельцем.

– Ветер всем учитель, – сказал Лыкасик. – Источник. А ты нам кто?

– Господин стень, – ответил Лихарь и спрятал нож. – Ты, дикомыт, только не думай, будто в один день всему выучишься.

Сквара буркнул:

– Был бы ты источник, а не подобие, других бы под ноги не топтал.

Лихарь усмехнулся, глаза стали как шилья.

– У тебя, случаем, зубов не многовато во рту? А то можно поубавить…

Сквара пожал плечами:

– Зубов не станет, болеть нечему будет.

Ребята неуверенно засмеялись.

Появился Ветер, немного послушал, сел перед Скварой на корточки. Глазу радостно было смотреть, как двигался. И не только в любошном бою, а и самым простым обыком: повернулся, встал, сел…

– Показывай, дикомыт, чему научился.

Сквара сосредоточенно свёл брови, зашевелил пальцами.

– Молодец, – коротко похвалил Ветер.

– А можно мне с оботуров пуха пощипать? – спросил Сквара.

– Пуха? На что тебе?

– Тут один варежки потерял.

– Вязать-то умеешь?

– Умею.

– Щипли.

Поднялся, ушёл. За ним убрался и стень.

Когда все улеглись и стали шушукаться, Ознобиша ткнулся носом в ухо правобережнику:

– Страшный он… Ветер этот…

Сквара вздохнул:

– Ты ещё не видел, как он с Лихарем на любки воевал.

Ознобиша содрогнулся:

– Да и так видно, что хоть кого одним ногтем убьёт…

– Убьёт, – согласился Сквара.

Ознобиша помолчал и тоже вздохнул. Шмыгнул носом:

– Домой бы…

– Не, домой нам ходу нет, – хмуро пробормотал Сквара.

– Потому что убьёт?

Сквара промолчал.

– А ты его не боишься, – сказал Ознобиша.

Скваре хотелось сказать: ещё как боюсь! Вслух он ответил:

– Страхов много, смерть одна… Толку-то прежде смерти помирать.

Он очень хорошо запомнил, как переворачивался в полёте острый клинок. А ещё сегодня он наконец рассмотрел следы лапок, благо теперь котляры, не скрываясь, подвязывали каждый свои. У зимовья, тогда ещё безымянного, под крайними соснами стоял и наблюдал Ветер. А убивал – Лихарь. Рано или поздно придётся рассказать малышу, но как открыть рот, вытолкнуть наружу слова?..

Ознобиша посопел, сказал:

– А нравно ты на кугиклах. Я вот сколько ни пробовал… Оботур на ухо наступил, говорят…


На третий день огонёк Жога Пенька ещё трепетал, хотя заметно ослаб. Светел долго баюкал руку отца, ставшую похожей на подгнившую репу. Пытался ободрить, очистить, поддержать его огонёк… Беда только, у самого сил почти не осталось. Зыка тоже это чувствовал. Кобель артачился, дичал. Неохотно ел, ещё неохотнее впрягался в работу. И совсем не желал слушаться.

Одно утешение – кончилось проклятое левобережье. Под ногами был добрый речной лёд. Ещё немного, и в сером тумане явят себя заледенелые кручи. А там-то уж…

Светелу упорно казалось: вот выбраться на Коновой Вен – и всё станет хорошо. Дома стены помогут.

Трезвый рассудок напоминал: где тот дом, где те стены! Ещё потратишь самое меньшее день, разыскивая тропинку наверх!.. Да каково-то санки взопрёшь!.. А не взопрёшь, только останется совсем Зыку распрячь. Может, догадается домой побежать. А и догадается, всё равно никто уже не успеет…

Тем не менее Светел дрался к родному берегу так, будто вправду выручки чаял.

Около полудня он увидел Арелу. Кудрявая девочка невесомо стояла на ледяном черепе, почему-то босая, в тонкой рубашке, по-андархски перехваченной их со Скварой пояском о семи цветах. Светел обрадовался, побежал к ней, с треском расшибая наракуй.

– У меня жених есть, – строго сказала Арела.

И развеялась облачком тонкой морозной куржи.

Светел очнулся, обнаружил, что убежал далеко в сторону. Шагов на пятнадцать, если не больше. Нужно было поворачиваться, тащиться обратно. От этой мысли он едва не завыл. С него и так уже, невзирая на туго затянутый гашник, норовили съехать штаны. Каждый переход сжигал так много сил, что потраченное не восполняла и жирная строганина. Светел просто не мог столько съесть.

Он высоко задрал ногу в лапке, разворачиваясь на следу. Зацепился пяткой за ледяной край, не удержал равновесия, упал.

Судьбы пишутся на скорбном листе… Светел немного побарахтался, отчётливо понимая: если не встать сразу, желание шевелиться очень скоро совсем оставит его. А потом к нему, замершему, склонится и одарит последним теплом Та, Которую принято было величать Незваною Гостьей.

Светел лежал. Даже мысль об отце, беспомощном и неподвижном на санках, поднять его уже не могла. Всё начало уплывать в печальную белизну.

«Сквара. Я с тобой не простился. Я обидел тебя. Я тебя обязательно разыщу. Может, через много лет. Ты уже старый будешь, седой, но я тебя всяко узнаю. Возьму за руку, домой отведу…»

Жаркая пасть сомкнулась на завернувшемся куколе. Жутко рыча, Зыка тряс его и возил, как нашкодившего щенка. Светел заскулил, попробовал перевернуться. Руки и ноги ещё не успели зайтись. Он уцепился за Зыкин алык, кое-как поднялся на колени.

По снегу волочился перегрызенный потяг. Светел оскалил зубы, посмотрел на север. Туда, где вроде бы уже выступали из мглы далёкие громады утёсов.

Неужто сдаться у порога так долго снившейся земли…

Светел вернулся к саням. Хотел размять Жога, но убоялся, что свалится опять, на сей раз окончательно. Нет уж.

Как бы ещё нагнуться, надвязать потяг, не ткнувшись в снег головой…

– Вперёд, Зыка. Вперёд…

Когда на пределе видимого возникла чёрная точка, Светел решил было, что это опять шутила шутки усталость. Однако точка знай росла, быстро превращаясь в резвые санки.

Светел вскинул руки, размахивая посохом и крича.

Санки приближались на удивление скоро. Трое походников вихрили лыжами снег, саженными шагами дыбая через Светынь. Сзади, вывалив язык, поспевал прилежный кобель. Светел узнал сперва рослого, широкоплечего Жога, потом Сквару, Зыку… последним – себя самого. Походники весело разговаривали и смеялись, только слов разобрать Светел почему-то не мог. И трое встречных тоже его не услышали, сколько он ни кричал.

«Следь моя – смерть моя…»

Увидеть обычно незримого двойника – это предупреждение и предвестье.

«Значит, смерть?.. Всем?..»

Горькая вроде мысль принесла чуть ли не облегчение. Жаль было Сквару, Зыку и отца, да и то… уже как-то не очень. Всё имеет предел, и свой предел Светел, кажется, перешагнул. Санки пронеслись мимо, не потревожив сугробов, так близко, что снежком можно было добросить… Растаяли в морозном тумане левобережья.

Да и нам бы не изгаснуть вконец… Так он дошёл, что ли, дядя Кербога?.. Светел уставился на неясные очертания впереди, заковылял через реку. Снег ласково увивался в ногах, стелился пуховыми перинами, сулил отдых.

Шагов через десять Светел оглянулся. Зыка сидел.

– Вперёд!.. Убью!..

И опять он тропил, возвращался, срывал голос, поднимал недовольного Зыку, толкал санки. Падал… Вставал…

«Аодх, брат, что с тобой? Отзовись!..»

Светел понял, что ему опять чудится. Голос шептал в оба уха сразу, перекатываясь в голове. Светел вскинул глаза. Серое небо было пустынно. Хотя… Погодите…

Крохотная золотая искра над далёкими обрывами Вена…

Она разгоралась…

У неё мало-помалу обозначились крылья…

Зыка вскинулся на дыбы, завыл, дёрнул потяг, сдвинув санки.

Этого не могло быть.

Искра падала из-под облаков прямо на Светела. Могучие крылья подняли такой вихрь, что обессилевший мальчишка не устоял на ногах.

И уж это ему точно не примерещилось.

– Рыжик… – простонал он куда-то в шею припавшему к нему на грудь симурану.

Кое-как поднял руки, запустил пальцы в густой огненный мех. Рыжик царапал передними лапами его кожух, горячий язык вылизывал запавшие щёки.

«Аодх, что случилось? Где Сквара?.. Почему…»

Светел мог только распахнуть перед ним свою память и беспорядочным потоком выплеснуть всё случившееся на левом берегу. Благо в таких потоках симураны умеют разбираться гораздо лучше людей.

Рыжик зашипел от горя и бешенства. Отпрянул от Светела. Ударил крыльями. Отлогий летящий прыжок сразу перенёс его к санкам. Зыка смиренно опрокинулся перед ним на спину, ведь против симурана самый грозный матёрый пёс беспомощен, как котёнок. Рыжик навис над ним, вновь жутко зашипел. В его шипении звучали слова, но это были пёсьи слова, Светел не понимал их. А вот Зыка понял, и очень хорошо. Вскочив, упёрся лапами в снег, натужно сгорбился – поволок санки.

Симуран, испускавший, казалось, собственное золотое сияние, легко перебежал назад к Светелу.

«Садись. Я тебя домой отнесу».

– Ты меня не поднимешь…

«Подниму».

Голова закружилась. Светел оглянулся на Зыку. На недвижного Жога. Когда он ему руки последний раз оттирал?..

– Нет. Лети, брат. Скажешь, отцу плохо совсем…

Рыжик снова прильнул к нему, развернул широкие крылья. Светел провалился в его золотой огонь и некоторое время знал только родной спасительный жар. Потом симуран взял короткий разбег, ушёл в небо.

Что стремительному летуну расстояние, которое бодрые походники одолели за две седмицы, а Светел никак не надеялся проползти в одиночку!..

Светел провожал его глазами и не мог поверить, что помощь придёт, что будет всё хорошо.

Верёвка

Чем дальше на юг, тем чаще попадались населённые зеленцы. Мальчишек туда не отпускали, но днёвки, когда котляры пополняли съестные припасы и обменивались с жителями новостями, им выдавались.

– Говорят, там, впереди, есть места, где совсем снег не лежит, – сказал Ознобиша. – Там пупыши круглый год растут. И текуны, и папоротник… Мама как-то на торгу солёного папоротника купила. Сколько пряжи отдала… Мы его по ниточке разделяли, чтобы не кончался подольше…

Пока до благодатных мест было, похоже, ещё далеко, хотя поход продолжался никак не менее месяца. Долго ли оставалось шагать, котляры не говорили, а спрашивать как-то не хотелось.

На руках у Ознобиши красовались светло-серые варежки. Оботуров щиплют ранней весной, а теперь стояла середина лета, но много ли пуха на одни варежки нужно! Всего горстку длиннющих, волнистых, неощутимых ладонями паутинок. Сквара всё-таки ненадолго выпросил у Ветра свой нож: вырезать веретёна да вязальные иглы. Варежки получились красивые и тёплые невероятно. Ознобиша их очень берёг.

После стоянки на оттепельной поляне Сквара повадился наблюдать за потешными боями Ветра и Лихаря. Близко, конечно, не подходил, но полюбоваться случая не упускал. Однажды он снова увидел, как, подавая учителю деревянный меч, Лихарь о чём-то спросил его. Ветер нахмурился, он не хотел отвечать, но стень пристал вдругорядь. Тогда Ветер ответил. Да не словом – клинком. Погнал Лихаря так, что тот не знал уже, куда деться. Учитель достал его в бедро и по рёбрам, сшиб с ног, замахнулся так люто, словно убить возжелал… Всё-таки удержал руку. Коротко кивнул, давая на что-то согласие… бросил меч Лихарю под ноги, чего прежде не делал… ушёл.

Сквара остался думать о том, будет ли он сам когда-нибудь хоть вполовину так же хорош. Даже попробовал повторить некоторые движения Ветра. Собственное тело казалось тяжёлым и неуклюжим.

На другой день Лихаря нигде не было видно.

Хотён было предположил, что стень ещё не натешился в последнем зеленце с красивой девчонкой, – догонит небось. Они уже двигались пределами Андархайны, дороги были довольно наезженные, не то что в левобережной глуши. Однако Сквара всё же рассмотрел и узнал следы беговых лыж.

– Ветер его вперёд выслал, – сказал он Ознобише. И усмехнулся: – Чтобы там горницы светлили, пироги ставили…

Так они догадались, что поход приблизился к концу.

– Пироги?.. – переспросил Ознобиша и вновь испугался. – Что с нами теперь будет?

– Поглядим, – сказал Сквара. – Может, что занятное.

Ознобиша обречённо поднял глаза:

– Ты, наверно, в воинскую учельню пойдёшь, ты вона какой. А я куда?

– А ты меня от ран лечить станешь. Или андархской грамоте подучишься, у богатого купца товары возьмёшься считать. Помнишь, сам хвалился, как матери нитки для браного узора на умах держал и не глядя подсказывал?

Они третий день шли густым лесом, не встречая селений. Ближе к вечеру в воздухе повеяло оттепельной влагой, а впереди показался большой купол тумана. Он сразу притянул к себе все взгляды. На самом верху, там, где сидячее паоблако рвалось клочьями, возносясь в серые тучи, заиндевелой каменной пятернёй проглядывала вереница чёрных полуразрушенных башен. Над каждой вился хвост пара, казалось, башни дымили, как исполинские трубы. Одна, самая высокая, торчала неестественно косо, ещё две, обломанные судорогами земной тверди, утратили зубчатые макушки. Тем не менее башни стояли. Что-что, а строить андархи умели.

– Крепость… – прошептал Ознобиша.

Остальные сразу притихли, жадно и тоскливо глядя вперёд. Каждому помимо воли хотелось, чтобы дорога свернула и ставшая привычной неизвестность продлилась ещё несколько дней. В то же время все чувствовали нутром: вот оно. Прибыли.

Ещё поворот. Сани выехали из-за последних деревьев. Стало видно, что дорога упирается прямо в туман, а по эту сторону уже стоит народ, выбежавший встречать.

Это всё были крепкие парни помладше Лихаря. Очень подвижные, с глазами беспощадных и бесстрашных стрелков. Лыкаш уже вызнал, что этих ребят, ради отличия от взрослых мораничей, называли межеумками. Сам Лихарь тоже был здесь. Сквара невольно остановил на нём взгляд… Стень ещё издали как-то со значением кивнул Ветру, а почтительно поклониться подошёл уже после.

Мальчишки боязливо сбились в тесную кучку. Взгляды межеумков были пристальными, оценивающими: дельные ли души пришли Справедливой Матери послужить?

Сквара нахмурился, выставил челюсть, упрямо наклонил голову.

– Они все на меня смотрят!.. – прошептал перепуганный Ознобиша и что было сил вцепился в его руку.

Сквара ничего не ответил, но на всякий случай притянул сироту плотнее к себе. Ему эти парни отчётливо напоминали хищную стайку, жадную и хмельную, разгорячённую не только появлением новеньких. Потом Сквара заметил на утоптанном снегу пятна. Кто-то наследил кровью. Дрались, нос разбили? Кабана резали к пиру?..

Оботуры вдруг заартачились, заревели и встали.

Сквозь туман осязаемо наплывала безымянная, какая-то запредельная жуть.

Сквара ощутил мёрзлый ком в животе. Как он ни крепился, ноги стали чужими. Но на руке у него висел Ознобиша, значит, показывать страх было нельзя. Сзади всхлипнул Лыкасик и тоже, кажется, ухватился за кожух, но Сквара едва заметил его.

Межеумки с хохотом облепили оботуров, схватили их за кольца в носах, повернули, увели в сторону. Новых ложек погнали прямо вперёд.

Они погрузились в туман, вышли с той стороны и увидели то, что им назначено было увидеть.

У дороги росла большая сосна, простёршая над обочиной длинную и толстую ветку. Через ветку была переброшена тугая верёвка. И на ней, почти касаясь ногами земли, висел человек.

Если бы крепостные башни прямо сейчас начали падать, мальчишки, пожалуй, не заметили бы. Остолбенев, они смотрели только на висящего человека.

Он был вздёрнут за вывернутые руки, словно на дыбе. Рывки верёвки и вес тела выбили мыщелки из суставов, беспомощно исковеркав когда-то сильные плечи. Ему позаботились обмотать запястья шерстяной тряпкой, чтобы петли не прорезали плоть, но кисти выглядели раздробленными. Половины пальцев не было вовсе, оставшиеся торчали как попало. А что самое страшное, человек ещё жил. Он дышал, раны точились кровью. Ещё не поздно было обрезать верёвку, возвеселить в настрадавшемся теле огонёк жизни, залечить раны. Только миловать вздёрнутого вряд ли кто собирался. Его ждали последние муки и смерть.

Ветер прошёлся перед новыми ложками туда и сюда, вглядываясь в белые лица.

– Вот так, – сказал он, – у нас во имя Справедливой Владычицы карают отступников. Этому несчастному понадобилось оплевать материнский подол и предать наставников, пытавшихся вложить святые умения в его злочестные руки… Вот ты! Да, ты! Кого ты, не заслуживший имени, видишь перед собой?

Вытянутый палец котляра указывал на Хотёна.

Тот еле выдавил онемевшими губами:

– От… ступ…

– Ты? – Палец указал на Дрозда.

Дрозд лишь открыл рот… и снова закрыл. Ветер досадливо шагнул мимо.

– А ты?

– Стойного человека вижу, – сказал Сквара. Подумал и добавил: – Красивого.

Ветер даже руку опустил.

– Стойного? Это с чего?

Сквара ответил:

– Вас тут вон сколько, и все страшные, а он против не забоялся пойти. И на пытке молчит.

– Молчит, – засмеялся Лихарь. – Голос искричал потому что.

И ткнул смертника концом посоха в рёбра.

Тот судорожно дёрнулся. Начал поднимать голову. За потёками крови ни цвета волос, ни черт лица было не рассмотреть. Густые капли кропили какие-то листки, валявшиеся в снегу под ногами.

Ознобиша вцепился в Сквару что было мочи, его колотило.

– Правда красён, – хмыкнул Лихарь. Шагнул вперёд и вдруг сцапал Ознобишу за ворот: – Иди-ка сюда, Подстёгин младший сынок. Пора увидеть наконец, к чему ты у нас годен.

В свободной руке он держал заряженный самострел.

Остальные ложки на всякий случай шарахнулись прочь.

Смертник открыл глаза. Всё ещё разумные и живые. И внезапно рванулся, насколько для него это вообще было возможно. Он пытался говорить, но обезображенный рот не мог произнести внятного слова.

Сквара вдруг догадался о чём-то и, ещё толком не осознав, о чём именно, сам схватился за Ознобишу.

– Помилуй его! – крикнул он Ветру.

Опёнка мгновенно отбросил и распластал крепкий удар кулака, он понять не успел, кто ему поднёс – Лихарь? Ветер? кто-то из межеумков?.. Сквара хотел вскочить, но увидел сразу несколько самострелов, глядевших в лицо. И замер, точно Жог Пенёк у Звигурова забора.

– Отчего ж не помиловать, – сказал Ветер. – Пестунчик твой и помилует. Увидим сейчас, годьё ты на себе пёр или говно.

Ознобишины варежки валялись на земле, он топтался по ним и не замечал. Лихарь вкладывал ему в руки самострел, чуть не упираясь головкой стрелы смертнику в грудь, но малыш, бессильный от ужаса, мог только смотреть казнимому в подплывшие кровью серо-голубые глаза.

– Хватит бавить, стреляй! – пугающе грозным голосом рявкнул вдруг Ветер. – А то велю сейчас костерок под ним развести!

Как-то так это у него получилось, что Сквара наяву увидел голодное пламя, лижущее босые ступни. Кровавые листки показались растопкой. Ознобиша подпрыгнул, вцепился в самострел и надавил на крючок.

Толстым голосом отозвалась тетива. Болт, сорвавшийся с лонца, пробил листок, приколотый прямо к телу, высунулся из спины. Тело вытянулось словно бы с облегчением. Пузырями вырвался вздох, глаза начали гаснуть. Отступник обретал выстраданный покой.

Ветер вышел вперёд и ещё раз оглядел новых ложек. Прозрачного Ознобишу. Сквару с разбитым ртом, наконец-то поднявшегося.

– А теперь я вам скажу, кого вы на самом деле видели. – Ветер смотрел только на Ознобишу. – Это был твой старший брат, Ивень.

Ознобиша ахнул, бросился, обхватил беспомощно вытянутые ноги. Он силился приподнять Ивеня, облегчить боль, которой тот уже не чувствовал. Голова мёртвого вяло свешивалась на грудь. Теперь было заметно, что волосы, где их не склеила кровь, отливают пепельным серебром.

– Срежьте его, – каким-то чужим голосом приказал Ветер.

Лихарь с надеждой спросил:

– Воля твоя, учитель… Кому дозволишь верёвку забрать?

Сквара потом только узнал, что верёвка казнённого почиталась у андархов счастливой.

Ветер пожал плечами:

– Мальчишке, кому ещё? Его выстрел, ему и честь.


Некогда крепость высилась на мысу, господствуя над длинным, почти пресноводным морским заливом, удобным для кораблей и торговли. В те времена от матёрой суши её отделял ров с водой и острыми кольями. Когда землю корёжило после Беды, залив сперва превратился в озеро, потом стал снежной равниной. Мост не поднимали давным-давно – чего для? Он и прирос льдом к земле, теперь уже не поднимешь.

Пришибленных мальчишек втолкнули в передний двор и велели скидывать кожухи, ненужные внутри зеленца. Ознобиша, застыв лицом, смотрел в никуда, только стискивал руками смотанную верёвку. Сквара снял с него кожушок, а верёвку обвязал кругом пояса. Ознобиша поднимал руки и поворачивался, как восковой. Он не противился, даже не плакал, но Сквара не сумел поймать его взгляд. Потом он заметил, что межеумки разбирают палки, лежащие у стены.

Первый удар, неожиданный и жестокий, обжёг сквозь рубашку Порошу, Хотёнова дружка. Тот взвыл от обиды и боли… И понеслось.

Межеумки били так, чтобы не покалечить, но вот помучить, напугать и унизить – сполна. Сквара отскочил, увернувшись от назначенного ему тычка, получил сзади по ноге и увидел, как палка опустилась на руку Ознобиши немного ниже плеча.

Тот даже не попробовал увернуться или прикрыться. Рука отнялась и повисла, но Ознобиша не изменился в лице. Сквара успел испугаться, что несчастный малыш так и даст ошалевшим от крови детинам забить себя насмерть. Он подскочил к сироте, схватил его в охапку и под градом ударов потащил следом за всеми, туда, куда их, кажется, направляли, – в низкую дверь под каменной перемычкой.

После двора внутри было непроглядно темно. Сквара сразу подвернул ногу, полетел по щербатым ступеням вниз, в кучу таких же неловких барахтающихся тел. Сверху в него напоследок запустили палкой. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

– А ты – пироги, – отряхиваясь, зло буркнул Пороша. – А уж горницу-то огоили…

Сквара промолчал. Что тут ответишь. Он торопливо ощупывал Ознобишу – живой ли. Сирота не отзывался, но, во всяком случае, дышал и глазами моргал.

Немного привыкнув к скудному свету, Сквара стал озираться.

Они сидели в просторной палате с высоким сводом и каменными стенами. Сквара ещё никогда в такие хоромы не попадал. Что здесь было прежде, когда крепость кишела воинской жизнью, господствуя над большим торгом? Может, молодечная, а может, холодница для припасов. Что делалось в отдалённых углах, разобрать покамест не удавалось. Ни печки, ни свечки, ни плохонькой лучинки в светце.

Единственный свет вливался сквозь маленькое окошко высоко на стене. Сквара долго смотрел на него, потом бережно уложил Ознобишу и подошёл.

Стоя на полу, до окошка было не дотянуться, но стародавние сотрясения нарушили кладку. Одни камни всунулись внутрь, другие подались наружу; ещё чуть, и стена рухнула бы совсем. Камни были скользкими от влаги, но Сквара, цепляясь, влез на самый верх. Ухватился за поеденную ржавчиной решётку, посмотрел наружу.

Окошко выходило в тот самый двор, где их приняли в батоги. Сквара против воли поискал глазами тело несчастного Ивеня. Его, конечно, здесь не было. Оно и понятно. После такой-то казни кто ж ему даст честное погребение. Небось уже отволокли в лес, зверям на поживу.

Зато посреди двора стоял Ветер. Каменный чертог был, оказывается, порядком заглублён в землю. Голова Сквары торчала в окошке вровень с ещё не обтаявшими сапогами котляра. Ветер рассеянно слушал мужчину, вышедшего из внутренних покоев. Этот человек выглядел ему ровесником, но в отличие от жилистого походника тешил своё брюхо явно охотнее, чем трудил мышцы. Оно, это брюхо, обидно и некрасиво свисало через ремень, мужчина стыдился и втягивал его, потом забывал. Светлые волнистые волосы, скоблёное рыло, длинные ухоженные усы… Вот он дружески хлопнул Ветра по плечу, словно подбодрить хотел. Тот, хмурый, смотрел в сторону, не отзывался. Однако толстяк не отставал, беседа понемногу пошла.

Ветер называл мужчину «державцем», «высокостепенством» и ещё Инберном, – наверное, это было имя. Оба вначале говорили по-андархски, потом Инберн спохватился, перешёл на смешанную молвь Левобережья, не иначе из уважения к Ветру. Он поздравлял котляра с благополучным прибытием, звал подкрепиться с дороги. Дескать, с ночи не давал роздыху вареям и сам не выпускал из рук скалку и нож. Зато какие расстегайчики удались!..

Ветер недоумённо и болезненно смотрел на него: расстегайчики?.. Сквара вдруг понял, что видит самое настоящее горе. Всего лишь показавшееся из железного кулака, в коем Ветер замкнул его на время похода. Не с одним Ознобишей сегодня случилось могущее кого угодно сломать… У Ветра тоже сидела в сердце стрела, почему?..

Инберн не унимался. Рассказывал он о своих трудах не то чтобы многословно, но до того вкусно, что в животе тоскливо заныло. Тут Сквару заметил кто-то из межеумков. Подкрался, ткнул батогом сквозь решётку, угодив как раз в негнущийся палец. Спасибо толстенной стене: возбранила достать в полную силу. Тем не менее Сквара охнул, шарахнулся, едва не упал, поспешно ссыпался вниз. Во дворе засмеялись.

– Что там? – негромко спросил Лыкаш.

– Двор, – сказал Сквара. – Ветру окормыш какой-то здравствует, боярин вроде… Инберном зовут. Пир ладить хотят.

– Эх, – вздохнул кто-то.

Без кожуха спине и плечам уже делалось отчётливо холодно. Гораздо холодней, чем снаружи. Было, однако, столь же отчётливо понятно, что никто не собирался ни выпускать их, ни кормить.

Мальчишки стали сползаться ближе друг к дружке. Спустя недолгое время самые наглые полезли в середину, выталкивая робких и слабых. Повторялась та первая ночь в походном шатре, только тогда все были одеты для ночлега в голом снегу. И если не сыты, так каждому хоть лепёшка брюхо грела. В мозглой каменной холоднице уже зуб на зуб не попадал.

– Меняться надо, – сказал Сквара.

– Надо, – отозвался Лыкасик. И не двинулся с места.

Сквара повторил громче:

– Слышь, гнездари! Меняться надо, а то утром ни рук, ни ног не найдём!

Данникам Левобережья обычно нравилось это прозвание, как бы приближавшее их к настоящим андархам, но Хотён внезапно озлился:

– Много воли взял, дикомыт! Покажу сейчас, где раки зимуют!

Кулаки сжались сами собой. Захотелось начистить рожу обидчику, а заодно выплеснуть всё беспомощное зло этого дня.

– Где ваши раки зимуют, мы весь год живём!.. – зарычал в ответ Сквара.

Начал подниматься… вдруг опамятовался. Остыл.

На Коновом Вене тоже подчас и ссорились, и дрались. Но безрассудной, слепящей ярости в людях там ох не жаловали. Поди позлись так-то в уединённом зимовье, пережидая затяжную метель…

Сквара выдохнул, расцепил кулаки, просто сказал:

– Кто правски меняться хочет, ползи все сюда.

Сначала к ним с Ознобишей, как тогда в шатре, подобралась малышня. Потом – Воробыш, другие постарше… Наконец – Хотён с Порошей, сопящие, недовольные, а куда денешься? Говорят, голод не тётка, так и холод не бабушка…

Спал Сквара урывками. То через него кто-то полз, в середину или обратно, и обязательно упирался острой коленкой в живот, то самому приходил черёд меняться, тащить с собой Ознобишу: тот после гибели брата ни слова не произнёс и не двигался, смотрел в пустоту…

В какой-то миг Сквара подхватился, как от удара, рывком сел и понял, что сироты рядом нет.

Сразу стало жарко.

Сквара завертел головой, успев единым духом передумать и вообразить всё самое скаредное, что с малышом могло произойти без присмотра.

Ночное летнее небо было далеко не таким светлым, как дома, но уловить движение позволило всё равно. Сквара вскочил, запнулся о чьи-то ноги, бросился к стене и, настёганный страхом, проворно вскарабкался наверх.

Так и есть!.. Ознобиша догадался пустить в дело удачную верёвку казнённого. Обмотал одним концом прут решётки, показавшийся ему самым надёжным, на другом конце сделал петлю и как раз надевал её через голову. Сквара перво-наперво схватил сироту, чтобы не спрыгнул. Стал растягивать и снимать с него петлю. Ознобиша отбивался, молча, с неожиданной силой, но Сквара был сильнее и верёвку у него в конце концов отобрал.

Спустился вниз, мало не свалившись. Утащил сироту в глубину обширной холодницы, чтобы не переполошить всех.

Здесь было устроено какое-то посрамление правильного очага, смахивавшее на полуразбитую печь. Каменная пасть в стене, предназначенная для огня, мазаная труба вверх… Когда-то по ней весело уносился жаркий дым и мелькали светлые искры, но дров в эту пасть давно уже не бросали. Сверху невозбранными волнами накатывал холод.

– Я всё равно жить не буду, – чужими губами выговорил Ознобиша. – На мне… Ивеня кровь… Я к нему… припаду лучше…

Сквара спросил его:

– Так ты что, не видел?

Даже в плотных потёмках глаза Ознобиши были круглыми, белыми и незрячими.

– Как он кивнул тебе, – продолжал Сквара. – Чтобы ты стрелял.

Ознобиша молчал.

– Мне бы вот так самострел сунули и сказали убить кого, я бы тоже правость всю растерял, – сказал Сквара. – Ивень тебя узнал, я точно видел. Ты прежде маленький был, но у вас же волосы одинаковые… глаза… Его правда ещё взялись бы стругать, а потом всяко убили. Ивень тебе свою жизнь с рук на руки отдал… Он хоть умер, родное лицо видя… Не всякому так везёт. А ты в петлю? Будто он обрадуется, если струсишь?

Ознобиша всё молчал, только в глазах что-то постепенно менялось.

– Мама… – проговорил он затем. – Отик…

Настал черёд Скваре молчать.

– Они… – тяжело сглатывая, продолжал Ознобиша. – Если Ивень… против Мораны… они… они же семьян… Сами нам говорили… Они… когда уводили меня… Ветер, Лихарь…

На самом деле что-то в нём догадалось уже давно. Только верить не хотело.

– Твои обнимают Ивеня на Звёздном Мосту, – прошептал Сквара. – Их примет светлый ирий, и камни не покатятся из-под ног. Мы их нашли путём в Житую Росточь. Валунками покрыли…

Ознобиша не завыл, не заплакал. Как плоть вспухает и немеет под слишком лютыми батогами, так душа просто не может поднять сразу всей боли. Он тихо спросил:

– Их… как Ивеня?

– Нет… их сразу. Если не врут следы… Лихарь стрелял.

– Лихарь, – повторил Ознобиша.

Сквара между тем рассучил верёвку на тонкие пряди и теперь плёл, ощупью творя и стягивая узлы.

– Они Ивеня мучили, – тихо проговорил Ознобиша. – Пальцы рубили. Руки вязали… А я с ними… под одним кровом спать стану? Слово приветное молвить? Из одной мисы хлебать?

Он даже не всхлипывал. Правду люди говорят: по полугорю не плачут, а целого и плач неймёт.

Сквара сказал:

– Ветер моему ате кровь отворил.

Зря сказал, наверное. Ознобиша промолчал, не стал мериться с ним несчастьями. Сквара попытался думать о том, как-то раненый Жог и маленький Светел добрались домой. Думалось плохо.

Ознобиша вдруг спросил:

– А нам если велят… вот так кого?

Холод в подвале стоял не то чтобы жестокий, а хуже… подлый. Он не накидывался в открытую, как честный мороз. Брал исподволь, незаметно проникая сквозь штаны и рубашки. Пора было идти к остальным.

– А друг друга если?.. – прошептал Ознобиша.

Сквара вздохнул. Ответа не было.

– Страхов много, смерть одна, – повторил он. – Что загодя бояться? Придёт пора помирать, тогда и помрём.

Ознобиша спросил по-прежнему шёпотом:

– Каково отомщу?..

Сквара долго молчал. Думал.

– Отомстить можно по-разному, – сказал он наконец. – Ты умный, доищешься. И я мозговать стану.

Закончив плести, он перехватил пряди зубами. Взял правую руку Ознобиши, надел на неё плетежок, затянул, закрепил – не сбросить, не снять, разве только обрезать.

– Это что?

– Это памятка тебе. Ради Ивеня наручень. Захочешь опять в петлю, на него поглядишь.

Ознобиша вздрогнул, сказал:

– Ты себе свей такой же… буду тебе меньшой побратим…

– Мёртвый не без могилы, живой не без доли, – сказал Сквара и снова взялся плести. – Завтра день встанет, братейко… живы будем, посмотрим, разберём… а там, глядишь, сами кому в разбор поднесём… за все обиды разведаемся… и честь свою возьмём…

Доля вторая

Последний приказ

Старенькое бёрдо было заправлено на непростой трёхцветный узор – для опытной ткахи. Светловолосая девочка поглядывала на клочок берёсты с нанесённым рисунком, напряжённо хмурила брови, боясь ошибиться.

– Зелёная вниз… Красная вверх… Ой… Опять пропустила!

И досадливо выдернула бральницу, чтобы начать ряд сначала.

– Дай я попробую? – переступила с ноги на ногу вторая девочка, державшая бёрдо.

Девки-полугодьё выглядели ровесницами и были похожи, как сёстры, только вторая обещала подняться настоящей красавицей. Может, поэтому и считала, что всё у неё должно получаться лучше, чем у других.

– Погоди, – отмахнулась первая. – Сама хочу.

Было уже далеко за полночь, у неё отчаянно слипались глаза, но она не сдавалась.

– Я рядок всего, – сказала красёнушка.

Ткаха снова сбилась с узора:

– Ты братца Аро попроси другое бёрдышко сладить, если терпежу нету! Сладишь ведь, братец?

Круглолицый мальчик подумал, хмуро отозвался:

– Почего уж не сладить…

Ему под ноги на чистый пол слетали прозрачные стружки. За стружками добычливо бросалась резвая кошечка, пушистая, нежной облачной шерсти. Она то валялась на спине, теребя пойманный завиток, то запрыгивала мальчику на колени, желая проследить, как являлись игрушки. Неулыба кошку не гнал, только следил, чтобы не лезла под ложкорез.

Дом выглядел полупустым, зато все сидели обутыми по-уличному и у каждого под рукой лежала толстая одежда. Так ведут себя люди, которые уже сложили в путь вещи и только ждут слова, чтобы поклониться порогу и идти со двора. Но слово мешкает, и они маются в повалуше, коротая ожидание за рукодельем.

Поджарый седоватый мужчина, сидевший на лавке, поднялся на ноги, беспокойно заходил из угла в угол. Из-под рукавов кожаного чехла выглядывала кольчуга, сбоку в потёртых ножнах висел прямой меч.

– Ещё и Серьга вот запропастился, – пробормотал он вполголоса. – Ну, пусть догоняет как хочет… Ларец куда уложили?

В сенях зашуршало. Сероглазая ткаха уронила разом и бральницу, и берёсту с узором, братец Аро подхватил на руки кошку, мужчина мигом оказался возле двери.

Та приоткрылась. В щель сунул вихрастую голову молодой парень. Заметив, какой переполох вызвало его появление, он подмигнул девкам, смущённо заулыбался:

– Да тихо всё, дядя Космохвост… Я так просто.

Мужчина убрал руку с меча:

– Серьга-то появился?

– Нет, дядя. Не появлялся.

Дверь снова закрылась.

– Шапку вздень, олух! – рявкнул вслед Космохвост.

В сенях прыснули смехом. Шаги удалились.

– Ещё вот и Серьга как в прорубь свалился, – проворчал Космохвост. Проходя мимо резчика, подгрёб ногой стружки, строго велел: – Станем насовсем уходить, подметёшь тут.

Мальчик, не поднимая глаз от работы, послушно кивнул:

– Подмету, дядя Космохвост.

Как и сестрица, он брал ремесленную снасть левой рукой.

Перепутный дом, выстроенный ещё прежде Беды, был просторным. В большой избе, где прежние хозяева витали семьёй, теперь была чистая повалуша. В малой, некогда предназначенной для гостей, стучали горшками стряпеи. Решив перебраться за море, хозяева оставили двор двум вольноотпущенницам, старой и молодой. Женщины взялись домостройничать, дело пошло неожиданно споро. Не пожалели небось, что решили остаться. Проводят нынешних жильцов и с теми же поклонами выйдут новых встречать.

За стеной послышались голоса, потом дверь снова открылась. Вошёл крепкий мальчишка, принёс шаечку да деревянное ведёрко. Над горячей водой перебегал пар.

– Полночи осталось, – проговорил мальчик с надеждой. – Может, хватит уже мне голову светлить?..

Волос у него был по концам в точности как у белобрысого Аро, возле корней проступала природная русость.

Космохвост кивнул, думая о своём, проворчал:

– Верно, хватит. А ты светли знай.

Красёнушка взяла у паренька шайку, посыпала на дно горсть колючего порошка из лубяной коробочки, залила водой. Изошёл такой дух пареного сена и летних цветов, что даже братец Аро оставил работу и потянул носом, а на губах обозначилось что-то вроде улыбки.

Ткаха пересела, оттягивая привязанные к поясу нитки, свободной рукой подняла бёрдо, напряжённо зашевелила губами, глядя на берёсту. В таком положении считать узорные нитки было ещё тяжелей.

Русый мальчишка обречённо вздохнул, усевшись, низко наклонился над шайкой. Из-под ворота стёганки явили себя железные звенья.

– Шею вытяни, – велела девочка.

Стала привычно плескать ему на голову душистое зелье, с тщанием втирать в корни волос. Он что-то бормотнул ломким голосом, недовольно. Остаток ночи ему предстояло маяться в старом полотенце, намотанном словно бабий повойник, и терпеть шуточки по этому поводу.

Братец Аро вдруг сказал:

– Дядя Космохвост, может, лучше меня под него луковой шелухой красить? Я небось терпеливый…

Страдалец погрозил ему кулаком. Девки засмеялись.

Космохвост не ответил. Он смотрел на кошку. Та, оставив играть стружками, подбежала к двери и напряжённо выслушивала за ней что-то, ускользавшее от косного внимания людей. Когда кошка вдруг распушилась, став в три раза больше обычного, поставила веретеном хвост и яростно зашипела, Космохвост принял решение. Обернулся к четверым подопечным, увидел, что все они тоже смотрят на кошку, резко выдохнул:

– Прячься!

…Ребята на миг замерли. Или наоборот – не они замерли, а время продлилось. Ткаха медленно-медленно резала маленьким ножиком привязанные к поясу нити, они утекали в щели и отверстия бёрда, знаменуя неворотимый конец. Космохвост накануне услышал, как шептались названые сестрицы: пояс, если выйдет хорош, предназначался ему. Мокроголовый парнишка отряхивался по-собачьи, не дожидаясь рук с полотенцем, а у вдумчивого Аро падал из-под резака последний завиток стружки. Ложка, и это Космохвосту тоже было известно, предназначалась дядьке Серьге. Всё равно больше нечем было отблагодарить за верную службу, а ложки получались сущее загляденье…

А потом они все разом сорвались с мест, потому что он крепко научил их, как поступать, если однажды он вот так велит прятаться.

Братец Аро только оглянулся в поисках кошки, но любимица успела исчезнуть, недосуг было искать, куда подевалась. Брат с сестрой мигом закатились под лавку, юркнули в узкую дыру, съехали в тёмное подземелье. Съёжились, притихли возле дощатой стены. Рядом зияло отверстие бокового лаза, оттуда тянуло морозом.

Двое оставшихся задвинули на место тяжёлую западню, оклеенную берёстой. Горстями бросили мусор. Не догадаешься, где пол нарушали.

Со двора донёсся крик, звучавший последним предупреждением и последней болью.

– Эх, – горестно зарычал Космохвост.

Выдернул из вторых ножен кинжал, бросился в сени. Мальчик с девочкой переглянулись, побежали за ним. Настала пора сделать то, к чему он их готовил несколько лет. А сделав – скорее всего, умереть, как уже умер старший воспитанник Космохвоста.

Наружная дверь распахнулась навстречу, со двора проникла хищная тень… Соприкосновение с мечом Космохвоста заставило тень обрести плоть, залиться кровью, рухнуть им под ноги.

Выскочив вон, Космохвост мгновенно метнулся в сторону. В мёрзлую притолоку на пол-ладони вошли сразу два болта.

– За спину! – громко приказал он подросткам. – Прорубимся!..

– Эльби́з, не отставай! – крикнул мальчик.

– Братец Аро… – жалобно, как учили, пискнула девочка.

Страх изображать не пришлось, ей и так было страшно. Она выхватила из-под плаща маленький самострел. Разрядила туда, откуда прилетели первые болты. Из темноты послышалась ругань. Игрушечное с виду оружие с двадцати шагов разило без шуток.

Они выполнили приказ Космохвоста, но намерение прорубиться оказалось куда проще высказать, чем исполнить. Толком не отойдя от крыльца, их наставник уже отбивался сразу от двоих в удобных короткополых одеждах цвета снега в ночи. Люди казались гибкими и проворными, но надо было видеть, что творил Космохвост. Меч и кинжал пели на голоса, выводя любому, кто совался, жуткую погребальную песню.

Не только для двоих подростков это был самый главный бой, а скорее всего, что и последний…

Мальчишка ахнул, споткнулся, сломался в поясе.

Девочка с перепугу чуть не назвала его настоящим именем, однако выучка взяла своё.

– Братец Аро!..

Он пытался говорить, но только хрипел.

За углом клети послышался злой крик, кого-то приложили о брёвна.

– Сказано, ососков не трогать!

Наказанный жаловался: «ососок» только что проткнул ему болтом ногу, да и брать непременно живьём никто вроде не велел. Стрелка приложили вдругорядь. Живого всегда убить можно, а вот мёртвого поди оживи!

Космохвост оглянулся посмотреть, что там с воспитанником. Не надо было ему этого делать. Чужой быстрый меч тут же вскроил на нём кожаный чехол, проскрежетал по кольчуге. Воин досадливо зарычал, убил слишком шустрого нападавшего, схватился с другим.

Подбитый парнишка мотал головой, силился разогнуться. Названая сестра обхватила его поперёк тела: хоть собой прикрыть. Их защитник, понемногу теснимый обратно к двери, вновь оглянулся. Хотел, наверное, выкрикнуть последний приказ, но в этот раз не довелось.

– Во имя Владычицы! Погоди, Космохвост, – поднял руку вражий вожак.

Голос оказался молодым, звонким, совсем как у погибшего Бранко. Все налётчики были в меховых рожах, что надевают в крепкий мороз. Щель для глаз да круглый продух у рта. На этой личине были нарисованы ещё и усы, не иначе в знак старшинства.

Космохвост опустил меч, поглядел на раскиданные тела, хмыкнул:

– Плохо учит вас Ветер. Нас в своё время строже учили!

Вожак не остался в долгу:

– Сам в сапогах, да след босиком! Бранко так натаскал, что он нас мало не проворонил… Лучше скажи, кого за спиной прячешь? Правских царевичей или подставу?

– Мальчишка – заменок, – уверенно сказал стрелок. – Ишь, корчится! Царевича он сразу на руках бы унёс!

– Зато девка точно царевна, – сказал другой. – Хороша-а! Вот бы её…

Девочка ахнула, испуганно и стыдливо, хотя на языке висело ругательство. За неё, с натугой разогнувшись, выбранился парень.

– Нешто и Эрéлис настоящий? – удивились из темноты.

– А подстава где же?

– Заместки в доме сидят, – догадался стрелок. – В царских ризах. Он истовиков поплоше одел и вырваться думал с ними, нас обмануть!

Вожак вновь поднял руку. Стало тихо.

– Ты добрый пёс, Космохвост, – сказал он спокойно. – И дом сгорел, и хозяина давно нет, а всё стережёшь!

Воин засмеялся.

– Плохо учит вас Ветер! – повторил он. – Откуда тебе знать, Белозуб, сколько у меня подстав и куда я правских царят дел?

Тени засмеялись в ответ.

– Знаем уж, – отмахнулся вожак. – Сдавайся, рында. И нам лишнего не мёрзнуть, и тебе меньше ран принимать.

Космохвост пожал плечами:

– Боялся бы я ран, вовсе тут не стоял бы.

Вожак насмешливо покивал. Из-под нарисованных усов вырвалось облачко пара.

– Сеггара на подмогу ждёшь? Так не жди, не придёт. Мы о том позаботились.

– Сеггар придёт, – спокойно сказал Космохвост. – Моё дело дождаться.

Вожак покосился на своих:

– А нам тоже спешить некуда. Сейчас дом-то подпалим…

– С твоих гроз я велик возрос, – сказал Космохвост. – Не подпалишь. Тебе доказать надо, что сущих царевичей погубил.

Человек в меховой харе переступил с ноги на ногу. На это движение из сеней вылетел шипящий клубок и, взмыв, шарахнул когтями прямо в глазную скважину.

– Кошка!.. – закричали во дворе. – Царская дымка! Это истовики у него!..

Космохвост резко обернулся к подросткам:

– Бегите!..

Вот он и прозвучал, последний приказ, ослушаться которого было нельзя… Девочка снова обхватила названого братца. Оба повернулись, молча юркнули обратно в сени.

Вожак нападавших метнул руки к лицу, но сорвал только личину. Кошка уже исчезла, бесследно растворившись во мгле.

– Так я и знал, что это ты, Белозуб, – сказал Космохвост. – Поделом тебе, дураку! Разбойников нанять ума не хватило? Сам решил славу взять? Или Ветер денег не дал?

– Вперёд!.. – зажимая лицо ладонью, рявкнул вожак.

Охромевший стрелок и его товарищи вновь выхватили оружие.


Мощный голос рынды был хорошо слышен в погребе. Стало понятно, что наверху дела совсем плохи. Тогда брат с сестрой нащупали и сдвинули вторую западню, тайную, о которой не знали ни служанки, ни даже дядька Серьга. Отворилась ещё яма, совсем тесная, только-только вжаться вдвоём. Ребята спустились в нижний погребишко и затворились. Коленки, поджатые к груди, не давали вольно дышать.

Братец Аро вдруг начал шарить кругом себя, не нашёл искомого, потянулся к западне, пригнетавшей им волосы:

– Тесличку сверху покинул…

Вот ведь как. Привелось от смерти скрываться, и что с собой унесли? Небось не ларец с дорогими памятками родителей, оставшийся в мякоти дорожного вьюка.

Сестрица Эльбиз поймала руки брата, крепко сжала.

– И добро, что покинул, – шепнула она. – Станут смотреть, скажут: были, ушли…

Сестра говорила дело. Царевич опустил голову.

Наверху лязгало, громыхало, там ревели жестокими голосами и что-то падало так, что с западни сыпалась пыль. Потом всё начало затихать.

Брат с сестрой ухватили друг дружку, слиплись в один комок. Они знали, что вот теперь нужно ждать самого страшного.

Кто-то не вошёл – ворвался в хоромину, затопал над головами, рубанул дверку голбца, с грохотом опрокинул скамью… Эрелис и Эльбиз втиснулись пуще. Долетел девичий крик. Надсадный, беспомощный, полный страха.

– Нерыжéнь… – стуча зубами, выдохнул мальчик.

– Нет, – тряским голосом возразила сестра. – Нерыжень бы им с три короба наплела и мною сказалась.

Крик стал совсем нестерпимым. Захотелось сотворить всё равно что, лишь бы он прекратился. Эрелис всхлипнул, завозился впотьмах:

– Её же… они её… выйду…

Эльбиз что было мочи вцепилась в его руки:

– Дядя Космохвост не для того им путь заступал! И Нерыжень с Косохлёстом под стрелы шли! И Бранко…

Она была на год старше, поэтому сразу вырваться он не смог. В доме взвыла ещё и старуха. Толком разобрать из погреба не получалось, лишь то, что она велела молодой прикусить язык, не брать на душу срама.

– Тебе помнить, как за тебя умирали, – глотая слёзы, шептала брату сестра. – Тебе праведно царствовать ради их чести…

Раздались удары топора, треск дерева. В повалуше корчевали лавку. Потом со стуком отвалили верхнюю западёнку. Царевичи разом уставились вверх, замерли в темноте, прикрывая лица ладонями. Когда в погреб, прямо им на головы, спрыгнул человек, дети судорожно дёрнулись, стукнувшись лбами. Однако тяжёлая крышка не выдала, не оказала себя среди других половиц. Человек заметил сперва ложкорез под ногами, потом дыру бокового лаза. Торжествующе заорал, начал втискиваться в нору. Его сапоги скребли и скользили по доскам.

За первым полез второй, остальные побежали наружу.

Тайный лаз, устроенный ещё прежним хозяином перепутья, выводил в дровник. И поди разбери в снегу слабенького зеленца, вылезал ли кто оттуда недавно.

Довольно долгое время наверху ничего не происходило. Потом в погребишко начал проникать спирающий дыхание чад, а слуха достиг тяжёлый глухой треск.

– Запалили всё-таки, – сказала Эльбиз.

Эрелис отозвался:

– Само могло, от лучины…

– Так и так гибель, – закашлялась сестра.

Она держала в руках никому теперь не нужное бёрдо. Резные углы оставили глубокие следы на ладонях.

Западня, плотно всевшая от тяжести и возни, поддалась через великую силу. Приподняв её наконец, царята увидели над собой тучу плотного дыма и сквозь неё – багровые сполохи. Дышать сразу стало нечем. Как раз когда они высунулись, что-то начало рушиться. Пришлось снова прятаться. Второй раз они поднимали крышку уже вкупе с большой горящей доской, порывавшейся упираться и застревать. Стало ясно, что в третий раз может не получиться. Эрелис сжал в кулаке подобранный ложкорез и, понукаемый сестрой, полез через ход.

Крышка в дровнике, которую берегли и никогда не заваливали тяжёлым, оказалась прижата. Сколько ни пыжились брат с сестрой, она едва подалась, только дерево чуть слышно постукивало о дерево. Случайно раскатилась поленница или в ней что-то искали – какая теперь разница. Сзади подбирался гибельный чад. Немного подышать таким, и сперва тело разучится двигаться, потом душа забудет, как ей в теле держаться.

– Покричим? – спросила Эльбиз.

– Нет, – принял решение Эрелис. – Кому надо, те знают, а кто не знает, те нам не друзья.

Девочка еле слышно заспорила:

– Дядя Космохвост ради нас…

Мёрзлые поленья над ними затеяли дробную торопливую пляску.

Царевич устроился перед ходом, где таилась сестра. Поудобнее перехватил нож… Сердце колотилось во рту.

Крышка лаза откинулась. Эрелис выдохнул. Сверху на него смотрели оба заменка. Зря ли они в этом доме прожили целых полгода? Тайная хоронушка поблизости у Космохвоста была далеко не единственная…


В раскрытых дверях гибнущей избы метался огненный свет, пожар уже подгрызал изнутри тяжёлую крышу. Скоро она обрушится, станет погребальным костром девушке, замученной подручными Белозуба. Молодой Бранко, всё ладившийся к ней с поцелуями, разметался в углу двора. Он так и не надел шапки. Его убили длинным ножом в шею: он не должен был закричать, но как-то сумел. Другие тела все исчезли. Бабка, простоволосая и босая, сидела на колоде, качалась, плакала. Рубаха на ней была разорвана донизу, попятнана кровью. Подростки едва успели заскочить в стряпную, где бросили женщин. Теперь девки пороли тёплый плащ, ладили старухе какие-никакие опорки.

И никто даже не поминал о драгоценном ларце, то ли сгинувшем в пожаре, то ли украденном. О нём ли печалиться!

– Дядя Космохвост… – глядя на пылающий дом, тихо выговорил царевич.

– До места, где сани стояли, кровяной след, – ответил юный рында. – Чей, не разберу.

Он горбился, прижимал руку к груди. Добрая кольчужка выдержала удар, но ребро было сломано. На волосах болтались шарики льда.

Подошла сестрица Эльбиз.

– Не так-то долго искали, – тревожно поделилась она. – Решили, мы все дымом задохлись? Али спугнул кто?

Ребята переглянулись.

– Значит, Сеггар близко уже, – рассудил царевич. – Навстречу пойдём или дядьку Серьгу обождём? Твоё слово, Косохлёст.

И чинно поклонился, свидетельствуя, что верен зароку и помнит, кто отныне главный защитник.

– Ждать некогда, – сурово, сквозь зубы ответил тот. – Бабку…

– Ступайте налегке, детушки, – утёрла слёзы старуха. – Я-то пожила.

– Мы повезём, – одним голосом взмолились девчонки. – В дровяных саночках, вон стоят…

– Бабушка Орепея нас не выдала, – добавил Эрелис.

– А ещё слушать обетовались, – голосом, какой наверняка был в юности у прежнего рынды, проворчал Косохлёст.

Скоро о том, что в разгромленной избе погибли не все, говорила только узкая полозновица, протянувшаяся к дороге. Да и та от жара огня уже оплывала.

Растрёпанные рукавицы

– Вот тебе ещё вот так! И вот так! Что, получил, Ветер?.. Щады тебе? А не пощажу! Ты моему ате кровь отворил! А ну говори, таракан, куда брата увёл?! Не то сейчас доказню!..

Кулаки Светела крушили невидимого врага. Он не замарает меча, меч против таких ему не потребен. На руках у него не нагольные дельницы, а сущие латные рукавицы, пластинчатые, со злыми выступами на костяшках. И сам Светел – рослый, бородатый и гордый, с блёстками серебра по вискам, в доспехе на широких плечах.

– А тебя, Лихарь, я и спрашивать не стану, я тебя сразу ногой в землю втопчу!

И Лихарь распростёрся рядом с Ветром, униженно моля взмиловаться.

– Живо говорите, дрянчуги, где брат?!

Под снегом пробудились бурлящие кипуны, поверженные враги стали биться, проваливаясь в клокочущий вар. Светел разжал грозные кулаки, повернулся в другую сторону, туда, где был Скварко. Брат стоял на коленях у каменной стены, заморённый голодом и закованный в тяжёлые цепи, потому что его хотели заставить служить жестокой Моране, да не на такого напали.

– Пойдём домой, братёнок, пойдём домой, – зашептал Светел и могучими руками разорвал цепи, поднял брата, обнял, повёл…

Сквара с самого начала называл его «братищем», а он Сквару – «братёнком», хотя надо бы наоборот, но уж так у них повелось.

«А если он меня, взрослого, не узнает? Если ему там вовсе глаза выкололи за смелость?..»

Он всего на миг представил Сквару слепого… нутро стиснула холодная лапа. Светел крепко зажмурился.

– Брат за брата, встань с колен…

Это он выговорил одними губами, но с такой жаждой и мечтой, что, отзовись ему Сквара прямо сейчас, дивиться было бы нечему.

Сквара не отозвался…

Светел тяжело вздохнул, открывая глаза. Кругом было пусто. Только Зыка, задравший ногу возле сугроба, да снежный горб дальнего амбара, куда их послали за куском сала.

Мечтать было весело. Одна беда – сидя на полатях, до дела не домечтаешься. Перво-наперво Светел взбежал на самый верх амбара, огляделся: не идёт ли великая тётушка Шамша Розщепиха, вдовая сестра большака. Её ещё называли Носыней, за длинный нос и привычку всюду его совать. Удостоверившись, что старухи не видно, Светел зашёл в амбар, открытый ради обновления воздуха. Вытащил наружу мешок.

Это был его мешок, который взрослые считали потешным. В нём хранилась порядочная чушка льда, вырубленная на спускном пруду, обложенная сухой травой и хвойными лапками, завёрнутая в рогожу, повитая верёвкой. Светел поднял мешок на уступ в плотном снегу, утвердил его там и стал бить. Спохватился, скинул с ног поршни и продолжил битьё, прыгая по снегу босиком. Когда жгучая боль в ступнях начнёт делаться глухой и далёкой, пора будет прятать мешок, возвращаться домой. Так он отмерял время. Мать всё чаще бранилась, что в амбар его хоть не посылай: уйдёт – не дождаться. Это ей лишь бы поворчать. Мороз-то здесь с приближением зимы знай усиливался.

Светел молча колошматил мешок, бросал кулак вперёд не рукой, не плечом – особым слитным движением, которое они со Скварой подсмотрели когда-то у взрослых стеношников. Оно рождалось глубоко в животе, продолжалось разворотом бёдер, всего тела – и лишь в последнюю очередь выхлёстывало кулак. Зато и летел тот боевой гирей, разогнанной на ремне.

«Вот тебе, шашень. Вот тебе, гнида. За атю. За брата. Уж приду, не спущу…»

Верно ли у него получалось, Светел не знал. Сладят потеху на корочун, тогда поглядим. Вконец перестав чувствовать ноги, он обулся, стащил мешок обратно в амбар, камнем отбил от мёрзлой груды нужный ему свёрток, заложил дверь, пошёл по тропинке в зеленец. Подошвы горели, медленно отогреваясь, а дельницы выглядели так, что мать уши оборвёт, если увидит.


Их с отцом спасла чужая упряжка. На Коновом Вене было принято чтить симуранов, поэтому двое охотников не на шутку перепугались, когда золотой кобель со злым рыком упал на них из-под туч, погнал собак куда-то к реке. Эти люди не умели говорить с симуранами и не понимали, отчего рассержен благородный летун… Пока не увидели под скалами обросшего инеем угрюмого Зыку и вымотанного Светела, пытавшегося обогреть отца, оживить его правую руку.

Мать потом кланялась в ноги братьям Синицам. Обещалась им верно служить до старости лет. Целовала Рыжика, гладила Зыку, впервые допущенного в избу. Бабушка Корениха молча растирала в ступке вязовую кору на припарки, бережно делила луковку, грела в горшочке козий жир с солью для спасительной мази…

Даже куклы, выстроенные свадьбой возле божницы, словно пригасили веселье.

«Те люди, котляры… даже Звигуры не вступились… – тихо всхлипывая, пересказывала мать принёсшей луковку свойке. – А Светел, он же что, мал ещё…»

Скоро вся Твёржа прослышала, как негодные Воробьи прятались за углами, пока Жог давал неравный бой котлярам, силясь отстоять первенца. И как после Пенёк уже раненным, с помощью верного Зыки дошёл почти до своего берега. Довёл младшего приёмного сына…

Светела никто вслух не корил, но он чувствовал себя виноватым.

Отец уже ходил, когда у Светела поползла по швам старенькая рубашка. Мать решила примерить на него братнину. Вытащила из скрыни одёжки старшего сына, стала было раскладывать… Вдруг сгребла всё в охапку, зарылась лицом, охнула, взялась баюкать, припевая и приплакивая, как по мёртвому.

Завлекло избушку тьмой,

Измерцался яхонт мой.

Развязался поясок,

Отзвенел твой голосок.

Ты привстань, моё дитя,

Вновь дыханье обретя.

Резвы ножки распрями,

В ручки бавушку возьми.

Мой сынок, на твой помин

Кружевной спекла я блин.

Все едят, покуда свеж,

Только ты один не ешь…

Светел хотел сказать ей, что Сквара живой и обязательно вернётся, но не посмел. Ему стало страшно. Он увидел, как нахмурилась Корениха, уже кроившая старую тельницу на лоскуты. Повернулся к отцу… Жог, сидя на лавке, тёр здоровой рукой живот, кривился, точно от боли. Когда бабушка бралась за жгучую мазь, он терпел крепче. И губы у него были какие-то синие… Светел подоспел к нему, сел рядом.

«Атя?..»

Огонёк отца бился и трепетал над пустотой. Светел в ужасе приник к нему, подхватил, обнял… Жог закашлялся, с облегчением перевёл дух…

«Не моги реветь, Равдуша! – велела матери суровая Корениха. – Сказано тебе, живой он! Живой! – И шуганула внука: – А ты что расселся, дела нету руки занять? Поди светец воскреси, совсем, вишь, загас…»

Прежде это Сквара всё был у неё и белоручка, и лодырь, и праздный шатун. И младшенького прижать норовил, если бабка с матерью недоглядят.

Светел вскочил. Жог взял его за плечо, тоже встал, ни дать ни взять опираясь.

«Пошли, сынок. Поможешь…»


Вернувшись из амбара, Светел ещё в сенях услышал голоса бабки и матери, звучавшие за дверью. Мальчишка на всякий случай притих, прислушался: наверное, это его ругают? За то, что слишком долго ходил?

– …Да засмотрелся он поди на котляров этих!.. – безутешно всхлипывала Жига-Равдуша. – И тётенька Розщепиха сказала… Они ж вон какие! Сильные да страху не знают! К ним захотел…

Светел не сразу и сообразил, что речь шла о Скваре.

Бабушка осведомилась вроде даже насмешливо:

– А ты, значит, Розщепихе веришь больше, чем сыну? Что ж так? Не сама ль растила, кормила?

– Так своевольник он! – в голос вскрикнула мать. – Неслушь! Ему говори, а он всё по-своему!

– А ты бы хотела, чтобы он мягким воском у тебя в руках гнулся? – спросила Ерга Корениха. Когда Светел уходил, она обувала в крохотные поршеньки новую куклу, кудельные волосы были окрашены сажей. – Воск тебе кто угодно снова растопит и по-своему перелепит. Податливый да мягкий вышел бы отца с братом заслонять? – Помолчала, добавила: – Гордись, дура.

Она ведала небось, что говорила. Дедушка Единец Корень тоже не за так своё прозвище получил. Знали в нём люди негибкий нрав и упрямство. А кто не помнит, что внуки удаются все в дедов!

– Я бы не гордилась, а кашей его лучше кормила!.. – вконец расплакалась мать.

– Ты Розщепиху слушай больше, – посоветовала бабушка. – Уж она-то лучше всех знает, как детей нужно растить.

Мать вдруг вскрикнула:

– На себя оборотись! Кто его поленом тогда… за кугиклы… Скварушку… сыночка моего…

Светел снял со стены лапки, со стуком бросил на пол. Голоса немедля примолкли. Светел повесил лапки на место, вошёл:

– Вот… Сало принёс… Благословите, к ате пойду?

Мать отвернулась, пряча мокрые глаза. Корениха, стоявшая поджав губы, строго оглядела избу. Дрова сушатся, воды натаскал…

– Ступай.

Светел выскочил обратно в сени и уже не слышал, как бабушка негромко сказала невестке:

– И меньшому ты не веришь, а зря. Он кровей хоть и пришлых, а кремлёвым мужиком будет.


В ремесленной Жога Пенька пахло смолистой елью, черёмухой и берёзой, дёгтем, маслом и воском, дымом, шкурами, клеем из рыбьей кожи, кипятком. Ждал дела станок для выгибания лыж, рядом стояли распаренные заготовки… а сам Жог сидел на скамейке, ссутулившись и повесив голову. Руки лежали на коленях, замерев в непривычной праздности. Вот жил-был человек, вершил хорошее ремесло, радовал себя и людей… а потом содеялось зло, и гордый промысел, никого не сумевший защитить, оказал себя бессмысленным и никчёмным. Страшно это, если подумать. Светелу бросилась в глаза обильная седина, побившая волосы Жога, ещё недавно такие же чёрно-свинцовые, как у старшего сына.

Он, вообще-то, хотел попросить лоскут ненужного камыса, подлатать рукавицы, но посмотрел на отца и сказал совсем другое:

– Атя, благослови, я бы лыжи гнуться поставил?

Жог медленно поднял глаза. Впрозелень голубые, Скварины. Только какие-то… пыльные, что ли. Совсем потускневшие.

Светела как ударило. «А если я Сквару где-нибудь в темнице такого же отыщу… Погасшего… Безразличного… Стану по имени называть, а он и не встрепенётся…»

– Атя?..

Жог молча кивнул. Снова уронил голову.

Светел взял заготовку, устроил в станке, начал бережно забивать клинышки, чтобы носок точно улёгся в «лесенку» из брусков. Обретались чудные лыжи с гребнями для упругости, с узкими носами и широкими прямыми пятками, на весенний оттепельный снег. Жог бережно выколол заготовки из мелкослойного елового кряжа, взятого от комлевой части ствола. Обратил сердцевинную сторону кверху, где будут падласы. Когда лыжи высохнут, утвердятся в красивом изгибе, источник ещё укрепит их над углями, промаслит, обошьёт лосиным камысом – станут они служить и служить, год от года бегая лишь вернее и легче…

Сын взялся за вторую заготовку. Жог наконец поднялся, подошёл проверить, всё ли он правильно делает.

– Атя, – с большим облегчением сказал Светел. – Можно, я вон тот обрезок возьму дельницы подлатать?

И показал Пеньку изодранные рукавицы, счастливо избежавшие материнского глаза.

Жог даже удивился:

– Где растрепал-то так?

Мальчишка смутился, ведь отцу его воинские намерения могли не понравиться. Но куда теперь денешься, пришлось всё рассказать.

– Убью их… Ветра с Лихарем. – Подумал, докончил: – Если Сквара наперёд не убьёт.

Услышь Жига-Равдуша, ведро слёз пролила бы. Куда дитятко разлетелось, будто одного горя ей мало? Услышь Корениха, тут же задала бы внучку всяких дел, чтобы разом не до придури стало. Пенёк, сам былой стеношный разбивала, сперва только хмыкнул. Прошёлся туда-сюда. Неожиданно погладил усы… И наконец снова посмотрел на сынишку. Светлые камни верилы как будто обрели блеск. Жог мотнул головой:

– Вон кожи висят… Показывай, каково бьёшь.

И Светел показал. Въехал по кожам с левой и с правой, поднёс в разбор, всем телом вкладываясь в удары. У Ветра тотчас осиротели сусала, у Лихаря глаза уплыли под лоб, из носу потекла красная юшка. Ужо вам! Шутил волк с жеребцом, да зубы в горсти унёс!..

Он почти ждал, что Пенёк похвалит его, но тот лишь головой покачал:

– Руки разуй.

Светел стащил рукавицы. Костяшки были красными, распухшими и болели.

– Ты их, значит, как честный стеношник бить намерился? – спросил Жог. Невольно посмотрел на свою правую кисть с белеющим рубцом. – Дадутся они тебе сам на сам, как же. У них чести нет, они тебя издали стрелами утычут… Или как меня вот… – Он сжал кулак, поморщился, разжал. – Да сами будут не в тулупах овчинных с толстыми воротами, а в железных рубашках. А ты руки так-то разобьёшь, ни лука, ни меча, ни ножа толком взять не возможешь, о гуслях я вовсе молчу.

Светел слушал его, насупившись, упрямо наклонив голову. «А я всё равно мешок бить буду», – говорил его вид, но глубоко внутри он уже знал: отец прав. Жог давным-давно понял, как справляться с упрямыми сыновьями. Мальчишки удались таковы, что ломать, запрещать – без толку. Он сам был той же породы. Зря ли прозывался Пеньком.

Он прошёлся туда-сюда по ремесленной, тронул заготовки, стиснутые в станке. Вдруг спросил сына:

– Ты чего вообще хочешь? Себе чести? Или им смерти?

Светел подумал, ответил:

– Сквару вызволить хочу. А котляров примучить, чтобы больше не встали.

Жог прошёлся ещё. Взял кожевенный нож, пальцем испытал остроту.

– Был бы жив твой первый отец, – сказал он затем, – он бы посмотрел, что творят крапивники-котляры, и совсем их извёл бы. Ты мал был, не помнишь небось, как крапиву на репищах изводили…

Светел прошептал:

– Помню, атя…

– Её до последнего корневища если не выдернуть, не изживёшь, – продолжал Жог. – Вот будет праведный царь, да с верными вельможами, да с неприступной дружиной…

У Светела аж зачесалась правая половина груди, где пониже ключицы являлись в банном жару отчётливо различимые знаки. «И дядя Кербога то же самое баял. О праведном царе, пожалевшем сирот. А потом крапива завелась. Мораничи…»

Жог вздохнул.

– А то будто не думал я, как тебе жизнь жить, – проговорил он глухо. – Всяко не в Твёрже век вековать… Да вот… поторопили малость. А твоя судьба гордая… Чтобы Сквара… не зря…

Он запнулся, на лбу выступили холодные капли. Светел тут же подскочил к нему, схватил за руки:

– Атя, ты не надо про Сквару, живой он, я его домой приведу. Ты меня научи! Как мне их бить, чтобы не поднялись!

Жог перевёл дух, сел на скамеечку, но голову, как прежде, не свесил. Поставил перед собой сына. Положил ему ладони на плечи.

– Будет что будет, даже если будет наоборот, – повторил он присказку бабушки Коренихи. – Ты вот что послушай. Младших царевичей, сказывают, в Андархайне много витает, и каждый вперёд других кичиться горазд. Кто к жрецам с подарками, чтобы лествицу подправили, кто старших наследников извести норовит… Станут важные вельможи ещё одного слушать, если он, никто и звать никак, из лесу постучится? – И сам ответил: – Небось и до ворот не допустят.

Светел подумал было о Рыжике. О том, что люди, так неправедно и страшно живущие, поди, не захотят слушать даже симурана. Он тихо спросил:

– Как мне быть, атя?

– Если хочешь, чтоб слушали, сильным стать надо. Ты того прогони, у кого за плечами дружина.

Светел смотрел на него, молчал, напряжённо хмурился. Он видел захожую дружину в Торожихе, на прошлогоднем торгу. Спокойные такие, не задорливые мужики. Девки им улыбались наперебой, парни косились, но предпочитали не ссориться, это Светел крепко запомнил. А ещё взрослым витязям служили отроки. Ребята чуть постарше, чем он сам сейчас был. Они со Скварой тогда на дружинных смотрели издали… точно севляжки на симуранов…

С той разницей, что обычным псам летать никак не судьба, а толковые отроки сами однажды могли встать на крыло. Принять воинское достоинство. Иные – и воеводское.

А как они играли на гуслях!..

– Вижу, разумеешь, – сказал Жог.

Светел ещё не всё себе уяснил, только то, что дорога впереди обозначилась ухабистая и тёмная. Он очень тихо спросил:

– Благословишь ли, атя?

У Жога снова полыхнула в глазах боль, но не такая беспомощная, как по Скваре, а какая-то гордая.

– Благословлю, – пообещал он твёрдо. – Когда время придёт.

И некоторым образом было понятно, что срок измерялся не вёснами, не снегопадами, а его, Светела, упорством. Да не в колотушках безответному мешку, не в затрёпанных дельницах, а кое в чём поболее.

– Атя, – сказал он. – Теперь-то что делать мне, научи…

Жог притянул его к себе, обнял. Потом сказал:

– Воин неистомчив быть должен. На ногах крепок и станом надёжен, чтобы не свалили в бою. Чтобы раненого побратима нести. Возьми-ка на плечи… – И указал сыну черёмуховый кряжик возле стены. – Присядь с ним да под потолок выпрыгни. Возможешь?

– Возмогу, – нахмурился Светел. – Атя… а гусли что?

Жог улыбнулся:

– Так куда воину без гуслей. Они, если хочешь знать, главнее даже меча. Изначальные гусляры рождение мира приветствовали. Белый свет не остановится, пока гусли поют… Неси-ка дедушкины сюда!


Семья Жога Пенька жила в сильном зеленце. Не таком большом, чтобы держать своё купилище, но и не в каком-нибудь едва теплящемся хуторке. После Беды сюда собрались шабры из трёх лесных деревень, разошедшиеся потомки одного давнего праотца. Заново свели родство, назвались одним именем: Твёржа – и стали жить дружно, потому что иначе было не уцелеть. Прежние деревни теперь стали концами.

Избы полумесяцем выстроились по берегу кипунов, с наветренной стороны, чтобы тёплая сырость поменьше лезла в дома. Дымящийся вар истекал в пруды, из них в другие и третьи. Были пруды с питьевой водицей, были банные и для стирки, были целебные, где горячие воды точились сквозь россыпь чёрного камня. Зелёные заводи с болотником, озёрной капустой и другими водорослями, годными в пищу. Влажные камни над ними обрастали мхом вроде того, из которого бабки делали горлодёр. Было длинное проточное озеро, где кормились утки и гуси, плавали коропы и жирел на придонных рачках тот самый шокур, которого Пенёк с сыновьями стружили в походе. Старикам кормлёная рыба казалась не так вкусна, как когдатошняя, из вольных притоков Светыни. Верно или нет, но рос озёрный шокур уж точно быстрей дикого, и на торг везти его не стыдились. Лишняя вода из озера бежала в спускные пруды, где замерзала.

Чтобы она могла течь, пруды чистили. Это была всем работам работа. Мужики сокрушали прозрачные наплывы тяжёлыми пешнями с железками как топоры, бабы подгребали, ребятня оттаскивала битые пешенцы, сперва на саночках, потом на себе. В сильные морозы вроде нынешних подводили по желобам кипяток, потому что каменный лёд без него было не одолеть.

Светел, как все мальчишки, примеривал руку к тяжеленной пешне и с обидой понимал, что не дорос. То есть поднять-то мог, но работать, доколе не покажется дно…

«Какое тут мечом в битве махать!..»

Выручало опять же мальчишеское, нутряное, природное понимание: не в эту зиму, так на следующую он с пешней непременно поладит. Жогу было обидней. Его всегда хвалили среди самых ломовитых работников. А в этот раз дядя Шабарша, большак, приставил Пенька чуть не к стариковскому делу – направлять желоба. Да ещё нарядил к нему в помощники двоих дюжих парней, чтоб не сам колоды переставлял.

Светел видел: отец восстал было, но Шабарша лишь строго зыркнул на него из-под кустистых бровей, и отец покорился. Кто от сыновей послушания ждёт, должен сам уметь слушаться, иначе никак.

– Ой-ёй, понамёрзло льду-то!.. – взлетел над струями пара, над перестуком пешней задорный девичий голос.

– Да и мы с лопатами тута!.. – дружно отозвалось твёржинское женство.

Сколько голосов, но материн возносился отдельно от всех, слышимый ясно и внятно. «Крылатый…» – вспомнилось Светелу. Он давным-давно уже не слыхал, как поёт Жига-Равдуша.

Дедушка Игорка пробежался пальцами по гусельным струнам. Руки у него сильно обгорели в Беду, лишились ногтей, но чудесная снасть вернула им ловкость. Внучка Ишутка подняла рогатый бубен, стукнула колотушкой в растянутую козлину.

– Ой-ёй, груды да комки! – вновь воззвала слава деревни. – Где ж вы, наши мужики?

Те – сила деревни! – слаженней застучали тяжёлыми лезьями, точно плясовой шаг задавая. Грянули в ответ:

– Кыште, девки, тресни, лёд! Рать могучая идёт!..

Битое крошево бросали лопатами в кожаные кузова. Ребячьи ватаги ставили их на санки, впрягались и наперегонки везли к ледяным валам. Там с внутренней стороны были давно отлиты и забросаны песком ступеньки наверх. По ним кузова втаскивали на плечах. Вываливали с наружной стороны, спешили за новой насыпкой. Младшие девки ведёрками носили тёплую воду, поливали откосы, чтобы оставались скользкими и крутыми.

Спускных прудов в деревне было достаточно, валы кругом зеленца намерзали уже восьмой год. Скоро и места не узнать будет, где бегал с кузовом Сквара.

– Кто хлабоня, кто у нас только ложкою горазд? – вопрошали девки.

Парни отзывались, ухая в лад ударам пешней:

– На таких наш норов крут! Вмиг загоним в бабий кут!

– Кто не яр, не спор, не дюж, не жених нам и не муж! – обижались неугомонные девки. – Лень работе не указ, забери таких от нас!

Пенёк стоял на самом верху, поправлял то один рычаг, то другой, посылал дымные струи туда, где лёд уступал всего неохотнее. Может, ему казалось, будто девки пели о нём, хотя, конечно, это было не так. Светел всё оглядывался на отца, втаскивая на вал очередной кузов и сбрасывая, куда указывала палкой большуха.

«Если чем занят, будь там весь, – наставлял Жог. – Нет на свете дела важнее…»

Светел брался за кузов потяжелей, не давал себе никакой щады и чувствовал, что, кажется, не зря приседал с увесистым кряжиком на плечах.

«А не запрошу передыху! Смогу! Я раненого побратима несу!» Опорожнял кузов и всякий раз смотрел на дорожку, по которой они тогда ходили за реку. «Вот гляну сейчас, а там Скварко идёт…»

Сквара не шёл.

«Ничего. Я сам туда приду, где его мораничи неволят. Я все их двери с петель снесу. Все стены на дрова разберу, всю крапиву повыведу. Сквара меня узнает… И обнимет… Я ему на гуслях стану играть… Мы домой вместе пойдём…»


Братскому труду – братская трапеза! Внутри зеленца работников ждали столы, заботливо накрытые старухами. Взрослые шабры стали чинно рассаживаться, ребятня болталась кругом – подхватывать, что останется. Светел ещё немного послушал, как пели струны деда Игорки, но к сверстникам не пошёл, хотение пропало ещё со Звигуровых застолий. Побыл немного, поплёлся домой, начиная чувствовать, насколько устал. Не гордый будущий витязь – глупый малец, сам себя уходивший невмерным трудом. Потрепал по ушам Зыку, толкнул дверь, привычно покосился на полицу… Из рубашечных лоскутов родились новые куклы, они сидели вплоть братины. Одна темноволосая, другая жарая и растрёпанная. Светел скинул кожух, уселся на тёплом припечке, сомкнул глаза…

Он уже спал, свесив голову на плечо, когда появилась бабушка Корениха. Светела разбудил запах. Бабка тихо открыла заслонку и рогачом, поставленным на деревянный каточек, вывела из вчерашнего жара толстостенный горшок.

Двигаться не было мочи, но мальчишка сразу поднялся:

– Бабушка, благослови, помогу?

Корениха чуть не сказала ему, что спросонья он, чего доброго, вывернет посудину на пол, но не сказала, отдала ухват. Светел перенёс тяжёлый горшок сперва на хлопот, после на стол. Пахло из-под крышки – голова кругом: кашей из рогульника с салом и зеленью!..

Корениха заметила, как проглотил слюну внук, сказала с усмешкой:

– Погоди чуть… Придут сейчас.

Она как в воду глядела. Почти сразу в сенях послышались шаги. Пригнувшись в дверях, ввалился хмурый Жог, за ним перелезла порог чуть не плачущая Равдуша. Корениха только кончила раскладывать ложки.

– Садись, сынок, садись, государыня невестушка, вечерять пора.

Светел смотрел на отца, беспокоился. Может, кто не думавши брякнул, дескать, прежде Жог всё пешней махал, что ж теперь? Куда, мол, такому бессильному сына было сберечь!.. Или атя сам напраслину выдумал и на себя осерчал? А то просто смекнул, кто шепнул большаку: мужу-де с той несчастной поездки всё нездоровится, ты уж поберёг бы его…

Вот был бы Сквара, небось совсем скоро встал бы в пешни со взрослыми молодцами, да и сейчас учинил бы всё равно что, лишь бы отец не грустил…

Мать вдруг щёлкнула Светела звонкой деревянной ложкой по лбу:

– Куда не в черёд!

Размечтавшийся Опёнок уронил ложку, виновато заморгал. Бабка и мать строго смотрели на него, Пенёк молча жевал. Когда оказалось, что Светел без уважения крошит на пол лепёшку, да к тому ж норовит подцепить лишнюю толику сала, Жог вдруг встал и по-прежнему молча вышел за дверь. В стену ремесленной с силой грохнули тяжёлые, ещё не обтёсанные заготовки.

Равдуша вскочила, всплеснула руками, громко, со стоном, заплакала, принялась хвататься за какие-то дела, но чего не упустила, сама тут же бросила. Светел по вершку передвигался на край скамьи: куда бы деться?..

Бабушка толкнула его локтем:

– Ступай к отцу, утешь.

Повторять не понадобилось. Светела сдуло прочь. Жог бродил из угла в угол, натыкался то на верстак, то на станок. Мотал серой головой, икал, тёр ладонью живот… Светел рванулся к нему. «Ну даст подзатыльника… Ну прибьёт, пусть…»

– Атя!..

Подскочил, уцепился, ткнувшись лицом прямо в руку со шрамом, прижимавшую подложечье. Кажется, Жог был вправду готов оттолкнуть его… не оттолкнул. Выдохнул, сел и сам притянул сына к себе. Светел привычно ощутил его огонёк, обхватил, взялся храбрить. Как же он хотел сказать Жогу, что тот всех лучше, что ни у кого больше нет такого отца… Не сумел, да, по сути, и не надо было ничего говорить.

Дверь снова открылась, в ремесленную робко сунулась мать. Посмотрела на них, вытерла слёзы, подошла. Погладила мужа по волосам: отстранится ли?.. Жог не отстранился. Выпростал одну руку, обнял Равдушу за пояс.

Светел почему-то смутился, почувствовал себя лишним. Огонёк отца стоял крепко. Светел сполз со скамейки, убрался за дверь. Внутри тихо заговорила мать. Жог прогудел что-то в ответ. Светел не разобрал слов, только то, что в голосе отца прозвучало неожиданное лукавство. Потом дверь заложили изнутри.

Светел вернулся в избу.

– Садись, – велела Корениха. Заново сняла крышку с горшка. – Ешь.

Он ковырнул почти нетронутую кашу. На самом деле ему хотелось только спать. Вот бы опять устроиться на припечке… На полатях хорошо, если рядком, но что-то подсказывало – нынче мать с отцом не скоро объявятся. А брат, у которого пригреться бы под боком…

– Ешь давай! – повторила строгая бабка. – А то в плечах моченьки не будет!

Светел нахмурился, зачерпнул полную ложку. Куклы смотрели на него с полицы.

«Я силу наберу. Я велик поднимусь. Я Сквару пойду искать…»

Так он и задремал, поникнув на столешницу головой.

Рында

Прежде Беды крепость звалась Царским Волоком, потому что здесь кончался залив, а дальше торговые пути шли надвое: болотными речками к югу или через волоки в Левобережье. Старое название до сих пор бытовало, но теперь больше в ходу было новое: Чёрная Пя́терь. Со времени Беды успело повзрослеть племя, которому прежнее название требовалось объяснять. Нынешнее и без толкований было понятно.

Сквара таких больших построек никогда раньше не видел. Только избы в два жилья в купеческой Торожихе, где держали торг и витали богатые люди. Да и то внутрь не входил. Светел ему рассказывал о просторных каменных лестницах, о сводчатых палатах, открытых тёплому солнцу и свежему ветру с моря… Теперь Сквара лучше представлял себе, о чём вспоминал брат.

Старшего Опёнка снедало любопытство, он рад был бы всё здесь облазить – от подвалов до смотровых площадок на башнях, но покамест новые ложки мало куда ходили одни. А открытого глумления над запретами мораничи не прощали, это он тоже успел себе уяснить.

Выпустив из загаженного подвала, мальчишкам для начала почти под корень обкромсали овечьими ножницами волосы. После чего, окончательно униженных и несчастных, повели – почему-то крича и подгоняя, как на пожаре, – в другую хоромину, чуть менее зябкую, по крайней мере без потёков сырости на стенах. Здесь несколько самых робких и безразличных облюбовали себе уголок, где и засели. Другие обнаружили неструганые доски, сваленные под стеной. Тут же разгорелась драка из-за самых широких, годившихся для настила. Ознобиша первым сообразил, что на полу валяются не просто доски, а разобранные топчаны.

– Всё пытают нас, – тихо сказал он Скваре, когда они вдвоём воздвигли первый лежак и взялись за следующий. – Смотрят на каждого… И в дороге, и здесь…

Топчанов хватило на всех. Они были не очень устойчивыми и могли держаться только упираясь один в другой. Скоро деревянные подвыси рядком выросли вдоль стен, ещё восемь заняли середину хоромины.

Двоим строителям достались уже привычные места возле двери.

– Значит, тут жить будем, – сказал Сквара.

Похлопал по занозистым доскам, улыбнулся.

– Весело тебе?.. – хмуро спросил Лыкаш.

Без кудрей у него мёрзла голова, топчан казался ненадёжным, а будущее – вовсе безрадостным.

– Не, – сказал Сквара. – Чтоб весело, так не очень. А больше толку нос вешать?

В тот день их ещё заставили чистить холодницу. Для уборки туда внесли свет. Сквара увидел по стенам кольца со свисающими цепями. Цепи заканчивались ошейниками. Сквара с Ознобишей только переглянулись. Может, Ивень тут перед казнью сидел? Ознобиша взял в руки один из ошейников, показавшийся менее ржавым с внутренней стороны, долго не выпускал…

Когда с работой было покончено, их накормили. На чёрном дворе, у порога поварни, какими-то остатками, вполсыта… но накормили. Не иначе – корками с пира, что любовно готовил к возвращению котляров толстый державец Инберн.

– Больше даром ничего не получите, – насмешливо предупредил Лихарь.

Новые ложки испуганно таращили на него глаза.

– Это как? – спросил Сквара.

– Господин стень!

– Это как, господин стень?

– А так, что из лука станете стрелять, кто попал, тот и съел. На шест лазить начнёте, а лепёшки наверху будут висеть!

Ознобиша сразу загрустил. Метко выстрелить или влезть куда-то вперёд других он не надеялся.

Лихарь добавил:

– Грамоте возьмётесь учиться, кто прочёл, тот и сыт!

Тут уже Сквара наклонился к уху братейки, решил подбодрить:

– Со мной-то поделишься?..

Когда их вели обратно, навстречу вдруг проплыла волна одуряюще сдобного запаха. Потом донеслось шарканье шагов, неровный стук сошки. Наконец из-за поворота каменного коридора вышла сгорбленная старуха. Она несла под мышкой опрятный лубяной короб. Из него-то и распространялся упоительный запах.

Мальчишки так и потянулись на дивный дух. Каждый немедленно вспомнил самую вкусную перепечу, когда-либо пробованную дома. Избяное тепло, ласку родных рук…

Одна нога у старухи была согнута то ли давней хворью, то ли увечьем. Тем не менее ковыляла древняя карга на удивление шустро.

– Здравствуй, бабушка, – уважительно поздоровался Сквара.

Он никак не чаял её осердить. Еле увернулся, когда старуха вдруг зло зашипела, развернулась и со всего маху треснула по нему костылём. Мальчишки влипли в стены, освобождая ей путь. Сквара заметил, как опасливо посторонились межеумки.

Позже они узнали, что склочная бабка звалась Шерёшкой. Она обитала на дальних выселках, где её дружно ненавидели и боялись шабры. Грозна она была, конечно, не сама по себе, а потому, что ей благоволил Ветер. Межеумки знали причину благоволения, но мелкой шушели не рассказывали. Знай оттопыривали губу: мол, сведаете в свой черёд. Скваре было любопытно, но что поделаешь, если не говорят. Да и не самое насущное, чего они ещё не знали про Пятерь.


Ветер не показывался уже несколько дней. Лыкаш, обладавший, кажется, способностью всё как есть вызнавать, от кого-то услышал, будто господин учитель уехал по важному и даже опасному делу. Так было или нет, а новыми ложками без него распоряжался Лихарь. Когда их в одних рубашках выгнали в передний двор, все ждали, что вот сейчас придётся лезть на шесты или сбивать стрелами лепёшки. Но в углу двора виднелся всего один столб примерно в человеческий рост. Толстый, чёрный от времени и смолы. Наверное, он и прежде там был, только они мимо смотрели. Стоёк выглядел мало подходящим для лазанья, не нёс отметин от метания и стрельбы.

– Столб видите? – спросил Лихарь.

Ложки посмотрели в угол, а стень с удовольствием пояснил:

– Там ленивых и непослушных наказывать будем. Чтобы оставляли у столба либо свою вину, либо свою честь!

Ознобиша споткнулся на ровном месте. Сразу вспомнил вывернутые руки Ивеня. Да, кажется, не он один.

Сквара присмотрелся к столбу. Ни кольца, ни рассошины, чтобы перебросить верёвку.

Он спросил:

– А как наказывать будут, господин стень?

Лихарь покивал головой:

– Уж тебя-то длинный язык первого туда приведёт. Тогда и узнаешь.

Вместо луков им вручили широкие лопаты, окованные железом, велели подвязать ледоходные шипы к валенкам. Недавно прошёл снегопад – нужно было чистить дорогу.

В крепостные ворота упиралось много путей. Новых ложек погнали на тот, по которому собирались вывозить поганые бочки. С высокого берега была хорошо видна белая равнина залива и подползавшее с юга тёмное пятнышко. Кто-то ехал в Пятерь. Может, Ветер возвращался?

Ознобиша поднял голову:

– С чего взял, что Ветер?

– Дозорные на башне уже давно небось разглядели, а войско не всполошилось, – сказал Сквара. – И нас вот за ворота ведут… Значит, Ветер не Ветер, но всяко свои.

Ознобиша вдруг спросил:

– Ты что, соскучился по нему?

Сквара подумал, ответил:

– Его спросишь, он хоть объяснит. А Лихарь только гвоздит, какие мы дураки, да язык отрезать грозится.

– А тебе спрашивать охота…

Сквара нахмурился:

– Я сюда не хотел. Но коли попал, толку-то притворяться, что сейчас дома проснусь.

За пределами зеленца дорога некоторое время тянулась по гребню, где почти не было снега. Потом ныряла вниз и довольно скоро превращалась в этакий ров между двумя гладкими льдистыми стенами. Здесь уже пошли в ход лопаты. Оплавленные оттепелями стены стояли высокие, в хорошую косую сажень, поди ещё приноровись, чтобы выброшенный снег перелетал край и не валился обратно. Половину мальчишек, тех, что были поменьше, с самого начала загнали наверх – отгребать, перекидывать дальше. Иначе к концу зимы будет и не добросить.

Сквара поддевал снег, зашвыривал туда, где переступали обшитые кожей валенки Ознобиши. Привычное, но натужное дело требовало усилия всего стана. Здесь было ещё не так холодно, снег садился на лопату сплочёнными глыбками, работа шла споро. Дальше, где снег станет сыпучим, будет труднее.

Рядом топтался недовольный Пороша.

– Пускай бы дикомыты лопатами и махали! – зло сказал он подошедшему межеумку. – Вон, ему нравится! А мы воинской учельне обязывались!

В ответ он получил подзатыльник. Очень сильный и такой быстрый, что парень не успел ни увернуться, ни даже сообразить, с какой стороны прилетело. Лишь бестолково взмахнул руками, сплющил нос о ледяную стену, оставил на ней ярко-красную кляксу.

– Воин должен слушаться и терпеть, – спокойно сказал межеумок.

Пороша сразу перестал спорить. Подхватил лопату, начал бросать, зло шмыгая и время от времени осторожно сморкаясь.

Сквара смотрел на взрослых парней, пытаясь поверить, что всего через несколько лет они с Ознобишей станут такими же. Верилось плохо.

Уже к сумеркам дорога повернула последний раз. Стал виден ещё один зримый след стародавних корчей земли. Снежный ров упирался в широкую трещину с отвесными и почти чистыми стенами. Судя по тому, что снег до сих пор не заполнил её, трещина была неимоверно глубокой. Возле самого края позаботились устроить бортик и в нём слив, чтобы опорожнять бочки.

Последние рассыпающиеся сугробы спихнули прямо в обрыв.

– Домой! – велел Лихарь.

Новые ложки устало потащились обратно.

Лихарь посмотрел на их понурые головы:

– А хвалу петь я за вас буду?

Что петь, они уже знали.

– Славься вовек… – уныло, враздрайку затянули мальчишеские голоса.

Петь было велено по-андархски. Не все верно выговаривали трудные чужие слова, не все их и понимали.

Господин стень отвесил ближайшему отроку сокрушительную затрещину, швырнув на соседа:

– Я петь сказал, а не скулить! Порадуйте Владычицу, не то я сам вас порадую! К столбу захотели?

Угроза была непонятной и от этого особенно страшной. Испуганные ложки заголосили по-прежнему нестройно, зато во всё горло:

Славься вовек, Мораны справедливость!

Праведный суд и верность навсегда!

Будем служить мы Ей, покуда живы,

Разум наш ясен, и рука тверда!

Мы расточим врагов Её державы,

Трепет и ужас до скончанья дней

В них мы вселим – и Ею будем правы,

Гибель неся любому, кто не с Ней!

На втором круге песни они даже начали попадать в лад.

Сквара больше впустую открывал рот, потому что песня ему не нравилась. Под неё удобно получалось шагать, но и только, стихотворец был далеко не дядя Кербога. Вот кто песни слагал – заслушаешься! Даже та неправильная колыбельная краше была. А уж мораничам он такое бы сочинил, чтобы они со злости в поганую трещину сами попрыгали…

Сквара жгуче пожалел, что лишь мимолётно соприкоснулся с ремеслом скомороха.

«Царица… удавиться… провалиться…»

Новые ложки топали валенками по плотно убитому снегу и блажили:

Славен разящий гнев Твой, о Царица!

Славен котёл и братья за спиной!

Круг Мудрецов, что выучил молиться

Приснодержавной Матери одной!

И как бы отдельно от всех плыл один голос, в восторге выводивший совсем другие слова.

Если мы вдруг прогневаем Царицу,

Свяжут верёвкой руки за спиной.

Бросят в котёл, чтоб до смерти свариться,

Или запрут в подвале за стеной…

– Молчать!.. – не своим голосом заорал Лихарь. Вмиг стало тихо. Тогда он зловеще, с нешуточным бешенством выдохнул: – Кто?!

Хотён и Пороша одновременно вытянули руки, указывая на Сквару.

Тот успел только зубы оскалить. Межеумки единым духом завернули ему за спину руки, поступив в точности по его песне. Согнули пополам, поддёрнули за штаны – и быстрым шагом потащили вперёд, прикладывая по дороге о каждый выступ стены. Ознобиша заплакал, побежал следом. Лихарь поймал его за ворот, швырнул к остальным, едва не снеся голову оплеухой.

Напуганные ложки сбились в кучку, молча затрусили дальше. Каждый представлял себе столб и то тёмное и ужасное, что возле него сейчас сделают с виноватым.


Сквара тоже думал о столбе, насколько ему вообще удавалось думать между сыпавшимися тумаками. Когда добрались до ворот, он исполнился решимости затеять последний бой и погибнуть, но к столбу не даваться. Беда только, ловкие межеумки никак не позволяли ему крепко стать на ноги, а как без этого задерёшься? Сквара отчётливо понимал: что захотят над ним, то сотворят, и не вдвоём, а каждый поодиночке. Как Лихарь и Ветер в Житой Росточи…

По счастью, его протащили мимо столба. Спустили в уже знакомый подвал. Только не оставили спокойно отлёживаться на полу, а поволокли в глубину, нацепили ошейник. Дали ещё по пинку. Захлопнули за собой дверь…

Немного проморгавшись, Сквара разжал кулаки, утёр лицо рукавом, начал было думать, как пересидеть ночь раздетому… и неожиданно понял, что в покаянной он не один. У противоположной стены, ближе к каменной пасти, кто-то дышал.

Насторожившись, Опёнок притих, стал ждать, пока глаза привыкнут к скудному освещению. И наконец различил взрослого мужчину, сидевшего на такой же цепи, только в дополнение к простому ошейнику на нём была какая-то треугольная снасть из железных прутков: ни руки вместе свести, ни нос почесать. Мужчина молчал и в свою очередь пытался рассмотреть Сквару. Было видно, как блестели глаза.

– Ты кто, дядя? – сипло спросил Сквара.

Человек не ответил. Тогда он повторил по-андархски:

– Ты кто?

– Всё тебе скажи, – проворчал низкий голос. Мужчина передвинулся, на ногах звякнули кандалы. – Сам кто таков?

– Я-то?.. А я с Конового Вена, меня в котёл сильно забрали… Скварой люди ругают.

Мужчина подумал, отозвался:

– Тогда меня ругай Космохвостом.

– Ух ты!.. – восхитился Сквара и на время забыл даже про холод. – А у тебя, дядя, правда, что ли, хвост есть? Косматый?..

Человек негромко засмеялся:

– Рассветёт, тогда увидишь. – Помолчал, спросил: – Ты-то здесь за что, малый? Лихарю не так поклонился?

– Не, – сказал Сквара, забыв удивиться, откуда неведомый узник знает Лихаря и его нрав. – Нам хвалу велели петь ихней Моране, а мне слова не полюбились, я и давай свои складывать.

Космохвост вдруг помрачнел:

– Полно заливать-то, парнишка. Ведь врёшь…

Сквара нахмурился:

– А вот не вру!

– А не врёшь, спой, что сложил.

Сквара с готовностью набрал воздуху в грудь:

– Если мы вдруг…

– Тихо ты!.. – сразу щунул его Космохвост. – Придержи голосину! Допоёшься, что отступником назовут! А с отступниками знаешь что здесь творят?

– Знаю, – вздохнул Сквара. – Видели.

– То-то, олух… Тихонько петь можешь?

Сквара кивнул и шёпотом повторил свою крамолу.

Узник расхохотался – громко, от души. Тут же охнул, настигнутый болью, смолк. Обождал, успокоил дыхание, опять засмеялся, уже осторожнее.

– Ну, парень!.. Если снова не врёшь…

Теперь Сквара лучше видел его. Этот человек выглядел настоящим воином, плечистым и крепким. Когда-то он брил бороду по-андархски, но теперь скулы облепила щетина. Голову охватывала повязка, запёкшаяся кровью возле виска.

Сквара хотел спросить Космохвоста, за что тот к мораничам в холодницу угодил, но его отвлекла тень, мелькнувшая наверху. Во дворе горели факелы. Мимо окна прошёл Ознобиша.

Узник заметил его взгляд, тихо спросил:

– Что там?

– Дружок мой, – сказал Сквара. – Братейко.

– Небось пожрать тебе сунуть хочет? Самого дурака сюда же запрут, да ещё откулачат…

– Не, – мотнул головой Сквара. – Не запрут. Умный он, не попадётся.

Ознобиша прошёл снова, в другую сторону, не глядя на окно, и пропал.

Космохвост потянулся к повязке на голове, но жестокая снасть остановила его. Он усмехнулся:

– А я, выходит, дурак, коли попался.

Сквара обождал, потом спросил:

– Ты, дядя, что им сделал-то?

В трубе над каменной пастью негромко зашуршало. Вылетела туча сажи, на дно очага шлёпнулся узелок.

– Спасибо, братейка, – пробормотал Сквара.

Третьего дня они с Ознобишей мыли пол наверху и увидели дверку в стене. Она ржаво заскрипела, когда её отворили. В чёрной трубе обнаружилась железная перекладина. «Лодырей коптить», – насмешливо пояснил межеумок…

Космохвост с любопытством спросил:

– Как добывать будешь?

Сквара потёр ладонями озябшие плечи. В ту дверку человека нельзя было пропихнуть, даже мальчишку. А вот откуда тянулся дымоход и как мог пригодиться, они быстро смекнули.

– Ты, дядя, если под стену достанешь, там палка припрятана…

Мужчина завозился, привстал на колени, сгребая кандалами каменный бой на полу. Рукой не сумел, повернулся, ногой выудил палку. Не с первой попытки перекинул в ладонь – и выгреб свёрток из очага.

– Лови, малец.

– Не, дядя, стой! Пополам…


На битых камнях не очень-то разоспишься. Особенно в холоде, под урчание несытого брюха… Временами узники замолкали, клюя носом в ошейниках, потом опять начинали разговаривать.

К полуночи Сквара узнал, что Космохвост был рындой. Этим словом, звонким, словно удар колокола, андархи называли телохранителей. Да не тех подобранных по статям праздных красавцев, что во время великих приёмов стоят в белых кафтанах возле трона властителя. Стоят, маются, щиплют себя, боясь выронить золочёные топоры… Космохвост обходился без жемчугов и шитья. Был просто хранящей тенью за плечом Эдарга, царевича одной из младших ветвей. Тенью неприметной, но грозной.

Однажды господин с госпожой собрались из родного Шегардая в столицу: Эдарга пожелал видеть царь Аодх. Венценосные супруги отправились в самый дворец… а лучшему своему, самому доверенному рынде велели остаться в дальнем загородном подворье, поберечь двоих дыбушат – годовалого царевича Эрелиса да старшенькую Эльбиз. Недовольный Космохвост остался ругаться с няньками и кормилицами. Тогда-то грянула Беда с победушками. Жар, плавивший южные склоны холмов, дотла сжёг подворье. Вот так скромный телохранитель в одночасье стал для венценосных сироток и воспитателем, и защитником, и едва ли не единственным другом…

– Это почему? – спросил Сквара. – Куда ж окольные подевались?

Он помнил рассказы Светела о многолюдье высоких палат. Царедворцы, воины, слуги…

– А ты представь, тебя бы целая деревня баловала и любила, а потом явился медведь, и все растеклись.

Сквара попробовал вообразить. Не получилось.

Космохвост понял его недоумение:

– Каждый, кто уцелел, к своей семье побежал. А у меня семьи не было, только господин да дети его.

В первые, самые страшные годы, когда ласковая зелёная страна оказалась под снегом и люди изо всех сил чаяли протянуть ещё день, маленького Эрелиса считали седьмым наследником трона. Это, может, было и хорошо. Кому нужна жизнь или смерть захолустного царевича, который никогда не станет царём?.. Потом что-то начало происходить. Один из первых наследников заблудился во время охоты, замёрз насмерть. Другого в лютую метель нелёгкая потянула на башню, откуда сильный порыв швырнул его наземь. Ещё один выбрал неудачное место для переправы, канул под лёд вместе с санями… В общем, Эрелис довольно скоро вместо седьмого стал третьим.

Космохвост, не веривший в совпадения, нашёл где-то на улице других двух сирот, мальчика с девочкой. Выучил одеваться в узорочье, носить чужие волосы, ладить с царскими кошками…

Сквара сразу догадался зачем, но догадка была такой страшной, что верить не захотелось. Он спросил:

– На что, дядя?

Космохвост ответил без затей:

– Не каждый рында бьётся оружием. Иные просто умирают вместо господина и госпожи.

Сквара представил себе, как взрослый мужчина объясняет двоим голодным оборвышам, что их отдадут подосланному убийце. Стало ещё страшнее. Но с тем и любопытнее.

Цепь не позволяла ему лечь у стены, спасибо на том, что удавалось подняться. Он встал, сунул руки под мышки, начал быстро приседать, пытаясь согреться.

– А дальше что было, дядя?

– Дальше… – Рында вздохнул. – Так тебе скажу, парень: боялся за своих царят я не зря.

– Нешто убили?

Космохвост пожал плечами:

– Надеюсь, что нет.

– А… тех других ребят? Заменков?

– Я всех спрятал, как почуял, что злыдни настали. – И усмехнулся: – Пускай за многими зайцами бегают.

– А сам ты?

– А я бой дал, чтобы скрыться успели. Благо ваши мораничи без хитростей обошлись, просто в дом влезли.

– Ну тебя, дядя… Скажешь тоже, наши!..

– А меня кто, по-твоему, сюда приволок?

Сквара долго молчал.

– И вовсе они не мои, – пробурчал он затем. – Слышь, дядя… Теперь-то что с тобой будет?

Узник зябко пожал плечами. Цепь звякнула.

– А что гадать… Ветер небось про царят выпытывать станет. Потом убьёт.

– Ты и Ветра знаешь?

– А как мне его не знать? – удивился Космохвост. – Я сам ложкой в котле был. Только при праведном царе первые ученики становились телохранителями. Теперь мы, рынды, – второй разбор, а лучшие убивают.

Сквара стал думать о маленьких сиротах, вряд ли толком помнивших солнце. И как они, прижавшись, тихонько сидели в тесной и тёмной скрыне, пока их защитник отбивался от страшных людей в короткополых одеяниях котляров. И как теперь брат с сестрой шли, взявшись за руки, по ночной снежной дороге, держа путь в тайное место… о котором Ветер станет выпытывать, но дядька Космохвост нипочём ему не расскажет…

Почему-то он очень зримо представил кошку облачно-голубой шерсти за пазухой у девчушки.

Рында вдруг тоскливо проговорил:

– Хорошо вы живёте там у себя, на Коновом Вене. Я слышал, у вас до сих пор двери не запирают… Правда, что ли, или всё врут?

– От кого запирать? – удивился Сквара.

Космохвост снова вздохнул:

– Вот и живите так ещё тысячу лет да счастью своему радуйтесь…


Сквара худо-бедно заснул только под утро. Приснилось ему всякое непотребство. То он убегал из подвала, таща на себе Жога, одетого и закованного, точно Космохвост, то рвался отбивать Светела, которого собирались вздёрнуть, как Ивеня…

Проснулся он от лязганья засова. В холоднице было почти светло. Сквара увидел, как у противоположной стены зашевелился рында. Дверь отворилась. Вниз сошёл Лихарь.

– Утро доброе, – весело сказал ему Космохвост. – Пожрать принёс или сразу пальцы обрубишь?

– Нужен ты мне, – буркнул стень. – Тебе Ветра ждать.

Узник поудобней устроился возле стены, подобрал ноги:

– Так я и знал, что он тебе до сих пор никакого веского дела вверить не хочет. Ты небось ещё крови-то не видал.

Сквара чуть не взялся рассказывать ему про Подстёгин погост, но увидел, как Лихарь сжал кулаки, и что-то остановило. Космохвост отвернулся, бросив:

– Жалко мне тебя, Дудырь.

Почему это рекло так взбесило молодого котляра, Сквара не понял, а задуматься или спросить не стало времени, поскольку дальше всё произошло очень быстро. Стень шагнул к узнику, желая то ли припугнуть его, то ли пинка дать…

Космохвост метнулся навстречу движением, больше всего напоминавшим прыжок, хотя в его-то веригах какие вроде прыжки? Тело рынды выхлестнуло вперёд, распрямившись над полом, ноги оплели ноги Лихаря, подрубили их цепью. Стень заорал от неожиданности и свалился прямо на пленника. Космохвост, успевший перевернуться, метил схватить его за волосы или за шею, но снасть помешала – не достал. Правая рука лишь вцепилась в плечо, Лихарь сумел вырваться. В кулаке рынды остался порядочный клок сукна. Котляр откатился, вскочил, в два прыжка скрылся за дверью. Сквара только заметил, какое белое у него было лицо.

– Эх, – досадливо проворчал Космохвост.

Бросил лоскут, устроился на прежнем месте возле стены.

Сквара отклеился от камней, снова начал дышать.

– А ты его, дядя, убить мог…

Язык почему-то заплетался.

– Жаль, не убил, – сказал Космохвост. Помолчал, непонятно добавил: – Прости, парень, если и на тебе отыграются.

Пока Сквара соображал, что имел в виду рында, вернулся Лихарь. Красный вместо белого, трясущийся от ярости и унижения. Он даже каменную крошку не выбил из одежды, зато в руках держал небольшой самострел. Едва сойдя со ступеней, стень молча навёл его на Космохвоста, спустил тетиву. Рында охнул, потянулся к бедру, к торчащему древку… обмяк. Свесил седоватую голову в заскорузлой повязке.

Следом за Лихарем в подвал ввалилось с полдюжины старших и межеумков. Космохвост потерялся у них под ногами. Только было слышно, как били.

Сквара шарахнулся и закричал. Это небось не сверстника, одетого в толстый кожух, ногами в мягких поршеньках отпинать. Сейчас Космохвоста убьют. Растопчут по полу.

– Лихарь, вонючка! Дудырь несчастный! Отлезь от него, короста! Чтоб тебя Морана твоя сосулькой прибила!..

Он во всё горло выкрикивал поношения, одни других опаснее и страшнее, каким-то уголком разума уже ощущая верёвку Ивеня у себя на запястьях. Но не умолкал – просто потому, что иначе было совсем невозможно.


Как позже утверждал Ознобиша, Сквару стало слышно по всей Пятери. Меньшой побратим сразу понял, что старшего пришла пора выручать. Ветер в нетчинах, к кому плакать?.. И Ознобиша бросился на чёрный двор, в поварню, – Лыкаш наверняка вызнал, что именно там видели Инберна.

Строго говоря, державец был над Лихарем не начальник. Он гоил крепость: следил, чтобы на головы не сыпались камни, чтобы содержались в порядке пруды и ухожи и люди не сидели голодными. Однако межеумки ему почтительно кланялись, Ветер разговаривал как с равным… Значит, оставалась надежда, что как-нибудь со стенем управится. Если пожелает, конечно. Если же нет…

Страшно сидеть и гадать, как всё будет. Когда начинаешь действовать, становится не до боязни. Ознобиша влетел в поварню, не спросившись возле порога. Седобородый приспешник заподозрил в нём воришку, потянулся схватить, но не поймал юркого мальца, с маху сел на пол.

В стряпной было почти ничего не видно из-за едкого дыма: в горячие угли пролилось жирное. Зато было хорошо слышно, как ругался державец, костеривший растопыр за испорченную подливу.

Подстёгин сирота припал к самому полу, спасаясь от удушливой пелены. Почти вслепую устремился на голос. Выкатился под ноги Инберну, обхватил сапоги:

– Господин, не погуби!.. Добрый высокоимён… высокодержав…

Следом на четвереньках выполз старик, снова попытался схватить отрока. Штаны у приспешника от волнения успели некрасиво промокнуть, подтверждая презрительную кличку: Опура.

– Добрый господин! Там Лихарь Сквару в холоднице убивает!..

Державец чуть не дал мальчонке пинка. Тоже успел решить, что бесстыдник посягал на хозяйский кусок. Потом начал кое-как разбирать, о чём тот верещал. Нахмурился. Новые ложки все были ему бровь в бровь, а дикарское слово «холодница» заставляло вспомнить о драгоценных погребах с припасами. Возможно ли, что ненасытные пролазы и туда добрались?..

– Доброе высокостепенство, там ещё пленник и…

Наконец всё стало понятно. Пленник, на которого у Ветра имелись особые замыслы, был важен. Державец стряхнул Ознобишу. Устремился к выходу из поварни, кашляя, ладонью разгоняя перед лицом чад. Он-то собирался неспешно, со вкусом обсудить с главной стряпухой, в чём способнее душить вепревину: в жидком отходе горлодёра, в масле с водорослями или в пряном вине. От какого дела, злыдари, оторвали!..


Лихарь вдруг услышал Скварины вопли. Оставил Космохвоста, повернулся и подошёл, тяжело дыша.

Дикомыт перестал кричать, лишь смотрел на него зло и отчаянно и понимал, что погиб.

В это время снова открылась дверь. На пороге появился Инберн.

– Лихарь, – громко сказал он. – Погоди, ты чего хочешь, чтобы Ветер нам обоим головы оторвал?

Сквара вскинул глаза. Успел увидеть Ознобишу, мечущегося за спиной у державца. Ещё кого-то из ложек…

Лихарь ударил без предупреждения, наотмашь. Мальчишка всё-таки вскинул руку, но это ему не особенно помогло – отлетел обратно к стене, ударился спиной и затылком, повис на цепи.

Лихарь указал на него межеумкам:

– Этого спустить. Воды принесите. Пусть за вторым ходит.

Столб

– Дядя!.. Дядя, ты живой, что ли?..

Космохвост целую вечность не открывал глаз. Однако дышал, ресницы вздрагивали. Сквара всё протирал ему мокрой ветошкой то лицо, то ладони, окликал, тормошил и не знал, что ещё сделать. За руку подержать, как Светел его самого, когда палец лечил?.. Только Светелко вправду боль отзывал…

Он уже ощупал узника с головы до пят, завернул драный кожаный чехол, рубашку и убедился: повязка на голове была не единственная. Кое-где сквозь тряпки проступала новая кровь.

«Иные просто умирают вместо господина и госпожи…»

Повязки выглядели очень несвежими. Сквара начал их разматывать, промывать раны и повивать заново, благо стираных полос ему дали в достатке. Вот только как быть с правой рукой, сломанной в локте? Поди вправь, чтобы зажила и снова работала. Если бы хоть эту железную штуку от ошейника отстегнуть…

Космохвост вздрогнул, зарычал:

– Хорош лапать! Не девка…

– Дядя! – обрадовался Сквара. – Живой!

Рында отозвался не сразу. Говорить ему, кажется, было больно.

– Зря ты, – прошептал он затем, – ему помешал…

– Что?.. – переспросил Сквара… и вдруг понял.

Космохвост в самом деле знал опальчивый нрав стеня. Он решил укусить Лихаря, добыть огня. Доискаться скорой расправы. Пока не приехал Ветер да не взялся выспрашивать, где скрылись царята.

– Ладно, малый, не плачь, – сказал Космохвост. – Что ж теперь… Не свезло.

– Дядя, нам тут по одеялу принесли, – виновато захлопотал Сквара. – Я одно постелил, дай тебя перекачу и сверху укрою?

Узник кое-как переполз на тощую мякоть, с облегчением вытянулся.

Некоторое время оба молчали, потом Сквара спросил:

– Дядя, а кто такой Сеггар?

Рында сразу открыл глаза. Зоркие, холодные, колючие.

– Чего врёшь! Знать такого не знаю.

– Сам не ври, – обиделся Сквара. – Ты, пока лежал, три раза просил: «Сбереги, Сеггар…»

– А ещё кого я просил?

– Я тебе помню? Какого-то Косохлёста…

Узник подумал, помолчал, сказал:

– Вот что, парень… Если я опять без ума что сболтну, сразу кулаком тычь, добро?

Сквара опустил голову:

– Не буду. Жалко.

Рында усмехнулся:

– Себя пожалей, олух. Тебя Ветер тоже спросить может, что от меня слышал. А врать ты не умеешь.

Оба снова умолкли. Сквара горестно прикидывал, как бы изловчиться разомкнуть на нём железные путы, утешить и выпрямить руку. А потом Ознобиша со свёртком еды закинул бы им маленький нож. Такой, что сможет просунуться в дверную щель: небось до утра поладили бы с засовом. А там метель, да посвирепее, пусть не только разиню с башни – дозорных сдует со стен. Только до леса бы дохромать, уж тогда-то…

Космохвост вдруг начал смеяться. Сквара удивился, поднял глаза. Худое избитое лицо рынды впрямь светилось весельем. Может, он догадался, как ему спастись, и сейчас расскажет об этом?

– Дядя, ты что?..

– Чужой беде радуюсь, – фыркнул Космохвост. Охнул, сморщился, но смеяться не прекратил. – Ветер сведает, Лихаря по головке погладит?.. Кабы не пожалел ещё, что у меня из рук увернулся…


От беспокойства и наползающей жути Скваре не сиделось на одном месте. Он вскакивал, метался туда и сюда, в сто первый раз обшаривал холодницу, ища ход на волю. Заглядывал в очажную пасть. Пытался двигать расшатанные вроде бы камни внешней стены. Куда там! Едва сбитые с места силами, отворявшими земную твердь, они собирались держаться ещё не один век. А уж если рассыпаться, то всяко не от жалких потуг какого-то мальчишки. Сквара переходил к двери, пробовал дёрнуть или толкнуть, но больше с отчаяния, уже понимая, что не помог бы и ножичек. Когда Инберн уходил, с той стороны не просто засов щёлкнул – ключ в замке проскрипел.

Космохвост наблюдал за ним, терпеливо щуря глаза.

– Не мельтеши, – сказал он затем. – Сядь!

Сквара сел. Поднял щепочку, стал крутить.

– Не так, так этак, лишь бы голова вкруг! – проворчал рында. – Чего ради пальцы ломаешь?

Сквара ответил:

– Они так ножи вертят. Я тоже хочу.

– Зачем?

Сквара пожал плечами:

– Я сюда не просился. Но коли попал, надо все умения превзойти.

В это время со двора послышался шум, громкие голоса. Рында тотчас насторожился, даже вскинулся на левой руке, но боль уложила.

– Что там?

Сквара мигом взлетел к окошку. Неужели Ветер? Так скоро?.. Посмотрел, оглянулся, с облегчением сообщил:

– Старшие с Лихарем на деревянных мечах пляшут.

Космохвост прикрыл глаза. Некоторое время лежал молча, потом сказал:

– Я как ты был. Только время стояло другое.

– Я сейчас не бегу, потому что они атю с мамой застигнут, – проговорил Сквара упрямо. – Буду всё знать, чему убийц учат, тогда пусть попробуют.

Узник невесело улыбнулся:

– Ох, парень… Обойдёт тебя Ветер, а ты и не поймёшь.

– Это как?

– А так, что хитрости в тебе нет, простая душа. Вдруг меня к тебе нарочно подсунули?

Сквара переложил щепочку в левую руку, свёл брови:

– Ты-то про меня сначала так и подумал.

– Верно, подумал.

– Ты царевичей охранял, – сказал Сквара. – А я нужен кому, чтобы ради меня петли метать?

Космохвост только вздохнул: о чём с таким говорить. Снова прикрыл глаза. Сквара покосился на него и вдруг понял: если б не цепь, рында сам сновал бы по холоднице, колупал каждую щёлку, пытал дверь, примеривался к решётке… Никому не хочется умирать. Тем более – поднимать муки. Молчать за пределами сил, спасая других… Пока Опёнок соображал, как ещё отвлечь узника разговором, тот сам попросил:

– Спой опять, как ты Морану славил. Только тихонько!

Сквара спел.

– Правда, что ли, не врёшь, будто сам сложил?

Сквара покраснел:

– Кто дразнил, что врать не умею…

– А ещё сочинить можешь?

Сквара хотел ответить «куда мне», но вновь вспомнил Кербогу и сказал:

– Попробовать можно…

Космохвост открыл глаза, заулыбался, хищно, с предвкушением:

– Я тебе напою. А ты слова думай.


Ветер появился на другой день. Сначала мимо двери холодницы пробежал Лихарь. Сквара узнал шаги и немедленно повис на решётке. Ворота стояли, по обыкновению, открытыми, снегу накануне вывалило под самые стены. Лихарь торопливо вспрыгнул на беговые лыжи, проскочил под деревом Ивеня, унёсся в туман. Сквара проводил его глазами, вздрогнул, похолодел.

– Что там? – спросил снизу Космохвост.

– Лихарь во все ноги вон побежал… И другие во двор высыпали… Межеумки, старшие, Инберн…

Рында сдавленно зарычал. Сквара оглянулся.

– Не слезай, парень, – велел Космохвост. – Дашь знать, когда в ворота войдёт.

Глаза у него блестели, как в лихорадке.

Сквара судорожно вцепился в прутья, стал смотреть.

Ветер шёл так, что туман перед ним сам собой разлетался в разные стороны, шарахался, словно в испуге. Лихарь, с пятнистым лицом, поспевал рядом, что-то говорил… Сквара сразу отвёл взгляд, его взяла такая тоска, что не захотелось даже злорадствовать. Ветер смотрел прямо перед собой и не слушал, что говорил стень.

Спохватившись, Сквара оглянулся на Космохвоста:

– Вошли, дядя… Пора?

Тот напряжённо вслушивался:

– Погоди…

Ветер остановился посередине двора. Сбросил лыжи. Потом рукавицы с рук. Куда они улетели, Сквара не разглядел, только то, что даже Инберн не решился подойти к источнику с приветствиями. Было тихо и жутко.

Лихарь стоял, опустив голову, красные пятна на лице то вспыхивали, то пропадали.

Ветер произнёс очень негромко, но услышал весь двор:

– К столбу!

Сквара втянул голову в плечи.

– Учитель… – одними губами выговорил Лихарь.

Ветер не пошевелился. Стень отвернулся, пошёл, двигаясь, как деревянный. Пятна погасли на его лице, теперь оно было серым. Он встал у столба, почти касаясь лопатками. Опустил голову… Ветер кому-то кивнул. Подошли двое старших, такие же бледные и пришибленные, вытащили блестящие ножи, начали спарывать с Лихаря одежду. Перво-наперво в талую грязь упал ссеченный пояс. Двое резали и кромсали, хотя могли снять или заставить, чтоб снял. Задевали остриями живое. Бросали наземь измаранные кровью лоскуты. Лихарь только вздрагивал и молчал.

Когда те спрятали ножи и убрались с глаз, он остался босой и голый. По белому телу волнами пробегала дрожь.

Ветер сказал:

– Тебе спасибо, державец, что сберёг от поругания имя Владычицы и моё… Пленника сюда, если ходит.

Из подвала немедленно отозвался мощный мужской голос:

Тяжкая цепь, ошейник тугой,

Кости гремят во тьме под ногой.

Дверь на замке – не выскочит мышка.

Тут нам и крышка!

Певший не рассчитал сил, задохнулся, примолк, но рядом с охрипшим голосом тут же взвился другой, мальчишеский и крылатый.

В узком оконце меркнет заря.

Кончена жизнь – неужто зазря?

Что замолчал? Несладко, братишка?

Вот она, крышка!

Тем, кто с колен подняться посмел,

Голод и боль назначат в удел.

Вечно на дерзких валятся шишки.

Сцапали – крышка!

Холод и страх не пустим в сердца.

Братья за братьев, сын за отца!

Выглянет солнце, щёлкнет задвижка,

Сдвинется крышка!

Пели слаженно, вдохновенно. В дверном замке торопливо заскрежетал ключ. Двое заточённых переглянулись. Глаза у царского телохранителя были бешеные, жадные и… счастливые.

– Эх, малый, – только и сумел он сказать.

Сквара ответил:

– А у тебя хвоста нету, дядя. Я смотрел…

Космохвост расхохотался.

По лестнице сбежали несколько старших. Это не межеумки, эти чуть помладше самого Лихаря. Сквара улетел в сторону, как котёнок. Поворот ключа снял узника с цепи, его подняли на ноги, потащили наружу. Сквара бросился следом. От него опять отмахнулись. Так, что пересчитал ступеньки, снова растянулся внизу.

Он поднялся, глядя на дверь. Отдышался, стиснул кулаки и уже один допел, что не успели вдвоём:

Выпита чаша жизни до дна.

Время платить, известна цена.

Смерти упряжка мчится вприпрыжку…

Будет вам крышка!

Качающийся Космохвост стоял перед котляром.

– Кто на него надел этот срам? – спросил Ветер, брезгливо указывая на вериги. – Снять!

Железную снасть немедля убрали, освободив руки. Правая беспомощно свисла и так потянула Космохвоста за собой к земле, словно весила сто пудов. Глаза Ветра метнули в Лихаря страшную молнию.

– Сейчас тебя поцелует Владычица, – обратился он к рынде. – Ты умрёшь, старый друг, но умрёшь с честью. Ты был стойным противником, а я таких чту. – Ветер легонько тряхнул правой рукой, тоже свесил её, расслабленную, вдоль тела. – Драться можешь?

Космохвост подобрался, вроде бы окреп на ногах. Ответил:

– Могу.

Потом сказал Ветру что-то ещё, но тихо, Сквара не разобрал. Ветер выслушал, кивнул.

Им живо принесли два прямых андархских меча. Ветер не глядя выбрал один, второй бросил Космохвосту. Тот поймал его. Сразу стало понятно, что он был если не природным левшой, то уж владел левой рукой ничуть не хуже, чем правой.

Начали сходиться…

Если бы Сквара не помнил, как закованный и уже израненный узник едва не убил Лихаря, он решил бы, что Космохвост заведомо обречён. Но он сам видел, на что тот был способен, и сумасшедшая надежда свела судорогой его пальцы на решётке.

Мечи встретились с лязгом, высекли искры. Сквара даже не понял, кто первым ударил, он попросту не заметил ни взмаха, ни обороны. Два клинка провернулись и отскочили. Завораживающий танец Ветра с Лихарем у оттепельной поляны был игрой волка с волчонком. Эти двое ни в чём друг другу не уступали. И одному из них должна была сейчас настать смерть.

Новый удар, звон, огненные брызги… Летучее мелькание серебряной стали… долгий звон… И общий, единой грудью, вздох всех собравшихся во дворе.

Рында словно бы споткнулся и замер, не кончив движения. Подломился в коленях, начал оборачиваться и не успел, свалился. Он запрокинул голову, его взгляд что-то говорил Скваре, но тот никак не мог понять, что именно, только видел, как у Космохвоста толчками вытекает изо рта кровь.

Ветер дышал так тяжело, словно этот бой вместо короткого десятка мгновений длился полдня. Видно, стремительная красота поединка потребовала до того лютого выплеска сил, что обычному человеку представить-то невозможно. Ветер подошёл, припал на колено, склонился к умирающему.

– Ты был стойным противником, – повторил он. – Владычица призвала тебя, друг. Кому послать весть?

Космохвост трудно прошептал несколько слов, вздрогнул, застыл. Кровавые толчки прекратились.

Ветер как-то разочарованно выпрямился над ним. Снова легонько встряхнул правой рукой, словно возвращая себе свободу ею владеть.

Сквара смотрел и смотрел на лежавшего в грязи Космохвоста.

Никчёмный, слабосильный мальчишка, способный только горланить глупые песни…


– Похороним честно, – приговорил Ветер. Отдал меч, мотнул головой, подошёл к Лихарю. – Теперь ты.

Голый стень всё так же стоял у столба, не поднимая головы и как будто став меньше ростом. Позже Сквара узнал, что на самом деле он мог отойти, и на этом наказание для него завершилось бы. Вот только бесчестье сделалось бы уже неизбывным.

– Я приказывал его в подвале морить?

Рука Ветра стремительно выстрелила вперёд. Палец злым болтом воткнулся Лихарю куда-то около шеи. Стень пытался сдержаться, но не сумел, взвыл, его перекосило, мышцы судорожно задёргались.

– Я тебе позволял свой колчан трогать?

Новый удар, новый крик. Лихарь кое-как выпрямился. И опять не попытался заслониться, не отошёл от столба.

– Я его увечить велел?

Стень упал на колени, из глаз неудержимо лились слёзы. Он поднялся. Снова встал у столба…

Дальше Ветер его ни о чём уже не спрашивал, просто бил. Невероятно искусно, очень жестоко и страшно, в кровь, в сопли, в хлюст. Наконец Лихарь свалился окончательно и уже не мог встать, только дёргался на земле.

Тогда из рук в руки поплыли ведёрки с водой. Лихаря окатили несколько раз. Ветер кивнул. Старшие подцепили стеня под мышки, утащили со двора. Босые ноги оставили в грязи две длинные борозды.

Господин учитель

Сквара просидел взаперти ещё полных два дня.

Он видел, как, возложив на щиты, уносили со двора погибшего Космохвоста. Видел дымный хвост, взошедший над лесом; он уже знал, что поляна, отведённая для честных костров, носит особое название – Великий Погреб. Позже Сквара видел и Лихаря. Наказанный стень выглядел подавленным и угрюмым, но бросалось в глаза: межеумки, старшие и сам Ветер обращались с ним совершенно по-прежнему, так, будто вовсе ничего не произошло. Не все справлялись одинаково хорошо, но, по крайней мере, никто Лихаря не задирал, не травил. Позже Сквара уяснил, что в котле люто запрещалось домучивать выстоявшего у столба. Принял кару, искупил, продержавшись честно и прямо, – стало быть, взял свою честь, и никто ему не волен старое поминать.

Правду молвить, проводив Космохвоста, Сквара к решётке больше почти не вылезал… Сидел на смятом одеяле, всё думал о том, что мог сделать, но не сделал для узника. О чём ещё мог спросить его, но не спросил…

На третий день Опёнка выпустили наружу. Выйдя во двор, он увидел возле ворот лёгкие саночки и сидевшего на них Ветра. Котляр поманил его рукой. Сквара подошёл.

Ветер бросил ему снегоступы и потяг, увенчанный чем-то вроде алыка:

– Впрягайся. В лес меня повезёшь.

Сквара молча завязал путца. Скрестил на груди плетёные ремённые петли. С усилием тронул санки по шершавой земле, подмёрзшей возле ворот. Выбрался на снег, потащил по дороге.

Теперь Ветер его, наверно, убьёт. Странно только, зачем идти для этого в лес. Мог бы управиться и во дворе. У всех на глазах. Чтобы дурачьё покрепче запомнило, каково похабничать про котёл и Морану. Разве только хотел попытать, не сказал ли ему рында чего занятного и такого, о чём с пленителями молчал. Про Косохлёста… Про Сеггара…

После заточения в ногах не было прежней резвой готовности. Сын лыжного делателя злился и налегал, чтобы хоть помирать было не стыдно. Чтобы Ветер напоследок рохлей не обозвал. Пока пересекали старое поле, тело разогрелось, набрало силу, отчего на душе странным образом полегчало.

Тащить пришлось долго. За неровными завалами обочин встали изломанные снегопадами деревья. Почти на том самом месте, откуда они целую жизнь назад разглядели чёрные башни, Ветер указал Скваре неприметную тропку меж соснами. Сквара заново ощутил близость конца. Ещё с полверсты через чащу, и санки выкатились на длинную утоптанную поляну. В сотне шагов виднелся городок, сбитый из снежных глыб.

– Стой, – сказал Ветер.

Сквара скинул вымокшие ремни. Повернулся к нему.

«Вот теперь убивать будет…»

Ветер вдруг улыбнулся:

– Что насупился, дикомыт? – И бросил Скваре его кожушок. – Одевайся, застынешь.

Вид у него, против всякого обыкновения, был усталый. Такой, словно источник не отошёл ещё от тяжкой поездки и, паче того, от страшного возвращения.

– Думаешь, убивать стану? – спросил Ветер.

Сквара понял: котляр видит его насквозь. Со всеми его страхами, надеждами и глупым упрямством.

– А что не бежишь?

Сквара буркнул:

– Так поймаешь.

Ветер кивнул:

– Верно, поймаю. А вот убивать тебя или нет, ещё поразмыслю. – И присмотрелся: – Это что у тебя на руке? Раньше не было или я слепой стал? Космохвост подарил?

Сквара поднял рукав, показывая плетежок. Всё равно без толку прятать.

– Не… Это из ужища, на котором ты Ивеня повесил.

Брови котляра смешно встали домиком.

– Так вот, значит, как твой дружок счастливой верёвкой распорядился?.. А я-то уверен был, что на ней и удавится. Духу недостало или ты помешал?

– Он петлю свил, – ответил Сквара, надеясь, что его речи отведут от Ознобиши беду. – Раздумал. Сказал так: если Ивень не послужил, я уж послужу за него и за себя.

Ветер насмешливо кивнул:

– Полно врать…

– Он умом твёрд, – упорно продолжал Сквара. – Может, враз пяти пудов не поднимет, зато покумекает и неволи приспособит, что пуды сами взбегут. А если что год назад услыхал, слово в слово расскажет. Он…

– Ладно, не о нём речь, – перебил Ветер. И вдруг задал вопрос, которого Сквара боялся больше всего: – Про что тебе Космохвост баял?

По счастью, у Сквары был срок придумать ответ.

– Про то, что каких-то царевичей охранял. Эри… Ари…

Взгляд Ветра стал пристальным.

– От кого охранял?

Скваре сделалось жарко. Он вздохнул, ответил:

– От мораничей.

Ветер, уязвлённый чужой неправдой, пристукнул кулаком по колену:

– От мораничей? А как своего сына, Косохлёста, учил в царском платье ходить, про то сказывал?

Сквара туповато переспросил:

– Сына?..

«Сироток на улице подобрал…»

– Сына. Он же сам с праведной семьёй в родстве состоял. Не особенно близком, но… Вижу, и об этом смолчал. Царская кровь сильна, все дети похожи. Отчего сироту своим сынишкой не подменить да потом у трона не встать?

«Обойдёт тебя Ветер, а ты и не поймёшь…»

Между прочим, слова «сын за отца» в песню предложил Космохвост.

– Он ведь… чтоб защитить…

– А о том, куда все наследники, что прежде Эрелиса, вдруг стали деваться, речей у вас не было?..

Сквара надолго замолк. «Так не он же их… Космохвост… вправду-то… или как?»

Он тихо спросил:

– Господин учитель… – И сам вздрогнул, сообразив, что впервые обратился к Ветру, как подобало уноту. – Мне ты на что про чужую склоку рассказываешь? Мы царям не обязаны. Пусть они хоть все там убьются, нам какая печаль?

Ветер досадливо мотнул головой:

– Да не в них дело, пендерь! Пора тебе соображать, как люди чёрную ворону за белого лебедя продают. Тут приврут, там подправят, ан глядь, себя не узнаешь.

Сквара смотрел под ноги. Морщил лоб. Думал.

– Вот твой дружок, Ознобиша, небось не всему верить горазд. Говоришь, решил Владычице послужить?

– Ну…

– Не «ну», а да или нет, господин учитель.

– Да, господин учитель…

– А ты, значит, не хочешь?

– Мы царям не обязаны, – повторил Сквара и на миг понадеялся, что Ветер сейчас махнёт на него рукой, велит такому поперечному убираться обратно за реку, в леса. Даже подумать успел: как же Ознобиша один?..

Но Ветер прихлопнул ладонями по коленям:

– Тогда иначе скажу. Твоя судьба теперь здесь, а каким узором сплести её, выбирай сам. Хочешь научиться бегать, чтобы я не поймал? Хочешь драться так, чтобы я победить не мог? Или всё будешь через два дня на третий в холодницу попадать, пока кривым стручком не засохнешь?

– Не…

– Что «не»?

– Лучше я драться буду… господин учитель.

Ветер поднялся. Отряхнул от снега меховые штаны:

– Тогда вставай, бить буду.

Сквара встал. Опустил руки, сжал кулаки. Он помнил, как выл и корчился Лихарь.

Ветер посмотрел на него – и согнулся от смеха:

– Ты куда так напыжился, дикомыт?

Сквара смутился:

– Так сказал же… Бить будешь…

Господин учитель вытер глаза:

– Владычица, дай терпенья… Я бить сказал, а не душу из тебя выбивать! Вот смотри…

Его рука медленно проплыла вперёд. Пальцы, сложенные копьём и способные, наверное, проткнуть мальчишку насквозь, несильно толкнули Сквару в грудную кость.

– Ну? Что сделать надо? Ты, пугало огородное, в бою так же будешь стоять?.. Ударь меня, покажу.

Сквара нахмурился. Ударил. То есть удара не получилось. Ветер просто не допустил до себя его руку. Он вполне соответствовал своему назвищу – бить его было всё равно что пытаться разить вихрь, несущий снежные хлопья. Котляр мягко прянул назад, перекатился и тем же движением встал, лёгкий, цепкий, готовый немедля метнуть в ошарашенного врага хоть сулицу, хоть нож.

Сквара смотрел во все глаза. Дома, когда ладили бой, ловкие и гибкие стеношники ценились нисколько не ниже могутных разбивал. Вот только повадки у бойцов дома были другие.

И что мог такой вихорь сотворить над бывалым стеношным поединщиком, он сам видел.

«Я вернусь, атя. Я всё буду знать. Я покажу…»

Дальше Сквара катился вперёд и назад, падал вбок, стелился по земле, взлетал и свивался в кольцо, уходя от ударов. Давно сброшенный кожушок обрастал на санях кольчужными звеньями инея. Ветер показывал и направлял, время от времени помогая делу пинками. Когда наконец он счёл, что довольно, небо начинало понемногу темнеть. Сквара стоял на четвереньках, да и то остатки рук и ног норовили из-под него выпасть.

Ветер сел на санки:

– Будет с тебя… Впрягайся, вези домой.

Казалось бы, почти прирученный дикомыт внезапно снова восстал:

– А не повезу!

– Что?

– На Коновой Вен не повезу, – повторил Сквара. – Мы царям…

– Дурачок, – сказал Ветер. – Ты теперь котлу крепкий. Твой дом в Пятери.

На обратном пути Сквара чертил между обочинами странные волны, несколько раз втыкал санки в сугроб и начинал предвкушать, как сейчас обо всём расскажет дяде Космохвосту. Спохватывался…

Ветер спросил его:

– А ты, значит, решил, я тебя лупить буду, как Лихаря?

– Ну… То есть да… господин учитель.

– И отлуплю, если заслужишь. За что он тебя запер?

– За песню…

– Спой.

Сквара спел. Пусть доказнит, разницы уже не было.

Ветер, отсмеявшись, спросил ещё:

– А ту песню, которой мне здравствовали, тоже ты сочинил?

Космохвост предупреждал, чтобы Сквара всё валил на него. Он и петь один собирался… Сквара безразлично кивнул:

– Я.

– Ты уж Лихаря пощади, не пой такого больше при нём, – неожиданно попросил Ветер. – Он сирота у нас. За Владычицу обидлив, словно за мать.

Скваре, еле тащившему ноги, сделалось совестно, словно это он стеня под лютые муки подвёл.

Между тем приблизились крепостные ворота. Ветер встал с санок, подмигнул ему:

– А я уже знаю, каким именем тебя величать буду. Только пока не скажу. Открою, если заслужишь.


Поднимаясь в хоромину, где обитали новые ложки, Сквара мечтал только доплестись до лежака. Он открыл незапертую дверь, вошёл… и сразу почувствовал: всё изменилось. На их с Ознобишей местах возле двери сидели Хотён и Пороша. Оба смотрели на него, как на злого гонителя. Он даже остановился: что я ещё кому сделал?..

– Скварко! Скварко!..

Ознобиша махал ему руками из дальнего от входа угла, махал так, что готов был развалиться топчан. Вскочил, бросился навстречу, обхватил, уткнулся, заплакал. Мальчишки прыгали и шумели. С соседнего лежака улыбался Лыкасик. Сквара неуверенно двинулся в ту сторону. Его схватили за тельницу, потащили вперёд.

Как выяснилось, изветников не любят нигде. Две руки, указавшие Лихарю на горластого злочестивца, не остались незамеченными. И не были прощены. За Скварино сидение в холоднице отомстил Ознобиша. А помогал ему, вот что странно, Воробыш. Они сговорились в тот же день. Лыкаш, как было у него в обычае, доконно обо всём разузнал. Хитрый Ознобиша снова попался под ноги Инберну, взялся хвалить доброе высокостепенство за спасение друга – и, поскольку державец сразу его не прогнал, напросился на благодарную службу: способлять чёрной девке Надейке, мывшей котлы. Вот откуда происходили свёрточки, падавшие в дымоход. Чуть позже Воробыш, подгадав, запустил руку в коробок с маком. Лиловые маслянистые зёрна растёрли между камнями, подлили тёплой воды. Увели с кухни маленький кувшин пива. Примешали сонное молочко…

И поднесли Хотёну, ставшему без Опёнка в хоромине единовластным хозяином.

Двое Сквариных обидчиков уснули быстро и крепко. Пиво скоро запросилось наружу из полупустых черев, но спящие и не чуяли. Ознобиша ещё помог делу: уселся над ними, начал без устали переливать воду из кружки в пустой кувшин и обратно…

Под утро обоих растолкали. Мокрых, опозоренных, вонючих. Тут же вместе с лежаками выселили к двери.

А теперь и Сквара вернулся. Теперь будет всё хорошо…

Когда все снова угомонились, они с Ознобишей долго шушукались, прижавшись под одеялом. Скваре самому было что рассказать. И про дядю Космохвоста с его царятами. И про то, как возил Ветра на саночках в лес…

– Значит, про меня разговор был, – поёжился Ознобиша.

Сквара ответил:

– Хватит уже того, что ты больной едва не погиб.

Меньшой Зяблик вздохнул. Веселье от удавшейся мести и встречи с побратимом успело в нём отгореть.

– Может, лучше бы мне сразу…

– Ты почаще про Ивеня вспоминай, – посоветовал Сквара. – Устроишь им однажды, чего Ивень не смог. – Выпростал голову из-под одеяла, огляделся. – А где… те трое? Тихони?

Он теперь только сообразил, что, входя, не заметил в хоромине троих самых равнодушных мальчишек. Тех, что почти не подавали голоса, ни во что не лезли и только ждали, чтобы как-нибудь кончился один день и наступил следующий. Сквара даже по именам их не знал.

– Белозуб увёз, – сказал Ознобиша. – Ну, тот, что рынду твоего притащил. Ветер его опалил. Сказал, Белозубу только с такими мешками дело иметь.

– Куда их?

– Не знаю. Вроде на побегушки к кому-то. Сказали, никчёмные. Я думал, и меня заберут…

– Никакой ты не никчёмный!

– Если бы не семьян за брата наказывать, котляры на меня бы даже не глянули. На что я сгожусь?

Сквара ответил:

– Меня Ветер спросил, чем я в котле заниматься хочу.

– И что ты ему?..

– Я сказал, меньших пасти, чтобы не плакали. Или за пленниками ходить, которых здесь мучают и в холодницах морят.

– А он что?

– Посмеялся…

Ознобиша вдруг опять уткнулся в него. Сквара почувствовал на плече сырость. Сироте было страшно.

Он накрыл ладонью растрёпанную серебристую голову:

– Братья за братьев… сын за отца…

Ознобиша шмыгнул носом:

– Холод и страх не пустим в сердца!

Новые ложки стояли во дворе за спинами старших, когда умирал Космохвост. Ознобиша, по обыкновению, натвердо запомнил всё, что видел и слышал.

Из противоположного угла вдруг послышался грохот, возмущённые вопли, сдавленное хихиканье. Ребятня есть ребятня: в хоромине уже зародилась игра. Что ни вечер, в ловких руках появлялись палки, и под кем-нибудь рушился топчан. А бывало, даже не один. Сквара с Ознобишей сразу насторожились, забыв, о чём только что говорили, и некоторое время прислушивались в темноте. Потом оба уснули.


– Ты уразумел хоть, за что я тебя наказал? – спросил Ветер.

Он сидел возле очага в передней комнате своих покоев. Толстые ковры покрывали не только пол, но и каменные стены. Сюда приходили старшие ученики, если Ветер хотел что-нибудь обсудить с ними подальше от сторонних ушей. Во внутренних хоромах почти никто не бывал, а кто бывал, те держали рот на замке.

Лихарь скромно стоял возле порога, смотрел себе под ноги. «Ты меня прежде-то не особо засыновлял, – говорил его вид. – А теперь, когда окаянник этот появился, поди, совсем знать не захочешь…»

Вслух он ответил:

– За то, что скверно обращался с врагом, которого должен был сохранить бодрым и живым для допроса. За то, что не смог пропустить мимо края ушей его оскорбления. За то, что без спроса взял стрелу из твоего колчана…

Ветер безнадёжно покачал головой:

– Ничего ты, дурень, не понял. Ты мальчишку зачем к нему посадил? Другого места во всей крепости не нашлось?.. Как ещё пленника прямо вместе с новыми ложками не вселил…

Лихарь поднял глаза и сразу снова потупился. Всё лицо у него пестрело разводами кровоподтёков, ещё худшие пятна прятались под рубашкой. Больно было не то что двигаться – и говорить, и даже дышать.

«Всё от него, от недоноска…»

– Ты вот слушал, о чём они говорили, пока вместе сидели? – негромко продолжал старший котляр. – Имеешь представление, чего Космохвост ему в уши напел?

«И надо же мне было тогда о правобережниках тебе рассказать…»

На столе текучим серебром блестела кольчуга, сверху стоял ларец, вырезанный из тяжёлой сувели. Наружу беззащитно свисал старинный платок, сквозь кружево играла финифть. Ларец стоял косо: сокровища небрежно сгребли в сторону, освобождая место глиняной бутыли и маленькому лубяному коробу. От короба распространялся запах, делавший воздух в комнате густым, сдобным, съедомым. Ветер внимательно посмотрел на стеня и наконец как будто смягчился.

– Твоё счастье, – сказал он, – что старый царевич Коршак, уплативший нам за Эрелиса, на кого-то раскричался опричь зеленца, застудил нутро и не перенёс лихорадки. Поэтому мне уже не было особой нужды пытать телохранителя о том, куда он отправил Эрелиса и Эльбиз. К тому времени, когда ещё кому-нибудь понадобится их жизнь или смерть, царевичей всё равно уже не будет там, где их прячут сейчас… То есть я, конечно, нашёл бы, о чём его расспросить. Но после всего, что ты без меня наворотил, мне было важнее дать Космохвосту смерть в хвальном поединке. Чтобы новые ложки увидели, как Владычица велит поступать с доблестными врагами… Того, что пленнику можно было вначале дать немного окрепнуть, они сейчас не поймут… Щенки ведь не сразу начинают кусаться, их нужно притравливать, да с остерёжкой, это ты способен постичь?

Лихарь долго безмолвствовал. Потом наконец подал голос:

– Я думал, теперь дело чести Эрелиса истребить…

Ветер положил ногу на ногу:

– Какая у нас с тобой может быть честь превыше чести Владычицы? А Ей слава, когда нам державноимённые кланяются да помощи просят.

Стень поднял глаза. С мукой выговорил:

– Учитель, воля твоя… Тебе в самом деле так дикомыт полюбился? Он же наглый… дерзословит всё время… как привезли его, из холодницы не вылезает…

– Он станет моим лучшим учеником, – перебил Ветер.

Лихарь аж покачнулся, лицо в промежутках между разводами стало зелёным. Старший котляр, конечно, это заметил, поскольку добавил:

– Я хочу его выносить неторопливо и бережно, как ловчего сокола. А ты вынашивать не научился. У тебя средство одно – забить, сломать. С ним так не получится, это тебе не Хотён и подавно не Воробыш. Этого не пошлёшь на третий год учения собственных родителей карать. Поэтому ты дикомыта больше не трогай, добро?

Лихарь задохнулся:

– Он же… он на Владычицу…

– Понадобится, я сам ему всыплю. Так у вас дело пойдёт, ты его однажды просто убьёшь. Или он тебя, а я этого не хочу.

– Учитель, – горестно проговорил стень. – Воля твоя… Но хоть скажи… что такого особого ты увидел…

– А ты помнишь, как их первый раз в портомойню отправили грязные тельницы попирать?

Возле портомойни стоял высокий горшок, разивший мочой. Взрослые и ребята цедили туда по малой нужде. Когда содержимое обретало острый запах и делалось едким, его использовали для стирки. Выливали в большой каменный чан, закладывали бельё, дочиста месили ногами.

– Кто кривился, кто просто покорствовал, – продолжал Ветер. – А этот – приплясывал…

Лихарь опустил глаза, пробормотал:

– Мы же вроде не плясками должны Владычице угождать.

Ветер вздохнул и долго рассматривал его, словно на весы укладывая. Наконец ответил:

– Знаешь, что мне Космохвост перед поединком сказал?

– Нет, учитель.

– Он знал, что живым уже не уйдёт, но всё-таки надеялся меня победить. Рында просил, чтобы мои люди отпустили парнишку, если он победит. Я обещал ему.

Лихарь молча разглядывал узор на ковре.

– Как он дрался… – с восхищением проговорил Ветер. – Ты можешь представить, чтобы пленный враг вот так радел за тебя?.. Хорошо, что мне не пришлось нарушать слово!

Лихарь не впервые выслушивал подобное от источника. Однако раньше у Ветра не было ученика, в котором он нашёл бы всё, чего недоставало нынешнему стеню. Так любовно, как дикомыта, он даже Ивеня не гоил. И это превращало обычную руганицу почти в приговор.

Тут из внутренних покоев высунулась служанка. Ветер оглянулся. Женщина почтительно кивнула и скрылась. Ветер махнул рукой Лихарю:

– Ступай.

Тот уже повернулся идти, но котляр спохватился:

– Постой-ка! Вот ещё что. Этот меньшой Зяблик… Ознобиша. К нему присмотрись. Если дикомыт не просто так дружка хвалит, если там правда ум бороды не ждёт… есть у меня на него замысел, потом расскажу. Чтобы Эрелис насовсем от нас не ушёл. Или другой кто…

Кон

Светелу опять приснился страшный сон.

Стояла кромешная ночь, из тех, когда в небе ни отблеска, ни мерцания, но он каким-то образом был зряч в этом мраке и нёсся через лес, отдавая в отчаянном напряжении все силы. С разгону перепрыгивал на беговых лыжах сугробы, а душа надрывалась похоронным стенанием: не успеть, не успеть…

Сквара только что шёл рядом, и было всё хорошо, а стоило на миг отвернуться, и подевался неизвестно куда и едва слышно звал издали: «Помоги…»

Светел всё-таки увидел его, застрявшего в опасной промоине, и распластался на тонком льду, и пополз, и достиг, ухватился и вытащил, и понёс… только всё равно опоздал. Спасённый брат стал каким-то маленьким у него на руках, из живого, тёплого делаясь прозрачным и хрупким, и гасли, подёргиваясь ледком, два бесценных камня верила…

Светел дрыгнул ногами, проснулся.

В избе было совершенно темно, на полатях держалось доброе грево. Ближе к печке тихо дышала бабушка Корениха. Светел лежал за спиной у отца, мама – посередине. Срок приближался, теперь её особенно берегли. Жог устроился на боку, положив руку ей на живот. Родители еле слышно шептались, выбирали имя позднему сыну. В темноте заговорной чередой проплывали слова, исполненные стойкости, мужества и упорства. А ещё – огня, пламени, солнечного тепла… Опытные бабки по им одним ведомым признакам уже определили: Равдуша, прозванная в замужестве Жигой, носила именно сына.

Когда мама стала разборчива в еде, Светел услышал однажды, как она вздыхала о берёзовом соке: вот бы напиться!.. Они с атей рады были хоть чем потешить её, но куда. Лиственные деревья не росли даже в самых сильных зеленцах вроде Торожихи. Там круглый год было тепло, однако без солнышка удавалось зеленеть одним водорослям да хвощам. Светел только спросил: «Атя, а берёзовый сок – вкусный?» Жог воздел палец, собираясь рассказать, но в дверь сунулся сосед, пришедший за лыжами, а после как-то не вспомнилось.

Равдуша давно уже никуда не выходила одна, только в сопровождении мужа или сына. «Маму теперь знаешь как надо хранить?» – говорил Жог, улыбаясь неудержимо и немного смущённо. В возрасте, когда начинали присматривать подрастающим мальчишкам невест, они сами с Равдушей затеяли ещё одного. Вся Твёржа радовалась их удали. Дети после Беды рождались нечасто, а какие рождались – не стояли. Сопровождая мать, грузно опиравшуюся на рогач, Светел исполнялся лютости и был готов кому угодно дать бой. Только никто, конечно, не нападал. Даже тётушка Розщепиха помалкивала, держала язык под замком.

Ещё в зеленце с середины зимы жил гость. Отчаянный торгован из-за реки, путешествовавший с сыном-помощником и санками о двух псах, вместе не стоивших, по мнению Светела, одного Зыки. Он был человек мешаной крови. На лицо гнездарь, а по имени андарх – Геррик. Он приехал на Коновой Вен, прельстившись где-то подхваченными слухами о богатом купилище в Торожихе. Ну и как было на обратном пути не заглянуть в Твёржу, где плёл знаменитые лапки лыжный делатель Пенёк?

Ладно, приехал. Поставил саночки у общинного дома. Поклонился Пеньку, стал спрашивать о цене, заранее огорчаясь. Домашние диковины все продал, а купленным в Торожихе поди твёржинского источника удиви!

– Сам-то откуда, добрый гость? – спросил Жог.

Геррик назвал городишко в северной Андархайне, на полпути между Шегардаем и старым морским берегом:

– Из Сегды.

– Тогда вот что, удалой гость, – поразмыслив, сказал Жог. – Дай-ка ты мне в отплату ненарушимый зарок, что, если где хоть полслова услышишь про моего сына Сквару…

Тут Светел понял, отчего отец о Скваре последнее время очень редко упоминал. Не оттого, что забывать начал. Стоило имя назвать – и на губах снова обозначилась зловещая синева.

– Твоего сына?..

– Да, моего старшего. Мораничи против всякого обыка в котёл увели. Если услышишь хоть что-то… Если увидишь…

Жог задохнулся. Уведённый Сквара как под лёд канул. Его не смог почувствовать даже Рыжик, летавший искать до самого Шегардая.

Светел, по обыкновению помогавший в ремесленной, знака Жоговой немочи не упустил. Приник сзади, обнял… Отец поднял руку, благодарно всклочил ему волосы.

Посмотрев на это, Геррик уже после отозвал Светела в сторону, учинил подробный расспрос. Он всё удивлялся:

– Но вы же дани не платите?.. Царям не обязаны?..

Светел рассказал ему, откуда на руке Жога взялся белый рубец. О смелости Сквары, о безнаказанной жестокости котляров… Геррик невольно отыскал взглядом сына.

– Вот так живёшь и думаешь, что всё хорошо, – пробормотал удалой купец. – А по сторонам оглядишься – и как ещё голова на плечах цела…

Снегоступы коробейнику Пенёк сладил. Всё сердце отдал работе. Лыжи вышли загляденье. Вот-вот сами через лес побегут, да вприпляс. И сносу им в той пляске не будет.

Геррик восхитился:

– Ну и лапки, хоть в божницу любоваться клади!

– Скваре покажешь, если на слово не поверит… – напутствовал Жог.

Гость уже приготовил санки в дорогу, но затягивать новенькие путца в тот день ему не пришлось. Псы, выведенные во двор, так рванули к хозяину, что сын, Светелу ровесник, не удержал. Налетели, опрокинули в снег… И Геррик охнул, подвернув ступню. Еле поднялся. А поднявшись – не смог толком шагнуть.

Вот досада!.. Он-то думал пристать к большому обозу, двигавшемуся на полдень. Не одному же с мальчишкой одолевать Светынь и Левобережье, порядком одичавшее после Беды!

Твёржа, понятно, вволю посмеялась над неуковырой-гнездарём. Заботливо связанные саночки наново распотрошили.

– Оставайся, добрый захожень, пока не поправишься! А там весна, Рождение Мира, новый торг. Жена твоя – жёнка купеческая, ждать привычная, ясные глазки, поди, не выплачет…

– Да и у нас будет что посмотреть, – сказал Жог.

– Что же?

– А ваши стенку ладят? На Кругу бьются? Вот то-то!

И Геррик, порывавшийся хромать на одной ноге обозу вдогон, уступил любопытству, остался взглянуть, «отчего цари андархов за Светынь не прошли».


Сегдинцы часто появлялись теперь в ремесленной Жога Пенька. Не в праздности же дни коротать. Где живёшь – живи, а не лавки просиживай! Помогали Жогу, вместе со Светелом резали по образцу кожаные заготовки. Жог шил рукавицы. Из стриженых шкур – на всех твёржинских мужиков, да ещё про запас. Чтобы все обували кулаки из одного короба, чтобы никто не клепал про супротивника, будто злой супротивник, примером, вымочил боевые рукавицы и заморозил ради весомости удара.

Рассуждали за работой о разном. О том, например, как бы согласить Корениху продать кукольное семейство на пробу. О необыкновенных дорогах, вроде бы проложенных по льдам замёрзших морей куда-то на закат, на большой остров. По слухам, баснословно счастливый и изобильный. Туда из коренной Андархайны во множестве переселялась всякая голь: вольноотпущенники, бродяги, даже беглые рабы. Из-за этого дивный остров успел обрести насмешливое прозвание – «земля кощеев», Аррантиада. Уж что там надеялись обрести отчаявшиеся переселенцы, сколько их дошло, сколько сгинуло – в пурге, в разводьях, от разбойничьих стрел, – одно Киян-море и знало. Был тот остров впрямь благодатным или открыватели, по обыкновению, привирали?..

О Скваре, котлярах и мораничах больше не упоминалось. Геррик не забыл, как труден оказался для делателя тот разговор.

– Хватит горбиться, сын! – сказал Жог. – Поди разомнись!

Светел с готовностью вскочил. В глубине ремесленной у него висела на двух сошках рябиновая перекладина. Чтобы хвататься и вытягивать себя вверх усилием рук. Поначалу Светел едва десяток раз укладывал на неё подбородок. Ныне перевалил за два десятка, да ещё поднимал себя над перекладиной, утверждаясь на распрямлённых руках.

Кайтар, сын Геррика, тоже примеривался, но не полюбилось.

– На что тебе? – спросил он, видя упорство ровесника.

– Я к воинам податься хочу. В боевую дружину.

– А я не хочу, – сказал Кайтар. – Наше дело не драться, мы людей добрыми товарами радуем.

Светел с усилием выдавил себя наверх, просипел:

– Я тоже не хотел… Брата надо найти.

Кайтар засмеялся:

– Тебе, может, не витязем, а торговым гостем стать надобно? Коробейники всюду ездят, всё знают, а чего не знают, про то им другие рассказывают.

Светел достал носом знакомый сучок в бревне, медленно опустился, не ставя пяток на пол.

– Тогда я лучше скоморохом…

– Вот скоморохом не надо, – нахмурился Кайтар. – Торгованам рады везде, а потешников у нас не всюду пускают.

– Это как?

Кайтар оглянулся на взрослых, зашептал, прикрыв рот ладонью:

– Говорят, вредные они, скоморохи…

– Кто говорит?

Кайтар ответил ещё опасливее:

– Мораничи. Святые жрецы Матери Матерей.

Светел опять коснулся сучка. Тело раз от разу делалось тяжелей, руки слабли. Он позволил себе чуть задержаться наверху, чтобы спросить:

– Почему?

– Потому что при них люди пляшут, поют и солнце в небо закликают.

Светелу хотелось узнать, что же в этом плохого и почему за песни иным урезают язык… Было недосуг. Руки норовили оторваться от плеч, а он успел размечтаться достать сучок ещё раз или два, добавляя ко вчерашнему счёту. Пальцы на перекладине стали совсем чужими. Он представил, будто лезет на высокую стену – Сквару освобождать.

– …А подобало бы плакать великим плачем, хвалить Владычицу за вразумление и гнать всякого, кто иначе толкует. Тогда Она, может, наказание отзовёт…

Светел почти не слышал его. Дрался вверх, выжимая из плеч и спины остатки могуты. Ещё… ещё!!! Достал – и только что не свалился на пол, какое там опуститься чинно и мерно. Сел на берёсту, торопливо сунул в рот пальцы. Из-под ногтей точилась кровь.

– Небось Круг унести хочешь? – с уважением спросил Кайтар.

Светел мотнул головой:

– Не хочу.

– Что так? – удивился Кайтар.

Он любопытно приглядывался к обычаям Твёржи, как надлежит сметливому будущему купцу. Желаешь прибыльно торговать, выведывай побольше о землях, куда ездить берёшься. И о людях, что в тех землях живут.

– Сын! – окликнул Пенёк. – Сбегай в амбар, принеси кожиц!

Там замороженными хранились рыбьи шкурки, предназначенные на клей. Не всё рукавицы: люди к Жогу шли каждый день. Кому починить лыжи, кому сделать. И как прежде один без Светела поспевал?..

Мальчишки вышли наружу.

– Что ж биться не будешь? – повторил Кайтар. – Я думал, ты ради боя…

Светел нахмурился:

– Атя биться не благословил.

Кайтар огляделся и тихо спросил:

– Потому что ты пасынок?

– Пасынками забор подпирают, – сказал Светел. – А я приёмыш. В животы взятый. Засыновлённый.

– И оттого тебе не позволено…

Светел с гордостью промолвил:

– Меня таким же Опёнком зовут, как и брата. Нарекли своим, теперь не чуждить стать!

– Значит, бережёт тебя батюшка, ты у него один теперь, – догадался Кайтар. И вдруг решил по-мальчишески поддеть сверстника: – Из дому-то как пускает? Да за тын, за ледяной вал? Тебе, может, с бабушкой Коренихой сидеть надо, дивных кукол творить?

Светел покраснел, хотел ответить подобающе, может, даже в снегу вывалять неучтивца. «Ты вождём будешь, – говорил ему Жог. – Твой первый отец сердце из узды не выпускал!»

– У меня превыше кулака власть будет, – важно объяснил он Кайтару. – На гуслях играть стану. Под Младший Круг. А может, и после, если дед Игорка позволит.

– А-а, пальцы игровые хранишь?..

Светел промолчал. Отворив амбар, он вытащил наружу свой старый мешок. Тот, о который некогда растрепал дельницы. Поднял, встряхнул на руке: что-то лёгок, ледяная начинка уж не стаяла ли?..

– Вот, – сказал он Кайтару. – Я хотел… раньше. Думал поединщиком ходить, как атя.

Кайтар стукнул по мешку. С правой, с левой. Примерился несколько раз, двинул в полную силу.

Светел поднял упавший мешок, водворил на уступ. Он хотел просто показать Кайтару свидетельство своих прежних намерений, но неожиданно раззадорился. Представил вместо рогожи скоблёное рыло Лихаря. Его усмешку. Такую, как у Звигурова забора…

Рука вылетела снизу вверх, по косой дуге, с разворота, всей силой совокупно устремлённого тела.

Внесла пяту раскрытой ладони Лихарю чуть ниже виска.

С мешком что-то случилось. Он лопнул – но не под рукой Светела, а с другой стороны. Ряднина разошлась, раскрылась, острые обломки льда порвали её, воткнулись в сугроб.

– Ой, – сказал Светел и тотчас из грозного бойца стал мальчишкой, оробевшим от собственной удали.

Должно быть, ледяная чушка утратила крепость, пока лежала в мешке. Хотя что с ледышкой может произойти? Не в оттепель же её выносили?.. А и выносили, так что?

Они взяли кожицы и пошли назад в ремесленную. Кайтар всё косился на Светела и почему-то молчал.


Полтора века назад – в общем, давным-давно – цари Андархайны решили распространить свою державу на север.

Левобережье особо не противилось воеводе Ойдригу, пришедшему из Шегардая. Тогда-то левобережников стали величать гнездарями, ибо следующее поколение с колыбелей принадлежало царям. Теперь они хвалили мудрость праотцев. Радовались мирному порядку жизни под сильной, хотя и чуждой рукой.

А вот на Коновой Вен андархи так и не прошли. Давняя победа подарила племени, оставшемуся свободным, назвище дикомытов.

Злые языки утверждали, будто ойдриговичей остановила Светынь, прогнали ранние и жестокие холода. Конечно, на самом деле было иначе. Враг не испугался ни морозов, ни студёных стремнин. Ему показали путь непреклонные воеводы вроде того, о ком пел песню Кербога. И ратники, шедшие в бой не по приказу властителя, возжелавшего славы. На Коновом Вене от века не строили крепостей для защиты от чужеземцев. И строить не собирались. Крепость может снести Беда, исподволь расточить время… а люди пребудут. Люди, которые ладят избы, рожают детей, пляшут, дерутся, мирятся, ссорятся, играют на кугиклах и гуслях…

С того славного времени повёлся на Коновом Вене обык биться стенка на стенку. Ради совокупной гордости дедов, ради совокупного мужества внуков. Стеношные бои творились на больших купилищах, четыре раза в год, во дни, когда Боги особенно чают от смертных участия во вселенских делах.

Боёв ждали, к ним готовились. В каждой деревне мужики от безусых до седых, а бывало что и смелые бабы, ревновали в стенку попасть. Пусть видят Земля в снегу и Небо за тучами: не оскудел Коновой Вен. По-прежнему лютояр, по-прежнему никого не боится и ничего не забыл!..

Достойных стеношного братства выбирали и испытывали более древним уставом – на Кругу.

В Твёрже Круг рядили на одном из спускных прудов, на ровном, просторном заснеженном льду. Зрители устроились по высокому берегу, бойцы собрались внизу. Светел с дедом Игоркой стояли отдельно. Светел отчаянно стискивал гусли, спохватывался, прятал в рукава пальцы, быстро немевшие на морозе. Было страшно до щекотки и трепыхания в животе. Схлестнуться на Кругу с таким же прытким мальчишкой и от него получить – куда ни шло. Там всяк силён и каждый ищет на себя более сильного… А тут!..

Три последние ночи Светелу снилось, будто он вышел на лёд, взял гусли и… заиграл не то. Спутал песню. Хватился, приглушил струны, начал всё заново… и снова ошибся. Вместо наигрыша под драку завёл Скварину колыбельную, да с жестокими Кербогиными словами. Опять заглушил гусли… вспомнил наконец, как нужно было играть, ударил по струнам… а струны-то возьми и порвись…

Зря ли дед Игорка сперва учить его не хотел!..

Этот сон всякий раз сгонял Светела с тёплых полатей, заставлял одеваться, брать чехол с гуслями, уходить в ремесленную. Там он зажигал светец и перебирал струны, пока не возвращалась уверенность, а гусли сами не начинали подсказывать пальцам. Они были ещё дедушкины и знали, конечно, куда как побольше неопытного гусляра. Такое знали, до чего ему, если ума хватит, лишь предстояло дойти…

Светел пытался наигрывать, сколько себя помнил. Тянулся за гораздым братом, вспыхивал и бросал: не получалось. Во всю душу взялся только в минувший год, когда остался старым гуслям вроде первого наследника. Это ж нехорошо, когда прерывается след. Много теперь Светел делал такого, что надлежало бы брату.

Сегодня ему казалось, будто ещё и Сквара смотрел на него, нескладёху, и от этого было вдвое страшней.

Он даже отца не сразу найти взглядом сумел. Лица сливались, в ушах билось, гудело… Жог Пенёк сидел наверху, на коробе с рукавицами. Приметив, как затравленно озирается сын, лыжный делатель помахал ему. Светел вроде приободрился.

Разбивалы, коренные бойцы, среди которых ходил когда-то и Жог, покамест в дело не рвались. Пошучивали, посмеивались, подталкивали один другого плечами. Дойдёт черёд и до них.

Первой, предваряя взрослый задор, на лёд высыпала ребятня. Самые младшенькие, что ещё волос не плели. Им всё равно оказывали уважение, да не меньшее, чем главным бойцам.

Ладонь деда Игорки легла Светелу на плечо. Тот вздрогнул и понял: пришёл кон! Вот прямо сейчас!..

Он совсем перестал что-либо видеть кругом. Выпростал пальцы из рукавов. В руках дедушки подал голос большой бубен, зарокотал, загудел… Светел зажмурился, напрочь забыл всё на свете, ударил по струнам. Почему-то сразу стало легко. С берега дружно отозвались кугиклы, дудки, брунчалки. Кто никакой снасти не принёс, те свистели, мерно хлопали в ладоши.

Светел выкрикивал первые слова, деревня подхватывала громко и весело. Светел начал понимать, отчего люди приписывают гуслям власть превыше даже меча. Если чин боя вдруг сменится бесчинием, гусли смолкнут, и с ними остановится мир.

Подо льдом бежит водица,

А до нас ей не достать.

Будем знатно мы яриться

И весёлого ломать.

Мы народ немножко грозный,

А обычай наш таков:

Не боимся ни мороза,

Ни пудовых кулаков…

Стоило ли ждать от малышей, чтобы они держали порядок строя или показывали хоть сколько-нибудь правильный бой! Ребятишки просто встали в кружок, самый храбрый выскочил в середину, стал отбиваться сразу от всех. Те бросали его на стороны, тузили рукавицами. Визг, писк, одобрительные голоса взрослых:

– Ишь, схватил да поволок, только брызги в потолок!

– В спину, в спину-то! Гусляр, куда смотришь?

– На боевого старосту смотрит, на кого ещё. И не в спину, это он на мах зацепил…

Задирается серёдка,

Огрызаются концы.

Разухабистой походкой

В Круг выходят молодцы.

Изловчившись, задорщик схватил кого-то за толстый ворот тулупчика, утащил в середину вместо себя, а сам занял его место.

Старый дед напомнит внуку,

Что у нас не кажут тыл,

Чтоб на кровь не поднял руку

И лежачего не бил!

Раскрасневшихся, выплеснувших пыл малышей начали спроваживать с Круга. Двое утирали расквашенные носы, но в глазах метался огонь. Светел улучил время покоситься на деда Игорку. Не пора ли отдавать гусли? Старик лишь кивнул: играй дальше.

Взрослые и подростки разбирали из короба рукавицы. Против серого тумана Светел хорошо видел отца. Жог поймал его взгляд, улыбнулся в ответ.

Теперь начиналось уже близкое подобие взрослого Круга. Ровесники Сквары и Светела сперва плясали под гусельный перебор, братски положив руки один другому на плечи. Потом кто-то отчаянный покинул кольцо, пустился в пляс сам по себе. Казалось, парнишка валился то вперёд, то назад, падал влево-вправо, чтобы вот сейчас растянуться… чудесным образом выправлялся, продолжал плясать, подгоняемый звоном струн, криком и свистом.

Видят Боги, слышат люди,

Мы дерёмся на любки.

Зла таить никто не будет

На святые кулаки.

Скоро плясуну сыскался соперник. Они ещё покружились, наперекор ломая весёлого… Потом схлестнулись. Руки в рукавицах Пеньковой работы молотили по коже тулупов, по щекам и безбородым скулам, вовремя не спрятанным за мохнатые вороты. Светел украшал наигрыш как только мог, потому что сейчас в Кругу должен был ходить Сквара.

Без поддавок станем биться,

В ухо, в рыло, по груди!

Кто морозит рукавицы,

К нам сюда не выходи!

Сбитый откатился под ноги танцующим. С него было довольно. Навстречу победителю выскочил новый противник. Светел узнал Кайтара, забыл удивиться. Купеческий сын продержался долго, даже начал было теснить, но всё-таки упал, отполз прочь. Встал уже за Кругом, улыбаясь во весь рот, с рассаженной бровью, потирая левую руку над локтем. Вот чудеса. Привычный гордиться, что его родина была украиной великой Андархайны, парень ликовал среди стойких неприятелей андархских царей, и почему-то это было правильно и хорошо.

– Каков молодец-то, даром что сегдинский! – похвалили его.

– Вот ещё научится ходовую жилу беречь, совсем добрый будет боец, – со знанием дела рассудила большуха.

Кайтар похаживал, выпятив грудь, махал отцу, ещё кого-то высматривал среди зрителей. Светел, кажется, даже знал кого: Ишутку. Зря высматривал. Девка помогала бабушке Коренихе, затеявшей кукол для Геррика. Светел сам рад был бы покрасовался перед Ишуткой, да судьба велела иначе. Ещё несколько лет, и атя благословит его в путь.

Скварко… Он сегодня всех победил бы…

Молодецкая повадка

В нашей Твёрже прижилась.

Будет всякому несладко,

Кто отважится на нас!

Подростки с воплями тащили прочь оставшегося непобеждённым. Паренёк унёс Младший Круг и до следующего праздника будет знаться героем. Отец подхватил его, мать тянулась утереть сыну лицо, тот не давался, словно без кровяных разводов геройство должно было от него отбежать.

Гусли вызванивали победу.

Жига-Равдуша могла бы сейчас сидеть рядом с лыжным делателем, тоже радоваться за Светела. Только её на берегу не было. С самого утра она что-то разохалась, поначалу не восхотела даже с полатей слезать. Кое-как, с помощью Жога, перебралась на лавку… да на ней опять и заснула.

Светел ещё посмотрел на старика Игорку. Теперь начинался Большой Круг, главное мужское действо. Позволит дед ему дальше вести наигрыш или прикажет гусли отдать?

Старик притопывал валенками. В зимний холод всякий молод, все пляшут. Дедушка смотрел с одобрением и гусли перенимать не спешил.

Светел заставил струны разговаривать по-иному, строже, суровей. Именитые разбивалы выступали с такой грозной удалью, с таким предвкушением вселенского праздника, что у зрителей сами собой начинали ходить плечи, переступать ноги. Что-то зрело и близилось, то ли битва, то ли свадебный пир, то ли благодетельная гроза… Даром что Божьих громов над Светынью не слыхали который уже год.

Мы отчаянные люди,

Не дерёмся, так поём.

На Кругу не шутки шутим –

По сусалам раздаём!

Эти не то что пластались – весёлого-то ломали, словно своим мужеством надеялись сдвинуть, подтолкнуть запнувшийся ход мироздания. Удары сыпались такие, что под ногами вздрагивал лёд.

Как огонь, хранится память

Обо всех, кто Круг топтал,

Кто святыми кулаками

Солнце в небо зазывал!

Глядя на коренных стеношников, Светел всякий раз ждал, чтобы тучи разорвались. Ну, не в этот раз, значит, в следующий.

Наша ратная потеха

То-то славно задалась:

Даже если не до смеха,

Поднимаемся смеясь!

Кто кому начистил зубы,

Те за кружкой в уголке

После вспомнят, как же любо

Нынче было на реке!

На самом деле вместо реки под ногами был пруд, но с обыком не поспоришь. Светел снова нашёл глазами отца. Вот к Жогу, волоча свалившийся платок, подбежала Ишутка. Стала прыгать, размахивать руками, что-то заполошно рассказывая. Светел успел испугаться, не случилось ли чего с мамой, но Жог вдруг вскочил, схватил девчушку за плечи и чуть ли не запрыгал с ней вместе, а потом, напрочь забыв о деяниях на Кругу, бегом устремился в сторону дома.

…И согнулся на ходу, словно его пырнули в живот ножом…

Побелел, накрыл ладонями подреберье… стал заваливаться вперёд…

Канул вниз лицом, остался лежать.

– Атя!.. – отчаянным голосом завопил Светел.

Не глядя сунул гусли деду Игорке, начисто позабыв, что умолкшие струны должны были остановить мир.

Бросился к Жогу.

Вселенная действительно остановилась… Пруд был не слишком велик, но Светел бежал и бежал, расталкивая густую трясину воздуха. И уже понимал, что не успеет.

Не успеет подхватить, удержать…

Огонёк отца вдруг превратился в огромное бледное пламя. Заполнил всё небо, прянул к Светелу… обнял его… стал рассеиваться… истаивать… уходить…

На утоптанном снегу не было заметно, что следов от пробежки Светела осталось раза в два меньше положенного.


Как раз когда на Круг должен был выступить, но не выступил Сквара, в избе проснулась Равдуша. Проснулась от ощущения сырости… Хрипло, испуганно позвала свекровь – и вдруг стала рожать. Вот так, даже в баню отвести её не успели. Всё произошло очень быстро и на диво легко. Корениха приняла мальчишку. Темноволосого, в Пенькову породу. Младенческие глаза тоже обещали со временем стать отцовскими, она-то уж помнила. Дитя сучило крепкими ручками и ножками и громко кричало.

Жог успел узнать, что у него родился сын. Только на руки взять уже не довелось.


Дальнейшее Светелу запомнилось как-то рвано, кусками.

Капли крови на белом снегу возле ноздрей Жога.

Невероятно тяжёлая голова, которую Опёнок силился приподнять.

Потом сразу, хотя должно было минуть время, – белое полотно маминого лица. Сжатые губы Ерги Коренихи, державшейся наследным упрямством. Тихие пересуды соседей, считавших, что хуже всех досталось именно бабке. Тяжко детям родителей провожать, но родителям детей – во сто крат…

За соседями стояла вековая премудрость, нажитая не только Твёржей – всем Коновым Веном. Один Светел никак не мог смириться, упорно ждал, пытался искать огонёк отца, затерявшийся среди звёзд…

Зыка тоже не смирялся. Ненадолго умолкал во дворе – и опять выл…

Голос Коренихи: «Не моги заходиться, дочка, не велю! Молоко пропадёт, и сама горячкой изгибнешь!»

Запахи съестного по всей деревне и дома. Бабы растворили погреба и встали у хлóпотов, чтобы честь честью проводить Пенька и встретить маленького Опёнка.

Пуповину, так уж вышло, Коренихе пришлось резать самой, но всё остальное, что надлежало мужчине, Светел для брата сделал. Завернул в отцовскую рубашку, вынес за порог, показал Небу, Земле и сошедшимся людям. Обратил личиком к печному огню. Побрызгал водой, утверждая в кругах стихий. Вложил в ручонку стрелу из Жогова тула… Люди отметили, что мальчонка схватился за неё сразу и крепко.

Добрые имена, что проплывали над Светелом в уютной избяной тишине, так и остались ждать новых рождений. Само собой стало понятно, что на свет явился маленький Жóгушка, тут даже рядить было не о чем.

А старшего Жога всем миром проводили к родителям. Сладили честной костёр, и огонь на сухую берёсту возложил опять-таки Светел. Вспыхнула крада, встало кругом домовины высокое огненное кольцо…

Первым вместе с языками огня к небу взмыл голос Равдуши. Взвился в песенном вопле, отчаянном, горьком и светлом. Заметался, клича осиротевшей лебедью, взывая к тому, кто уже не мог отозваться.

Закатилось, отгорело солнце ясное,

За горами его тьма покрыла пологом.

Заслонили моё солнце часты ёлочки,

Завлекли туманом тучи перехожие,

Загорелись в тёмном небе часты звёздочки…

Деревня подхватила мощным распевом. Сперва девки с бабами, густые мужские голоса поддержали, напутствуя Жога, вручая свой последний наказ.

А за мостиком ты встретишь старых дедушек,

Если их догонишь, свидишься вподстёжечку

Либо встрету встретишь стареньких старинушек,

Передай им слово доброе, приветное…

Равдуша стояла на коленях, расстелив перед собой большой красивый платок, давний мужнин подарок. Крылатый голос снова взмыл к облакам:

Мы проглупали, сироты неразумные,

Не глядели про запас мы на желанного,

Прозевали, упустили ясна сокола.

Улетел в неворотимую сторонушку,

Притомились его крылья многотрудные,

Не слетит, не отзовётся, не воротится…

Равдуша простёрла руки, упала на платок, как в могилу. Может, и хотела бы унестись следом за Жогом, да было нельзя. Свекровушка Ерга Корениха стояла у неё за спиной, держала на руках внука. Люди не берутся судить о памяти младенцев. Иным кажется, будто новорождённые совсем ничего не понимают. Другим – что едва осмысленные глаза вбирают всё и укладывают в память тоже всё, без остатка.

В руках у девок заливались кугиклы, мужчины играли кто на гудке, кто на сопели, дед Игорка и Светел вели гусельный лад. Светел видел свои пальцы на струнах, но что они выводили – хоть убей. Твёржа продолжала петь, отзываясь воплю вдовы крепким и суровым согласием:

А за мостиком ты встретишь малых детушек,

Если их догонишь, свидишься вподстёжечку

Либо встрету встретишь взятых наглой смертию,

Передай им слово доброе, приветное…

Светел как следует очнулся лишь через несколько дней. Когда мать уже выткала вдовье полотенце и повила на Родительский Дуб, а из Твёржи окончательно удалилась посрамлённая Смерть.

Настала пора Жизни возвращаться в обычное русло.

Пахло смолистой елью, дымом и дёгтем… Он ходил туда-сюда по ремесленной, трогая знакомые рубаночки, шилья и молотки. «Кто ж нам теперь лыжи уставлять будет?» – спросила на поминках большуха. Тихо спросила, но Светел расслышал даже сквозь общий смех, сопровождавший озорную повесть о сватовстве Пенька. Дядька Шабарша так же тихо ответил: «Есть кому!»

Светел, пожалуй, вправду знал и умел всё, что надлежит лыжному делателю. Выбрать и расколоть дерево, вытесать заготовки, распарить, зажать в станке, сварить клею для камысов. Выгнуть лапки, скрепить, заплести, шипами снабдить… Всё вроде знакомо, всё в руках держал и сам до ума доводил… Только двадцатилетнего опыта за спиной не было, чтобы умения подкрепить. Поди возьмись в самый первый раз за работу, зная, что отец больше не заглянет через плечо, не поправит, не похвалит, не вразумит…

Всё теперь сам. Ни за кого не спрячешься.

Для начала можно было доверстать лапки, затеянные Жогом в то последнее утро. Светел ещё прошёлся туда-сюда, поглядывая на незавершённое плетево. Отец закрепил ремешки узлом, чтобы не ослабли. Как распустить узел, помнящий его руку, тем самым окончательно подтверждая: больше не войдёт, пригнувшись в двери, не пододвинет скамейку, не возьмётся за проволочный крючок…

Светел вдруг бросился к перекладине, повис, подобрал ноги и так яростно бросил себя вверх, словно взлететь собирался. Снова и снова, без счёта. Начал потеть – скинул рубашку, досадуя, торопясь. Метнулся обратно… Ещё, ещё! Скоро на левом плече вылезли синяки от Сквариной пятерни, но он не заметил. Больной угар, наполнивший мышцы, казался пеленой дыма. Миновать её, и придёт великая ясность. Приметный сучок возникал перед глазами опять и опять. Светел хрипел, рычал, гнал себя дальше. Вместо пота из телесных пор пошла какая-то слизь. Лощёная жердь под пальцами потемнела от крови, стала скользкой и липкой… Ещё! Ещё!

Некому было снять Светела с перекладины да объяснить ему, насколько опасно вот так себя подвигать.

Ещё… Ещё!

Потом что-то случилось. Тело утратило вес. И плевать, что рот был полон густого железного вкуса, это не имело никакого значения, ибо Светел вправду выучился летать. Руки носили его вверх и вниз, как птицу крылья, унесли бы в небо совсем, да крыша мешала. От стропилины отделилось тонкое древесное волоконце, начало медленное-медленное падение вниз. Ладони Светела разомкнулись, он воспарил рядом со щепочкой, такой же лёгкий, такой же неподвластный тяге земной.

Темнота затопила зрачки ещё прежде, чем берестяной пол принял его.


Светел пришёл в себя оттого, что ему вылизывал лицо симуран.

«Рыжик?..»

Нет. У матёрого красавца, склонившегося над Светелом, бурая шерсть играла серебряными искрами. Это был отец Рыжика, сгоревший в небе над стольным городом Фойрегом. Его, Опёнка, отец-симуран.

«Смуроха!.. Я так и знал! – обрадовался Светел. Вскинул руки обнять. – Я знал, ты всё равно живой и найдёшься! А то мама Золотинка сказала, что ты… на ту сторону неба…»

Тёплый язык снова прошёлся по щеке, смывая пот, слёзы и кровь.

«Она сказала правду, маленький Аодх. Я не выжил. Но я решил посетить тебя, пока след твоего отца ещё свеж».

Светел хотел рассказать ему, каким справным вымахал Рыжик, но уловил рядом движение. Повернул голову, увидел седого величественного мужчину с серебряным обручем в волосах.

«Отец, я ещё не встал перед вельможами и не объявил знаки, – виновато обратился к нему Светел. – Зато я лыжи верстать научился. И на гуслях играть. И…»

«Значит, я в правильную сторону тебя отослал, – сказал человек. Непонятно как, но Светел оказался у него на руках. – Царские знаки – не самое важное, мой сын. Даже Огненный Трон не так важен. Надо, чтобы снова солнце светило. Ты должен понять, за что на самом деле стоит сражаться!»

Светел хотел попросить его истолковать сказанное, но медовые глаза уже стали впрозелень голубыми, а вместо каменной звезды надо лбом заблестели белые пряди, серебряные в чёрном свинце.

«Атя! – Светел всей силой души потянулся к Жогу Пеньку, но только и придумал спросить: – Атя… А берёзовый сок – вкусный?»

Доля третья

Нож

Бóльшая часть крепости стояла необитаемая. Каменные чертоги, лестницы и переходы, некогда кишевшие жизнью, после Беды были разбиты трещинами, обрушены, завалены. Ветер не то чтобы напрямую запрещал новым ложкам соваться в руины. Уж кому, как не ему, было знать: мальчишкам что запрети, именно туда они и полезут. Те, кто послушался бы запрета, давно таскали мешки и намывали полы в чьих-то богатых домах. Тихие, послушные ученики были котлярам не нужны. Ребятам просто сказали, что за пределами жилой доли ничего заманчивого не имелось. Зато легче лёгкого было свернуть себе шею, заблудиться, застрять где-нибудь со сломанной ногой или рукой… да навсегда там и остаться, потому что никто не будет искать.

Поперечный Сквара, конечно, сразу взял обык разведывать крепость. Занялся этим почти сразу, как только им было позволено самим по себе выходить из спальной хоромины. Иногда лазил вдвоём с Ознобишей или Дроздом, чаще один. С одного из первых разведов принёс ветхий, насквозь проржавевший кинжал, завалившийся в щель, но утаить не сумел, отняли. Больше ничего любопытного не попадалось. За без малого десять лет оставленные палаты очистили от всего, что прежде там находилось. Что не вынесли, обратила в тлен холодная сырость. Полазишь вот так – сама собой станет очевидна праздность болтовни о сокровищнице, якобы дожидающейся где-то здесь счастливого открывателя…

А потом Сквару взялся натаскивать Ветер. На то, чтобы лазить по подвалам и башням, времени совсем не осталось.

Сейчас новые ложки торчали у наружной стены, там, где пытался расти мох и было хорошо видно дерево Ивеня. За ночь сюда опять намело снегу. Котляры и воспользовались им, пока не растаял. Сбросили с прясла сразу три толстых пеньковых каната, гладких, без всяких там узлов для облегчения жизни. Чтобы одни лазили по ним вверх и вниз, а другие закидывали снежками.

Ветер сам показал как. Взялся за ужище – и просто побежал вверх, быстрее, чем у других получалось по ровной земле. Снежки взвились тучей. Метали их не одни новые ложки – замахивались межеумки, сам Лихарь… Источник прядал туда-сюда, раскачивался, прыгал, чуть не в воздухе повисал… знай мчался вверх, чудесным образом уворачиваясь от комьев. Никто в него так и не попал. Снежки влеплялись в заиндевелую стену, белыми звёздами отмечали его путь. Внизу – густо, чем выше, тем реже. Стена здесь была такая, что до самой кромки ещё поди добрось. А и добросишь, крепкого удара уже не получится.

– Однажды боевые стрелы полететь могут, – выбравшись наверх, сказал Ветер. Судя по голосу, он не слишком запыхался. – Когда от погони будете уходить!

Обошёл зубец, спустился по другому канату, как с полатей в избе слез.

– Я в такого умельца и целиться бы не стал, – пробурчал Сквара. – Я бы срезень взял да верёвку над ним перебил…

Лихарь метнул грозный взгляд: на учителя умышлять?.. Потом кивнул Пороше:

– Давай.

Он не выделял его так, как сообразительного Хотёна, но чего у Пороши было не отнять, так это смелости, временами безрассудной. Когда состязались на беговых лыжах, он даже Сквару иной раз обходил. Сломя голову швырялся вниз с крутых горок, не призадумавшись, какие пни и коряги могут затаиться под снегом. На Коновом Вене ребят вроде него ругали оторвяжниками, но Сквара Порошу не любил, не хотел тратить на него хорошее слово. Пусть уж зовётся по-левобережному – оттябелем.

Пороша и теперь подбежал к верёвке чуть не вприпрыжку от нетерпения. Весело погнал вверх. В него тотчас полетели снежки.

Лазить умели все. Высота крепостной стены ребят давно уже не пугала. И от снежков уворачиваться они тоже умели. Кто от двоих метателей, кто даже от четверых. Но вот сразу то и другое… Пожалуй, для первой попытки впрямь требовалось бесстрашие!

Пороша, конечно, лез не столь легко и стремительно, как Ветер. В него то и дело попадали, да так, что под ударами плотно сбитых комьев он живо перестал улыбаться. Достигнув верха, Пороша немного помедлил позади зубца, давая себе передышку. Потом спустился, получив ещё изрядно ударов. И, морщась, поводя плечами, встал на привычное место подле Хотёна. Видно было, что нового череда он не очень-то ждал.

Стень проводил его не слишком довольным взглядом… и вдруг напустился на Сквару:

– Ты почему снежки не бросал?

– Жаль одолела, – засмеялся Дрозд.

Пороша накануне вдругорядь обрушил его топчан. Теперь Дрозд досадовал, отчего Сквара не метил в обидчика.

Сквара нахмурился, отмолвил:

– Забросать – дело нехитрое… Посмотреть сначала хотел, поучиться.

– Тебя кто спрашивал, чего ты там хочешь? – рассердился Лихарь. – Сказано было бросать! А ну, лезь давай! Покажи, чему научился!

Сквара нахмурился ещё круче. Подошёл к канату, как-то нерешительно взялся рукой… Помедлил, чуть ли не со страхом оглянулся через плечо, словно пересчитывая занесённые руки с приготовленными снежками… И вдруг взмыл вверх сразу на целую сажень. Влажные белые желваки украсили стену в том месте, где он только что стоял.

Конечно, потом в него попали несколько раз. В ногу, в спину, в плечо… Почти все меткие снежки пустил Лихарь. Уже было ясно: подучившись, дикомыт увернётся даже от него.

Когда Сквара добрался до самого верха, из-за ступенчатого зубца высунулся межеумок с палкой в руках. Внизу засмеялись, но мимо Сквары тут же пронёсся одинокий снежок и… расшибся об угол зубца, принудив межеумка отпрянуть. Ознобиша так бросить не мог. А вот Дрозд… Дрозд? Сквара воспользовался мгновением, чтобы, раскачавшись, ухватиться за соседний канат и благополучно съехать на землю. Ладони у него давно ороговели от верёвок и перекладин.

– Плохо, – сказал ему Ветер. – Ты не обошёл зубец.

Сквара перестал улыбаться, поклонился:

– Воля твоя, учитель. Следующий раз обойду.

В настоящем бою со стены грозили бы не палкой, а секирой или копьём. Он поклонился ещё раз и отошёл, начиная прикидывать, получится ли бросить вверх ноги, взять межеумка врасплох.

– Дрозд! – сказал Лихарь.

Дрозд, которого Сквара даже не успел поблагодарить за подмогу, с готовностью подбежал, схватился, быстро полез по стене. Однако ложки успели наготовить снежков про запас, к тому же проворство Сквары их кое-чему научило. Дрозду почти сразу пришлось несладко. Сквара вполсилы бросил несколько комьев, вполне понимая, что за такое луканье может снова схлопотать ругани, если заметят. Однако ничего с собой поделать не мог. Бить в полную мочь по своему же товарищу, который только что ему ещё и помог, было ну никак невозможно.

Несколько крепких снежков попало Дрозду в лицо, мало не ослепив. Выскочив наконец под зубцы, где уже мало кто, кроме нескольких умельцев, мог его достать, Дрозд остановился передохнуть, отплеваться от снега. Вот это была большая ошибка. Кто-то снизу крепко засветил в него, попав по руке. Дрозд вскрикнул в голос, съехал на пол-аршина вниз. Ознобиша испуганно ахнул, Сквара завертел головой: кто?..

Довольно улыбалось сразу несколько человек. Хотён вроде бы опускал руку. Сквара шагнул к нему:

– Ты что…

Пороша отвёл руку со снежком и аж подпрыгнул, запуская крепкий ком с ледышкой внутри. За ним – снова Хотён, Бухарка, ещё кто-то, ещё…

– Собьёте же! – забеспокоился Ознобиша.

Сверху ему отозвался жалобный крик. Дрозд, уже не помышляя выбраться на прясло, начал было потихоньку съезжать наземь. Подбитая рука сразу оплошала, он посмотрел вниз и сообразил, что в самом деле может свалиться. Пробудившаяся боязнь сковала тело, сделала его неловким, тяжеловесным. Это действительно был страх, способный убить. Унотам предстояло воочию в том убедиться… Руки разжались окончательно, пальцы утратили хваткость. Дрозд ещё попытался стиснуть канат коленями и ступнями, но движения становились всё суетливее, он запрокинулся…

И сорвался.

Быть может, он мысленно обрёк себя на погибель и оставил бороться. Или, наоборот, понадеялся на спасительную мякоть сугроба, но не допрыгнул… Спрашивать его об этом никому уже не пришлось. Голова Дрозда вмялась в утоптанный снег под стеной. Тело переломилось, замерло, нелепо разбросав руки и ноги. Там, где полагалось быть голове, начало расползаться пятно.

Стало тихо. Мальчишки шарахнулись прочь, кто-то из самых младших заплакал.

– И что? – резко прозвучал голос Ветра. – Одного достали стрелой, так все тыл показали?

– Ты, крикун! – палец Лихаря указывал на Ознобишу. – А ну, пошёл на стену!

Ознобиша вовсе померк, как мешком накрытый. Молча, на негнущихся ногах обошёл мёртвого Дрозда, взялся за канат, полез. Сквара сжал кулаки.

Кидались в Ознобишу сперва вяло.

– Кто лезет – враг! – хлестнул Лихарь. – Вас без щады будут сбивать!

Ребята как будто очнулись. Снежки залетали. Ознобиша по-прежнему молча, упорно лез вверх. Сквара стоял, опустив руки, чувствовал на себе злой взгляд стеня. Да плевать. Сбивать Ознобишу его никакой стень не заставит. Пускай в холодницу засаживает, к столбу ставит, хоть совсем убивает…

Ознобиша, весь в мокрых отметинах от ударов, между тем повис почти там же, где прежде Дрозд. И, похоже, застрял. Во всяком случае, не двигался ни туда ни сюда.

Лихарь посмотрел на него, выругался, погнал новых ложек на другие верёвки.

Было страшно. Скомканное тело Дрозда по-прежнему лежало внизу. Трудно было отвести от него взгляд, но под градом снежков мальчишки один за другим одолевали верёвку, перебегали по стене, спускались.

Меньшой Зяблик всё висел, судорожно вцепившись в канат, накрепко зажмурив глаза. Только вздрагивал, когда в него попадали.

Сквара с разбегу прыгнул вверх. Он даже не стал метаться вправо-влево – помчался по стене, словно впрямь от смерти спасаясь. Поравнялся с Ознобишей, как следует раскачался, перепрыгнул к нему.

Рывок верёвки едва не выбил её из онемевших рук сироты. Ознобиша постепенно уступал погибельной жалости к собственной недоле («И отика с мамой я предал… и за Ивеня не сверстался…»), но Сквара уже сгрёб жестокой хваткой и канат, и самого Ознобишу. Захочешь, не больно-то упадёшь. Сквара был так неистово зол, что межеумку с палкой лучше было совсем удрать со стены. Только дикомыт на самый верх не полез. Поудобнее ухватил Ознобишу, обозвал его для верности чёрным словом, начал спускаться.

Снежки грозили отбить ему нутро, переломать рёбра. Будь на его месте Ветер, небось ещё успел бы разглядеть, кто всех злее в него метал. А то перехватил бы снежок-другой, бросил обратно. Скваре до такой удали пока было как до небес. Слезть бы в целости самому да Ознобишу спустить, а уж там…

Когда до земли осталась сажень, он напоследок что было сил оттолкнулся ногами от стены, не желая соскакивать прямо на несчастного Дрозда, и они с Ознобишей полетели в сугроб.

– Второй в этом роду, кто не ладит с веревкой, – насмешливо проговорил Лихарь.

Перед глазами полыхнула белая вспышка. Сквара мигом вскочил, оставив Ознобишу барахтаться. Яростно пригнулся, бросился на стеня с кулаками.

Что могло получиться из их схватки? Наверное, ничего хорошего, по крайней мере для Сквары, но это так и осталось никому не известным. На пути дикомыта возник Ветер.

И одним шлепком отправил Сквару кубарем в снег.

Тот опять без промедления вскочил… Однако разглядел перед собой учителя, опамятовался, остался смирно стоять.

– В холодницу, – сказал Ветер. – На два дня. Посидишь, поразмыслишь.

Иные удивились тому, что приказ относился не к Лихарю, а к дикомыту.

Тот, успевший немного остыть, покорно опустил голову. «Хоть не к столбу…»

– Воля твоя, учитель, – всё же выговорил он сквозь зубы. – Вразуми только… за что?

– А ты сам подумай, – усмехнулся Ветер. Обвёл глазами остальных. – Тебе что сказано было делать?

– Наверх, – пробормотал Сквара. – И вниз…

Ветер покачал головой:

– Ты плохо смотрел, когда я показывал. Не вверх-вниз, а обойти зубец и спуститься по другому канату. В первый раз ты, по-моему, просто струсил…

Сквара вскинул глаза, хотел прекословить, вовремя передумал.

– Не споруешь, хоть на том спасибо, – насмешливо фыркнул Ветер. И сурово продолжил: – С чего ты взял, будто страж стены ударил бы тебя?.. Я бросил снежок и отогнал его. Я бы не позволил ему тебя сбить, но ты мне не доверился. Когда я приказываю, не твоего ума дело гадать, всё ли я предусмотрел!

Сквара больше не поднимал головы, уши неудержимо наливались краской.

Ветер неторопливо обошёл его кругом:

– Ты и во второй раз не сделал, что требовалось. Полез дружка выручать? А если бы вас не просто так на стену послали? Если бы, примером, вы пленников из неволи спасали?.. И вот ты одному подстреленному спуститься помог, а сотню других погибать бросил, потому что добраться до них не сумел?

Сквара молчал.

Котляр снова остановился прямо перед ним. Покосился на кровавое пятно в снегу:

– Да ещё со стенем, который на ум всех вас наставить пытается, в драку полез… Дрозда жалко, да. И братейку твоего, сорвись он, было бы жаль. А вам кто сказал, будто вы сюда пришли в салочки забавляться?.. Кого снежком с верёвки сбить можно, под стрелами-то будет хорош… Дрозд стойно послужил Владычице. Показал вам, как бывает!

Сквара всё-таки поднял глаза:

– Учитель…

Источник обернулся:

– Ты почему ещё не в холоднице, сын неразумия? Больше наверх сегодня не полезешь, хватит, довольно набедил.

Сквара упрямчиво собрал брови в одну полосу:

– Учитель, воля твоя… Можно мне с собой доску и… ну хоть гвоздь…

Теперь уже нахмурился Ветер:

– Зачем ещё?

– В пальцах вертеть, – вполголоса предположил Хотён.

Кто-то с облегчением засмеялся:

– Вместо подушки…

Сквара окончательно покраснел, ответил:

– Я бы пока метать поучился. Не всё выходит.

– Возьми, – кивнул Ветер. – Скажешь, я велел.

Ознобиша смотрел в сторону. Вернее, вовсе никуда не смотрел. Лицо у него опять было почти такое, с каким он когда-то собирался лезть в петлю.


У древоделов Сквара вынудил обломок горбыля в ладонь шириной и полную меру брани. По мнению трудников, доске можно было найти куда более достойное применение. Ещё удалось выпросить брусковый гвоздишко, ржавый, с покалеченным концом. Прежде он удерживал запор в деревянной двери, даже был изнутри загнут, чтобы не вытащили ловкие воры. Сквара изрядно постучал молотком, выправляя гвоздь на колоде. Взял горбыль, пошагал в холодницу – отсиживать наказание.

Ознобиша не пришел его проводить.

Остаток дня из подвала доносились глухие удары железа о дерево и временами – о камень. А в промежутках – хруст камешков под ногами. Упрямый дикомыт бросал в мишень. Снова, снова, снова…

После полудня, чудом никого не зашибив, по Наклонной башне прогрохотал скопившийся иней. Новых ложек погнали разгребать сугроб, перекрывший подход к чёрному двору и поварне. За работой смеялись, что это Сквара вызвал обвал, стуча в стену. Смех был натужным, да и болтали ребята на самом деле попусту, ведь куржа падала и прежде, сама собой.

Сквара хорошо слышал их голоса. Ему тоже без конца мерещился мёртвый Дрозд и являлся непонятный страх. Всё время казалось, будто именно он совершил что-то непоправимое. Такое, что теперь загрызёт совесть и все будут в него пальцами тыкать: «Это он… Из-за которого Дрозд…»

Поэтому, наверное, с гвоздём у него мало что выходило. Обезображенный горбыль лохматился щепками, но через раз, если не чаще, гвоздь бил в него шляпкой. Сквара силился понять, в чём было дело, но даже это не получалось. Дельные мысли все как морозом побило.

Вымахав обе руки, он отчаялся, оставил гвоздь, взялся гнуться назад. Утверждал на полу обе ладони и медленно отрывал ноги, задирая их к потолку. Потом возвращал тело в природное положение. Учитель считал такое упражнение очень полезным. С разгону, говорил он, да с напужки всякий перевернётся, а ты попробуй-ка не спеша…

Из трубы над очагом посыпалась сажа, на дно шлёпнулся свёрточек. Сквара сперва лишь покосился, отвёл взгляд. Ничто теперь не имело значения, даже еда. Потом примерещились голоса, донёсшиеся из дымохода. Опёнок распрямился, подошёл. Может, там Ознобишу застукали?..

На самом деле побратимы успели заподозрить, что тайной дверцей пользовалось уже не первое поколение мальчишек. Во всяком случае, межеумки и даже старшие на тайные посылки определённо смотрели сквозь пальцы. Помнили небось, как сами попадали в холодницу, ждали выручки от друзей…

Сквара вытащил кулёчек. Он сразу увидел, что завязывал его не Ознобиша. Тот не так любил плести узлы, как сам Сквара, но всё равно до «бабьего» узлишка нипочём не унизился бы, он на мах никакого дела не творил… Лыкасик?..

А вот кем-то надкусанные пирожки, лежащие внутри, опрятно обрезал, скорее всего, Зяблик. Воробыш не стал бы возиться. И сам проглотил бы как есть, и в холодницу бы отправил как есть…

Сквара сел на холодный пол под стеной, обхватил руками колени. Помедлив, тоскливым шёпотом обратился к цепи с ошейником, свисающей с противоположной стены:

– Дядя Космохвост, почему у меня не выходит?..

«А ты поразмысли», – неслышимо долетело оттуда.

– Да я всяко уж пробовал. И шаги считал, и руку тянул…

«Даст тебе кто в бою шаги считать…»

Сквара только вздохнул.

«Тебе очень хочется, чтобы получилось?»

– Ветер говорит, нужно что угодно в мёткое оружие обращать.

«Ветер говорит! – передразнил погибший рында. – А ты сам?»

– Наверно, хочу, дядя Космохвост.

«Помнится, раньше ты хотел дома жить. Ту девочку в жёны взять, семерых детей народить, один другого горластей. А теперь – добрым гвоздём кого ни попадя прибить норовишь. И на кугиклах забыл уже, когда последний раз песни творил…»

– Дядя Космохвост, – жалобно протянул Сквара. – Ты сам ложкой в котле был!

«Будто кто меня спрашивал! Я сиротой рос».

– А меня спрашивали? Тебе тоже пришлось, и учился, и лучше всех был! Зря они на тебя вериги надели? Подсказал бы уж, что ли!

«Ладно. Что надо, чтобы нож потребно втыкался?»

– Чтобы летел быстро и поменьше переворачивался.

«И для этого…»

– Руку тянем, чтобы он как копьё с копьеметалки слетал.

«А кроме копья, у чего полёт скорый?»

– У птицы сокола. У громовой стрелы…

В первый год после Беды, когда в Твёрже ещё пасли коров, ребятня бегала за дедом Игоркой, просила «гром показать». Старик объяснял им: кончик, мол, кнута мчится в воздухе очень проворно. Почти как колесница Бога Грозы. Оттого и гром получается.

«Ну-ка, попробуй…»

Сквара для начала повёл рукой в воздухе, вообразив её кнутовищем с длинным столбцом ремня, а кисть – растрёпанным кончиком-хлопушкой. С силой в одну сторону, потом резко в другую…

Запястье, которое Сквара по праву считал надёжным и крепким, дёрнуло так, что он невольно ухватил его левой. Когда-то давно отец не велел ему отпускать тетиву вхолостую, без стрелы: кабы не лопнула…

Сквара подобрал гвоздь, заново утвердил несчастный горбыль, попятился прочь.

Взмах!

Он сразу почувствовал: гвоздь ушёл с руки так, как прежде ни разу. Доска подпрыгнула и свалилась, оставив в воздухе медленный след из мелких щепочек и трухи. Сквара, одержимый какой-то внутренней дрожью, подбежал, жадно подхватил упавший горбыль.

Гвоздь, давно погнутый и затуплённый о камень стены, торчал в длинном расщепе.

Сквара выдохнул, сел, неуверенно улыбнулся. Сдул сажу со свёртка с едой. Он определённо что-то нащупал, до смерти хотелось мишенить ещё и ещё, но он знал: нельзя. Рука должна запомнить новое ощущение. Даже если удачный швырок вышел случайно. А уж если не случайно…

– Видал, дядя Космохвост? – обратился он к пустому ошейнику. – Как я его?..

Скрипучая входная дверь отворилась за спиной совсем бесшумно. Сквара оглянулся только потому, что изменили своё течение гулявшие по полу сквозняки.

В дверном проёме стоял Ветер.

Стоял, гоняя в пальцах тяжёлый боевой нож.

Увидев, что ученик оглянулся, котляр неприметным движением отправил оружие в воздух. Сквара едва успел повернуть за ним голову. Нож мелькнул и воткнулся в горбыль немного ниже гвоздя. Ветру не было разницы, стоит мишень, лежит или бежит. Доска в два пальца толщиной лопнула из конца в конец.

Вскочив, Сквара подобрал выпавший нож, хотел отнести источнику, но увидел перед собой закрытую дверь. Котляр исчез так же беззвучно, как появился.

– Учитель… – стоя с ножом в руке, пробормотал Сквара.

Никто ему не отозвался. Ни Ветер, ни Космохвост.

Листки

Ноги незаметно принесли Ознобишу в книжницу. Наверное, потому, что под каменными сводами, выстоявшими в Беду, было тихо и покойно. Другая ребятня своей волей сюда нечасто совалась. В один из первых дней Лихарь привёл в книжницу весь народец – да здесь и напугал чуть не хуже, чем россказнями о столбе.

«Будете высиживать, пока грамоте не вразумитесь, – предрёк он зловеще. – Пока по трое штанов за книгами не изотрёте…»

Все стали смотреть на свои штаны, щупать толстое серое портно. Пожалуй, изотрёшь! А уж трое…

Такого труса нагнал, что конца его речи, вроде бы сулившей награду по ту сторону книжных завалов, никто позже вспомнить не мог.

«Во где растопки! – справляясь с напужкой, уже в опочивальне изрёк Дрозд. – Год в печку кидай, ещё останется!»

Ознобиша и Сквара забоялись меньше других. Оба умели читать. Ознобиша в последнюю домашнюю зиму таскал хворост соседу, владеющему андархским письмом. Он ведь думал вскоре увидеть брата, всему наторевшего в котле. Не хотел осрамиться.

«Так я тоже за братом поспевал», – похвастал дикомыт.

Ознобиша удивился:

«Светелу-то зачем?»

«Он же андарх, – пояснил Сквара. – Чтобы нам со стыда не гореть, когда сродников встретит. Ну и мне не отставать стать…»

Теперь вот Сквара сидел в холоднице, щепал доску гвоздём. Тело Дрозда остывало в дальнем амбаре за пределами зеленца. Ему обещан Великий Погреб, в награду за честное служение Владычице. А Ознобиша стоял в книжнице и смотрел на деревянные полки, хранившие ненавистную моранскую премудрость.

Взять разбить жирник, вправду всё подпалить… да самому не выскакивать…

Ознобиша знал: это будет очень страшная мука. Но она кончится. Он догонит Дрозда, вместе с ним шагнёт на Звёздный Мост. Там ждёт брат. Ознобиша обнимет его… отика… маму…

Узловатый плетежок как будто стиснул запястье…

Рука наобум потянула из ряда толстую книгу. Старую, в рассохшемся переплёте. Она оказалась неожиданно тяжёлой. Ознобиша поставил жирник, подхватил книгу обеими руками…

На пол выпал листок.

Сирота уронил книгу, чуть не опрокинул светильник – так бросился за этим листком, помстившимся вестью от брата. Живые глаза Ивеня… его кровь на рисунках и строках… головка стрелы… Ознобиша схватил улетевшую грамотку, трясущимися пальцами поднёс к свету…

Вместо откровения тайн, заставивших доброго Ивеня откинуться от Мораны, перед ним была песня. Не хвала Матери, но и не хула, как он было возмечтал. Краснозвучные строки доносили голоса древней напасти:

Осаждён оплот,

Битва у ворот…

Ознобиша нахмурился. Пока было понятно одно: речь шла не о Беде. Листок оказался ещё и берестяным, причём далеко не теперешним. Его скололи с зелёного дерева и в самый срок, в пору зреющей земляники, то есть лет десять назад. Однако всего чуднее выглядело само письмо. Кто-то орудовал до крайности непочтительно. Чёркал вкривь и вкось, вымарывал слова и целые строки, вписывал другие, снова марал… Если грамотка была про святого моранича, о котором новым ложкам ещё не рассказывали наставники, за такое обращение вправду можно было доискаться беды. Вот только писал и чёркал на берёсте не Ивень. Брата наторял грамоте тот же сосед. Руку Ивеня Ознобиша очень хорошо знал…

На всякий случай он отложил опасный листок, потянулся за книгой.

Она послушно отворилась на месте, приютившем блудную грамотку. Похоже, кто-то долго разламывал книгу именно здесь, вникая в написанное.


На четвёртое лето своего царения праведный Йелеген, второй этого имени, обратил вспять нашествие богопротивных хасинов, и вот как это было.


Ознобиша переставил жирник поближе, склонился над страницей.


В тот чёрный год Андархайна сделалась плачевно близка к поражению, ибо не зря говорят мудрые люди, что величайшая тьма сгущается перед рассветом. Даже царевич Хадуг, пятый наследник державы, велел перевезти свою семью в Фойрег. Однако шагад Бермал, да будет проклята его память, мчался быстрей степного пожара. Поезд царевича был разбит, домашнее войско узнало гибель и плен. Случилось так, что худородный воин из стражи взял на седло царевну Жаворонок и с несколькими ратниками умчал её от погони. Вскоре праведная царевна, по хрупкости здоровья, приняла вред от стужи на переправе, отчего непорочный дух её освободился от бремени плоти. В то время вёлся обычай доверять останки земле, окружая их сокровищами, сообразными знатности; стоит ли удивляться, что покой мёртвых каждодневно нарушался жадностью богомерзких захватчиков. И вот Свард, так звали воина, сказал спутникам: выкопаем могилу вдвое глубже обычной! почтим государыню узорочьем, какое найдётся! утопчем над её плащом два локтя земли! И это было исполнено. Свард же встал на краю ямы, достигшей глубины обычной могилы, и сказал спутникам: зарубите меня! облачите в кольчугу и шлем, вложите меч в руки! да послужу я, мёртвый и похороненный, госпоже последним щитом! И это также было исполнено. Нечестивые хасины, шедшие по следам, вытащили и осквернили тело безродного стража, прах же царевны остался неприкосновенным…


Ознобиша стомился держать в руках тяжёлую летопись. Сел на пол, устроил книжищу на коленях. Посередине палаты имелся большой стол для занятий, но идти туда, где раздавали подзатыльники за ошибки, Зяблику не хотелось. Он продолжил читать.


Когда распространилась весть, ратники Андархайны познали стыд за долгое отступление и возжаждали мести. Царь сам повёл их вперёд. Была великая битва и великая победа. Остатки хасинов бежали в дикие земли Юга. Праведный Йелеген, второй этого имени, возвеличил храброго Сварда, назвав его в посмертии красным боярином Нарагоном, что в те времена значило «сторожок в ловушке». Царь повелел новому роду хранить имя предка, передавая его внуку от деда. Тогда же Круг Мудрецов отдал прошлому покидание останков в земле, признав богоугодность огненных погребений. Многие опасались усобицы из-за смены обычая, но страна, измученная долгой войной, ликовала о победе и приняла новизну, истолкованную как примету новой и радостной жизни.

Имели хождение слухи, будто Свард сам оборвал жизнь царевны, дабы оградить её честь, но мы не склонны принимать это на веру, ведь другие беглецы благополучно добрались к своим. Гусляры посейчас утверждают, будто меж худородным воином и царевной таилась несбыточная страсть, но известий, подтверждающих это, до нас также не дошло…

Андархские летописцы обладали несомненной способностью о чём угодно повествовать сухо и скучно. Даже столь жгучий сказ о смерти и верности заставил Ознобишу неудержимо зевнуть под конец. Он спустил книгу с колен, тряхнул головой, опасливо взялся за берёсту.

Это было в горестный год:

Ждал скончанья света народ,

Осаждён оплот,

Битва у ворот,

Дым пожара затянул небосвод.

Отступает царская рать.

Хочет землю враг отобрать,

И селян и знать

В горький плен угнать, –

Видно, время подошло погибать!

По крутой тропе между скал

Изнурённый воин скакал.

Он не ел, не спал,

Раны принимал,

Он царевну от погони умчал.

Верный конь совсем сбился с ног…

Где ж ты, безопасный чертог?

Нежной девы вздох

Прозвучал врасплох –

Уберечь её воитель не смог.

Ознобиша до боли закусил сустав пальца. Как же ясно видел он маленькую царевну… по имени Жаворонок… и железного воина, беспомощного во всей своей силе. Вот он несёт её, прижимая к груди, а у самого по щекам слёзы. Потому что больше не откроются ясные девичьи глаза, не дрогнут ресницы, не улыбнутся уста. Потому что осталось сделать только одно…

И не время плакать о том,

Что не стала доблесть щитом;

Мятый сняв шелом,

На холме пустом

Витязь Небо попросил о святом.

«Поругатель робких невест

Скоро всё обшарит окрест.

Забери, что есть,

Жизнь мою и честь,

Но не выдай им царевну на месть!»

Враг летит подобно стреле,

Ищет след, пропавший во мгле…

Глубоко в земле

Дева спит в тепле,

А над ней застыл валун в ковыле.

Ознобиша ещё долго сидел на полу. В слабеньком пламени жирника горела степь, мчались кони, вспыхивали мечи… Песня жила отдельно от летописи, она уходила от неё, как туман от земли, – ввысь, ввысь, – и взлетала с песней душа… И вот уже не плачущие побратимы добивали отважного Сварда, но сами Боги, вняв молитве героя, обращали его неприступным каменным стражем… Потому что это возвышало, а значит, именно так было правильно и хорошо. И не имело значения, в какой стране храбрецы заслоняли беспомощных, в какой век. И вот уже сквозь огонёк светильника к меньшому Зяблику шагали воины Севера, и стыла кровь на снегу, и кто-то говорил голосом дикомыта: «Отомстить можно по-разному…»

Взгляд Ознобиши скользил по заставленным полкам. Когда взгляд вновь стал осмысленным, мальчик задумался, сколько ещё здешних книг таило в себе подобные тайны и чудеса.


Рано утром, отбыв наказание, Сквара вернулся в жилую хоромину. Там было по-домашнему тепло и уютно. Мальчишки ещё спали. Вчера они складывали костёр. Относили на Великий Погреб окутанного чистыми пеленами Дрозда…

Что-то побудило Сквару сразу сунуть руку под тюфячок. Он тотчас понял, что безмолвный упрёк погибшего рынды коснулся его мыслей не зря. Пальцы ткнулись в обломки раздавленных тростниковых цевок. Сквара даже руку отдёрнул. Сглотнул, сунул снова… вытащил горсть мусора, бывшего когда-то кугиклами, сделанными ещё дома.

Прежде Беды, когда бабы и девки шли с дальних огородов домой и становилось скучно просто болтать на ходу, они срывали коленчатые стебли дудника и обламывали, подрезали, а у кого ножика не было – крепкими белыми зубами обкусывали до нужной длины. По две, по три цевки каждая, да так, чтобы ладили с бабкиными, с материными, с подружкиными… И приходили в деревню, ещё не называвшуюся Твёржей, свиристя на множество голосов, точно спевшаяся стайка соловушек.

Парни чуть постарше говорили ещё другое: у знатных кугикальщиц, мол, губы становились ловкими, сильными, уж до того способными для поцелуев…

Скваре нравилось слушать перекличку задорных свистулек, но сам он к «девичьему орудьишку» долго не прикасался. Засмеют, заругают!.. А то и в небо, как бабушка Корениха, упрекающими перстами тыкать начнут. Из-за таких вот охаверников, мол, настала Беда!.. Но потом он приметил на торжище, как слушал дудочные напевы маленький Светел. Пришлось порыться в снегу возле берега заледеневшей реки, но Сквара сделал кугиклы, певшие громко и ладно. В тот же вечер сыграл на них колыбельную хворому меньшому братишке… «Брат за брата, встань с колен…»

Сквара снова посмотрел на обломки в горсти. Куда их теперь? В печку?.. Если бы кто просто с размаху сел на топчан, кугиклы бы выдержали. Он проверял.

Кому понадобилось?..

И когда – нынче ночью или ещё прежде, а он и не заметил?..

Сквара невольно отыскал глазами Порошу и Хотёна, спина к спине посапывавших возле двери. Вздумали за что-то с ним поквитаться?

А если межеумки позабавились? Те последнее время ввадились прокрадываться по ночам, обливать кого попало водой. С наскоку палками бить…

Против этих ночных набегов новые ложки завели собственное обыкновение. Перед сном тянули жребий. На кого выпадало – спали в очередь, охраняли других. Застигнутых межеумков всем миром гнали вон в тумаки. Пригодится небось, когда однажды они в опасном месте лагерем встанут…

Сквара наново огляделся. Ну конечно. Лыкасик, одетый, сидел нахохлившись на своём лежаке – и крепко спал. Умаялся после лыжного бега. Сквара дотянулся, легонько тряхнул его за плечо. Воробыш вскинулся, спросонья мало не заорал, поднимая тревогу, но узнал Опёнка, вовремя закрыл рот. Нахмурился, потом улыбнулся – благодарно, виновато. Сквара уже не первый раз подумал о том, что в воинской учельне Лыкасика навряд ли оставят. Значит, придётся расставаться. А жалко.

Он зачем-то сунул разломанные кугиклы обратно под тюфяк, склонился над соседним топчаном. Подстёгин сын лежал, свернувшись клубочком и с головой закутавшись в одеяло.

– Вставай, братейко, – прошептал Сквара.

Ознобиша сразу проснулся, высунул голову, обрадовался:

– Сквара…

– Вставай, пошли.

– Куда?..

Но Сквара уже шагал в сторону двери. Ознобиша вновь спрятался было под одеяло. Всё же вздохнул, сел, свесил ноги, потёр ладонями лицо, быстро оделся.

Дикомыт ждал его за дверью. Когда Ознобиша вышел, Сквара подобрал с пола свёрнутый кольцами канат:

– Идём. Учитель позволил.

Окончательно проснувшийся Ознобиша нахмурился, хотел было заартачиться. В это время из-за угла появились двое межеумков. При виде ребят у двери предвкушение пропало с их лиц, парни приняли независимый вид, как ни в чём не бывало прошли дальше. Ознобиша снова вздохнул, потащился за Скварой.


Потом он стоял под стеной, глядя, как сверху, тяжело и медлительно разматываясь, валится длинное ужище. Сквара съехал вниз, ногами раскидал снег под стеной. Явилось комковатое пятно, ещё не растворённое оттепелями. Ознобиша попятился.

– Лезь! – велел Сквара.

Ознобиша замотал головой. Он думал, дикомыт раскричится, но Сквара вместо этого негромко сказал ему:

– Ты брата Ивеня спасать лезешь.

Ознобиша невольно представил… Переменился в лице… Всхлипнул, оскалил зубы, перепрыгнул страшное пятно, повис. Утвердил ноги, стиснул, стал подниматься. Сперва медленно, потом дело пошло.

– Я метать буду, – предупредил Сквара. И тотчас послал первый снежок, чувствительно достав братейку пониже спины. – Уворачивайся!

Ознобиша оглянулся было, на лице мелькнула обида, но мимо носа свистнул крепкий комок. Ознобиша на миг зажмурился от брызг, втянул голову в плечи, полез быстрее. Всё равно получил ещё и ещёжды – и принялся толкаться ногами, лукаться, прыгать… Представил: там, за стеной, на брата готовят верёвку, точат ножи… Глаза обожгли слёзы. Упрямые, отчаянные, злые.

Он миновал место, где беспомощно висел третьего дня, даже удивился. Себя, что ли, жалел? Когда они Ивеня…

Сквара, кажется, поспевал мишенить в него за всю шайку, но сюда, наверх, даже он докидывал через раз. Ознобиша стал примериваться к бойнице. Между ступенчатыми зубцами выглянул дозорный. Он держал в руках палку.

Ознобиша вдруг исполнился вдохновенной ярости и прянул вперёд: ну, убивай! Скидывай наземь! А не пропустишь и не убьёшь – задушу! загрызу!.. Потому что Ивень… царевна Жаворонок…

Дозорный начал замахиваться…

…И с немалой силой получил снежком прямо в грудь. Так, что аж покачнулся.

Как, что, откуда?.. Ознобиша быстро посмотрел вниз. Зря, конечно. Зато рассмотрел Сквару. У того висел мешком с плеч кожух, а в руке успокаивался тканый поясок, сработавший как праща.

– Лезь давай, – неожиданно добродушно проговорил межеумок. – Убитый я.

Ознобиша выполз на прясло. Другого каната всё равно не было, он потоптался, решил спускаться тем же путём, но ужище задёргалось. Снизу быстро лез Сквара. Ознобиша обождал его, поглядывая на «убитого» межеумка, собрал верёвку, и они со Скварой пошли обратно верхним путём.


– Вот об этом я тебе и твержу, – сказал Ветер. – Только ты слушать не хочешь.

Они с Лихарем стояли в Наклонной башне, превращённой временем, гнилью и жадными человеческими руками в гулкую пустую трубу. Здесь вечно гуляло жутковатое эхо, а если начинало дуть с моря, Наклонная ещё и выла, безнадёжно, угрюмо.

Туман висел над самыми головами, по каменным стенам текла холодная влага. Зато в маленькую бойницу было хорошо видно всё, что делалось на стене.

– Учитель, воля твоя… – пробормотал Лихарь. – Ты… разглядел ли, какими словами он паршука наверх гнал?

Ветер не пошевелился. Так и стоял, сложив на груди руки. Только вздохнул, глядя на прясло, где уже не было ни дикомыта, ни сироты.

– Брату на выручку послал, – ответил он погодя.

Умение постигать речи навзрячь, по губам, вручалось лишь старшим, проверенным ученикам.

– Учитель… – тихо сказал стень. – Ты всё грустишь…

Он пытался сделать брови домиком, не получалось.

Ветер наконец оглянулся. Досадливо смерил его взглядом:

– А ты бы не загрустил? Если бы воспитал прекрасного ученика, а потом был вынужден казнить его за предательство? Ты бы не загрустил?..

Повернулся и легко, нисколько не осторожничая, сбежал вниз по скользким обледенелым ступеням.

Лихарь понурился, ушёл следом за ним.


В пыльном каменном переходе было холодно, темновато и тихо. Мальчишки редко здесь бывали, а в такую рань – подавно. Сквара вдруг остановился:

– Что покажу!..

Завернул правый рукав кожушка, потом рубашки. Локотница была замотана тряпкой. Ознобиша заметил рукоять боевого ножа, торчащую из-под шерстяной полосы. С испугу он успел вообразить клинок в ране, но тут же понял, что нож был просто привязан.

– Ух ты!.. – вырвалось у сироты. Он так удивился, что только и придумал спросить: – На правой-то почему?..

– Потому, – со знанием дела объяснил Сквара, – что искать будут на левой.

Вытащил нож, рукоятью протянул Ознобише.

Тот с уважением взвесил оружие на ладони. Нож был правский. Длинный, тяжёлый, очень острый и страшный. Совсем не как те домашние ножики, которыми они когда-то стружили рыбу, ладили упряжь собакам, резали дерево. Этот ковался для человеческой крови, в нём чувствовалась сила, грозная и недобрая.

– Где взял? – тихо спросил Ознобиша.

Пояса им вернули давным-давно, однако пустыми.

– Учитель дал, – сказал Сквара.

Ознобиша, что называется, встал в пень. Он-то был навскидку уверен, что нож Сквара нашёл. Ну не украл же, действительно.

Но чтобы Ветер…

– Как дал? Почему?..

Сквара пожал плечами:

– Я тебе знаю? Вошёл, в доску бросил и обратно не взял.

Костяную рукоять покрывала резьба. На первый взгляд – листья и цветы, просто чтобы не скользила рука. Если всмотреться, в травяных завитках угадывались додревние андархские знаки, бытовавшие ещё прежде письма.

– «Волчий зуб и лисий хвост во имя Царицы», – разобрал Ознобиша. Помолчал, отдал нож, зачем-то вытер руку о штаны. – Учитель, значит…

Сквара нахмурился, почесал рубчик в левой брови:

– А что? Учитель и есть.

Ознобиша покраснел, остановился, хотел спорить… шорох и бормотание, раздавшиеся впереди, заставили обоих повернуть головы.

Из-за угла пролились неяркие отсветы, послышался старческий кашель. Мальчишки переглянулись. Им не было никакой нужды бояться приспешника, согбенного и седого. Иные из новых ложек никого, кроме своих же наставников, давно не боялись… Встречаться с Опурой не хотелось всё равно. Ознобиша даже оглянулся, прикидывая, как бы потихоньку исчезнуть, но сзади был только выход на стену и межеумок на прясле, который поймёт, в чём дело, и обязательно посмеётся.

Старик вышел из-за угла. Он держал в руках глиняную лампу, заправленную самым дешёвым маслом и оттого нещадно коптившую. Бесцветный взгляд подслеповато скользнул по двоим мальчишкам, замершим у стены. Сквара уже было понадеялся, что Опура, по обыкновению погружённый во что-то очень далёкое, вовсе их не заметит… Не свезло. Дед вдруг ахнул, попятился прочь. Огонёк метнулся на фитиле, испустил облачко сажи и едва не погас, а по стариковской штанине, оправдывая прозвище, начало расползаться пятно.

– Маленький Ивень!.. – Приспешник засеменил к Ознобише, но не дошёл: качнулся к стене, схватился за сердце. Клочковатая борода затряслась. – Вот счастье-то, наш маленький Ивень вернулся…

Не зная, куда деваться, Ознобиша беспомощно покосился на Сквару. Дикомыт с пристальным вниманием смотрел на старика, ожидая, что тот скажет ещё.

– Маленький Ивень, – отдышавшись, чуть спокойнее прошамкал Опура. – Я знал, молодой Ветер во всём разберётся и отпустит тебя. Он умный, Ветер… я всегда говорил… Такой добрый мальчик не мог натворить ничего скверного…

Настал черёд Ознобиши явить крепость рассудка.

– Дедушка, – люто кляня себя за то, что не разведал иного рекла старика, кроме презрительной клички, сказал сирота. – Что же я натворил? Что про меня говорили?

Дряхлый слуга бережно поправил пальцами фитилёк. Лампа принялась коптить ещё больше. Опура поднял на Ознобишу пустые глаза.

– Я знал, – повторил он. Мелко закивал головой, двинулся дальше, вовсе перестав обращать внимание на мальчишек. – То-то ты так удивлялся, когда тебя уводили…

Ознобиша даже шагнул следом, но сразу остановился. Душа надрывалась тотчас выпытать у старика, почему недоумевал брат. А ничего не поделаешь: жди теперь, пока неведомые ветра вновь прибьют утлую память старца к нужному берегу.

Почти до самой спальной хоромины они шли молча. У двери Сквара тихо сказал:

– Листки. У Ивеня под ногами…

– Листки, – потерянно вздохнул Ознобиша. И вдруг просиял: – Я без тебя в книжнице знаешь что нашёл?

– Закон, – напряжённо хмурясь, перебил Сквара. – Ну тот… помнишь?

Плотная страница, замусоленная пальцами учеников. Ребята засыпали с тоски, мечтая скорее дорваться до самострелов. Осоловелый взгляд Воробыша, резкий шлепок затрещины, дерзкий голос Пороши: «Господин стень, на что нам их Правда? Я думал, у нас закон всего один – воля Владычицы…»

– Если кто уворует и будет изобличён, пусть, идя на кобылу, несёт поличное… сиречь уворованное…

– Или изображение оного, – привычно подхватил Ознобиша. Запнулся, даже остановился. – Погоди, ты хочешь сказать… Ивень… жреческую книгу украл? Испортил?..

А сам мотал головой, не в силах представить, чтобы Ивень, которого он помнил добрым и честным, воровато озирался, дёргая листы с красивыми андархскими письменами и тонко выведенными рисунками. Он бы даже ту блудную грамотку на место вложил. Да чего ради красть-то её?.. И почему котляры предпочли догубить страницы, вместо того чтобы вшить их обратно?..

– Ничего я не хочу, – буркнул Сквара. Подтолкнул сироту, чтобы шёл дальше. – Я только… ну… те листки, они ведь не просто так были?

Ознобиша снова остановился, заморгал, начал икать:

– А я думал… Ве… тер… их… для костра…

– Пошли, – перебил Сквара.

Ухватил его за руку, крепко, так что плетежок вдавился узлами в кожу. Потащил за собой.

Чаша

Дел у женщины вечно невпроворот. Даже если это совсем юная женщина. Едва выучившись держать в руках веретено, она прядёт нитки, точёт ткани и пояса: готовит приданое. Потом её сватают, расплетают волосы надвое, навсегда прячут их под сороку… и сразу настают новые хлопоты. Угождай, молодёнка, батюшке свёкру, государыне свекровушке, мужниным братьям и сёстрам. Всем кланяйся, да пониже. Готовь, прибирайся, чеши собак, корми прудовую рыбу. А если ещё и муж не больно ласковый попадётся…

– О чём слёзы, хорошавочка?

Голос прозвучал так внезапно, что Маганка сперва обернулась, а покрасневшие глаза прятать сообразила уже потом. В двух шагах позади, у забора, привалившись плечом и сложив на груди руки, стоял моранич.

Молодая женщина выронила бурачок с кормом, бухнулась на колени, ткнулась лбом в мшистую землю:

– Прости, милостивец…

Широкие ладони сомкнулись на плечах так, что затрепетала душа. Без усилия подняли, усадили на бревно. Моранич сел рядом. Она только видела скоблёный подбородок и губы, улыбающиеся из-под светлых усов, а выше взгляд вскинуть не смела.

– Что прощать? – спросил он весело. – Глазки, говорю, наплаканы отчего?

Она была нежная и вправду пригожая. Станет ещё пригожей, когда слезливую красноту заменит жаркий румянец, а ресницы вспорхнут счастливыми крыльями. Лихарь негромко спросил:

– А за твою обиду, красавица, никого не надобно поучить? Мужа там, батюшку свёкра? Может, с государыней свекровушкой любезно потолковать?..

Маганка испугалась:

– Что ты, милостивец… что ты…

И чуть заново в ноги ему не повалилась.

Лихарь её удержал. Сладко и жутко было чувствовать эти неодолимые руки и понимать: уж как пожелает он, так дело и станется.

– Ну, значит, всё хорошо у тебя, – легко согласился он.

Выпустил молодёнкины плечи. Потом вдруг наклонился, вновь обнял и крепко поцеловал прямо в уста. Поднялся, ушёл прочь, ни разу не оглянувшись.

Маганка осталась сидеть с ещё не просохшими следами слёз на щеках, только губы полыхали угольями. Ни о чём не успев задуматься, она уже знала, что мужу о встрече с Лихарем не расскажет.


– Ну как? – окликнул Лыкаш. Он стоял на четвереньках в снегу, заглядывая вниз. – Нашёл что-кось?

– Чтобочку нашёл, – отозвался раздражённый голос из ямы. – А рядом чтонибудка лежит. Отпрянь, Воробыш, и так темно!

– Ну тебя совсем, – обиделся Лыкаш.

Отошёл в сторону, взял топорик, стал обтёсывать палку.

Сквара вылез из ямы. Высота стен порядком превосходила его рост, приходилось вырубать приступочки в плотном снегу. Яма-напытóк была уже третья. И опять даром. На старый залив понемногу падали сумерки, скоро возвращаться. Сквара вымотался и промок, а награда за труды всё не объявлялась. По надсаде была и досада.

Он сердито вогнал лопату в сугроб:

– А мы всей сарынью хвалу поём каждый день, да погромче велят! За что велик почёт, если малой тростинки, точно золота, добиваемся?

Ямы в самом деле выглядели так, словно здесь дорогие самородки искали. Или, наоборот, собирались что-нибудь хоронить. Ветер пусть без охоты, но всё же разрешил Скваре поискать тростника на новые кугиклы. Только с поисками пока не везло.

Воробыш испуганно огляделся по сторонам:

– Болтовщину несёшь… Я-то ближник тебе, а вот другие… Доголосишься этак-то до кобылы!

Сквара пинком сбросил вниз кучу снега:

– Да кто тут услышит?

– Не сейчас, так назавтра уши найдутся, – сказал Лыкаш. – Не зови больше гулять. Это у тебя в холоднице перина припрятана, а я туда не ходок!

Сквара зло обернулся, но вдруг забыл сердиться, глаза блеснули искрами празелени.

В землю челом поздравствуем Царице

Купно со свитой высохших старух!

Спальников рать весёлая сбежится,

Битые камни выдрочит как пух…

Начал он тихо, просто чтобы подразнить дебелого Звигура. К последней строчке голос набрал крылатую мощь. С опушки внятно отозвалось эхо. Воробыш зажмурился, заткнул пальцами уши, принялся блажить:

– Не слышу ничего… Ну ничегошеньки… А Сквару этого, Опёнка лесного, как и звать, вовсе не знаю… Даже не ведаю, где то Правобережье, где вредные дикомыты живут… Не надо меня в холодницу-у-у…

Сквара фыркнул:

– Какая холодница? Тебя иначе накажут. Как приставят седмицу-другую тельницы в портомойне без смены месить…

Воробыш сморщился, застонал. Сквара обошёл его, пригляделся:

– Что тешешь?

– Скалку.

Сквара удивился:

– В поварне скалок недосталь?..

Лыкаш опустил поднятый было топорик:

– Мамонька и коржики, и ватрушки всё одной скала, а у Инберна их!.. Я даже рисунчатую видел, резную… а ещё каменную, чтобы сама тестишко попирала… И длинную, для лапши. А на пироги – трубкой… Во разных сколько!

Сквара слушал, держа в руках кожух.

– А ещё, – продолжал Воробыш, – господин державец мне сказал, что скалку добрый повар непременно по руке подбирает, как справный воин оружие. Одному рогатина, другому секира…

– Третьему кистень, чтобы под мостом с ним сидеть, – засмеялся Сквара. Подумал, спросил с любопытством: – И какая тебе пришлась?

Лыкаш стыдливо показал что-то вроде толстого веретена. Сквара взял, погладил в руках, любуясь работой, потом притворился, будто хочет закинуть далеко в снег. Воробыш с воплем и смехом ухватил его за ноги, они покатились друг через дружку.

В стороне послышался тяжёлый глухой треск, словно их возня что-то нарушила, потревожила. Мальчишки разом вскочили. На краю леса начало валиться дерево. Еловый ствол с обломанными ветвями рухнул врастяжку, оставив стоять в воздухе длинное облачко невесомой куржи. В сгущавшихся сумерках оно было белой тенью, ещё хранившей сходство с поверженной елью. Не спеша опадать, облачко медленно плыло в сторону, словно прочь уходила душа…

– Дрозда жалко, – вздохнул Лыкаш.


Книжницу в Чёрной Пятери иногда шутки ради называли собачником. За то, что в неё тоже воспрещено было входить с огнём. Дозволялся только особый светильник со стёклами в медных сеточках и с хитрой маслёнкой, якобы не проливавшейся ни от какого падения.

Другое и не менее строгое правило требовало непременно закрывать книги, уходя для еды: иначе «зажуёшь» память. Это правило ученики выстрадали, почему и блюлось оно неукоснительно. Наставники спрашивали строго, а лишний раз ни в холодницу, ни в смрадную портомойню не хотел ни один.

Ознобиша, с некоторых пор прекративший считать книжницу хранилищем старой растопки, передвинул стремянку, влез на последнюю грядку, вытянулся стрункой, досадуя на свой рост. Ну почему книги, которые были ему нужны, непременно оказывались под самым потолком?..

Он сидел в книжнице совсем один, если не считать чёрной девки Надейки. Из-под потолка, где устроился Ознобиша, был хорошо виден рисованный образ Матери Премудрости на стене против двери. Справедливая Владычица осеняла детей грамоткой, самой простенькой, о нескольких буквах: великие познания начинаются с малого. Перед этим-то образом стояла Надейка. Она часто приходила сюда и не торопилась прочь. Не иначе Справедливая напоминала ей умершую мать…

Ознобиша всё-таки дотянулся, вытащил пухлый том в прозрачной кисейке пыли. Из-за неё торжественная андархская вязь на корешке казалась невнятной.

– Твой дружок дикомыт в покаянной живмя живёт, а ты, смотрю, здесь поселился, – сказал снизу Лихарь. – Дела какого пытаешь или от дела лытаешь?

Ознобиша с перепугу чуть не кувырнулся на пол. Стремянка поехала в сторону, он тем только и удержал её, что кое-как схватился за полку.

– Сквару… опять? – только и сумел он выговорить.

Голос, уже вроде переломавшийся, снова стал детским. Ознобиша отметил это каким-то краем сознания, но даже не почувствовал обиды. Страх забивал всё.

…Жестокие руки на ложе меткого самострела…

– Ещё нет, но до вечера уж чем-нибудь да заслужит, – предрёк Лихарь. У него таял в волосах иней, от толстого кожуха ощутимо веяло морозом. – Ты, младшенький, мне зубы-то не заговаривай. Чем занят?

– Хочу… – снова отвратительно тонко начал Ознобиша. Кашлянул, выдохнул, ответил чуточку пристойней: – Хочу Справедливой Матери послужить…

Лихарь неторопливо подошёл. Ознобиша успел понять, что это конец, но стень взялся за стремянку и одним движением поставил её прямо вместе с мальчишкой. Тот прижимал к себе тяжёлую книгу, словно защититься хотел.

– Полно врать, – сказал Лихарь. – Сам выдумал или дикомыт надоумил?

…Острая головка болта у кровоточащей груди, ещё не оставленной дыханием жизни…

– Я… Мне Ивень… – Поминать имя брата при Лихаре было богопротивно и страшно, но Ознобиша ничего более путного придумать с маху не мог. – Свою жизнь в руки отдал… Он обидел… Правосудную… Я исправить хочу…

Приспешная девчонка хоронилась за полками, на цыпочках отступала к двери.

Лихарь снова хмыкнул, весьма недоверчиво. Отошёл к столу, где в особом гнезде сидел дозволенный светильник. Наугад открыл одну из книг:

– Закон обмена родича. Продолжай.

Надейка выскочила вон – и была такова.

Ознобиша, начавший было спускаться, вновь прирос к перекладине. Память была пуста, словно равнина старого залива после метели. Он опять стоял у зарешёченного оконца, надевал на шею петлю. Угол книги придавил плетежок на запястье. Ознобиша глотнул, очнулся. Снежная пустота обернулась пожухлой страницей.

– «…Чтится с тех пор, когда андархи ещё жили подобно диким племенам, не ведающим правды Владычицы, – начал он, всей силой души горюя о том, что не пошёл на берег со Скварой и Лыкашом. – Если сын рода будет взят в непотребстве и подлежит казни, судья, судящий попряму, зовёт старшего в роду, дабы тот…»

Лихарь бросил книгу на стол. Взял другую.

– «Дабы, – пытаясь унять зубовный стук, твердил Ознобиша, – тот предал на расправу иного домочадца, который…»

– Хватит, – перебил стень. – Царь Гедах Первый!

– Праведный Гедах, первый этого имени, – сообразив наконец, что Лихарь не просто в безделье взялся его уличать, без запинки выпалил Ознобиша. – Родился от праведного Эрелиса, четвёртого этого имени. Он был отцом Аодха Великого, который…

Долгая история Андархайны знала восемнадцать Гедахов. Ознобиша готов был рассказать про каждого, но стень удовлетворился шестью. Нетерпеливо махнул рукой, довольно, мол. Потянулся к следующей книге. Каждодневник хвалений лежал на столе раскрытый. Ознобиша только сегодня за него взялся. Он сразу, без повеления, стал наизусть читать написанное на странице.

Больным и увечным, бездомным и сирым,

Уставшим победные ноги сбивать

По горестным тропам недоброго мира,

Готовит приют Справедливая Мать…

Книга хлопнула так, что Ознобиша съехал грядкой ниже. Лихарь смотрел на него с непонятной злобой, словно прозвучала не хвала Владычице, даже не смешная крамола, что сочинял Сквара, – нечто уже вовсе такое, за что без разговоров режут язык. Ознобиша, было успевший приободриться, мигом взмок. Почему-то стало ещё страшней, чем вначале.

– Закон! – глухо зарычал Лихарь. – С того места, где бросил!

– «Который… который и поднимет должную кару, – ни жив ни мёртв, выдавил Ознобиша. Челюсть прыгала. – К этому закону взывают, если провинный, даже наследях взятый, оказывает себя младшим или единственным сыном… или в роду ещё почему-либо не могут допустить его казни…»

…Смех отца. Строгие наставления матери. Как они спешили на праздник, надеясь разузнать про старшего сына! Запах пряников. Ветер стоял под деревьями, а Лихарь стрелял…

Стень словно что-то выдохнул из себя. Ещё раз ожёг Ознобишу взглядом, молча повернулся и вышел. Ознобишу заколотило так, что из руки едва не выпала книга. Он кое-как сполз со стремянки, сел прямо на пол, стуча зубами и всхлипывая. Лихарь не заметил того, что, по мнению сироты, должно было сразу броситься ему в глаза. Страницы во всех книгах, которые сегодня читал Ознобиша, были по размеру точь-в-точь как листки у Ивеня под ногами. Младший брат постепенно освобождал свою память от корост ужаса. Сумел уже вспомнить, что на снегу валялись стихи…


Древоделы, ещё не простившие Скваре бездарно изведённый горбыль, мало не прогнали их с Лыкашом прямо с порога. Однако взмокшие мальчишки закатили внутрь толстый – как допёрли! – еловый кряжик и давай сразу требовать косарь да теслички. Глаза у обоих горели. Останавливало только то, что на разрубе дерево блестело морозом.

– Вон тут крыло! – увлечённо показывали они древоделам. – А тут второе! А из суворины головка глядит!..

Задолго до Беды, ещё когда под солнышком вызревали шишки, полные смолистых семян, летняя гроза снесла ёлке вершину. Пошла в рост боковая ветка, кругом засохшего отломыша образовался наплыв… если правильно повернуть – в самом деле похожий на птицу, простёршую крылья.

– Что ладить-то собрались? – спросил старик.

– Чашу, – сказал Сквара. – Ради Дрозда.

– Братину, – сказал Лыкаш. – Большую, на всех.

– Чтобы Дрозд с нами пировал.

– И всякий, кто за стол больше не сядет…

Подручный старика наблюдал за ними с насмешкой:

– А то собирался кто вас сажать за почестный стол!

Лыкаш посмотрел на Сквару, ожидая, чтобы тот высунул язвецо, но Сквара как не услышал. Дикомыт всё смотрел на птицу, сокрытую в дереве.

– Дедушка, – попросил он внезапно, – дай коловёрт!

– На что? – удивился старик. – Тут клюкарзой надобно, сверлом-то куда?

Сквара подхватил обрезок доски:

– Я тростника искал на кугиклы… А дай испытаю, если колена в дереве высверлить, будут ли петь?

– Дудки сверлёные поют же, – сказал молодой.

Дед с сомнением покосился, собрал в кулак бороду:

– Тебе господин источник правда разрешил или врёшь всё?

Сквара заулыбался:

– А ты его спроси, коли не веришь.

– Знаю я тебя, шивергу, – заворчал дед. – Волю дай, вместо дела бубен и гусли верстать примешься…

Лыкаш засмеялся:

– Ещё как примется! И тоже небось навыворот сладит, а не правски, как от людей повелось!

Сквара нетерпеливо схватил коловёрт, стал примериваться к обрубку доски.

– На гусли, – вздохнул молодой, – я бы в Мытной башне доброго дерева поискал. Там, говорят, сокровищница, в которой…

– Цыц! – осадил старик.

В ремесленную, привлечённый громкими голосами, заглянул Хотён. Ничего занятного не увидел, побежал дальше.

Сквара довершил первую сверловину, выколотил деревяшку, стал в неё дуть. Вместо дрожащего перелива наружу полетела труха.

– Лучше до конца пробивай, заткнёшь потом, – весело посоветовал молодой древодел. – Сверлом всё равно сразу не угадаешь, да и лощить будет труднее.

Лыкаш поворачивал кряжик, обдумывая, как лёгкие деревянные крылья однажды вспорхнут на торжественный стол в большом зале Пятери, а кругом сядут нынешние новые ложки. Сквара в его мечтах был источником, на смену Ветру. Сам Лыкаш – державцем, как нынче господин Инберн. А ещё Пороша с Бухаркой, Ознобиша, Хотён… Каждое пёрышко резцом обласкать, да хорошо бы вызолотить по краям… Позолота потом сотрётся от времени, превратится в таинственный и тонкий узор…

Дверь, прикрытая от сквозняков, распахнулась резким толчком. Внутрь шагнул один из старших учеников, Беримёд.

Эти парни обращали внимание на новых ложек в основном тогда, когда нужно было раздавать подзатыльники. Вот и теперь Беримёд вошёл с таким видом, будто собирался всех отправить прямо к Владычице. Он и действовал, словно к врагам в дом вломившись. Мигом выдернул у Сквары деревяшку, бросил её на еловый кряжик… деревянные крылья, так и не выпростанные из-под коры, полетели на стороны, разлучённые ударом разрубистого топора.

Лыкаш опрокинулся с чурбаком, на котором сидел. Сквара внёс Беримёда в стену, и это была уже не потешная возня около ямы. Старший ученик досадливо крякнул, думая отшвырнуть сопляка легко, как привык, но почему-то не вышло. Скрипнул верстак, по каменному полу зазвенели подпилки и долотца, молодой древодел опасливо подхватил с жаровенки ковшик горячего клея. Воробыш поспешно выскочил вон, за дверью налетел на Хотёна, выправился, бросился дальше, увидел за углом медленно шедшего Ознобишу.

– Учитель где? А Лихаря видел?..

Ознобиша молча вытянул руку. Он стоял померкший, волосы прилипли на лбу, но Лыкашу было некогда замечать.

Когда Воробыш догнал стеня и вернулся в ремесленную, старших было там уже трое. Сквара не поспевал от них отбиваться, древоделы горестно прижимались в углу. По хоромине, среди любезного ремесленного порядка, точно смерч разгулялся.

Лыкасик снова исчез, сообразив, что Сквару, пожалуй, ещё и от стеня придётся оборонять.

Лихарь не стал проверять, послушают ли его слова. Оплёл кого в лоб, кого в ухо, кого по сусалам. Опёнок, разбитый в юшку, жался к стене. Он почему-то ещё стоял.

– От лени распухли! – рявкнул стень на своих. – Сколько вас, безделюг, на одного дикомыта потребно?

Беримёд, тоже вытиравший красные сопли, отозвался с хмурой дерзостью:

– Каждого бы учитель так холил…

– Опять всех собрал, – сказал с порога Ветер.

Рядом с ним стоял Инберн и досадливо качал головой, оглядывая разгром. Источник тоже огляделся, спросил:

– Чего не поделили?

Беримёд ткнул пальцем:

– Он гусли и бубен сделать хотел. В драку за них полез!

– Лжа, – обиделся Сквара. – Мы чашу делали!

Лыкаш хотел подтвердить, но язык вдруг примёрз к нёбу. Ветер посмотрел на древоделов. Те разом опустили глаза.

– Вон отсюда, – сказал Ветер ябедникам и подошёл к Скваре. – А ты…

Дикомыт разжал кулаки, шмыгнул носом:

– Учитель, воля твоя… мне в холодницу?

– Владычица, дай терпенья! – вздохнул Ветер. Оглянулся на дверь, где переминался едва ли не весь мальчишеский народец. Спросил вдруг: – Нож у тебя?

Сквара с готовностью завернул рукав, показывая берестяные ножны. Ребятня отозвалась ропотом. Про подарок знали не все.

– А в ход не пустил, – сказал Ветер.

Сквара покраснел, переступил с ноги на ногу, опустил голову:

– Так свои вроде… в едином дыму… в одном хлебе…

– Молодец, – кивнул источник. Махнул новым ложкам, чтобы входили, сел на верстак. – Прибирайтесь давайте, смотреть срам. А чтобы не скучно было, вот что послушайте. Жил-был человек, и заболела однажды у него мать… Стало ей на белом свете невмоготу, а сын всё ходит за ней, дурень, всё муки её беспросветные длит…

На удачу мальчишкам, мыльня, устроенная при одном из тёплых ключей, была совсем рядом. Ребята живо натаскали воды, стали мыть заляпанный пол.

– Узнала про то Владычица, – продолжал Ветер. – Смилосердствовалась, отправила за несчастной матерью Смерть. Только человек схитрил: гусли взял, давай играть-веселиться. Глупая Смерть послушала и вернулась, стала каяться Справедливой. Не в тот дом, мол, послали её. Нету под кровом горя, нету болезни…

Сквара, ползая с тряпкой, невольно вспомнил Кербогу. Котляр баял складно, но… всё-таки не как скоморох. Парень изловчился незаметно посмотреть на учителя. Ветер сидел сгорбившись, грустно разглядывал свои руки.

– Тогда Владычица пошла сама, – продолжал он. – И уж Её-то человеку обмануть, конечно, не удалось. Под Её взглядом гусли вспыхнули и сгорели. Всё же дерзкий человек стоял до последнего. Он схватил с дерева лист, сделал дудку, начал свистеть, являя веселье…

Сквара сразу подумал, что за атю с мамой, за бабушку или Светела он не только лист бы свернул – сам вывернулся изнанкой наружу. Ветер вздохнул.

Он молчал так долго, что Сквара отважился подать голос:

– Учитель, воля твоя… Ты ведь у меня кугиклы не отобрал?

Ветер поднял голову:

– Не перебивай, дикомыт, не то я стану думать, будто у вас на Коновом Вене детей вовсе не учат вежество соблюдать… Больную женщину Владычица, конечно, забрала, ибо той поистине довольно было страдать… В наказание за лукавство Она воспретила людям гусельную игру. Однако человек показался Ей смелым… хотя и неразумным. Поэтому если Она временами слышит звуки дудок или кугиклов, то милосердно прощает людям их слабодушие… Что опять уставился, дикомыт?

Сквара смущённо опустил голову:

– Учитель… почему слабодушие?

Ветер усмехнулся:

– Ты, дурак, мать любил?

Сквара чуть не ответил «А я и сейчас люблю», но лишь молча кивнул.

– Когда она тебя полотенцем охаживала, ты неужто смеялся и дерзословил?

Сквара молча нахмурился.

– А мы, провинившиеся столь тяжко, что Владычица нас покарала Бедой… Мы, стало быть, поём, пляшем да слушаем скоморохов, – продолжал Ветер. – Когда наконец покаемся, оставим Мать обижать?

– Учитель, – тихо и робко проговорил Ознобиша, едва ли не впервые обратившись к источнику. – Мы же… мы шутим и смеёмся временами… а ты нас не ругаешь…

О том, что Ветер сам, бывало, смеялся, сирота упомянуть не посмел.

– Не ругаю, – кивнул котляр. Зорко посмотрел на Ознобишу. – Я тоже порой недолжным радостям предаюсь, ибо я слаб. Я всего лишь воин. Правы перед Владычицей только святые жрецы, благочестные ревнители наши… А с вас, ребятни, что взять?.. Я от вас и не требую безгрешного поведения. Долог путь к правде, я видеть хочу, как вы первый шаг делаете. А вы, сколь я ни бейся, по сторонам всё шарахаетесь.

Ученики переглянулись, приподняли верстак вместе с сидевшим на нём Ветром, поставили на прежнее место.

Источник вдруг вскинул голову, посмотрел на ребят хитро и весело.

– Велика премудрость Владычицы, – сказал он. – Порно же состоялась наша беседа! Невдолге я жду приезда… нет, не скомороха, конечно. Просто гудилы. Отменно даровитого, впрочем. Он вас наставлять будет.

Мальчишки притихли, стали переглядываться. Иные недоумённо раскрыли рты. Сквара засветился было, но тут же свёл брови: в чём подвох?

– Учитель… воля твоя, – первым подал голос смелый Хотён. – Ведь он… Ты сам сказал… Воспретила…

Ветер улыбнулся:

– Я также сказал, что мы воины, а не святые жрецы. Наши орудья могут потребовать малого греха ради того, чтобы остановить грех больший… Вижу, Зяблик, ты уже догадался. Я прав?

– Ну… то есть я… учитель, воля твоя, – робко проговорил Ознобиша. – Я лишь подумал, что люди… не чтущие заповедей Владычицы… сами гудильщика всюду позовут. Куда иначе не войдёшь ни силком, ни любком…

Ветер наградил его оценивающим взглядом.

– А по рукам не признают? – усомнился Хотён.

Все посмотрели на свои руки. От воинского труждения, от постоянных ударов почти у каждого запястья стали заметно широкими, на локотницах разрослись мышцы.

– Притаить можно что угодно, – отмахнулся Ветер. – Заставить, чтобы не вглядывались.

Бухарка наморщил лоб:

– Как заставить, учитель?

Глаза источника лукаво блеснули.

– Кому догадка пришла?

Ознобиша на всякий случай придвинулся к Скваре. Потупился, бормотнул:

– А сделать, чтобы смотреть было противно…

Засмеялись почти все, кроме Ветра.

– То-то, – сказал он. – Вижу, начинаете мозговать! – И докончил: – Подобных игрецов мы называем попущениками, ибо Владычица милостиво попускает им ради нас. Я хочу, чтобы с новым наставником вы были почтительны и послушны. Таких у нас мало, а живётся им и кроме вашего озорства нелегко.

Назидание

Сквара безнадёжно сбился со счёта. Всякий раз, когда ему казалось, что стрела должна была оказаться последней, у старших находилась ещё одна. А потом и ещё…

На снежный городок посреди лесной расчистки падали ранние сумерки. Сквара, затянутый в плотный войлочный, обшитый кожей лузáн, метался от стойкá к стойкý, пытался приблизиться к стрельцам. Получалось плохо. Беримёд – из тех, кто в брошенный снежок попадает. Лузан против такого не оборона. Беримёд в броню мишенит из милости: захочет, влепит на выбор хоть в глаз, хоть в паховину, поди увернись. Белозуб тоже когда-то был отменным стрелком. Теперь он водил головой, привыкал целиться одним глазом. По мнению Сквары, это делало его ещё страшнее. Учитель предупредил: сегодня иные стрелы могут быть боевыми. А что хуже боевых стрел, летящих как попало?..

Они снова загнали его за обледенелую стенку. Спасаясь, Сквара кубарем нырнул под защиту промороженных глыб. Одну стрелу он услышал. Пропев совсем рядом, она до половины ушла в твердокаменный снег. Без железка на комлике так не воткнулась бы. Вторую, тупую томарку, Сквара почувствовал. Ох почувствовал!.. Ребро гадко хрустнуло: костяной напёрсток наконечника уклюнул сбоку, где не прикрывал тела лузан. Это Беримёд поймал на лету, издёвочно сбил кувырок. Сквара прокатился брошенной куклой, кое-как собрал руки-ноги, едва не заплакал от обиды и злости.

А ведь луки у них сегодня были послабей боевых…

– Хватит, – долетел голос Ветра.

Учитель кутался в шубу, сидя на саночках у начала поляны. Ну почему он всегда останавливал урок, как только Сквара снег готов был грызть от досады – и почти наверняка знал, как дальше не оплошать?..

– Вылезай, иглище, – весело окликнул Беримёд. – Никто больше не тронет!

Белозуб, как и надлежало опалённому, промолчал. Зато Ветер добавил:

– Стрелы соберёшь, пока совсем не стемнело.

Тогда Сквара поверил, что урок вправду кончен. Сцепил зубы, отнял от бока ладонь, высунулся из-за стенки.

Двое стрельцов тотчас вскинули луки. Наградой мгновенно исчезнувшему дикомыту был смех: оба уже сняли тетивы. Сквара подобрал томарку-обидчицу, вылез вновь, стал бережно вытягивать боевую, застрявшую в стенке. Работа предстояла долгая и суетная, пока впрямь не стемнело.

Старшие ученики подошли помочь.

– По мамкиным шлепкам парнюга соскучился, – обращаясь к товарищу, жалостливо предположил Беримёд. – Весь день гузно подставлял.

– Они, дикомыты, чуть что – в пень встают, – поддакнул опалённый. – Ни от стрелы уйти не могут… ни от ножа.

Сквара дёрнулся, перед глазами метнулись белые звёзды. Рука Жога, пригвождённая летучим ножом… За такое казалось мало убить, кулаки сжались сами… Язык поспел быстрей кулаков:

– Шёл за злато я на драку, приволок с цепи собаку!

Ляпнул и сам ужаснулся безлепию, вроде вышло, что храбреца Космохвоста приравнял к негодному псу. Однако детин проняло. Оба оставили искать стрелы, нехорошо выпрямились.

– Эй! – окликнул Ветер. – Вы двое! Раз так, бегите-ка домой, пусть сам своё нерадение собирает!

Беримёд с Белозубом тяжело выдохнули, повернулись, отошли. Сквара задумался, о каком нерадении речь, его вроде не ловить отряжали, но скоро забыл. Ветер трижды посылал его почти ощупью обшаривать пустой городок. Опёнок не мог с уверенностью ответить, сколько всего стрел в него выпустили.

– Другой раз крепче будешь считать, – посмеялся котляр.

– Учитель, воля твоя… зачем?

Ветер положил ногу на ногу:

– Андархский тул вмещает тридцать стрел. Начнёшь выманивать врага, тягаться с ним… Сочтёшь, сколько у него в колчане осталось.

– Может, – спросил Сквара, – я того вражину лучше в лоб камнем убью?

– А если в руку заразили уже?

– А я левой, – обрадовался дикомыт.

Ветер засмеялся:

– Дурак ты ещё… Впрягайся давай.

Сквара возложил на себя алык, чувствуя, как жалуются грудина и рёбра. К стрельцам он так и не подскочил, зато с утра наверняка будет не вздохнуть. И когда уже у него начнёт хоть что-нибудь получаться?..

Пока он вытаскивал санки с поляны, Ветер сказал:

– Ты сегодня должен был уразуметь кое-что.

Сквара упорно переставлял валенки с подвязанными шипами.

– Если… если как стрелы честь…

Говорить приходилось очень мерно и медленно, иначе перед глазами начинали плавать круги. Сквара уже достаточно знался с котляром, чтобы понимать: речь шла про другое. Стыд и срам, ему было всё равно. Лишь бы доплестись в крепость, снести одёжки в сушильню да самому без памяти упасть на топчан. Однако Ветер любил, чтобы ему отзывались, вот он и отзывался.

– Дурак ты, – повторил учитель. – Это на поверхности плавает. Вспомни лучше, как после озадорились.

Тут всё было понятно.

– Слово… что стрела, – прохрипел Сквара.

– Когда уже начнёшь толк разуметь? – вздохнул Ветер. – На Беримёдовы речи ты ухом не повёл. А когда Белозуб нож помянул…

Сквара промолчал. Сугробы справа и слева были высотой по плечо, сани тыкались в них передком, застревали навеки – не вытащишь. В груди жгло, дышать в полную силу не моглось.

– Белозуб тебя за болячку схватил, – беспощадно продолжал Ветер. – А ты – его. Что это значит?

Сквара с трудом выдавил:

– Ну… до ножовщины не дошло ведь…

– Владычица, дай терпенья, – пробормотал Ветер и замолчал.

Сквара безразлично наметил себе в потёмках очередное дерево. Дойти до него… а там поглядим. Учитель на санках молчал ещё десяток шагов, затем смилостивился:

– Это значит, балбешка, у каждого есть за что ухватить. Напирает на тебя великанище: шея – во, руки – грабли…

Сквара представил. Ёлки в снегу, смутно качавшиеся по сторонам, превратились в полчища недругов.

– Но на руках пальцы есть, – продолжал Ветер. – И уж один палец ты как-нибудь да согнёшь. Особенно если знаешь, что он его сломал накануне. Чтобы врага погубить, бóльшего обычно не надо… А ещё ты подпоил в харчевне оруженосца и выведал, где у господина дырка в доспехе. Постиг, дикомыт?

Тропа шла вниз, Сквара пяткой придерживал санки, норовившие наскочить ему на ноги.

– Ты – тайный воин Мораны, – негромко говорил Ветер. – Сшибки за достой больше не про тебя. Тебе думать лишь о чести Царицы. Ей же слава, когда мы умом бьёмся, не оружием. Было дело…

Скваре нравились байки учителя. С ними холостые назидания становились ощутимыми, наполнялись плотью и смыслом. Он хотел оглянуться, но зря сделал это. Рёбра под лузаном свело так, что Опёнок не кончил движения.

– Я тогда молодой был, – рассказывал Ветер. – Только Чёрную Пятерь обживал после Беды. Притаился коробейником, бегу себе по дороге… кому гребешок продам, кому наручень стеклянный девку порадовать, а больше вести нёс, конечно, люди тогда до свежей вести жадные были. Пустили меня в один двор на ночлег… – И неожиданно спросил: – У вас в Правобережье снохачи ведутся?

Сквара ответил стыдливо, неохотно:

– У нас таких, как прознáют, с большины гонят и на вече не слушают. Не их это дело, советы добрым людям давать.

Собрался было добавить: «А ещё на купилище со знáтым снохачом не всякий торгует», но дыхания не хватило.

Ветер кивнул:

– Тот свёкор ох лют был до невестки. Сам сед, а она… едва кукол оставила. Слышу – плачет в морозном амбаре, думаю, кто из шалости запер, чуть тёплая мне на руки выпала… а в дом не идёт. – Котляр помолчал, кашлянул, пояснил: – Неуступная, значит. А мужу – одиннадцать годков, на то батюшка и женил. Стал я смекать…

Тут уж Сквара забыл про боль, оглянулся, подсказал:

– Как сквернавца на русь вывести?

– В тех местах выводи не выводи, – махнул рукой Ветер. – Всё равно на молодёнку и свалят. Я к другому… Орудье мне твердит: не твоя печаль, тебе ради Владычицы дальше идти. Душа плачет: любодеям Правосудная ещё отпустит вину, а вот сильничать не велела. Ты, дикомыт, что стал делать бы?

– Я бы… – горячо взялся Сквара.

Однако замолчал, не продолжив. Ноги переломать большаку? Так с тем уйдёшь, а невестку снова обвиноватят. Да ещё работника не станет в избе. С собой взять бездольную то ли бабоньку, то ли девчушку? В прежний дом родительский отвести, где семьяне только порадовались – одна с хлеба долой?..

Ветер подождал, пока ученик с натугой одолеет изволок.

– Я там денёк лишнего задержался, – сказал он затем. – Домовладыка этот похаживал ко вдовушке-гулёнушке за лесок, пивка испить. И всякий раз подспудно боялся, что заблудится во хмелю, назад не воротится. Чего только не вызнаешь, если с людьми умеючи толковать.

Сквара представил дремучую чащу, а в ней коварный кипун, истончивший лёд на болоте. Лютый мороз и пьяного непотребника, храпящего у края поляны. А из темноты – огоньки хищных глаз!

Ветер усмехнулся в бороду:

– Потом я дальше побежал, а у большака самый худший страх взял да вдруг сбылся. Лешего не почтил, другое ли, почём теперь знать… Всю ночь в трёх соснах путался, по собственной лыжни́це выйти не мог… Тогда только спасся, когда вслух себя обрёк от невестки отлезть. Лишь после этого батюшка Вольный из лесу домой выпустил.

Сквара даже остановился, лицо так и горело.

– И… как она теперь? Молодёнушка?

Ветер пожал плечами:

– Теперь уж не молодёнушка, а баба матёрая. Я краем уха слышал потом, свекровка её в заднюю избу отселила, радёшенька, что на старого управа нашлась. Живёт с тех пор, вроде бы и дети пошли… Что умом объял, дикомыт?

Сквара знай сопел, вкладываясь в упряжь. Мысли трудно возвращались из тридевятого царства, где тайные воины Мораны творили на земле справедливость. Творили просто потому, что волчий зуб и лисий хвост имели для этого. А он, глупый, ничегошеньки покамест не приобрёл. Только это было и ясно.

Мольба

Гудила-попущеник прозывался Галухой. Он был невысокого роста, коротконогий и толстый. Из-под нахлобученной шапки густой волной выбивались волосы, кудрявые, тёмного старинного золота. Войдя во двор, он едва посмотрел на сбежавшихся мальчишек. Совсем спрятал нос в воротник, хотя внутри зеленца в тот день было тепло. Пошёл за Беримёдом в отведённую для него хоромину. Только мелькнули из-под широкого охабня штаны в красную да жёлтую полосу. Яркие, нарядные, почти скоморошьи. Ученикам в награду за любопытство досталось вынимать из саней большой запертый короб. Против ожидания – совсем не тяжёлый. Очень доброго дела, пёстрый, как штаны самого гудилы, и… такой же потасканный. Когда им задевали за дверные углы и ступени винтовой лестницы, внутри глухо брякало и звенело. Ребята рассудили, что там хранились орудия «малого греха, потребного, чтобы остановить грех больший».

Ещё было замечено: встречать попущеника никто из волостелей не вышёл. Ветер, Лихарь и державец Инберн просто занимались своими делами, как будто в крепости вовсе не появлялся заезжень. Подавно такой, о котором у Ветра с учениками вышел недавно столь удивительный разговор.

– Всё оттого, что он будет нас учить заповедным искусствам, – предположил Воробыш. – Никто мараться не хочет!

Хотён перебил:

– Твой державец, может, и не хочет, а господин стень вовсе ничего не боится.

Сквара про себя полагал, что Ветер боялся греховности ещё меньше, чем Лихарь. Однако в спор не полез. Ознобиша тоже смолчал.

– Смутность какая-то, – уже наедине сказал сирота побратиму. – Игрец вроде, потешник… Когда игрецы, веселью быть дóлжно… А этот – будто самому завтра на смертные сани садиться и нас на одринах загодя видит!

Сквара ответил:

– Дома на похоронах воют сперва, как без этого. А после всё равно веселятся, чтобы избыть смерть. Мужья жён обнимают…

– У нас тоже, – вздохнул меньшой Зяблик.

Он давно обрёкся честь честью исполнить по семьянам погребальный чин, но к исполнению слова пока не очень приблизился.

Сквара задумался. Передёрнул плечами:

– Сказал же учитель, доля у попущеника нелёгкая.

– Ага, – фыркнул Ознобиша. – И мы, похоже, в том виноваты.

Сквара засмеялся.

На другой день после заутренней выти младшим велели остаться в трапезной. Кликнули двоих добровольников – принести Галухину скрыню. Сквара сразу вскочил, ему не терпелось увидеть игровые орудия и спробовать каждое. Почти одновременно с ним поднялся Хотён. Петь гнездарь не очень любил, но уступать дикомыту даже в малости не желал.

Когда они доставили короб, Галуха без предисловных речей отомкнул крышку, начал доставать гудебные снасти, называя в очередь каждую.

– Вот варган, иначе зубанка… – в руке попущеника мелькнул гнутый пруток с тонким язычком посередине. – Он удобен своей малостью, помещается даже в поясной кошель, его трудно сломать. Вы, без сомнения, видели подобные в своём родном дикоземье, но вряд ли умеете исполнить хотя бы вот это…

Он оскалился, прижал железку к зубам и загудел, двигая щеками, дёргая стальной язычок. Раздалась знакомая голосница хвалы, под которую они все вместе хаживали на угодия. Галуха, впрочем, прервал напев, едва обозначив.

– Вы должны с лёгкостью играть простые песни, любимые в той части страны, где доведётся служить. Равно как и сопровождать всё, что вам напоют… Иди сюда! Ты!

Сквара дёрнулся было с места, но пухлый палец указывал на Ознобишу. Сирота затравленно стрельнул глазами по сторонам, вцепился в столешницу. Ну не было у него ни слуха, ни голоса, ни тяги песнями развлекаться.

– А можно я? – спросил Сквара.

Попущеник обратил на него сумрачный взгляд:

– Я не должен ничего объяснять каждому увальню, но, похоже, иначе от тебя не отделаться. Когда перед едой все пели хвалу, вы двое открывали рты вхолостую. Значит, вы бездари с ослиными глотками, оскорбляющие согласие певчих. Только один робкий, а другой наглый. Если ты, наглый, ещё раз вперёд позволения отлепишь язык от гортани, далее будешь слушать меня, стоя на коленях в углу. А ты, робкий, выходи сюда и играй.

Наставники бывали снисходительны к неудачам, но отказов попробовать не спускали. И у канатов, и в грамоте, и в любом ином деле. Ознобиша кое-как выбрался из-за стола, взял варган, сунул ко рту. Обречённо задребезжал. Ребята стали смеяться. Даже Скваре понадобилось усилие, чтобы не сморщиться. Ознобиша мучительно покраснел, но варгана не отнял.

Галуха скривился, замахал руками: довольно.

– Я нарочно выбрал среди вас самого неспособного, – сказал он. – Добрым потешником этому юнцу не стать никогда, но и он при нужде должен взять в руки любой гудебный сосуд. Порадовать мирян, дабы завоевать их доверие. – Кивнул Ознобише. – Ступай на место, да забирай с собой своё толстое ухо, пока наши тонкие вконец не увяли. А вы дальше внимайте, бестолочи. – Он вытащил из сундука обвислый пузырь с торчащими из него костяными трубками. – Вот шувыра, боевая дуделка некоторых диких племён. Её любят слушать на свадьбах…

Пробовать шувыру досталось Пороше. Пузырь, ладно певший под Галухиным локтем, вырывался, ржал и визжал, едва узнаваемо следуя голоснице. Однако на скамью Пороша вернулся победителем.

– Тебя вряд ли позовут играть для царевичей, но, при должном старании, с деревенского праздника в тычки не погонят, – разворачивая очередную снасть, сдержанно похвалил Галуха. – А вот двоенка, или двуствольная цевница, если по-вашему. Умелый скоморох способен извлекать из левой дудки один голос песни, из правой – другой. С вас будет довольно, если сумеете хотя бы заставить их звучать без раздора. Иди-ка сюда…

Голос попущеника шуршал, словно берёста с валежины, угодившей под снег ещё до Беды. Галуха, кажется, был наделён даром претворять в скуку даже самое искрящееся и влекущее. Сквара опустил подбородок на кулаки. Ночью он стоял в дозоре, теперь его мягкой тяжестью накрывала сонливость. Не спасало даже жгучее изначальное предвкушение. Сквара незаметно стал мять пальцами ушную раковину – сильно, до боли. Им объясняли, это был неплохой способ отрезвить пьяницу. Может, и сон как-нибудь сгонит?.. Галуха продолжал говорить, всё так же однозвучно, скупо. И волосы у него были сделаны из той же берёсты. Сухие, ненастоящие. Они по плечам-то двигались, как клеем намазанные – всей волной сразу… А вот руки не врали. Сквара это заметил, потому что Ветер уже научил его видеть и толковать тонкие движения тела. Галухины руки бережно поднимали каждую снасть, ласкали, пробуждали к звучанию, глаголали тоскливо и скорбно, как о несбыточной, неворотимо погибшей любви… Сквара не заметил, как закрылись глаза.

Ознобиша ткнул его локтем, но затрещина Беримёда обрушилась стремительно и нещадно. Ошалело вскочив, Сквара увидел рядом с попущеником подошедшего Ветра. Галуха смотрел раздражённо и зло, держа в одной руке маленький гудок, в другой – лучок от него.

– Этому сыну неразумия я уже подумывал дать имя, но он снова ищет пределы моего терпения, – сказал Ветер. – Видно, даже я не сумел научить его мало-мальскому уважению… В холодницу!

Сквара привычно взмолился:

– Учитель, воля твоя, а можно…

Но на сей раз источник, похоже, был в самом деле сердит. Скваре не удалось выпросить с собой самой завалящей снастишки, какой-нибудь пыжатки, чтобы повозиться с ней взаперти. Или даже скучнейшей из книг, вроде «Росписи болотным травам северных украин Андархайны», которая, на его взгляд, сама была уже наказанием…

Ветер лишь недобро нахмурился, повторил:

– В холодницу!

Сквара свесил голову, поплёлся, горестно оглядываясь, к выходу из трапезной. Его братейко внимательно смотрел на котляра, вспоминал домашнюю жизнь. Мама, бывало, наказывала безобразников, иной раз бралась даже за хворостину… но уж и добавлять не было позволено никому. Ни деду с бабкой, ни даже отцу. Вот, значит, как вёл себя учитель с попущеником. Как с наказанным. Коему Скварино неуважение явилось вроде придачи.

А Ветер докончил, не глядя на Ознобишу:

– Кто у дымохода вертеться начнёт – обоих на ошейники примкну и не посчитаюсь, что недоросли… Продолжай, наставник Галуха.

– Вот снасть, именуемая уд… – догнал Сквару возле двери голос заезженца.

Такое название взывало к самым смешным толкованиям, но в трапезной никто не посмел даже хихикнуть. Сквара оглянулся. Попущеник держал на ладонях облый короб, увенчанный длинной, круто изломанной шейкой.

– Снасть сия весьма нелюбезна Владычице, почти в той же мере, что гусли…

Опёнок замешкался возле порога, надеясь услышать, как же поют эти длинные блестящие струны-сутуги… но натолкнулся на пустой взгляд Ветра – и мигом закрыл дверь с той стороны. Самое обидное, вся сонливость с него успела слететь, только поди теперь кому докажи.


Заточение, пусть и строгое, в этот раз оказалось для Сквары недолгим. Из очажной пасти ничего так и не выпало, зато ходить двором вплоть окошка холодницы не было воспрещено. Сквара пел очень тихо, однако довольно скоро мальчишки стали смеяться, а спустя некоторое время Беримёд расслышал слова:

Веселил честной народ,

Был глумцом и ощеулом…

Я теперь уже не тот –

Стал попущеником снулым!

Когда старший ученик спустился в подвал, Сквара сидел под стеной. За неимением монетки гонял по костяшкам плоский маленький камешек.

– Пошли! – сказал Беримёд.

Дикомыт поднял голову:

– Куда ещё?

– А зубов не многовато во рту? – рассердился старший. – Можно и поубавить!

Он ходил под Лихарем и многое от него перенял.

– Валяй, – не отрываясь от игры, кивнул дикомыт. – Поубавь.

Камешек вертелся, плясал, вставал на ребро, подскакивал, пропадал.

Беримёд вскипел про себя, однако сразу решил, что прямо сейчас всё равно не рука учить наглеца. Он сказал:

– Учитель зовёт.

Ветер сидел в малой трапезной, которую отвели Галухе для отдельных занятий с учениками. Сквара низко поклонился, стал ждать выволочки. Учитель кивнул ему на попущеника. Тот, облачённый в засаленную андархскую вышиванку, стоял гневный и красный, словно Сквара опять что-то проспал. Опёнку сделалось совестно.

– Прости, господин…

Галуха спросил вдруг:

– Снулый-то почему?

«А потому, что сам на ходу спишь и нас усыпляешь». Сквара опустил глаза:

– Прости, господин…

Галуха зашипел сквозь зубы. На столе перед ним были разложены едва ли не все орудия, показанные на общем уроке.

– Выбери что-нибудь, зазорник.

Сквара оглядел стол, не увидел ничего похожего на любимые кугиклы и без колебания потянулся к андархским гуслям. Они были широкие, о пятнадцати струнах, непривычной работы… Сквара видел похожие у немого скомороха, дедушки Гудима. Им со Светелом очень хотелось тогда подержать гусли в руках, примериться к звучанию струн. Ан не пришлось.

– Я предупреждал тебя, каков будет его выбор, – сказал Ветер и со вздохом поднялся. – Ладно, пойду. Теперь вы столкуетесь.

Галуха явно придерживался иного мнения, но смолчал.

Сквара гладил пальцами тонко выдолбленную кленовую доску, тихонько пощипывал струны, пробовал по две, по три вместе. Торопился, пока снова не отняли.

– Играл на таких прежде? – мрачно осведомился попущеник.

– Не, господин.

– А взял почему?

– Так забавные. У нас… Господин, а тут под нижней палубкой щель дышит! Позволь, зачиню? У древоделов клей рыбий…

Галуха выдернул у него гусли:

– Косорукий мальчишка! Тебе козлиную шкуру на пялах только тянуть, по обычаю дикарей!

«Слышал бы ты, как разговаривал бубен деда Игорки. Люди с ним советоваться приходили…» Сквара отвернулся, зевнул.

Попущеник всплеснул руками:

– Да ты ещё наглей, чем я думал!

– Господин, – сказал Сквара. – Можно, я лучше обратно в холодницу пойду?

– Что?..

– Так ты всё равно учить не учишь и самому попробовать не даёшь.

«А про то, какой я негодник, мне и без тебя каждый день учитель рассказывает…»

Галуха пуще прежнего налился краской. Тугие кудри снова мотнулись ворохом безжизненных завитков.

– Ну и пошёл вон!

Сквара двинулся вон, сперва гордо и быстро, потом замедлил шаги. Мысль, что учителю, приказавшему им столковаться, выйдет обида, тяготила резвые ноги. Опёнок почти надумал вернуться, повиниться, когда попущеник свирепо окликнул:

– А ну поди сюда, никчёмный!

Сквара с большим облегчением подошёл. Галуха держал гусли, как держит свою добычу ребёнок, что-то отвоевавший в детской распре и смутно укоряемый совестью.

– Щель, которую ты по своему невежеству собрался заклеить, на самом деле есть изыск, устроенный ради гудебных чудес. Ты одно правильное слово сказал: дышит. Вот, если твоё ухо способно уловить разницу…

Он не глядя, привычным движением заставил лёгкий снаряд издать звонкое и богатое созвучие. Быстро взялся за нижнюю поличку, стал попеременно прижимать и отпускать её. Звук действительно задышал, делаясь то задумчивым, то радостным и открытым.

– На. И не жалуйся потом, что не дали побренькать.

Сквара сел, поставил гусли, как надлежало, на колени ребром… Вновь попробовал струны, привыкая к их голосам… Пальцы побежали сами собой, воззвав давнишней припесней:

Брат за брата, встань с колен,

И не надо каменных стен…

Галуха из красного внезапно стал белым, как подпорченный сыр.

– Это что?..

Ему словно кулаком влепили под дых. Сквара поспешно заглушил струны, успев испугаться, что сейчас его выгонят вон уже окончательно.

– Это?.. Ну…

– Эту песню играет боговдохновенный Кербога. Где ты её подхватил?

Врать Сквара так и не наловчился. Он едва не начал рассказывать, как менял напев на слова и каково пришлось торговаться с плутом-скоморохом. Удержал его взгляд попущеника, отчаянный, какой-то больной.

– Ну… – повторил Опёнок. – Меня учитель забрал, когда мы на праздник приехали… А там потешники играли. Вот.

– А ещё чего ты у Кербоги набрался?

«Бог Грозы промолвил Богу Огня… Судьбы пишутся на скорбном листе…» Сквара потупился, пробурчал:

– Так когда это было. Три года с лишком. Я всего и не упомню.

Галуха словно заново учился дышать. Видно было, что теперь уже его распирало любопытство. Ненасытное и почему-то запретное. Сквара стал ждать расспросов, но попущеник молча прошёлся несколько раз из угла в угол.

– И… как он теперь? Кербога?

– Седой, – недоумевая про себя, сказал Сквара. – Маковка лысая. Топоры мечет ловко. С дедушкой Гудимом ездит, с дочкой Арелой…

Попущеник прошёлся ещё. Лицо помалу становилось обычного цвета.

– Говорят, ты в покаянной петь любишь.

«В покаянной?..»

– Ну… Люблю, господин…

– А известно тебе, что в одних её углах сказанное возле двери звучит громко, тогда как в других пропадает? Идём, покажу.

Сквара тоскливо оглянулся на разложенные гудебные снасти:

– Я думал, ты на всём учить будешь…

Маленький и толстый Галуха вдруг приосанился, даже повёл рукой, точно лицедей, вышедший на подвысь представлять величественного древнего царя.

– Тебе это не нужно. Ты любое орудие согласишь, если не с первой попытки, так со второй. Я тебя начаткам звукословия стану учить.

Сквара не удержался, вздохнул. Ну почему учитель считал первым долгом воина преодоление скуки?..

– И не вздыхай мне! – строго воздел палец попущеник. – Многие игрецы обходятся чуяньем, однако их постижению отмерен предел. Ты ведь не собираешься весь век дудеть и бренчать, не ведая смысла? Я тебе объясню, как рождаются звуковые дрожанья и какие законы управляют их переносом… Хочешь знать, как устроить, чтобы шёпот был услышан за сотню шагов и только тем человеком, которому предназначен? Хочешь знать, как двоим переговариваться в большом зале, стоя у разных стен и не боясь быть подслушанными? За мной!


Полных две седмицы Сквара надоедал древоделам и чуть не перевёл у них в ремесленной весь клей, свивая из берёсты длинные трубы. Эти трубы они с попущеником таскали потом по всей крепости. Бывало и так, что Галуха поднимался в Торговую башню, а Сквара лез по Наклонной, забираясь даже выше тумана. Со стороны было похоже, что занимались они чем-то необыкновенно весёлым, но Ветер приглядывал за обоими с растущим неодобрением.

– Всё, – сказал он однажды. – Ты, ученик, поди забыл уже, как бегать на лыжах и прятаться от погони. Завтра я вас в лесной притон поведу. А тебе, Галуха, своей дорогой ехать пора.

Сквара так и сник, но ответ мог быть только один:

– Учитель, воля твоя…

Ветер заглянул в погасшие глаза парня, дал подзатыльник. Несильный, почти ласковый.

– Кое-чего ты ещё не в силах понять, поэтому доверься моему разумению. Я вижу, как влечёт тебя гудебное дело. Но если так дальше пойдёт, ты станешь в лучшем случае таким же горемыкой… попущеником снулым… а о худшем я и говорить не желаю.

Вечером Сквара долго искал Галуху, торопясь потолковать с ним напоследок, но заезжего наставника нигде не было видно. Сообразив, что толком проститься им уже не дадут, Сквара грустно потащился в опочивальный покой.

Там стоял такой хохот, что было слышно сквозь дверь. Сквара влез под одеяло, недовольно спросил:

– Чему радуемся?

– Лыкаш говорит, – начал рассказывать Ознобиша, – на поварне чёрная девка подслушала…

Пересуды слуг бывали вправду забавными. К тому же учеников всячески поощряли извлекать из них толк. Мало ли что сболтнут лихие уста, тайному воину Мораны всё впрок, всё может сгодиться. Однако сегодня Сквара мог лишь корить себя за то, как постыдно мало успел узнать от Галухи. Он перебил:

– Попущеник уезжает.

– Без тебя знаем! – отозвался Хотён. Изгнанный когда-то к самой двери, он заново отбил себе место посередине. – Тому и радуемся, а то от его сутужин пальцы болят!

Сквара огрызнулся:

– У тебя от ложки только не болят.

– Ну ещё кое от чего… – пискнул Ознобиша.

Хотён зло приподнялся:

– Ты о чём, недоносок?

– В носу любишь колупать, – самым невинным голосом проговорил Ознобиша. – А ты что подумал?

Вокруг снова захохотали.

Когда сарынь угомонилась, младший братейко уже на ухо передал Скваре Лыкашкину повесть. Оказывается, чёрная девка Надейка нечаянно застигла Галуху, спускавшегося в подвалы. При этом заезженец так озирался, что приспешница даже задумалась, не ищет ли тот кривого подступа к Инберновым драгоценным припасам. Поесть Галуха любил, это все видели. Однако попущеник свернул в сторону, где прежде помещались темницы.

Сквара нахмурился в темноте:

– Это туда, что ли, где мы двери меняли?

– Туда, туда. Ты дальше послушай!

А дальше было не очень понятно. Достигнув подземной невольки, Галуха поставил светильник и… стащил с головы не только шапку, но и поддельные кудри, обнажив плешь с чахлыми завитками по кругу. Вышло так смешно, что девка еле успела зажать себе рот. А толстяк ещё бухнулся на колени – и давай стукать лбом в каменный пол, повторяя: «Прости, Гедах! Прости, Кинвриг…»

– Кто?.. – спросил Сквара.

Ознобиша злорадно пояснил:

– Беримёд сказал, это ученики, которых Галуха допрежь нас уморил. Может, за то, что при всех с него чужие волосы норовили стянуть!

Он хотел развеселить друга, но Сквара смеяться так и не стал.

Вилы

Некогда здесь была живая деревня. Стоял большой общинный дом, где собирались красные девки для рукоделья и досветных бесед. Кругом возводили малые избы чьи-то женатые сыновья. Ладили хозяйственные ухожи, без которых дом – не дом, а на ровном месте волдырь: клети для добра и припасов, хлевы, амбары, погреба, пчельни…

Потом пристигла Беда. Деревне у речки, впадавшей в морской залив, не повезло. Море отступило, речка пересохла, залив стал мелководным озером, потом замёрз. Лопнувшая твердь растворилась бездонными пропастями вроде той, куда жители Чёрной Пятери сбрасывали поганое. А вот горячих ключей, чтобы жить кругом них зверю и человеку, земля произвести не расщедрилась. Россыпь небольших зеленцов зародилась верстах в двадцати, там, где раньше плескались солёные хляби. Туда-то люди перетащили сперва избы, потом и почти всё остальное. Вместо большой деревни сделались розные хутора, а так как строились поначалу на сваях, тёплые зеленцы стали звать не острожками, как в других местах, а затонами. Непогодьев затон, Неустроев затон…

На старом месте волей-неволей бросили погреба, потому что из земли их не вынешь. Да и хранить припасы в бочках, спущенных под лёд, оказалось удобней. И ещё покинули общинный дом, поскольку явился Ветер и попросил оставить его. Теперь источник время от времени приводил сюда младших учеников, которым начинал доверять. Прежние насельники не смели без нужды показываться на собственном городище. Оно принадлежало мораничам, и те, посмеиваясь над робкими хуторянами, дали своему владению новое имя: лесной притон.

Мелкая шушель живо натаскала дров, взялась отогревать промороженный дом. Ребята постарше осматривались вокруг, со знанием дела прикидывали, где расставить дозорных. Ветер потом, конечно, истолкует ошибки, заставив удивляться, как они столько всего не заметили и не учли, но когда-нибудь они действительно начнут всё решать сами, без подсказок учителя. Мальчишки словно заглядывали в будущее, когда следующий сбор новых ложек станет смотреть на них точно так же, как они сами нынче – на межеумков и старших. Великий почёт, который не живёт без хлопот!

Бухарка обнаружил пещерку в снегу, оказавшуюся входом под старый, но ещё прочный навес. Парень торопливо раскидал снег. В глубине виднелась низкая дверь, какие обычно устраивают в погребницах. Решив проверить, не найдётся ли внутри чего занятного, а если повезёт, то и съедомого, Бухарка кликнул Хотёна. Вдвоём у них как раз достало сил отвалить тяжёлую крышку.

– Скварка!.. – весело закричали они почти сразу. – Скварка, иди сюда!

Опёнок подошёл, но, понятно, не один. Сбежалась вся шайка, любопытная, вечно голодная.

Погреб был выстроен прежними хозяевами на совесть. Венцы брёвен уходили на порядочную глубину. Настоящий поруб, сухой и просторный. В былые времена здесь всё лето небось держался ледок. Теперь подземелье, кажется, улавливало далёкое тепло недр: иней внутри виднелся только под крышкой.

– Ну, погреб. Порожний, – принюхался Сквара. – И что?

– Ну ты башка осетровая!.. – хохоча, заорал Пороша. – Это ж холодница! Нарочно для тебя приготовлена!

Между прочим, лестницы в порубе не было. Только висела на стене погребницы верёвочная связь с деревянными грядками. Можно при нужде слезть на чистое песчаное дно, можно вылезти. Или, наоборот, спустить кого и оставить горевать в темноте.

Сквара заглянул вниз. Пожал плечами.

– За осетровой башкой, – сказал он, – я бы туда хоть сейчас. Даже без хлеба.

Мальчишки загалдели, обсуждая самое вкусное: кто за какое яство готов был бы в этой ямине высидеть ночь. Один вспомнил пирог с зайчатиной, другой – прощальный кисель, поставленный матерью из последней горсти овса, третий – лакомую кусню: крошёную лепёшку, залитую на сковороде утиными яйцами…

Из-за спины Сквары осторожно высунулся Ознобиша. Заглянул в непроглядную дыру и сразу отпрянул, ничего не сказав. В это подземелье он полез бы, только от верной смерти спасаясь. А так – ни за какие калачи. Может, там вправду когда-то хранили редьку, капусту и кадушки с квашеной репой, но теперь снизу отчётливо тянуло могилой. И как другие не чувствовали?..


Острожок у рыжего Недобоя был невеликий, но крепкий. Надёжный кипун грел его и поил, наполнял рыбные и птичьи пруды, холил оттепельные поляны, где паслись козы да оботуры. Семья у Недобоя тоже была правильная. Родители, жёнка, два сына, оба волосом точь-в-точь отец. Не всякий после Беды мог похвастать двумя выжившими сыновьями. Старшего, Лиску, Недобой в прошлую осень женил. Сперва хотел взять за него приспешную девку из крепости, Надейку. Позже передумал, но невесту всё равно сговорил правильную: тихую, работящую. Скоро появятся внуки, тоже наверняка рыжие. Всё как у людей!

Младшему сыну Недобоя было четырнадцать лет. Детское назвище он давно перерос, а взрослое заслужит хорошо если через годик-другой. Покамест парня звали Лутошкой: кости есть, значит, мясо как-нибудь нарастёт.

Вблизи Недобоева острожка тянулась дорога, по которой ездили туда и обратно мораничи, населившие Чёрную Пятерь. Этой дорогой на Лутошкиной памяти дважды проходили поезда котляров, собиравших долю крови Левобережья. То есть первый поезд ему запомнился смутно. Сам тогда ещё толком от титьки не оторвался. Тот день породил лишь неясную тревогу да ощущение мурашек по коже. Не то страх, не то зависть. Возле своего гнезда мораничи новых ложек не брали, к облегчению и одновременно большой досаде Лутошки.

Второй поезд он выбежал встречать загодя и видел всё. Напуганных подростков и гордых котляров, уже не помнивших, как несколько лет назад сами здесь же топтались. Видел страшную казнь отступника и после этого три ночи не спал. Стоило закрыть глаза – мерещился самострел в руках трясущегося мальчонки. Потом жуть как-то заволоклась, отсягнула, зато с новой силой приступила досада. У самого Лутошки жизнь впереди намечалась что ни есть правильная. Скоро Лиска наживёт деток, вздумает отделиться, как положено старшему. Сам выстроит избу, сам будет в ней жить. А Лутошке, меньшому, не доведётся даже место облюбовывать для нового дома. Ему – сидеть на корню, ему – гоить родительский двор. В котором батюшка с матушкой ещё много лет ни единого гвоздя без великого спросу вбить не дадут…

Так жили деды. Так, по старинам, надлежало блюсти себя и внукам с правнуками.


Лутошка орудовал вилами, сбрасывая в зелёный пруд загаженный мох из собачника.

Почему верная жизнь в отчем доме была вроде каши из водорослей, которую скупая хозяйка даже солью не сдобрит? А неверная, как у мораничей, забывших семью и хозяйство, глядела праздничным столом, накрытым для пира?.. У кого совета спросить? У отца?

Так отец известно что скажет. Ещё по уху съездит. Чтобы вовсе думать забыл, которая тропка в Чёрную Пятерь лесом ведёт.

Сорное крушьё быстро намокало, расползалось в воде. Пруд был зелёным только по названию. Водоросли в нём жили всякие разные. Красная першилка, чтобы сушить её и размалывать вместо перца. Водяной горох – длинные бурые стручки, жареными напоминавшие мясо. И вилóчки рыже-лиловых листьев, сходных с дубовыми: озёрная капуста, волокнистая и невкусная, но сытная, особенно если сквасить. Лутошка воткнул вилы в землю, задрал голову, долго смотрел, как смешивается с туманом хвост тёплого пара, поднимающегося с пруда. В серых завитках возникали и расплывались чужие холмы, незнакомые лица, стены и башни… Всё то грозное, манящее, чему в Лутошкиной жизни ну никак не было места.

Он вздохнул, повернулся, потащил порожние саночки обратно в собачник.

Сквозь дощатую стену слышна была обычная пёсья возня. Тоненько кряхтели щенята, их мамка лакала из корыта, ссорилась с другой сукой, глухо порыкивал на обеих вожак… В привычный строй звуков вплетались женские всхлипы. Лутошка придержал шаг. Маганка, невестка. Ещё не стужилось ей, не сдружилось. Вот и убегает поплакать то к рыбному озерку, то в собачник… Лутошка напустил на себя важный вид и вошёл.

Будь он постарше, его предостерегли бы Маганкины охи и ахи, совсем не имевшие отношения к горючим слезам. Но не предостерегли.

Он увидел свою невестку жарко разметавшейся на куче свежего мха. Взгляд ошалевшего парня так и прикипел к молочно-белым ногам в знакомых подвёртках. На левой ещё держался верёвочный лапоть-шептунок, правый слетел, потерявшись во мху. Ноги вскидывались, сплетались на спине здоровенного белобрысого мужика… который был вовсе не Лиской.

Задранный подол… кика, сбитая с головы… Лутошка сперва шарахнулся прочь. Потом занёс вилы и с маху всадил все четыре рожна в белый, поджарый, прилежно трудившийся Лихарев зад.

Моранич рванулся молча и так, что у паренька древко выскочило из ладони. Лутошка отлетел, распластался возле дальней стены. Удар железного кулака едва не сломал челюсть. Маганка, пискнув, в одном лапте бросилась за порог. Лутошка приподнялся и увидел, что до взрослого имени не доживёт. Лихарь стоял против света, в свалившихся штанах, но всё равно огромный и страшный. По ногам обильными ручейками брызгала кровь. Вот замахнулся…

Вилы свистнули в полёте, пробили доски в вершке от рыжей растрёпанной головы. Не потому, что стень пожалел мальца или рука дрогнула. Он просто швырнул вилы подальше, недосуг было следить, куда улетят. Из боевой жилы с каждым толчком сердца рвалась кровь, он искал, как бы её запереть, а вилы, оставшиеся в руке, мешали ему.

Стень был опытным лекарем. Плох тот воин Владычицы, кто умеет лишь наносить раны, а повивать не горазд. Лихарь не оплошал и на себе.

Он знал, где кроются в теле боевые и чернокровные жилы, знал, где они ветвятся, дробясь на более мелкие. Пришлось мучительно и сильно давить пальцами прямо в паху, оскорбляя только что наливавшееся ликующей жизнью гоило. От боли темнело в глазах, но Лихарь давно привык терпеть боль.

Псы понимали беду, случившуюся у людей. Они рвали привязи, бросались, бешено лаяли.

Лутошка на четвереньках полз к выходу. Прокушенный язык распухал, в голове гудела зимняя буря. Он только понимал, что теперь не будет совсем ничего. Даже простой правильной жизни, казавшейся ему кашей без соли. Дорого он дал бы сейчас, чтобы всё стало как прежде. Стень сдвинулся с места, хромая, рыча, загребая мох. Лутошка снова понял, что жить осталось мгновение, но Лихарь прошёл мимо, едва ли заметив.

Он на своих ногах покинул собачник, влез сапогами в стремена лыж, побежал в крепость.

Знакомая тропка качалась и дыбилась перед глазами. Нужно было немалое мужество, чтобы так-то бежать… Срамно растаращив колени, спустив штаны, тяжёлые от багровых сосулек, а правая рука не может отделиться от паха, ловит ускользающий червячок боевой жилы…

На полдороге Лихарь трудно задышал, остановился, ему взгадило, он согнулся в приступе рвоты, уже сознавая, какую сотворил глупость. Раны были гораздо опаснее, чем помстилось в горячке. Следовало послать мальчишку за взрослыми да сразу свивать жгут из собачьего поводка. И никуда не идти самому, а гнать того же мальчишку в крепость за помощью…

Поняв это, Лихарь упал. Над ним, сбросив снег, освобождённо взмахнула лапами ёлка.

Вставать не было уже ни сил, ни желания. Какое-то время Лихарь просто лежал, примечая, как на краю зрения густеют и сливаются тени, а под серединой тела понемногу рушится снег. Тепло стало неотличимо от холода. Потом он всё же представил, как его здесь найдут. Заблёванного и без штанов. Смириться было до того невозможно, что Лихарь зашевелился. Снова придавил в паху заметно ослабевшего червяка. Стал подниматься…

Раскат

В синих редеющих сумерках мальчишки стояли у снежной, обросшей ледяными корками стены бывшего общинного дома. Держали в руках длинные беговые лыжи. За ночь погода успела перемениться. Пока шли в притон, меховые личины ощущались лысыми и неспособными обогреть. Сегодня они душили. Оттепельный воздух казался почти тёплым, но по приказу источника все лица были покрыты. Пора привыкать, объяснил Ветер. Мало ли чего может потребовать орудье во имя Владычицы. Сумей-ка вернуться в плящий мороз босиком, а летом – шубы не потеряв! Каждый нёс лук, тул со стрелами, нож и копьё, а в заплечной укладке – толстое одеяло, верёвки, лопату, пилу, топор, еду на два дня… По отдельности чепуха, но вкупе тяжесть приличная.

– Седмицу назад Лихарь здесь межеумков гонял, – сказал Ветер. – Лыжни́ца зрячая, не заблудитесь. На горке за оврагом я буду вас ждать.

Ребята начали разговаривать, нетерпеливо переминаться, он вскинул руку:

– Троим самым проворным будет награда!

Тут же вновь воцарилась тишина, источник прошёлся туда-сюда, не торопясь утолять любопытство мальчишек, потом с усмешкой проговорил:

– Скоро нас посетит моя сестра по служению. Её сопроводят ученицы… Так вот, троим из вас, кого я увижу самыми первыми, будет позволено прислуживать гостьям. Пошли!

Мальчишки ринулись так, словно их не по чужим зимникам за три овиди наперегонки послали, а в ближний амбар принести копчёного гуся. Потом, конечно, всё устроится как всегда. Сарынь собьётся в отряд, мелюзгу поставят в середину и будут меняться, по очереди торя путь. Но покамест молодые тела в восторге требовали быстрого бега, ребята галдели и неслись к околице кто во что горазд.

Правда, восторг длился недолго. Мороз успел уйти не только из воздуха. Лыжница в самом деле была отлично видна, но тучи, приплывшие из дальних далей, уже превратили крепкий снеговой панцирь во влажную и рыхлую мякоть. Весёлая гонка не задалась почти сразу. Какое веселье, если двинешь ногу – и вместо длинного летучего шага лыжа проваливается на две пяди вниз… да ещё прячется под россыпями льдистого бисера. Поди-ткось подними для нового переступа!

Сквара живо соскучился по лапкам, оставленным в притоне. Потом стал думать, чего на самом деле ждал от них Ветер. Чтобы явили послушание – и каково пришлось, таково бежали? А может, следовало явить сообразительность, вернуться за снегоступами, пока ещё недалеко отошли? Или другой раз, когда велят взять длинные лыжи, надо будет лапки приторочить на кузов?..

Пока ясно было одно: когда они разыщут мостик через овраг и еле живые вползут на нужную горку, учитель посмеётся. Вам, скажет он, не на девок глаза лупить, а у Инберна лишку каши выслуживать…

Хотён отступил в сторону, Скваре пришёл черёд идти первым. Он оглянулся. Мальчишки по большинству избавились от удушливых харь. Сквара всё-таки решил потерпеть ещё, хотя начавшие пробиваться усы противно цеплялись за мокрый от дыхания мех. Сзади топтался Ознобиша. Он личину тоже не снимал, крепился.

– Тропи давай, – буркнул Хотён, сваливаясь назад. Добавил: – Наглядыш!

– От наглядыша слышали, – сказал Сквара.

Хотёна с некоторых пор начал привечать Лихарь. Скваре это было всё равно, потому что стеня он не любил, но Хотён очень гордился.

Сквара взялся ломать и раскидывать липкий снег, а чтобы поменьше скучать, начал думать о девках. Перед глазами возник девичий танок в весеннем лесу. Рукодельницы и красавицы немного старше их с братом плыли вереницей, все важные и неприступные, в распахнутых шубах, чтобы видны были браные прошвы добрых понёв, узорчатые шушпаны и бисерные махры поясов, ждущих свадебного узла… Ещё была соседская девочка Ишутка, которую они со Светелом взялись было дразнить, но не вынесли её слёз, сами принялись утешать, повели к себе в избу, упросили бабушку показать кукол…

– Девки, они подарочки любят, – со знанием дела рассуждал сзади Пороша. – Бусы на шею, серьгу в ушко. И не костяную какую, а серебряную, да с камушком чтоб!

Иные ребята уже полюбили опытные взрослые разговоры. Сквара к ним жадно прислушивался, но сам не встревал.

– Где бы тот камушек взять, – отдуваясь, посетовал Воробыш.

– Ты и без камушка хорош будешь, – неожиданно великодушно отозвался Пороша. – Девки небось за карман пряников сладко целоваться готовы.

– А всего вернее – песни им петь! – подал голос самый младший, не помнивший солнца.

Он еле поспевал на лыжне. Зато звали его, будто в насмешку, Шагалой.

Ребята повзрослее захохотали:

– Станешь петь, как Галуха, у всех рты перекосит!

– Тебе почём знать?

Сквара навострил уши. Маленький Шагала вытер нос, важно ответил:

– У нас витязи останавливались, с ними весёлый гусляр был, Крыло. Вот бы кто гудьбе нас учил! Мамки руки вымахали, девок поровши. Все по нём сохли!

– Потише бы про гусли… – предупредил кто-то, но осторожного перебили:

– А ты сам слышал, как играл-пел?

– Мне на что, я ж не девка, – опасаясь насмешек, буркнул Шагала. Затем передумал, сказал: – Ну, слышал… Ноги сразу плясать пошли, во как!

Сквара стал думать, получится ли спеть песню гостьям, которых ждал Ветер. В том, что выбежит к учителю первым, он не особенно сомневался.

– Без гудьбы обойдёмся, – веско заявил Хотён. – Которые деревни Владычице виноваты, мы хоть бабу, хоть девку самую румяную выбирай. Мы – мораничи! Нам – воля!

– Эй, дикомыт! – окликнул весёлый Бухарка. – А ты с девками уже миловался когда?

Мимо плыли древесные стволы, окованные серебром. Врать, будто тискал белые плечи, ловил устами уста, было совестно. Правду открывать – почему-то стыдно. Словно должна была эта правда сделать его чем-то хуже Бухарки. Сквара молча повернулся, в прорезь меховой рожи надменно оглядел гнездаря, благо рост позволял.

– А нас, – похвастал Пороша, – господин стень обещал с собой взять, когда в деревню пойдёт. Слышишь? Тебя небось Ветер с собой ни разу не звал!

Сквара в смущении уставился на носки своих лыж. Он, оказывается, понятия не имел, куда ходил Ветер, к кому и зачем. А лихаревичи про своего наставника всё знали.

Ознобиша, бежавший следом, оглянулся:

– Чего для обещал-то? Возле двери стеречь?..

Мальчишки стали смеяться.

Сквара тоже развеселился, прибавил ходу. Слова прыгали и крутились на языке, сплетались в узоры красного склада.

Плетёмся шаг за шаг поутру рано:

Сквозь буреломы гонит нас Морана…

Он чуть не выпустил это вслух, во всё горло. Просто оттого, что радостно было дышать оттепельной сыростью, бежать по лыжнице. Оттого, что, по слухам, где-то ещё плескалось Киян-море, не желавшее уступать вселенской зиме. Напев родился сам собой, явившись удалым и задорным: если не под драку, то под пляску уж точно. Хоть сейчас хватайся за любую Галухину снасть.

Торчат, как копья, сучья из тумана.

Летишь с горушки вниз – а там Морана…

– Сквара, – пропыхтел за спиной Ознобиша.

– Ну?

– Ты что, приплясываешь?..

Всё же пение в лесу, даже мысленное, неуслышанным не осталось. Лыжня понемногу забирала влево, и там, впереди, вдруг подал голос ворон-тоскунья.

Слегка насторожившиеся ребята обогнули густой частый ельник, заваленный снегом так, что дерева от дерева понять было нельзя. Хотён и другие, снявшие меховые хари, снова их натянули. Сквара приготовил самострел. Волки в здешнем лесу были не очень знакомые, поди пойми, чего от них ждать. Тоскунья, правда, вещал скорее о людях, но этот ворон сам был чужим…

В десятке шагов от лыжни стояло трое мужчин. Неустрой с сыновьями облюбовали валежное дерево, собирались пилить с него сучья. Вот, стало быть, о ком подавала весть глазастая птица.

При виде молодых мораничей мужики повалились на колени, неуклюжие на не предназначенных для этого лапках. Разом сдёрнули ушанки, ткнулись в снег головами.

Неистребимая домашняя привычка толкала Сквару поклониться в ответ. Младший сын старика ему самому годился в отцы. Однако здороваться, видя перед собой затылки и согнутые спины, было как-то неправильно. Сквара напустил на себя гордый вид, поскольку первый долг был всё же учителю, отправившему их состязаться. Пробежал мимо, особенно машисто вымётывая вперёд лыжи.

Лыжи были далеко не отцовой работы, хотя несли вперёд тоже неплохо.

– Пусти тропить, – сказал Ознобиша.

Сквара свалился назад. Встреча с деревенскими заставила его вспомнить рассуждения Ветра и устыдиться задиристой песни, которая у него начала было складываться. Он даже честно попробовал сочинить что-нибудь гордое, выспреннее о Правосудной Владычице, о том, какой страх наводят Её верные сыновья, идущие широким плечом… Ничего не рождалось. Наводить-то наводят, сказал он себе, только на кого?.. А если бы вот так испуганно гнуться пришлось не старику Неустрою с сыновьями, а Жогу Пеньку?.. Деду Игорке с Ишуткой?.. Дяде Шабарше, бабушке Коренихе?..

«Обойдёт тебя Ветер, а ты и не поймёшь…»

Что-то мало получалось чести и гордости. Наверно, из-за этого высокие слова никак не приходили на ум, зато упорно лезло всякое неподобие:

Набрякли тучи влагой океана.

Задрав подол, бежит от них Морана…

Ознобиша быстро стомился, отступил с лыжницы. Ребята совестно менялись, но подолгу в головах никто не задерживался. Довольно скоро Сквара вновь оказался первым и сразу подумал, насколько осторожно следовало обращаться с песенным словом. Вот выплелась у него строка про туман с торчащими из него сучьями… И пожалуйста – лыжные следы впереди ныряли в стелющуюся пелену. Ничего такого, в чём вправду могла бы затаиться опасность, но путь сразу стал немного таинственным, тревожным. Привычные стволы, облачённые бугристой корой, потянулись вереницами невидимок в пепельно-серых плащах. «Тайный воин Владычицы должен уметь растворяться в сумерках, словно завиток дыма, – говорил Ветер. – А потом возникать на ровном месте, где мгновением раньше никого не было. Попробуй-ка ещё раз. Да не забывай следить, каково дышишь…»

Войдя в туман, Сквара быстро понял, что лыжный след завёл их на старую дорогу.

Древние цари Андархайны любили оставлять о себе память проложенными дорогами. Когда-то здесь катились телеги торговцев из Царского Волока в Шегардай. И тяжко шагали походом снаряжённые рати, те самые, что тщились преклонить Коновой Вен. Во время Беды здешнюю землю коробило, вспучивало, рвало. Из-за этого лес на склонах шеломяней смотрел вершинами не вверх, а куда-то внаклон. Тяжкие снегопады сперва согнули деревья, потом стали ломать, наконец оставили сплошную лежину. Старый шегардайский тракт, против всякого ожидания, не завалило без вести, но покорёжило знатно. Да и ездить из города в Царский Волок, ставший Чёрной Пятерью, стало особо некому.

На дороге оказалось приметно морозней, чем у залива. Лыжи сразу заскользили легче. Это было хорошо, потому что ребята начали уставать. Не то чтобы совсем изнемогли, просто Хотён постепенно замолчал о девках, а Лыкаш прекратил вгонять их в слюну россказнями о лакомствах, которыми Инберн станет потчевать чужую источницу.

Сквара снова бежал первым, и с языка просилось на волю сущее непотребство.

А если вдруг из тучи гром бы грянул,

Мы насовсем забыли бы Морану…

Вот примерно за такое распоясывали жрецов, отрешая их от служения. А слишком весёлым скоморохам, говорят, резали языки. Ознобише ещё можно будет украдкой спеть, чтобы посмеялся, но остальным…

Сквара чуть не зазевался. Дорога, постепенно кренившаяся вместе с остатками леса, вдруг резко вильнула влево и вниз. Что впереди – мешал увидеть туман.

Лыжница вроде уверенно ныряла в размытое молоко. Сквара остановился, предупреждённый чутьём опытного лесомыки. Новые ложки сгрудились у него за спиной.

– Что там? – спросил Пороша. Вытянул шею, попытался заглянуть вперёд, не вылезая на целик. – Струсил, дикомыт?

Оттябель не подождал ответа, ему главное было обозвать Сквару трусом. Потом он решил спихнуть Опёнка с лыжни. Оступился, сам сел в снег.

– Не нравится мне этот спуск, – сказал Сквара.

– След есть, значит, межеумки прошли, – сказал Ознобиша. – И нам не обходить стать.

Сквара пожал плечами:

– Они тут каждый пень знают, а мы первый раз. Вот что… Я спущусь, покричу, а там по одному, добро?

Отправляя их в лес, Ветер не указал старшего. Кто тропит, тот, стало быть, ватажок. Ребята отозвались вразнобой, радуясь передышке. Сквара оттолкнулся кайком, заскользил под уклон. Сперва медленно, потом всё быстрее.

Спуск оказался таков, что из-за него одного добрым людям не стоило выезжать на эту дорогу. Когда-то здесь был просто крутой поворот. Дорога огибала скалу, торчавшую возле края болота. Корчи земли превратили ровное место в косогорину. Да вместо того, чтобы милосердно приподнять внешний край поворота, ещё его и понурили. Всякий, кто не знаючи выкатывал сюда чуть быстрее потребного, мог оказаться в ловушке. Ко всему прочему здесь держался бодрый морозец, лыжный след почти не продавливался под ногами. Сквара почувствовал себя беспомощным обмылком на банном полу. Он что было сил чертил посохом, но его всё равно вынесло на самую кромку, перед глазами зинул обрыв, он увидел, куда придётся лететь, если он не удержится. Внизу была смерть. Из тумана щерились обломанные клыки пней, усеявших кручу. Впору было шлёпнуться врастяжку, чтобы хоть так прервать гибельное скольжение, но спесь лыжника возобладала. «Где ваши раки зимуют, мы весь год живём!» Надсаженные мышцы взывали и голосили, правой лыжей Сквара обрушил крайний пласт снега, но всё-таки удержался. Вывернул на безопасное место, остановился.

– Что там, дикомыт? – донеслось сверху.

– Погоди!.. – во весь голос заорал Сквара.

Сбросил юксы, воткнул лыжи в снег, оскальзываясь, побежал назад, к самому опасному месту. Как оказалось – весьма вовремя. В слоистой пелене наметилось движение. Сквара навскидку ждал Подстёгиного сироту, но из тумана с гиканьем вылетел Пороша. Ему тоже гордыни было не занимать. Увидев, куда мчат его лыжи, он замолчал и сел на каёк верхом, как Сквара прежде него. Наверняка успел трижды проклясть себя за то, что лихости ради споро отталкивался наверху. Теперь он съезжал боком и ничего не мог сделать. Вильнув посохом, гнездарь упал врастяжку… даже это не помогло. Скольжение продолжалось.

Сквара прыжком одолел последние два шага, сцапал мелькнувший у края посох Пороши. Тот наконец остановился. Его лыжи наполовину зависли над корявыми зубами в пасти обрыва. Парень медленно закрыл беззвучно распахнутый рот, глаза снова стали живыми.

– Только попробуй посмеяться, – предупредил он Сквару.

Язык слегка заплетался.

Скваре препираться было некогда. На раскат, присев уточкой и тихо подвывая от ужаса, съезжал с горы Ознобиша. Ловили его уже вдвоём.

Грозили нам нешуточные раны

В крутых перинах бабушки Мораны…

Хотён, предупреждённый воплями снизу, медленно спустился сам. Лыкасика и остальных перехватили уже с лёгкостью, сообща.

Но за своих мы встали всей таранью

И никого не отдали Моране…

Сквара поставил на ноги почти не испугавшегося Шагалу. Поискал взглядом воткнутые в снег лыжи.

Лыж не было, только разваленные дыры в сугробе. Кто-то нечаянно сшиб их, выбираясь с раската. И убежал, не сознавшись.

– Или нарочно сбросил, – сказал Ознобиша.

Сквара только теперь сдвинул на затылок личину. Он про неё успел совсем позабыть.

– Да кому занадобилось?

Ознобиша пожал плечами:

– Кто-то очень хочет девок увидеть…

Сквара досадливо заворчал, полез выручать пропажу. Он предпочёл бы увидеть не девок, а попущеника Галуху, да где там. Уже уехал небось, а куда? Учителя бы спросить, так не скажет…

У того, кто скинул лыжи в обрыв, умысла могло и не быть. Взял и наподдал просто так, из дурной мальчишеской лихости. Легче от этого не становилось. Без лыж отсюда выбираться в притон – сплошной срам и мученье. Ознобиша стоял у кромки, опирался на каёк. Другие погнали дальше.

– Не жди, – сказал Сквара. – Я потом один быстрей подоспею.

Ознобиша ответил:

– Ну вот сам тогда и отбежишь от меня. А я от тебя нипочём.

Сквара понял, что в победителях сегодня ему не ходить. Мысленно утешил себя: да и ладно. Поважней дел на свете полно. И девки, чтобы смотреть на них, не последние.

Лыжи скатились довольно далеко вниз, застряли под большим выворотнем. Пришлось ползти за ними на животе по крепкому и скользкому насту. Уже продевая в отверстия на носках верёвочный поводок, Сквара заметил на отломке станового корня примёрзший лоскут серой сермяги. Он присмотрелся. Деревянный зуб выдрал клок из короткополого обиванца. Точно такого, в каком ходил по лесу и он сам, и другие ученики. Кто-то расшибся здесь. Может, даже совсем насмерть. Нетерпеливый был, как Пороша. Или несильный, как Ознобиша. Сквара вылез обратно, цепляясь за отщепы и сучья, похожие на калечные беспалые руки. Встав на дороге, уже без особой спешки нацепил юксы – и они с Ознобишей побежали догонять остальных.

А тучи знай плывут в иные страны,

Где небогато верных у Мораны…

– Сквара…

– Ну?

– Ты что, снова приплясываешь?..

Покажется ли вешняя пора нам,

Когда совсем развеется Морана…

Песня распирала грудь, рвалась, как птица из клетки. Ералашная, в общем-то, песня. Глупая. И опасная, если попадёт не в те уши. «Тебе, парень, на роду написано глумцом быть, – говорил весёлый скоморох, дядя Кербога. – А поехали с нами?» «Нет людей вредней скоморохов, – говорил Ветер. – Тебя мать когда полотенцем охаживала, ты в ответ смеялся и зубоскалил?»

Знать бы, кого слушать.

Пригвождённая к тыну рука Жога Пенька.

Подложные волосы Галухи, молившего о прощении.

Спеть бы Кербоге с Гудимом… послушать, что скажут. «Бог Грозы промолвил Богу Огня…»

Смелее, брат! На честном поле брани

Дадим отпор завистливой Моране!

Отсюда было уже не так далеко до горушки за мостиком, где обещал ждать их учитель. За краем леса начался открытый бедовник. Дорога взбежала на отлогое шеломя, стал виден овраг.

На самом деле это была трещина из тех, которые называли бездонными, поскольку снег и лёд всё никак не могли их заполнить. Люди паслись узких разломов, прикрытых намёрзшими корками, ненадёжными под ногой. Этот овраг был, наоборот, из самых широких и длинных. Он тянулся на вёрсты, здесь было одно из очень немногих мест, где удалось бросить переход. И то – не правский мост, а так, больше название: два толстых бревна с порядочной щелью посередине. У входа на переправу боязливо мялись младшие. Ребята постарше уже одолели овраг, они что-то рассматривали на горушке. Сквара нахмурился. Ветра не было видно.

– Эй! – крикнул он. – Хотён! Что там?

Хотён помахал в ответ, но как-то невнятно. То ли: «Иди сюда», то ли: «Без дикомытов обойдёмся». А потом первый толкнул посохом, пропал из виду. За ним потянулся Пороша, следом остальные. За горушкой начиналась короткая тропка: по ней из притона должен был прибежать Ветер.

Сквара и Ознобиша переглянулись.

– Ну что, – сказал сирота. – Пошли, что ли, пискунов переводить…

Порвутся тучи, снова солнце вспрянет,

Никто не будет кланяться Моране!

Следы по ту сторону оказались наполовину затоптаны, но Сквара всё-таки разобрался. Ветер слово сдержал, вышел на горку. И даже повременил, ожидая нерасторопных учеников. Потом из притона явился кто-то ещё. Если Сквара не совсем разучился узнавать следы, это был Беримёд. Он не ночевал с ними в притоне, значит, из крепости прибежал. Ветер, сразу сорвавшись, во всю прыть понёсся обратно. Видно, произошло нечто из ряда вон тревожное.

«Может, Галуха… Прочь ехать не захотел…»

Теперь лыжница впереди была не просто зрячая, а ещё и добротно укатанная двумя десятками бегунов. Ознобиша двигался первым, за ним мелюзга, Сквара замыкал вереницу.

Кто своему доверился талану,

Тот насмешил Владычицу Морану…

– Не дождаться вас, модяков! – встретил их Беримёд. – Думал уже, вы долгим путём обратно тащились!

Он был зол, выглядел усталым. Сквара не очень понял, за что напрягай, однако смолчал. Когда несчастье, тут не дерзить стать.

– Лихаря поранили, – шепнул Воробыш.

– Сильно? – спросил Ознобиша.

– Куда? – спросил Сквара.

– Не знаю. Помирает лежит…

– Зря гнались, – раздосадовался Хотён. – Какие гости теперь!

Сквара нахмурился. Самого Лихаря! Ранили! Да так, что помирает лежит!..

– На нас что, войной пошли? Или кто засаду устроил?

Лыкаш развёл руками. Больше ему выведать не удалось.

А Сквара спохватился, запоздало осмыслив упавшее с языка: «на нас»…

– Хорош болтать! – рявкнул Беримёд. – Снова жданки устроили? Кузова на спину – и за мной!


Пока добирались в Чёрную Пятерь, Сквара то и дело поглядывал на Ознобишу. После всех трудов выдюжит ли ещё и дополнок? Подстёгин сирота шёл не очень ходко, но ни разу даже не пожаловался.

– Живой, что ли? – спросил его Сквара посередине дороги.

Ознобиша ещё и фыркнул:

– Небось живей Лихаря.

Маленький Шагала тоже не ныл, не хныкал. Сомлел, молча свалился, когда кончились силы. Сквара так же молча взял его на загорбок. Лыкаш привязал к поясу лыжи, Хотён принял вьючок, а Ознобиша понёс копья и посохи. Ночь стояла не особенно тёмная, но переднего из виду лучше было не упускать. Потом над лесным частоколом начали подниматься пять башен.

Уже в воротах под ноги попались смазанные тёмные пятна. Старшие ученики, все как один ворчливые и тревожные, погнали вернувшихся походников сперва в мыльню, потом в застольную. Однако вечно голодным мальчишкам кусок в горло не лез от усталости. Головы попросту клонились на стол.

Как шли из трапезной хоромины в опочивальную, Скваре запомнилось плоховато.

Когда все улеглись и сразу начали засыпать, вновь подал голос всеведущий Лыкасик.

– Лихаря, – проговорил он вполголоса, – в Недобоевом острожке на вилы взяли.

Ребята заново проснулись, кто-то даже сел в темноте.

– Во дела чудовые! – удивился Хотён. – К нему просто так поди подойди!..

– Кто хоть? Да про что?

– Слышал, паробок вроде нас. А про что, врать не буду.

Сквара вспомнил старика Неустроя и его сыновей, тыкавшихся покорными головами в снег. Удивился:

– Что же стень содеял такое, что за вилы взялись?

– Ты лучше подумай, – шепнул Ознобиша, – что теперь с ними содеют.

Сквара начал было думать, но скоро уснул.

В эту ночь, против всякого обыкновения, не рухнул на пол ни единый топчан.


Покои Лихаря были в Торговой башне, в самом нижнем жилье, куда уверенно дотягивалось тепло кипунов. Жаровню с углями не приходилось вносить даже в лютый мороз, когда до предела съёживался купол тумана. Стень лежал на животе, стучал зубами под меховым одеялом. Он потерял много крови и отчаянно мёрз. Рука всё тянулась поправить тёплую полсть, укрыть бёдра и седалище, туго спелёнатое льняными полосами. Ветер ловил бессильную руку Лихаря, водворял под подушку. Смыкал пальцы ученика на потёртой кожаной зепи, где хранилась старенькая тонкая книжка. Он-то знал, чем была эта книжка для Лихаря. Сам котляр то подсаживался к стеню, то расхаживал из угла в угол. Пахло обожжённой плотью, крепким вином, горькими травами.

– Учитель… – не открывая глаз, позвал стень.

Ветер тотчас оказался рядом, отвёл светлые волосы, падающие на лицо.

– Я здесь, – сказал он. – Лежи смирно.

Лихарь неловко шевельнулся под одеялом:

– Смеяться… будут же…

– Будут, – уверенно подтвердил Ветер. – Ещё и снеговика слепят, как ты с той молодухой мужевал.

Лихарь содрогнулся, застонал. По шее перекатилась тонкая цепочка с надетым на неё царским сребреником.

– Лучше бы мне в лесу кровью истечь…

Пробежать больше двух вёрст, прижимая хлещущую боевую жилу, было подвигом. Но то, каким вышел этот подвиг у гордого и грозного стеня, обещало запомниться людям надолго.

Когда примчался Ветер, выдернутый из лесного притона, Лихарь лежал почти как теперь, со жгутом на левой ноге, затянутым под самый промежек. Ветер закрутку распустил, спасая ногу от омертвения, но неусыпно следил за кровяным пятном на повязке – не поползло бы вширь.

– Учитель…

Лихарь снова тянулся к одеялу, ему было холодно. Источник поймал его руку:

– Пить хочешь?

– Учитель… воля твоя… Как мне теперь…

Ветер посоветовал:

– А ты вместе с ними посмейся.

Лихарь было дёрнулся, не иначе представив, как должен будет весело вторить всякой соромщине. Ладонь источника пригвоздила к постели, не дав раструдить рану.

– Пока Владычица не подарила нас поцелуем, мы сами ученики, – сказал Ветер. – Вот и учись. Ртов им всяко не застегнёшь.

– Да я…

– Насмешничать они обязательно будут, – спокойно повторил Ветер. – Не в глаза, так заглазно. Или тебе покажется, что смеются. Выбирай, как с этим быть. Бить станешь, кто под руку попадёт? Так на зуботычинах далеко не уедешь. А вот если с ними поплачешь и посмеёшься, да ещё хоть как-то наумишь, ведь они тоже скоро по девкам пойдут… Тогда-то они и в воду за тобой, и в огонь.

Лихарь некоторое время молчал.

– Учитель, ты мудрый, – прошептал он затем. – Когда я ещё таким стану…

Ветер прошёлся туда-сюда.

– Мудрости во мне немного, – сказал он. – Надо просто ничего не бояться. А боишься – не показывать. Они ищут силы и клюют того, кто явит слабину. Дашь почувствовать, что боишься насмешек, – тотчас засмеют. Ещё придёт время открыть им, что ты тоже можешь быть уязвимым. Но так открыть, чтобы только прочней к себе привязать.

– Объясни, учитель…

– Ну вот если бы это я вилами получил, ты что сделал бы?

Лихарь приподнял голову, глаза болезненно и страшно блеснули.

– Сжёг бы в доме этого Недобоя со всем родом… Чтобы ни семечка, ни ростка… – Стень запнулся, глаза померкли, он тихо сказал: – Ты думаешь о том, что сделал бы Ивень…

Ветер усмехнулся, покачал головой:

– Скажем так, ты не бросился бы меня добивать, чтобы самому стать источником.

Голос Лихаря наполнился страданием.

– Учитель…

– С тобой я этого добился, – сказал Ветер. Задумчиво кивнул. – Добьюсь и с другими, даже с правобережником.

Стень уткнулся в подушку, промолчал. Рука опять поползла натянуть одеяло, но остановилась.

– Ты был сиротой, – продолжал Ветер. – Сиротское дело понятное: кто куском поманит, за тем потянет. А дикомыт… одно слово, дикомыт. Он родительский сын, и я его приневолил. Если уж этот у меня из рук есть начнёт, значит я впрямь стою чего-то.

Лихарь опять не ответил, только начал дрожать. Подсохшее было пятно на повязке вдруг наново промокло, стало быстро расти.

Ветер сразу оказался подле ученика.

– Терпи, – велел он.

Стал закручивать жгут.

– Учитель… – прошептал Лихарь. – На что выхаживаешь? У тебя Ивень был… теперь этот вот… не я…

Пятно перестало расползаться. Ветер погладил стеня по мокрым встрёпанным волосам.

– Дурак ты, – в который раз повторил он. – Не был бы ты мне нужен, стал бы я тебя всё время ругать!

Приснившаяся жизнь

К полудню перед воротами крепости стояла на коленях вся семья Недобоя. Ворота были раскрыты, но люди не решились войти. Бухнулись на талую землю, едва ступив в зеленец. Сам Недобой, в одночасье осунувшийся и постаревший. Пережитая ночь, несомненно, подбавила острожанину в бороду седых волос. Старший сын, беспомощный и свирепый, сжимал кулаки, как мог обходил взглядом молодую жену. Та молча раскачивалась, опухнув от слёз. Вот это было горе так горе, света невзвидеть, куда там её прежним кручинам. Впереди всех клонил белую голову старенький отец Недобоя. Бабка с матерью обнимали Лутошку, зачем-то связанного – и так избитого, что еле раскрывались глаза.

Они стояли как раз под деревом Ивеня.

– Добили Недобоя, – пробормотал Ознобиша.

Младшие ученики смотрели вниз, сгрудившись на стене.

– Парня теперь, знамо дело… – Хотён завёл руки за спину, согнулся, высунул язык.

Пороша тоже согнулся, стал хохотать, хлопая себя по бёдрам.

Ознобиша сглотнул, замолчал, отвёл взгляд.

– А двор небось на шарап! – У Пороши загорелись глаза, он ещё ни разу не видел, как отдают на разграбление двор, тем более не участвовал.

– Нас-то всё равно близко не пустят, – шмыгнул носом Шагала.

Он был деревенским сиротой и не отказался бы порыться в нарядных красивых вещах, которые в руках даже никогда не держал.

– Вешать не за что, – рассудил Воробыш. – Он же не отступник.

Пороша заспорил, отстаивая казнь:

– Он сына Мораны убить хотел. Значит, вроде как на Неё посягнул.

– Так не убил же? Лихарь ещё, может, встанет…

Ребята примолкли, раздумывая, кому чего бы хотелось. На Великий Погреб Лихаря проводить – или здравствовать ему, вставшему? Ветра они трепетали… и, пожалуй, любили. Лихаря – просто боялись.

Ощутимая возможность перемен притягивала и пугала.

Воробыш нечаянно выразил общую мысль:

– А кого, если вдруг, учитель новым стенем к себе…

– Белозуба, – предположил Хотён.

– Да ну! Одноглазого?

– И опалённый он, за стол последним садится.

– Тогда Беримёда.

Тут сморщился даже Пороша.

– Сквару, – хихикнул Шагала.

Пороша замахнулся дать подзатыльник.

Несчастные острожане маялись возле страшного дерева, не смея ни приблизиться к воротам, ни податься прочь. Что станут делать, если до ночи никто к ним так и не выйдёт? А колени занемеют или, паче того, нужда телесная подопрёт?

– Поясок бы цветной, – размечтался Шагала. – Ложечку костяную…

– А что не серебряную?

– Да серебряную кто ж даст…

– Ознобиша! Ты все законы на умах держишь, скажи!

Подстёгин сын зябко поёжился, втянул руки в рукава:

– Законы-то есть…

Андархская Правда напоминала ковёр, ткавшийся немало веков. Люди, вязавшие на том ковре узелки, видели всякое. Они давно вывели, какая вира надлежала за удар кулаком или за тычок ножнами, из которых не достали меча. Они в точности определили, сколько плетей заслуживал пойманный тать и что делать с насильником, прилюдно опростоволосившим бабу. И главное, какая продажа полагалась от судебного действа городскому державцу.

Одна беда: ни в каком законе даже словом не говорилось о мораничах. Кем в глазах андархской Правды был стень? Если благочестным жрецом, Недобоеву сыну могло выйти битьё кнутом без пощады. А если считать Лихаря воином, кабы самому не начали пенять и смеяться: от подлого мальчишки оборонить себя оплошал!

И выходил праведный закон вроде дышла. И поворачивать его волен был Ветер, державший расправу в Пятери и ближних к ней деревнях. Так-то.

А Ветер как затворился с больным Лихарем, так и не казался наружу.

Лёгок на помине, подошёл Беримёд.

– Дикомыта не вижу! – рявкнул он, оглядев притихшую стайку. – Где шляется, безделюга?

Шагала с облегчением вытянул руку:

– Да вон бежит.

Сквара вправду рысил через внутренний двор – босиком, держа в руке поршни. Обувка выглядела сухой, зато в волосах и на одежде таял снег.

Развесить одёжу у нагретой стенки не удалось. Окрик старшего ученика перехватил Сквару на полдороге к сушильне.

– Где шатаешься, когда нужен?

Скваре не терпелось в тепло, поэтому ответил он дерзко:

– На что нужен-то?

Судя по лицу Беримёда, лишь срочность дела уберегла Сквару от оплеухи.

– Ступай до господина источника, – сдержавшись, велел старший. – Скажешь, виновные за приговором пришли. Спросишь, нам их в шею гнать или в холодницу ввергнуть, пока ему недосуг!

У Сквары тоже не было никакой охоты лезть на глаза Ветру. Однако показывать это Беримёду хотелось ещё меньше. Он нахмурился, положил поршни и скоро уже входил в Торговую башню.

Дверь в покои Лихаря была, конечно, плотно закрыта. Сквара вздохнул поглубже, поднёс к тёмным старинным доскам согнутый палец.

Изнутри не ответили. С волос на спину противно текло.

– Громче стучи! – прошипел Беримёд.

Поперечный дикомыт, конечно, ослушался. Взялся за ручку, потянул дверь.

Если у Ветра передняя хоромина была сплошь обита коврами для тепла и уюта, то Лихаревы палаты казались нежилыми. Не опочивальня, а храм воинствующего воздержника. Оружие на голых стенах, развешанное не красоты ради, а так, чтобы удобней схватить, заполошно вскакивая с постели. Ничем не украшенный образ Справедливой Матери Всех Сирот в западном углу. Несколько книг, всё хвалебники и наставления в вере, выглядевшие так, словно их давно затвердили наизусть.

Лихарь лежал на лавке лицом вниз, заботливо укутанный в одеяло, кроме схваченного повязкой седалища. Даже тюфяк под ним казался чужеродным. Пока не ранили, спал небось на голых досках, укрывшись рогожей. Скваре бросилось в глаза подсохшее пятно на левой половине повязки. Ветер дремал, сидя на полу, припав головой к тканым полосам на бедре Лихаря. Чтобы сразу почувствовать, если повязка промокнет.

Сквара хотел подойти, тронуть учителя за руку, но стоило сделать шаг, как тот открыл глаза сам. Перво-наперво поднёс к губам палец, указывая взглядом на измученного стеня.

Сквара кивнул, тихо приблизился, сказал без голоса, одними губами:

– Недобой пришёл… Старые старинушки на коленях стоят.

Он знал – учитель поймёт. Несколько мгновений Ветер что-то обдумывал. Потом испытал новое умение ученика, спросив так же беззвучно:

– Сам вымок где?

– По Наклонной лазил… Иней сшибал.

– Посидишь с ним, – приказал Ветер. – Двигаться не позволяй.

И быстро вышел за дверь.


От долгого коленченья зашлись уже все ноги, не одни старческие. Когда вышел Ветер, острожане сидели на земле, пугливо теснились друг к дружке. Одна Маганка то ли сама не шла к остальным, то ли не пускали её. Да ещё Лутошка, скорчившись, лежал там же, где в самом начале. Когда перед лицом прочавкали сапоги котляра, он завозился, пытаясь перевернуться, но помешали верёвки. Мать дёрнулась было к младшему. Под взглядом Ветра замерла, отважилась лишь тихонько подвывать, закусив согнутые пальцы.

Мимо тянулись по земле рваные клочья тумана.

– Милостивец… – ткнулись в ноги Ветру трое мужчин: рыжак, полуседой и совсем белый.

Ветер обошёл их, остановился над молодёнкой.

– Эта женщина единственная из вас оказала потребное уважение сыну Владычицы, – проговорил он негромко. – Впрочем, она тоже его бросила, вместо того чтобы подать помощь. Где вы все болтались, пока он истекал кровью?

Ответить было нечего. Маганка раскачивалась, заслонив локтями лицо. Мужики не смели оторвать лбов от земли. Волосы у деда были тонкие, лёгкие, утратившие живую упругость, шея – слабая и морщинистая. Мать с бабкой заплакали громче, видно поняв: ничем хорошим дело не кончится.

– Раньше надо было выть, мамонька, – по-прежнему вполголоса обратился Ветер к большухе. – Твой младший сын, не обученный чтить хранящее крыло Справедливой, пойдёт в кабалу. Если кабала окажется для него слишком тяжкой, я отдам тело.

Женщина схватила себя за щёки, с криком рухнула наземь. Старик потянулся к сапогам котляра:

– Милостивец…

– Милостивцем я был прежде, – сказал Ветер. – Пока думал, что в острожке Недобоя нам добром платят.

Двое крепких межеумков подняли связанного Лутошку, повели к воротам. Он не пытался противиться, только ноги всё время подламывались. Парни его не вели, а больше тащили. Лутошка без конца оглядывался на своих, пока ещё мог их видеть через плечо. Сейчас он проснётся на знакомых полатях. Развеется затянувшийся бред, всё станет как было. Вот прямо сейчас…


Знать бы Лутошке, что Лихаря тоже одолевал мучительный морок. Стеню вновь было девять лет. Городскую улицу заливало неистовое солнце. Беспощадно яркое вместо хранительных сумерек, которые он с тех пор так полюбил. В пыли под ногами металась короткая тень. Оборвыш прижимал языком украденную монетку, уже понимая, что забиться в тихий уголок и спокойно оценить добытое богатство ему не дадут. Сзади мчалась погоня.

Сирота, ещё не звавшийся Лихарем, всё прибавлял ходу. Спёртый предгрозовой воздух не достигал лёгких. Какая-то часть его существа знала: это не совсем явь. Память взрослого подсказывала, как будет дальше. Он ведь отлично знал все дворы вблизи торга, все выходы и лазейки. Сейчас он юркнёт в переулок… и там почти сразу налетит на взрослого незнакомца. Трепыхаясь в могучих руках, он поймёт, что это конец, но конец обернётся началом, ибо Ветер оглядит его с головы до пят – и спокойно скажет подоспевшим преследователям:

«Именем Справедливой Владычицы и по праву, вручённому праведными царями, я забираю это дитя…»

И блеснёт на солнце знак Матери, вытащенный из ворота за гайтан…

Так случилось наяву, так всегда повторялось во сне, но на этот раз глухие заборы бесконечно длились по сторонам, не спеша открывать спасительный переулок. Сзади бросили камнем, боль от удара зарницей полыхнула перед глазами. Мальчишка бежал и бежал, подволакивая левую ногу и чувствуя, как из телесного низа распространяется волна дурноты. Когда наконец в заборе отворился проход, он метнулся туда… и тотчас оказался на земле, а левое стегно сдавила тугая петля. Монетка вылетела изо рта, оборвыш забился, пытаясь схватить её, но сильные руки вдавили в уличную пыль… и это не были руки учителя. Лихарь заплакал от обиды и отчаяния, приподнял голову… увидел над собой дикомыта.

Вот это уже была самая последняя гибель, какая только бывает. Бесповоротная, страшная. Сирота девяти лет от роду понял, что вся последующая жизнь ему только пригрезилась. На самом деле он умер здесь и сейчас, в заплёванном переулке, в лиловых проблесках молний.

Ногти царапали пыль, он тянулся к монетке, но никак не мог её ухватить…

– Горячка, – сказал вернувшийся Ветер. Отнял ладонь от лба стеня. Мельком глянул на затянутый жгут, кивнул Скваре. – Ты всё правильно сделал. Ступай.

Опёнок помялся, не торопясь уходить:

– Учитель, воля твоя… Может, ещё чем подсоблю?

Ветер уже разводил в чашке тёмную жидкость, пахнувшую болотными зельями и тревогой. Он сказал:

– За кабальным пригляди. Холопишко мне целым потребен.


Примкнутый в холоднице на ошейник и оставленный в одиночестве, Лутошка некоторое время просто дрожал, стуча зубами, как наказанное животное. Потом начал оглядываться.

Оттуда, где он сидел, невозможно было рассмотреть, что делалось за окном. Только размытый дневной свет на каменной кладке. Ещё снаружи тянуло по полу сквозняком и вроде бы доносились голоса, но ничего внятного несчастный Лутошка расслышать не мог. Лишь представлял себе, как много-много дней будет встречать и провожать этот недосягаемый свет. У него вырастет борода. Сперва она будет рыжая. Потом поседеет. А он так и не узнает, что там, за окном.

Или наскучит им кормить никчёмного узника, возьмут сведут на Великий Погреб, где во времена Лутошкиного младенчества жертвовали людей. Затеплят дымный костёр, наточат ножи…

Кабальному стало до того жалко себя, что он тихо заплакал. Слёзы щипали расквашенное лицо, кровяными потёками впитывались в заплатник. Цепь не давала обхватить руками колени, уткнуться в них лбом. Кулаки отца. Кулаки брата Лиски… Глаза у обоих были злые, полные страха и… чужие какие-то… а ведь он заступиться хотел за Лискину жёнку…

Душа, придавленная непомерным грузом, сжималась в комок. Лутошка перестал скулить, постепенно то ли забылся, то ли заснул.

Пробуждение оказалось не из приятных. Кто-то приподнял ему голову и хозяйски ощупывал челюсть. Лутошка рванулся, открывая глаза. Мутный свет из окошка еле мрел синевой, зато рядом ярко горел жирник, поставленный на каменный пол. Около огня что-то делал юный моранич, на вид почти ровесник Лутошке. Парень постарше, худой и долговязый, держал узника за волосы. Перепуганный Лутошка рассмотрел в руках младшего блестящие кривые иголки. Весь прочий мир разом перестал существовать. Обневоленный кое-как разлепил губы, сипло проблеял:

– Пытать будете?..

Голос прозвучал до отвращения жалобно.

Ребята переглянулись.

– А как иначе, – скорбно вздохнул маленький. – Надо же нам вызнать, как ты вилы отгонял, где точило запрятал…

Лутошка заёрзал, заметался возле стены. Иголки кроваво переливались в свете огня. Длинный разомкнул ошейник, хмыкнув:

– И главное, мамкину складницу на горлодёр…

Эти слова Лутошкиных ушей уже не достигли. Он вскочил, неловкий на замлевших ногах. Бросился к двери. Старший моранич остался на месте, лишь засмеялся. Маленький шагнул наперерез. Этот не казался грозной помехой. Лутошка успел прикинуть, куда побежит, вырвавшись от мучителей. Домой нельзя, дома брат с отцом снова будут бить да, пожалуй, обратно приволокут…

Он влетел лицом в пол. Ещё ничего не поняв, попытался снова вскочить. Не вышло. Хлипкий с виду парнишка сгрёб его умело и цепко, вывернутая кисть держала надёжней всякой цепи. Лутошка смог только голову на сторону перекатить.

Подошёл длинный. Одобрительно посмотрел на дружка. Чуть-чуть поправил его хватку, отчего Лутошка мало не взвыл. Потом сказал пленнику:

– Иди сядь, дурень. Губу тебе зашьём, пока в заячью не превратилась.

– Смирно утерпишь? – ехидно спросил маленький и выпустил пойманную руку. – А то связать?

Какое-то время Лутошка лишь тяжело переводил дух, потом пробурчал:

– Утерплю…

Младший моранич вооружился иголкой. Лутошка напрягся всем телом, зажмурился – и не оплошал, не дёрнулся прочь, хотя из-под век временами брызгали слёзы. Пусть знают, что не у них одних в крепости отвага живёт.

Злодеи ещё протёрли шов каким-то жидким огнём. Лутошка открыл глаза. Он сидел в горячем поту, но знал, что холод скоро вернётся. Он кашлянул, не веря голосу:

– Я теперь тут жить буду?

Мораничи засмеялись, ответили разом.

– Не, тут нас казнят, – сказал длинный.

У него была окающая северная помолвка и приметные глаза: прозрачные, впрозелень голубые.

– Это он через день тут живёт, – кивнул на дружка маленький. У него приметными были волосы, отливающие пепельным серебром. – А тебя учитель велел в старую кладовку возле поварни.

Лутошка пощупал зашитую губу языком:

– В приспешники, что ли?

Кабальная доля уже не казалась такой беспросветной, как днём. Да и мораничей он, видно, зря посчитал жестокими изуверами.

Они снова переглянулись.

– Учителю не до тебя ныне, – сказал долговязый. – Выйдет, к делу приставит.

А младший добавил:

– Молись пока, чтобы Лихарь поправился. Тогда поживёшь.

Надписи на стенах

Чужая наставница с тремя ученицами появилась на пороге до того буденно, что Сквара поневоле вспомнил, как в Житой Росточи ждали пугающе-праздничного явления котляров… а дождались одного Ветра, вышедшего из тумана. Другое дело, Ветра они там не скоро забудут. Однако на сей раз речь шла о женщине. О едва заневестившихся девчонках. Уж их-то, верно, привезут если не в болочке, заложенном оботурами, так на санках о десятке собак?.. И с отрядом верных, конечно. Лепое ли дело бабе с девками – да одним?

С Дозорной башни подали весть о путниках на заливе, но никто особо не забегал. Ну, вышли встретить к воротам… И они, снимая лыжи, прошли под каменной перемычкой – четверо в меховых рожах, заиндевелых с мороза. Передовой чуть повыше, а так одинаковые. Все в короткополых зипунчиках, в стёганых штанах, подбитых кужёнкой. Беримёд и старшие ученики с поклонами приняли саночки, которые захожни в пути тащили по очереди. Тут-то Сквара сообразил: вот они и пожаловали, чаемые, важные гостьи.

Немного позже это подтвердил Лыкаш, всё как есть разузнавший:

– Учитель госпожу Айге сестрой величал, локотницы скрещивал…

– Ты не про бабнищу нам, ты про девок!

– Что девки, – насупился Воробыш. – У источницы за спиной смирно стояли. Лиц попусту не казали…

Хотён и Пороша с Бухаркой немедленно приосанились, стали гордо поглядывать. Они первыми прибежали тогда в притон, и Беримёд это видел.

– А ты двор мети, – посмеялся Скваре Хотён. – Такой двор гостьи увидят, даже из милости ножками не коснутся!

Опёнок новыми глазами оглядел двор, в самом деле затоптанный. Подумал, пошёл за метлой.

– Потом трапезную высветлишь ради нашего пира, – долетел сзади Бухаркин смех. – Не то скажут – гвазды жить поселились…

Тут вышел Беримёд, и до блеска отмывать застольный чертог выпало самим победителям. А Сквара, передав метлу Ознобише, побежал править нож. Из ближнего острожка уже доставили двух кормлёных молодых коз. Скваре с Лыкашом было велено их забить.

Занимались они этим в чёрном дворике за поварней. Там же, под навесом, разгорались вкопанные в землю андархские печи. Огонь пылал в огромных глиняных корчагах, казавших на поверхность лишь жерла. Когда дрова прогорят, жерла замкнут крышками, дадут выстояться… И ещё бросят вниз пахучие ветки и листья, чтобы напитать мясо вовсе уже немыслимым духом…

Лыкаш вывел первую козу, серую, с ремнём вдоль спины. Она упиралась и блеяла, не веря незнакомым рукам, но особо испугаться не успела. Сквара быстро зажал её между коленями, взял за подбородок:

– Направь руку, Владычица…

Нож легко вдвинулся под ухо, достав позвонок. Острое лезвие мигом рассекло сонные боевые жилы с гортанью. Кровь забулькала, изливаясь в корыто. Сквара вздохнул. Ножом, что подарил ему Ветер, он с самого начала не пользовался за едой.

– Вот бы с нутряным салом запечь, – стараясь не упустить наземь ни капли, размечтался Лыкаш. – А можно добавить всяких обрезков, рубленых жил, зелёного чеснока… колбасу сделать…

Вторую козу, белую, пришлось тащить за рога, потому что под навесом уже раскачивалась знакомая полоса на серой спине. Сквара не стал зря пугать и неволить козу, ударил в сердце. Лыкаш живо накинул на задние ноги верёвку. Тушу подняли, отворили горло, в корыто полилась новая кровь.

Опрятывали наперегонки, состязаясь, кто меньше оставит прирези на козлине. Забой случился врасплох, поэтому кишки у обеих коз были полны. Чтобы извлечь их, не попортив ни мяса, ни требухи, нужно было умение.

В отдельную лохань сложили лакомые черева.

– Ты желудки чинёные едал когда? – спросил Лыкаш.

Сквара подумал, ответил:

– Дома. Давно.

Лыкаш тоже задумался.

– Меня когда провожали, – проговорил он затем, – мама козьи желудки водяным ежовником чинила, самым добрым. Запекала, чтоб с корочкой… Помню, жевал… а во рту каково было – хоть убей…

Сквара попробовал вспомнить, что последний раз ел дома. Не вспомнилось. Они ведь предполагали вскоре вернуться. Кто будет думать о том, чем завтракал перед дорогой?

Передав готовые стяги приспешникам, Опёнок вымыл руки, пошёл глянуть, как там Лутошка с его штопаной губой, не клонится ли нарывать. Лутошка сидел бодрый. Бережно, здоровой стороной рта, ел что-то из чашки.

Он, правда, так шарахнулся от скрипа двери, что едва не рассыпал снедь по полу.

– Вас тоже этим кормят? – спросил он, когда Сквара выпустил его губу, сел рядом на корточки.

– Чем?

– Да сырьём.

Опёнок заглянул в деревянную чашку. Там были крошёные водоросли, прозванные в память овощей, из обычных давно ставших привозными и многоценными: капуста, репа, боркан.

– Не всегда, – сказал Сквара. – Ещё пареное в праздник дают. Только учитель всё равно говорит, что от сырья вернее мочь прибывает.

Лутошка неуклюже пошутил:

– Я уж решил, мне по заячьей губе и харч заячий… – Потом жадно спросил: – А чем тогда из поварни пахнет?

Сквара выпрямился:

– Так пир ныне. Гостьям почесть.

Лутошка смотрел с завистью. Рассказывать кабальному, что младшим ученикам с того пира не достанется даже объедков, Опёнок не стал. Ещё не хватало!


Мытная башня отстояла от житой доли крепости дальше всех остальных. Туда не было пути по стене. Прясла разорвали трещины, а мостиков никто не навёл. Не было пути и дворами. Выходы горячих ключей образовали перед башней болото, ржавое, мёртвое, опасное. Сквара попытался обойти его с одной стороны и с другой, полазил по ненадёжным, скользким от постоянной сырости развалинам палат и внутренних стен. Здесь приходилось прятать лицо от вонючего удушливого пара, не предназначенного для человеческих лёгких. На самом деле Чёрной Пятери досталась удача, выпадавшая далеко не всем людским поселениям: горячие кипуны пробудились прямо под крепостью. Только добрыми и животворными были не все.

Огромные куски кладки вырвало и выломало – где по швам, где как попало, расколов неподъёмные чёрные кабаны. Беда, слизнувшая всю середину Андархайны со столицей Фойрегом и царским двором, до северных окраин докатилась, можно сказать, лёгкими щелчками. Всего-то сожгла половину лесов, исковеркала землю и смяла каменные палаты, как дети мнут кусок сыра в горсти.

Ветер говорил, в Чёрной Пятери многие уцелели. На юге люди гибли целыми городами, едва успев испугаться. Каменные твердыни плавились в небесном огне, оплывали, текли, вспыхивали погребальными пламенами для всех, кто ещё вчера любил, ссорился и надеялся под синим солнечным небом… Общий костёр поглотил вельмож и бродяг, святых жрецов и бессовестных богохульников. Праведного царя Аодха Четвёртого и царицу Аэксинэй ныне благоговейно величали Мучениками. Шёпотом передавали сказ о спасённом наследнике, который вот уже совсем скоро объявится людям и чуть ли не солнце в небо вернёт…

Подземелья в Чёрной Пятери были столь же запутанные и опасные, как остатки верхних палат. Холодница, где новым ложкам поначалу было так обидно и страшно, на поверку оказывалась далеко не самой лютой темницей. Это мальчишки поняли уже давно. Настоящая тюрьма располагалась на два жилья ниже. Туда с поверхности не доносилось ни звука. По стенам каморок виднелись полосы, оставленные водой. Если сравнивать, в холоднице впору было веселиться-плясать…

Тут, что ли, кого-то молил отдать вину попущеник Галуха?

«Гедах… И ещё этот… Кен… Фин…»

В самом дальнем зауголке зияло отверстие вроде того, у которого в лесном притоне ёжился Ознобиша. В прежний поход туда спустился было оттябель Пороша, но сразу выскочил вон. Скользкие каменные ступени вели в сущий мешок с единственным выходом посреди свода. Гнездарь не успел даже как следует осмотреться внизу – у него начал гаснуть светильник. Скваре тоже хотелось сойти в таинственную палату, но было некогда. Они тогда снимали с петель и вытаскивали прогнившие двери каморок.

«Узников ждут, что ли?» – спросил Ознобиша. Спросил довольно спокойно, уже убедившись: крови Ивеня здесь не найдёт. Однако вопрос вышел зряшным. Ответ можно было предвидеть.

«Ага, – похлопывая палкой по ладони, сказал межеумок. – Кое-кого, кому холодница дом родной. Здесь-то песни орать небось не захочет…»

На самом деле тюрьма в крепости была невелика. Не какое следует узилище, так, неволька. Всего дюжина камор, потому что андархи любили считать дюжинами. Кого им тут было держать во времена Царского Волока? Купеческого охранника, спьяну подравшегося с ватажниками, помогавшими на перетаске? Невмерно хитрого торгована, утаившего тёмный товар?.. А теперь кого накрепко замыкать собрались, не Лутошку же?..

Двери в невольке затеяли выправлять после гибели Космохвоста. Попадись царский рында Белозубу сегодня, они бы со Скварой могли совсем разминуться.

«А если бы атя тогда Светела послушал и домой нас увёл, с Ветром тоежь бы разминулись…»

Думал он об этом без прежней боли. Как ни противился – домашнюю жизнь понемногу затягивало пеленой. Раньше, что ни случись, Сквара тотчас принимался подбирать красные слова: своим рассказать. Теперь этот обык вспоминался всё реже.

Ещё в тот раз Опёнок мельком заметил письмена, процарапанные на стене одной из камор. Только присматриваться было недосуг.

Он подкрутил фитилёк, чтобы лампа давала побольше света. Стал по очереди отворять двери.

Неведомый обитатель самой первой каморы просто скрёб на стене чёрточки, собирая их в седмицы, а те – в месяцы… Просто? После своих отсидок в холоднице Сквара имел представление о твёрдости здешнего камня. У бедняги небось полдня уходило только на то, чтобы чёрточка стала заметной. А как он в тишине и темноте определял прохождение суток? Обходы стражи считал – да была она здесь, стража-то? Замечал ключника, черпавшего жидкую кашу?..

Сейчас во дворик возле поварни небось как раз несли козьи тушки, должным образом выдушенные в пряной жиже, благоухающие, увязанные на цепи. Во дворике их ждут прокалённые печи, старик Опура хлопочет над тазиком глины – замазывать крышки…

Настенные отметки не содержали ни единого слова, но Сквара почему-то долго не мог от них отойти.

«А мы с Космохвостом сколько тогда в холоднице модели? Два дня? Три?..»

Он попытался сообразить, сбился, положил себе чертить на стенах покаянной, когда его туда снова засадят. Попробовал вычислить, много ли с тех пор прошло времени и когда погиб Дрозд. Поскрёб пальцем усы, ещё ни разу не стриженные.

Столбцы седмиц начинались высоко под потолком. Узник, похоже, не ждал скорого избавления. Если вообще ждал. Чтобы дотянуться до верха, он вставал на топчан, поднимался на цыпочки. Ощупью тёр камень маленьким отломком, найденным на полу. Стоял и царапал, время от времени опуская передохнуть затёкшие руки… По сути, бессмысленная меледа, но что ему ещё было делать, за что зацепиться умом?.. Может, он песни пел, в другие каморы кричал, если там тоже кто-то сидел…

Чёрточки узник выводил некрупные, ровные, даже изящные. Видно, привык всё делать на совесть. Вверху столбцы седмиц были очень опрятными. Ниже – постепенно теряли стройность, по мере того как слабела царапающая рука. Самый нижний и короткий ряд попортила плесень. Чёрточки шатались, как больные, потому что их очень неудобно было наносить сверху вниз, спасаясь от воды на поставленном торчком топчане. Последняя царапина так и осталась незавершённой. Сквара заново осмотрел стену, навскидку подсчитывая столбцы. Получилось около двух лет. Потом обитатель каморы, должно быть, умер, ведь после Беды стражники наверняка разбежались, не позаботившись освободить вязней. Человек, упорно продолжавший отмечать время своего заточения, захлебнулся в воде, надорвался кашлем, зачах с голоду…

«А волшебство Мораны ещё и души не отпускает, – зловеще подвывая, рассказывал из-под одеяла Лыкаш. – Так и мыкаются в крепостных подземельях, стонут, вздыхают, выхода не могут найти…»

Сквара тоже вздохнул, осторожно притворил за собой дверь. Сидя в холоднице, он, по крайней мере, знал, что заточение не до века. И там был свет из окна. И дымоход, в который Ознобиша спускал ему добытые свёртки.

Вот так ребятня играет в войну, геройствует понарошку, понятия не имея о настоящем немирье…

Вторая и третья каморы выглядели так, словно здесь никогда никто не сидел. В четвёртой Сквара нашёл то, что искал. Светильник, поднятый над головой, озарил красивую и чёткую андархскую вязь. Всего несколько строк, но работа, опять же навскидку, стоила целой стены седмичных столбцов.

Каждый рождённый узрит впереди смерть.

Жил да был жрец, прозывался Гедах Керт.

Царственноравного рода последний сын

Новым делам положить надумал зачин.

Нашей Владычице славу он, как умел,

Вечную хорошо ли, плохо ли пел.

Правдой и счастьем в устах звенели слова,

Только в отплату за них легла голова.

Жрец прозевал наступленье строгих времён:

Прямо из храма в оковах был уведён.

Круг Мудрецов…

Сквара прочитал выцарапанное ещё раз. Гедах… Гедах. Царское имя. Было видно: позже надпись силились сбить, но не совладали, с досадой оставили. А последняя строчка выглядела такой же шаткой, как нижние метины из первой каморы. Человек даже перешёл на скоропись, больше не думая о красоте букв. И всё равно не успел, погубленный болезнью, голодом, подступившей водой.

«А мог бы я Космохвоста как-то спасти? Если бы уже взрослым был, как теперь, сильным, чтобы одним шлепком с лестницы не сшибить…»

Что-то трезво подсказывало: и в этом случае они разве улеглись бы рядком в снежную слякоть. Но Сквара счастливо унёсся из полутёмной каморы на снежную ночную дорогу, увенчанную опасным раскатом, и царский рында тяжело валился ему на плечо, сиплым шёпотом объясняя, как разыскать Сеггара.

Годы скользят, как тени во мгле.

Каждый оставит след на земле.

Дело вершил, а может, делишки,

Стоя у крышки?

Неведомо откуда взявшийся ток сквозняка шевельнул волосы, холодом коснувшись затылка. Деревья и скалы тут же сменились унылыми чёрными стенами.

«Кого живого увидят, за ним следом идут, – вещал в темноте опочивальни Лыкаш. – Догонят и по волосам трогают, ажно глядь, а там седина пятнами, как от перстов следы…»

Сквара быстро оглянулся, поднимая светильник, но, конечно, между ним и дверью никого не было.

– Гедах Керт! – окликнул он вслух. – Это ты, что ли, балуешь? Как тебя выпустить? И второго… который Фен… то есть Кин…

Ответа не последовало. Может, где-нибудь просто открыли дверь. Или с Наклонной опять сошёл иней, отозвавшись движением в продухах и трещинах камня. Сквара нахмурился, покинул камору, направился к дальнему зауголку.

Он был почти уверен, что древоделы для этого лаза тоже соорудили прочную западню, да с замком. Ничуть не бывало. Круглая дыра в полу зияла как прежде. Ветер с Инберном не увидели нужды её закрывать-замыкать, почему?..

Сквара чуть вслух не рассмеялся простейшему объяснению. Примером, смелый Пороша лазил в тюремную, так сказать, порошицу – какой-нибудь смывной колодец с наклонным ходом в залив. Чтобы ключнику выплёскивать поганые вёдра, не оскорбляя их видом воинов и господ.

Лампа бросала отсветы на скользкие крутые ступени. Дальше залегал вещественный мрак. Сквара начал спускаться. Как только светильник оказался ниже уровня пола, огонёк затрепетал, готовый сорваться с фитилька. Сквара поспешно вытянул руку вверх. Маленькое пламя немедленно успокоилось, встало ровно и ярко. Сквара повторил попытку. То же самое.

Бывают, говорят, в пещерах мёртвые воздухи, которые не то что светильники – жизни погасить норовят…

Пожав плечами, он поставил светильник у края, сошёл в темноту.

Эта камора отличалась от остальной тюрьмы, как та – от холодницы для непослушных. Вода, оставившая следы наверху, в подтюремке так и стояла. Сквара присел на корточки. Увидел в чёрном зеркале свою следь, выглянувшую из Исподнего мира. Дотянулся пальцем, разбил отражение. Эта вода не имела отношения к горячим ключам. От неё веяло зимней прорубью. Стены смыкались над головой подобием купола, усеянного начатками капельников. В одном месте прочная кладка всё-таки не выдержала, частью обрушилась, породив горку битого камня, торчавшую над поверхностью. Сквара болтал в воде негнущимся пальцем, раздумывая, зачем бы смывному колодезю лестница по стенам. Чтобы прочищать, если забьётся? Такой-то широкий?.. Взгляд всё возвращался к каменной груде. Торчала бы она тут, будь камора в самом деле колодцем…

Разувшись, Сквара ступил в воду. Ступенька. И ещё ступенька… Штаны пришлось задрать выше колен. Сквара уже решил вернуться с верёвкой – и в это время что-то облекло босую ступню, сомкнувшись потусторонним пожатием. Сквара заорал во всё горло, успел подумать о том, что крик никто не услышит, судорожно взбрыкнул, отбиваясь, окунулся с головой.

Вместо бездонной дыры в Исподний мир под ним оказался надёжный каменный пол. Усыпанный обломками, обросший плотной слизью, цепкой, словно шелковистые пальцы. Сквара, барахтаясь, вынырнул и сразу вскочил. От пережитого страха дыхание рвалось из груди так, словно он кругом крепости три раза во всю прыть обежал. Потом стало холодно и обидно.

– Ну тебя совсем, Гедах Керт, – с укором сказал он давно погибшему узнику. – Не стану больше расспрашивать, как тебя отпустить!

Голос противно подрагивал. Сквара уже повернулся к лестнице, к светильнику, приветливо горевшему наверху… мокрой шеи коснулось знакомое дуновение. Сквара оглянулся, опять стал смотреть на груду обломков.

– Ладно, – кашлянув, неловко проговорил он затем. – Нечего было глумиться, я бы и не ругался. Жди теперь, пока снова приду.


Он только переоделся в сухие порты, развешивал рубашку возле тёплой стены, когда в дверь сунулся запыхавшийся межеумок:

– Опять шатаешься неведомо где, когда надобен!

Сквара не знал за собой никакой вины.

– На что занадобился-то?

Ознобиша или маленький Шагала за такой ответ выхлопотали бы кулаков, но со Скварой межеумки больше не связывались.

– Учитель зовёт, – сказал гонец. – Да не бавься, живой ногой!

Мог бы не турить. По зову источника всякий мчался без промедления. Сквара бросил мокрые штаны на пол, только спросил:

– Куда, в трапезную?

Перед глазами успело мелькнуть видение пира вроде того, что сладили в Житой Росточи. Жаркое, калачи, стопки блинов… Даже повеяло запахом съедобных обрезков, которых им со Светелом не досталось попробовать.

Межеумок бросил нетерпеливо:

– В какую трапезную, олух! В Торговой сидят, у стеня в покоях.

Сквара убежал вон и скоро уже стучал в знакомую дверь.

Жилище Лихаря, тесное, скудное, неуютное, плохо подходило для встречи гостей. Однако Ветер распорядился накрыть почестный стол именно здесь. Стеню уже стало заметно лучше, но не настолько, чтобы выйти и сидеть на пиру. Кого другого можно было бы с прибаутками отнести на руках, устроить мягкое ложе. Одна беда: Лихарь смеяться почти не умел, а над собой и подавно. Кабы по пути совсем не умер от унижения!

Он лежал на правом боку, опираясь на свёрнутое одеяло. Появление дикомыта его мало развеселило, но Скваре было не до злорадства. Он был способен смотреть только на захожниц.

И вот эту женщину, гибкую, скупую в точных движениях, парни на мах обозвали бабнищей?.. Правду сказать, в Твёрже госпожу Айге ещё не так обозвали бы, особенно прежде Беды, когда жизнь шла чинно, святым обыком старины. Стриженый волос с проседью и голова проста… как есть самокрутка, да кабы не подстёга, если по-левобережному. А уж принаряжена! Сверху узкий, вперехват, шугаёк, из-под него, срам глядеть, мужские шерстяные штаны…

Ну и смейся, у кого глаз нет увидеть, что во всей Пятери с госпожой Айге один на один совладал бы лишь Ветер. Сквара низко поклонился, не отходя от порога. Опять вылупил глаза. Покраснел от собственной неучтивости и ещё больше оттого, что спрятать взгляд было превыше сил. Девки, замершие рядком ошую источницы, казались близняшками. Худенькие, прямые, с тонкими скуластыми лицами, с одинаково убранными волосами… Они сидели потупясь, но Сквара всё равно чувствовал: они за ним наблюдали. И весьма пристально.

А он стоял – ну одно слово, пендерь лесной: босиком, в старых штанах, в дыроватой обиходной тельнице, вздетой вместо промокшей. Он же собирался опять идти коловёрт у древоделов просить…

Ветер смотрел на него, безутешно сложив брови домиком. Эх, мол, горе луковое, я-то похвалиться хотел. Сквара понял: сейчас его выставят, осрамив. У госпожи Айге от уголков глаз неожиданно разбежались морщинки.

– Твой учитель сказывает, наставник Галуха нашёл тебя способным к пению. – И наклонила голову. – Спой нам.

У неё был голос привыкшей повелевать, сдержанный, хрипловатый. Голос женщины, пировавшей с источником, державцем и стенем на равных. Не потому, что кто-то из милости привёл её к столу воинов. Сквара покосился на Ветра. Учитель кивнул.

Сквара набрал воздуху в грудь… и вдруг запел совсем не то, что следовало бы по уму.

Кровь на дорогу каплет из ран,

А впереди клубится туман.

Как отличить зерно от пустышки?

Выход от крышки?

Может, зря он полдня нынче думал про Космохвоста и несчастных узников, чьи души вздыхали и перешёптывались в подземельях…

Сердце подскажет праведный путь.

Страх не советчик – надо шагнуть.

Дух собери для яростной вспышки!

Прянь из-под крышки!

Ветер закатил глаза, обречённо понурил голову на руку. Лихарь смотрел не мигая, с чёрной ненавистью. А Инберн – то на одного, то на другого. Сквара вновь почувствовал себя за решёткой. Да не в привычной холоднице – внизу, в тюремном застенке, где урезают дерзкие языки. От этого пелось ещё вдохновенней. Последний раз взмыть на крыльях… ну а там, точно в песне, – ни дна ни покрышки…

Удивительное дело, рта ему никто не заткнул. Взмокший певец смолк сам.

Стал ждать, чтобы учитель прямо сейчас отправил его к столбу.

Первой заговорила источница.

– Хорошая слава, – проговорила она. – Так могли бы возвышать свою веру наши святые предки, которых гнали при Хадуге Жестоком. Кто научил тебя этой песне, дитя? Наш попущеник или другой кто? Отвечай правду.

Сквара покраснел ещё жарче:

– Мне… Владычица… самому вложила… когда запечалился… вот… госпожа.

Девки пошевелились, стали переглядываться. Перед ними стояло одно на всех длинное блюдо, а на нём – настоящий хлеб и на подоплёке пёстрого зелья – кружок жареной колбасы, едва початый. Боги благие, как от него пахло!.. Сквара эту колбасу проглотил бы в один миг и не жуя, но девки были воспитаны в скромности.

Ветер кашлянул:

– Мой ученик по своим делам так часто бывает наказан, что, верно, проникся духом гонимых, – проговорил он с усмешкой.

Госпожа Айге улыбнулась, отпила вина:

– Спой, дитя, ещё что-нибудь, чего мы прежде не слышали. Только выбери песню, где почаще упоминалась бы Справедливая. Негоже забывать, чей кров сегодня нас приютил.

Сквара успел отдышаться. Между прочим, победителей лыжной гонки в палате не было видно. Он уцепился взглядом за пятно плесени на стене, чтобы не думать о пряной мякоти колбасы, не давиться слюной… Запел снова. И снова – не то, чего от него, наверное, ждали. Стал выводить жалобно и слезливо, сугорбясь, точно попрошайка на торгу:

Кто-то вволю домашним балуется сном

И дыру в тюфяке протирает гузном,

Ну а нам – до рассвета с лежанки вставать,

Ибо так повелела Предвечная Мать…

Ветер широко открыл глаза – и тотчас крепко зажмурился. Так, словно любимец предавал его тем самым гонителям. «Что я тебе сделал, мой ученик?..» Госпожа Айге щурилась с откровенной насмешкой. Ну, мол, и песни у вас тут принято петь! Это что ещё за ропот на тяготы служения? Дозволишь ли продолжать?..

Сквара поспешно отвёл взгляд, вновь уставился на пятно.

Кто-то, сидя у печки, медовый кусок

По три раза на дню убирает в роток,

Ну а нам – жиловатые стебли глодать,

Ибо так повелела Предвечная Мать.

Теперь он видел, что девчонки не были одинаковыми. Две – светлы волосом. У третьей выбивалась из гладкого убора непокорливая вороная пружинка. Скваре даже померещился румянец на нежных щеках. И – улыбка, еле заметная.

Кто-то ходит нарядный, а если мороз,

В пышном вороте прячет и скулы, и нос,

Ну а нам – босиком на подворье скакать,

Ибо так повелела Предвечная Мать…

Кажется, Инберн собрался прекратить досадную песню, но Ветер едва заметно покачал головой. Он всё-таки решил довериться ученику, и ему не пришлось об этом жалеть. Заплёванный побирушка вдруг выпрямился юным воином, не по годам суровым и строгим.

Кто боится лишений и тяжких трудов,

Кто себя утеснить нипочём не готов,

Будет втуне до смерти о крыльях мечтать,

Ибо так повелела Предвечная Мать!

Кто не может осмыслить суровой любви,

Тот Владычицы сыном себя не зови,

Тот и службы святой не моги ревновать,

Ибо так повелела Предвечная Мать!

Когда Сквару уже выставили вон и волостели остались в своём кругу – прекрасно обученные девки были не в счёт, – госпожа Айге положила ногу на ногу, взяла кусочек пирога. Макнула в любимую подливу.

– Вот, значит, за кого просил ничтожный Галуха, – сказала она. – Правду молвить, не думала я, что эта пыль отважится донимать одного из нас просьбами. И уж тебя, Ветер, в особенности.

Котляр пожал плечами.

– Отважился тем не менее, – проговорил он. – Да ещё слова какие подобрал, слышала бы ты, сестра! Из других, сказал, надо таской вымучивать, а этот поёт, как чижик на ветке. Куда его воином гоить, он от Владычицы гудить взыскан!

Айге сдержанно рассмеялась, покачала головой:

– И что ты ему ответил, брат?

– Я ему велел складывать сундук и убираться подобру-поздорову. Остальным он уже преподал необходимое, а больше им вряд ли понадобится.

– У твоего подкрылыша выговор правобережника, – заметила Айге.

– А он и есть дикомыт. Я его в Житой Росточи взял.

– Владычица вправду коснулась паренька, тут Галуха не ошибся, – кивнула Айге. – А сам ты не пожалел, брат, что взял дикомыта? Получится из него воин?

Ветер ответил со спокойной гордостью:

– Ещё какой!

Айге вновь кивнула, дескать, посмотрим. Улыбнулась Инберну:

– Славным угощением ты нас почтил, высокостепенный державец! У тебя, верно, тоже наглядочек подрастает на смену?


В спальный чертог Сквара ввалился на неверных ногах, как раз после того, как на пол рухнули очередные два топчана. Под крики и ругань он нашарил свой, уцелевший, забрался под одеяло. Ознобиши рядом не было, но Скваре даже не хотелось шептаться. Скорее бы свернуться клубком, уронить голову в пахнущую пёсьей шерстью мякоть подушки… вообразить красный осенний лес… брата Светела, бегущего по тропинке…

Когда всё успокоилось, зазвучал голос Хотёна.

– Одну ножку вперёд, другую назад, – завистливо рассказывал гнездарь. – Садятся так и ещё на стороны припадают…

Троим лучшим лыжникам было позволено внести в хоромину стол, расстелить браный столешник. А потом – немного посмотреть, как готовились к пляскам заезжие ученицы.

– Да ну, – не поверил Шагала.

Судя по оханью и кряхтению лежака, он пробовал повторить.

– А ещё ложатся на животы – и кольцом ноги, прямо к ушам…

– Штаны-то, – жадно спросили из темноты, – штаны-то, поди, втугую натягивались?..

– Ноги к ушам? У них что, хребтов нету совсем?

Бухарка вздохнул:

– Вот чем себя трудить надо было, а не кулаками сдуру махать.

Сквара пригрелся, начал уплывать в тёплые облака.

– Слышь, дикомыт!

– Ну…

– А тебя на что звали?

Сквара неохотно приоткрыл один глаз:

– Сказывать велели, кто это из подземелий в двери скребётся…

Все замолчали.

– Да пел он, – проговорил Лыкаш, но не очень уверенно.

Дверь скрипнула. Воробыш подавился и замолчал. Хотён ругнулся от неожиданности. Шагала испугался, с головой юркнул под одеяло.

Вошёл Ознобиша, засидевшийся в книжнице. Мальчишеская сарынь сперва притихла, потом стала смеяться, потом на удивлённого Зяблика стали шипеть. Тот, постояв немного, ощупью пробрался к себе.

– Пел? Кто пел?

– Да Скварка.

– А раз пел, почто ещё не в холоднице?..

– Ну его, ты про девок давай!

Шаткий топчан накренился, как льдина. Ознобиша ткнулся лбом Скваре между лопаток. Опёнок вздохнул. Светел ещё бежал к нему, тянулся обнять, но между ними воздвигались сугробы, росли чёрные каменные стены, вились, угрожая сбросить, раскаты снежных дорог…

– Сами вбеле румяны, ручонки тонюсеньки, косточки утячьи…

– А ножки?

Шагала, уставший гнуться пятками к голове, заявил со знанием дела:

– Правская девка вся круглая быть должна! Чтобы щёки – ух! И титьки – во!

Ребята постарше засмеялись:

– Экий знатель!

– Титьку небось мамкину только видел!

– И ту не помнит поди!..

– Слышь, Хотён! А у девок мякитишки-то… во – или как?

– Ври складней, Хотён, – посоветовал Ознобиша.

Гнездарь вдруг смутился:

– С обильным телом в кольцо не больно совьёшься…

– Всё равно, – сказал Пороша. – Обильное, оно радостней.

– Ты сказывай, не томи!

Ознобиша хихикнул:

– Чтобы и на рожны сесть было не жалко…

– Маганку бы сюда. Мы тоже мораничи, нам воля!

Топчаны снова заходили от смеха.

– Как там кабальной в кладовке, прочно замкнут? С вилами не наскочит?

– Хотён! Про Маганку другой раз побакулим, ты про захожниц давай!

– А что про них, если ни сиськи, ни…

В дальнем углу размечтались, стали вздыхать:

– Где-то им у нас перины постелены…

– Была разница, если не здесь.

– Взяли бы да сюда вдруг пришли! На честную беседу…

– А ты им челом бил? Пряничков с орехами припасал?

Скваре примнилось движение в темноте. Какое, откуда – понять он не успел. Их с Ознобишей лежак затрещал, обрушился.

Пришлось просыпаться, под общий хохот попирать босыми ногами холодный каменный пол, обарывая тягу остаться досыпать как есть, на перекошенных досках. Пусть неудобно и холодно, но хоть снова не упадёт…

Пока возились, разговоры в опочивальне постепенно иссякли. Кто-то ещё мечтал самолично изведать, вправду ли пришлые девки выучены борьбе, но язык заплетался.

– Я понял, – прошептал Ознобиша, когда братейки выправили топчан и прижались под одеялами.

– Ну…

Сквара вроде никакой работы нынче не делал, а затомился, будто камни ворочал. Стоило растянуться в тепле, жёсткий лежак начал невесомо покачиваться, баюкать.

– Я понял, – повторил Ознобиша.

Сквара приоткрыл один глаз:

– Ну?..

– Лихарь взбесился, когда я из хвалебника читать начал. Он сам мне велел… уставшим победные ноги сбивать… а потом чуть душу не вынул… Ведь неспроста?

– Ну, – промычал Сквара. Затих.

Они об этом непременно подумают. Вместе подумают. Потом, не сейчас…

– И ещё надо будет те восемь топчанов уронить, – мстительно приговорил Ознобиша. – Где Хотён.

Сквара неожиданно вздрогнул, приподнялся на локте.

– Что?.. – насторожился Ознобиша.

Вместо ответа дикомыт ужом вывернулся из-под одеяла, беззвучно ускользнул с топчана. Ознобиша улёгся было поудобнее, но потом вздохнул, почесал затылок и тихонько, ощупывая деревянный край, прокрался следом.

Впотьмах кто-то поскуливал. Тонко, жалобно. Сквара сидел на лежаке у Шагалы, подтянув мальчонку вместе с одеялом к себе на колени. Тот всхлипывал – еле слышно, зная из опыта, что явными слезами можно доискаться если не тумаков, то насмешек, и неизвестно, что хуже. Ознобиша подсел, склонился к нему. Завтра Шагала снова будет лихим храбрецом и ни за что не пожалуется, но сейчас он всхлипывал, комкая одеяло. Потом через великую силу проглотил горе, выговорил внятно, с тихим отчаянием:

– А я правда не помню… мамкину титьку… и мамку вовсе не помню…

Ступень

Спустя неполные сутки после того, как проводили госпожу Айге и её учениц, для Лутошки началось кабальное услужение.

Когда его пинком подняли среди ночи, велели одеваться и сразу погнали вон, напуганный острожанин не знал, что первое думать. Поневоле вспомнилось, как Ознобиша советовал молиться, чтобы Лихарь поправился: тогда, мол, поживёшь.

«А вдруг он… вдруг преставила Владычица… и они меня сейчас… вот сейчас…»

От этой мысли коленки вмиг ослабли, а надоевший чулан показался безопасным, желанным, прямо родным.

Десяток саженей до переднего двора обернулся бесконечными вёрстами. Лутошка прошёл мимо навеса, где несколько дней назад отдавали кровь забитые козы. Ноги вконец лишились владения, живот скрутило узлами. Он воочию узрел выстроенных в суровом молчании учеников… страшную петлю, которой без пощады обоймут его злочестные руки…

Во дворе было пусто. Только стоял у ворот Ветер, сопровождаемый старшим учеником Беримёдом, а возле стены виднелись хорошие лапки и копьё.

«Да неужто сдумали отпустить?.. Неужто удача…»

– Поди сюда, – сказал Ветер.

Лутошка ринулся бегом, как есть бросился на колени.

Ветер некоторое время смотрел на него сверху вниз. Тонкая шея, рыжие лохмы торчком. Не самый умный малый, но подвижный и крепкий.

– Ты ранил сына Владычицы, – глухо проговорил котляр. – По такой обиде нет виры, за неё отплата лишь кровью. Ты, острожанин, видел ли когда рукотворное начертание тверди земной?

Лутошка не посмел подать голоса, только закивал головой.

– Где видел?

Пришлось отвечать:

– К-купец… заезжий показывал… г-господин…

– Встань. Смотри.

Острожанин поднялся. Источник держал в руках берестяной свиток. Посередине была чёрной краской означена короткопалая, точно обрубленная пятерня. Рядом – ещё приметы, птичьи следы, надписи, рисунки. Лутошка смотрел и не мог ничего сообразить. Было страшно.

– Ладно, – сказал Ветер. – Свою круговину знать ты обязан. Вот здесь твой острожок, это – Волчий овраг, за ним Громовое болото…

Стало немного понятней. Лутошка вновь торопливо закивал, даже посмотрел на источника, но тотчас потупился.

– Ты побежишь вот так… – Палец котляра вычертил извилистый путь по безлюдным лесам, снова упёрся в чёрную куксу. – Дыхалицу обойдёшь подальше… и к Смерёдине не суйся смотри!

«Да знаю я», – хотел сказать острожанин, но не посмел.

– Тебе позволят удалиться на несколько вёрст, потом следом побежит мой ученик.

Лутошка с ужасом покосился на Беримёда.

– Не он, – поморщился Ветер. – Теперь слушай пристально, кабальной. Ученику будет велено тебя перехватить. Вряд ли ты сумеешь уйти от него, но, если сумеешь, я сделаю иверину вот здесь, на стороне свитка. Это твоя мёртвая грамотка. Если зарубок станет столько, сколько у меня учеников, я брошу её в огонь. Тогда твоя кабала кончится. Понял?

Лутошка постарался не выдать ликования. На лыжах-то!..

А Ветер продолжал:

– Слушай дальше, рыжак. Я вручаю тебе оружие. Если принесёшь мне голову переимщика, займёшь его место у моего хлеба. Ибо ученик, которого после всех моих стараний какой-то мирянин убьёт, мне не надобен. Это ясно?

Мысленно Лутошка уже смеялся, входя с молодыми мораничами в трапезную. Потом вспомнил, как пытался прорваться мимо маленького Ознобиши.

– Слушай ещё, – продолжал Ветер. – Некоторые из моих учеников невмерно добры. Если кто-то сделает вид, будто не смог тебя изловить, либо уговорит сдаться миром, от меня это не скроется. И ты будешь наказан. Не он. Ты… Понял?

Лутошка сглотнул:

– Да, господин…

По двору дуло. Неровными, резкими набегами, гудевшими в щербатых стенах. За крепостными воротами смутно белела земля. Корявая сосна раскачивалась и стонала. Когда Лутошка лежал под ней связанный, снега там не было.

– Что ты понял?

– Что надо бежать старым берегом, господин… потом по шегардайской дороге до Серых холмов… оттуда через бедовники и Неусыпучую топь и…

– А когда переимщик догонит?

Лутошка сжал кулаки:

– Я его… я ему…

– Тогда пошёл, – сказал Ветер.

Лутошка подхватил лапки, скрежетнул по стене железком копья, удрал в темноту.

Беримёд с любопытством спросил:

– Кого отправишь, учитель?

Ветер смотрел в сторону. Обшаривал глазами двор. Потом позвал:

– Иди сюда.

Расплывчатая тень под стеной вытянулась в высоту, отлепилась от камня, подбежала. Беримёд фыркнул, но не в насмешку, а от внезапности и неприязни. Дикомыта ему жаловать было не за что.

Ветер улыбнулся.

– Пойдёшь за кабальным, – велел он младшему ученику и добавил: – Ты тоже всё слышал.

Сквара кивнул.

– Глянешь, куда свернёт на мысу, – продолжал Ветер. – Надумает в утёк, притащишь за ноги. Не надумает – перехватишь возле бедовников и на своих двоих приведёшь.

Сквара снова кивнул:

– Воля твоя, учитель. Когда?

– Сейчас.

Сквара уже держал в руке лапки. Он сплёл их сам, не затем, что в крепости лапок было мало, просто чтобы резвее бегалось по снегу. Серую тень подхватило порывом и унесло за ворота, метель быстро закидала следы.


Лутошка сноровисто дыбал старым берегом, ему хотелось смеяться. Громко, весело. Просто оттого, что он снова был волен дышать падерой, летевшей в лицо, а не запахами из-под двери. По равнине залива катились белые волны, тучи над головой шаяли, словно угли, наполненные ледяным серебряным жаром. Всё привычное и знакомое. Здесь он вырос. Здесь каждое дерево укроет и спрячет.

Скоро из крепости помчится хитрый моранич. Станет выискивать следы на снегу. Кабы в самом деле не перехватил.

Ещё несколько вёрст, и Лутошка начнёт прятать свою ступень, а потом…

Если идти берегом всё на закат и на закат, землю под ногами сменит лёд отступившего Киян-моря. Там нечего делать доброму человеку, но так далеко забредать Лутошка не собирался. Ветер зря считал его дурачком, готовым потеряться вплоть собственного двора. Люди сказывали – между кручами старого побережья и морскими торосами пролегла полоска ровной дороги. И по этой полоске уже не первый год поездами уходят переселенцы. Голые, худые, нищие люди. Такие же обездоленные, как Лутошка. Даже хуже. Изгои, вольноотпущенники, варнаки стремились на север, где морские течения и непокорство могучей Светыни до сих пор сберегали свободную гавань для кораблей. Там люди резали упряжных оботуров, восходили на обросшие сосульками корабли. Уплывали далеко-далеко, за Киян, на счастливый Остров Кощеев…

Лутошка оглянулся через плечо. Вот бы знать, Ветер уже выпустил ученика?..

Он стал мысленно перебирать всех, с кем досталось спознаться. Представить переимщиками сопливого Шагалу или хрупкого Ознобишу как-то не получалось. Остальные вдруг начали казаться один другого страшнее. Хотён безжалостный, оба уха срежет, не покривится. Пороша – вовсе оттябель, ещё и сожрать их принудит, просто ради забавы. Эти ходят под Лихарем, с них станется за наставника расплатиться. Бухарка, говорят, на лыжах проворней обоих, но с копьём не больно досуж… Ага, видывали, как они не досужи…

Лутошка посмотрел вперёд. Снежные волны разбивались о высокий каменный нос. Там росстани. Если прямо, значит в утёк. Об этом во дворе даже не говорилось. Лутошка и так знал, почему из крепости не бежали даже самые недовольные. А если явить послушание, свернуть в лесные трущобы… Путь мимо топей и Волчьего оврага выглядел вполне одолимым. Вот бы ещё следом послали толстого Лыкаша… чтобы начало дать иверинам на берёсте…

Узлы в кишках вдруг разрешились поганым комом, отяготившим низ живота. Лутошка дёрнул гашник, присел опорожниться прямо на следу.

«Вот вам! Всем мораничам, какие ни есть…»

До скального носа ещё оставалось несколько перестрелов. Довольно сроку подумать.


Когда кабальной всё же выбрался на утёсы, серебряная овидь закачалась у него перед глазами, а давно опустевшее нутро вновь свела судорога. Вот оно, время решать. Одолев последнюю кручу, парень остановился. Посмотрел на север. Снова на запад. Сделал шажок…

– Не надо бы, – прошуршала позёмка.

У Лутошки чуть сердце не выскочило из горла. Он мигом обернулся, наставляя жало копья.

На скале, возле которой стоял дикомыт, столько раз обтаивал и снова намерзал снег, что камень глядел сквозь потёки и косые пласты черепа, как согбенный урод, прячущий лицо в свалявшихся космах. Лутошка с перепугу не придумал ничего умней, чем спросить:

– Ты-то что здесь позабыл?..

– Мимо шёл, – сказал Сквара. Хмуро повторил: – Не надо туда.

На смену страху явились злость и обида.

– Тебя не спросил!..

Дикомыт пожал плечами. Оружия при нём видно не было.

Лутошка нетерпеливо спросил:

– А впереймы послали кого, скажешь?

Сквара кивнул:

– Так меня.

– Да ну, – не поверил было Лутошка. Потом оставил улыбаться, крепче перехватил копьё. – Уйди, испорю!..

«Если голову принесёшь…»

Дикомыт не двинулся.

– С Лихарем, – сказал он, – ты попробовал.

– Ты-то не Лихарь!

– Не Лихарь. Штаны не спущу и зад не подставлю.

В другое время Лутошка бы засмеялся. Камни отозвались эхом:

– Уйди!..

Сквара махнул рукой, в точности как Ветер на него самого:

– Дурень ты… В лес давай.

– Почему ещё?

Сквара не стал поминать ему о неминучем разорении острожка. Там Лутошкой, как ни крути, поступились. Не диво, что и он о семье радеть не желал.

– Потому, что иначе обратно за ноги сволоку.

– А пупок не развяжется?

Северянин смолчал. От несправедливости и лютой вьюги, метавшей ледяное зерно, Лутошке обожгли глаза горячие слёзы. Он то ли всхлипнул, то ли зарычал. Бросился на дикомыта с копьём.

Что-то в нём уже знало, как всё завершится. Он только взлететь не предполагал, причём высоко. Он не почувствовал прикосновения, просто увидел свои снегоступы небывало задранными к небесам. Съехал лопатками по челу каменного урода. Хлопок о мёрзлую твердь сковал тело, покинул его беспомощно и непристойно разломанным. Бери, стало быть, и тащи.

– Я, может, не Лихарь, а ты прямая Маганка, – хмыкнул Сквара. Убрал от Лутошкиного горла отнятое копьё. – Вставай.

Кабальной неуверенно завозился, собирая руки и ноги. Спросил хрипло, безнадёжно:

– Казнить будешь?

– Не, – мотнул головой дикомыт. Воткнул ратовище пяткой в сугроб. – Дальше ступай.

– А ты?

– А я перейму, где учитель велел.

– Где?..

Сквара шагнул в сторону и пропал. Расточился среди теней, развеялся летучими пеленами.

Лутошка ещё постоял, глядя на запад. Окоём кривился перед ним, плавал, ронял в неворотимую бездну упорные поезда на белой дороге, тёмные корабли, дивный остров за морем… Не было ходу ему на вольную волюшку, да, знать, и не будет!

Ресницы прихватывало ледком. Острожанин зло отскрёб от лица корку слёз, поплёлся прочь от скал, к лесу. Он то и дело озирался вокруг, но берег оставался безлюден. Падера нахлёстывала сзади, пронизывала подбивку сермяги. Тащиться шаг за шаг скоро стало зябко. Через полверсты Лутошка уже снова бежал.

А может, ещё настяжает он заветных иверин…

Или чью-нибудь голову господину источнику принесёт…


Стень выздоравливал не скоро и не легко.

– Ты чего хотел? – сказал ему Ветер. – Чтобы от грязных вил заживало, как от меча?

Лихарь ничего особенного и не хотел. Всего лишь снова на ноги встать.

Из четырёх ран послушно сомкнулась только одна, как и полагалось царапине. Вскроенную боевую жилу тоже удалось запереть, но плоть не желала срастаться надёжно. То один, то другой протык вскипал гноем, вновь пластал Лихаря на тюфяке, отнимал силы трясовицей. Торговая башня сверху донизу пропахла дёгтем и серой.

– Был большой и злющий стень, стала серенькая тень, – смеялись под рукой младшие ученики.

Кто придумал шуточку, сомнений не вызывало, но громко потешаться над наставником не дерзали. Это небось не попущеник, который вчера был, завтра сплыл.

Ознобиша в охотку посиживал среди книг, радуясь, что не надо в ужасе подскакивать на дверной скрип и цепляться за полки, чтоб с лесенки не упасть.

Сегодня, правда, он всё медленней переворачивал страницы хвалебника и хмурился, без конца задумываясь о стороннем.

– Слышь… – сказал он наконец.

Сквара поднял глаза от замусоленного «Истолкования лествицы», радуясь случаю ненадолго выпутаться из прямых и побочных ветвей, порядков и величаний.

– Ну?

– Я вот думаю… – медленно проговорил Ознобиша. – Если бы, примером, учитель тебя и Хотёна к другому источнику в гости повёл… Ведь не без дела же?

Сквара согласился:

– Пожалуй.

– Чтобы научились чему новому, так?

– Ну…

Они уставились один на другого. Когда принимали захожниц, Ветер на мужской стороне стола сидел сам-третей. И учениц с собой госпожа Айге привела столько же. Сквара неволей вспомнил узкие плечики, тонкие руки… косточки утячьи… попытался представить подле них мужские ручищи… сильные, нетерпеливые… полуседую бороду Ветра… брюхо державца… Сморщился, мотнул головой.

Ознобиша невольно скосился по сторонам:

– Только Лихарю, поди, вереды не велели…

Сквара громко фыркнул, спохватился, уткнулся носом в «Истолкование». На него самого девки смотрели этак надменно, словно знали тайну, о которой ему и догадываться не полагалось. Особенно та… чёрненькая, с кудряшкой. От книжных листов пахло выделанной кожей, скукой, плесенью. Сквара поднял голову:

– Что значит царственноравный?

Ответить было легко. Подстёгин сирота кивнул на лествичный толковник:

– Ведомо тебе, откуда весь андархский почёт вышел?

Сквара заулыбался:

– Откуда люди выходят… Из бабьей снасти!

Ознобиша моргнул и тоже улыбнулся, потом воздел палец:

– Ты слушай, раз спрашиваешь. У всякого, кто ныне боярин, даже ближний или введённый, давний праотец славно бился за праведного царя и был от него взыскан. Кто землями, кто путём, кто местом возле престола. Примером, Хадуга Пятого, угодившего под обвал, заслонил собой простой горец. Добрый царь возвеличил этого человека, а тот оказался верным Владычицы. Так прекратились…

Сквара зевнул:

– Я тебе про храбрецов, а ты мне про жрецов. Не знаешь, прямо скажи, я кого другого спрошу.

– А вот знаю!

Ознобиша замахнулся толстым хвалебником. Сквара вмиг нырнул под стол, выкатился с другой стороны. Бить его с некоторых пор стало всё равно что гонять текучий туман.

– Но за самые великие заслуги, – важно продолжал Ознобиша, – когда речь шла не о сломанной ноге, а о державе, героев увенчивали саном царственноравных. Чтобы сидели в совете Высшего Круга, носили малый венец и своились с праведной семьёй, рождая царевичей.

Сквара засмеялся:

– Поди-тко радость великая… А кто был Гедах Керт?

– Кто?..

– Гедах Керт. Царственноравный.

Брови Ознобиши ненадолго разделила отвесная складка.

– Вот такого правда не знаю. А… в лествичнике разве нету?

– Нету. Я уж всё перерыл.

Они опять уставились друг на дружку. Иные страницы из толковника были вырезаны. И основания отсечённых листов, подклеенные, опрятно зачищенные, напрочь отбивали желание спрашивать о причине поругания книг.

– Сведал-то где про него? – невольно глотнув, понизил голос Ознобиша. Перед глазами вновь пронеслись скомканные листки в кровавом снегу. Он вспомнил мольбу попущеника, спросил: – Керт, говоришь? Почему?

Сквара поддразнил:

– Всё тебе скажи…

– Ну и не говори!

– Я вниз лазил, в темницу, давно уже. Он про себя на стене выцарапал. Вот, я запомнил: «Всякий рождённый узрит впереди смерть…»

Ознобиша послушал стихотворение, с видимым облегчением опустил книгу:

– Это кто угодно мог написать. Запрут так-то, ещё чего похлеще с горя наврёшь.

Безупречная вязь на тюремных камнях не позволяла Скваре от души согласиться, но и свидетельством истины не была. Дозволенный светильник бросал тени на сводчатый потолок, на ряды книг, уходившие в сумрак и тишину… Скоро Ознобиша разложит в памяти все законы и порядицы Андархайны. Станет, наверное, учёным писцом в свите городского судьи. Получит новое имя. Может, сам в судьи выйдет со временем… Гадать о расставании хотелось ещё меньше, чем о колбасе, чей запах Опёнку мерещился до сих пор.

Некоторое время оба молчали. Потом меньшой Зяблик спросил:

– Кабальной наш… как, чулан ещё метами не исцарапал?

Сквара поморщился, вздохнул:

– Было бы что помечать. Который синяк от кого принял?

– Ты его ведь не бил.

– Мне его привести было велено, чтобы сам шёл. Я и привёл на тяжёлке. А бить не наказывали.

Дверь отворилась. Внутрь книжницы сунулся Воробыш:

– Лихарь по двору ходит!..


Лихарь в самом деле стоял во дворе. Первый раз за несколько седмиц. Бледный, исхудалый и очень злой из-за собственной немощи. Тёплый кожух висел на нём, как с державца Инберна снятый. Уж точно не помешал бы костыль, но гордый стень обходился. Пусть и с трудом. Он даже время выйти подгадал, когда Ветра в крепости не было.

Братейки поклонились ему, как подобало. Он головы навстречу не повернул. Этих двоих он, верно, рад был бы насовсем позабыть. Весть между тем распространилась, из поварни толпой вывалили приспешники, в свой черёд начали кланяться. Лихарь и на них посмотрел, словно те его отравить покушались, да не совладали.

– А уж свиреп… – давясь негожим весельем, шепнул Ознобиша.

Сквара вдумчиво кивнул:

– Почесать не может, где свербит.

Ознобиша согнулся, пряча распирающий смех.

Ветхий Опура, кажется, был единственным, кто в искреннем восторге побежал к стеню. По правой штанине до самой ступни расползлась влажная полоса.

– Лихарь! Юный Лихарь!.. – Старик оглянулся, ища, с кем поделиться радостью, заметил Ознобишу, просиял, указывая рукой. – А у нас маленький Ивень опять живёт! Смотри, вон он! Ты уж не казни его больше, сынок! Он добрый моранич! Он в Мытную башню вовсе даже не лазил!..

Ознобиша так и застыл. Лихаря перекосило. Он оттолкнул заботливо кудахчущего Опуру, вновь скрылся за дверью.


Лутошка лежал на боку, подтянув колени к груди. Когда он открывал глаза, ему представала полоска неяркого света на каменной кладке. Валунки, взятые с берега залива, были немного подтёсаны, чтобы плотней прилегали. Один полосатый, другой крапчатый, третий белёсый, с крохотными устьицами слюды… Все звенья нехитрого каменного узора Лутошка, даже зажмурившись, видел не хуже, чем наяву.

Он лежал не двигаясь, лишь изредка шмыгал носом и вздрагивал, а из-под век медленно точились слёзы. Чужие звуки и запахи больше не давали притворяться, будто он лежал дома, где-нибудь в клети или в собачнике. Лутошка очень старался замечтаться или задремать, но тут же дёргался, оживал, опять начинал тревожно слушать шаги. Потому что вовсе не дедушкин мягкий шептун ткнёт лодыря-внука, забывшего покормить уток. Через порог властно ступит безжалостный Беримёд и… и лучше встретить его уже на ногах, потому что в рёбрах без того сплела паутину застарелая боль. Снова запоёт жестокую песню чёрный ночной лес, и Лутошка будет бежать во весь дух, кидаясь от каждого куста, где ему померещится переимщик…

Он испробовал уже всё. Петлял оврагами и опасными ходунами, уповая на прыть. Бросал копьё под ноги, просил щады. Собирал последнюю отвагу, давал бой…

Только в сторону далёкого Киян-моря Лутошка больше не смотрел. Потому что из лесу его даже Пороша, не смея ослушаться Ветра, на своих ногах приводил. А вот если бы он в утёк повернул…

Широки распахнулись ворота во двор Владычицы. Зато обратно из кабалы – мышка не проскользнёт.

Один раз острожанин близко подошёл к заветной иверине. Запутал следы, почти удрал от Хотёна. Однако тот распознал хитрость, погнал в угон, полетел лётом – и взял беглеца уже в виду крепостных башен.

Ох, лаской вспомнились Лутошке отцовы да братнины кулаки…

– Успеешь охнуть, как придётся издохнуть, – сказала стена.

Лутошка невнятно вскрикнул, заслонился руками, задом наперёд пополз в дальний угол. Веки, под которыми вновь успели качнуться горелые ямы Великого Погреба, с горем пополам разлепились только потом.

– Вставай, дурень, – сказал дикомыт.

Из-за него выглядывал Ознобиша с самострелом в руках. Он деловито спросил:

– Куда сведём?

Сквара немного повернул голову, продолжая смотреть на Лутошку. Предложил:

– Наверно, в холодницу. Там никого нету сейчас.

Острожанин засучил ногами, плотнее вжался в угол, тихо завыл. Ну конечно, не рядом же с поварней им его убивать, после такого сквернения там хоть печи раскидывай и возводи наново. На Великий Погреб не поведут – далеко. А в холоднице они его примкнут на ошейник. Отойдут на тот конец просторной палаты. И затеют веселье, а он будет метаться на короткой цепи, пока последний болт в сердце не примет либо кровью не изойдёт…

Лутошка с такой ослепительной ясностью увидел неминучую гибель, что приготовился заорать в голос. Начал открывать рот…

– Хотя нет, – сказал Сквара. – Пусть на снеговике покажет сперва.

Стрелы, только что летевшие острожанину в грудь, вернулись с полпути, рядком улеглись в тул. Лутошка закрыл рот. Утёрся. Стал подниматься. Получилось не сразу.

– Тебя все, кто в воинском обучении, уже по разу ловили, – пока шли вон, объяснил Ознобиша. – Иные дважды. Чтобы вновь толк был, учитель велел тебе самострел дать.

– Стрелять-то умён? – спросил дикомыт. Фыркнул, глумливо добавил: – Или ты всё вилами больше?

Лутошка хотел ответить, даже посмеяться им в угоду. Его до того трясло, что вместо смеха вышло блеяние, звучавшее всё же больше как плач.

Полёт Рыжика

Пещеры назывались Тёмными или Слепыми, потому что выходили на север. Солнце сюда почти не заглядывало. Разве краешком, только летом, в самые долгие дни. Когда по совету зрящих Смуроха привёл стаю в эти вертепы, многие сперва разворчались, особенно суки с детьми. Однако зрящие пристальней вглядывались в мироздание, а вожак знал, кого слушать. Глупые мамки думали только о солнечных лужайках для малышей. Зрящие понимали, что из рек на востоке не просто так ушла рыба и птицы совсем не случайно собрались в косяки задолго до осени. Что-то близилось. Небо утрачивало опору.

Когда это стало окончательно ясно, Смуроха задумал предупредить вожака Бескрылых, своего побратима.

«Я с тобой», – сказала Золотинка. Рыжик спал у неё на спине, в ямке между могучими основаниями крыльев.

Так они и прилетели в каменный дворец, подобный рукотворной горе с уютными жилыми пещерами. У Рыжика там тоже был названый брат. Человеческий щенок с почти такой же огненно-золотой шерстью на голове.

Друзья сразу побежали играть к морю.

Их родители думали, что ещё есть время.

Мама Золотинка позже рассказывала: у людей велись свои зрящие, умевшие внимать голосам Земли и Небес. Едва ли не в тот самый день они тоже явились к царю с предварением о Беде. Они оглядывались на восток.

И тоже думали, что есть ещё время…

«Укройся на севере, праведный царь. Ты должен ехать немедля. Шегардай выглядит безопасным…»

«Шегардай? – обернулся молодой приезжий, стоявший у трона. – Каждый наш дом – твой дом, родич и государь!»

Он казался бледным, лишь скулы так и горели.

Аодх кивнул ему:

«Я велю Аэксинэй собираться. Сам же уеду, когда опустеют улицы Фойрега. Пусть сообщат людям…»

Симураны внезапно насторожились. Выбежали на открытую площадку. Взлетели.

И тут на востоке вспыхнула сразу тысяча солнц…

На южных склонах гор снег до сих пор задерживался с трудом. Там не только сгорели трава и деревья, там исчезла даже земля. Остался голый камень, местами оплавленный. Волна огня, пришедшая с юга, шутя перемахнула хребет. Стая видела, как она смела облака, как за долиной вскипели, обратились в пар ледники… Лишь в Тёмные пещеры жар не проник. Решимость Смурохи сохранила жизнь стае. Тогдашние сосунки выросли и уже понимались между собой, рожали щенков. А Рыжика прочили в вожаки.

На границе предгорий его встретили дозорные. Молодые кобели переняли добычу, тяжеловатую, чтобы тащить одному. Рыжик был хорошим охотником. Он умел снять барана со скальной стены и убить его прежде, чем тот успевал хоть что-то заметить. Симураны разорвали тушу на части, снова взлетели. Рыжик только проглотил печёнку, сердце, желудок – отнести детям.

Он летел, и собственная сила не очень радовала его.

Да, в полёте он умел забираться выше других, но что толку, если он так ни разу и не пробил тучи? Он мог мчаться без устали, измеряя просторы земли, но чему радоваться, если второй брат до сих пор не откликнулся на его зов…

Рыжик обогнул сторожевую скалу. Её вершина в Беду потекла было, но застыла бородами, наплывами. Внизу открылись устья пещер.

Симураны любили раздолье, любили пространные чертоги, вырытые водой в каменной плоти гор. Но хорошо бы по сторонам нашлись пещеры поменьше: спать в тепле, обняв крыльями подругу, чутким телом загородив выход слишком любознательной малышне…

Рыжик вильнул между капельниками самородного зала, ударил крыльями. Погасил разгон, привычно вскочил на узкий карниз. Тьма, непроглядная для человеческих глаз, ему виделась красноватыми сумерками. Из глубокой выемки навстречу обернулись две суки.

Белая Лапушка потянулась вперёд, гортанно заворковала. Из-за неё высунулись дети: бурый с серебром, другая беленькая. Шустрый жарый был не вдруг различим в шерсти бабушки Золотинки.

Дети запищали на разные голоса, полезли к отцу. Смешные, неуклюжие, с нежными начатками крыльев… Рыжик втянул родной запах. Умилённо застонал, вывалил принесённое. Дети запищали громче, вцепились в тёплый полупереваренный ужин.

Голос Золотинки обдал сына строгим теплом:

«Я каждый раз боюсь, что ты расшибёшься…»

Она имела в виду каменную сосульку, наполовину закрывавшую вход. Она говорила так потому, что сама больше не умела летать. Ей и казалось – сыну всё требовался присмотр. Рыжик вздохнул.

«Люди, – сказал он, – устраивают свои жилища поближе к теплу и хорошей охоте. А ещё они умеют обрубать камень…»

«Опять ты за своё».

«Тебе сын Аодх любовь прислал».

Золотинка тяжеловато зашевелилась, села. Её крылья, некогда просторные, стремительные и красивые, жестоко обгорели в Беду. Люди, принявшие Аодха, отогнали смерть от его второй матери. Потом они сплели крепкую сеть и научили других симуранов брать её за углы. Раны зажили, но перепонки больше не могли расправляться. С тех пор не стало бдительней наседки своим и чужим внукам, чем бабушка Золотинка.

Плохо было, по её мнению, то, что сын Рыжик всё время мечтал поселить в пещерах симуранов людей. И симуранов – в людских жилищах. Рыжик закалил себя дальними перелётами, как немногие. Жаль, отказывался понимать, что пути двух племён сойтись никак не могли. Довольно было уже побратимства их семьи с человеческими вожаками.

Щенок, что с него взять.

«Всё ли пригоже у твоего брата? Он взял себе суку?»

«Люди взрослеют иначе, мама. Аодх сейчас ставит на крыло нового малыша своей матери. Ты не поверишь, щенок тоже слышит меня».

«Ты поднимал дитя в небо?»

«Конечно. Он совсем ещё лёгкий. Зато Аодх теперь, наверное, стал тяжелее меня».

«Вот видишь».

«Щенок? – подала голос Лапушка. – Он такой же сын огня, как ты и наш младшенький?»

«Нет. Он похож на второго брата… которого я никак найти не могу».

Рыжик зримо вспомнил малыша Жога, чтобы Лапушка его тоже увидела.

Золотинка спросила:

«Опять искать полетишь?»

«Полечу».

«Старики хотят, чтобы ты повёл стаю…»

«Мой первый долг – брату Аодху».

«Ты давно отдал его».

«Нет, не отдал».

И это тоже была правда, хорошо известная матери. В день Беды она неминуемо канула бы в огонь вслед за Смурохой… если бы не странная сила, источаемая, смешно сказать, напуганным человеческим детищем. Так что кто ещё кого донёс на правый берег Реки – то ли она Аодха, то ли Аодх её.

Всё же Золотинка сказала:

«Снежные овцы уже четыре раза ягнились. Многим кажется, тебе пора бы поверить: кто перестал отзываться, улетел на ту сторону неба».

«А ты бы поверила в гибель отца, если бы не видела сама, как он падал? Бросила бы его искать?»

«Нет. Никогда…»

Лапушка заскулила, придвинулась к старшей, стала бережно вылизывать рубцы на крыле. Сытые малыши взялись теребить отца, но сморились, заснули, один за другим, между тёплыми и надёжными передними лапами. Рыжик трогал их носом, облизывал, неудержимо улыбался. Потом задумался, оставил детей, поднял голову.

«Странно…»

Обе суки молча смотрели на него.

«Та крепость с чёрными стенами. Сколько я пролетал над ней, таясь в облаках… Там есть люди, я знаю. Почему я их не чувствую?»

Доля четвёртая

Вертеп

– Ну, поклон тебе, что ли, Гедах Керт, – негромко выговорил Сквара.

На самом деле он долго гадал, как достоило приветить отлетевшую душу. Слова, принятые меж людьми, означали пожелание телесной мочи и здравия; чтить ими призрака не казалось уместным. От поклона же не бывало обиды ни мёртвому, ни живому… и у самого спина поди не отвалится.

Замученный стихотворец ничего ему не ответил. Даже в волосы холодом не дохнул. Не захотел с мораничем толковать.

Сквара поставил светильник, сошёл вниз по ступеням.

Может, прежде подтюрьмок и был в темнице вроде глухого приямка. Потом из стены высадило треугольный отломок. Груда мокрого щебня скрывала щель в полпяди шириной. Оттуда осязаемо тянуло.

Битыш Скваре разгрести удалось, но отломок сидел мёртво. Вернувшись с ясеневым рычагом, Опёнок вставлял его то слева, то справа, жилился как только мог, рычал и пыхтел… однако с упорным каменюкой сладить не мог.

– Обида не беда, – буркнул он в конце концов. – Худа та мышь, что один только лаз ведает!

А сам взял выломок за макушку, потянул на себя. Ничего вроде не произошло. Просто рука не ощутила той мёртвой неподатливости, что прежде. Сквара налёг. Щель стала разверзаться, но медленно, ненадёжно. Он упёрся коленями, налёг крепче. Руки соскальзывали и дрожали. Глыба артачилась, норовила откачнуться в прежнее положение. Сквара переупрямил её, вставив рычаг. Перевёл дух, стал разбираться, чего достиг.

– Вот теперь другое дело! – сказал он вслух. – Гусь пролетит и крыльями не заденет!..

Щель давала проползти, но едва. Душа Гедаха Керта постанывала на острых сколах и зазубринах камня. Если рычаг вдруг захрустит…

Было страшно, поэтому Сквара засмеялся:

– Не досталось бы мне, как немилому жениху, которому невеста щучью голову с зубами подсунула!

Смеялся ли кто-нибудь когда-нибудь в отрицавшем свет подтюремке?.. Диво, ледяная хватка страха сразу ослабла. Сквара косо поглядывал на взлохмаченную деревяшку, между тем торопливо стаскивая одежду. Надсадину почти доверху заполняла вода, всё равно сухим не пролезешь. Он туго замотал рубаху с поддёвкой в кожаные штаны. Для начала по плечо засунул в щель свободную руку, стал шарить. Не нащупал никакого препятствия, полез в дыру уже весь.

Нечаянно задев рычаг, застыл не дыша… Ничего не произошло. Сквара медленно выдохнул, начал протискиваться дальше.

Почему-то он ждал, что окажется в длинной узкой промоине, где, чего доброго, придётся ещё и нырять. Ничуть не бывало. Подземные воды, затопившие сводчатый ход, с течением лет нашли себе сток между плитами пола. Плиты постепенно просели, увлекая за собой кладку в основании стены. Не спеша источили перемычку… вторглись в подтюрьмок. Сквара осторожно, ощупью, одолел два шага. Лаз всё расширялся. Сквара осмелел, шагнул дальше.

…И с головой ухнул в размыв. Только успел, что вскинуть руку с сухим узелком. Барахтаясь, выскочил на поверхность, поспешно схватил воздуха, прянул в сторону. Вместо пугающей бездны под ногами явились каменные плиты. Шаткие, наклонные, но всё-таки дно.

Сквозь пройденную трещину вливалась ничтожная толика света. Проваливаясь, Сквара успел себе намечтать огромный чертог, полный бесконечной воды… последний океан, плещущий на берега Исподнего мира! Чего ни прибредится с перепугу. Откуда взяться пучинам в подвалах крепости, высившейся над береговым яром? Вода сгубила узников – да и прочь себе утекла…

Сквара стоял, погрязнув по пояс. Едва сочившийся свет позволял видеть низкие своды. Полузатопленный ход тянулся влево и вправо. С обеих сторон залегал мрак. Гулкий, влажный, по всему – многолетний.

Безжалостная вода цепенила нагое тело, над поверхностью веяли сквозные токи… Сквара натянул сперва рубаху со стёганкой. Подумал – и всё-таки вымочил многострадальные штаны, поскольку иначе недолго было застыть. Попробовал представить крепость наверху, прикинуть, в какой стороне что находилось… Никакой уверенности не было. Он пожал плечами, двинулся вправо.

«Будет что будет, даже если будет наоборот…»

Некоторое время пятнышко света ещё угадывалось позади. Дальше ход повернул. Оставшись в слепой темноте, Сквара стал ощупывать стену, считать шаги, чтобы, по крайней мере, не заблудиться.

Счёт перевалил уже за четвёртую сотню, когда за спиной глухо бухнуло, словно захлопнулась тяжёлая дверь. Сквара вновь испуганно замер, стал слушать. Спустя малое время в ноги толкнулась волна. Продолжай он идти, мог бы и не заметить.

«Шутки шутить взялся, Гедах Керт?» – хотел было попрекнуть Сквара. Вслух выговорилось совсем другое.

– Дядя Космохвост… – прошептал он. – Это ты?

Ему померещилось, будто тьма вздохнула в ответ.

Сквара нашарил на груди кармашек, сбережённый в одежде. Вытащил кугиклы. Он высверлил их в обрезке доски, одну цевку подле другой. Должным образом промаслил – и не покидал больше под тюфяком. Куда ни шёл, таскал при себе.

Маленькая снасть вздохнула тихо и трепетно, губы сами сложились в улыбку, потому что иначе толку с кугиклами не добьёшься. Сквара не выводил никакого напева… Тонкие ствольцы жаловались, лепетали, тянули свой голос ко всем, обречённым скитаться в холодной тьме подземелий. Вот приблизился царский рында с кровавой повязкой через лоб. Следом подплыла зыбкая тень в лохмотьях жреческих риз. Потомок героев, исчезнувший вместе со страницей, выдранной из лествичника. Вот ещё кто-то, кого Сквара совсем уже с трудом себе представлял. Только сильную руку с зажатой щебнинкой, готовую нанести черту на камень стены. Кинви… Финри… Мелькнуло видение заплаканной узницы, нежной и неповинной. Да что вообще надо сотворить, чтобы насовсем сгубили в темнице, а потом ещё душу на заточение обрекли?..

Кугиклы плакали о несбывшихся жизнях, о последней тоске.

О ночной дороге, по которой, держась друг за дружку, брели четверо малышей.

О радостном служении, о вдохновенных песнях, чьё эхо доныне таилось под гулкими сводами.

О ледяных валах Твёржи, о стынущих в морозном тумане утёсах Конового Вена…

Сквара опустил кугиклы. В глубине хода растаяли последние всхлипы.

– Дядя Космохвост…

Темнота отозвалась то ли стоном, то ли смешком, то ли отзвуком далёкого крика.

Сквара поник было головой, но тотчас встрепенулся. Если тут так привольно разгуливали сквозняки, значит где-то был продух. Вода, чьё несильное, но явственное течение он осязал стынущими ногами, должна была откуда-то затекать. Причём с оттепели, не с мороза…

– Ну что, дядя, – пробормотал Сквара. – Ощупью ходим ночью как днём, плещет в штанах, но мы не сдаём… Грозные ятра смёрзлись в ледышку… Вышибем крышку!

Улыбнулся, поспешил вперёд, расталкивая коленями воду, чуть не приплясывая. Было смешно и совсем не страшно, а ход вроде бы постепенно выводил вверх. Темнота играла с ним в игры, заставляла видеть пятна и вспышки прозрачного света. Порой они складывались в бестелесный облик, скользивший над водой впереди.


Ознобиша сидел за столом в книжнице, обложившись старыми картами, путевниками, описаниями коренных земель Андархайны. Он все их уже пролистал, пора было нести обратно на полки, но меньшой Зяблик не двигался с места. Глядел, замерев, на язычок пламени, ровно стоявший за медной сеточкой, за стёклышком дозволенного светильника.

Где-то там, далеко на юге, где в Беду жестокий огонь не падал клочьями с неба, как здесь, а местами летел по самой земле…

Где-то там, в половине пути до сожжённой фойрегской круговины, стоял большой кряж холмов, называвшийся забавно и ласково: Ворошок.

Боярский род Нарагонов, много веков назад свивший гнездо в холмах, дал крепости своё имя. Однако городок в долине был старше. Поэтому к замку с самого начала прилипло другое название: Невдавень. Недавно выстроенный. Имя бытовало почти до самой Беды. Пятью годами прежде гибели Андархайны здесь разразилось своё худо, не настолько вселенское, но тоже не позавидуешь. Свард Нарагон, по прозванию Крушец, увидел худшее из отпущенного человеку: погребальный костёр своего первенца, Глейва. Что удивительно, даже сухой слог дееписания не минул намёка на небесную кару, постигшую владетеля Невдавени. Полгода спустя Свард погиб на охоте, свалившись в безобидный ручей. Тогда же был утрачен и родовой перстень боярского рода, подарок Йелегена В